A.H. НИКОЛЮКИН
О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Теория и история

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ НАУЧНОЙ ИНФОРМАЦИИ
ПО ОБЩЕСТВЕННЫМ НАУКАМ

A. H. НИКОЛЮКИН
О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
ТЕОРИЯ И ИСТОРИЯ
МОСКВА
2003

ББК83.3
H 63
H 63 Николюкин A. H. О русской литературе: Теория и история.
М.: ИНИОН РАН, 2003. - 560 с.
ISBN 5-248-00155-2
В книгу вошли статьи по русской литературе, опубликованные в
журналах и сборниках. Первый раздел посвящен русской классической
литературе, второй — литературе русского зарубежья, третий — творчеству
В.В.Розанова.
Русская литература XIX в. (Пушкин, Тургенев, Достоевский,
Толстой, Чехов) анализируется в контексте литературы Западной Европы и
Америки. Литература русского зарубежья предстает как органическая
часть русской литературы XX в. Творчество Розанова рассматривается в
связи с наследием русской классики (Гоголь, Достоевский, Толстой) и как
важнейшая часть возвращенной культуры России.
Книгу завершают воспоминания о взятии Воронежа немцами летом
1942 г., основанные на детском дневнике автора, прочитанном полвека
спустя.
ББК83.3
ISBN 5-248-00155-2 Ü А. Н.Николкжин. 2003
<& ИНИОН РАН, 2003

СОДЕРЖАНИЕ
I
о русской классике 7
к истории понятия "романтический" 20
типология романтической повести 24
из истории русско-американских
литературных связей 47
Пушкинский "Джон Теннер" в системе
русской американистики xviii - начала xix века 66
И.С.Тургенев и американские писатели 81
Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер) 106
Достоевский в переводе Констанс Гарнет 116
"Эта радостная работа" (Книгажизни Л.Н.Толстого) 132
Завещание мудреца — 148
Лев Толстой и Америка его времени .~ 158
А.П.Чехов и Америка ~ 181
Уолт Уитмен и россия 191
Русское открытие Америки 199
САВенгеров и его книга "Русская литература хх века" 213
Русская литература и эротика 219
Размышляя над библиографией ~ 232
П
Литература русского зарубежья 237
О целостности русской литературы 245
uHe в изгнании, а в послании" 254
Феномен Д.С.Мережковского 262
Биографическая дилогия Мережковского
("Данте'\ "Наполеон") 279
Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус) 288
5

Зинаида Гиппиус и ее дневники 304
Эротическая дилогия Набокова .-; 322
Комментарии Набокова к "Евгению Онегину" 327
m
Возвращение В.В.Розанова 330
Магия слова (О своеобразии миросозерцания Розанова) 350
Розанов и Гоголь 358
Розанов и Лев Толстой 373
Найденная книга. 401
Мифологема национального в творчестве Розанова 406
Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов 415
IV
Журнал для себя (Воронеж- Киев. 1942 год) 434
Библиография трудов 522
Первые публикации печатаемых статей 545
Указатель имен 547
6

I
О РУССКОЙ КЛАССИКЕ
Будь заодно с гением
А.Пушкиь
Что читает молодежь — вузовская, рабочая, сельская? Книги,
изданные в последние годы (по преимуществу фантастику и детектив, поскольку
интерес к классике давно убит школой). В лучшем случае читает книги,
изданные в последние 20—30 лет (если это серьезное чтение).
Книги довоенные, выходившие в 20-40-е годы, которые мы читали в
свои студенческие первые послевоенные годы, давно зачитаны и за
давностью лет молодежи неизвестны. Книги же дореволюционные, собрания
сочинений русских и иностранных классиков, выпускавшиеся когда-то
знаменитыми издателями — Сытиным, Марксом, Саблиным, Сойкиным,
Павленковым, Сабашниковыми и многими-многими другими, теперь столь
же уникальны, как первое издание "Слова о полку Игореве". А ведь эти
многотомные собрания сочинений отечественных и зарубежных
классиков когда-то читала "вся Россия", на них воспитывались целые поколения.
В 1912 г. в России выходило и продавалось согласно книготорговым
каталогам 212 собраний сочинений различных писателей. Не знаю, сколько
сейчас издают их наши издательства, но, думается, значительно меньше
(хотя и при несравнимо больших тиражах). Одна из сторон массовости
культуры — это замена разнообразия имен и названий классической
литературы большими тиражами.
Так вот, вся эта масса книг, издававшихся в России, не только
собрания сочинений, но и отдельные издания, будь то популярная во времена
наших дедов "Синяя книга" беллетристики или не менее любимые
молодыми читателями ежегодники "Чтец-декламатор", — все эти книги
попросту не существуют в сознании нашей молодежи. Она их не видела, не чита-
/

О русской классике
ла и не знает имен многих крупнейших писателей, собрания сочинений
которых не переиздавались с тех пор, просто не слышала о них.
Современная молодежь читает книги последних лет, последних
десятилетий. Тем важнее присмотреться, что же все это за издания, хотя бы
русских классиков.
Д.М.Урнов заявил, что для того, чтобы получить представление о
Толстом как писателе, нет необходимости читать все его произведения.
«Более того, чтение "всего", опубликованного или написанного даже
выдающимся автором, как правило, иногда не усиливает, а, напротив,
ослабляет общее впечатление, ибо и великая творческая сила знает свою меру»1.
Действительно, когда в юности я прочитал подряд выходившие
тогда первые тома 20-томного Полное собрания сочинений и писем Чехова,
то не смог после этого читать Чехова двадцать лет. Правда, к этому следует
добавить то немаловажное обстоятельство, что Чехова и других классиков
"проходили" в школе, а это уже само по себе гарантировало отвращение к
их книгам даже у будущего филолога. Впрочем, русских писателей до сих
пор "проходят" в школе и с теми же результатами.
Вместе с тем, если мы будем знать Толстого по его лучшим рассказам
и трем романам, составившим его славу, то Толстого мы знать не будем.
Мы узнаем лишь отдельные произведения, но не писателя.
Почти миллионным тиражом вышло Собрание сочинений Толстого
в 22 томах, и в нем нет его знаменитого "Не могу молчать" с требованием
прекратить смертные казни. Глубоко убежден, что без этой статьи нет
Толстого. Толстой без "Не могу молчать" — это не Толстой, как Пушкин
немыслим без "Я помню чудное мгновенье", Лермонтов без "Демона", Блок
без "Двенадцати". А вот главный редактор издания Толстого счел иначе и,
очевидно, не случайно.
Почему же наш современник получил Толстого без статьи, название
которой вошло даже в словарь "Крылатые слова" Ашукиных, стало
неотъемлемой частью русской речи? Чтобы ответить на этот и подобные
вопросы, придется обратиться к истории восприятия классики, к истории
оценок и переоценок художественного наследия.
В 1954—1957 гг. вышло академическое Собрание сочинений
Лермонтова в шести томах, из которого были изъяты три юнкерские поэмы
молодого Лермонтова. Так и издают у нас Лермонтова с тех пор, и, к
сожалению, это издание, а не полное издание Лермонтова, подготовленное еще в
30-е годы Б.М.Эйхенбаумом, легло в основу "Лермонтовской
энциклопедии", выпущенной в 1981 г.
Неполное академическое издание Лермонтова — образец того, как не
следует издавать классиков. Отсутствие целостности в академическом
издании оборачивается приукрашиванием образа поэта, оставляя ему лишь
Контекст 1985: Литературно-теоретические исследования. М: Наука, 1986. С. 125.
8

О русской классике
то, что приемлемо лермонтоведам-подмалевщикам, как об этом писала
"Правда" (21 января 1987 г.). Думаю, что, когда речь заходит о покушении
на честь Лермонтова или другого классика, никакое слово в их защиту не
может быть слишком резким.
Даже "Лермонтовская энциклопедия", следовавшая пуристскому
изданию 1954—1957 г., не могла не посвятить отдельной статьи юнкерским
поэмам, напечатанным в Полном собрании сочинений и публиковавшимся
ранее. Осудив эти "эротические поэмы в духе П.Скаррона и И.С.Баркова",
энциклопедия не могла не отметить, что в них "встречаются точные
зарисовки военной жизни, сатирические портреты юнкеров", хотя и
предупреждала против попыток преувеличения значимости этих произведений.
Еще в 1946 г. известный библиограф Е.И.Рыскин писал, что на
очереди издание Полного собрания сочинений Лескова. Очереди у нас
бывают полувековые и более длинные. Во всяком случае, Лесков все еще стоит в
этой очереди, ибо вышедшее в 1956—1958 гг. 11-томное Собрание
сочинений (на 12-й том, в котором должен был быть роман "На ножах", тогда не
хватило смелости) охватывает немногим более половины текстов
дореволюционного марксовского издания в 36 книгах, которое, в свою очередь,
является весьма и весьма неполным.
О Лескове много и хорошо писали в 150-летний юбилей,
отмечавшийся в 1981 г., но положение с изданиями за прошедшие годы не
изменилось. Словно бы и не пришло время издать его сочинения полиостью, как
изданы Пушкин, Толстой и Достоевский.
Дело не в том, великие ли романы "Некуда", "На ножах" Лескова или
"Взбаламученное море" Писемского, хотя я убежден, что образ Лизы Баха-
ревой в романе "Некуда" — один из самых светлых в русской литературе
прошлого века — сильнее и интереснее тургеневских героинь, а сам роман
— уникальное произведение отечественной литературы, где есть
положительный герой из герценовских кругов (Райнер), которого в конце концов
расстреливают за участие в вооруженном восстании.
Но, повторяю, дело не в том, как оценивать романы Лескова и
Писемского» Сначала необходимо их издать, а потом уже оценивать. И это,
думается, однозначно. А ведь "Взбаламученное море" — лучший, опять-таки
по моему глубокому убеждению, роман Писемского, потому что в нем
исторически правдиво показано восприятие крестьянской реформы 1861 г. в
самых различных слоях русского общества — ни разу не издавался за
последние 75 лет. Издания его прошлого века не выдаются из-за ветхости
даже в нашей главной национальной библиотеке.
Какой уж тут может быть спор о достоинствах или недостатках
романа, когда его негде прочитать. И как призывно и притягательно звучит
его концовка: "Пусть будущий историк со вниманием и доверием прочтет
наше сказание: мы представляем ему верную, хотя и не полную картину
нравов нашего времени, и если на ней не отразилась вся Россия, то зато
9

О русской классике
тщательно собрана вся ее ложь". Поняв эти слова, мы поймем, почему
роман не приняли современники.
В задачу нашей статьи не входит анализ "антинигилистических"
романов. Заметим, однако, что так же как проблему русского романтизма
нельзя решать вне творчества крупнейших русских романтиков Пушкина,
Гоголя и Лермонтова, так и говорить об "антинигилистическом" романе
нельзя без обращения к романам Тургенева, Гончарова и Достоевского
(как то, к сожалению, сделано в главе об "антинигилистическом" романе в
академической 4-томной "Истории русской литературьГ).
Мы должны понять современников, выступавших против
"антинигилистических" романов Тургенева, Гончарова, Лескова,
Писемского, Достоевского, но мы не можем к ним присоединиться, как будто
в истории России не прошло с тех пор столетия глубочайших социальных
и нравственных перемен. Да что современники, напомним статью
Горького "Разрушение личности" (1909), в которой категорично
утверждается: "Возьмем такие произведения старой литературы, как "Бесы",
"Взбаламученное море", "Обрыв", "Новь" и "Дым", "Некуда" и "На ножах"
(Горький перечисляет наиболее талантливые "антинигилистические"
романы. — А.Н.): мы увидим в этих книгах совершенно открытое, пылкое и
сильное чувство ненависти к тому типу, который другая литературная
группа пыталась очертить в образах Рахметова, Рябинина, Стожарова,
Светлова и т.п. Чем вызвано это чувство ненависти? Несомненно,
тревогою людей, у которых более или менее прочно и стройно сложились свои
взгляды на историю России, которые имели свой план работы над
развитием ее культуры, и — у нас нет причин отрицать это — люди искренно
верили, что иным путем их страна не может идти". Этих писателей, у
которых были "идеи", оплаченные дорогою ценою, Горький
противопоставляет межеумочной фигуре литератора начала XX в., которого "трудно
заподозрить в том, что его интересуют судьбы страны".
Не так давно мне пришлось слышать о кандидатской диссертации по
Лескову, написанной по 11-томному изданию собрания сочинений без
привлечения дореволюционных изданий. И подумалось: что было бы
плохого в том, чтобы выпустить неиздававшиеся в наше время романы
Лескова и Писемского массовыми тиражами, как издают романы Лажечникова,
Загоскина, Боборыкина, Гончарова и др. Издание детективного романа
Лескова "На ножах" не умалило бы его великолепных "Соборян" или
"Очарованного странника". Ведь наши издательства так жаждут выпускать
детективы. А Лесков интереснее Агаты Кристи. Не верите? Прочтите,
если сумеет достать (Лескова, конечно, а не Кристи).
И вот здесь мы подходим к главной нашей мысли о целостности
классики, о невозможности понять Толстого без "Не могу молчать" и
"Круга чтения", Горького без "Русского крестьянства", Блока без полного
текста его дневников, а Писемского без "Взбалам\ченного моря". Было,
10

О русской классике
правда, время, когда пытались воспринимать Достоевского без "Бесов", но
ничего хорошего из того не получилось.
Поэтому глубоко безнравственным с литературоведческой точки
зрения представляется тот факт, когда автор вступительной статьи к
трехтомнику сочинений Писемского, вышедшему в 1956 г., заявил, что
Писемский — автор "реакционного и антихудожественного" романа
"Взбаламученное море", сокрытого от читателей за семью замками. Как
классик Писемский един, и судить его должно по законам, им самим над
собою признанным. Именно так понимал целостность писателя Пушкин.
Авторы иных статей о Лескове, Писемском, Гоголе, Достоевском не
воспринимали русскую классику как целостное явление. Они стремились
вышелушить из нее "рациональное зерно", хотели бы "очистить" ее от
того, что им сейчас представлялось неуместным. Так издавали у нас даже
великого революционного демократа Белинского, изымая у него "обидные"
высказывания по отношению к тем народам, с которыми мы тогда
дружили. Горький и Достоевский тоже "пострадали" на этой почве.
Корни подобной "избирательности", а лучше сказать, искажений
наследия классиков — в рапповской ограниченности и вульгарном
социологизме нашего литературоведения 30—40-х годов, сказывающихся до нашего
времени. Велика сила инерции мышления отдельных авторов школьных и
университетских программ и учебников, а подчас и академических
историй литературы.
Когда читаешь главы о Лескове, Писемском и
"антинигилистическом" романе 60—70-х годов в третьем томе "Истории русской
литературы", выпущенном Институтом русской литературы АН СССР, невольно
поражаешься, с какой желчью и неприязнью написаны многие страницы.
Можно было понять (хотя и не простить), что 30—40 лет назад об одном из
лучших романов Писемского были сказаны слова "реакционный и
антихудожественный". Но как же теперь-то слышать такое! И хотелось бы
спросить нынешних, которые с высоты 1980-х годов упрекают Писемского, что
он "не нашел", "не сумел", "не дал". Спросить всего лишь, существует ли
другой роман русской классики, в котором было бы так документально
показано восприятие крестьянской реформы в среде помещиков и
разночинцев, стариков и молодежи, интеллигенции и крестьян (вплоть до
возникающего в романе восстания в селе Бездна). А если нет другого такого
романа, то чего же хотят они, нынешние ниспровергатели старой русской
литературы?
О романе Лескова "На ножах" в названном томе говорится отнюдь не
в академическом стиле: "Сплав приемов построения авантюрного
повествования с приемами пошлейшей композиции низкопробного бульварного
чтива, обычно также претендующего на "тайну", в данном случае слишком
очевиден". "Заведомо устарелые и пошлые способы литературного письма
11

О русской классике
перемешиваются в романе с новейшими, причем последние подвергаются
тенденциозной "модернизации".
Когда-то примерно в таких словах писали о "Бесах'*. Пришло время,
разобрались, что у Достоевского не "пошлейшая композиция" (бывает
такая?) и не "пошлые приемы", а правдивое изображение революционеров,
правдивое и исторически конкретное. А вот с Лесковым и Писемским
никак разобраться не смогут, пока не переиздадут их романы. И это главное,
чтобы опровергнуть рассуждения о "пошлейшей композиции".
Горький в "Письме начинающим писателям" определил
художественную правду как "совпадение опыта литератора с опытом читателя". В
истории литературы не раз бывало, что опыт современников не совпадал с
опытом писателя: ветераны Отечественной войны 1812 г. находили
историческую неправду (неточности) в "Войне и мире". Но опыт новых
поколений совпал с опытом Толстого в слиянии великой художественной
правды для читателей. Опыт современников Гоголя, Лескова, Писемского,
Достоевского не всегда совпадал с художественным опытом этих
писателей. Мы, имея за плечами опыт XX столетия, можем говорить, что наш
опыт позволяет понять этих классиков шире и глубже, чем их понимали
современники.
И тогда Толстой или другой классик предстает для нас не в
"кричащих противоречиях", но как единение художника и мыслителя, без
которого не было бы писателя, подчиняющего все вопросы искусства и
мышления единой нравственной цели — поиску правды, мучительному
поиску истины, в котором участвуют и художник, и мыслитель.
В последние годы изданы двухтомники сочинений Карамзина, Бес-
тужева-Марлинского, В.Ф.Одоевского, П.А.Вяземского и др. Это,
безусловно, отрадный факт, но не следует при этом забывать, что этим дело не
может ограничиться. Ведь полные собрания сочинений этих и многих других
замечательных русских писателей остаются в XIX в.
На основе образцового 9-томного издания сочинений и писем
Державина, подготовленного столетие назад академиком Я.Гротом, у нас
выпускают избранные однотомники его стихов, в которые не входит даже
одно из лучших стихотворений поэта "На взятие Варшавы" (1794),
посвященное победе Суворова. Между тем стихотворение это навсегда вошло в
русскую литературу, а строки из него стали крылатыми. Салтыков-Щедрин
трижды обращался к ним: в "Помпадурах и помпадуршах", в пьесе "Тени" и
в "Современной идиллии", где в первой главе герой говорит: "Орловы!
Потемкин! Румянцев! Суворов! — словно эхо вторил мне Глумов и, став в
позицию, продекламировал:
"Вихрь полуночный летит богатырь!
Тень от чела, с посвиста — пыль!"
(У Державина: 'Тьма от чела, с посвиста пыльГ).
12

О русской классике
В XIX в. мы имели полное собрание сочинений Бестужева-
Марлинского в 12 томах, Вяземского — в 12 тяжелых фолиантах,
Жуковского в 12 томах. Этот перечень можно было бы долго продолжать.
Ограничимся пока лишь напоминанием, что у нас до сих пор нет полного
собрания сочинений не только Лескова и Писемского, но и Тютчева,
Чаадаева, хотя с удовлетворением можно отметить, что в 1987 г. впервые в
послеоктябрьское время были изданы все "Философические письма"
выдающегося мыслителя.
Пушкин первый заговорил об историческом предназначении
России. В стихотворениях "Клеветникам России" и "Бородинская годовщина"
он восславил Россию и ее будущее. Лучшие умы России по достоинству
оценили новизну пушкинской постановки вопроса. Чаадаев прочитав эти
два стихотворения, писал Пушкину 18 сентября 1831 г.: "Я только что
увидал два ваших стихотворения. Мой друг, никогда еще вы не доставляли мне
такого удовольствия. Вот, наконец, вы — национальный поэт: вы угадали,
наконец, свое призвание. Не могу выразить вам того удовлетворения,
которое вы заставили меня испытать".
За четыре года до того, как Гоголь высказал и обосновал мысль о
Пушкине как русском национальном поэте, Чаадаев назвал Пушкина
национальном поэтом, связав это прежде всего с той идеей России, которую
он увидел в двух стихотворениях великого поэта.
Проблема национального живо интересовала и самого Чаадаева. Он
выразил его в "Философических письмах". Современники, да и не только
современники, не поняли этого произведения, а после публикации в 1836
г. первого "Философического письма" его автор был объявлен
сумасшедшим не одним только "высочайшим повелением".
Не соглашаясь с утверждением Чаадаева о "нашей исторической
ничтожности", Пушкин писал в неотправленном письме к автору
"Философического письма", что у нас было особое предназначение в
прошлом. Повторяя мысль из своей неоконченной статьи "О ничтожестве
литературы русской", Пушкин указывает на это высокое предназначение:
"Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское
нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить
нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация
была спасена".
Чаадаев же, не видя смысла в прошлом существовании России,
возлагал надежды на будущее. В статье в "Телескопе" он ставил под сомнение
не предназначение России, а скорбел о неопределенной удаленности
сроков его свершения: "Нет никакого сомнения, что это предназначение
принесет свою пользу: но кто знает, когда это будет?".
Отвергая прошлое России, Чаадаев верил, что "придет день, когда
мы станем умственным средоточием Европы" (как известно, нашу страну
называют на Западе последним резервуаром духовности). Осенью 1835 г.
13

О русской классике
Чаадаев писал А.И.Тургеневу, что необходимо самим "открыть наше
будущее", не спрашивая у других народов, что нам следует делать.
Полемизируя с Чаадаевым, Пушкин вместе с тем понял главное в
"Письме" Чаадаева: "Я должен вам сказать, что многое в вашем послании
глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная
жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это
равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное
презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в
отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко".
Столь категорично в защиту Чаадаева тогда не высказался никто.
"Вы хорошо сделали, что сказали это громко" — трудно дать более высокую
оценку мужественному поступку Чаадаева, понимая (а Пушкин это
прекрасно понимал), что грозит автору "Философического письма".
Разъясняя свои взгляды, Чаадаев писал в "Апологии сумасшедшего"
(1837) о предназначенных России свершениях на благо человечества: "У
меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть
проблемы социального порядка, завершить большую часть идей,
возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают
человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой
природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по
многим тяжбам, которые ведутся перед великим трибуналами человеческого
духа и человеческого общества".
Чаадаев верил, что не западноевропейскому индивидуализму и не
погоне за материальным благополучием будет следовать Россия. В письме
графу С.Г.Строганову 8 ноября 1836 г. он писал: "Народы Запада,
отыскивая истину, нашли благополучие и свободу", определив тем самым погоню
за материальными благами и индивидуальную свободу как главные стимулы
жизни народов Западной Европы и "материальной цивилизации
Соединенных Штатов".
Идея России всецело владела Чаадаевым, ею он дорожил больше
всего на свете. В том же направлении мыслил и Пушкин, когда записал в 1835
г. свое пророчество: "Освобождение Европы придет из России, ибо только
там предрассудок аристократии совершенно отсутствует". Россия будущего
виделась Пушкину страной свободной и просвещенной, великой
хранительницей "вечного мира" и братства народов1.
Мысль о России стала главной художественной идеей и в романе
Гоголя. Именно она, эта мысль, связует первый и второй тома "Мертвых душ"
с "Выбранными местами из переписки с друзьями" в эстетической
целостности художественной системы Гоголя. Так, в конце второго тома
"Мертвых душ" возникает тема спасения России, развитая одновременно в
См_: Волков Г. Пушкин и Чаадаев: Высокое предназначение России // Новый мир. 1978.
V* *. С250-266.
14

О русской классике
"Выбранных местах": "Дело в том, что пришло нам спасать нашу землю,
что гибнет уже земля наша не от нашествия двадцати иноплеменных
языков, а от нас самих''.
Величие Гоголя-публициста в том, что, обращаясь к современникам,
он сумел сказать такое, что не утратило своего значения и сегодня, звучит
набатным колоколом и в конце XX в., когда жизнь и порядки
самодержавной России, описанные Гоголем, канули в далекое историческое прошлое.
И читаем мы Гоголя ведь не ради того, чтобы узнать и увидеть, как жили
люди в николаевской России полтора века назад.
Белинский с наибольшей четкостью определил отрицательное
отношение современников к "Выбранным местам" как апологии всего
самодержавного строя. На этой основе возникла легенда советского гоголеве-
дения, будто реакционная пресса того времени — "Библиотека для Чтения"
Сенковского и "Северная Пчела" Булгарина — с восторгом встретила новую
книгу Гоголя. Однако эта легенда разлетается в прах, стоит лишь взять в
руки эти старые издания и прочитать, что в них писалось о ней.
Еще Тургенев отметил, что Белинский обладал исключительным
пониманием того, "что именно стоит на очереди, что требует немедленного
разрешения, в чем сказывается "злоба дня". В условиях николаевской
России последняя книга Гоголя оттолкнула от него всех. В образной форме
это выразил Д.С.Мережковский: "Произошло нечто, в самом деле,
единственное, ни с чем не сравнимое, кажется, не только в русской, но и во
всемирной литературе. Это не провал литературный, не сам он провалился, а
то, на чем он стоял, земля под ним провалилась, как во время
землетрясения. И он остался вдруг уже не в одиночестве, а в какой-то страшной
пустоте, в каком-то безвоздушном пространстве"1.
Однако в книге Гоголя была и другая сторона, которую мы не вправе
игнорировать сегодня: любовь писателя к своей родине, к ее народу.
Главы, в которых развиваются эти мысли ("Нужно любить Россию", "Нужно
проездиться по России", "Страхи и ужасы России") Белинский не читал —
они были запрещены цензором и не вошли в книгу2.
В запрещенных главах говорилось о наиболее темных сторонах
российской действительности. "Подавайте мне всякую мерзость!" — писал он в
главе "Что такое губернаторша", тоже запрещенной цензурой. И здесь же
Гоголь произносит слова, пророческая сила которых обращена из XIX века
в век двадцатый. Наблюдая в современниках неумение увязать мечту о
будущем России с повседневной реальностью, писатель говорит: "Оттого и
Мережковский Д.С. Гоголь: Творчество, жизнь и религия. СПб.: Пантеон. 1909. С. 132-133.
Е.Н.Купреянова отмечает, что "именно в изъятых главах Гоголь высказал "кое-что такое,
что должны прочесть и сам государь, и все в государстве" в поучение себе. А это "кое-что"
местами разительно совпадает с тем, что сказал в упрек Гоголю Белинский в своем "Письме"
к нему" (История русской литературы: В 4 т. Л.: "Наука", 1981. Т.2. С.578).
15

О русской классике
вся беда наша, что мы не глядим в настоящее, а глядим в будущее. Оттого и
беда вся, что как только, всмотревшись в настоящее, заметим мы, что иное
в нем горестно и грустно, другое просто гадко или же делается не так, как
бы нам хотелось, мы махнем на все рукой и давай пялить глаза в будущее...
Позабыли все, что пути и дороги к этому светлому будущему сокрыты
именно в этом темном и запутанном настоящем, которого никто не хочет
узнавать: всяк считает его низким и недостойным своего внимания и даже
сердится, если выставляют его на вид всем".
В одной из известных глав книги ("О лиризме наших поэтов"),
вызвавшей особенно резкое суждение Белинского, о России и ее поэтах
сказаны слова, которые не утратят своего значения и правды, пока в стране
"жив будет хоть один пиит": "Россия. При одном этом имени как-то вдруг
просветляется взгляд у нашего поэта, раздвигается дальше его кругозор,
все становится у него шире, и он сам как бы облекается величием,
становясь превыше обыкновенного человека. Это что-то более, нежели
обыкновенная любовь к отечеству. Любовь к отечеству отозвалась бы притворным
хвастовством".
Не меркнут и через столетие слова Гоголя о том, что надо любить
Россию, но любить не на словах, не в "бездеятельной и праздной жизни", а
действенно. "Вы еще не любите Россию: вы умеете только печалиться да
раздражаться слухами обо всем дурном, что в ней делается, в вас все это
производит только одну черствую досаду да уныние. Нет, это еще не
любовь, далеко вам до любви, это разве только одно слишком еще отдаленное
ее предвестие".
К действенному служению России призывал писатель, вспоминая о
грозных временах Куликовской битвы: "Или у вас бесчувственно сердце,
или вы не знаете, что такое для русского Россия. Вспомните, что когда
приходила беда ей, тогда из монастырей выходили монахи и становились в
ряды с другими спасать ее. Чернецы Ослябя и Пересвет, с благословенья
самого настоятеля, взяли в руки меч, противный христианину, и легли на
кровавом поле битвы...". Трудно усмотреть в этом пламенном призыве к
борьбе ту проповедь квиетизма и смиренномудрия, которую только и
заметили современники. И не здесь ли, не в этом ли пафосе общественного
служения заключаются нравственные истоки того бунта, того бесенка,
который до поры до времени сидит в сердце русского инока Алеши
Карамазова?
Многое высказанное в "Выбранных местах" о России и русской
литературе получило широкую известность, хотя подчас "забывают"
упомянуть, откуда взяты эти строки. Таковы гоголевские высказывания об удали
русской песни, о сущности поэзии Пушкина, слова самого Пушкина об
умении Гоголя "очертить в такой силе пошлость пошлого человека",
оценка Крылова ("всюду у него Русь и пахнет Русью") или известные слова о
16

О русской классике
том, что скоро "Европа приедет к нам не за покупкой пеньки и сала, но за
покупкой мудрости, которой не продают больше на европейских рынках".
Поэтическим завещанием писателя стал тот гимн России и русскому
человеку, который, несмотря ни на что, пропел он в своей последней
книге (даже если эта истина не встречает понимания иных критиков и
сегодня).
В "Выбранных местах" Гоголь определил одну из характерных черт
русского народа, то свойство, опираясь на которое Достоевский развил
позднее идею всемирной отзывчивости Пушкина и русской литературы:
"Это свойство чуткости, которое в такой высокой степени обнаружилось в
Пушкине, есть наше народное свойство". По словам Гоголя, "в Испании он
испанец, с греками — грек, на Кавказе— вольный горец, в полном смысле
этого слова; с отжившим человеком он дышит стариной времени
минувшего; заглянет к мужику в избу — он русский весь с головы до ног: все черты
нашей природы в нем отозвались...".
Через три десятилетия после Отечественной войны 1812 г. Гоголь
писал, что у русского народа есть "чудное свойство, ему одному
свойственное": "Если только предстанет случай рвануться всем на дело, невозможное
ни для какого другого народа, — которое вдруг сливает у нас всю
разнородную массу, между собой враждующую, в одно чувство, так что и ссоры и
личные выгоды каждого — все позабыто, и вся Россия — один человек". И
русские поэты, в творчестве которых прежде всего обнаруживаются эти
народные свойства, "берутся не откуда же нибудь из-за моря, но исходят из
своего народа. Это огни, из него же излетевшие, передовые вестники сил
его".
Пусть "само время докажет, — писал Белинский в конце своего
письма Гоголю, — что я ошибался в моих о Вас заключениях — я первый
порадуюсь этому, но не раскаюсь в том, что сказал". Нет, Белинский не
ошибался, но он сказал не все о книге Гоголя. Одна из важных, существенных
сторон ее (к тому же частично изъятая цензурой) осталась им не замеченной.
И это не случайность, не просчет Белинского, а историческая
обусловленность его восприятия книги Гоголя. Более того, Белинский и не мог
прочитать ее по-иному.
На смерть Гоголя Некрасов написал стихотворение "Блажен
незлобивый поэт...", в котором дал оценку компании "умных и пустых людей",
нападавших на Гоголя за "Выбранные места". Впервые в истории
прозвучали слова о целостности наследия великого русского писателя:
И только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут,
И как любил он — ненавидя!
17

О русской классике
Чернышевский первый подошел к "Выбранным местам" конкретно-
исторически. После выхода в 1855 г. сохранившейся части второго тома
"Мертвых душ" с приложением "Авторской исповеди", разъясняющей
позицию Гоголя, он написал рецензию на это издание, явившуюся зерном, из
которого позднее возникла знаменитая работа "Очерки гоголевского
периода русской литературы". Не называя имени Белинского,
Чернышевский говорит о критике им "Выбранных мест", с выходом которых "Гоголь,
к сожалению, стал в новые отношения к литературе и публике,
противоположные прежним. Критика должна была доказывать, что эти отношения
ложны. Без сомнения, это было только временною необходимостью...".
Время пересматривало отношение к последней книге Гоголя. Уже
Чернышевский после смерти Гоголя писал, что теория "двух Гоголей" —
бессмертного автора "Мертвых душ" и "Ревизора" и, с другой стороны,
"Выбранных мест из переписки с друзьями" — не выдерживает критик. И
не только потому, что в конце жизни Гоголь утверждал, что его взгляды
никогда существенно не менялись. Осуждая монархическую
направленность "Выбранных мест", Чернышевский вместе с тем отмечал, что нельзя
не видеть в Гоголе "одного из благороднейших людей нашего времени",
пытавшегося высказать то, что подсказывала ему его совесть. Последняя
книга была не отклонением от прежней позиции писателя, считал
Чернышевский, а естественным развитием тех идей, которые были заложены в
его прежних произведениях.
Чернышевский подметил в "Выбранных местах", при всех слабостях
и заблуждениях, книгу человека, одушевленного "одною горячею,
неизменною целью — мыслью служить благу своей родины". Сам Гоголь сказал
об этом со всей определенностью в "Авторской исповеди": "Тому, кто
пожелает истинно служить России, нужно иметь очень много любви к ней,
которая бы поглотила уже все другие чувства".
По-новому прочитал "Выбранные места" Л.Толстой. В главе "О том,
что такое слово" он отчеркнул строю! об ответственности писателя: "Поэт
на поприще слова должен быть так же безукоризнен, как и всякий другой
на своем поприще... Потомству нет дела до того, кто был виною, что
писатель сказал глупость или нелепость, или же выразился вообще
необдуманно и незрело".
В своем экземпляре книги Гоголя, хранящемся в Яснополянской
библиотеке, Толстой ставил оценки главам. Эта глава получила высшую
оценку: пять с тремя крестами, а в письме к своему биографу
П.И.Бирюкову 5 октября 1887 г. он писал: "Очень меня заняла последнее
время еще Гоголя переписка с друзьями. Какая удивительная вещь! За 40
лет сказано и прекрасно сказано то, чем должна быть литература. Пошлые
люди не поняли, и 40 лет лежит под спудом наш Паскаль".
В XX в. заново открыл "Выбранные места" А.Блок. Он считал, что эту
книгу мало читали, потому что она была взята под защиту самодержавием.
18

О русской классике
И Блок дает весной 1918 г. свою проникновенную трактовку, столь еще
необычную: «Гоголевская книга написана "в миноре": ее диктовали соблазны
православия, болезни, страх смерти, — да, все это так; но еще ее диктовал
гений Гоголя, та неузнанная доселе и громадная часть его, которая
перелетела через десятилетия и долетела до нас. Мы опять стоим перед этой
книгой: она скоро пойдет в жизнь и в дело. В "Переписке" — две неравных
части: одна — малая, "минорная": самодержавие, болезнь: другая — громадная:
правда, человек, восторг, Россия. Белинский заметил только болезнь;
Белинского услышали, и ему поверили "все"».
Русская дореволюционная демократическая интеллигенция так и
приняла Гоголя — без "Выбранных мест". Но после революции трагические
прозрения Гоголя зазвучали иначе, и, писал Блок, "будущим русским
поколениям придется возвращаться к ним: их конем не объехать. Будущим
поколениям надлежит глубже задуматься и проникнуть в источник их
художественного волнения, переходившего так часто в безумную тревогу".
Рекомендуя в 1919 г. издание сочинений русских писателей в издательстве
Гржебина, Блок советовал: "Надо переоценить многие, прежде всего —
"Переписку с друзьями" Гоголя, вырвав из нее временное и свято сохранив
вечное".
Рассматривая книгу Гоголя как часть художественного наследия
прошлого, которое будет необходимо людям новой революционной
России, Блок думал и заботился о будущем, о нашем времени: "Мы надеемся,
что мы — люди не только сегодняшнего дня. Именно поэтому мы считаем,
что не имеем права суетиться в дыму пожара, который нас окружает, среди
черных груд шлака людского, которым засыпана земля. К тому же
наследие, которое мы получили, есть, к счастью, наследие духовное, которое в
огне не горит". Так Блок первый утвердил истину, что "рукописи не горят",
что гений зовет с собой через столетие.
Представители естественных наук не стесняются говорить, что им
еще неизвестны все закономерности окружающего нас мира. От критика
или литературоведа едва ли услышишь, что ему еще неизвестны законы
искусства, все закономерности литературного процесса. Напротив, почти
каждая новая работа в этой области оставляет впечатление, что все законы
развития литературы постигнуты, все закономерности глубоко
исследованы.
Счастливый критик! А ведь настоящее искусство, настоящая
литература потому и настоящие, что еще столь многое в них не разгадано или
разгадано на уровне объяснения одного неизвестного посредством другого
("тело падает на землю, потому что существует закон притяжения").
Наследие гения, с которым Пушкин призывал быть заодно, всегда оставляет
возможность открытий для потомков. В этом одно из его главных
очарований.
19Я8
19

К ИСТОРИИ ПОНЯТИЯ "РОМАНТИЧЕСКИЙ"
О романтической литературе написано столь много, что, казалось
бы, трудно добавить новое, неизвестное. Словарь литературных терминов,
выпущенный профессором Оксфордского университета Джоном Энтони
Каддоном, утверждает, что из-за частого и неразборчивого употребления
термин "романтизм" лишился определенного смысла. Критик ФЛ.Лыокас
насчитал 11 396 определений романтизма1. Другой критик, Жак Барзен,
приводя многочисленные синонимы слова "романтический"., полагает, что
сам термин мог означать и означает совершенно различное, в зависимости
от его индивидуального употребления.
И тем не менее русская романтическая литература еще остается
полем, далеко не до конца исследованным. Начать хотя бы с самого слова
"романтический". В литературоведческих и лингвистических работах до
сих пор не установлено время его первого появления на русском языке. В
работах последних лет читаем: «В России слово романтический, по-
видимому, впервые встречается в 1821 г. в "Вестнике Европы"»2. В другом
труде уточняется: «Но слово "романтический" встречается и раньше.
Самое раннее из известных нам упоминаний относится к 1816 г.»\
В.С.Турчин обнаружил одно из первых упоминаний термина
"романтический" в статье П.П.Свиньина в журнале "Сын отечества" за
1815 год, хотя само слово "романтический" появилось в конце XVIII в. в
работах А.Т.Болотова\
Наконец, в статье по русской лексикографии, написанной на
основании картотеки Словаря русского языка XVIII в., составленной словарным
сектором Института русского языка АН СССР, отмечается, что
прилагательное "романтический" употреблено в толкующей, русской части
"Полного французского и российского лексикона", изданного в Петербур-
CuddonJ.A. A Dictionary of Literary Terms. Rev. ed. London: Deutsch, 1979. P.586.
" Будагов P.A. История слов в истории общества. М., 1971. С.233.
Манн Ю.В. Поэтика русского романтизма. М., 1976. С.29. Речь идет о предисловии П.А.Вя-
земского к "Сочинениям" В.А.Озерова.
Турчин В. Эпоха романтизма в России: К истории русского искусства первой трети XIX
столетия. Очерки. М., 1981. С.50.
20

К истории понятия "романтический"
ге в 1786 г. При этом обращается внимание на то, что "романтический**
здесь передает еще его французский эквивалент "romanesque"1.
Но и это последнее изыскание оказывается не окончательным. Нам
удалось обнаружить более раннее употребление понятия "романтический**.
Характерно, что оно появляется при описании Америки.
Осенью 1784 г. издаваемый Н.И.Новиковым журнал «Прибавление к
"Московским Ведомостям"» напечатал "Краткое известие о провинции
Виргинской. (Из письма некоего путешественника)", в котором дана
зарисовка романтического путешествия по этому американскому штату.
"Главное мое здесь удовольствие состояло в прогулках, — пишет
безымянный путешественник. — Я весьма любил ходить между горами и в
уединенных романтических местах около порогов. Я всегда брал с собою книгу и,
пришедши на такое место, которое привлекало мое внимание своею дико-
стию и величиною проспекта или видом внизу текущей реки, и подивясь
красотам сего зрелища, ложился под тению и занимался чтением, пока
наконец неприметно засыпал. Таково было ежедневное мое отдохновение*
которого я никогда не пропускал"2.
Авторство этого письма, как и многих других сообщений о
Соединенных Штатах, печатавшихся в «Прибавлении к "Московским
Ведомостям», оставалось неустановленным, или высказывалось предположение,
что эти корреспонденции принадлежат Ф.В.Каржавину, жившему тогда в
США*, однако к тому нет реальных оснований.
Как нам удалось установить, напечатанная Новиковым статья
является переводом отрывка из седьмой главы книги "Поездка в Соединенные
Штаты Америки" английского путешественника Джона Фердинанда Дал-
зиела Смита4. Прилагательное "романтический", как отмечается большим
Оксфордским словарем, употребляется в английском языке с середины
XVII в. Русский переводчик калькировал его с английского.
В том же 1784 г. слово "романтический" неоднократно встречается в
журнале "Экономический Магазин", издававшемся Н.И.Новиковым.
Автором статей и переводов в этом журнале был писатель и один из
основателей русской агрономической науки АТ.Болотов (1738-1833). В статье
"Характеристика древес" он перечисляет деревья, пригодные для
устройства "английских иррегулярных садов" или "прекрасных натуральных
садов", как он стал именовать их впоследствии. "Впрочем же, — продолжает
Петрова З.М. Еще раз о слове романтический (история и лексикографическое описание)
// Современная русская лексикография. 1980. Л., 1981. С. 124-125.
" «Прибавление к "Московским Ведомостям*'». 1784. № 76. С.578.
См.: Светлов Л.Б. Писатель-вольнодумец Ф.В.Каржавин // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз.
1964. Т.23. № 6. С.521; Рабинович В.И. Революционный просветитель Ф.В.Каржавин. М.,
1966. C.5S-54.
Smyth J.F.D. Tour in the United States of America. London: Robinson, 1784.
21

К истории понятия "романтический"
он, — приличны сего рода деревья для так называемых романтических
местоположений и таких мест, где надобно, чтобы был странный и
удивительный вид"1.
Не будучи уверен еще, что читатель поймет слово "романтический",
автор разъясняет: "чтоб был странный и удивительный вид". Значение
слова, как видим, было несколько иным. Оно ассоциировалось с понятием
"необычный, готический**. В том же "Экономическом Магазине" в
описании одного из английских парков читаем: "Сперва приедешь к одному
маленькому зданию в готическом вкусе, называемому монастырем и
имеющему романтическое положение"2. В описании другого английского парка
(Студлейского), заимствованном из книги путешествий по северной и
восточной Англии известного английского агронома и экономиста Артура
Юнга, говорится, что река с каскадом и нависший над нею лес "придают
сцене романтический вид"3.
Как теоретик пейзажной планировки садов и парков, АТ.Болотов
различал четыре вида садов: "1. Приятные, веселые называемые также
светлыми, которые последние называются иногда смеющимися и
прелестными; 2. Нежномеланхолические, или унывные; 3. Романтические, или
очаровательные; 4. Торжественные, или важные, увышенные и
величественные"4. При этом понятие "романтический" разъясняется следующим
образом: "Романтические, бываемые весьма редко и только там, где нату-
ральное положение места дозволит и от произволу садозаводителя .
"Зато и действие их на человеков сильнее", — говорит о
романтическом начале в садово-парковом искусстве Болотов0 и приводит
пространную характеристику из сочинений "славного писателя Гиршфельда":
"Романтическое, или очаровательное в ландшафте проистекает от
чрезвычайного и редкого в формах, противоположностях и сопряжениях.
Необходимо оно бывает наиболее в гористых и каменистых странах, в пустынях,
удаленных и окруженных дичью, куда никакая трудолюбивая рука
человеческая не доставала. К образованию сего характера вспомоществуют
преимущественно каменные горы, а не менее и водопады. Но и кроме того,
что здесь производят формы, производится романтическое также и чрез
сильные и в глаза мечущиеся противоположности, или контрасты, и
смелые составления неожидаемых и внезапностию постигающих предметов.
Виды в другие дальные места, поелику воображение занимается тут близ-
1 Экономический Магазин. 1784. 4.19. № 74 С.349-350.
2 Там же. 1787. 4.31. № 75. С.362.
* Там же. 1787. 4.31. № 75. С362.
4 Там же. 1786. 4.26. № 48. С.Я41.
Г> Там же. С.348.
в Там же. 1786. 4.27. № 56. С53.
22

К истории понятия "романтический"
кими предметами, по большей части бывают закрыты, и они простираются
редко вперед, но чаще снизу из глубины вверьх, или упадают с высоты вниз
и в глубину. Где негладкие и темные дичи и пустыни прилегают к
маленьким и безмолвным долинкам, наполненным разноколерными цветами; где
лесная река упадает с пеною с каменной горы, течет между цветущим
кустарником, и вода ее в разных местах блестит между зелеными листьями, и
где обнаженные белые мысы каменных гор показываются из средины и
поверьх леса: там воспринимает начало сей характер. Действие
романтического суть удивление, внезапное постижение, приятное изумление и
погружение в самого себя"1.
Как видим, уже в XVIII в. проявилась тенденция рассматривать
романтическое как движение вертикальное (в отличие от позднейшего
представления о реалистическом как движении горизонтальном).
Приводя описание китайских садов, Болотов сообщает: "Мастера их
различают три разные рода сцен: веселые, страшные и волшебные.
Последнего рода суть такие, какие у нас романтическими называются, и
китайцы употребляют всякого рода хитрости, чтобы сделать только их такими,
чтоб могли они приводить во внезапном удивлении"2.
Думается, что слово "романтический" не случайно появилось в
русском языке в связи с описанием Америки и Англии 1780-х годов.
Американская революционная действительность 70-80-х годов XVIII века породила
новые, романтические формы поэтического видения и выражения жизни.
Ранние формы романтизма, возникшие в США и Англии последней
четверти XVIII в. утвердили в литературе понятие "романтический",
употреблявшееся сначала в широком, нетерминологическом значении.
1984
Там же. С.56-57. А.Т.Болотов ссылается на книгу немецкого агронома Христиана Кая
Лоренца Гиршфельда: Hirschfeld Ch.C.L. Theorie der Gardenkunst. Leipzig: Weidmann, 1775
(французский перевод в пяти томах был сделан в 1779—1785 гг.).
2 Экономический Магазин. 1786. 4.25. №21. С.325.
28

ТИПОЛОГИЯ РОМАНТИЧЕСКОЙ ПОВЕСТИ
Обращаясь к типологии романтической повести, мы попытаемся
рассмотреть некоторые вопросы, связанные с этой проблематикой, на
материале двух литератур — русской и американской. Однако черты сходства,
наблюдаемые в этих двух литературах, могут быть в известной мере
прослежены и в некоторых других литературах мира в романтические
периоды их истории.
Романтическая повесть — явление многообразное как по тематике,
так и по стилю. Но прежде всего это явление национальное. Мы
знакомимся с романтической повестью как с фактом определенной литературы и
воспринимаем особенности этого жанра в связи с его местом и ролью в
национальном литературном процессе.
Подобный подход к художественному произведению не исключает,
однако, типологического исследования романтизма, как целостного
эстетического явления, имеющего общие черты и закономерности. В своей
речи аО романтизме", произнесенной перед актерами Большого
драматического театра в Петрограде в 1919 г., А.Блок говорил об общих чертах
этого литературного направления: "Мы относимся к романтизму со
смешанным чувством иронии и уважения, потому что он вызывает в нас
представление о чем-то высоком, о каком-то отношении к жизни, которое
превосходит наше ежедневное отношение, которое поэтому празднично"1.
В России и Соединенных Штатах романтическая повесть возникла
почти одновременно. Начало русской романтической повести восходит к
эпохе декабристов, когда были написаны первые рассказы А.А.Бестужева-
Марлинского. В начале 30-х годов в альманахах и сборниках стали
появляться повести В.Ф.Одоевского и Н.А.Полевого, в 1835 г. вышли
"Арабески" Гоголя, а в 1836 г. была опубликована одна из его лучших
романтических повестей "Нос".
Наивысший подъем романтической повести в США наблюдается в
это же время и несколько позднее. В 20-е годы прославился рассказами
Ирвинг. В начале 30-х годов в американских журналах появляются новеллы
Натаниела Готорна, собранные затем в двух выпусках "Дважды рассказан-
1 Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л.: Гослитиздат, 1962. Т.6. С.360.
24

Типология романтической повести
ных историй" (1837 и 1842 гг.). В 1840 г. выходят два тома повестей Эдгара
Аллана По. Они назывались "Гротески и арабески" и были впервые
напечатаны в различных изданиях 30-х годов.
В 40-е годы, когда в русской литературе утвердился реализм, в
литературе Соединенных Штатов происходит дальнейшее развитие
романтической повести. Выходят "Повести" Эдгара По (1845), сборник рассказов
Готорна "Легенды старой усадьбы" (1846). Еще позднее, в 50-е годы, с
романтическими повестями выступает Герман Мелвилл.
Американские романтики не были знакомы с русской
романтической литературой; русские же читатели уже в 1825 г. познакомились с
рассказами Ирвинга; в том же году вышел перевод первого романа Купера
"Шпион". Новые переводы следовали один за другим. Книги Ирвинга и
Купера читались повсеместно. Приступая к рассказу из жизни русских
крестьян, Н.А.Полевой воскликнул: "Дай мне перо Ирвинга..."1.
История знакомства русской литературы с произведениями
американских романтиков представляет несомненный интерес. Однако в
настоящей работе нас занимают явления иного рода.
Если можно допустить известное воздействие художественной
манеры Ирвинга и Купера на русскую литературу того времени, то влияние
русской литературы в это время в Америке исключается. И тем не менее в
России и США складывается во многом сходный вид романтической
повести.
Правда, немецкий и английский романтизм был достаточно хорошо
известен в обеих странах, однако не эти инонациональные традиции
определили черты русского и американского романтизма. Типологическая
общность в развитии романтической повести в России и Соединенных
Штатах была вызвана не отдельными случаями прямого влияния или
заимствования, а историческими закономерностями литературной эволюции в
обеих странах. Эта общность, прослеженная на примере двух литератур
(вероятно, сходные приметы можно найти и в ряде иных литератур), дает
основание говорить о том, что некоторые особенности романтической
повести не являются специфически национальными и выражают свойства
этого жанра в мировой литературе романтизма.
Обращая внимание не только на различие, но и на сходство далеких
между собой литературных явлений, мы попытаемся выявить в них
некоторые черты, кажущиеся на первый взгляд случайными, но приобретаю-
Полевой Н. Мечты и жизнь. Были и повести. М, 1834. 4.4. С. 15. Вопрос о связях повестей
и хроник Ирвинга с произведениями Пушкина исследовался неоднократно (Алексеев М.П. К
"Истории села Горюхина" // Пушкин. Статьи и материалы. Одесса, 1926. Ахматова A.A.
Последняя сказка Пушкина // Звезда. 1933. № 1). Н.Я.Берковский рассматривает "Метель" как
полемическое выступление Пушкина против новеллы Ирвинга "Жених-призрак". Берковский
Н.Я. Статьи о литературе. М.; Л., 1962. С.289).
25

Типология романтической повести
щие определенный смысл в развитии литератур разных стран.
Типологическое изучение позволяет обнаружить закономерности развития
художественного метода. А.Н.Соколов, отмечая, что "в нашем литературоведении
понятие типологии не получило еще достаточно последовательного и
отчетливого употребления", справедливо говорит о принципиальной
важности типологического подхода: "Такие явления литературного процесса,
как литературные направления, течения, школы, методы, стили, роды,
виды, жанры и т.д., подлежат не только конкретно-историческому, но и
типологическому изучению"1.
Русские писатели нередко решали в романтической повести вполне
конкретные вопросы русской общественной и политической жизни. Таков
"Замок Эйзен" (1825) А.Бестужева-Марлинского, где за событиями
древности постоянно ощущаются современные споры о проблеме справедливого
возмездия, о средствах борьбы с деспотизмом. Недаром весь тираж
альманаха "Звездочка", где печатался этот рассказ, был после восстания
декабристов конфискован и позднее уничтожен.
Злободневны и многие произведения американских романтиков.
Сатирическая "История Нью-Йорка" Ирвинга вся построена на острых
ассоциациях с современной общественно-политической жизнью. "Делец" Э.По
отражает черты складывающегося нового человека буржуазной Америки.
Этическая проблематика пуританской Америки встает в новеллистике
Н.Готорна. В "Марди" Мелвилла за сложной романтической символикой
ощущается живое биение пульса общественной жизни Америки и Европы
того времени. И если до сих пор еще живуч миф западного
литературоведения об абстрактно-вневременном характере романтизма, то это во
многом объясняется инерцией историко-литературного мышления. Хотя связи
романтического произведения с действительностью во многом иные, чем
в реализме, но они существуют.
В русском и американском романтизме широкое распространение
получил жанр таинственной повести с реальной развязкой, объясняющей
сверхъестественные явления вполне естественными обстоятельствами. В
"Письмах к графине Е.П.Ростопчиной" В.Ф.Одоевский рассказывает об
одном из таких таинственных случаев, свидетелем которого стал сам
писатель. Однажды летней ночью он работал в своем петербургском кабинете
на четвертом этаже. "Вдруг сзади меня послышался шелест шагов; сначала
я подумал, что проходит кто-нибудь из домашних, и не обратил на это
внимания; но шелест продолжался; он походил на медленное шарканье
больного человека; словом, это были точь-в-точь такие шаги, каких можно
ожидать от привидения; признаюсь вам, что я несколько... хоть удивился, встал
Проблемы романтизма. М.: "Искусство", 1967. Вып.1. С. 12.
26

Типология романтической повести
с кресел, посмотрел вокруг себя: двери были заперты, шелест явственно
слышался в углу у печки"1.
Страх и любопытство заставляют автора внимательно исследовать
всю комнату; шелест то ослабевал, то усиливался, смотря по тому,
приближался автор к углу с печкой или удалялся от него. Загадка вскоре
объяснилась самым простым образом: на Фонтанке против окон стояла барка с
дровами, из которой выплескивали воду, обыкновенно натекающую в
подобные барки. Этот звук не слышен при городском шуме, но ночью, входя в
открытое окно четвертого этажа, по особому акустическому устройству
комнаты отражался в одном из ее углов.
Обращаясь к своему творчеству, Одоевский утверждает: "Я хочу
объяснить все эти страшные явления, подвести их под общие законы
природы, содействовать истреблению суеверных страхов"2.
К жанру таинственной романтической повести с реальной развязкой
относится в русской литературе "Латник" А.Бестужева-Марлинского,
"Черная перчатка" В.Одоевского, а в американской литературе — "Жених-
призрак" В.Ирвинга, "Сфинкс" Э.По и некоторые рассказы Н.Готорна
("Деревянная статуя Драуна", "Снегурочка").
Уже Ирвинг воспринимал рассказы о привидениях с большой долей
иронии. Так, в самый напряженный момент своего рассказа, когда жених-
призрак, вставший из могилы, на вороном коне похищает невесту, Ирвинг
в авторской ремарке отмечает, что "случаи подобного рода не
представляют в Германии ничего необычного, что подтверждается великим
множеством вполне достоверных рассказов". В одном из наиболее ярких созданий
этого жанра — в "Латнике" А.Бестужева, написанном в 1831 г., излагается
целая теория переплетения реальности с фантастикой жизни и в
литературе. Эта характерная особенность романтизма получает у Бестужева
народно-фольклорное истолкование: "Ты спросишь, откуда пробился ключ
этих наслаждений моих, это перемещение сонных призраков в явную
жизнь и действительных вещей в сонные мечтания? Мне кажется, этому
виною было раннее верование в привидения, духов, в домовых, во всех
граждан могильной республики, во всех снежных сынков воображения
мамушек, нянюшек, охотников-суеверов, столько же и раннее сомнение во
всем этом. Нянька рассказывала мне страхи с таким простосердечием, с
таким внутренним убеждением, родители и учители в свою очередь
говорили про них с таким презрением и самоуверенностью, что я беспрестанно
волновался между рассудком и предрассудком, между заманчивою
прелестью чудесного и строгими доказательствами истины"4.
1 Одоевский В.Ф. Сочинения: В 3 т. СПб.. 1844. Т.З. С.311.
2 Там же. С.308.
s
Бестужев-Марлинский A.A. Сочинения: В 2 т. М.: Гослитиздат, 1958. Т.1. С.567-568.
27

Типология романтической повести
В творчестве Бестужева-Марлинского постоянно противоборствуют
эти два начала, однако было бы несправедливо, как то нередко делалось
прежде, отожествлять их с реалистической и романтической
тенденциями. Как убедительно показано в исследовании творчества писателя,
принадлежащем Н.Н.Маслину, Бестужев-Марлинский как художник и критик
до конца жизни оставался верен принципам романтического искусства.
"Признание того, что творчество Марлинского тридцатых годов было не
романтическим, — пишет критик, — а по существу чуть ли не
реалистическим, вытекает из недоверия к познавательным возможностям
художественного романтического метода. Писатели-романтики, говорят
сторонники этой "теории", не только не могут показать правду жизни, но и сколько-
нибудь приблизиться к правдивому ее показу. Они механически
отождествляют реалистический художественный метод с материализмом, а
романтический — с идеализмом"1.
Слияние реального и иллюзорного, фантастического свойственно
многим писателям-романтикам. Искусным мастером этой формы был и
Натаниел Готорн. Реальность предстает в его произведениях в гримасе
гротеска, и сквозь нее писатель еще острее различает американскую
действительность. Роман Готорна "Алая буква" открывается вступительной
повестью "Таможня" — своеобразным манифестом американского
романтизма, в котором писатель рассматривает процесс художественного
творчества как переход из мира реальностей в мир условностей. "Нет
обстановки, более располагающей сочинителя романов к встрече со своими
призрачными гостями, чем издавна знакомая комната, где лунные лучи
заливают ковер таким белым сиянием, так явственно вырисовывают узор на
нем, делают каждый предмет таким отчетливым и вместе с тем совсем
иным, чем в утреннем или полуденном свете!.. Детский башмачок, кукла
сидящая в плетеной колясочке, деревянная лошадка, — словом, все, чем
пользовались или играли в течение дня, кажется теперь странным,
отдаленным, хотя почти столь же живо ощутимым, как и при дневном свете. И
вот пол в нашей привычной комнате становится нейтральной полосой,
чем-то соединяющим реальный мир со страной чудес, где
действительность и фантазия могут встретиться и слиться друг с другом. Появись здесь
призраки, они не испугали бы нас"2.
Иллюзия и реальность, их столкновение и превращение одного в
другое — такова драматическая коллизия многих повестей Готорна. Ральф
Кренфилд из рассказа "Тройная судьба" гоняется по всему свету за своей
мечтой, но находит ее дома. Питер Голдтуэйт ищет в своем доме
спрятанный когда-то клад (рассказ "Сокровище Питера Голдтуэйта"), но в найден-
'Тамже.СХУП.
* Готорн Н. Алая буква. М.: Гослитиздат. 1957. С.31-32.
28

Типология романтической повести
ном сундуке оказывается лишь тень богатства — старые кредитные билеты
и процентные бумаги на многие тысячи фунтов, выпущенные в свет более
ста лет тому назад и теперь ровным счетом ничего не стоящие. Эти
"мыльные пузыри", как называет их рассказчик, были самым подходящим
материалом для того, чтобы строить воздушные замки. Поиски
драгоценного камня (рассказ "Великий карбункул") становятся поисками смысла
жизни. Карбункул предстает людям таким, каковы их представления о
жизни. И последним искателем Великого карбункула был сам Готорн,
пытавшийся разгадать тайну Хрустальных гор искусства.
Своеобразной квинтэссенцией конфликта поэтической мечты с
грубой реальностью стал рассказ "Снегурочка". Воплощенная в реальность
детская мечта о Снегурочке, в существование которой вынуждены были
поверить на время даже взрослые, неожиданно развеялась,— Снегурочка
растаяла в комнате от жара современной чугунной печки. Заключающая
рассказ реплика отца, увидевшего на полу лужу от растаявшего снега,
звучит как торжество антипоэтической действительности.
Если для Ирвинга в необыкновенных приключениях Рипа Ван Винк-
ля самый мир таинственного был прост и как бы естествен в своей
необычности, то для Готорна американская действительность и непонятное,
иллюзорное в ней предстают в более мрачном свете. Реальность
оборачивается противоречивой, до времени скрытой от людского взора стороной:
добродетель — пороком, честность — бесчестьем; добро — злом. Такова
художественная логика рассказа Готорна "Молодой Браун", в котором на
ночном сборище нечистой силы в лесу добропорядочный пуританин Браун
встречает всех, к кому с детства привык питать уважение. "Вы считали их
добродетельнее других и стыдились своих грехов,— говорит ему князь
тьмы, повелитель всей нечисти, наполнившей лес. — И вот теперь вы всех
их встречаете здесь, где они собрались для служения мне. В эту ночь
откроются вам все их тайные дела"1.
Подобные мотивы, свойственные ряду произведений
романтической литературы, находим мы и в повестях В.Одоевского. Так, в
фантастической повести "Косморама" (1839) Одоевский воплотил свою теорию
"второго видения", или "двоемирия", согласно которой реальное связано с
образами какой-то иной, внутренней жизни, особенно присущей детскому
возрасту. Еще в детстве герою повести Владимиру подарили игрушку —
космораму, в которой чудесным образом переплетались действительные
картинки с фантастическими. Люди были видны в космораме такими,
какие они на самом деле.
Уже будучи взрослым, Владимир увидел однажды в космораме
собственного двойника и двойника доктора Бина, который когда-то подарил ему
эту игрушку. При этом двойник Бина говорит ему о соотношении кажуще-
Готорн Н. Новеллы. М.; Л.: "Художественнаялитература", 1965. С.264—265.
29

Типология романтической повести
гося и подлинного, говорит ему о себе, т.е. о реальном докторе Бине: "Не
верь ему, или лучше сказать, не верь мне в твоем мире. Там я сам не знаю,
что делаю, но здесь я понимаю мои поступки, которые в вашем мире
представляются в виде невольных побуждений... У вас должен казаться
сумасшедшим тот, кто в вашем мире говорит языком нашего"1. Таким образом, мы
видим в основе повести Одоевского ту же ситуацию, что и в рассказе Го-
торна "Молодой Браун", хотя и не столь социально заостренную.
Обратимся к одному из поздних явлений романтической повести — к
"Русским ночам" (1844) В.Одоевского, составленным из повестей,
написанных преимущественно в 30-е годы2.
Художественную форму "Русских ночей" — новеллы, обрамленные
рассуждениями нескольких лиц, — не следует механически возводить к
близким или далеким образцам. Романтические повести тяготеют к
подобному приему. В русской литературе еще А.Погорельский создал такое
повествование в своем "Двойнике" (1828). Повесть "Лафертовская маковница",
входящая в серию очерков "Двойник", наряду с ранними рассказами
А.Бестужева свидетельствовала о рождении романтической повести в
русской литературе. Еще в 1825 г., когда "Лафертовская маковница" была
впервые опубликована в журнале "Новости литературы", Пушкин с
восторгом отозвался о ней в письме к брату 27 марта 1825 г.: "Душа моя, что за
прелесть бабушкин кот! я перечел два раза и одним духом всю повесть,
теперь только и брежу Трифоном Фалелеичем Мурлыкиным. Выступаю
плавно, зажмуря глаза, повертывая голову и выгибая спину"*.
Через пять лет поэтика "Лафертовской маковницы" ожила вновь в
романтической повести Пушкина "Гробовщик". Не случайно "почтальон
Погорельского" упомянут во вступительной части "Гробовщика" (рассказ
Пушкина начинается с переезда гробовщика из того самого района
Москвы, где развертывались события повести Погорельского).
Однако под пером Пушкина русская романтическая повесть
преобразилась, наполнилась новыми красками. В повести "Гробовщик" как бы
два художественных пласта — реальный и воображаемый (сон Адриана).
Они не противостоят друг другу, а сплетаются в своеобразном стиле
романтической прозы Пушкина. Переход от одного к другому стилистически
не различим. После приглашения мертвецов на пир "гробовщик
отправился на кровать и вскоре захрапел". Следующие затем фразы естественно
продолжают повествование: "На дворе было еще темно, как Адриана
разбудили. Купчиха Трюхина скончалась в эту самую ночь, и нарочный от ее
1 Отечественные Записки. 1840. Т.8. Отд.Ш. С.42-43.
Философский аспект "Русских ночей" и диалогическая форма их построения
рассматривается в книге Ю.В.Манна "Русская философская эстетика" (М.: "Искусство", 1969).
"ч Пушкин A.C. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. Т.10. С.133. В книжном
издании повести Погорельского имя Мурлыкина стало Аристарх.
30

Типология романтической повести
приказчика прискакал к Адриану верхом с этим известием*'. Только много
позже читатель понимает, что это начало сна Адриана. Однако реальная
полнота содержания этих страниц остается той же вплоть до самого конца
сцены с мертвецами.
Повесть "Гробовщик" продолжает написанного ранее "Утопленника"
и предваряет "Гусара". Романтическое слияние реального и
воображаемого характерно для этих двух маленьких рассказов в стихах. Но если в
"Утопленнике" Пушкин оставляет читателя в мире фантастики, то в
позднейших "Гробовщике" и "Гусаре" писатель расстается с читателем не
прежде, чем вернув его на реальную почву ("Солнце давно уже освещало
постелю, на которой лежал гробовщик. Наконец открыл он глаза и увидел
пред собою работницу, раздувающую самовар").
Эти особенности пушкинского романтизма унаследовала русская
литература 30-х годов, в том числе и Одоевский.
Романтическая повесть Одоевского — явление оригинальное и
самобытное. Отвергая обвинение в подражании Гофману, Одоевский говорит о
гармонической связи, естественно существующей между людьми всех эпох
и всех народов: "... никакая мысль не родится без участия в этом
зарождении другой предшествующей мысли, своей или чужой; иначе сочинитель
должен бы отказаться от способности принимать впечатление
прочитанного или виденного, то есть отказаться от права чувствовать и
следовательно жить"1.
По поводу же Гофмана Одоевский даст интересную справку, не
доверять которой у нас нет оснований: "А между тем я не подражал Гофману.
Знаю, что самая форма "Русских ночей" напоминает форму Гофманова
сочинения "Serapien's Brüder". Также разговор между друзьями, также в
разговор введены отдельные рассказы. Но дело в том, что в эпоху, когда мне
задумывались "Русские ночи", то есть в двадцатых годах, "Serapien's Brüder"
мне вовсе не были известны; кажется тогда эта книга и не существовала в
наших книжных лавках" (14).
Это свидетельство интересно также и тем, что, несмотря на
отсутствие прямого воздействия рассказов Гофмана, некоторые общие
типологические черты романтической повести Гофмана и Одоевского были
замечены русским читателем и отнесены за счет влияния немецкого писателя.
Другой зачинатель русской романтической повести, Бестужев-
Марлинский, выдвигает сходную мысль о соотношении его рассказов с
американской романтической новеллистикой: "Ирвингу подражал я в
форме, не в сущности; но и сам Ирвинг занял олицетворение вещей у
Попа, Поп у Ботлера, Шекспир у Эзопа. То, что врожденно народу, есть
только припоминок, а не изобретение, повторение, а не подражание... В любом
Одоевский В.Ф. Русские ночи. М.: "Путь*, 1913. С.667. Далее страницы этого издания
указываются в тексте.
81

Типология романтической повести
авторе я найду сто мест, взятых целиком у других; другой может найти
столько же; а это не мешает им быть оригинальными, потому что они
иначе смотрят на вещи"1. Русские романтики ощущали близость своего
творчества к явлениям зарубежного романтизма.
Чтобы не возвращаться более к весьма модному в старом
литературоведении сопоставлению Одоевского с Гофманом, напомним
фундаментальную работу П.Н.Сакулина об Одоевском, в которой ученый доказал,
что факты не позволяют говорить о влиянии Гофмана, хотя в ряде случаев
у обоих писателей были общие источники и еще чаще возникали сходные
романтические ситуации. "Мир полон неразгаданных тайн, и душевная
жизнь самого человека — великая загадка,— эта идея одинаково проникает
творчество и Гофмана и Одоевского" .
Было время, когда наши критики, рассматривая романтизм в
отрицательном плане и признавая его лишь в той мере, в какой он содействовал
развитию реализма, категорически отлучали фантастические рассказы
Одоевского от высокого искусства. "Безжизненное содержание,
надуманность сюжета и отсюда — вялое, неинтересное повествование"3, — писал
Б.Мейлах о романтических повестях Одоевского.
Эта точка зрения, господствовавшая в литературоведческих трудах
1940—1950-х годов, толкала исследователей творчества Одоевского на
выискивание в его наследии прежде всего "реалистической струи", случаев
"преодоления" романтизма. Реалистические тенденции объявлялись
сильной стороной Одоевского, а романтические — слабой, хотя в данном случае
дело обстоит иначе. Такой великий борец за реализм в русской литературе,
как Белинский, понимал это. Говоря о "фантастически-поэтических
образах" повести "Насмешка мертвеца", Белинский отмечает богатство
внутреннего содержания и стремительный пафос этого романтического
произведения. "По нашему мнению,— завершает он свое рассуждение,— это
едва ли не лучшее произведение князя Одоевского и в то же время одно из
замечательнейших произведений русской литературы, тем более, что оно
в ней единственное в своем роде"4.
"Насмешка мертвеца" (1834) написана в пушкинских традициях
романтической повести. Реальное повествование совершенно незаметно для
читателя переходит в фантастическое. Сам момент перехода дан в рассказе
в восприятии героини, падающей на балу в обморок. Крики окружающих:
"Воды! Воды!" превращаются в ее больном воображении в весть о начав-
Бестужев-Марлинский А.А Сочинения: В 2 т. Т.2. С.667.
" Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. Князь В.Ф.Одоевский. Мыслитель. Писатель.
М.. 1913. Т.1. 4.2. GS53.
Русские повести XIX века 20-х — 30-х годов. М.; Л.: Гослитиздат, 1951. Т.1. C.XXXI.
4 Белинский ВТ. Поли. собр. соч.: В 13 т. М.: Изд-во АН СССР, 1955. Т.8. С.306-307.
32

Типология романтической повести
шемся наводнении. С необыкновенным мастерством писатель передает
сплетение реальных событий с иллюзорными, возникающими в
разгоряченном воображении Лизы: "Послышался шум... вот красавица обернулась,
видит — иные шепчут между собою... иные быстро побежали из комнаты и
трепещущие возвратились... Со всех сторон раздается крик: "Вода! Вода!",
все бросились к дверям: но уже поздно! Вода захлестнула весь нижний
этаж. В другом конце залы еще играет музыка; там еще танцуют, там еще
говорят о будущем, там еще думают о вчера сделанной подлости, о той,
которую надобно сделать завтра; там еще есть люди, которые ни о чем не
думают. Но вскоре всюду достигла страшная весть, музыка прервалась, все
смешалось'1 (123).
Романтический пафос рассказа во всем великолепии
разворачивается в картине разбушевавшейся стихии: "Вот уже колеблются стены,
рухнуло окошко, рухнуло другое, вода хлынула в них, наполнила зал; вот в
проломе явилось что-то огромное, черное... Не средство ли к спасению? Нет,
черный гроб внесло в зал, — мертвый пришел посетить живых и
пригласить их на свое пиршество! Свечи затрещали и погасли, волны хлещут по
паркету, все поднимают и опрокидывают, что ни встретится; картины,
зеркала, вазы с цветами, — все смешалось, все трещит, все валится..." (125—
126).
Символическое видение носящегося вслед за героиней по волнам
гроба, преследующий ее хохот мертвеца — вся эта романтическая инфер-
нальность неожиданно обрывается пробуждением Лизы. Повествование
сразу меняется, окружающее приобретает свои обычные черты. Как и в
пушкинском "Гробовщике", иллюзия сменяется реальностью. Этот переход
стилистически обозначен в первой же фразе: "Когда Лиза очнулась, — она
лежала на своей постели; солнечные лучи золотили зеленую занавеску; в
длинных креслах муж, сердито зевая, разговаривал с доктором" (127).
Но бытовая реальность подробностей еще не свидетельствует о
реалистичности изображаемого. Так и в "Гробовщике" появление работницы,
раздувающей самовар, которую первой увидел Адриан, пробудившись от
сна, еще не означает реализма повествования. Это— реальность жизни,
изображение которой так же свойственно романтизму, как и реализму.
Написанный в то же время рассказ "Бал" (1833), вошедший затем
наряду с "Насмешкой мертвеца" в "Русские ночи", — квинтэссенция
романтического мирочувствования Одоевского. Всего на нескольких страницах
писатель дал картину безумной, горячечной вакханалии бала, на котором
пляшут скелеты, постукивая друг о друга костями. Необычайная музыка,
"темным облаком висевшая над танцующими", становится живым и
многоликим участником всеобщего безумия. Рассказчик не может избавиться от
ощущения чего-то обворожительно-ужасного в звуках, издаваемых
"страшным оркестром". "Я заметил, что к каждому звуку присоединялся
другой звук, более пронзительный, от которого холод пробегал по жилам и
83

Типология романтической повести
волосы дыбом становились на голове; прислушиваюсь: то как будто крик
страждущего младенца, или буйный вопль юноши, или визг матери над
окровавленным сыном, или трепещущее стенание старца, и все голоса
различных терзаний человеческих явились мне разложенными по степеням
одной бесконечной гаммы, продолжавшейся от первого вопля
новорожденного до последней мысли умирающего Байрона: каждый звук
вырывался из раздраженного нерва и каждый напев был судорожным движением"
(112).
Своеобразным ключом к подобным рассказам Одоевского являются
его рассуждения в уже упоминавшемся "Письме к графине
Е.П.Ростопчиной" о смысле и значении фантастического в литературе.
Воображаемое, нереальное было для писателя лишь оболочкой, внешней
формой, за которой стремился угадать он "внутреннее чувство", пользуясь
шеллинговой фразеологией1.
Литературный ноктюрн Одоевского "Бал" сопоставим в историко-
типологическом плане с новеллой Эдгара По "Маска Красной Смерти"
(1842). Вакханалия звуков у Одоевского и вакханалия цвета у По служат
одной цели — передать "сладострастное безумие" светской толпы.
Обостренный интерес к трагическому, к изображению предсмертной агонии
свойствен обоим романтическим произведениям. Как страшный гротеск
возникает в повести Одоевского то посиневшее лицо изнеможенного пыткою,
то смеющиеся глаза сумасшедшего, то трясущиеся колена убийцы, то
спекшиеся уста убитого; на паркет падают кровавые капли и слезы, по ним
скользят атласные башмачки красавиц.
В "Маске Красной Смерти", изображая бал-маскарад, По с особой
силой подчеркивает нелепость и фантастичность всего происходящего в
мире, где живет принц Просперо и где господствует вакханалия погони за
успехом. "Там были фигуры, напоминающие арабески несоразмерными
конечностями и несуразными украшениями. Там было многое, что
казалось порожденным бредовыми видениями сумасшедшего. Там было много
красивого, много разнузданного, много bizarre, кое-что ужасное, и немало
способного возбудить отвращение. В семи покоях толпился рой
сновидений. И они вились то здесь, то там, принимая цвет комнат, и звуки
оркестра казались эхом их шагов"2.
Кроваво-красный свет озаряет в рассказе По не только укрепленный
монастырь, куда во время народного бедствия — моровой язвы — удалился
О значении философии Фридриха Шеллинга в становлении и развитии романтического
мироощущения Одоевской говорит во "второй ночи" "Русских ночей": "В начале XIX века
Шеллинг был тем же, чем Христофор Колумб в XV: он открыл человеку неизвестную часть
его мира, о которой существовали только какие-то баснословные предания — его душу!"* (45-
46).
~ ПоЭ.А. Полн. собр. рассказов. М.: "Наука", 1970. С.357.
34

Типология романтической повести
со своими приближенными принц Просперо, но и весь самодовольный
мир, над которым вскоре воцаряются Мрак, Гибель и Красная Смерть.
Романтическая фантазия По передает ощущение неизбежности
надвигающейся трагедии, общественных катаклизмов, на пороге которых
стояла страна. Замки властителей мира сего, наполненные фиглярами и
импровизаторами, танцовщицами и музыкантами, красавицами и воинами,
зашаталась под порывами ветра историй. "Снаружи царила Красная
Смерть".
В багряной симфонии По необычайно остро передано чувство
времени. Лихорадочно пульсирующая жизнь измеряется ежечасным боем
гигантских эбеновых часов. Это живые часы истории, медное горло которых
"издавало звук — ясный, громкий, глубокий и чрезвычайно музыкальный,
но такой странный и резкий, что, по прошествии каждого часа,
музыкантам приходилось прерывать игру и внимать ему; и танцоры поневоле
переставали кружиться в вальсе; и всею веселою компанией овладевало
ненадолго смущение; и, пока еще звенели куранты на часах, замечалось, что
бледнеют и самые беззаботные, а более степенные и пожилые проводят
рукою по лбу, как бы погружаясь в хаос мыслей и раздумий. Но когда
отзвуки замирали, то сборище вмиг пронизывал бездумный смех; музыканты с
улыбками переглядывались, как бы дивясь собственному неразумию и
нервозности, и шепотом обещали друг другу, что часы, пробив в следующий
раз, не возбудят в них никаких подобных чувств"1.
Сходные мысли и чувства возникают у героев Одоевского во время
начавшегося наводнения, грозящего затопить петербургский бал. "Как,
милостивые государи, так есть на свете нечто, кроме ваших ежедневных
интриг, происков, расчетов? Не правда! пустое! все пройдет! опять насту^
пит завтрашний день! опять можно будет продолжать начатое! свергнуть
своего противника, обмануть своего друга, доползти до нового места!"
(123-124).
"Маска Красной Смерти"— самое красочное произведение Но.
Художественный эффект достигается здесь живописностью и музыкальностью
описаний. Это чувствуется и в русском переводе, но особенно наглядно
проявляется в подлиннике. Картина маскарада в семи комнатах, каждая из
которых окрашена в особый цвет, воспринимается как искуснейшее
стихотворение в прозе. Уже само описание комнат, где происходит бал,
приближается к выразительности стиха и достигает того "общего эффекта",
единства впечатления, которое По считал целью своих повестей.
Возвращаясь к Одоевскому, следует заметить, что "Русские ночи" —
книга многоплановая; и она несводима только к собранию романтических
повестей. Философские беседы по ночам нескольких молодых людей
призваны связать между собой различные повести, однако, как верно подме-
Там же. C.S56.
35

Типология романтической повести
тил еще Белинский, в художественном отношении "разговоры ослабляют
впечатление рассказов. Правда, эти разговоры, или беседы, имеют
большую занимательность, исполнены мыслей; но почему же было не сделать
автору из них особой статьи? Он отчасти и сделал это в "Эпилоге",
который имеет большое достоинство, но без всякого отношения к рассказам"1.
В рассуждениях Фауста в Эпилоге постоянно слышатся мотивы,
которые встречаем мы и в творчестве По. Интерес Одоевского к науке
вызывает постановку тех же проблем, что и в рассказах По "История с
воздушным, шаром", "Тысяча вторая сказка ШехерезадьГ, "Разговор с мумией"
(проблема воздухоплавания, сравнение современного состояния науки и
техники с научными представлениями людей древнего мира, нередко
превосходившими по глубине современных ученых).
В Эпилоге Одоевский высмеивает "вещественную выгоду",
господствовавшую в Америке, ложь и лицемерие в речах американского
президента, посвященных рабству в стране. Писатель приводит слова из
послания президента Ван-Бюрена о системе рабства в Америке: "Наши отцы
касались этого вопроса с такою мудрою терпимостью, что до сих пор он
никогда не возмущал общего спокойствия, и я равно никогда не допущу в этом
деле нововведений". К чем)7 относилось это прекрасное слово: терпимость?
Вы подумаете к вероисповеданиям, или к чему-нибудь подобном)7. Нет!
просто к возмутительном)7 рабству негров и беспощадному самоуправству
южных американских плантаторов американских негров! — Терпимость в
этом смысле! образец изобретательности! Неоцененная игра слов! и к
сожалению, не первая и не последняя. Если все это, господа, не ложь — то мы
понимаем что-то совершенно различное под этим словом" (353).
Только у наиболее демократически настроенных американских
романтиков, таких как Генри Торо, можем мы найти подобные высказывания
о самой острой социальной и расовой проблеме США. С нескрываемой
насмешкой писал Торо о сторонниках постепенного просвещения и
пассивного сопротивления в годы начавшейся вооруженной борьбы за
освобождение американских негров. Он сравнивает Америку с
рабовладельческим кораблем, бороздящим воды Мирового океана: "Невольничий
корабль в пути, его трюмы переполнены умирающими жертвами... Маленькая
команда рабовладельцев, поощряемая большим числом пассажиров, душит
в заточении четыре миллиона, в то время как политики уверяют нас, что
освобождение должно быть достигнуто только путем "мирного
распространения чувств гуманности" без какого-либо "взрыва". Как будто
чувствам гуманности не сопутствовали всегда гуманные деяния и как будто
можно распространять их, подобно сделанным на заказ товарам, и так же
просто, как поливать из лейки, чтобы прибить пыль. Но что, я слышу, падает
Белинский В.Г. Поли. собр. соч. Т.8. С.315.
36

Типология романтической повести
за борт? Это мертвые тела, нашедшие, наконец, освобождение. Таким
путем "распространяем" мы гуманность и связанные с ней чувства"1.
Романтическая повесть, как мы говорили, нередко перерастает в
стихотворение в прозе. Пластическая осязательность языка По, так же как
и Одоевского, приобретает музыкальное звучание. Таковы "Маска Красной
Смерти", "Остров феи", "Молчание", "Лось", ряд других новелл
американского романтика и повести из "Русских ночей" — "Бал", "Насмешка
мертвеца". В одном из лучших своих рассказов "Падение дома Ашеров" По
развивает тему музыкальной импровизации как одну из сторон романтической
характеристики главного героя: "Его неуравновешенная, взвинченная меч-
тательнрсть отбрасывала на все адский отблеск. Его длинные
импровизированные надгробные плачи будут вечно звенеть у меня в ушах. Помимо
всего прочего, память моя мучительно хранит некую удивительную
извращенную вариацию на тему безумной мелодии из последнего вальса фон
Вебера"2.
В романтической повести происходит обособление определенной
черты человеческой личности, и вокруг этой доминанты строится
характер. Один из рассказов По открывается декларацией этого принципа. И
как всегда у По, где-то в подтексте сквозит легкая ирония: "Я — делец. И
приверженец системы. Система — это, в сущности, и есть самое главное.
Но я от всего сердца презираю глупцов и чудаков, которые
разглагольствуют насчет порядка и системы, ровным счетом ничего в них не смысля, —
строго придерживаются буквы, нарушая самый дух этих понятий*0.
Не избегали приема выделения доминанты в образе и русские
писатели-романтики. С тонкой иронией живописует Одоевский в
аллегорическом фрагменте "Сегелиель, или Дон Кихот XIX столетия" парадоксальную
сторону такого явления, как специализация: "Вот человек, написавший
несколько томов о грибах; с юных лет обращал он внимание лишь на одни
грибы; разбирал, рисовал, изучал грибы, размышлял о грибах — всю жизнь
свою посвятил одним грибам. Царства рушились, губительные язвы
рождались, проходили по земле, комета таинственным течением пресекала
орбиту солнцев, поэты и музыканты наполняли вселенную волшебными
звуками — он, спокойный, во всем мире видел одни грибы и даже сошел в
могилу с мыслию о своем предмете — счастливец!.."4.
Интерес к индивидууму преобладает в романтических повестях, как
и во всем творчестве писателей-романтиков. Своеобразный психологиче-
Thoreau H.D. The Writings. Boston and New York.: Houghton Mifflin and Co., 1906. Vol.4.
P.423-424.
" По Э.А. Поли. собр. рассказов. С. 191.
" Там же. С.270.
4 Сборник на 1838 год. СПб., 1833. C.90-9L
37

Типология романтической повести
ский романтизм проявляется в "Пестрых сказках" Одоевского, так же как
во многих новеллах Готорна, По, Мелвилла. При этом психологизм
тесным образом связан с фантастикой, с поэтизацией воображения, которому
романтики всегда придавали огромное значение.
Нам уже приходилось писать о близости "Сонета к науке" По и
раннего стихотворения Тютчева "Нет веры к вымыслам чудесным...", в
которых со всей силой романтического пафоса выражен протест против
мертвящей силы и абсолютизации научного рационализма1. В введении к
"Реторте" — первом)7 рассказу "Пестрых сказок", мы встречаем столь же
страстную защиту романтического воображения, противопоставляемого
холодному рассудку делового XIX столетия. "Мы обрезали крылья у
воображения,— пишет Одоевский, — мы составили для всего системы, таблицы;
мы назначили предел, за который не должен переходить ум человеческий;
мы определили, чем можно и должно заниматься, так что теперь ему уже
не нужно терять времени по-пустому и бросаться в страну заблуждений.—
Но не в этом ли беда наша? Не от того ли что предки наши давали больше
воли своем)7 воображению, не от того ли и мысли их были шире наших, и,
обхватывая большее пространство в пустыне бесконечного, открывали то,
чего нам ввек не открыть в нашем мышином горизонте"2.
Воображение и фантастика, сплетающиеся с действительностью,
порождают ряд романтических символов, равно свойственных русской и
американской романтической повести. Об одном из них — часах истории —
мы уже говорили. Как бы выражая связь мира реального и
фантастического, в рассказе По "Черт на колокольне" возникает мотив тринадцатого —
чертова часа. Часы на городской башне странного городка Школькофре-
мена, куда однажды явился черт, пробили тринадцать. Это вполне
"реальное" обстоятельство перевернуло вверх дном устоявшийся мир
старосветских нравов и обычаев, как он не раз переворачивался и в
действительности. Время пришло в смятение. Часы в городе заплясали, точно
бесноватые, часы на каминных полках едва сдерживали ярость и не
переставали отбивать тринадцать часов, а маятники так дергались, что страшно
было смотреть.
Тринадцатый час как символ наступившего смятения возникает и в
рассказах Одоевского. В "Сказке о том, как опасно девушкам ходить
толпою по Невскому проспекту", повествуется, как в лавке заморского
басурманина пробило тринадцать часов и все колокольчики зазвенели, все
органы заиграли, все куклы запрыгали, и из банки с пудрой выскочила
безмозглая французская голова, из банки с табаком — чуткий немецкий нос с осли-
См. Николюкин А.Н. Американский романтизм и современность. М.: "Наука", 1968. С.237—
239.
"" [Одоевский В.Ф.]. Пестрые сказки с красным словцом, собранные Иринеем Модестовичем
Гомозейкою... изданные В.Безгласным. СПб., 18ЯЗ.С9.
38

Типология романтической повести
ными ушами, а из бутылки с содовою водою — туго набитый английский
живот.
В архиве Одоевского сохранился также автограф продолжения
повести "Косморама" с заглавием "Тринадцатый час". Этот час, не
отмечаемый земными часами, ощущается душой человека, "ибо она в этот чудный
час проживает веки"1.
Не следует, конечно, рассматривать подобные мотивы у писателей-
романтиков как проявление мистических настроений. Романтики
обращались к самым сложным проблемам жизни и пытались художественно
осмыслить их в форме гротеска, своеобразного романтического
"двоемирия*. Тайны природы и человеческой психики, науки и искусства
волновали романтиков своей неразгаданностью.
В эпоху, когда стремительное развитие науки и техники опережало
самые пылкие фантазии, когда уже казалось, что нет ничего невозможного
для человеческого разума, возникли ожидания, что и в духовной сфере
человеческой жизни произойдет столь же быстрый и ощутимый прогресс.
Научные и псевдонаучные исследования о психической
деятельности человека появлялись одно за другим. Подчас было трудно отделить
строго научный подход (к тому же и сама научная методология таких
исследований еще не была разработана) от простого шарлатанства.
Русских романтиков, как и Эдгара По, особенно привлекали
проблемы "животного магнетизма", сомнамбулизма, месмеризма. Это была дань
научным загадкам своего времени, о которых так много говорили и писали
в 30-40-е годы XIX в.
Не следует думать, что романтики сами всегда серьезно относились к
подобным темам. В повествовании о сверхъестественном, безусловно,
присутствует какая-то доля пародийности, иронии. В своих "Записках на
полях" По вспоминает об оригинальном приветствии, полученном им от
общества последователей шведского теософа Э.Сведенборга:
"Сведенборгианцы пишут мне, что они убедились в совершенной
справедливости всего того, что я описал в журнальном рассказе "Месмерическое
откровение", хотя в начале они и были склонны сомневаться в моей
правдивости, о которой, сознаюсь, я сам никогда не беспокоился. Весь рассказ
от начала до конца выдуман""'.
Психологически необычное становится в рассказах По не столько
фактором научным, сколько литературным, отражающим какие-то
реальные духовные переживания героя. Еще в предисловии к сборнику своих
рассказов 1840 г., отвечая на обвинение в подражании Гофману, По писал,
Сакулин П.И. Из истории русского идеализма. 4.2. С.90.
" Рое ЕЛ. The Complete Works / Ed. by J. A. Harrison. New York: AMS Press, 1965. Vol.9. Р..Ч47-
348.
39

Типология романтической повести
что не из немецкой романтики, а из собственной души рождается тот ужас,
который он видит и передает в своих произведениях.
Уже давно было подмечено, что многие повести и сказки Одоевского
своей фантастикой и сатирой близки раннему Гоголю. "Пестрые сказки"
предвосхищают появление "Петербургских повестей", а рассказы
"Импровизатор" и "Живой мертвец" продолжают их гротескно-
сатирическую линию.
Однако сходство этих произведений, при всем различии творческих
индивидуальностей Одоевского и Гоголя, не является лишь частным
фактором. Эта близость — отражение общих черт романтической повести.
Подтверждение тому находим мы и в рассказах Эдгара По — писателя, во
многом отличного от Одоевского и Гоголя, но близкого и ь
романтической основе своих повестей. При всех тематических, национальных и
исторических различиях произведений По, Одоевского и Гоголя между ними
прослеживается некое типологическое сходство.
Мы не имеем никаких оснований для предположения о знакомстве в
30-е годы русских писателей с новеллистикой По, печатавшейся тогда в
провинциальных журналах Америки; равным образом нельзя допустить,
что По мог познакомиться с повестями Гоголя или Одоевского. Все это
дает нам возможность рассматривать вопрос о сходных тенденциях в
развитии русской и американской повести только в историко-типологическом
плане, как проявление общих закономерностей развития романтизма.
Герой рассказа По "Без дыхания" (1832) лишился своего дыхания.
Это печальное событие произошло с ним наутро после свадьбы, когда он
поносил последними словами свою неверную жену. У него внезапно
"захватило дух", и он остался без дыхания, как гоголевский майор без носа
или невидимый герой "Сказки о мертвом теле, неизвестно кому
принадлежащем" Одоевского без своего тела, из которого имел он обыкновение
выскакивать... Подобные происшествия, как заверяет нас Гоголь, бывают на
свете. Редко, но бывают!
Правда — чуднее выдумки, утверждает По. Жизнь оборачивается в
новеллистике американского писателя своей гротескной стороной. Что
станет с человеком, который потеряет свое дыхание и сделается вдруг
непохожим па всех других? Эдгар По создает блестящую сатиру на
американское общество, где всякого, отличающегося от общепринятого стандарта,
готовы заподозрить в сумасшествии.
Законы собственнического общества распространяются даже на
такую неощутимую вещь, как дыхание. Рассказчик заключает с соседом Во-
весьдухом, который "перехватил" его дыхание, коммерческую сделку и
выдаст ему расписку в получении обратно своего духа.
Эдгару По-художнику было неприемлемо американское общество,
мир купли-продажи, опошляющий все проявления человеческой
жизнедеятельности. Произведения По, как и сама его жизнь, были одним
40

Типология романтической повести
сплошным протестом против условий существования в "процветающей"
Америке.
В 1835 г., за год до того, как Гоголь выпустил повесть "Нос", По
напечатал "Страницы из жизни знаменитости" — рассказ о носах, о носоло-
гии — науке о носах и о том, как лишился своего носа светский лев,
популярность которого, как и всякого льва, была пропорциональна длине его
носа. Фантастические истории о носах, исчезающих и возникающих вновь,
в большом количестве появлялись в европейской литературе и
журналистике 30-х годов, так что тема рассказа По не представляет собой чего-то
необычного.
Сатира "Страницы из жизни знаменитости", которую По, наряду с
рассказом "Без дыхания", считал "сатирой в собственном смысле этого
слова", в форме гротеска воссоздает блестящую карьеру "молодого гения" в
американском обществе. Едва появившись на свет, он схватился за нос
обеими руками. Увидев это, его матушка объявила, что он гений, а отец
прослезился от радости и подарил ему курс "Носологии", которую герой
рассказа изучил раньше, чем надел штаны. Наш герой почувствовал такое
призвание к науке, что скоро сообразил: если человек обладает достаточно
большим носом, то легко может стать знаменитым. Не ограничиваясь
теорией, он каждое утро давал себе два щелчка по носу и пропускал
полдюжины рюмок.
В таком духе ведется все повествование. Не следует искать
непосредственного аллегорического значения в этом рассказе. Нос — это та
"деталь", посредством которой По создает ситуацию гротеска. В
атмосфере сатирического гротеска, в который превращена вся американская
действительность, движутся и живут герои рассказа, все эти современные
платоники, сторонники идеи прогресса: сэр Положительный Парадокс,
объявивший, что все дураки были философами, а все философы — дураками:
Эстетикус Эстетике, говоривший о двойственной и предсуществовавшей
душе; Теологос Теолог, толковавший о ересях и Никейском соборе; ректор
местного университета, рассуждавший о названиях Луны в древности;
Дельфиниус Полиглот, рассказавший, какая судьба постигла восемьдесят
три потерянные трагедии Эсхила и проч., и проч., и проч.
Все эти маски, вереницей проходящие по страницам рассказа, живо
напоминают гоголевские "свиные рыла вместо лица". Сначала эти "свиные
рыла", окружавшие писателя, подобно кошмарному сну в изображения
Франсиско Гойи, выступали в "аллегорических рассказах" По ("Король
Чума", "Четыре зверя в одном"), позднее — в обобщающих зарисовках
деловой предприимчивости, оборотливости "истинных" американцев —
"деловых людей".
Действие рассказа Гоголя "Нос" протекает между 25 марта и 7
апреля, то есть как бы приурочено к традиционному дню шуток 1 апреля.
Именно в такой день пронесся по городу слух, что нос майора Ковалева
41

Типология романтической повести
прогуливается по Невскому проспекту. Все бросились смотреть на
диковинку, так что давка сделалась такая, что должна была вступиться полиция.
Люди же "почтенные и благонамеренные'', остающиеся всегда на почве
реальных фактов и не признающие фантастического, были чрезвычайно
недовольны. "Один господин говорил с негодованием, что он не понимает,
как в нынешний просвещенный век могут распространяться нелепые
выдумки, и что он удивляется, как не обратит на это внимание правительст-
ВО .
Романтический характер гротеска Гоголя проявляется в "Носе" в
формах, близких Эдгару По. Фантастическое переплетается с
сатирическим, и это соответствует всему умонастроению, господствовавшему тогда
в литературе, настроению романтическому. "Тогда умы всех именно
настроены были к чрезвычайному, — пишет Гоголь.— Недавно только
занимали весь город опыты действия магнетизма. Притом история о
танцующих стульях в Конюшенной улице была еще свежа, и потому нечего
удивляться, что скоро начали говорить, будто нос коллежского асессора
Ковалева ровно в 3 часа прогуливается по Невскому проспекту" (71).
Существует мнение, выраженное, в частности, в книге И.М.Губарева
"Петербургские повести Гоголя", что соотнесение "Петербургских
повестей" с романтическими произведениями неплодотворно и обнаруживает
прежде всего существенные различия между теми и другими. При этом
основным отличием "Петербургских повестей" от произведений русских и
европейских романтиков" провозглашается "их органическая связь с
русской действительностью"2. Как будто романтические повести не связаны
самым тесным образом с исторической действительностью, их
породившей!
Со всей категоричностью Губарев заявляет: "Каждая из них
("петербургских повестей") является классическим образцом
реалистической повести". Исследователь полагает, что здесь Гоголь "совершенно
отказался" от романтической идеализации жизни и создал даже
"своеобразный роман" о Петербурге. Логика подобных рассуждений ясна:
' Гоголь Н.В. Поли, собр. соч.: В 14 т. М: Изд-во АН СССР, 1938. Т.З. С.72. Далее страницы
этого издания указываются в тексте.
" Губарев И.М. Петербургские повести Гоголя. Ростовское книжное изд-во, 1968. С.52.
Отметим также, что автор прилагает немалые усилия, чтобы дать фантастическому финалу
"Шинели" вполне реальное объяснение. Отрицая романтическое начало, он не
останавливается перед явными натяжками, пытаясь реалистически истолковать историю о чиновнике-
мертвеце, сдирающим с плеч прохожих шинели. Утверждая, что во всей повести Гоголь
нигде не говорит от своего имени, будто Акакий Акакиевич мог воскреснуть пекле смерти,
И.М.Губарев заключает: "Все это наводит на мысль, что воскресший Акакий Акакиевич был
не кто иной, как обыкновенный грабитель..." (с. 128). Так романтическая фантастика
низводится на твердую почву реальных фактов. Едва ли только реалистическое искусство от этого
выигрывает.
42

Типология романтической повести
"Петербургские повести" — это реализм, классический жанр реализма —
роман, следовательно, цикл повестей, связанных общим замыслом и
композицией, можно считать "своеобразным романом".
Мы не станем утверждать, что многие из "петербургских повестей" —
классические образцы романтической повести, поскольку резкое
противопоставление реализма и романтизма едва ли уместно в суждениях о
художественном методе произведений сложных и противоречивых. Однако у
нас не вызывает сомнений романтическая основа "Петербургских
повестей".
Когда в 1835 г. вышли "Арабески" Гоголя, включающие в себя три
повести — "Невский проспект", "Портрет" и "Записки сумасшедшего", то
тем самым был определен и жанр этих произведений — арабески. Это
фантастические романтические повести, в которых существенную роль играет
гротеск, сочетание уродливо-страшного с комическим. Именно такой
предстала в этих повестях николаевская Россия, призрачная петербургская
действительность.
Гоголь не был тогда единственным представителем этого жанра.
Напомним, что в 1840 г. вышел двухтомник рассказов По под названием
"Гротески и арабески"1. При всем различии между русским и американским
писателями, следует отметить, что По обратился к тому же жанру
романтических арабесок.
х\рабески мы часто встречаем и у других писателей-романтиков. Так,
в рассказе Бестужева-Марлинского "Испытание" (1830) есть описание
Невского проспекта, предвосхищающее позднейший "Невский проспект"
Гоголя. Картина Невского проспекта дана в романтическом калейдоскопе
мелькающих лиц и событий. "Невский проспект словно горит. Кареты и
сани мчатся наперегонки, встречаются, путаются, ломаются, давят.
Гвардейские офицеры скачут покупать новомодные эполеты, шляпы,
аксельбанты, примеривать мундиры и заказывать к Новому году визитные
карточки... У дам свои заботы важнейшие, которым, кажется, посвящено
бытие их. Портные, швеи, золотошвейки, модные лавки, английские
магазины — все заняты, ко всем надобно заехать. Там шьется платье для бала; там
вышивается золотом другое для представления ко двору; там заказана
прелестная гирлянда с цветами из "Потерянного рая"; там, говорят, привезли
новые перчатки с застежками; там надо купить модные серьги или
браслетки, переделать фермуар или диадему, выбрать к лицу парижских лент и
перепробовать все восточные духи"\
Эти термины не объясняются По, но из того» как употреблял он их в своих литературно-
критических статьях, можно сделать вывод, что арабески — это создания романтического
воображения, а в гротесках преобладают черты сатирической фантазии.
Бестужев-Марлинский A.A. Соч. Т.1. С. 181. Известно также, что в повести "Мулла-Нур"
(1836) Бестужев-Марлинский создал своего рода похвальную оду носу (начало пятой главы),
которая непосредственно предваряет появление повести "Нос" Гоголя.
43

Типология романтической повести
Нет ничего удивительного, что два писателя, жившие в одном
городе в одно и то же время, создали близкие по духу описания его. Однако
помимо естественной общности картин Невского проспекта обращает на
себя внимание сама художественная манера повествования. Писатель не
останавливается на отдельных предметах, а как бы скользит мысленно
взором за поразившими его воображение явлениями. Писатель-натуралист
поспешил бы выхватить из этого потока отдельную деталь и описать ее
всесторонне и полно; писатель-реалист, возможно, использовал бы
подобную ситуацию для создания реалистического фона или психологического
настроения, содействующего раскрытию общего замысла. Писатель-
романтик любуется калейдоскопом изображаемого — любуется, казалось
бы, самоцельно; но если присмотреться поближе, то можно убедиться, что
части картины органически складываются в романтическое описание,
существующее по законам своей художественной логики.
И вот перед нами не просто Невский проспект — главная улица
Петербурга, а Невский проспект — участник таинственных историй, которые
начинаются на его тротуарах и имеют иногда самые странные
последствия. "О, не верьте этому Невскому проспекту! Я всегда закутываюсь
покрепче плащом своим, когда иду по нему, и стараюсь вовсе не глядеть на
встречающиеся предметы... Он лжет во всякое время, этот Невский
проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него
и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в
гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и
прыгают на лошадях, и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы
показать все не в настоящем виде" (46).
Иллюзия и реальность переплетаются в картине Невского проспекта
самым фантастическим образом. При этом все исполнено тонкой
романтической иронии. Вспомним хотя бы, как описаны бакенбарды и усы,
"никаким пером, никакою кистью не изобразимые; усы, которым
посвящена лучшая половина жизни".
Изображение фантасмагории движения толпы большого города
характерно для романтической повести. Подобный прием встречаем мы,
например, в новелле По "Человек толпы" (1840), где рассказчик наблюдает
два бесконечных потока прохожих на одной из главных улиц Лондона.
Сначала перед ним проходит "самодовольная и деловая" часть общества.
Прилично одетые купцы, стряпчие, промышленники, биржевые маклеры,
— аристократы и обыватели, люди либо праздные, либо поглощенные
делами, которыми они занимались ради собственной выгоды. О таких
рассказчик говорит решительно и определенно: "Они меня не интересовали".
Его внимание привлекают иные круги американского общества. Темы для
своих размышлений он черпает за пределами того круга, который
называется "порядочным" обществом. И вот он видит "жутких, хилых инвалидов,
безошибочно отмеченных дланью смерти, что едва протискивались сквозь
44

Типология романтической повести
толпу нетвердым шагом, умоляюще заглядывая в лицо всякому, как бы в
поисках какого-либо нечаянного утешения, какой-то утраченной надежды;
скромных девушек, что возвращались после длящейся допоздна работы в
свои безотрадные дома и отшатывались, скорее со слезами, нежели с
негодованием, от неизбежных наглых взглядов; падших женщин всех родов и
возрастов — прямую красавицу во цвете лет, приводящую на память статую,
упоминаемую Лукианом, статую из паросского мрамора, внутри набитую
нечистотами — гадкую, бесповоротно погибшую прокаженную в отрепьях
— морщинистую, усыпанную драгоценностями, размалеванную старуху,
делающую последнее усилие быть молодой — девочку, еще не
сформировавшуюся, но от долгого опыта мастерицу в ужасных кокетствах своего
ремесла, снедаемую яростным желанием быть сочтенной равною своим
старшим сестрам по разврату; пьяниц, неисчислимых и неописуемых —
иные в тряпках и лоскутьях, выписывающие ногами вензеля, неспособные
вымолвить и слово, в синяках, с погасшими глазами — иные в целых, хотя и
замаранных одеждах, идущие молодцевато и слегка враскачку,
добродушные, румяные, с толстыми чувственными губами — иные в костюмах,
некогда хороших, да и сейчас тщательно вычищенных — иные двигались
неестественно твердым и пружинистым шагом, но были пугающе бледны, с
дикими, омерзительно красными глазами; а иные хватались дрожащими
пальцами за все, что попадалось им на пути в толпе; а помимо них, видел я
пирожников, носильщиков, угольщиков, трубочистов; шарманщиков,
вожаков обезьянок, балладников — и певцов, и продавцов; оборванных
ремесленников и изнуренных мастеровых всякого рода"1.
Куда и зачем бредет "человек толпы", то медленно и неуверенно, то с
проворством, какое трудно было ожидать от человека, обремененного
годами? Он не может оставаться наедине с самим собой. "Тщетно было бы
следовать за ним, ибо я не узнаю большего ни о нем, ни о его делах", —
говорит его двойник-рассказчик.
Эдгар По рисует целый мир, проносящийся по улице вечернего
города в неверных лучах газовых фонарей. Необычайные контрасты света и
тени лишь ярче подчеркивают гротескность бушующего моря людского
хоровода. Призрачность изображаемой действительности, как и
призрачность петербургской жизни у Гоголя, становится художественной
доминантой повествования.
Едва ли правомерно рассматривать "Петербургские повести" Гоголя,
некоторые из "Повестей Белкина" и повести из "Героя нашего времени"
только как явления критического реализма и не учитывать явлений
романтического характера в русской прозе 30-х — начала 40-х годов.
Романтическая стихия в прозаических повестях Пушкина, Гоголя, Лермонтова
настолько сильна, что историко-литературную картину русской литературы
1 По Э.А. Поли. собр. рассказов. С.280-281.
45

Типология романтической повести
этих лет, да и более позднего периода (например, повестей и
стихотворений в прозе Тургенева, ранних повестей Достоевского) можно
представить себе, исходя лишь из синтеза реализма и"романтизма.
Подведем некоторые итоги. Типологическое сопоставление русской
и американской романтической повести дает возможность усмотреть в
этих явлениях двух различных национальных литератур некоторые черты
сходного развития. Так, соотнесение мира фантастического и
действительного, иллюзии и реальности в произведениях писателей-романтиков
позволяет выделить моменты типологического сходства, обусловленные
самой эстетической природой романтического метода. Подобный подход
к произведениям различных национальных литератур дает возможность
отметить не только черты, отличающие их друг от друга, но и обозначить
зримые приметы романтизма как художественно-эстетической системы
видения и отражения действительности.
1973
46

ИЗ ИСТОРИИ
РУССКО-АМЕРИКАНСКИХ
ЛИТЕРАТУРНЫХ СВЯЗЕЙ
1. У истоков русской американистики
Первая на русском языке статья о литературе США появилась в
журнале "Московский Телеграф" в 1825 г. и называлась "Об успехах
просвещения и литтературы в Соединенных Штатах" (в те времена слово
"литература" писалось на французский манер с двумя V). Это известие об
американской словесности заимствовано из гамбургского "Политического
журнала" и передает изумление автора перед картиной нарождающейся
литературы Нового Света. "Северо-американцы, утвердив политическую
свою независимость и заслужив удивление всего света быстрыми шагами в
приобретении благосостояния и богатства, — писал безымянный критик, —
стремятся стать на одну чреду с образованнейшими народами Старого
Света"1. Сожалея по поводу того, что в США еще мало поэтов "лирических
и описательных", автор с восторгом рассказывал о Вашингтоне Ирвинге и
Купере.
Издатель "Московского телеграфа" Н.А.Полевой, однако, остался
явно не удовлетворен своей перепечаткой статьи из гамбургского журнала
"Сочинитель его слишком пристрастен американцами", — отмечает он и
сам берется написать первую в истории отечественной критики статью о
литературе США. Знаменательно, что первый очерк американской
литературы появился в передовом русском журнале, который Белинский по
справедливости назвал позднее "решительно лучшим журналом в России,
от начала журналистики"".
Демократическая направленность журнала Полевого и
приверженность романтизму объясняют, почему именно "Московский Телеграф"
1 Московский Телеграф. 1825. 4.V. № 19. Октябрь. С.252-253.
2 Белинский В.Г. Поли. собр. соч.: в 13 т. М.: Изд. АН ССХЛ\ 1955. Т.З. C.69S.
47

Из истории руссско-американских литературных связей
впервые заговорил в России об американских писателях-романтиках. В
июне 1828 г. в разделе "Журналистика" журнал печатает статью
"Североамериканская литература" (название по колонтитулу), которая по
праву может быть названа первой оригинальной русской работой о
литературе и журналистике Соединенных Штатов (оба эти понятия
рассматриваются Полевым в неразрывной связи). В то время все было "впервые" в
литературных связях России и Дмерики. Даже термин "журналистика" (и
его применение к литературе США) впервые был создан Полевым в
"Московском Телеграфе", где с 1827 г. он ввел такую рубрику.
Полевой первый в русской критике стал пользоваться термином
"американская литература". Если в статье 1825 г. из гамбургского журнала
американская словесность именуется еще описательно — "литература так
называемая за-Атлантическая", то в своей статье 1828 года Полевой не
только пользуется термином "американская литература" на год ранее
американского критика Сэмюэля Нэппа, попытавшегося в "Лекциях об
американской литературе" (1829) ввести в оборот это понятие1, но и
сопоставляет литературу США с английской, полагая, что различие между ними
соответствует разнице между англо-американским и собственно английским
языком. К 1820-м годам, когда русское общество стало знакомиться с
литературой Соединенных Штатов, относится и начало переосмысления слова
"американцы", под которым до тех пор подразумевались краснокожие
аборигены Америки. Термин "американская литература", введенный в
русскую журналистику Полевым, отражает уже определенные семантические
сдвиги в понятии. В XVIII и в начале XIX в. этот термин бьЬт бы немыслим
не только потому, что западноевропейский и русский читатель еще не был
знаком с этой литературой, но главным образом из-за того, что понятие
"американская литература" означало бы литературу индейцев Америки.
"Московский Телеграф" Полевого, открывший американскую
литературу для России, делал ставку на демократического читателя. Принцип
демократизации литературы, как отечественной, так и переводной,
открыто провозглашался журналом. Если иные журналы и альманахи того
времени, по объявлению самих редакторов, издавались для немногих
"любителей изящного", то "Московский Телеграф" громогласно заявил,
что он печатается для многих читателей. Журнал стремился не просто
познакомить с новинками французской, английской или аАмериканской
литературы, а отбирал произведения таким образом, чтобы посредством
переводов и рецензий с обширными цитатами, превосходившими иногда по
размеру саму рецензию (как было принято в критике того времени),
представить собственное отношение к литературе и действительности.
Редактор подчеркивал, что его журнал — целенаправленное издание, а не "сбор
См.: Алексеев М.П. К истории понятия "английская литература" // Алексеев М.П. Из
истории английской литературы. М.; Л.: Гослитиздат, 1560. С.460.
48

Из истории руссско-американских литературных связей
занимательных статеек". Эта цельность замысла и принципов определяла
лицо "Московского Телеграфа", столь восхищавшее Белинского.
Начиная с 1825 г., когда вышел первый перевод романа Купера
("Шпион"), а "Московский Телеграф" напечатал первый перевод рассказа
Ирвинга, все крупнейшие журналы России принялись знакомить
читателей с новинками литературы американского романтизма. Однако журналу
"Московский Телеграф" принадлежит особая роль в истории русско-
американских литературных связей. Он не просто познакомил русского
читателя с литературой Нового Света — этим занимались многие журналы
того времени, — но впервые попытался взглянуть на словесность США,
исходя из демократических представлений, существовавших в русском
обществе.
Хотя "Московский телеграф", а за ним и другие журналы, особенно
"Библиотека для Чтения" в первые годы своего существования, давали
обширную информацию о зарубежной литературе, в том числе и
американской, взаимные литературные и журналистские контакты с Америкой
развивались довольно медленно. Русские писатели и критики, журналисты и
издатели открыли для себя американский романтизм намного раньше, чем
американская литература обратилась к русскому романтизму и реализму.
На первом этапе литературных связей России и США активной
стороной в процессе творческих контактов выступала русская словесность, и
только после Гражданской войны 60-х годов XIX в., когда американские
писатели и критики открыли для себя сокровищницу русской литературы,
они также обратились к активному отбору наиболее важного и ценного для
них в наследии русских реалистов и романтиков. И тогда односторонние
контакты превратились в творческий диалог.
Изучение истории русско-американских литературных связей
проливает свет на некоторые вопросы истории русской литературы. После
исследования В.Семенникова (1923), доказавшего, что в строфе о
"словутой стране" речь идет о Соединенных Штатах, временем создания
оды "Вольность" Радищева считаются 1781-1783 гг.
Однако строки об Америке не могли быть написаны ранее лета 1784
г., ибо в США праздновали не заключение мирного договора с Англией 3
сентября 1783 г., а окончательный вывод ненавистных английских войск
из страны. Только с лета 1784 г. газеты, и в частности "Московские
Ведомости" стали печатать известия о ликованиях в Америке по случаю победы
и вывода последних английских войск. Из Филадельфии 16 мая 1784 г.
сообщалось: "В прошедший понедельник происходило здесь торжественное
провозглашение заключенного между Америкою и Великобританией
окончательного мирного трактата. Ввечеру зажжена была великолепная
иллюминация"1. Аналогичные сообщения появились и в "Санкт-
Московские Ведомости. 1784. 31 июля. С.545.
49

Из истории руссско-американских литературных связей
Петербургских Ведомостях".
Эти известия в газетах могут служить реальным комментарием к
стихотворной строке оды "Вольность*1, помогающим точнее датировать
работу над одой и характеризовать обстановку, в которой создавалась
историческая строфа об Америке.
2. Пушкин и американская литература
Пушкина-критика интересовало несколько аспектов литературы
США. Это прежде всего индейцы и индейская проблематика в
американской литературе, о чем у нас написано уже немало1. Среди американских
писателей, привлекших внимание Пушкина, — Франклин и романтики
Ирвинг и Купер. Возникает представление об определенной концепции
американской литературы у Пушкина, не получившей выражения в целостной
теории или законченных критических построениях (да это и не было
свойственно Пушкину-критику), но вполне ясной по своей направленности
и характеру.
Как для Западной Европы, так и для России американская
литература начиналась тогда с Франклина, первого великого американца, с
которым познакомился Старый Свет. Парижское издание избранных
сочинений Франклина стояло на полках библиотеки Пушкина. Для него
Франклин олицетворял преемственную связь Америки XVIII в. с традициями
европейского вольнодумства. Работая в 1836 г. над статьей "Александр
Радищев", Пушкин обращается к "Запискам" статс-секретаря при Екатерине
Великой А.В.Храповицкого, рукопись которых он получил от
П.П.Свиньина (сокращенный вариант дневника Храповицкого был
напечатан в 1824 г. в "Отечественных Записках" Свиньина). В одной из
выписок, сделанных Пушкиным из рукописи, значится 7 июля. "Примечания на
книгу Радищева послать к Шешковскому". Сказать изволил, что он
бунтовщик, хуже Пугачева, показав мне, что в конце хвалит Франклина и себя
таким же представляет»".
Однако в этой выписке Пушкина оказался пропущен один оттенок
характеристики Екатериной Франклина, которого она, по ее признанию,
не любила. В своих "Записках" Храповицкий пишет, что Радищев "в конце
хвалит Франклина, как начинщика, и себя таким же представляет". Был ли
то случайный пропуск слов "как начинщика", или Пушкин не хотел
усугублять критику "преступления" Радищева критикой Франклина, сейчас
трудно сказать. Во всяком случае, в самой пушкинской статье запись Храпо-
Важнейшие из полученных результатов представлены в итоговой работе М.Алексеева «К
статье Пушкина "Джон Теннер"» (Временник Пушкинской комиссии. 1966. Л: "Наука", 1969).
2 Пушкин. Поли. собр. соч.: В 17 т. М: Изд. АН СССР, 1949. Т.12. С.37. В дальнейшем ссылки
на это издание даются в тексте.
50

Из истории руссско-американских литературных связей
вицкого представлена еще короче и выразительнее: "Он хуже Пугачева; он
хвалит Франклина" (12, 33).
Из американских писателей наибольший интерес у Пушкина
вызывал Купер, особенно в 1828-1830 гг. В переводе на французский он читал
все новые произведения американского писателя, в его библиотеке
имелось 14-томное французское издание Купера. Описывая свое
времяпрепровождение, Пушкин повествует: "Обедаю в ресторации, где читаю или
новый роман или журналы — если ж Вальтер Скотт и Купер ничего не
написали, а в газете нет какого-нибудь уголовного процесса — то требую
бутылки шампанского во льду — смотрю как рюмка стынет от холода, пью
медленно" (8, 407).
Насколько Пушкин проникся куперовскими образами даже в
повседневной жизни, свидетельствует его рассказ о поездке на Кавказ. В путевых
записках 1829 г., положенных в основу "Путешествия в Арзрум", читаем:
"Смотря на маневры ямщиков, я со скуки пародировал американца Купера
в его описаниях морских эволюции" (8, 1002-1003). Следовательно, к тому
времени Пушкин уже читал по-французски куперовского "Лоцмана" с его
"описаниями морских эволюции", которые несколько лет спустя так
восхищали Кюхельбекера. Однако Пушкин воспринимал Купера не только в
шутку, "пародируя" его описания морских эволюции. В одном из черновых
вариантов рецензии на роман М.Загоскина "Юрий Милославский" Пушкин
ставит Купера в один ряд с Вальтером Скоттом: "Вальтер Скотт влечет за
собою целую толпу подражателей. Но кроме Купера и Манцони как они все
далеко отстали от шотландского чародея!" (11, 363).
О Вашингтоне Ирвинге нам известно лишь одно прямое
высказывание Пушкина. Это единственное упоминание имени Ирвинга —
приведенное в статье "Джон Теннер" суждение американского писателя о том, как
изображаются индейцы в романах. Однако нам представляется, что
современники сохранили для потомства еще одну любопытную пушкинскую
характеристику Ирвинга. Насколько нам известно, никто до сих пор не
обращал на нее внимания.
10 мая 1828 г. газета "Северная Пчела" напечатала рассказ Ирвинга
"Вороны" (из сборника "Брейсбридж-холл") в переводе Ореста Сомова. В
примечании переводчика говорилось: "Отрывок сей имеет одно
неотъемлемое достоинство: удивительную живость описания и поэтический взгляд
сочинителя на предметы, по общему понятию, самые прозаические. По
выражению одного из лучших наших поэтов, Вашингтон Ирвинг
отличный мастер разболтаться: он настраивает воображение и свое и своих
читателей до того, что вместе с ним видишь в стае воронов нечто выше птиц
обыкновенных".
Лучшим поэтом 20-х годов бесспорно считался Пушкин. Что же
касается О.Сомова, то его систематические деловые контакты с Пушкиным и
Дельвигом, в "Литературную газету" которого он затем перешел из булга-
51

Из истории руссско-американских литературных связей
ринской "Северной Пчелы", начинаются в 1827 г. и укрепляются на
протяжении всего 1828 г., когда появилось приведенное примечание. Едва ли
можно сомневаться, что Сомов имел в виду Пушкина, от которого и
услышал меткую характеристику Ирвинга — "мастер разболтаться".
Наконец, имеется одно косвенное подтверждение тому, что слова
"мастер разболтаться" (слова, выделенные в примечании Сомова курсивом
как цитата) принадлежат Пушкину. В "Словаре языка Пушкина"
зарегистрировано два случая употребления слова "разболтаться" в подобном
значении: в "Арапе Петра Великого", над которым Пушкин работал в 1827 г., и в
"Капитанской дочке". Аналогичный оборот встречается и в письмах
Пушкина: "Пишу теперь новую поэму, в которой забалтываюсь до-нельзя"
(Дельвигу. 16 ноября 1823 г.) или "...В старину мне случалось забалтываться
стихами" (Бестужеву, 12 января 1824 г.).
Проблема "Пушкин и американская литература", взятая в конкретно-
историческом плане, может быть ограничена несколькими случаями, как
упомянутыми нами, так и теми, мимо которых мы прошли. Однако
думается, что наиболее интересен подход к названной проблеме в
типологическом плане, который открывает перед исследователем новые и
неожиданные повороты неистощимого в своей эстетической значимости наследия
Пушкина.
Пушкин был одним из немногих в тогдашней России, кто делал
различие между американской и английской литературами. Перефразируя его
слова о том, что Древняя Россия найдена Карамзиным, как Америка —
Колумбом, можно было бы сказать, что Америка найдена Пушкиным, как
Древняя Россия — Карамзиным. Когда появились первые книги Ирвинга и
Купера, все бросились читать романы и повести писателей Нового Света.
В России давно были наслышаны о заморской республике, но о том, что в
"полудикой" Америке имеются сочинители, никто не подозревал.
Всемирная отзывчивость Пушкина, о которой говорил Достоевский
и которая была унаследована от него русской литературой, порождена
стремлением поэта к разрешению проблем всемирного счастья — в России
или в Испании, в стране ли древних пирамид иль в "девственных лесах
младой Америки". Не было бы Пушкина, не было бы и последовавших за
ним талантов, сказал Достоевский. Прибавим от себя: не было бы во всей
русской литературе такой всемирной отзывчивости, о которой столетие
спустя после Пушкина сказал А.Блок как о национальном своеобразии
русского народа:
Нам внятно все — и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...
Стремление достичь счастья не только для себя одного, но и
всемирного счастья — одна из определяющих черт поэзии Пушкина и всей
52

Из истории руссско-американских литературных связей
русской духовной жизни ("Ибо русскому скитальцу необходимо именно
всемирное счастие, чтоб успокоиться: дешевле он не примирится", —
замечал Достоевский). Именно это высокое этическое начало и побудило
Пушкина обратиться и к американской литературе, в том числе к "драгоценным
во всех отношениях" "Запискам Джона Теннера", прожившего тридцать
лет среди диких обитателей Северной Америки.
Джон Теннер бежал к индейцам. Люди XIX в., не находя путей
борьбы и не в силах противостоять "ужасу существования" в условиях царской
России, начинали строить иллюзии о "внекапитали-стическом" и
свободном развитии человека и общества в Новом Свете. Светлые мечты быстро
и грубо разбивались о реальную действительность. И великие русские
писатели-реалисты первыми заметили и запечатлели это освобождение от
иллюзий "американской мечты".
3. Вашингтон Ирвинг
и ранние переводы американских писателей
Русскому читателю открыл Вашингтона Ирвинга как автора
увлекательных романтических новелл Полевой. Четвертый номер его
"Московского Телеграфа" вышел в феврале 1825 г. и начинался переводом
очерка "Искусство делать книги" из ирвинговского сборника рассказов
"Книга эскизов". Первый переводчик Ирвинга в России — известный
украинский филолог, историк и поэт М.Максимович — снабдил свой перевод
примечанием, в котором об Ирвинге говорится как о писателе "у нас почти
неизвестном" (за два года до этого "Московский журнал английской
литературы", издававшийся параллельно на английском и французском языках,
напечатал один из лучших рассказов Ирвинга — "Легенда о Сонной
Лощине").
Действительно, Ирвинг был еще настолько неизвестен, что
переводчик не смог отличить имя писателя от его фамилии (которую ошибочно
написал "Ирвин")1. И все же переводчик Максимович и издатель журнала
Полевой, начавший с тех пор постоянно печатать в "Московском
телеграфе" рассказы Ирвинга и отрывки из книг Купера, подметили главное в
творчестве этих американских романтиков и высказали это раньше, чем
кто-либо в России: "Ирв. Вашингтон и Купер, более всех своих
соотечественников, заставили Европу обратить внимание на словесность Северных
Американцев'12. Так начиналась жизнь Ирвинга и Купера на русской земле,
Следует отметить, что написание Ирвин Вашингтон, Ирв. Вашингтон, И.Вашингтон и
просто Вашингтон долго сохранялось в русской журналистике и встречается вплоть до первого
отдельного издания новелл писателя, вышедшего в 1830 г. под названием "Итальянские
разбойники. Истинные и странные приключения на дороге в Италию".
Московский Телеграф. 1825. Ч.1.; № 4. Февраль. С.297.
53

Из истории руссско-американских литературных связей
где ими зачитывались целые поколения, а затем их книги вошли в золотой
фонд детской литературы.
Выбор очерка, переведенного М.Максимовичем из "Книги эскизов",
был, очевидно, случаен, но не случайным оказался устойчивый интерес к
Ирвингу в русских журналах. Полевой как бы подал сигнал, и все начали
переводить американского новеллиста, чья романтическая фантазия
придавала вымыслу притягательную силу, поэтизировала мир прошлого и
окутывала таинственной дымкой повседневную жизнь, правда, в отличие от
Гофмана, никогда не оставляя читателя в плену загадочного, ирреального.
Светлый романтизм Ирвинга не уводил в мир сверхчувственного, но давал
разрешение таинственного, метафизического в причудливых арабесках,
мистификации, острой шутке.
Раньше других заметить новые тенденции в литературе — в этом,
может быть, состоит истинный дар критика-журналиста. И Полевой в
совершенстве владел таким даром. Вслед за "Московским Телеграфом"
переводы из Ирвинга в том же году появились в "Дамском Журнале" князя
Шаликова, в "Новостях Литературы" А.Воейкова, в "Сыне Отечества"; позднее
многочисленные переводы из книг Ирвинга мы встречаем в "Атенее",
"Вестнике Европы", "Литературной Газете", "Московском Вестнике",
"Русском Инвалиде", "Северной Пчеле", "Телескопе", затем в "Библиотеке
для Чтения", "Современнике", "Отечественных Записках",— все
крупнейшие русские журналы обращались к Ирвингу и Куперу.
Воспринимали Ирвинга по-разному. "Дамский Журнал",
заполнявший свои страницы переводами сентиментальных повестей французских
писательниц, поспешил и Ирвинга подать в том же свете. Совершенно
иначе читали Ирвинга в кругах декабристов в канун восстания в журнале
"Сын Отечества". Здесь уже не путали национальную принадлежность
Ирвинга и не числили его среди английских писателей. Перевод
Н.Бестужевым знаменитого рассказа "Рип ван Винкль" появился в том же
номере "Сына Отечества", где была опубликована статья Рылеева о
романтизме и классицизме, последнее напечатанное при его жизни
произведение. Размышления Рылеева об общественной роли литературы,
выраженные романтическим языком высокой публицистики, следовали в журнале
непосредственно за рассказом Ирвинга, как бы теоретически утверждая
то, что провозглашалось в художественной практике американского
писателя, — примат поэтической фантазии над действительностью и в то же
время требование соответствия "истинной, самобытной поэзии"
действительности'. То были последние выступления будущих декабристов в
печати. Подобно ирвинговскому герою, они на несколько десятилетий ушли с
горизонта общественной жизни, чтобы вновь появиться в обстановке
пореформенной России. Нередко они сами осознавали свое положение в
' Сын Отечества. 1825. № XXII. С. 146.
54

Из истории руссско-американских литературных связей
ссылке по формуле новеллы Ирвинга. "Когда-то и я жил в печатном свете,—
писал А.Бестужев Полевому; — теперь вовсе чужд ему. Я, как проснувшийся
Рип ван Винкль Ирвинга, вижу ту же вывеску на трактире, но уже новых
гостей за кружкою"1.
Перевод Полевым "Легенды о Сонной Лощине" Ирвинга,
появившийся первоначально в "Московском Телеграфе" под названием
"Безголовый мертвец"2, — образец интерпретации американской новеллы в
духе русского романтизма. В переводе со всей очевидностью проступают
принципы романтического стиля — красочного и цветистого, с
характерной попыткой переосмыслить инонациональный материал и
интонационный строй прозы американского новеллиста в русле русской
романтической традиции. Выражение "американская революция", встречающееся в
новелле Ирвинга, передано в переводе, появившемся накануне казни
декабристов, весьма длинно и осторожно: "когда немцы помогали
англичанам драться с американцами". Цензура не пропускала слова "революция", к
какой бы стране оно ни относилось.
В России еще не было профессиональных переводчиков, и переводы
делались лицами случайными, не находившими нужным или не смевшими
поставить свое имя под переводом. Среди немногих талантливых
переводчиков с английского были О.Сомов, А.Ишимова, И.Киреевский. О первом
столь чуткий к качеству перевода "Московский Телеграф" писал:
"Искренно желаем, чтобы все хорошие книги находили на Руси
переводчиков, подобных О.М.Сомову"4. Ирвинга и Купера переводили не только
и не столько с английского, сколько с французского, немецкого и даже
польского. Повесть Ирвинга "Дьявол и Том Уокер" М.Каченовский
перевел в "Вестнике Европы" из польской газеты "Dziennik Wilencki".
Обратив внимание на то, что ни в одном из трех русских переводов
Вальтера Скотта, появившихся в 1827 г., не означено, с какого языка и кем
сделаны эти переводы, "Московский Телеграф" в своей обычной
иронической манере замечает: "Кто знает, может быть и сии переводы перетащены
с польского языка, куда они также приехали не прямо от Британских
берегов, а сначала переплыли через пролив Кале, были в карантине
французского переводчика, который своими куревами и зельями истребил из них
все краски подлинника, и потом уже явились в русской одежде. Дело очень
возможное! Разве не видели мы в нынешнем году повести Ирвинга
Вашингтона, взятой из "Денника Виленского"? И где же это? В одном из поч-
1 Русский Вестник. 1861. Т.32. Март. С.291.
Московский Телеграф 1826. T.IX. № 11—12. Принадлежность перевода Полевому
устанавливается свидетельством его брата Кс.Полевого (Отдел рукописей РГБ. Ф.233. Карт.80. Ед.
хр.Ю.Л.31).
* Московский Телеграф. 1825. Ч.Ш. № 12. Июнь. С.248.
55

Из истории руссско-амсриканских литературных связей
тенных журналов наших, потому что он двадцать пять лет на службе в
русской литературе"1.
История с переводами Ирвинга с польского в одном из старейших
русских журналов стала притчей во языцех. Пушкин в незаконченном
черновом наброске "Общество московских литераторов", пародируя
редакцию "Вестника Европы", печатавшую переводы с переводов, предлагал
проект нового журнала, в котором печатались бы "переводы Байрона с
польского" (XI, 86). Вопрос и впрямь был наболевшим.
После того как в 1832 г. Ирвинг выпустил свои рассказы о маврах и
испанцах "Альгамбра", в русских журналах стали появляться переводы
новелл из этой книги. В 1835 г. "Сын Отечества" (№ 40) напечатал без
указания имени автора рассказ этого цикла — "Альгамбрская роза" в переводе
И.Киреевского, вынужденного после запрещения его журнала "Европеец"
печататься под псевдонимом (9... 11 ). Интерес к истории мавров в
Испании, разбуженный книгой Ирвинга, не остался без последствий в
русской литературе. Откликнулся на эту тему и Пушкин. Работая в 1834 г. над
наброском своей статьи "О поэзия классической и романтической", он
вводит в новый расширенный вариант ее ("О ничтожестве литературы
русской") замечание о маврах, которые подарили Европе алгебру и
Аристотеля. Обращение Пушкина осенью 1834 г. во время работы над
"Сказкой о золотом петушке" к "Легенде об арабском астрологе" из ир-
винговской "Альгамбры" подтверждает пристальный интерес поэта к
мавританской теме у Ирвинга. Но это — тема особого разговора, начатого
Анной Ахматовой2.
Попытки перевода "Альгамбры" предпринимались неоднократно,
однако более или менее полный перевод смог появиться в печати только в
1879 г. Еще в 1838 г. книгопродавец Н.Глазунов подал в Московский
цензурный комитет рукопись "Повести Альгамбры" в двух частях. Книга не
увидела света, рукопись осталась в цензурном комитете, и сличение ее с
текстами публиковавшихся в журналах того времени отрывков (в
"Телескопе", "Московском Телеграфе", "Литературных прибавлениях к
"Русскому Инвалиду") убеждает, что переводы, представленные
НХлазуновым, были выполнены заново3. Московский цензурный комитет
не только запретил к печати, но и удержал при делах комитета рукопись
перевода "Народные сказки, собранные в Альгамбре Вашингтоном
Ирвингом", которую представила в комитет Юлия Соколова, очевидно,
переводчица этих рассказов.
1 Московский Телеграф. 1827. 4.XVL № 15. Август. С.273.
Ахматова А. Последняя сказка Пушкина. // Звезда. 1933. № 1.
4 ЦГИАМ. Ф.31. Оп.4. Ед. хр. 228.
56

Из истории руссскоамериканских литературных связей
Причины запрещения во многих отношениях напоминали те, по
которым запрещались переводы и оригинальные сочинения при Николае I
во времена "железного" цензурного устава. "В состав этой рукописи,—
отмечал цензор Рахманинов,— входят, кроме предисловия, четыре сказки. В
первой из них "Две алебастровые статуи'1 в числе главных действующих
лиц является монах францисканского ордена, выставленный в смешном
свете. Во второй сказке "Наследство Мавра" выставляется неправосудие и
жадность испанской полиции. Действующим лицом в третьей сказке
"Каменщик" является корыстолюбивый священник. Наконец, основная
мысль последней сказки ("Принц Ахмед") — доказать, что любовь,
несмотря на все старания скрыть это чувство от юноши, невольно, сама собою в
нем зарождается"1.
Особый интерес представляет история дружеских отношений
Ирвинга и князя Дмитрия Ивановича Долгорукова (1797—1867), сына поэта
И.М.Долгорукова. С 1826 по 1830 г. Д.Долгоруков служил в русском
посольстве в Мадриде, сначала в должности атташе, затем секретаря посольства.
Как отмечает М-Алексеев, "живя в Испании, он приобрел репутацию
прекрасного знатока этой страны, ее прошлого и настоящего, ее литературы и
искусства"2.
Ирвинг начинает "Альгамбру" воспоминанием о своем русском друге,
князе Долгорукове, в обществе которого он совершил романтическое
путешествие из Севильи в Гранаду. В архиве Д.Долгорукова сохранилась
автобиографическая записка, написанная им в конце жизни: "В Испании
путешествовал я три месяца со знаменитым американским писателем
Вашингтоном Ирвингом. Его образ мыслей, советы, сочинения много
содействовали к развитию моих наклонностей к изящному. Он ознакомил меня с
красотами Шекспира и был потом долгое время со мною в переписке"'.
Известно, что в течение 1828 и первой половины 1829 г. Ирвинг написал
Долгорукову десять писем. В 1860 г. по просьбе племянника американского
писателя, готовившего издание биографии и писем своего дяди,
Долгоруков выслал ему копии этих писем — они опубликованы в четырехтомной
биографии Ирвинга. При этом Долгоруков просил не печатать его писем к
Ирвингу, что и было выполнено Пьером Ирвингом, который в письме из
Нью-Йорка от 21 июля I860 года благодарил Долгорукова за быструю при-
Там же. Оп.5. Ед. хр.52. Л.51 об.
* Алексеев М.П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI—XIX вв. Л.:
Изд-во ЛГУ. 1964. С.118-
9 РГБ. Ф.203. Карт.202. Ед. хр.16. Л.14 об., 15.
57

Из истории руссско-американских литературных связей
сылку писем, проливающих свет на дружеские связи его с Вашингтоном
Ирвингом1.
Приехав в Испанию в феврале 1826 г. в качестве атташе
американского посольства, Ирвинг вскоре познакомился и установил дружеские
связи с домом русского посла в Мадриде Петра Яковлевича Убри,
находившегося на этом посту с 1824 по 1835 г. В доме Убри, где проживал
приехавший в Испанию в том же 1826 г. Д.Долгоруков, и произошло знакомство
двух литераторов. Участник петербургского литературного кружка
"Зеленая Лампа", приятель Пушкина вел задушевные беседы с
американским писателем-романтиком, слава которого в России тогда только
начиналась.
Когда в начале 1828 г. Долгоруков отправился по делам службы в
Барселону, Ирвинг пишет ему 22 января пространное письмо, рассказывая
о радушии, с которым всегда встречают его в доме русского посла в
Мадриде.
Эпистолярное наследие Ирвинга, еще недостаточно изученное,
проливает свет на его творчество. Среди его писем немало и таких, которые
могут вызвать интерес не только у их непосредственных адресатов.
Таковы, в частности, письма к Антуанетте, племяннице жены русского посла в
Мадриде. 2 апреля он пишет ей из Малаги строки, в дальнейшем почти без
изменений вошедшие в "Альгамбру": "Я бросил последний взгляд на
Гранаду с вершины, по которой шла дорога и где несчастный король Боабдил
проливал слезы, в последний раз глядя на свою бывшую столицу. Поныне
место это носит поэтическое название el suspiro del More/, a в скале
показывают отпечаток подков коня Боабдила, стоявшего на этом месте, пока
всадник глазами, полными слез, взирал на Гранаду"'.
В одном из писем Долгорукову Ирвинг делится мыслями по поводу
законченной им книги "Завоевания Гранады": "Произведение, недавно
отосланное мною для издания в Англию, посвящено завоеванию Гранады
Фердинандом и Изабеллой. Это нечто вроде хроники, составленной из
всех старых хроник и историй, как напечатанных, так и рукописных, какие
только я смог разыскать. Все, о чем я пишу, основано на исторических
документах, хотя я свободно пользовался красками, композицией и проч.,
представляя образы и события более выпукло и колоритно, чем о них
говорится в старых хрониках. Несмотря на эти вольности (призванные
придать описанию романтическое очарование), я глубоко убежден, что в моей
Автограф письма Пьера Ирвинга хранится в ЦГАЛИ. Ф.177. Оп.1. Ед. хр.70.
"" Вздох мавра (исп.).
Irving Piere M. The Life and Letters of Washington Irving. London: Bohn, 1862. Vol.2. P.439—
440. В дальнейшем ссылки на это издание не даются в тексте.
58

Из истории руссско-американских литературных связей
книге будет больше достоверных сведений об этой удивительной войне,
чем где бы то ни было" (с.469)1.
Ирвинг стремился передать дух описываемой эпохи, суровую правду
того времени, отбрасывая ложноромантические аксессуары. Именно это
обстоятельство, как видно из его письма Долгорукову от 10 января 1829 г.,
было главным для писателя. "Я отважился предпринять литературный
эксперимент, успех которого будет зависеть от случая. История завоевания
Гранады и прежде давала богатый материал для романтических и
рыцарских историй; в моем повествовании нет любовной интриги, а рыцарство
— это рыцарство, каким оно действительно было в то время, со всей своей
грубостью и отвагой, суровой и трудной борьбой. Я изобразил войну
такой, какой показана она в старых хрониках,— жестокое и беспощадное
столкновение, определяемое не правилами учтивости, а религиозным
фанатизмом, не красивые турниры галантных всадников, а дикий разгул
солдатни. Скоро книга выйдет в свет, и ты сможешь сам судить о ее
достоинствах. Однако не льсти себя надеждой найти в ней выражение
возвышенного романтизма" (с.479).
1 мая 1829 г. Ирвинг вместе с Долгоруковым выехал из Севильи и
после пятидневного пути, описанного в "Альгамбре", прибыл в Гранаду.
Когда-то Альгамбру посетил Шатобриан и оставил свое имя на стене
(обычай, восходящий к сентименталистам и ранним романтикам).
Сообщая это своему русскому другу после его отъезда из Альгамбры в письме от
15 июня 1829 г., Ирвинг дает по существу первоначальный набросок главы
из "Альгамбры", опубликованной им три года спустя: "Несказанную красоту
Альгамбры можно понять лишь в знойную летнюю пору; прелесть
окружающего пейзажа открывается во время уединенных прогулок по
окрестностям. Какие чудесные места! Какие очаровательные дали!
Превосходящие все, что мы видели с тобой вдвоем. И у меня такая великолепная
комната. Ты, конечно, помнишь небольшие покои, где за закрытыми дверями
работали итальянские художники-реставраторы. Это помещение
построено при Карле V или Филиппе и выходит в открытую галерею, где
Шатобриан оставил на стене свое имя. Я завладел этими покоями, одна из комнат
которых стала для меня удобной спальней и кабинетом. Никогда еще не
жил я столь прекрасно. Одно из окон выходит в небольшой садик Линда-
рахи, где цветут лимонные деревья, наполняя воздух своим ароматом, и
восхитительно искрятся струи фонтана; из окна на противоположной
стороне сада можно видеть Чертог Двух Сестер с фонтаном львов, а за ним в
отдалении мрачные залы Абенсеррахов. Из другого окна комнаты видна
Д.Долгоруков снабжал Ирвинга книгами по истории. В одном из писем (21 июля 1828 г.)
Ирвинг просит выслать ему для работы книгу об американских индейцах, которую
показывал ему Долгоруков (Gregorio Garcia. El origin de los Indios de el Nuevo Mundo... Valencia,
1607; 2 ed. Madrid, 1729).
59

Из истории руссско-американских литературных связей
глубокая долина Дарро и открывается восхитительный вид на Хенералифе.
Я столь очарован своей комнатой, что с трудом покидаю ее и выхожу на
прогулку. До поздней ночи сижу у окна, любуясь лунным светом, слушая
шум фонтанов и пение соловьев. До полуночи гуляю по галерее Шатобри-
ана. В душу нисходит чувство полного одиночества и покоя, когда
оказываешься в глубине этого огромного заброшенного дворца" (с.496).
Через год Ирвинг вновь встретился с Долгоруковым в Лондоне, куда
русский князь перевелся по службе. В письме к брату Ирвинг сообщает: "Я
окончил три повести об Альгамбре и пишу еще три. Долгоруков,
прочитавший законченные, отзывается о них весьма похвально. Он хорошо
знает страну, ее народ и те места и может судить о верности местного
колорита" (с.522). Так русский литератор и дипломат стал другом Ирвинга и при
сутствовал при создании рассказов, вошедших в книгу "Альгамбра".
4. Фенимор Купер и Эдгар По в русской критике
Памятный для России 1825 г. начался выходом в свет журнала
"Московский Телеграф". В первом номере сообщалось о предстоящем из
дании романа нового писателя: "На русском языке не было еще ни одного
перевода из нескольких романов г-на Купера — американского сочинителя
и соперника В.Скотта. Скоро выйдет в Москве лучший роман Купера —
"Шпион"1.
Известно, что зимой 1827—1828 гг. у Купера, посещавшего
парижский салон княгини П.А.Голицыной, зародилась идея побывать в России.
Источник этой информации оставался до конца не выясненным. Нам
удалось установить, что один из издателей "Одесского Вестника", Алексей
Ираклиевич Левшин, находившийся тогда в Париже, писал 18 (6) февраля
1828 г. в свою газету: "Вчера был последний день нашей масленицы, и мы
распрощались с оною как будто в России, на бале у соотечественницы
нашей графини Раз — в — ой... Во вчерашнем празднике участвовала большая
часть французской знати и множество иностранцев из разных частей
Европы и даже Америки". Описывая свои впечатления от встречи на балу с
Купером, Левшин продолжает: "Пробегаю мимо дюков и дюшесе, маркизов
и маркиз, баронов и баронесс, даже мимо двух красавиц, которые всеми
были замечены в толпе прекрасного пола; но остановлюсь в той комнате,
где меня представили известному американскому писателю Куперу. Он
живет в Париже около 20 месяцев и в мае намерен отправиться чрез
Германию в Россию. Посетив Петербург и Москву, он думает направить путь
свой в Астрахань, а оттуда в Одессу. Будучи весьма чистосердечен в обра-
Московский Телеграф. 1825 4.1. № 1. С.10 (Прибавления).
60

Из истории руссско-американских литературных связей
щении, он, без всяких фраз и комплиментов, сказал мне, что любит
русских и хочет видеть Россию"1.
Говоря о нелегкой судьбе "русского Купера", Белинский считал, что
подлинного Купера русский читатель узнал лишь в 1840 г., когда был
переведен "Путеводитель в пустыне" ("Следопыт"). "Известно, что и Вальтеру
Скотту не очень-то посчастливилось в русских переложениях его романов,
Купер же просто несчастен в этом отношении: только "Лоцман" и
"Красный Корсар" переведены порядочно, другие же кое-как; "Последний
из могикан" и "Степи"— крайне дурно, а "Браво" и "Американские
пуритане" — бессмысленно. Перевод "Путеводителя" вполне вознаграждает
Купера за его тяжкие истязания на русском языке: это перевод, во-первых, с
подлинника, во-вторых, поэтически верный духу своего оригинала,
воспроизведенного с художественным тактом"2.
Перевод "Путеводителя в пустыне" открывается "Предисловием
автора", в котором к словам: "В главном лице этой легенды читатель может
узнать старого друга в новых обстоятельствах" — сделано обширное
примечание, подписанное сокращенно: "ПеревЛ В этом примечании
переводчика (или переводчиков, поскольку роман переводили трое — М.Катков,
И.Панаев и М.Языков) говорится об уже изданных в русских переводах
романах из цикла о Кожаном Чулке ("Последний из могикан", "Пионеры",
"Степи", или, как теперь переводится заглавие этого романа, "Прерии"):
"Во всех их на переднем плане является колоссальный образ этого дивно-
оригинального существа, этого сына природы, величавого и простого, как
она, этого вечного жителя лесов и степей еще тогда девственной Америки,
известного под именем Соколиного Глаза, Длинного Карабина, или, как
здесь слово-в-слово, Открывателя Следов"3.
Если присмотреться к этому примечанию повнимательнее, то
обнаружатся удивительные совпадения характеристик романа и его героев с
тем, что всего через четыре месяца было написано в анонимной рецензии,
появившейся в "Отечественных записках'* и входящей ныне в собрание
сочинений Белинского. Если в примечании к журнальному переводу гово-
Одесский Вестник. 1828. 11 апреля. № 29. С. 117—118. Салон Марии Григорьевны
Разумовской, о котором пишет Левшин, пользовался в Париже большой известностью. Ранее
сообщение безымянного корреспондента "Одесского Вестника" было известно лишь по краткой
заметке в "Московском Телеграфе'' (см. "Неизданные письма иностранных писателей XVIII—
XIX веков из ленинградских рукописных собраний". М.; Л.: Изд. АН СССР. I960. С.266).
" Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т.4. С.459—460. Хотя в конце журнального перевода, а
также в статьях и рецензиях Белинского отмечалось, что перевод "Путеводителя в пустыне"
сделан с английского. И.Панаев в своих воспоминаниях пишет, что он переводил 3-ю и 4-ю
части романа с французского языка (в английском издании нет подразделений на части; во
французском переводе имеется четыре части). — И.И.Панаев. Литературные воспоминания.
М: Гослитиздат, 1950. С.235.
"* Отечественные Записки. 1840. Т.П. Отд.111. С. 151.
61

Из истории руссскоамериканских литературных связей
рится о "колоссальном образе этого дивно-оригинального существа", то в
рецензии Белинского фигурирует "колоссальный образ того великого в
естественной простоте своей существа". В примечании — "дивный мир"; в
рецензии Белинского — "во множестве дивно созданных им лиц".
Характеристика в примечании главного героя как "величавого и простого" сына
природы, "вечного жителя лесов и степей еще тогда девственной
Америки" всецело совпадает с тем, что писал о нем позднее Белинский.
Предположение, что все эти оценки и определения были высказаны
сначала переводчиками, а затем уже перекочевали в текст рецензии
Белинского, едва ли может звучать убедительно. Если вспомним, что с осени
1839 г. Белинский возглавлял отдел критики и библиографии в
"Отечественных Записках", что в каждом номере журнала анонимно
печатались его рецензии, едва ли покажется странным, что он написал и
примечание к переводу "Путеводителя в пустыне" и, чтобы отделить это
примечание от текста "Предисловия автора", в составе которого оно
появилось, отметил его наиболее естественным образом — пометкой "Перев.",
что соответствовало скромному объему самого текста (два десятка
журнальных строк).
Думается, что именно эта заметка-примечание и стала тем зерном, из
которого выросла позднее рецензия на роман. Белинский не мог
удовлетвориться кратким примечанием к роману, который так взволновал его,
что в письме В.Боткину 12 августа 1840 г. он называет его "глубоким,
дивным созданием". Но и специальная рецензия, написанная вскоре
Белинским, как известно, тоже не удовлетворила критика, и он обещал вернуться
к анализу романа: "Мы предоставляем себе удовольствие в скором времени
поговорить, в особой статье, о "Путеводителе"; а поговорить будет о чем".
Белинский даже намечает основную проблематику предполагаемого об-
ширного анализа эпопеи Купера: «Эпиграф к роману: "Здесь сердце может
дать полезный урок голове — и наука будет мудрее без книг" настроит тон
нашей статьи...» .
Предполагаемое авторство Белинского, написавшего примечание к
переводу "Путеводителя в пустыне", подтверждается и заключительной
фразой этого примечания, столь близкого всему стилю его литературно-
критической публицистики. Охарактеризовав кратко эту "чудную
тетралогию, одно из благороднейших созданий куперова гения", автор заявляет:
"Те, которые читали хоть один роман из этой цепи романов, знают уже,
чего можно ожидать от этого нового создания Купера; те, которым не
удавалось читать ни одного из них, вероятно, будут поражены зрелищем
дивного мира, который раскроется здесь для них, и будут увлечены самым мо-
Белинский В.Г. Полн. собр. соч. ТА. С.459.
62

Из истории руссскоамериканских литературных связей
гущественным интересом, который когда-либо возбуждало эпическое
произведение в духе нашего времени"1.
Перед нами прямое совпадение с утверждением Белинского о
преобладании эпического элемента в творчестве Купера и определением
"Путеводителя в пустыне" как "торжества новейшего искусства в сфере
эпической поэзии", развитыми в задуманной как раз в то время и
опубликованной в начале 1841 г. статье "Разделение поэзии на роды и виды".
Любопытно отметить, что эта большая работа Белинского появилась в
"Отечественных Записках" с примечанием, подписанным аналогичным
образом пометой "Ред.". Как отмечает академическое издание сочинений
Белинского, принадлежность этого примечания Белинскому не вызывает
сомнения. Думается, что примечание, подписанное "Перев.", тоже
принадлежит Белинскому.
Собираясь написать особую статью о куперовском "Путеводителе",
Белинский считал, что этот роман — "такое творение, о котором должно
или говорить все, или ничего не говорить2. Подобной работы не
появилось, хотя в статье "Разделение поэзии на роды и виды" он повторил свое
обещание читателям "представить в скором временя подробный
критический разбор "Путеводителя в пустыне", ограничившись пока анализом двух
образов — Натти Бумпо, или Патфайндера, и Мэйбл (Мабель в написании
Белинского).
Таким образом, мы можем утверждать, что Белинский трижды
обращался к разбору куперовского "Следопыта": в краткой заметке,
сопровождавшей публикацию перевода в "Отечественных Записках", в рецензии
на роман в том же журнале и, наконец, в статье "Разделение поэзии на
роды и веды", где именно мысль о "торжестве новейшего искусства в сфере
эпической поэзии" заставила его вернуться к идее написать разбор всего
романа. Все три выступления свидетельствуют о растущем интересе
Белинского к эпической стороне творчества Купера и нравственной
проблематике романа.
* * *
Значение творчества другого американского писателя-романтика,
Эдгара Аллана По, для русской демократии в эпоху послереформенного
развития России замечательно выразил Н.Шелгунов, который спрашивал;
обращаясь к "благородной публике": "С чего в августе 1874 года говорить
об Эдгаре По и залезать в его душу? Для вас По или чудак, или пьяница, или
Отечественные записки. 1840. Т.П. Отд.Ш. С.151.
" Белинский В.Г. Поли. собр. соч. Т.4. С.459.
63

Из истории руссскоамериканских литературных связей
человек, израсходовавший свои силы на пустяки"1. Как ни странно это
может показаться, но для русской демократии Эдгар По — "живая душа, такая
же живая, как и мы с вами".
Август 1874 г. указан. Шелгуновым не случайно, и не только потому,
что его статья в журнале "Дело" появилась в этом месяце. 14 августа 1874 г.
Петербургский цензурный комитет рассмотрел доклад цензора
А.Юферова о запрещении к печати в журнале "Дело" статьи Н.Языкова
(Н.Шелгунова) "Психология незаконченности", первая часть которой
посвящена анализу творчества Эдгара По. "Каким образом Эд.По, —
спрашивает автор, — этот странный и односторонне мрачно настроенный
человек, вечно рывшийся в самых черных тайниках своего сердца, мог явиться
в Америке? Но именно в Америке скорее, чем где-либо, мог явиться
подобный писатель-психолог, потому что и сама Америка наиболее любопытная
психологическая задача"2.
В этой статье об Эдгаре По и писателе-демократе Н.Бажине, полагал
цензор, проводится опасная параллель между американским и русским
писателями, суть которой — в сочувственном отношении к типам "новых
людей", выведенных на страницах рассказов Бажина. "Сам г.Бажин, — писал
цензор,— писатель в цензурном смысле весьма тенденциозный и
принадлежит к одной клике с Чернышевским, Благосветловым, Помяловским,
Омулевским, Писаревым и другими. Сочувственное отношение к его
деятельности и к героям его рассказов, высказанное на страницах "Дела",
прямо указывало бы на связь этого журнала с прежними его традициями,
от которых редакции нежелательно отказаться, но которые находятся в
прямом противоречии с видами правительства и указаниями высшего
начальства относительно журнала "Дело".
В непропущенной цензурой статье Шелгунов развивает мысль
Достоевского об особом характере психологизма По и отличии его рассказов
от страшных историй, присущих "готическому" роману и немецким
романтическим балладам. "Эдгар По... возбуждает в вас целую область живых,
действительных чувств, целую ассоциацию представлений, не
фантастических и фиктивных, вызываемых суеверным страхом или средствами вооб-
1 Дело. 1874. № 7-8. С.361.
- ЦГИА. Ф.777. Оп.2. Ед. хр.76. 4.V. Л.51.
ЦГИА. Ф.777. Оп.27. Ед. хр. 61. Л.266 об. Произведения Э.По подвергались запрещению
царской цензурой неоднократно. В 1871 г. Центральный комитет цензуры иностранной
запретил "за проповедь пантеизма" бодлеровский перевод "Эврики" (ЦГИА. Ф.779. Оп.4. Ед.
хр.198. Л.158—159). В 1895 г. Московский цензурный комитет с одобрения Главного
управления по делам печати запретил отдельное издание рассказа По Топ-Фрог" ("Лягушонок"),
усмотрев в нем намеки на самодержавие и царя. Слово "король" в рассказе признано
неприемлемым в цензурном отношении, поскольку издание предполагалось выпустить по дешевой
цене для массового читателя (ЦГИА. Ф.776. Оп.20. Ед. хр.1464. Л.47).
64

Из истории руссскоамериканских литературных связей
ражения, а чувств реальных, которые в вас есть, которые живут в вас в
зародыше, которые, быть может, вы даже и переживали. Эдгар По создает в
вас известное психологическое состояние и поднимает на ноги весь ваш
внутренний мир... Эдгар По психолог, и психолог именно в новейшем
понимании этого слова1. Сохранившаяся корректура статьи Шелгунова
наряду с его двумя выступлениями в том же году в журнале "Дело" об Эдгаре По
свидетельствует о глубоком интересе русской демократии к творчеству
американского писателя-романтика.
1981
Там же. Оп.2. Ед. хр.76. 4.V. Л.50. Статья Н.Шелгунова в сокращенном виде (сравнение с
Бажиным было исключено) появилась в журнале "Дело* (1874. № 7—8. С.350—366).
65

ПУШКИНСКИЙ "ДЖОН ТЕННЕР"
В СИСТЕМЕ РУССКОЙ АМЕРИКАНИСТИКИ
XVIII - НАЧАЛА XIX ВЕКА
Иностранные источники статьи Пушкина "Джон Теннер" изучены
достаточно обстоятельно1. Иначе обстоит дело с русской литературой об
Америке, в контексте которой создавалась пушкинская статья. Пушкин, как
известно, был не первый и не единственный, кто писал в России о
Соединенных Штатах Америки.
В наш век все нарастающего потока научной, политической и прочей
информации вполне закономерен вопрос, был ли знаком писатель или
исследователь с другой работой на ту же тему, появившейся несколько ранее.
Во времена Пушкина такая постановка вопроса не всегда правомерна. При
сравнительно небольшом количестве изданий книг и журналов на русском
языке читатель, интересующийся каким-либо аспектом общественно-
политической жизни и имеющий доступ к крупным книгохранилищам, без
особого напряжения мог познакомиться практически со всем, изданным в
России по данному вопросу. Поэтому мы вправе предположить, что
Пушкин, работая в 1836 г. над статьей "Джон Теннер" — главным и
принципиальным высказыванием его о США, американском образе жизни,
американской литературе и американском национальном характере, — в той или
иной степени был знаком со всем, что к тому времени было напечатано в
России об Америке.
Пушкин знал высказывания об Америке Радищева. В оде "Вольность'*
— это "словутая страна", дающая пример революционной борьбы для всего
мира, в том числе и для России (*Того ж, того ж и мы все жаждем").
Позднее, в "Путешествии из Петербурга в Москву" (особенно в главе
Итоги исследования представлены в работе М.ПАлексеева «К статье Пушкина "Джон
Теннер» (Временник Пушкинской комиссии. 1966. Л., 1969. С.50—56). Источниковедческая
аргументация вопроса изложена в статьях: Марьянов Б.М. Об одном примечании к статье
А.С.Пушкина "Джон Теннер" //Русская литература. 1962. № 1. С.64-67; ShawJ.Г. Pushkin on
America: His "John Tanner" // Orbis Scriptus. Dm. Tschizewsky zum 10. Gebunstag / Hrsg. von
D.Gerhardt. München: Fink Verlag, 1966. P.739-755.
66

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
"Хотилов"), вырисовывается уже не столь радужный образ страны, где
"европейцы, опустошив Америку, утучнив нивы ее кровию природных ее
жителей, положили конец убийствам своим новою корыстию"', то есть
рабством негров.
Глубокое осуждение новой, послереволюционной Америки в
"Путешествии из Петербурга в Москву" оказалось близко Пушкину.
Радищев рассматривал "заклание индийцев" как начало развития Америки по
пути наживы и унижения человеческого достоинства. Пушкин в эпоху
"джексоновской демократии" в Америке писал об американцах и их
общественно-политической системе: "Уважение к сему новому народу и к его
уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С
изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких
предрассудках, в ее нетерпимом тиранстве. Все благородное,
бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым
эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло
притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы"
(XII, 104)2.
В этих пушкинских словах из "Джона Теннера" слышится
радищевский пафос обличения. Писатель XVIII в. отказывался называть
"блаженною страною" ту, где "злобствующие европейцы" занимаются
"приобретением невольников куплею"*. Пушкин пошел дальше, поставив
под сомнение самые основы новой демократии, складывавшейся в его
время в Америке.
Во второй половине XVIII и в начале XIX в. в России было издано
довольно значительное количество книг, повествующих о Северной
Америке. Еще больше статей, оригинальных и переводных, публиковавшихся в
журналах и сборниках. Безусловно, Пушкин со многими из этих
публикаций был знаком. Если даже не читал всего сам, то постоянно находился в
литературной среде, знакомой со всеми этими сочинениями об Америке, о
Соединенных Штатах в частности.
Первые книги и статьи о Северной Америке появились в России еще
до американской революции 1775— 1783 гг. Выходивший в Москве
просветительский журнал "Собрание лучших сочинений к распространению
знания...", издававшийся учителем Д.И.Фонвизина по Московскому
университету профессором И.Г.Рейхелем, опубликовал в 1762 г. "Диссертацию о
вероятнейшем способе, каким образом в Северной Америке первые
жители поселились", переведенную с латинского языка графом Артемием Во-
1 Радищев А. Н. Поли. собр. соч.: В 3 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938. T.I. С.316.
Здесь и далее цит. по изд.: Пушкин. Поли. собр. соч.: В 17 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—
1949.
* Радищев А.Н. Указ. соч. С.316-317.
67

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
ронцовым. Ссылаясь на труды голландского ученого XVII в. Гуго Гроция,
автор диссертации развивал идею о том, что американские индейцы —
выходцы из "восточной Татарии или Камчатки"1.
В 1765 г. в Петербурге вышла книга под названием "Описание земель
Северной Америки и тамошних природных жителей", изданная впервые в
Эрфурте в 1757 г. и переведенная с немецкого языка А.Разумовым. Эти
первые на русском языке сочинения о Северной Америке знакомили с
историей открытия и колонизации страны, с природными условиями и
нравами ее жителей. Подобного рода книги принадлежат к жанру
путешествий и описаний, распространенному в литературе европейского
Просвещения.
Повести и очерки об американских индейцах довольно часто
печатались в русских журналах и сборниках второй половины XVIII в. Честные,
хотя нередко и жестокие индейцы противопоставлялись в них
испорченным европейцам. Краснокожие изображались в просветительской
традиции как "благородные дикари" с присущими им естественными
человеческими чувствами. В журнале "Детское чтение для сердца и разума" (1785.
4.4), издававшемся Н.И.Новиковым в качестве приложения к
"Московским Ведомостям", появилась назидательная новелла "Дикий
американец". П.И.Богданович дважды (в 1781 и в 1790 гг.) выпустил повесть
"Дикий человек, смеющийся учености и нравам нынешнего света*7, и в оба
издания этой книги был включен близкий ей по духу "Разговор дикого с
бакалавром, из сочинений г.Вольтера" (мы не касаемся тех произведений
иностранной словесности об Америке, которые наверняка доходили до
Пушкина не в русских переводах, а в оригинале — сочинения Вольтера,
Шатобриана и др.).
Поэт Александр Савин перевел пасторальный рассказ немецкого
просветителя и педагога Иоахима Кампе "Пример жестокости индейцев",
напечатанный в приложении к "Московским Ведомостям", выходившем
под названием "Чтение для вкуса, разума и чувствований" (1793. 4.12). В
другом приложении к той же газете—журнале "Приятное и полезное
препровождение времени" (1798. 4.19) — напечатана в переводе с английского
сентиментальная драматическая сценка "Разговор в царстве мертвых.
Меркурий, поединщик и дикий американец".
Значительной популярностью во второй половине XVIII в.
пользовалась в России "американская повесть" о старике-индейце, спасшем
молодого английского офицера. Эта чувствительная история печаталась под
разными заглавиями: "Великодушие дикого человека" (перевод с немецкого),
"Абенаки" (перевод с французского), "Абенакизец. Нравоучительная
повесть" (перевод с немецкого), "Повесть о диком абенакизце", "Абенаки,
Собрание лучших сочинений... 1762. 4.4. С. 173—174. В 1787 г. Н.И.Новиков переиздал этот
журнал.
68

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
или Пример чувствительности индейцев", "Абенаки, Американская
повесть" (перевод с французского).
Индейская тематика постоянно привлекала внимание выдающегося
русского просветителя Н.И.Новикова. Мемуарный роман И.Г.Пфейля
"Похождение дикого американца" в переводе И.Богаевского вышел у
Новикова двумя изданиями — в Петербурге (1773) и в Москве (1779). В год
окончания войны за независимость США Новиков опубликовал перевод
книги Жана Бернара Боссю "Новые путешествия в Западную Индию,
содержащие в себе описание разных народов, живущих в окружности
большой реки Сент-Луи, обыкновенно называемой Миссисипи". Русский
рецензент книги Боссю писал, что она "заохочивает читателя" и "содержит в
себе столько же приятности, сколько и пользы"2.
В журнале Новикова "Покоящийся трудолюбец" появилось "Письмо
индейца о нравах европейцев", написанное в том же жанре наблюдений
простодушного и наивного человека, что и "Персидские письма"
Монтескье и "Гражданин мира, или Письма китайского философа" Голдсмита.
Очутившись в Европе, американский абориген пересказывает все
увиденные им несообразности и приходит к выводу: "Люди, которые никогда не
голодны, едят целый день; а кто голоден, должен поститься. Богатым дают
в подарок тысячи, а убогим полушку"4.
К эпистолярному жанру просветительской литературы о
"естественном человеке" относится также "Письмо дикого американца,
привезенного в Старый Свет из Нового". Простодушный индеец
обращается к своему другу, живущему в лесах Америки: "Я нахожусь между
европейцами, таким народом, который просвещеннейшим себя почитает и в то
ж самое время не стыдится возлагать узы рабства на тех, коих природа
произвела, может статься, под единым созвездием". Царящая среди
европейцев социальная и нравственная несправедливость глубоко поражает
индейца. "Но вот, что для меня неразрешимою загадкою: они ежечасно
твердят мне, что не должно притеснять никого, кто бы какого закона ни
был; ибо де все мы братья, а сами, переплыв столь обширное море на такой
большой лодке, отнимают у нас вольность и права человечества, сами
грабят и теснят, да еще при том не стыдятся говорить, что они то делают из
1 Ни то ни сио в прозе и стихах, 1769. 30 мая. С.105-108; СПб. Вестник. 1778. Май. С.369-
373; Утренний Свет. 1780. Февраль. С.172-176; Небылицы в Лицах. М., 1793. С.76-80;
Чтение для вкуса, разума и чувствований. 1793. 4.12. С.296—301; Приятное и полезное
препровождение времени. 1798. 4.19. С.151—156. О предполагаемом источнике этих переводов см.:
Левин Ю.Д. Английская просветительская журналистика в русской литературе XVIII века //
Эпоха Просвещения. Из истории международных связей русской литературы. Л., 1967. С.85.
* Московские ведомости. 1783. 2 декабря. С.765.
Покоящийся трудолюбец. 1784. 4.2. С. 163. Другой перевод этого памфлета напечатан в
еженедельнике "Что-нибудь от безделья на досуге" (1800. С. 152—155).
69

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
человеколюбия и желая нас просветить. Прекрасное просвещение! —
Изрядное человеколюбие! — О! Сколько бы мы были блаженны, когда б не
знали ни сего человеколюбия, ни их просвещения! Поля б наши не были
обагрены кровию наших отцов, братьев и сродников..."1. В этих строках
слышится радищевская интонация, проникшая в русскую печать, несмотря
на уничтожение и запрещение "Путешествия из Петербурга в Москву".
Наряду с переводными сочинениями на индейскую тему
распространение получили и оригинальные произведения. В этом отношении
интерес представляет повесть "Зара" (1795) русского крепостного литератора
Н.С.Смирнова о красавице-индианке, проданной в рабство спасенным ею
юношей-англичанином. Повесть написана на основе эпизода из книги
французского просветителя аббата Рейналя, известной в России под
названием "История обеих Индий", а сюжет этот послужил темой многих
произведений, печатавшихся в переводах и обработках в русских журналах
и книгах конца XVIII—начала XIX в.2.
Особое место проблематика занимала в газете "Московские
Ведомости", когда ее редактором на протяжении десяти лет (1779—1789) был
Н.И.Новиков. Уже в начале 1780 г. газета извещала, что "индейцы
объявили, от лица пяти народов, войну американскому Конгрессу за то, что
американцы делали в их областях великие разорения"3. О прямом
истреблении индейских племен, у которых Конгресс отбирал земли, "Московские
Ведомости" систематически писали на протяжении 1786—1787 гг. Радищев,
безусловно, читал эти известия, они нашли отражение в его книге и таким
образом доходили до Пушкина. Например, 18 декабря 1787 г. в газете
можно было прочитать о "бесчеловечном поступке" отряда полковника Ро-
бертсона в Виргинии, истребившего индейцев Чикамангского племени
близ озера Тене.
В статье "Об образе правления у американцев и о гражданском их
установлении" газета Новикова писала о свободолюбии индейцев
(называвшихся тогда американцами — в отличие от белых европейцев в
Америке): "Свобода, в полном ее пространстве, есть любимая склонность
американцев, которой они всем жертвуют. Она делает им сносною жизнь
сомнительную и бедную, и воспитание их таково, что сия склонность до
крайности оным утверждается"4.
Дело от Безделья. 1792. 4.1. С.10, 12—13. Этот жанр встречается в русских журналах и
позднее. В ноябре 1803 г. карамзинский "Вестник Европы* напечатал "Письмо одного
путешествующего американца из Екатеринограда".
" См.: Левин Ю.Д. Инкл и Ярико в России // XVIII век. Сб.10. Русская литература XVIII века
и ее международные связи. Л., 1975. С.236—246.
" Московские Ведомости. 1780.5 февраля. С.85.
Прибавление к аМосковским Ведомостям". 1784. № 68. С.516.
70

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
"Американцы" для русского читателя XVIII и начала XIX в. — это
индейцы. Самым известным произведением русской литературы XVIII в. об
Америке стала комедия "Американцы" (1788), написанная И.А.Крыловым
(и искаженная при издании А.И.Клушиным), где героями выступают
индейцы. В раннем стихотворении Пушкина "К Наталье" (1813) есть
выражение "грубый американец". Н.А.Полевой в своем переводе "Легенды о
Сонной Лощине" Ирвинга называет старого индейского вождя "старик
американец"1. И даже в "Психологических заметках" В.Ф.Одоевского,
написанных в 30-е годы и опубликованных в 1843 г., об индейце говорится
как об американце, которого человек европейской культуры не в
состоянии понять2.
Н.М.Карамзин в "Послании к А.А.Плещееву" (1774) недвусмысленно
выразил сложившееся к концу XVIII столетия отношение русской
просветительской мысли к современной Америке:
Смельчак, Америку открывший,
Пути ко счастью не открыл;
Индейцев в цепи заключивший
Цепями сам оковам был \
Еще ранее изображение алчности и колониального разбоя в Америке
встречаем мы в стихотворении А.П.Сумарокова "О Америке" (1759):
Коснулись европейцы суши,
Куда их наглость привела,
Хотят очистить смертных души..
И поражают их тела1.
Интерес к Америке в русском обществе 80—90-х годов XVIII в. был
порожден событиями американской революции или, как тогда говорили,
"отложением" "аглинских селений" в Америке от Великобритании. В это
время появляется ряд изданий, уделяющих пристальное внимание истории
1 Московский Телеграф. 1826. № 11. Отд. 11. С.117.
2 Одоевский В.Ф. Русские ночи. Л., 1975. С.223.
Карамзин Н.М. Поли. собр. стихотворений. М.; Л., 1966. С. 143. В начале XIX в. возобладало
сентиментальное изображение индейцев ("Сонет одного ирокойца, написанный на его
природном языке" А.Е-Измайлова).
Сумароков А.П. Поли. собр. всех сочинений в стихах и прозе. [Собраны и изданы
Н.Новиковым]. М.: Унив. тип., 1781. 4.9. С.168. Мы не касаемся высказываний об Америке
Ломоносова, напечатавшего первую статью, содержащую географическое и историческое
описание Северной Америки и ее населения (СПб. Ведомости. 1750. 25 ноября. С.756—757),
и Державина, выступившего в поддержку русско-американской торговли (статья 'Мнение о
постройке мореходных судов частными людьми*// Державин Г.Р. Соч.: В 7 т. / Примеч.
Я.Грота. 2-е акад. изд. СПб.: Акад. наук, 1878. Т.7. С.362).
71

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
Америки. Русские книгочеи не расставались с 27-томным "Всемирным пу-
тешествователем" Жозефа де Ла Порта, одним из популярных сочинений
того времени, содержащим сведения о всех известных странах и
государствах. Книги Ла Порта, неоднократно переиздававшиеся на русском языке,
имелись во всех больших библиотеках, собранных в конце XVIII в. В
восьмом томе "Всемирного путешествователя" рассказывалось об английских
поселениях в Северной Америке и их культуре. Выпуская этот том в самый
разгар войны в Америке (книга вышла в Петербурге в 1780 г.), переводчик
— русский дипломат Я.И.Булгаков — снабдил раздел "Аглинские селения"
собственным примечанием о ходе событий в Америке.
Другой, не менее популярной книгой, содержащей сведения об
Америке, была "История о странствиях вообще по всем краям земного круга",
принадлежащая автору "Манон Леско" аббату Прево. Сочинение Прево
(изданное в 1782—1787 гг. в Университетской типографии у Н.Новикова в
22 частях в переводе писателя М.И.Веревкина) представляет собой целую
библиотеку научных знаний того времени. Эти книги, как и составленное
П.И.Богдановичем обозрение "О Америке", опубликованное в
"Академических известиях на 1781 год", давали изложение основных
известных в Европе исторических, географических и социально-
этнографических сведений о стране. Глава об "аглинских сельбищах" в XTV
части "Истории о странствиях" заканчивается прославлением
Вашингтона, который "в настоящем столетии... произвел самую знаменитую
политическую перемену", и "другого великого мужа, достойного называться
американским Фабиусом", — Франклина.
Первое оригинальное сочинение о "селениях аглицких" в Америке
принадлежит литератору и переводчику Дм.МЛадыгину (Лодыгину). В
предуведомлении к своей книге "Известие в Америке о селениях аглицких,
в том числе ныне под названием Соединенных провинций..." автор этой
первой русской истории США говорит о попытке суммировать различные
сведения об Америке, печатавшиеся как в иностранных новейших
сочинениях, так и в русских "Ведомостях" — петербургских и московских: "И об
Америке есть давно у нас в книгах показание: да не всем читателям
ведомостей для справок подручно".
"Известие" Ладыгина написано ярким и своеобычным языком того
времени. О Нью-Йорке повествуется: "Ней Юрк, Новый Юрк, страна так
нарицаемая близ Новой Англии, найдена сперва шведскими
мореплавателями и населена при их королеве Кристине, — потом шведов выгнали
голландцы, а тех выгнали агличане, и так по себе се проимяновали", О
Филадельфии сообщалось, что там "еще теплее Азова и Астрахани", а из
достопримечательностей города упомянута "знатная библиотека с натуральным
кабинетом и монет собранием". Дм Ладыгин один из первых стал
сравнивать Северную Америку и Россию и даже предлагал свое средство от аме-
72

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
риканских мух, "называемых мускиты": "Дегтю бы нашего березового или
ныне ославленного мыла дегтярного туда отведать в посылку»1.
Однако большинство книг об Америке, появлявшихся в России,
переводилось с западноевропейских языков. В типографии Новикова издана
в переводе с немецкого книга Фридриха Вильгельма Таубе "История о аг-
линской торговле..." (1783), программный подзаголовок которой выражал
отношение просветителей к революционной войне американского народа:
"С достоверным показанием справедливых причин нынешней войны в
Северной Америке". В 1790 г. в переводе И.ИЛивотова, автора работ по
сельскому хозяйству, в Петербурге вышла "Сокращенная аглинская
история от древнейших до нынешних времен, сочиненная г .Купером", к
которой приложено "Описание войны Англии с Соединенными
Американскими областями".
Среди книг, которые брал "с собой в дорогу" (VI, 438) пушкинский
Евгений Онегин, была "История о Америке" Вильяма Робертсона, русский
перевод первого тома которой появился в начале 1784 г.2. Книга
Робертсона заслуживает особого внимания, поскольку по ней изучали историю
Америки Радищев и декабристы (П.И.Пестель). Она стала для
современников символом свободолюбивого духа американской революции. И не
случайно брал ее с собой в дорогу пушкинский герой1.
В 1795 г. в типографии Московского университета вышел перевод
книги известного путешественника по Северной Америке Джонатана Кар-
вера, выдержавшей до этого многочисленные переиздания на английском,
французском и немецком языках. Что касается переводческого уровня этих
и подобных книг, то Пушкин кратко и выразительно охарактеризовал его,
сказав, что мы узнаем судьбы земли "в переводах одичалых" (VI, 583). Эти
издания, отражавшие уровень "дохудожественного" перевода, сыграли тем
не менее немалую роль в знакомстве русских читателей с историей и
культурой Америки.
В русских газетах и журналах речь об американских неграх-рабах со
всей остротой зазвучала в годы американской революции в связи с
обсуждением вопроса о возможном освобождении рабов. Н.И.Новиков с особым
Ладыгин Д. Известие в Америке о селениях аглицких... СПб.: тип. Морского кад. корпуса,
1783. С. 12,15. Д.МЛадыгин — автор нескольких книг о мыловарении и изобретенном им
новом способе варения мыла.
' "Санкт-Петербургские Ведомости" 13 февраля 1784 г. сообщали, что книга В.Робертсона
поступила в книжную лавку имп. Академии наук.
В 1824 г. Л.Свистовский перевел "Историю Америки" Робертсона "с американского",
рукопись проходила через Московский цензурный комитет (ЦГИА г.Москвы, Ф.31. Оп.1. Ед.
хр.9. № 52, 147 и 196), однако в свет не вышла. Декабрист В.СТолстой в своих показаниях
следственному комитету писал, что "заимствовал подобный образ мыслей в чтении Истории
Робиисоиова о Соединенных Штатах Америки" (Восстание декабристов. Документы. М.,
1979.Т.15.С.243).
73

Пушкинский "Джон TeHHep" в системе русской американистики
вниманием следил за всеми известиями о предполагавшейся отмене
рабства в Америке. "Из Бостона уведомляют, — сообщалось в его газете, — что на
Провинциальном сейме в Филадельфии положено уничтожить
совершенно рабство"1. Такое заставляло русских читателей задумываться...
С окончанием американской революции вопрос о рабстве приобрел
остроту не только для американцев, но и для европейских просветителей,
следивших за развитием событий в Новом Свете. Сохранение рабства в
новой республике глубоко разочаровало передовых мыслителей. В статье
"О влиянии независимости Соединенных областей Северо-Американских в
политическое состояние Европы" говорилось: "С того времени, как
Северная Америка сделалась независимою и особливою, да еще и
демократическою областию, по мнению моему, невольничество столь же было бы
противно Северо-Американскому образу правления, как и всякому
европейскому"'. И снова напрашивались параллели с невольничеством русского
крестьянства. То, что не было осуществлено в Америке, должно было
произойти в России. Так воспринимали плоды американской революции в
кружке Новикова.
Не ограничиваясь сообщениями из Америки, печатавшимися в
газете, Новиков в своих примечаниях к статье "Понятие о торговле
невольниками" обличает работорговлю "перед судилищем рассудка и человечества"
и утверждает, что сторонники такого торга и их доводы "не доказывают
еще справедливости права, присвояемого белыми человеками над
черными их собратьями". Однако только у Радищева тема рабства приобрела
революционное звучание. Не случайно рассуждения об Америке в
"Путешествии из Петербурга в Москву" находятся в той же главе
"Хотилов", где изложены мысли об "уничтожении рабства в России".
Обличая рабовладельческую систему Америки, Радищев имел в виду и Россию.
Обличительное слово Радищева открыло целую полосу выступлений
русской печати о положении американских негров. Едва успели отправить
в Сибирь закованного в кандалы Радищева и арестовать тяжелобольного
Новикова, чтобы бросить его затем в Шлиссельбургскую крепость, как в
журнале "Новые Ежемесячные Сочинения" (1792, май) появилась
анонимная "Речь негра к своим мучителям". Читатели, привычные к
иносказаниям, понимали, что рабы — это не только американские негры, что
мучители живут не только в далекой Америке. Так уже в конце XVIII в. имя
Америки использовалось для обсуждения русских дел.
Много, хотя и противоречиво, писал об Америке "Вестник Европы"
(1802-1830), редактором которого первые два года был Н.М.Карамзин. В
Московские Ведомости. 1779. 21 сентября.
" Прибавление к "Московским Ведомостям". 1784. №41. С.494.
'Л Там же. „N? 72. С.545.
74

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
"Письме из Балтимора" сообщалось, что "негр Северной Америки есть
счастливый работник, имеющий все нужное для себя, жены и детей своих
и живущий без всяких забот1. Однако позднее в обзоре "Общество в
Америке" рабство представлено уже не в столь радужном свете: "Дух торговли
есть главный характер Америки. Все стараются приобретать. Богатство с
бедностию и рабством является в разительной противности"2.
В русской литературе начала XIX в. негры изображаются в
традициях литературного сентиментализма и гражданской лирики. В 1803 г.
Андрей Тургенев перевел пьесу А. Коцебу "Негры в неволе", в которой негры
во время работы "поют по простой, трогательной мелодии":
Мы в горестных слезах
Хлеб рабский омочаем!
К тебе мы, смерть! взываем.
Приди избавить нас3.
Один из поэтов-радищевцев В.В.Попугаев опубликовал в журнале
Вольного общества любителей словесности, наук и художеств свое
антикрепостническое эссе "Негр", выданное за перевод с испанского4. Другой
поэт-радищевец И.П.Пнин в "Опыте о просвещении относительно к
России" (1804) сравнивал крепостное право с рабством американских негров:
"Горестно, весьма горестно для россиянина, свое отечество любящего,
видеть в нем дела, совершающиеся только в отечестве негров..."'.
Радищевская традиция гражданской литературы, столь хорошо
известная Пушкину, продолжала развиваться в русской литературе начала
XIX в. Американское рабство оставалось, как и во времена Новикова и
Радищева, определенной мерой сравнения с положением русского
крестьянства. В одном из стихотворений 1820 г. П.А.Вяземский писал:
Пусть белых негров прекратится
Продажа на святой Руси".
Новый этап развития этой традиции ознаменован приходом в
литературу будущих декабристов. Одним из лучших изданий своего времени, в
Вестник Европы. 1802. № 3. С.89. В том же духе написаны иКороль Цесарь, Негр в Америке"
(№ 2. С.35—37) и "Письмо из Соединенных .Американских Областей" (№ 2. С.75—77).
2 Вестник Европы. 1802. № 24. С315.
•л
Рукопись перевода хранится в Научной библиотеке МГУ.
Периодическое издание Вольного общества любителей словесности, наук и художеств.
СПб.. 1804. 4.1. С.43-47.
г»
Пнин И. Сочинения. М.; Изд-во Всесоюзн. об-ва политкаторжан, 1934. С. 139.
' Вяземский П.А. Стихотворения. Л., 1958. С.145.
75

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
котором постоянно публиковались материалы о государственном
устройстве и жизни в США, был "Дух Журналов" (1815—1820), Именно статьи на
эту тему и послужили в дальнейшем основанием для закрытия журнала,
чтение которого сказалось на формировании идеологии декабристов.
Взгляды декабристов складывались на основе широкого знакомства с
социально-политической и художественной литературой того времени, в
которой, наряду с наследием французской революции, видную роль играли
идеи американской революции. Рабство американских негров привлекало
внимание декабристской публицистики. Незадолго до восстания на
Сенатской площади "Сын Отечества" писал: "Предрассудок, ставящий черное
африканское поколение, которое так долго осуждено было на тягостное
рабство, гораздо ниже белого, столь повсеместно царствует в Америке, что
и просвещенные Соединенные Штаты не могли освободиться от оного".
Преодоление этого предрассудка, пишет журнал, "имели в виду некоторые
из любимых новейших писателей американских, как, напр., Купер"1.
С позиций просветительства декабрист М.СЛунин говорил об
общих истоках рабства американских негров и русских крестьян: "Рабство,
несовместное с духом времени, поддерживается только невежеством и
составляет источник явных противоречий по мере того, как народы
успевают на поприще гражданственности. Прискорбный, но полезный пример
этой истины представляют Американские Штаты, где рабство утверждено
законом. Признав торжественно равенство людей перед законом как
основное начало их конституции, они виселицею доказывают противное и
приводят оттенки цвета в оправдание злодейств, оскорбляющих
человечество"2.
Первой книгой о поездке в Америку, принадлежащей перу русского
писателя, стал "Опыт живописного путешествия по Северной Америке"
П.П.Свиньина, служившего в 1811—1813 гг. в качестве секретаря русского
генерального консула в Филадельфии. Среди современников Свиньин
славился страстью к небылицам и стал мишенью пародии Пушкина
"Маленький лжец". В Америке Свиньина поразило многое — и польза стим-
ботов, как он называет пароходы, и Ниагарский водопад, и пляски диких
индейцев, которые ему привелось видеть в Филадельфии, когда в августе
1812 г. туда прибыло посольство индейских племен. При этом Свиньин
обратил внимание на сходство индейцев с жителями горного Кавказа.
Свиньин осветил различные стороны американской жизни с точки зрения
русского наблюдателя, однако его совершенно не интересовало истинное
положение американских негров, в чем сказался консервативный образ
мышления писателя.
1 Сын Отечества. 1825. № 20. С.478-479.
"Лунин М.С. Сочинения и письма. Пг.: Пушкинский дом, 1923. С.49.
76

Пушкинский иДжон Теннер" в системе русской американистики
"Живописное путешествие" П.Свиньина, которое начало печататься
в 1814 г. в "Сыне Отечества" и было продолжено в отдельных изданиях
1815 и 1818 гг., так и не было до смерти автора окончено и сведено
воедино. Публикуя в 1828—1829 гг. в журналах новые отрывки из "Живописного
путешествия", Свиньин надеялся со временем издать полный текст своих
американских записок, но смерть оборвала эту работу. Полное издание
этой замечательной книги не осуществлено до сих пор.
В России книгу Свиньина об Америке читали, о ней спорили.
А.И.Тургенев в письме к Вяземскому сообщал 20 ноября 1818 г. из
Петербурга, что самые любимые публикой авторы — Загоскин и Свиньин, чье
"Живописное путешествие" вышло вторым изданием1. А.Бестужев во
"Взгляде на старую и новую словесность в России" (1823) отмечал, что
Свиньин, "сочинитель живописного Путешествия по Америке и многих
журнальных статей, пишет обо все русском, достойном внимания
патриотов. Его слог небрежен, но выразителен"2.
В 1830-е годы число статей о США в русской периодике заметно
возрастает. Издававшаяся Дельвигом и Пушкиным "Литературная Газета"
напечатала статью русского посланника в Вашингтоне Петра Ивановича По-
летики "Состояние общества в Соединенных Американских областях",
написанную в 1822 г. в бытность автора на дипломатическом посту в США.
Это заключительная глава его книги об Америке, изданной в 1826 г. на
французском языке в Лондоне под псевдонимом "Русский" и в том же году
переизданной в Балтиморе по-английски.
Здесь, как и в случае с П.П.Свиньиным, связи с Пушкиным самые
непосредственные. Пушкин знал Полетику по литературному кружку
"Арзамас" (1815—1817), где Полетика носил прозвище "Очарованный
Челнок" (образ из баллады Жуковского "Адельстан"). Позднее Пушкин тепло
отзывался о нем в дневнике: "Я очень люблю Полетику" (XII, 330). Не
случайно, что русская публикация из книги Полетики появилась именно в
"Литературной Газете".
Отношение Полетики к Соединенным Штатам было довольно
критическим. Как известно, "Литературной Газете" запрещалось писать о
политических и социальных вопросах, тем не менее Полетика выразил свое
отношение к заокеанской республике весьма недвусмысленно, так что
современники Пушкина могли вычитать из его статьи гораздо больше, чем
он имел возможность открыто сказать. Полетика осуждал рабство негров и
утверждал, что индейские аборигены Америки являются законными
хозяевами земли.
Остафьевский архив князей Вяземских. СПб.: изд. Шереметева, 1899. Т.1 Переписка кн.
ПЛ.Вяземского с А.И.Тургеневым 1812 - 1819. С.151.
~ 'Полярная звезда", изданная Л.Бестужевым и К.Рылеевым. М.; Л., I960. С.27—28.
77

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
В примечании АА.Дельвига к статье Полетики отмечается, что
изображение Америки у него более зрелое в социально-политическом
отношении, чем живописная картина, нарисованная Свиньиным. "Вообще в
Европе мало знают политическое и нравственное состояние сего
замечательного края, из наших же русских путешественников только
П.П.Свиньин издал "Опыт" своего "живописного путешествия по
Северной Америке". Но г.Свиньин, можно сказать, только проехался по
некоторой части Северо-Американских Соединенных Штатов, не имев времени
вникнуть ни в дух постановлений, но и политическое положение сей
страны, ни в нравы и обычаи жителей оной. В сем отношении сочинение
П.И.Полетики, при всей краткости своей, может сообщить читателям
сведения весьма удовлетворительные"'. Однако целиком книгу русский
читатель не увидел. И в этом тоже косвенно отразилось различие позиций
Свиньина и Полетики. Книга Полетики оказалась слишком радикальной и
не была напечатана по-русски. Пушкин и его современники читали ее по-
французски.
Пытался познакомить с книгой Полетики русского читателя и
журнал Н.А.Полевого "Московский Телеграф", сделавший для популяризации
литературы американского романтизма в России больше, чем какое-либо
иное издание пушкинского времени. В декабре 1827 г. журнал поместил
рецензии на книгу Полетики и пересказ отрывков из нее со ссылкой на
немецкий журнал. В 1831 г. Полевой предпринял попытку напечатать в
своем журнале статью "О государственном устройстве Северо-
Американских Соединенных Штатов" (очевидно, отрывок из той же книги
Полетики), однако она была запрещена московским цензурным
комитетом. Цензор ЛА.Цветаев полагал, что статья эта "хотя не содержит ничего
противного Уставу о цензуре, но по нынешнему брожению умов,
мечтающих о свободных Конституциях, может иметь вредное влияние"2.
Обращаясь в заключение вновь к самой статье Пушкина о Джоне
Теннере, отметим, что наиболее известное и часто упоминаемое место из
нее — характеристика образов индейцев в произведениях Шатобриана и
Купера. К тому времени Пушкин еще не мог знать выступлений Купера
против американской демократии, появившихся два года спустя
("Американский демократ"). Ему представлялось, что Купер, как и
монархист Шатобриан, — романтический идеализатор реальной жизни
индейцев: «Шатобриан и Купер оба представили нам индейцев с их поэтической
стороны и закрасили истину красками своего воображения. "Дикари,
выставленные в романах. — пишет В. Ирвинг, — так же похожи на настоящих
людей, как идиллические пастухи на пастухов обыкновенных» (XII, 105).
Литературная Газета. 1830.14 августа. С.77.
2 ЦГИА г. Москвы. Ф.31. Оп.З. Ед. хр. 2165. Л.15.
78

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
Приведенная Пушкиным цитата из Ирвинга восходит к
предисловию Э.Блоссвилля к французскому изданию "Записок" Теннера, где
приводились слова Ирвинга из седьмой главы его книги "Поездка в прерии".
Однако весьма примечательно, что с этой мыслью Ирвинга русские читатели
познакомились еще в 1835 г. в пространном пересказе той же "Поездки в
прерии" (или "Поездки в луговые степи", как тогда переводили название
книги), опубликованном в "Библиотеке для Чтения": "Вот что говорит
г.Ирвинг о характере индейцев. "Индейцы, которых случалось мне видеть
в действительной жизни, отнюдь не похожи на тех, которых изображает
нам поэзия"1. Возможно, именно при чтении русского журнала отметил эту
мысль Пушкин и потому обратил на нее внимание, когда вновь встретил в
предисловии Блоссвилля к книге Теннера, откуда она и перешла в статью
"Джон Теннер". Иностранные источники сочетались у Пушкина с
русскими.
Пушкин использовал "Записки" Теннера как повод для постановки
важных, с его точки зрения, вопросов о путях развития Америки в связи с
возможностями такого же буржуазно-демократического пути для России,
чего он опасался. Возмущаясь рабством негров, продажностью
избирателей, общественным лицемерием, возведенным в закон, Пушкин воссоздал
яркую "картину Американских Штатов", акцентировав в ней пороки,
присущие буржуазной демократии. В этом смысл иронической концовки
статьи: Теннер, живущий ныне "между образованными своими
соотечественниками", находится "в тяжбе со своею мачехою о нескольких неграх,
оставленных ему по наследству". Пушкин отмечает, что Теннер очень
выгодно продал свои любопытные "Записки". Последнее сообщение носит во
многом иронический характер: оно не содержится ни у Блоссвилля, ни у
Токвилля, встречавшегося с Теннером з Америке. Во всяком случае,
завершает статью Пушкина не менее ироническое уведомление о том, что
Теннер приобщится к благам американской цивилизации, "на днях будет,
вероятно, членом Общества Воздержности. Словом, есть надежда, что
Теннер со временем сделается настоящим yankee, с чем и поздравляем его
от искреннего сердца" (XII, 132).
На смену восторженному дифирамбу Америке, пропетому Свинь-
иным, пришли тревожные раздумья Пушкина о судьбах "древних
владельцев земли, ныне заселенной европейскими выходцами", ставших жертвой
"явной несправедливости, ябеды и бесчеловечия Американского
Конгресса" (XII, 104). Пушкин видел обе стороны исторического процесса
истребления индейских племен. С одной стороны, "меч и огонь", "ром и ябеда"
(злоупотребления) делают свое дело. Но и "средства более нравственные"
неуклонно ведут дикость к исчезновению. "Таков неизбежный закон" (XII,
104), — заключает Пушкин.
1 Библиотека для Чтения. 1835. Т. 10. Отд.2. С.47.
79

Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики
Пушкин не мог согласиться с тем, что дикость, по мнению
"некоторых философов" (Руссо), является "естественным состоянием
человека". Жестокое истребление аборигенов, занесенное в "летописи
племен безграмотных", будет "свидетельствовать перед светом о средствах,
которые Американские Штаты употребляли в XIX столетии к
распространению своего владычества и христианской цивилизации" (XII, 105).
Благодетельное влияние этой цивилизации на индейцев, пишет Пушкин,
ограничилось тем, что она, "вытеснив их из наследственных пустынь, подарила
им порох и свинец". Индейцы заготовляют бобровые меха и буйволову
кожу, чтобы продать их или обменять у американских купцов. "Но редко
получают они выгоду в торговых своих оборотах: купцы обыкновенно
пользуются их простотою и склонностию к крепким напиткам. Выменяв часть
товаров на ром и водку, бедные индийцы отдают и остальные за бесценок"
(XII, 115). Картина обмана индейцев американскими торговцами
завершается ироническим замечанием Пушкина: "Оставляем читателю судить,
какое улучшение в нравах дикарей приносит соприкосновение
цивилизации!" (XII, 115). Отсюда главный вывод пушкинской статьи: уважение к
американской демократии, "плоду новейшего просвещения", сильно
поколебалось.
Статья Пушкина "Джон Теннер" явилась итогом развития русской
американистики XVIII — начала XIX в. Под ее влиянием Гоголь сравнивал
безначалие и бездуховность государственной машины Соединенных
Штатов с "автоматом". Отвергая идею буржуазно-демократического закона,
Гоголь приводил в качестве примера Америку: "А что такое Соединенные
Штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного
яйца не стоит"1. Русская демократическая мысль размышляла над
пушкинскими оценками Америки.
1984
1 Гоголь Н.В. Поли. собр. соч.: В 14 т. М., 1952. Т.8. С.253.
80

И.С.ТУРГЕНЕВ
И АМЕРИКАНСКИЕ ПИСАТЕЛИ
История восприятия наследия И.СЛургенева за рубежом, в том
числе в англоязычных странах, давно уже привлекает внимание
отечественных и зарубежных исследователей. Среди советских работ на эту тему
выделяются глубиной анализа труды академика М.П.Алексеева. Из новейших
работ следует отметить главу "Американцы читают Тургенева" в книге
Г.П.Куропятника1.
Однако до сих пор не предпринимались попытки проследить
отношение к творчеству Тургенева писателей США, как его современников, так
и мастеров XX в. А между тем подобный подход позволяет по-новому
взглянуть на некоторые стороны развития литературы в Соединенных
Штатах и на роль русской реалистической литературы в этом процессе.
Появление первого перевода тургеневского романа в Америке
связано с Гражданской войной и обязано узам дружбы, возникшей во времена
Американской революции. В 1863 г., в разгар Гражданской войны, в Нью-
Йорк с дружеским визитом прибыла российская военная эскадра. То было
демонстрацией сочувствия России борьбе Севера с рабовладельческим
Югом, который поддерживала Англия. Русских торжественно встречали,
произносили заздравные речи, поэты сочиняли стихи2. Русский офицер с
флагманского корабля "Александр Невский" подарил молодому
американскому литератору Юджину Скайлеру роман Тургенева "Отцы и дети",
только в предыдущем году изданный в Москве.
Юджин Скайлер (1840—1890) принадлежал к одному из самых
знатных семейств штата Нью-Йорк. В 1859 г. он окончил Йельский
университет, интересовался лингвистикой и философией, занимался переводами.
15 июня 1867 г. его назначили консулом в Москву, через два года он был
переведен в Ревель, а затем служил секретарем американского посольства в
Куропятник Г.П. Россия и США: Экономические, культурные и дипломатические связи,
1867-1881. М, 1981.
" Среди обширной литературы на эту тему отметим статью советского писателя-мариниста:
Лавренев Б. Перелистывая страницы истории...// Лит. газета. 1955. 23 июля.
81

И.С.Тургенев и американские писатели
Петербурге (1870—1876). Скайлер был настолько компетентен в
литературных делах, что именно его просил первый серьезный биограф Эдгара
По — Джон Инграм проверить в архиве американского посольства в
Петербурге, не имеется ли там каких-либо документов о пребывании Эдгара
По в русской столице в конце 20-х годов.
Получив роман Тургенева, Скайлер, учившийся русскому языку у
православного священника в Нью-Йорке, стал переводить книгу, которая
произвела на него большое впечатление. Летом 1867 г., незадолго до
отъезда Скайлера в Москву и уже после ответного визита американской
эскадры в Петербург, когда русско-американские отношения были особенно
дружественными, перевод "Отцов и детей" напечатали в Нью-Йорке.
Так появилось первое издание тургеневского романа на английском
языке, а через пять лет потребовалось его переиздание. Следует сказать,
что в Англии "Отцы и дети" вышли лишь 20 лет спустя. В те годы Тургенева
гораздо больше читали в Америке, чем в Англии. Первое собрание
сочинений Тургенева на английском языке увидело свет в Нью-Йорке. Издатель
Генри Холт выпускал его отдельными ненумерованными томами (случай в
американской издательской практике нередкий), выходившими в серии
"Книги для досуга" (Leisure Hour Series, 1867—1885, 8 томов). Собрание
сочинений Тургенева в 15-ти томах в переводах Констанс Гарнет появилось в
Лондоне лишь 10-летие спустя (1894—1899). Очевидно, больший интерес к
русской литературе, и в частности к Тургеневу, в США по сравнению с
Англией объясняется различным отношением к России в этих двух странах
после Крымской и русско-турецкой войны 1877—1878 гг.
"Московский роман", как окрестили нью-йоркские рецензенты
перевод Скайлера, живо заинтересовал читателей и критиков, хотя едва ли кто
из них помнил, что имя Тургенева и отрывки из "Записок охотника" уже
появлялись на страницах крупнейшего журнала "Североамериканское
обозрение" в апреле 1856 г. В статье "Рабство в России" миссис Э.Робинсон,
выступавшая под псевдонимом Талви\ предостерегала американских
читателей против английских и французских книг о России, несущих на себе
печать клеветы и недоброжелательства времен Крымской войны, и
обращалась к тургеневским "картинам русской сельской жизни, выписанным с
несравнимой красочной истинностью"2. Картина крепостного права в
России иллюстрировалась в статье Талви страницами из рассказа "Льгов".
Сравнение между США и Россией, рабством негров и крепостным
правом напрашивалось само собой и постоянно возникало как в американ-
Подробнее о Талви см.: Николюкин А.Н. Литературные связи России и США: Становление
литературных контактов. М., 1981. С.359.
" Getiiiiann R.A. Turgenev in England and America. Urbana, 1941. P.39.
82

И.С.Тургенев и американские писатели
ской журналистике, так и в русской демократической прессе1.
На первом американском издании "Отцов и детей" значится:
"Перевод с русского языка с одобрения автора". Возникает вопрос, кто и
каким образом получил это одобрение. Издатель Генри Холт, выпускавший
в Америке книги Тургенева, впервые обратился к писателю только в
январе 1874г.
В письме П. В. Анненкову 7 февраля 1874 г. Тургенев сообщал: "Вчера
со мной произошла необыкновенная штука, которую не могу не сообщить
Вам. Существует в Америке некий издатель Гольт (Henry Golt)3, который вот
уже лет пять, как печатает переводы моих вещей. Так как между Америкой
и Европой никакой литературной конвенции не существует — то Гольт и не
подумал попросить у меня никакого уполномочия — тем более, что другие
издатели тоже печатали мои вещи. Представьте же мое изумление: вчера я
получаю от этого Гольта письмо, в котором он после многих комплиментов
(он употребляет даже слово: enthusiasm!) сообщает мне, что сперва продажа
моих вещей шла туго; но что теперь он настолько получил от них барыша,
что может послать мне в виде вознаграждения 1000 фр-в — и,
действительно: при письме находился вексель à vue в 1000 фр. Эта истинно
американская грандиозность меня тронула; сознаюсь откровенно, что в течение
моей литературной карьеры я не многим был столь польщен. Мне и прежде
сказывали, что я, если смею так выразиться, пользовался в Америке
некоторою популярностью; но это доказательство воочию меня гаки
порадовало"2. Тон и характер письма свидетельствуют, что в предшествовавшие
годы издатели не обращались к Тургеневу по поводу выпуска его книг в
Америке, во всяком случае ни о каких издательских гонорарах речь не шла.
Если исключить издателя, то другим лицом, заинтересованным в
получении одобрения русского писателя на перевод "Отцов и детей", мог
быть только сам переводчик Скайлер. Много лет спустя, уже после смерти
Тургенева, в предисловии к третьему, американскому изданию перевода
"Казаков" Толстого Скайлер утверждал: "Впервые я встретил Тургенева
осенью 1867 г. в Баден-Бадене, хотя еще ранее мы обменялись несколькими
письмами по поводу моего перевода "Отцов и детей"*.
Действительно, как стало известно в самое последнее время,
Скайлер писал Тургеневу в Баден-Баден (24 мая 1867 г.) о готовящемся издании
Подробнее об этом см.: Касьян А.К. Передовые русские общественные деятели и
Соединенные Штаты Америки (вторая половина XIX в.) // Традиции и новаторство в
современной зарубежной литературе. Иркутск, 1977. Вып.З. С. 13-26; Попов И. Из американской
жизни Дмитрия Сергеевича Лопухова. // Иностранная литepaтvpa- 1981. № 2. С.251—256.
" Тургенев ИХ. Поли. собр. соч. и писем: В 28 т. М.; Л., 1960-1968. Письма: В 13 т. Т.10.
С. 193—194. Далее том и страницы этого издания "Писем" указываются в тексте.
Tolstoy L. The Cossacks: A Tale of the Caucasus in 1852 / Translated from the Russian by
Eugene Schuyler. Revised edition. N.Y., 1887. P.l.
83

И.С.Тургенев и американские писатели
перевода. 17 июля 1867 г. Тургенев отвечал Скайлеру, что будет с
интересом ожидать эту книгу и просит выслать ему в Москву экземпляры.
Сообщая о выходе своего нового романа "Дым", Тургенев посылает его
Скайлеру (очевидно, журнал "Русский Вестник", где был опубликован роман,
так как отдельное издание вышло в 1868 г.).
Из письма Тургенева от 17 июля 1867 г. следует также, что это уже не
первое его послание американскому переводчику. Тот, очевидно, тоже
писал Тургеневу несколько раз, хотя его письма пока не обнаружены. В
письме Тургенев, в частности, обсуждает планы Скайлера провести зиму
1867/68 г. в Петербурге и приглашает его по пути заехать в Баден, чтобы
получить рекомендательные письма к друзьям Тургенева в России. "Я не
сомневаюсь,— пишет Тургенев,—что вас примут самым сердечным образом:
вы знаете, как в России любят американцев, а американец, занимающийся
нашей литературой, имеет еще больше прав быть желанным гостем в
нашей стране"1.
В сентябре 1867 г., когда Скайлер направлялся в Россию, чтобы
вступить в должность американского консула в Москве, он посетил Тургенева в
Баден-Бадене. Тогда же он подарил русскому писателю четыре экземпляра
своего перевода, о чем Тургенев сообщал В.П.Боткину 24 сентября (6
октября) 1867 г.
Иначе отнеслись в Англии к появлению первого английского
перевода романа Тургенева. Лондонский журнал "Сэртерди ревью" 7 сентября
1867 г. оспорил утверждение, что "Отцы и дети" переведены с русского
языка. Перевод сделан, писал английский журнал, с известного
французского перевода 1863 г. (который Тургенев, кстати, называл "прекрасным").
Отвечая на это обвинение, Скайлер тогда же сообщил из Москвы, где он
находился, что большая часть перевода сделана с русского текста, но "из-за
спешки несколько последних глав действительно были переведены с
французского", однако впоследствии эти части "были сопоставлены с
русским текстом и исправлены"^
17(29) сентября 1867 г. Тургенев написал Скайлеру
рекомендательные письма к Л.Н.Толстому\ В.Ф.Одоевскому, Ф.И.Тютчеву,
М.М.Стасюлевичу и Б.Н.Чичерину. Эти письма положили начало личному
знакомству Скайлера с русскими писателями. В Москве он стал бывать у
Одоевских, в сентябре 1868 г. посетил Толстого в Ясной Поляне, а позднее
перевел повесть "Казаки" (которую еще при встрече в Баден-Бадене сове-
1 Russian Literature Triquarterly. 1982. № 17. Р.186.
" Coleman M.M. Eugene Schuyler: Diplomat Extraordinary From the United States to Russia.
1367-1876 // Russian Review. 1947. Autumn. Vol.7. X° 1. P.42.
He сохранилось. См. об этом: Schuyler E. Selected Essays with a Memoir by Evelyn Schuyler
Schaeffer. N.Y. 1901. P.20.
84

И.С.Тургенев и американские писатели
товал ему перевести Тургенев) и написал воспоминания о Толстом
(перевод опубликован в журнале "Русская Старина". 1890. № 9, 10).
Американский консул проявлял неизменный интерес к русской
литературе и культуре. Он много путешествовал по России, побывал на
Украине и за Уралом, о чем оставил воспоминания, изданные посмертно в
1901 г. В октябре 1868 г. по приглашению воронежского помещика
М.А.Веневитинова, одного из родственников известного поэта, Скайлер
приехал в Воронеж на открытие памятника А.В.Кольцову. Веневитинов
познакомился со Скайлером в Москве на вечере у В.Ф.Одоевского и
отмечал позднее, что в молодом американце его поразило знание русского
языка и знакомство с русской литературой, приобретенные, как рассказывал
Скайлер, еще за океаном, когда он только готовился к службе в России.
"Желая поближе познакомиться с Россией и особенно с провинцией,—
писал М.А.Веневитинов, -онс охотою принял мое приглашение посетить
Воронеж по случаю предстоящего открытия памятника Кольцову и
приехал погостить ко мне, служившему тогда чиновником особых поручений
при воронежском губернаторе князе Вл.А.Трубецком"'.
В 1873 г. Скайлер совершил путешествие в Среднюю Азию,
результатом чего явились два тома его путевых впечатлений "Туркестан" (1876),
выдержавших за 10-летие три издания в Нью-Йорке и шесть — в Лондоне.
Опираясь на труды известных русских востоковедов В.В.Григорьева,
И.И.Захарова и П.ИЛерха, с которыми он встречался в Петербурге, и
прежде всего на собственные наблюдения, Скайлер дал широкую картину
жизни народов Средней Азии, их нравов и обычаев, религии и культуры.
Знакомясь с системой образования в Ташкенте, Скайлер отмечал,
что там обучаются не только мальчики, но и девочки, которых учат читать
и писать в специальных школах. Интересовала американского
путешественника также литература и фольклор народов Средней Азии, хотя здесь
его познания были более ограниченными, чем в отношении русской
литературы.
Книга Скайлера о русском Туркестане читается как рассказ о жизни
народов Средней Азии и русских, исполненный сочувствия и понимания
социальных и политических проблем того времени. "Я столь долго жил в
России и обзавелся там столь многими друзьями, что не могу не питать
никаких иных, кроме самых добрых, чувств к этой стране и ее народу"2.
Скайлер смотрел на Россию глазами американца, сравнивал ее со
своей страной. Литературный талант Скайлера проявился в колоритных
Исторический Вестник, 1893. № 5. Р.564.
" Schuyler Е. Turkistan. Notes of a Journey in Russian Turkistan, Khokand, Bukhara, and Kuldja.
N.Y., 1876. Vol.1. P.IIL Интерес Скайлера к Средней Азии возник еще в Америке, о чем
свидетельствует его первая опубликованная статья "Продвижение России в Азии". См.: Nation.
1866. April 19. Vol.2. № 42. Р.488-490.
85

И.С.Тургенев и американские писатели
зарисовках. Вот как он описал свое впечатление от Ташкента: "В первый
вечер по приезде в Ташкент, сидя на веранде, залитой лунным светом, я с
трудом мог представить себе, что нахожусь не в одном из городков в штате
Нью-Йорк, а в Средней Азии. Широкие пыльные улицы, затененные двумя
рядами деревьев, журчание текущей воды, маленькие белые домики, перед
которыми расположились палисады с деревьями, большая площадь,
покрытая травой и цветами, а посреди нее церквушка, — все, казалось, было
так привычно и знакомо. Зато в дневное время Ташкент напоминает
скорее какой-нибудь американский городок на Западе, например Денвер, но
без той деловитости, которая придает особый облик нашему городу, а
вместо индейцев и шахтеров — сарты [оседлые узбеки] в тюрбанах и халатах.
Условия жизни здесь и у нас весьма схожи: город выстроен в степи и
благодаря арыкам, несущим свежую воду в каждую улицу, полон зелени и
свежести"1. Замечал американский путешественник и самодержавные тенденции
русской администрации в Средней Азии и подвергал их резкой критике.
В предисловии к переводу "Отцов и детей" Скайлер дал краткий
очерк истории русской литературы. Он отмечал, что подлинно
национальный характер литература приобрела у Пушкина, который "освободил
русскую поэзию от оков классицизма, наложенных придворными поэтами
предшествующего поколения. Он воспринял новое стихосложение и
обратился к русским темам, особенно к древним сказаниям и преданиям
народной жизни"2.
Отмечая, что царствование Николая I было враждебно
литературному творчеству, Скайлер писал, что другим писателем европейского
масштаба стал тогда Лермонтов. О Гоголе Скайлер говорил как о
продолжателе традиций Пушкина и Лермонтова. "Русские начали осознавать себя как
нация благодаря картинам Гоголя""*.
Среди последователей Гоголя, "отказавшихся от подражания
немецким, французским и английским романистам и создавших свою русскую
школу романа", Скайлер называл Соллогуба, Толстого, как автора военных
повестей, Григоровича, изобразившего в "Антоне-Горемыке" и "Рыбаках"
жизнь простого народа, Гончарова и Писемского. Тургенев выступает
"главой всего этого направления".
Небывалый по силе отклик, вызванный в России появлением
"Записок охотника", можно сравнить лишь с тем, считал Скайлер, который
получила в то же время в Америке "Хижина дяди Тома" Бичер-Стоу.
"Казалось странным, что в двух великих странах, столь различных по сво-
1 Schuyler Е. Turkistan. Р.76-77.
" Turgenev I.S. Fathers and Sons. A Novel / Transi, from the Russian with the Approval of the
Author by Eugene Schuyler. N.Y., 1867. Р.Ш.
'ibid. P. V.
86

И.С.Тургенев и американские писатели
ему складу и совершенно незнакомых друг с другом, выход романа о
народной жизни стал общественным событием большой важности. В
противоположных частях света, в двух странах, одна из которых считалась самой
свободной, а другая — самой деспотичной в мире, рабству человека был
нанесен одинаково сильный удар. И тем не менее эти две книги
совершенно различны"1.
Поражает, насколько Скайлер, еще будучи в Америке, был
информирован о внутриполитической ситуации в России. Обращаясь к истории
борьбы вокруг переведенного им романа "Отцы и дети", Скайлер
рассказывал: "Появление этого романа вызвало бурю; со всех сторон слышались
злобные нападки, клевета... Каждое поколение считало изображение
другого поколения весьма правдивым, а свое собственное — безобразным.
Отцы протестовали, а дети приходили в ярость, находя себя изображенными
в образе Базарова, И только партия действия (the party of action) гордилась
прозвищем "нигилисты" и сделала его своим кличем. Но и они негодовали,
что автор наделил Базарова человеческими слабостями. Правительство
подхватило слово "нигилизм", чтобы заклеймить им все революционные,
ультрадемократические и социалистические тенденции, и сыграло на этом
в ходе недавних расследований покушения на императора"2. Подобная
характеристика революционной ситуации в России существенно
расходилась с той официальной позицией, которую заняло американское
правительство в связи с покушением Каракозова в 1866 г.
Но чем больше поносили роман Тургенева, отмечал Скайлер, тем
больше его читали. "Никакая другая русская книга не имела такого успеха.
Именно поэтому и была она избрана для перевода, чтобы дать
американским читателям лучший образец современной русской литературы. Автор
выражает свое удовлетворение этим выбором и надежду, что перевод
романа будет содействовать более близкому знакомству двух великих
народов"'.
Скайлер, состоявший в переписке с Тургеневым, был настолько
осведомлен о его творческих планах, что в мае 1867 г. в предисловии к
"Отцам и детям" сообщал американским читателям, что русский писатель
только что закончил новый роман, который вскоре будет опубликован в
Москве. Речь шла о романе "Дым".
Для своего времени перевод Скайлера был, безусловно, выдающимся
явлением переводческого искусства. Следует иметь в виду, что переводы
Констанс Гарнет, открывшие новую эпоху в переводах русских классиков
на английский язык, стали появляться лишь 30 лет спустя. Но и они, как
1 Ibid. P.M.
2 Ibid. P.VII.
■ч Ibid. P.VH-VHI.
87

И.С.Тургенев и американские писатели
известно, не безупречны. Работа, проделанная американским
переводчиком, требует прежде всего историко-литературного подхода1.
Скайлер навсегда сохранил добрые чувства к России и народам, ее
населяющим. Живя в России, а также позднее (став в июле 1876 г.
американским консулом в Константинополе), он печатал в американских
журналах "Нейшн", "Скрибнерс" и других статьи о России, и в частности о так
называемом "восточном вопросе". В канун русско-турецкой войны 1877—
1878 гг. он написал предисловие к книге специального корреспондента
газеты "Дейли ньюс" Дж.Макгэна (MacGahan) о зверствах турок в Болгарии.
В России Макгэн был его спутником в путешествии по Средней Азии.
Скайлеру принадлежит также обширное исследование о Петре I (1881), о
путешествиях Н.М.Пржевальского (1889), об итальянском влиянии на
европейскую и американскую литературу (опубликовано посмертно в 1901
г.). В истории американо-русских литературных и культурных связей XIX в.
Скайлер остается одной из наиболее ярких, хотя и недостаточно
оцененных фигур. Писатель и дипломат, он во многом содействовал
установлению дружественных контактов двух стран2.
Роман "Отцы и дети" в переводе Скайлера не был тогда по-
настоящему оценен в Америке. Первым американским писателем,
открывшим для литературы США творчество И.С.Тургенева, стал Уильям
Дин Хоуэллс. Знакомству с романами и рассказами русского писателя он во
многом обязан известному американскому критику Томасу Перри3,
привлекшему его внимание к Тургеневу. Уже в старости Хоуэллс вспоминал,
что Тургенев стал первым русским писателем, с книгами которого он
познакомился: "Разочаровавшись в Теккерее, я больше всего полюбил
Тургенева''4. Что же привлекло Хоуэллса в русском писателе?
В насыщенной фактами статье Л.Н.Фунсо анализ перевода Скайлера сводится к
одностороннему перечислению ошибок переводчика, не сумевшего правильно передать русские
обычаи и нравы, красоту тургеневского стиля, особенности народной речи. См.: Фунсо Л.Н.
Из истории ранних переводов произведений И.С.Тургенева в США (1867—1886) //
Филологический сборник. Алма-Ата, 1976. Вып. 18. С.81—96.
" В 1878 г. Скайлер был награжден русским орденом св. Анны II степени "за заслуги,
оказанные болгарскому делу" (АВПР. Ф. СПб. Главный архив. ИМ. Оп.95. 1878 г. Д.5. Л.2). О
деятельности Скайлера в качестве "атташе" по общественным и культурным связям см.: Куро-
пятник Т.П. Россия и США. С. 111-115.
Журавлев И.К. Томас Перри - пропагандист русской литературы в США // Русская
литература. 1974. № 1. С223—230. История оценок Тургенева в американской критике
рассматривается в статьях: Гиленсон БА. Тургенев в американской критике // Ученые записки.
Горьковского ун-та. 1958. Вып.48. С.99-107; Милославская CK. И.СТургенев в оценке своих
американских современников // Литература США / Под ред. Л.ГАндреева. М., 1973. С.З—
38.
4 Howells W.D. Criticism and Fiction and Other Essays / Ed. by CM. and R.Kirk. N.Y., 1959. P.99.
88

И.С.Тургенев и американские писатели
В мае 1871 г. Перри, приобщивший Хоуэллса к чтению Тургенева,
напечатал рецензию на перевод тургеневского романа "Накануне",
опубликованный в Англии, а осенью 1872 г. в "Атлантик мансли" появилась первая
рецензия Хоуэллса на другой тургеневский роман, "Дым" (переведенный в
Нью-Йорке с французского). Хоуэллс стремился, по его словам,
познакомить американских читателей с лучшими образцами художественной
прозы. «"Дым" — произведение высочайшего ума, а в моральном и
эстетическом отношении — это проза самого лучшего свойства», —писал он в
рецензии на роман1.
Хоуэллс обратился к русскому писателю, чтобы найти поддержку
собственной литературно-эстетической теории реализма, хотя следует с
самого начала отметить существенное отличие узкобытового
представления о реализме у Хоуэллса от социально-этического реализма Тургенева, в
котором американский писатель вычитывал прежде всего то, что
волновало и интересовало его самого. Принцип "активного отбора" неизменно
сказывается в творчестве американских писателей, искавших в реализме
Тургенева, а позднее Толстого и Достоевского, то, что требовало
национальное развитие литературы США, вступившей после Гражданской
войны на путь реализма.
В феврале 1873 г. Хоуэллс опубликовал рецензию на американское
издание "Дворянского гнезда", вышедшего под названием "Лиза"
(перепечатка английского перевода У.Р.С.Ролстона, появившегося в
Лондоне в 1869 г.). Он высоко оценил реалистическое мастерство русского
писателя, его восхищало драматическое действие и национальная специфика
тургеневского романа. "По мере чтения вы основательно знакомитесь с
русской жизнью, хотя перед вами не справочник и не учебник; вы сами
становитесь русским, и вам уже хочется обращаться к героям книги по
имени и отчеству. В определенный момент повествования нить рассказа,
спокойно лежавшая дотоле в руках автора, вдруг натягивается все туже и
туже, пока не становится напряженной до крайности... Впечатление от
образов, страстей и ситуаций все накаляется и накаляется. С приближением
развязки, возникают черты истинного трагизма, кажется, что вы уже не в
состоянии вынести большего. И тогда все произведение предстает перед
вами в своем необыкновенном и неизбывном величии"*.
Американские исследователи не без основания полагают, что
быстрый рост писательского мастерства Хоуэллса от ранних "Провинциальных
очерков" (1871) к романам "Их свадебное путешествие" (1872) и
"Случайное знакомство" (1873) во многом объясняется воздействием на
него реализма Тургенева. Как вспоминал сам Хоуэллс, в те годы все моло-
1 Atlantic Monthly. 1872. August. Vol.30, № 178. P.243.
2 Ibid. 1873. February. Vol.31. № 184. P.240.
89

И.С.Тургенев и американские писатели
дые писатели в Америке зачитывались Тургеневым, который открыл им
"новый мир — неповторимый мир реальности"1. А в письме Ч.Д.Уорнеру 1
апреля 1877 г. Хоуэллс замечал, что Тургенев "установил образец романа
будущего"2.
В сентябре 1873 г. все в том же "Атлантик мансли", где появились две
первые "тургеневские" рецензии Хоуэллса, была напечатана его рецензия
на журнальный перевод "Рудина".
Хоуэллс никогда не встречался с Тургеневым. Посредниками между
ними были американские писатели Ялмар Бойесен и Генри Джеймс. С
романами Хоуэллса Тургенева познакомил Бойесен, норвежец по рождению,
натурализовавшийся в США. По просьбе Тургенева он назвал ему
несколько книг американского романиста и с удовлетворением увидел в
следующий раз у него на столе роман Хоуэллса "Жизнь в Венеции". Это
происходило в 1873 г. в Париже, а в январе 1874 г. Бойесен послал Тургеневу из
Америки роман Хоуэллса "Случайное знакомство". Ответ русского
писателя не заставил себя ждать. 24 февраля 1874 г. в письме Бойесену Тургенев
благодарил за присланный роман и выражал чувство признательности
американским читателям за проявленный интерес к его собственным
книгам, о чем писал ему Бойесен ".
Бойесен вспоминал, что Тургенев не только собирался посетить
Соединенные Штаты, но и живо интересовался судьбой своих книг в
Америке. "Я рассказал ему о том,—продолжал Бойесен,—что он имеет в Америке
многих горячих поклонников, что американская критика ставит его наряду
с Диккенсом и что о нем всегда говорят с восторгом в литературных
кружках Бостона"4.
1 июня 1874 г. Бойесен в письме Хоуэллсу процитировал отрывок из
недошедшего до нас письма к нему Тургенева. Русский писатель сообщал:
"Я прочитал "Жизнь в Венеции" и "Случайное знакомство", и мне по-
настоящему нравятся обе книги, особенно первая» '.
28 октября 1874 г. Тургенев написал единственное известное нам
письмо Хоуэллсу, где благодарил его за присланный роман "Их свадебное
путешествие".
Howells W.D. Criticism and Fiction and Other Essays. P. 112.
2 Howells W.D. Life in Letters / Ed. by M.Howells. N.Y., 1928. Vol.1. P.232.
Впервые опубликовано: Seyersted P.E. Turgenev's Interest in America, as Seen in His Contacts
with H.H.Boyesen, W.D.Howelis and Other American Authors // Scando-Slavica. 1965. Т.П.
P.25—.49. Воспроизведено в 10-м томе "Писем" Тургенева (подготовка текста
П.Е.Сей ерстеда).
Иностранная критика о Тургеневе. 2-е изд. СПб. 1908. С. 148.
'Seyersted P.E. Op. cit. P.31.
90

И.С.Тургенев и американские писатели
У нас нет сведений о письмах Хоуэллса Тургеневу. Известно лишь,
что в те годы он был погружен в мир тургеневской прозы, однако не
решался обратиться к русскому писателю и прибегал к посредничеству Бойе-
сена и Генри Джеймса. В переписке Хоуэллса с Бойесеном имя Тургенева
упоминается довольно часто. "Ничьим мнением я не дорожу больше, чем
мнением Тургенева, — писал Хоуэллс— Надеюсь, что однажды буду иметь
великое счастье познакомиться с ним"1. Сообщая Бойесену об отправке
Тургеневу своего романа "Их свадебное путешествие", Хоуэллс добавлял:
«Скажите ему, что мы каждый месяц курим ему фимиам в "Атлантик манс-
лим»\ 27 сентября 1880 г. Хоуэллс писал Бойесену, что хотел бы послать
Тургеневу свою новую книгу "Неведомая страна".
Романы Хоуэллса вызывали глубокий интерес у Тургенева, который
однажды заметил: "Я всю ночь читал "Случайное знакомство", и мне
хотелось бы побывать в стране, где живут такие женщины, как героиня
романа»*. Именно героиня романа Китти Эллисон оставила у Тургенева
ощущение той "свежести и естественности", о котором он писал 11 мая 1874 г. в
недошедшем до нас письме Бойесену, известном по пересказу последнего.
Итог своих размышлений о Тургеневе и его значении для
американского романа Хоуэллс подвел в книге "Мои литературные пристрастия"
(1896). Он вспоминал, что наиболее важным событием его молодости
стало знакомство с романами Тургенева, "величие которых было признано в
Америке в середине 70-х годов"4. "Дым", "Дворянское гнездо", "Накануне",
"Рудин", "Вешние воды" произвели на него глубочайшее впечатление,
сохранившееся на всю жизнь.
Хоуэллс в своем толковании художественной манеры Тургенева
выделяет роль сценического начала в произведениях русского писателя. "Его
проза вся проникнута драматизмом. О персонажах сказано весьма кратко и
сдержанно, а затем им предоставляется возможность заниматься своими
делами, так что автор почти не вмешивается и не комментирует их
поступки"'. Впервые Хоуэллс обратил внимание на эту особенность тургеневской
прозы в романе "Дым", а затем обнаруживал ее во всех последующих
прочитанных им книгах русского писателя.
В 1874 г. (то был год наибольшего развития контактов между
Тургеневым и американскими писателями) Хоуэллс отмечал эту авторскую
сдержанность в "Степном короле Лире", повести о том, каким бывает
русский человек, если довести его до крайности: "Все необходимое для пони-
' Ibid. Р.36.
"Ibid.P.31.
Howells W.D. Criticism and Fiction and Other Essays. P.l 12.
Howells W.D. My Literary Passions. Criticism and Fiction. N.Y., 191. P.169.
* Ibid.
91

И.С.Тургенев и американские писатели
мания повести спокойно и умело сказано, и ничего больше добавлять не
приход итсям1.
Темы тургеневских произведений, считал Хоуэллс, нередко те же,
что и у французских романистов, но поданы совсем в иной тональности.
Творчество Тургенева глубоко впечатлило Хоуэллса. Уже в зрелые годы
американский писатель говорил, что жизнь предстала ему совсем в ином
свете после того, как он прочитал Тургенева.
В книгах Тургенева Хоуэллс находил такую правду жизни, которую,
казалось, не знает никто, кроме этого писателя и тебя самого. "Хотя его
герои и та среда, где они живут, весьма далеки от меня и моей жизни, они
принадлежат к вечным человеческим образам, присутствие которых
каждый из нас ощущает в глубинах своей души. Во всем видна Правдивость
этих образов"2.
По свидетельству Хоуэллса, он постоянно перечитывал книги
Тургенева, а в течение ряда лет, особенно в 70-е годы, так увлекся Тургеневым,
что не хотел читать ничего иного.
Из тургеневских книг Хоуэллс вывел для себя форму
"драматического романа", где герои сами несли ответственность за свои
поступки, развивались по своим внутренним законам, а не по прихоти
автора, роль которого в романе сводилась к минимуму. Перенесение в прозу
приемов драматургии не только давало образам сценическую свободу, но и
обусловливало единство действия и ограниченность пространственного и
временного разнообразия.
Хоуэллсовская теория драматического метода в прозе оставалась,
однако, долгое время забытой, потому что была изложена в его ранних
рецензиях на романы Тургенева, разбросанных в периодических изданиях
того времени. К тому же и сам Хоуэллс в своих произведениях не
придерживался строго принципов "драматического романа". Перемены,
происшедшие в его критических суждениях, особенно в связи с увлечением
после 1886 г. произведениями Толстого, заслонили от современников более
ранние его литературно-критические теории, основанные на прозе
Тургенева.
Тургенев надолго остался для Хоуэллса недосягаемой
художественной вершиной, и только знакомство во второй половине 80-х годов с
книгами Толстого открыло перед американским писателем новые горизонты и
заставило его сознаться: "Мне казалось, что Тургенев сказал последнее
слово в искусстве романа. Оно оказалось лишь первым, когда я стал
знакомиться с прозой Толстого"*. Тургенев учил, как писать романы, Толстой же
Gettmann RA. Op. cit. P.55.
" Howells W.D. My Literary Passions. P. 171.
4 Ibid. P. 185.
92

И.С.Тургенев и американские писатели
учил писать правду и только правду. Для Хоуэллса это означало уже поиск
не личного счастья, а "счастья для всего человечества". Именно эту
толстовскую идею можно обнаружить в хоуэллсовских романах "Опека
священника" (1887), "Энни Килберн" (1888), "В поисках нового счастья"
(1890)1.
Остается лишь добавить, что сценичность тургеневской прозы,
подмеченная Хоуэллсом, сложными и опосредованными путями дошла до
творческого опыта американских писателей XX в. Фицджералд, наиболее
близкий Тургеневу среди писателей США 20— 30-х годов, создал
драматическую прозу в "Великом Гэтсби". Называя это произведение
"драматическим романом", Фицджералд шел, конечно, от Генри Джеймса,
разработавшего сценическую структуру прозы в романах и обосновавшего
эту тенденцию в предисловиях к томам своего собрания сочинений,
выходивших в 1907 — 1911 гг. Однако так же как и в случае с Хоуэллсом, это
стало не фактором внешнего влияния, а того, что мы называем активным
отбором.
Хорошо сказал по этому поводу известный американский критик
демократического направления Ван Вик Брукс. Определяя степень влияния
Тургенева на творчество Хоуэллса, он писал: "Хоуэллс разрабатывал свой
собственный реалистический метод, и опыт Тургенева скорее
поддерживал, чем определял этот метод... Сдержанность и поэтичность
произведений Тургенева очаровали Хоуэллса и Джеймса, но художественный метод
Хоуэллса объясняется прежде всего личностью самого писателя"2.
Тургеневский реализм ускорил процесс развития национального реализма в
Соединенных Штатах.
В течение четверти века — между 1874 и 1897 гг.— Генри Джеймс
написал четыре статьи о Тургеневе. Отношение американского писателя к
Тургеневу и его творчеству, которое он считал образцом для себя,
претерпело определенную эволюцию. Различные аспекты проблемы "Тургенев —
Генри Джеймс" рассматривались уже в литературоведении, однако
анализировались обычно три статьи из четырех1.
Тургенев был для Генри Джеймса как тот "дом со многими окнами", о
котором он рассказал в предисловии, написанном в 1908 г. к роману
"Женский портрет", — последней дани уважения к памяти русского
писателя, у которого он когда-то учился мастерству. Каждый находит в этом доме
литературы свое сокровенное, глядит в него "через свое окошко".
Подробнее см.: Милославская С.К. Уильям Дин Хоуэллс и русская литература: Автореф.
дис... канд. филол. наук. М, 1975. С.7—И.
" Brooks V.W. New England: Indian Summer. 1865-1915. N.Y., 1940. P.237.
В русском литературоведении первое исследование этой проблематики см.: Елистратова
A.A. Вильям Дин Гоуэлс и Генри Джеймс // Проблемы истории литературы США. М.э 1964.
С.205-286.
93

И.С.Тургенев и американские писатели
Что видел в этом доме Генри Джеймс, что находил он в нем близкое
и необходимое для своего творчества, для раздумий о мастерстве
художника?
На эти вопросы Джеймс попытался ответить в первой статье о
Тургеневе, написанной еще до личного знакомства с русским писателем,
состоявшегося 22 ноября 1875 г. в Париже, куда Джеймс специально приехал
из Америки, чтобы встретиться с Тургеневым. Поводом для статьи "Иван
Тургенев", появившейся в апрельском номере "Североамериканского
обозрения" за 1874 г., были немецкие переводы "Вешних вод" и "Степного
короля Лира". Однако это была отнюдь не рецензия, а развернутая
проблемная характеристика творчества Тургенева, отражавшая, как и в случае с
Хоуэллсом, собственные творческие интересы и устремления
американского писателя.
Статья начинается с утверждения: «Нам известно несколько
первоклассных критиков, которые на вопрос: "Кто лучший романист сегодня?",
не колеблясь, ответят: "Иван Тургенев"»1. Действительно, как уже
говорилось, в Америке читали Тургенева в то время гораздо больше, чем в
Англии. И ценили несравненно выше многих европейских литераторов.
Особой чертой гения Тургенева Джеймс считал его
наблюдательность, умение через детали передать целое, создать образ. "Он не обладает
даром мгновенной, страстной, почти безрассудной импровизации, как
Вальтер Скотт, Диккенс или Жорж Санд. Импровизация — большое
достоинство рассказчика, может быть, самое большое. Но Тургенев очаровывает
нас по-иному" (с.212). И Джеймс определяет своеобразие тургеневской
прозы как особое внимание к миру, наблюдательность, которую не заменят
самые пылкие фантазии. Художник годами копит в себе жизненный опыт и
затем вдруг выплескивает его в повесть или роман.
Джеймса восхищало тургеневское мастерство портрета. "Его
персонажи — сплошь портреты,— замечал он с нескрываемой писательской
завистью.— В каждом из них есть нечто неповторимое, то, чего нет у других, и
это спасает их от растворения в общем и обыденном" (с.213). В письме
брату Уильяму 8 февраля 1876 г. Генри Джеймс рассказал, как Тургенев в
беседе с ним высказал "определение собственного творческого процесса".
Запись этой беседы интересна и тем, что дает возможность понять, к чему
стремился как художник сам Джеймс, учившийся в те годы творческому
опыту у русского писателя. "Он говорил больше, чем обычно, о своей
работе и сказал мне, что он никого и ничего не выдумывал. В его произведениях
все основано на том, что он видел, хотя часто лицо, послужившее отправ-
James H. French Poets and Novelists. L., 1904. P.211. Далее страницы этого издания
указываются в тексте. Русский перевод этой статьи сделан с сокращениями в кн.: Джеймс Г.
Женский портрет. М., 1981.
94

И.С.Тургенев и американские писатели
ной точкой повествования, может затем отойти на второй план" (Т.П.
С.562).
Называя Тургенева "ищущим реалистом", Джеймс определял
художественную манеру русского писателя как "внимательнейшее наблюдение
действительности, в результате чего возникает картина человеческой
жизни, более широкая и беспристрастная, исполненная более глубокого
смысла, чем у какого-либо иного романиста" (с.216).
Вальтер Скотт изобразил приключения своих героев, их мужество и
честь, Диккенс показал нам контрасты комического и трогательного,
Жорж Санд интересовала любовь. "Но все эти писатели прежде всего
заботятся о сюжете, его неожиданных поворотах, чтобы тем самым получше
позабавить читателя,— писал Джеймс— Тургенев не владеет таким
искусством сюжетной изобретательности, но что касается содержания, то в
жизни не существует ничего, чем бы он не интересовался. Все классы
общества, разнообразные характеры, судьбы и нравы людские выступают на
страницах его книг. Его воображение находит себе пищу и в городе и в
деревне, среди богатых и бедных, мудрецов и идиотов, дилетантов и
крестьян, в трагическом и веселом, правдоподобном и гротескном. У него острый
взгляд на все наши пристрастия и глубокое сочувствие к удивительной
сложности человеческой души" (с.217).
Что было особенно важно Джеймсу, так это разнообразие точек
зрения в книгах Тургенева. Рассказчики и, следовательно, точки зрения могли
меняться, но при этом оставался неизменным интерес к изображению
такого случая, лица или события, которое было бы характерно в
нравственном отношении.
Джеймс отчасти предугадал то, что Достоевский называл
"фантастическим реализмом". Говоря о тургеневском рассказе "Призраки",
Джеймс отмечал: "Здесь реальность выражена еще сильнее, потому что она
затронута элементом фантастического, что отнюдь не искажает ее" (с.215).
Забегая вперед, отметим, что по-своему воспринял нравственное и
социальное начало в прозе Тургенева и отец Генри Джеймса,
американский философ, оказавший существенное влияние на эстетические взгляды
своих сыновей, один из которых стал известным философом, другой —
писателем. Генри Джеймс-отец 19 июня 1874 г., уже после появления в печати
первой статьи его сына о русском писателе, сообщая Тургеневу, что книги
того пользуются в Америке огромным успехом, дал свою оценку
тургеневских романов: "В ваших руках роман приобрел новую силу и обладает
теперь большим очарованием, чем когда-либо" (т. 10. С.628).
Национальное своеобразие тургеневской прозы и жизнь писателя за
пределами России заставляли Джеймса задумываться о собственной судьбе
и судьбе своих книг, и он находил некоторые черты сходства. Проблемы
национальной литературы становились определяющими для
американского писателя.
95

И.С.Тургенев и американские писатели
Еще в рецензии 1872 г. на роман Тургенева "Дым" Хоуэллс отметил
бросавшееся в глаза сходство между Россией и Америкой. И он был не
первый, не единственный, кто сравнивал две страны. Рабство американских
негров и крепостное право в России, их одновременная отмена и
последствия сопоставлялись в печати.
Мысль о том, что Тургенев как бы предвосхитил развитие
американской прозы (хотя история литературы США и не подтвердила этого
прогноза, ибо каждая нация и ее культура развиваются по своим внутренним
законам), выразил также Бойесен в статье о Тургеневе, появившейся в
апреле 1874 г., т.е. одновременно с первой статьей Генри Джеймса о русском
писателе. Рассказ о встрече с Тургеневым в Париже в 1873 г. Бойесен
заканчивал сопоставлением русской и американской литературы: "Мне часто
приходилось слышать о сходстве между русскими и американцами"1.
Не менее остро воспринимал национальные особенности
творчества Тургенева и Генри Джеймс. "Тургеневские темы — сугубо русские,—
писал он.— Иногда действие происходит в другой стране, но действующие
лица — истые русские. Писатель рисует русский характер, и этот тип таит
для него загадку, привлекает и вдохновляет его. Произведения Тургенева,
как и книги всех великих романистов, несут аромат родной земли, и
каждый, кто читал их, испытывает странное чувство, будто он давно знает
Россию. Кажется, мы путешествовали по ней во сне, жили там в нашем
прошлом существовании" (с.220).
Национальный опыт Соединенных Штатов ограничивался к тому
времени одним столетием, торжественно отпразднованным через два года
после появления статьи Джеймса о Тургеневе. В Америке, особенно в
результате Гражданской войны, ускоренным темпом шел процесс
формирования национального характера, что получило отражение в литературе, и в
частности в книгах самого Генри Джеймса. Показательны в этом
отношении названия его романов: "Американец", "Европейцы", "Международное
происшествие" (в русском переводе "Американки"), "Сцены американской
жизни".
Вернувшись из России в Карлсбад, Тургенев отправил письмо
Джеймсу, которое положило начало их переписке. Сообщая, что письмо
Джеймса не дошло до него и затерялось, Тургенев подтверждал, что
посланный Джеймсом апрельский номер "Северо-американского обозрения"
со статьей о нем он получил только в июле, когда был в России. "Я прочел
вашу статью очень внимательно... Статья меня поразила, ибо она
вдохновлена тонким пониманием справедливости и истины; в ней есть
мужественность, психологическая проницательность и отчетливо выраженный
литературный вкус. Должен лишь заметить, что пессимизм, в котором вы
меня упрекаете, пожалуй — или даже наверное — непроизволен. Мой
Иностранная критика о Тургеневе. С. 151.
96

И.С.Тургенев и американские писатели
"избыток иронии", как вы это называете, не доставляет мне никакого
удовольствия — даже горького, о котором говорят иные" (т. 10. С.445).
Именно эта первая статья о Тургеневе послужила поводом для
встречи двух писателей в Париже. Джеймс вспоминал: "Вследствие моей
статьи о нем я нашел повод встретиться с Тургеневым в Париже, где он
жил в 1875 г. ...Конечно, не ради хвалебной критической статьи о его
книгах удостоил Тургенев меня таким дружеским приемом, ибо моя статья
имела для него очень мало значения"1.
Через несколько лет Джеймс опубликовал в американском журнале
"Нейшн" рецензию на французский перевод романа "Новь", повторив
высокую оценку произведений Тургенева. "Среди живущих романистов есть
только двое, выход новых книг которых может быть признан
литературным событием". Один -это автор "Даниела Деронды" [Дж.Элиот], другой
— Тургенев, которого "все —даже те, кто принужден читать его в
несовершенных переводах,— признали одним из глубочайших наблюдателей и
одним из самых изумительных рассказчиков"2.
Тургенев всегда живо интересовался Америкой. В беседе с Бойе-
сеном он говорил: "Это была моя всегдашняя idee fixe посетить вашу
страну"".
Из длившейся восемь лет переписки Тургенева и Джеймса
сохранились только письма русского писателя, опубликованные впервые в 1949 г. В
них тоже проявляется постоянный интерес к Америке и ее культуре.
Тургенев не поехал в Америку, и, очевидно, это не случайно. Но в
Париж приехал Генри Джеймс. Характерно, что позднее Тургенев уже
всерьез не возвращался к вопросу о поездке в Америку. По-видимому, кто-то
(Полина Виардо?) удерживал его от путешествия в Новый Свет.
Тургенев был хорошо знаком с американской литературой. Он не
только высоко отзывался о Н.Готорне, но и с удовольствием читал
Г.У.Лонгфелло, Э.По, Брет Гарта. Одно время он очень интересовался
произведениями Уолта Уитмена и перевел его известное стихотворение
"Бейте, бейте, барабаны" почти на 40 лет раньше, чем эти стихи
американского поэта стали известны в России4.
Великий русский писатель встречался с Г.Бичер-Стоу,
Дж.РЛоуэллом, М.Твеном. Особенно восхищался он твеновским юмором.
Бойесен вспоминал, что, когда в его присутствии французы стали оспари-
James H. Partial Portraits. L., 1888. P.294, 297. Далее страницы этого издания указываются в
тексте.
" James H. Literary Reviews and Essays on American, English and French Literature / Ed. by
A.Mordell. N.Y., 1957. P.190.
Иностранная критика о Тургеневе. С. 145.
Чистова И. Тургенев и Уитмен // Русская литература. I960. № 2. С.196—197.
97

И.С.Тургенев и американские писатели
вать талант юмориста у Твена, Тургенев не согласился с ними и в качестве
довода привел роман Твена "Налегке".
В 1883 г. Бойесен опубликовал воспоминания о Тургеневе, где
рассказал о впечатлении, произведенном М.Твеном на Тургенева1, а через 12
лет в "Североамериканском обозрении" уточнил этот рассказ. Когда
Бойесен впервые увидел Тургенева после визита к нему м-ра Клеменса (Марка
Твена), которого он познакомил с русским писателем весной 1879 г. в
Париже, то Тургенев воскликнул "Наконец-то я видел настоящего
американца, первого американца, отвечающего моим представлениям о том, каким
должен быть американец. Он кровный сын своей земли. Ваши
американские друзья мистер О. [писатель Томас Б.Олдрич] и мистер Г. [редактор
журнала "Скрибнерс" Р.У.Гилдер] немногим отличаются от европейцев.
Они прекрасные люди, но лишены своей почвы"2.
Возглавлявшийся Хоуэллсом журнал "Атлантик мансли" постоянно
обращался к творчеству Тургенева и в специальных статьях и в общих
обзорах литературы. Неудивительно, что именно в этом журнале появилась
после смерти Тургенева третья и наиболее обстоятельная статья Джеймса
о русском писателе. В ней Джеймс пересмотрел некоторые положения
первой статьи, в частности отказался от пресловутого утверждения об
"аристократическом темпераменте" Тургенева. Вспоминая о написанной
за десятилетие до того статье, Джеймс говорил, что в ней он попытался
выразить свое восхищение произведениями Тургенева. "Я позволил себе
сказать, что у него аристократический темперамент. В свете всего, что я
узнал о нем позднее, это замечание представляется мне исключительно
нелепым" (с.296).
Творчество русского писателя, поразившее Джеймса своей
"необычайной естественностью", представлялось американскому
писателю сочетанием двух элементов: реализма и красоты. Еще в статье 1874 г. он
писал: "Никто из романистов не создал такого количества образов,
которые дышат, двигаются и разговаривают столь же своеобычно, как и в
жизни, никто, думается нам, не владел таким мастерством портрета, никто не
сочетал такой идеальной красоты с таким беспощадным изображением
реальности" (с.250). Теперь Джеймс глубже развил свои взгляды на
реалистическую природу творчества Тургенева, которую он постигал через
личность самого писателя.
Реализм Тургенева впервые донес до англичан, французов, немцев и
до американцев художественное воплощение жизни русского народа.
Джеймс отдавал должное силе реализма Тургенева и его пониманию
типического как главной сути реалистического изображения действитель-
См. публикацию В.Александрова: Бойесен Я. Воспоминания о Тургеневе // Вопросы
литературы. 1981.№6.С.188-196.
Цит. по: Seyersted P.E. Op. cit. Р.36-37.
98

И.С.Тургенев и американские писатели
ности. Полагая, что герои Диккенса не обладают такими свойствами,
Джеймс удивлялся, почему Тургенев столь высоко ценил английского
романиста. "Книгам Диккенса не суждена долгая жизнь,— писал Джеймс,— так
как его герои индивидуальны, не будучи типичными, выражают частное,
не отражая всеобщего, потому что мы не ощущаем их причастности ко
всему чeлoвeчecтвy,, (с.318).
Национальная сторона творчества Тургенева особенно привлекала
Джеймса именно в силу того же принципа находить в частном — общее, в
чужом — свое, в далеком — близкое, отбирать из инонационального то, что
волнует и требует художественного решения. Для Джеймса 70—80-х годов
таким вопросом представлялась национальная сущность американцев и
творческое освоение этой проблемы.
С честностью большого художника определил Джеймс отличие
тургеневского реализма от своего, где "манера преобладала над сутью
изображаемого". Джеймс видел в Тургеневе не только мастера формы, но и
социального писателя. Именно с этим связана отмечаемая Джеймсом страстная
приверженность Тургенева к России, к русской земле и ее народу.
В четвертой статье о Тургеневе (1897) Генри Джеймс подвел итоги
своим оценкам наследия русского писателя и сравнивал его с Толстым.
Для Джеймса Тургенев оставался прежде всего великим мастером
художественной формы. Отсюда его определение Тургенева как "романиста
романистов" (the novelists1 novelist).
Особое внимание Джеймс уделил женским образам Тургенева,
которыми он не переставал восхищаться. По существу у Джеймса впервые в
американской критике получила выражение точка зрения, затем довольно
широко распространенная в зарубежной литературе о Тургеневе и
опиравшаяся на слова Потугина из "Дыма": "Человек слаб, женщина сильна,
случай всесилен". Тургеневские мужчины по большей части ищут спасения
и защиты у представительниц противоположного пола. Женщины
изображены сильными, за что их образы так ценит американский писатель.
Кэтрин Слоупер, героиня его романа "Вашингтонская площадь" (1880), как
и другие героини раннего творчества Джеймса, многим обязана
тургеневским женщинам, о которых он писал: "Большинство его героинь
изумительно сильные личности и подчас, можно прибавить, даже вызывают
восхищение"1.
Главную причину неувядаемой прелести тургеневской прозы Джеймс
видел в ее исконно русском национальном колорите. "Не найдется другого
иностранного автора, который бы столь органично, как Тургенев, вошел,
по мнению англоязычного читателя, в канон Всемирной литературы"2.
1
Писатели Англии о литературе: XIX-XX вв. М, 1981. С. 196.
*Тамже.СЛ91.
99

И.С.Тургенев и американские писатели
В американской и английской критике имеется немало
компаративистских работ, в которых романы Г.Джеймса сравниваются с книгами
Тургенева, самым внимательным образом прослеживается влияние
тургеневских персонажей и ситуаций на произведения Джеймса, а раннее
творчество американского писателя объясняется исходя из эстетических
канонов Тургенева7. Однако, как правило, такие исследования мало дают для
изучения типологии русского и американского реализма, понятой как
историческая реальность одновременного существования художественного
метода в литературах разных стран. И чем "убедительнее" сопоставления
героев "Родрика Хадсона", "Американца", "Женского портрета",
"Вашингтонской площади" или "Принцессы Казамассима" с тургеневскими
героями, тем менее убеждают эти сопоставления в чем-то главном, без чего
нет литературы.
Чем больше частных сходств и совпадений предлагают вашему
вниманию американские и английские литературоведы, пишущие о Джеймсе и
Тургеневе, тем труднее становится проследить и понять то главное, за что
ценим мы этих писателей: неповторимое национальное своеобразие их
систем художественного мышления, развивавшихся в контексте
всемирной литературы с ее общими закономерностями, но по своим собственным
обычаям и способам национального творческого мышления.
Среди других американских писателей конца XIX в., обращавшихся к
творчеству Тургенева, следует отметить южанина Джорджа Вашингтона
Кейбла (1844—1924), автора книги новелл "Старые креольские времена"
(1879). Когда весной 1882 г. профессор Московского университета
М.М.Ковалевский отправился в США, Тургенев дал ему рекомендательное
письмо к Я.Бойесену — последнее послание русского писателя, обращенное
к Америке. От Бойесена Ковалевский и услышал впервые имя
американского писателя Кейбла.
"Кто это такой? — спросил я, совершенно наивно.—Как кто"\ -
отвечал Бойезен.— Кэбль, да это самый оригинальный наш рассказчик, это
автор наших таких же "Записок охотника", это наш реалист-художник, тот,
которому лучше известен Юг, кто там всех знает и кого там всего менее
любят. Познакомьтесь с ним и его повестями, и вы увидите, как вам мало
известно в Европе то, что поистине заслуживает изучения в нашей
литературе"*.
Сохранилась запись беседы Ковалевского с Кейблом, к которому он
ездил в Новый Орлеан с рекомендательным письмом от Бойесена. Прочтя
его, Кейбл сказал: "Бойезен пишет мне, что вы знаете Тургенева. Как я рад
См.: Левин Ю.Д. Новейшая англо-американская литература о Тургеневе (1945—1964) //
Литературное наследство. М.. 1967. T.76. И.С.Тургенев. Новые материалы и исследования.
С.526.
" K.M. Мое знакомство с Кэблем // Вестник Европы. 1883. -V> 5. С.314.
100

И.С.Тургенев и американские писатели
видеть кого-нибудь, знакомого с ним. Ведь это величайший из
современных писателей, первый художник и самый трезвый реалист. Мы все его
здесь очень ценим"1.
В воспоминаниях о Тургеневе Ковалевский вполне убедительно
объяснял, почему русского писателя ценили тогда больше в Америке, чем в
Англии.
"Поэтический реализм" Тургенева способствовал развитию и
укреплению реалистического направления в американской литературе конца
XIX в. и в известной мере противостоял влиянию французских
натуралистов. Интерес к Тургеневу сыграл благотворную роль в развитии русско-
американских литературных и культурных связей. Тургенев стал первым
русским писателем, получившим национальное признание в США и
открывшим Россию американским читателям и писателям. Прочитав роман
"Отцы и дети" в переводе Ю.Скайлера, писатель Хэмлин Гарленд (186(Ь-
1940) заносит в записную книжку 16 октября 1884 г.: "Закончил читать
"Отцов и детей" с чувством глубокого уважения к автору и гораздо
большим пониманием, чем прежде, русского образа мышления. В этой книге
писатель проник в самые глубины человеческой души"2.
Шведский исследователь литературы американского натурализма
Ларе Онебринк отмечал, что Гарленд многим обязан Тургеневу в своих
ранних книгах "Под колесами" (1890), "Главные проезжие дороги" (1891),
"Джейсон Эдварде" (1892), "Люди прерий" (1893), "Роза с фермы Датчера"
(1895). Онебринк полагал, что особое значение для Гарленда имели
романы "Отцы и дети", "Рудин" и в меньшей степени "Накануне", "Дым" и
"Записки охотника". Следы чтения Тургенева он находит также в ранней
повести Стивена Крейна "Мать Джорджа" (1896). Внимание Фрэнка Нор-
риса привлекали четыре романа Тургенева: "Рудин", "Отцы и дети", "Новь"
и "Дым", а влияние русского писателя может быть прослежено в романах
"Спрут" и "Омут"\
У современников возникало сравнение Джека Лондона с
Тургеневым. В связи со своим рассказом "Белое безмолвие" Лондон писал 27
февраля 1899 г. молодому писателю-социалисту Клоудесли Джонсу: "Я вел
такую бродячую жизнь, что в моем чтении и образовании создались
огромные пробелы... Я, конечно, понимаю, что, сравнив меня с Тургеневым,
Там же. С.315—316. Подробнее о Тургеневе и Кейбле см.: Алексеев МП. Мировое значение
"Записок охотника" // Творчество И.С.Тургенева. Сб. ст. / Под ред. С.М.Петрова. М., 1959.
С.117—121; Erkstrom К. George Washington Cable: A Study of His Early Life and Work. Lund,
1950. P.94-97.
" Цит. по: Àhnebrink L. The Beginnings of Naturalism in American Fiction: A Study of the Works
of Hamlin Garland. Stephen Crane, and Frank Morris with Special Reference to Some European
Influences, 1891-1903. Uppsala, 1950. P.317.
:'lbid.,p.342.
101

И.С.Тургенеа и американские писатели
Вы сделали мне большой комплимент, но, хотя я знаю, какое высокое
место он занимает в литературе, мне он почти неизвестен. Кажется, в
Японии, я читал "Дворянское гнездо"; но это единственная его книга, которая
мне знакома"1.
Русская литература нередко доходила до американских писателей
окольными путями. Английский писатель Джордж Мур заметил как-то, что
"Генри Джеймс отправился во Францию читать Тургенева, а УД.Хоуэллс
остался дома и читал Генри Джеймса"2. Конечно, Хоуэллс и сам читал
Тургенева, но для него русский писатель не стал объектом прямых жизненных
контактов, как для Джеймса. Американские писатели последующих
десятилетий воспринимали Тургенева уже с исторической дистанции среди
других великих имен русской литературы — Толстого и Достоевского,
Чехова и Горького. Так, Теодор Драйзер писал в 1911 г., что он восхищается
русскими писателями — Толстым, Тургеневым, Гоголем1.
Новое прочтение Тургенева американскими писателями
открывается предисловием Джона Рида к нью-йоркскому изданию романа "Дым" в
1919 г. Хотя и несколько прямолинейно, но по существу правильно понял
Рид общественно-историческое значение творчества Тургенева. Говоря о
"Записках охотника", он отмечал, что русский писатель "так ярко
показал ... тяжелую жизнь крестьян, что общественное мнение России было
разбужено, и с невиданной до того настойчивостью стали раздаваться
требования отмены крепостного права"4. Сравнивая политическую ситуацию в
России, когда появились "Записки охотника", с положением в Америке
накануне Гражданской войны, Рид сопоставлял книгу Тургенева с "Хижиной
дяди Тома" Бичер-Стоу, появившейся почти одновременно. Тема
освобождения крестьян пронизывает произведения Тургенева, как мотив
необходимости освобождения американских негров наполняет роман Бичер-
Стоу.
Джон Рид один из первых в Америке понял и раскрыл социально-
политическое содержание книг Тургенева, рассказал, почему в совете кой
России правительство выпускает собрание сочинений Тургенева.
"Огромный интерес, вызванный произведениями Тургенева в России,
объясняется, в частности, тем, что в них присутствует политическая
проблематика, тем, что они, помимо лаконизма и изящества художественной
формы, отличаются пропагандистской направленностью, тем, что в них
London J. Letters. Containing an Unpublished Correspondence Between London and Sinclair
Lewis / Ed. by K.Hendricks, LShepard. N.Y., 1965. P. 18. (рус. пер. в кн.: Лондон Дж. Я много
жил... М, 1973. С.346).
" Moore G. Confessions of a Young Man. N.Y., 1935. P. 163.
3 Dreiser. Th. Letters. A Selection / Ed. by R.H.Elias. Philadelphia, 1059. Vol.1. P.121.
4 Писатели США о литературе. M., 1982. Т.2. С.9.
102

И.С.Тургенев и американские писатели
ставятся жгучие вопросы своего времени. "Дым" — это, в частности, отклик
Тургенева на острые споры между славянофилами и теми, кто отстаивал
для России западные идеалы"1.
Четверть века спустя, в годину новых тяжелых испытаний для
России — в 1943 г. — к наследию Тургенева обратился другой выдающийся
писатель Америки, Синклер Льюис. В предисловии к нью-йоркскому
переизданию романа "Отцы и дети" в переводе Констанс Гарнет он
рассматривает произведения Тургенева в контексте событий Второй мировой войны.
В Тургеневе Синклер Льюис находил "нежность души" — это
"слишком редкое качество", которое нельзя не ценить. "Именно благодаря
этой замечательной особенности его прославленный "русский характер"
приобрел гармонические и спокойные тона, смягчавшие те гнетуще
черные или, напротив, раздражающие светлые краски, которыми
пользовались другие русские мастера. И, возможно, поэтому мы, американцы,
отнюдь не склонные замыкаться в себе, понимаем его героев, смеемся над
ними, любим их"2.
Синклер Льюис возражал тем критикам, которые считали, что
тургеневские романы были интересны лишь для своего времени. "Роман
Тургенева устарел не больше, чем любая пьеса О'Нила или роман Хемингуэя. В
1943 г., как и в 1862, когда роман увидел свет, он продолжает волновать
умы, ибо говорит о том, что озадачивает и мучит поколение за
поколением"*. .Американский писатель считал, что образ Базарова относится к тем
немногим созданиям художественной литературы, которые продолжают
жить в веках, подобно героям Сервантеса и Диккенса, "и мало кто из
исторических личностей поспорит с ними в долговечности своей славы...
Время от времени его следует представлять новом)' поколению читателей"4.
Сравнивая русский и американский пейзаж, Льюис находил много
общего в жизни двух народов. ".Американский читатель со Среднего Запада
откроет в русских пейзажах Тургенева что-то трогательно знакомое:
холмистые поля с редкими перелесками, речонками, березовые рощи,
небосвод, оглашаемый пением жаворонка; пшеницу, ячмень, лошадей за
плугом... и крепостные крестьяне вместо наших рабов, которых мы затем
превратили в испольщиков Юга, в то время как наши северные либералы
толковали об освобождении точно так же, как это делали более просвещенные
тургеневские помещики"'.
,Тамже.Т.2.С.Ю.
2 Льюис С. Собр. соч.: В 9 т. М., 1965. Т.7. С.440.
Там же. С.441.
Там же.
"' Там же. С.442.
103

И.С.Тургенев и американские писатели
К 1920-м годам значение русского реализма для американской
литературы окончательно определилось. Шервуд Андерсон в 1923 г. в письме
своему другу литератору Роджеру Серджелу рассказывал, что познакомился
с русской прозой где-то в начале 10-х годов. "Однажды мне попались
"Записки охотника" Тургенева. Не могу забыть, как дрожали мои руки,
когда я переворачивал страницы. Я прочитал всю книгу запоем"1. 19 сентября
1939 г. он писал: "Если бы я был начинающим писателем, то учился бы не у
ловких и безвкусных журнальных писак, а у подлинных мастеров — читал
бы рассказы Чехова, такие книги, как "Записки охотника" и им подобные"2.
Особый интерес представляют письма Шервуда Андерсона его
русскому переводчику П.Ф.Охрименко. В них дается развернутая оценка
русского реализма Толстого, Тургенева, Чехова, которых Андерсон ставил
выше всего, что ему доводилось читать. Американский писатель в одном из
первых писем Охрименко в январе 1923 г. сообщал: "У нас в Америке
существует плохая литературная традиция, идущая от англичан и французов.
Наши рассказы и повести в популярных журналах отличаются искусной
разработкой сюжета, всякого рода ловкими трюками"4.
Любовь к Тургеневу Андерсон сохранил на всю жизнь. Незадолго до
смерти он писал молодому литератору из Мичигана Кэрроу де Фризу: "Чем
больше вы станете читать "Записки охотника", тем больше вам даст эта
книга. Незабываемые картины навсегда остаются в вашей памяти. И чем
дольше вы думаете о них, тем совершеннее они вам представляются"4.
Жена ШАндерсона вспоминала, что ее муж "постоянно читал русских
писателей — Тургенева, Достоевского, Горького, Чехова"'. А в опубликованном
каталоге библиотеки писателя наряду с переводами Гоголя, Толстого,
Достоевского, Чехова, Горького больше всего значится (восемь книг)
произведений Тургенева1.
Американский поэт Уоллес Стивене (1879—1955), один из
тончайших мастеров аналитической поэзии, писал в 1939 г., что наследие
Тургенева звучит для него по-особому. "Я читал его еще в колледже, и все в нем
мне нравилось. Тогда Россия еще была частью Европы, а русский романист
— обычным человеком, изображавшим обычных людей. Год или два назад
' Andersen Sh. Letters / Ed. by H.MJones. Boston, 1953. P.l 18.
" Ibid. P.448.
Ibid. P.93. Неопубликованные письма ШАндерсона к П.Ф.Охрименко за 1923—1934 гг. см.:
ЦГАЛИ. Ф.1673. Оп.1. Д.24.
Sherwood Anderson: Centennial Studies / Ed. bv H.H.Campbeîl, Ch.k.Modlin. Troy (N.Y.),
197(5. P.53.
f) Ibid. P.73.
* Ibid. PЛ 39.
104

И.С.Тургенев и американские писатели
мне захотелось перечитать Тургенева, но я обнаружил, что полное издание
его сочинений достать нелегко"1.
Воздействие художественного опыта Тургенева и всего русского
реализма ощущается в творчестве Фолкнера и Хемингуэя. При этом
отношение к наследию Тургенева не оставалось одинаковым в различные периоды
жизни писателей. Молодой Хемингуэй во время работы над повестью-
пародией "Вешние воды", название которой заимствовано у Тургенева,
писал 25 декабря 1925 г. Фиоджералду, что Тургенев и его "Отцы и дети"
ныне уже не волнуют так, как волновали читателей своего времени, а это
"чертовски плохо для всякой книги"2.
Десять лет спустя в книге "Зеленые холмы Африки" (1935)
Хемингуэй говорит о творчестве Тургенева как о чем-то весьма близком его
собственному художественному опыту: "Я думал о том, как реальна для меня
Россия времен нашей Гражданской войны, реальна, как любое другое
место, как Мичиган или прерии к северу от нашего города и леса вокруг
птичьего питомника Эванса, и я думал, что благодаря Тургеневу я сам жил
в России"3.
Наследие Тургенева вошло в культуру и литературу Америки XX в.
Теперь Тургенев воспринимается уже не как одинокая вершина русской
литературы, а предстает в ряду крупнейших русских писателей-реалистов.
1983
1 Stevens W. Letters / Sel. and ed. by H.Stevens. N.Y., 1966. P.509.
2 Hemingway E. Selected Letters. 1917-1961 / Ed. by C.Baker. N.Y., 1981. P.176.
' Хемингуэй Э. Собр. соч.: В 4 т. M., 1968. Т.2. С.363. Тема "Тургенев и Хемингуэй" впервые
поставлена в статье И.А.Кашкина "Перекличка через океан**. (Красная новь. 19.39. oY° 7.
С.190-201).
105

УРОКИ МАСТЕРСТВА
(Достоевский и Фолкнер)
Уильям Фолкнер всегда ощущал духовное родство с той Россией,
которая дала миру Достоевского, Толстого, Чехова, Гоголя. На вопрос, какие
романы считает он самыми великими в XIX в., он отвечал: "Русские — я
знаю больше русских писателей, чем каких-либо других".
Каковы же были уроки русской литературы? Что появилось в фолк-
неровской саге о Йокнапатофе такого, чего в ней не было бы без русской
классики, без Достоевского в частности?
Ответить на эти вопросы — значит подойти к самой сути
творческого восприятия американским художником "Преступления и наказания",
"Бесов" и "Братьев Карамазовых" — трех книг, которые Фолкнер любил
больше других.
Фолкнера сопоставляли с Достоевским неоднократно. В
критических статьях эта параллель возникла после выхода в 1931 г. одного из
наиболее ярких произведений "жестокого таланта" Фолкнера— романа
"Святилище" — и затем довольно прочно утвердилась в зарубежной и
советской критике. Близость Фолкнера к Достоевскому обнаруживается в
стремлении обоих художников изобразить человека на духовном изломе, в
острой психологической коллизии, подготовленной неспешным течением
жизни. Отсюда — изначальная неторопливость повествования. Первую
половину романа Достоевского, как и романа Фолкнера, порой читать
нелегко (обычно приводят в пример "Бесов"; с таким же правом можно назвать
фолкнеровские романы "Авессалом, Авессалом!" или "Деревушка"). Но тем
крепче завладевает автор вниманием читателя в дальнейшем, тем глубже и
длительнее художественное впечатление, оставляемое таким романом.
При этом герои Достоевского и Фолкнера часто совершают не те
поступки, которые были бы естественны и логичны, а, напротив, самые
немыслимые и нарочито условные в данной ситуации.
И Достоевский, и Фолкнер постоянно обращались к формам
художественной условности, в которых наиболее зримо воплощены
кардинальные проблемы, волновавшие писателей. В главе о черте в "Братьях Кара-
106

Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер)
мазовых" и в аллегорической притче о Князе Тьмы в "Деревушке" условно-
метафорическое начало целиком завладевает повествованием.
Диалог Ивана Карамазова со своим двойником-чертом при всей его
фантастичности проникнут такой реальной "силой подробностей", о
которой сам Достоевский говорил в отношении рассказов мастера
необычного Эдгара По. Мир героя раскрывается изнутри, в его глубинных и
тайных изломах, позволяющих даже предвидеть, что может и чего не может
совершить человек. Сцена с Флемом Сноупсом в аду предстает как символ
всепроницаемости Сноупсов и "сноупсизма", с которыми не в состоянии
справиться сам Князь Тьмы.
Карамазовская постановка вопроса о Боге, создавшем мир зла и
насилия, который Иван не принимает и не может согласиться принять,
пронизывает и аллегорическую притчу Фолкнера. В сцене в аду проявляется
"фантастичность, но какая-то материальная" (как говорил Достоевский об
Эдгаре По): платье на Флеме дымилось, а плевок сразу сгорел. Детали мира
фантастического получают почти осязаемую наглядность, благодаря
которой мир иллюзорного как бы встречается с миром действительным и
изображение приобретает удивительную эмоциональность.
Или возьмем другой пример. Раскольников в разговоре с Соней
пытается объяснить причину, по которой убил старушку-процентщицу.
Сначала он дает самое простое и краткое пояснение: убил, чтобы ограбить. Но
столь примитивное объяснение не удовлетворяет ни Соню, ни его самого.
Тогда появляется "наполеоновская" версия: решился ли бы Наполеон ради
карьеры на убийство старушонки, если бы другого выхода не оказалось? Но
и это разъяснение не удовлетворяет обоих, хотя и содержит в себе долю
истины. Отвергая весь этот "вздор" с Наполеоном, Раскольников
рассказывает Соне третью версию, как бы возвращаясь к исходной мысли об
ограблении, но уже не столь примитивно, как прежде: он решил завладеть
старухиными деньгами, чтобы обеспечить себя в университете и на первые
шаги после университета, чтобы "новую карьеру устроить и на новую,
независимую дорогу стать".
И опять все это "не то, не то" в тоске восклицает Соня, чувствуя, как
трудно высказать истину. Вновь Раскольников начинает рассказывать ей,
что побудило его убить старуху: "Я захотел осмелиться и убил... Мне надо
было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек?..
Тварь ли я дрожащая или право имею..."
Истина не может предстать сразу и полностью. Писатель подходит к
ней с разных сторон, давая, как называл это Фолкнер, "тринадцать
способов видеть черного дрозда". В романе "Авессалом, Авессалом!" события и
их причины тоже не сразу и не вдруг раскрываются перед нами. Одна
версия истории Сатпена и причины убийства его сына Чарлза Бона сменяет
другую, третью, прежде чем читатель, уже к концу романа, понимает
истинный смысл событий, открывающийся ему в результате того, о чем по-
107

Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер)
ведали рассказчики. И хотя герой Достоевского сам мучительно проходит
кругами ада на пути к истине, а о трагической судьбе Сатпена и его дома
повествуют рассказчики, правда предстает перед нами и в том и в другом
случае как сложная сумма отрицания отрицаний, которые в конечном
счете и приближают нас к истине.
Не о том ли говорил и Достоевский, полагавший, что
художественную правду нельзя высказать всю сразу: "Я стараюсь писать всю правду: это
ужасно трудно!" По-своему резко и прямо говорит о том же честный Разу-
михин: "Ни до одной правды не добирались, не соврав наперед раз
четырнадцать, а может, и сто четырнадцать, а это почетно в своем роде".
Даже четырнадцать градаций на пути к постижению истины
("доберемся же наконец до правды", уверен Разумихин) у Достоевского и
Фолкнера совпадают, хотя, говоря о "тринадцати способах видеть черного
дрозда" и необходимости выработать свой, четырнадцатый взгляд,
который и будет истинным, Фолкнер имел в виду, конечно, не Достоевского, а
стихотворение американского поэта Уоллеса Стивенса. Однако ощущение
невозможности прямого, разового постижения истины было
принципиально важно для обоих писателей.
Но не только этому мог учиться Фолкнер у русского писателя. В
основе многогранной, ступенчатой композиции романов обоих художников
лежат близкие эстетические принципы. Достоевский выступил новатором
не языка и стиля — таковых было предостаточно до него, а позднее, в XX в.,
и того больше. Он стал великим открывателем мысли, говорившим о том,
что не было принято произносить вслух, о чем даже думать считалось
непозволительно. Он писал в "Преступлении и наказании": "Странное
внутреннее ощущение довольства, которое всегда замечается даже в самых
близких людях при внезапном несчастии с их ближними и от которого не
избавлен ни один человек, без исключения, несмотря даже на самое
искреннее чувство сожаления и участия". Та же мысль встречается в "Бесах"
и в "Подростке".
Художественные поиски Фолкнера шли в сходном направлении. Его
волновала передача тончайших движений человеческой мысли, ее
борение с самой собой. Тому же подчинялась и форма фолкнеровского романа,
никогда не выступавшая как самоцель в том художественно-эстетическом
мире, который называется округ Йокнапатофа. Достоевский, как известно,
придавал большое значение соответствию художественной формы романа
той "поэтической мысли", которая в нем заложена. Так, намерение
переделать "Преступление и наказание" в драму вызвало у него не столько
возражение ("...за правило взял никогда таким попыткам не мешать", —
замечает он в письме В.Д.Оболенской), сколько сомнение в возможности
вложить ту же художественную мысль в иной род искусства.
Роль рассказчика у Достоевского неоднократно привлекала к себе
внимание исследователей. Хроникер, повествующий о событиях в "Бесах",
108

Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер)
был для писателя той другой точкой зрения, которая позволяла ему
взглянуть на свой текст со стороны. Образ повествователя в "Бесах" условен,
автор наделил его способностью проникать в скрытый смысл событий или
оказываться на месте действия в самые решительные моменты. Рассказчик
в романах Фолкнера не стремится к такому всеведению. Его вполне
удовлетворяет то немногое, что ему известно.
Однако повествовательной манере обоих писателей свойственно
забегание рассказчика вперед. У Фолкнера подобный прием появляется в
самых ответственных местах романа, а в "Шуме и ярости" составляет даже
композиционный принцип повествования. Но не столько художественные
приемы, повествовательная манера влекла Фолкнера к Достоевскому. Ему
был понятен и близок гуманизм русского писателя и то особое чувство
своей земли, будь она "величиной с почтовую марку", как говорил Фолкнер,
или значительно больше. Герои Фолкнера любят свою землю, как любят и
берегут свою землю герои Толстого и Достоевского. Этими чувствами
исполнена русская литература, а в американской они, быть может, наиболее
отчетливо проявляются у Фолкнера.
Предостерегающим назвал реализм Достоевского Б.Бурсов. Читая
книги Достоевского, мы как бы говорим себе: я не такой, я никогда не
сделаюсь таким, не дай бог превратиться в такого. И хотя сам писатель не
делал морализаторских выводов из своих романов, взыскующий талант его
всегда боролся за человека, даже в самом глубоком падении оставляя
надежду на возрождение.
Таков и гуманизм Фолкнера, предостерегающий от превращения
человека в сноупса или компсона: "А хорошо, что я не Компсон", — говорит
простой негр в "Шуме и ярости".
Легко прославить человека в солнечном мире высоких поэтических
чувств и мыслей. Фолкнер избирает для себя несравненно более трудную
задачу — защитить человека на грани падения и даже после падения, когда,
казалось бы, не осталось уже ничего. Такова главная мысль романов
американского писателя, сближающая его с миром Достоевского, таков
главный урок русского писателя, утверждавшего не легкую и просветленную
веру в человека, а требовавшего, чтобы "осанна"-то эта проходила через
горнило сомнения.
Трагедийность Достоевского отозвалась во многих писателях XX в.
как самая современная черта его реализма. Прозвучала она и в словах
Фолкнера о писателях, равнодушно повествующих о гибели человечества.
"Я отвергаю мысль о гибели человека", — возражал он таким литераторам.
"Человека можно уничтожить, но его нельзя победить", — со
стоическим мужеством утверждают герои Хемингуэя. "Победитель не получает
ничего" — таков их этический кодекс стойкости и мужества.
109

Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер)
Герои Фолкнера, которые близки ему своей человечностью, никогда
не обречены на поражение- Писатель верит, что они способны выстоять,
даже если терпят временное поражение.
Хемингуэй провел большую часть жизни вне Америки, он как-то
обходился без нее даже в своих романах и рассказах. Фолкнер не мог бы и
года прожить без своей Йокнапатофы, без своей Америки. Прочитав
только что вышедшие охотничьи рассказы Фолкнера "Большой лес",
Хемингуэй сказал, что они отлично написаны, но его больше порадовало бы, если
бы мистер Фолкнер сам охотился, как то делал он, Хемингуэй, в Африке.
В герое Хемингуэя прославляется личное мужество, писатель как бы
предлагает каждому взять ружье и идти в лес на охоту. Герой Фолкнера
предпочитает, подобно Айку Маккаслину, отправиться в лес безоружным —
не для того, чтобы убивать, а чтобы встретиться со зверем лицом к липу.
(Гуманистическое решение той же проблемы предлагает русская
литература: ВАстафьев в романе "Царь-рыба".) Человек — не царь, не господин
природы, а ее сын, часть природы. Губя ее, он губит прежде всего себя,
разрушает собственный духовный мир, "стреляет по своим".
Одним из важнейших принципов художественного мастерства
Фолкнера была концепция "блестящего поражения", высказанная в связи с
оценкой им творчества Хемингуэя. Весной 1947 г. Фолкнер провел
несколько бесед со студентами университета штата Миссисипи, в ходе
которых сказал, что Хемингуэй "не наделен храбростью", ибо никогда не
пытается сделать то, что было бы выше его сил.
Оценивать писателей по "великолепию их поражения" — мысль,
которую Фолкнер настойчиво развивал затем в своих беседах в Виргинском
университете. Первым в ряду лучших он назвал Томаса Вулфа. Вулф
пытался уместить всю историю человеческого сердца на булавочной головке:
успеть рассказать все, пока он жив, в одном абзаце, как будто у него было
предчувствие своей ранней смерти. "Он потерпел наибольшее поражение,
потому что прилагал неимоверные усилия, предпринимал самые
рискованные попытки, делал самые смелые ходы. Я расцениваю Хемингуэя ниже
не из-за художественного уровня его произведений, а просто потому, что
Хемингуэй выучился своему приему, методу, который он и использует и
которого придерживается, не беспокоясь о каких-либо экспериментах. Я
не говорю о качестве его сочинений. Просто речь идет о попытке достичь
несбыточной мечты, совершить больше, чем человеческая плоть и кровь
могут свершить или в состоянии достичь".
Нечто весьма близкое высказывал в своих письмах Достоевский во
время работы над "Бесами". Выражая опасение, что многое из задуманного
не по его силам, он писал А.Н.Майкову: "Безо всякого сомнения я напишу
плохо; будучи больше поэтом, чем художником, я вечно брал темы не по
силам себе. И потому испорчу, это наверно. Тема слишком сильна".
Фолкнер едва ли был знаком с этим высказыванием Достоевского, но типологи-
110

Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер)
ческая близость их художественных миров заставляла его мыслить в том
же направлении. Рассматривая творчество как необходимое отражение
действительности (подобно науке, с исторической неизбежностью
открывающей объективные законы жизни), Фолкнер говорил: "Если бы не было
меня, кто-либо другой написал то, что написано мною, — Хемингуэй,
Достоевский или еще кто-нибудь". Писатель имел право так говорить о себе,
ибо осознавал историческую необходимость своего творчества в развитии
самопознания Америки.
Отчет о встрече Фолкнера со студентами Миссисипского
университета был напечатан в газете "Нью-Йорк геральд трибюн" и попал на глаза
Хемингуэю, жившему на Кубе. Там говорилось, что Хемингуэй "не наделен
храбростью, никогда не спускался на тонкий лед и никогда не употреблял
слова, которые заставили бы читателя обратиться к словарю, чтобы
проверить правильность их употребления". Хемингуэй был глубоко задет и
тотчас же сел писать сердитое письмо, перечисляя, в каких сражениях он
участвовал... Письмо получилось длинное, он бросил его и написал своему
другу бригадному генералу Чарлзу Лэнхему с просьбой сообщить Фолкнеру
об участии Хемингуэя в военных действиях во время Второй мировой
войны.
Месяц спустя генерал отправил письмо Фолкнеру, в котором
сообщалось, что Хемингуэй в качестве военного корреспондента был в его 22-м
пехотном полку, начиная с высадки во Франции до зимы 1944 г., проявив
при этом исключительный героизм. Перечисление заслуг Хемингуэя
заканчивалось выражением надежды, что все изложенное изменит мнение
мистера Фолкнера относительно того, что Хемингуэй "не наделен
храбростью".
Фолкнер немедленно ответил генералу и послал копию письма
Хемингуэю. Он объяснял, что имел в виду не Хемингуэя-человека, участие
которого в обеих мировых войнах и в войне в Испании ему хорошо
известно, а лишь его мастерство писателя. Он считает его предпоследним в
списке великих поражений и неудач, поскольку "он решил не подвергать
себя опасности, как это делали другие, и боялся написать плохо,
многословно или скучно".
Развивая свою мысль о "блестящих поражениях" как критерии
величия художника, Фолкнер, возможно, вспомнил слова одного из самых
любимых им американских писателей — Германа Мелвилла: "Лучше пережить
поражение, идя по пути оригинальности, чем преуспеть, следуя стезей
подражания. Поражение — настоящее испытание величия. И когда
говорят, что постоянный успех — свидетельство, что человек знает меру своих
сил, остается добавить, что в таком случае он знает, как они невелики".
Фолкнер не сослался на эти широко известные строки из статьи
Мелвилла о рассказах Н.Готорна, чтобы не обидеть своего современника,
но все же имел мужество еще раз повторить мысль о тех литераторах, ко-
111

Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер)
торые "знают меру своих сил" и потому избегают великих падений. Как и
Мелвилл, Фолкнер не возлагал надежд на подобных писателей, о чем
прямо и заявил, какое бы глубокое личное уважение при этом ни питал он к
Хемингуэю как к человеку.
В интервью Харви Брайту (1955) Фолкнер вновь вернулся к мысли о
"блестящем поражении" как мерилу достоинства писателя. Но и здесь
Хемингуэю отводится последнее место, ибо он не хочет рисковать, "всегда
остается в границах хорошо ему известного. Делает это превосходно, но
никогда не стремится к невозможному". Наиболее обстоятельно развил
Фолкнер эту идею в беседах в Японии: "Я думаю, Хемингуэй довольно рано
открыл для себя, на что способен, и после не выходил за эти рамки. Он
никогда не пытался отступить с освоенной им территории, чтобы испытать
поражение. Из возможного для себя он все делал превосходно,
первоклассно, но для меня это не успех, а провал... Поражение для меня выше.
Стремиться к тому, чего нельзя достигнуть, — так, что даже невозможно
надеяться на успех, — стремиться и потерпеть поражение и вновь
стремиться. Вот в чем для меня успех". Таким образом, оценка Фолкнером
творчества Хемингуэя — не случайно оброненное замечание, а
продуманная эстетическая позиция, вытекающая из собственной творческой
системы.
Когда студенты Виргинского университета спросили Фолкнера, как
он относится к наследию Достоевского, писатель пояснил: "Он не только
оказал на меня большое влияние. Я испытываю огромное наслаждение,
читая его книги и перечитывая их чуть ли не ежегодно. По своему
мастерству, способности проникать в души людей, сострадать и понимать
человека он был одним из тех, с кем каждый писатель хотел бы сравниться. Он
оставил о себе неизгладимый след".
Фолкнер читал Достоевского по-писательски, как то, что
необходимо для ежедневной работы. Он обращался к его книгам как к добрым
друзьям, беседа с которыми будит творческую мысль, в чужом позволяет
увидеть свое. Говоря о любимых книгах — "Дон Кихоте", "Братьях
Карамазовых", "Анне Карениной", "Мадам Бовари", Ветхом Завете, Фолкнер
сравнивает их с домами близких людей: "Когда берешь в руки эти книги,
как будто входишь в дом к старому другу: открываешь книгу с середины,
наугад и начинаешь читать. По-видимому, каждое десятилетие я
перечитываю их заново".
Если в художественной прозе Достоевского мы неоднократно
встречаем упоминания имен Пушкина, Льва Толстого и других писателей —
кумиров и соперников Достоевского, то в прозе Фолкнера имя Достоевского,
которого он постоянно читал, о котором столько думал и говорил, вовсе не
упоминается. Кроме разве одного случая, когда героиня романа "Реквием
по монахине" Темпл Дрейк говорит губернатору: "Мы пришли сюда и
разбудили вас в два часа ночи для того, чтобы я получила возможность стра-
112

Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер)
дать в полную меру: мука ради муки, как у этого русского или кто там
написал целую книгу о страдании, не о страдании за что-либо или о чем-либо, а
просто о страдании, подобно тому как кто-то невольно дышит не ради чего-
либо, а просто дышит, чтобы дышать".
И хотя Достоевский здесь прямо не назван, своеобразное прочтение
романа "Братья Карамазовы" героиней ощущается довольно четко. Для
нее, как, впрочем, и для многих читателей на Западе, Достоевский — певец
страдания. Для Темпл Дрейк — это все, что она смогла вычитать у
Достоевского. Для Фолкнера это лишь начало, внешняя приманка, подобная
приемам детективной занимательности, к которым охотно прибегал он сам, как
и Достоевский. Человечность героев русского писателя, их способность
выстоять и не потерять человеческого облика, несмотря ни на что,—
именно это заставляло Фолкнера вновь и вновь перечитывать его книги.
Герои Фолкнера, ситуации его романов "Свет в августе*', "Авессалом,
Авессалом!", "Святилище", "Особняк" настолько временами близки, при
всей своей американской самобытности, характерам и коллизиям романов
Достоевского, что кажется, будто мир, который, по словам Ивана
Карамазова, стоит на нелепостях и который он не принимает, вдруг перенесся в
Америку, куда "поехал" Свидригайлов, не в силах перенести "проклятую
расейскую действительность". Вспомним разжалованного священника
Гейла Хайтауэра ("Свет в августе"), этот типично фолкнеровский образ,
близкий в то же время по духу князю Мышкину. Как будто герои Фолкнера
были озарены тем же светом гуманизма и страдания, который высветил
наиболее глубокие образы Достоевского — Раскольникова, Ставрогина,
Карамазовых.
Интерес к Достоевскому проходит через всю творческую жизнь
Фолкнера, и вместе с тем он никогда не рассматривал русского писателя
как пример для подражания. Более того, если и возможно усмотреть
прямое влияние Достоевского на Фолкнера, то случаи эти носят
второстепенный характер, являясь частностями фолкиеровского наследия. И не они
интересуют нас в первую очередь, поскольку не ими определяются
закономерности сближения двух разных художественных систем.
Попытка разложить творчество большого писателя на ингредиенты
инородных влияний всегда оборачивается разрушением гармонии,
которая необъяснима алгеброй заимствований. Гораздо увлекательней задача
попытаться установить, что же заставило писателя совсем казалось бы
иного склада и иной художественной традиции в далеком увидеть близкое,
безликое — вочеловечить, наполнив своей национальной жизнью.
"Активный отбор" из опыта иной национальной литературы,
необходимого для собственного художественного развития, определяет сущность так
называемого "влияния" одного писателя на другого.
Одним из исторических предшественников реализма Фолкнера был
фантастический реализм Достоевского. В предисловии к "фантас-
113

Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер)
тическому рассказу" "Кроткая" Достоевский обосновывает
необходимейшую связь "высшей степени" реальности с фантастическим. Объяснение
это имеет принципиальное значение потому, что приоткрывает занавес
над мастерством фантастического в реалистической прозе как
Достоевского, так и Фолкнера.
На принципе внешнего неправдоподобия, фантастического ("что
было бы, если...") строятся рассказы "Бобок" и "Сон смешного человека",
да и большинство романов Достоевского, в которых испытывается мысль и
сердце человеческое, как то происходит в "безбрежной фантазии" (по
словам Алеши Карамазова) — "Великом инквизиторе".
Смысл и художественно-эстетическую цель фантастического
реализма Достоевский "анатомирует" в своих рассуждениях о Дон Кихоте,
который вдруг задумывается, каким образом один рыцарь, какой бы он
силы ни был и даже если бы махал своим победоносным мечом целые сутки
без всякой устали, мог за раз уложить сто тысяч врагов в одном сражении.
Чтобы убить каждого человека, нужно время, а чтобы убить сто тысяч
людей, нужно огромное время, и как ни махай мечом, а в несколько часов и
одному этого не сделать.
Так Дон Кихот, "самый фантасгический из людей", вдруг впал в
сомнение и "затосковал о реализме", о правдоподобии. И ведь Дон Кихота
смущает не нелепость волшебных чудес, которые рассказываются о
странствующих рыцарях, а самое, казалось бы, второстепенное, совершенно
частное обстоятельство. И тогда Дон Кихот придумывает другую мечту, но
уже вдвое фантастичнее первой: сотни тысяч врагов — это всего лишь
наваждения волшебства с телами слизняков, сквозь которые крепкий и
острый меч рыцаря проходил мгновенно. "Реализм, стало быть,
удовлетворен,— делает вывод Достоевский, — правда спасена, и верить в первую, в
главную мечту можно уже без сомнений — и все опять-таки единственно
благодаря второй уже гораздо нелепейшей мечте, придуманной лишь для
спасения реализма первой". Такова сущность фантастического реализма у
Достоевского и у Фолкнера.
"Знаете ли вы,— писал Достоевский,— что истинные происшествия,
описанные со всею исключительностию их случайности, почти всегда
носят на себе характер фантастический, почти невероятный?" А в "Дневнике
писателя" за март 1876 г. вопрошал: "Что может быть фантастичнее и
неожиданнее действительности? Что может быть даже невероятнее иногда
действительности? Никогда романисту не представить таких
невозможностей, как те, которые действительность представляет нам каждый день
тысячами, в виде самых обыкновенных вещей". Фантастическая
действительность становится учителем писателя, который в своем реализме лишь
может приблизиться к этой реальной фантастике, попытаться выразить ее
при помощи своего реалистического письма.
114

Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер)
Фолкнер считал, что правда жизни может быть передана в
художественном произведении лишь с помощью фантазии. Он пошел по этому пути
столь далеко, что временами казалось, будто усложненность образно-
стилистической манеры приводит его на грань, за которой теряется сила
реалистического искусства и начинается абсурд модернизма. Но писатель
не переступил этой грани — победила вера в человека. "Мистер Фолкнер, —
спросили его как-то студенты, — можно ли сказать, что человечество
абсурдно?" Ответ прозвучал резко и категорично: "Нет, сэр! Человечество не
абсурдно".
Достоевский не считал необходимым "доводить мысль до конца",
"сказать самое последнее слово", руководствуясь всегда принципом,
афористически выраженным в наброске общего плана "Бесов": "Пусть
потрудятся сами читатели". Писатели нашего века переняли и развили этот
наказ гениального мастера слова.
Одним из наиболее глубоких выразителей этой тенденции в
литературе США стал Фолкнер. Заставить читателя напряженно работать вместе
с собой, не дать ему возможности пассивно следить за действием, как если
бы он удобно расположился в кресле перед телевизором, — эта важнейшая
особенность прозы Фолкнера воскрешает великий завет Достоевского —
"Пусть потрудятся сами читатели". Уроки мастерства русского писателя
непредугадываемыми путями доходили до американского художника,
творившего в совсем иной исторической и национальной обстановке.
1987
115

ДОСТОЕВСКИЙ
В ПЕРЕВОДЕ КОНСТАНС ГАРНЕТ
Появление в апреле 1912 г. "Братьев Карамазовых" в переводе
Констанс Гарнет (1862—1946) ознаменовало начало новой эпохи русской
литературы в странах английского языка, в том числе и в Америке, — эпохи
признания Достоевского как величайшего явления мировой литературы.
Именно этому переводу, неоднократно переиздававшемуся, суждено было
стать тем текстом романа Достоевского, по которому с ним познакомились
все крупнейшие писатели Америки XX в. от Драйзера и Шервуда
Андерсона до Фолкнера и Хемингуэя.
Известный английский критик Мидлтон Марри считал перевод
"Братьев Карамазовых", сделанный Гарнет, "самым выдающимся
переводом в истории английской литературы**1. ММарри имел в виду не уровень
переводческого мастерства, хотя он, безусловно, был самым высоким для
своего времени, а тот факт, что англоязычный читатель приобщился в
1912 г. к величайшему творению Достоевского. Действительно, никогда
еще перевод иностранного произведения не имел такого значения для
литературы английского языка.
Перевод К.Гарнет принадлежит к числу добротных
профессиональных переводов2. Вместе с тем не следует упускать из виду, что
американские читатели познакомились все же с гарнетовским Достоевским, а не с
тем русским Достоевским, которого знали в России. Различие это не может
быть скинуто со счетов, особенно когда мы обращаемся к писательскому
восприятию Достоевского в Америке. Вот почему более пристальный
анализ перевода Гарнет необходим не столько ради того, чтобы выявить
достоинства и, с другой стороны, смысловые ошибки и "викторианизмы",
встречающиеся в тексге, сколько для того, чтобы посмотреть, какими
предстали стиль, ритм и вся языковая структура Достоевского перед
американскими писателями XX в.
Phelps G. The Russian Novel in English Fiction. London. 1956. СИ,
" О переводческой деятельности КХарнет см.: Тове А. Констанция Гарнет — переводчик и
пропагандист русской литературы // Русская литература. 1958. № 4. С.19Я-199.
116

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
До сих пор, когда американский или английский писатель говорит о
Достоевском, он имеет в виду, как правило, гарнетовского Достоевского.
Мы попытаемся доказать, что это не то же самое, что русский
Достоевский1. Вирджиния Вулф высказывалась даже более решительно. В статье
"Русская точка зрения" (1925) она заявила, что при переводе Толстого,
Достоевского и Чехова на английский язык "не остается ничего, кроме
оголенной и огрубленной вариации смысла. При таком обращении русские
писатели похожи на людей, лишившихся во время землетрясения или
железнодорожной катастрофы не только одежды, но и чего-то более
утонченного и существенного — привычной манеры поведения,
индивидуальных причуд характера"2.
Мы выбрали один из лучших переводов Достоевского, чтобы
проверить, что сохраняет и чего лишает читателя даже самый лучший
переводчик. Исследовательница истории переводов и критики Достоевского в
Англии и США Элен Мачник, высоко оценивая перевод Гарнет, пишет:
"Это был первый верный, точный и художественный перевод
Достоевского на английский язык, и он остается таковым до сих пор. В нем лучше, чем
в каком-либо ином переводе, передано отличительное свойство стиля
Достоевского — простота и ясность, являющиеся результатом двух качеств:
острого ума, который проникает до самой сущности вещей, делая их
простыми и понятными, и демократического нрава, которому привычнее
изъясняться на разговорном, а не на литературном языке. Хороший
переводчик должен найти средства передать эту неприкрашенную простоту
жизни. До Констанс Гарнет никому не удавалось достичь этого, как можно
убедиться, сравнивая различные переводы одной и той же сцены"'.
Э.Мачник провела сравнение "пантовой" сцены в бане ("Записки из
Мертвого дома") в переводе Гарнет и четырех других переводчиков на
Мы пользовались одним из наиболее популярных в Америке и Англии изданий "Братьев
Карамазовых" в переводе КХарнет: Dostoyevsky F. The Brothers Karamazov / Translated by
Constance Garnett. New York: The Modern Library, 1929. В 1976 г. американский славист Ралф
Мэтло выпустил исправленный им перевод Гарнет, снабдив его послесловием, где пояснил
некоторые принципы своих исправлений. Как следует из этого послесловия, исправления
носят, так сказать, "внешний" характер (названия некоторых глав, написание имен, более
строгое следование за Достоевским в тех случаях, когда называются отчества братьев, и
т.п.). Восстановлены небольшие пропуски и устранены "наращения" в переводе Гарнет
(например, добавленная ею последняя фраза романа "Ура Карамазову!", представляющая
собой повтор возгласа Коли Красоткина в его предпоследней реплике). См.: Dostoevsky Г.
The Brothers Karamazov / The Constance Garnett Translation Revised by Ralph E. Matlaw.
Backgrounds and Sources. Essays in Criticism /Ed. by Matlaw R.E. New York, 1976. P.744 (A
Norton Critical Edition).
2 Писатели Англии о литературе: XIX-XX вв.: Сб. статей. М., 1981. С.282-283.
Muchnic H. Dostoevsky's English Reputation: (1881-1936). Northampton (Mass.): Smith
College, 1939. P.62.
117

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
английский язык. Сопоставив различные варианты, Мачник приходит к
выводу, что каждый из переводчиков, кроме Констанс Гарнет, привнес
свое собственное ощущение происходящего и тем самым в большей или в
меньшей степени разрушил текст Достоевского. "Только перевод Констанс
Гарнет передает с известной мерой точности подлинные особенности
манеры Достоевского"1. Нас интересует, какова же эта "мера точности".
Обратимся к переводу "Братьев Карамазовых". Гарнет мастерски
передает поток мыслей Алеши в главе "Кана Галилейская", переходящий
постепенно в сон. Сочетание трех уровней повествования — чтение
Евангелия отцом Паисием, вызванные этим чтением обрывочные мысли Алеши,
которые "мелькали в душе его, загорались, как звездочки, и тут же гасли,
сменяясь другими"2, и, наконец, сон Алеши — создает сложную и
одновременно цельную нить рассказа, адекватно переданную в английском тексте.
Иногда перевод звучит конгениально русскому оригиналу, иногда же
уводит в сторону, вызывая чуждые русскому тексту ассоциации и образы.
Слог писателя становится менее контрастным и необычным, чем на самом
деле. Различные лексические слои иногда унифицируются и приобретают
усредненное звучание. "Непонятное" объясняется, недоговоренное
досказывается, полутона отчетливо прочерчиваются или, напротив, вовсе
исчезают.
Поясним это сопоставительным анализом перевода Гарнет с русским
текстом "Братьев Карамазовых". Начнем с наиболее распространенного у
Гарнет приема разъяснения непонятного для англоязычного читателя. В
главе о молодости старца Зосимы Гарнет делает специальное примечание
к рассказу о том, как он "подсмеялся" над мнением своего соперника "об
одном важном тогда событии — в двадцать шестом году дело было..." (т. 14,
269). Пояснение переводчицы, что речь идет, очевидно, о восстании
декабристов, вполне закономерно. Однако это пояснение отражает общую
тенденцию к прояснению текста в самом переводе.
Достоевский пишет: "Впоследствии начались в доме неурядицы,
явилась Грушенька, начались истории с братом Дмитрием, пошли
хлопоты" (т. 14, 243). Гарнет уточняет: "Разыгрывались скандалы с Дмитрием".
Что же касается выражения "пошли хлопоты", то переводчица,
высказавшись столь категорично о Дмитрии, сочла возможным опустить это
несколько расплывчатое выражение.
Объясняет Достоевского переводчица постоянно. Поэмой называет
Иван свою легенду "Великий инквизитор". "Поэма в прозе", — спешит
уточнить Гарнет. Глава о кутеже в Мокром называется "Прежний и бес-
' Ibid. P.66.
" Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1976. Т.Н. С.325. Далее ссылки на это
издание даются в тексте с указанием тома и страницы.
118

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
спорный". Гарнет добавляет: "Прежний и законный любовник". Глава
"Жучка" становится "Пропавшая собака".
Иногда, напротив, перевод заглавий дан упрощенно. Заголовки у
Достоевского почти всегда эмоционально насыщены, полны внутренней
выразительности, подчас недоговоренности. Переводчица не всегда
отражает эту особенность стиля заглавий. Глава "Связался со школьниками"
стала "Встреча со школьниками", глава "Мужички за себя постояли" —
"Крестьяне держатся стойко" (The peasants stand firm). В трехчастном же
названии главы "Психология на всех парах. Скачущая тройка. Финал речи
прокурора" первая часть вовсе выпала, видимо, в связи с затруднением в
переводе выражения "на всех парах" в применении к такому понятию, как
психология.
Названия глав — одна из наиболее сложных задач перевода
Достоевского, поскольку это связано со всей поэтикой романа. "История одной
семейки" переводится просто "История одной семьи"; "Первого сына
спровадил" — "Он отделывается от старшего сына"; "Надрывы" —
"Терзания" (Lacerations); "Больная ножка" — "Поврежденная нога".
Различия оригинала и перевода очевидны, и вывод может быть только один:
читатель этого перевода никогда не почувствует мастерства писателя,
воссоздающего в заголовке голос рассказчика, личностную интонацию
повествователя.
Еще дальше в объяснении текста идет переводчица в тех местах,
которые сложны для прямого перевода. Иван говорит о Смердякове:
"Передовое мясо, впрочем, когда срок наступит". "Передовое?"—
переспрашивает Федор Павлович (т. 14, 122). Гарнет проясняет мысль Ивана:
"Сырой материал для революции, впрочем, когда придет время". "Для
революции?" — переспрашивает Федор Павлович. Получается, что в доме
Карамазовых прямо обсуждают вопрос о революции и ее участниках.
В переводе поясняются историко-литературные реалии. "Теперь я
как Фамусов в последней сцене, вы Чацкий" (т. 14, 202), — говорит госпожа
Хохлакова Алеше. Гарнет уточняет: "Я чувствую себя как Фамусов в
последней сцене "Горя от ума". Вы — Чацкий"».
Непонятыми остались для Гарнет некоторые цитаты в романе
Достоевского. Лермонтовское "пленной мысли раздраженье" (т.14, 8)
переведено "раздраженье, вызванное отсутствием умственной свободы" (the
irritation caused by lack of mental freedom).
Часто Гарнет отказывается от передачи русизмов Достоевского,
делая язык романа нейтральным в стилистическом отношении. "Они сами
определили мне своим слугой Личардой при них состоять" (т.14, 245), —
говорит Смердяков о Дмитрии. "Он избрал меня своим слугой", —
переводит Гарнет. При этом нередко утрачивается второй, эмоционально-
оценочный смысл фразы, столь важный для писателя. Когда Иван
бесцеремонно отказался разговаривать с отцом и замахал на него руками, закри-
119

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
чав: "Я к себе наверх, а не к вам, до свидания", то рассказчик
комментирует: "А старик и впрямь, видно, хотел ему что-то поскорей сообщить, для
чего нарочно и вышел встретить его в залу; услышав же такую любезность,
остановился молча и с насмешливым видом проследил сынка глазами на
лестницу в мезонин..." (т. 14, 250). Отношение Федора Павловича к
проявлению враждебности Ивана передано в слове "сынок", исполненном
горькой иронии. Гарнет переводит: "...наблюдал, как сын поднимается по
лестнице". Скрытая ироничность, таким образом, пропадает.
То же происходит в следующей сцене, когда поутру Федор Павлович,
услышав, что Иван уезжает в Москву, просит его: "Сделай ты мне милость
великую, отец ты мой родной, заезжай в Чермашню" (т.14, 252). Не в
состоянии понять или не желая вызвать недоумения английского читателя,
как это так Федор Павлович называет сына "отец ты мой родной",
переводчица употребляет выражение "мой дорогой мальчик" — совершенно
несвойственное старику Карамазову ласковое обращение.
Конечно, нелегко передать на другом языке, что Иван "размашисто
похвалился у Катерины Ивановны, что завтра уедет в Москву" (т.14, 251).
Гарнет переводит "храбро заявил" (protested so valiantly), однако это лишь
отчасти передает настроение Ивана. Равным образом выражение
"знахарское чудо, бабье колдовство" (т.14, 233) становится "волшебство и
колдовство" (sorcery and witchcraft).
Русская фразеология, говор различных слоев общества не всегда
воспроизводим по-английски (это, кстати, еще раз подтверждает, что
Достоевский был, вопреки утверждению иных критиков, мастером
индивидуализированной речи персонажей). Вот Федор Павлович хочет продать
свою рощу в Чермашне. "Всего только прошлого года покупщик нарывался,
— говорит он, — так двенадцать давал, да не здешний, вот где черта. Потому
v здешних теперь сбыту нет: кулачат Масловы — отец с сыном, стотысячни-
ки: что положат, то и бери..." (т.14, 252). У Гарнет эта речь выглядит
кратким подстрочником: "Однако в прошлом году я упустил покупателя,
который давал двенадцать. Здесь никого не находится, чтобы купить. Масловы
поставили все по-своему. Что они дают, то и бери". Такие слова, как
"нарывался", "вот где черта", "кулачат", "стотысячники", безнадежно
пропали. "Большим стотысячником" назван в романе и покровитель Грушень-
ки купец Самсонов, что также оказалось непереданным.
Отказывается Гарнет от передачи имен с уменьшительными
суффиксами (Ракитка, Ракитушка, как называет Грушеиька Ракитина) и
прозвищ (название главы "Лизавета Смердящая" переведено просто
"Лизавета"). "И не смей ты мне впредь ты говорить" (т.14, 320), — заявляет
Грушенька Ракитину. Поскольку в современном английском языке "ты" не
употребляется, Гарнет переводит приблизительно: "Не смей со мной так
разговаривать".
120

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
Грушенька называет себя "яростной" (т. 14, 321), Гарнет переводит
"мстительная" (vindictive), в другом случае — "злопамятная" (resentful). "И
вымолвив это "жалкое" слово, Грушенька вдруг не выдержала... и зарыдала"
(т. 14, 321). Гарнет переводит: "При этой "трагической" фразе...»
"Где взять вдруг такие деньги, да еще такому голышу, как он?" (т. 14,
331), — строит Митя планы обновленной и добродетельной жизни с Гру-
шенькой. Переводчица поясняет: "Какая возможность у меня, не
имеющего ничего на свете, достать такие деньги?"
Своеобразие русской речи лишь отчасти передано Гарнет. "Засим
прощайте-с, желаю вам полное удовольствие получить" (т. 14, 340), —
говорит Ильинский батюшка, оставляя Митю со спящим пьяным Лягавым. "А
теперь, прощайте. Желаю вам всяческого успеха", — читаем в переводе.
"А вы денежки-то в лапки, да вместо Сибири-то, по всем по трем..."
(т. 14, 362), — говорит Петр Ильич, которому Митя закладывал свои
пистолеты. В переводе этот совет звучит по-деловому сухо и четко: "Вы получили
деньги в руки, но вместо того чтобы ехать в Сибирь, тратьте их все..."
"Дурное баловство это" (т. 14, 363), — пытается усовестить Петр Ильич
Митю. "Это плохой, деморализующий обычай", — говорит молодой чиновник
в переводе Гарнет.
По понятным причинам отказывается Гарнет и от попытки передать
такие русские выражения, как "пир на весь мир" (в переводе: "пир, на
который все были приглашены"), "не в прорез", "я точно с горы тогда летел",
"камень в огород", "лыко в строку", "не просят ли у него сапоги каши", "это
решено и подписано", "шевельну мозгами на этот счет", "штабс-капитан
Словоерсов, а не Снегирев". Известные слова Мити о "реализме
действительной жизни" (т. 14, 424) переведены "эта реальная жизнь" (this is real
life). Когда Митю после обыска переодели в чужое платье, "унизительно
узкое", он в запальчивости восклицает: "Шута, что ли, я горохового должен
в нем разыгрывать" (т. 14, 436). В переводе все проще: "Зачем меня
нарядили как шута".
"Сиверкое ноябрьское утро" (т. 14, 466) становится в переводе
"снежным и ветреным днем в ноябре". Грубое просторечие "подтибрил"
передается нейтральным "завладел".
Пришедшая издалека баба говорит старцу Зосиме, что схоронила
всех четверых своих детей: "Не стоят у нас детушки, не стоят, желанный,
не стоят7' (т. 14, 45). Вместо этого фольклорного трехкратного повтора в
переводе деловито сообщается: "Теперь у нас нет детей, наши малютки все
умерли" (now we've no children, our dear ones have all gone). Если бы так было
переведено все, от Достоевского остался бы только контур сюжета. К
счастью, перевод Гарнет, как правило, сделан на несравненно более высоком
уровне. Тем не менее продолжим наблюдения над метаморфозами
перевода, над тем, каким предегал Достоевский перед англоязычными
читателями.
121

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
"Скажу впредь, и скажу с настойчивостью" (т. 15, 89), — начинает
рассказчик повествование о "судебной ошибке". "Спешу подчеркнуть тот
факт", — переводит Гарнет. О старике Карамазове сказано: "В этот же раз
был в легком и приятно раскидывающемся настроении" (т. 14, 117). В
переводе все обыденнее: "Он находился в особенно добродушном, открытом
настроении". Знаменитое "все позволено" (т. 14, 240) передано чисто по-
английски: "Все законно" (everything is lawful).
Раздражительный и "внезапный" характер Мити обнаруживается со
всей очевидностью во время "неуместного собрания" в монастыре у старца
Зосимы. Рассказчик постепенно, но настойчиво обращает на это
внимание. О первой реплике Мити во время этой беседы сказано: "Произнеся
это, Дмитрий Федорович так же внезапно умолк, как внезапно влетел в
разговор" (т.14, 65). В переводе оттенок непредсказуемого порыва,
содержащийся в слове "влетел", исчезает: "Произнеся эти слова, Дмитрий
замолк так же внезапно, как и начал говорить" (Having uttered these words Dmitri
ceased speaking as suddenly as he had begun).
Непереведенными часто оказываются описания еды и питья,
несущие в себе незначительные, но характерные штришки, чисто русский
взгляд на предмет повествования: "На столе стояла сковорода с остатками
глазной яичницы, лежал надъеденный ломоть хлеба и, сверх того,
находился полуштоф со слабыми остатками земных благ лишь на донушке"
(т.14, 180). Гарнет передает лишь скелет этого описания: "На столе была
сковородка с остатками яичницы, наполовину съеденный кусок хлеба и
маленькая бутылочка с несколькими каплями водки". Исчез не только
аромат скромных "земных благ" на донушке полуштофа, но и обычная бутылка
емкостью 0,6 литра превратилась в "маленькую бутылочку". И весь
печальный натюрморт уже становится каким-то безликим — то ли недоеденный
завтрак английского сквайра, то ли остатки простой трапезы
американского фермера. Даже введенное переводчицей слово "водка" не спасает
положения.
Ритм разговорной речи имеет свои закономерности в романе
Достоевского. Восторженное состояние Мити отражено в эмоциональных
повторах, нагнетании чувств и мыслей. "Я в жару, я в горячке" (т.14, 347), —
говорит он Хохлаковой. "Я в лихорадке", — сдержанно переводит Гарнет.
"Митя так и прянул опять с места" (т.14, 348), когда Хохлакова пообещала
ему не то что три тысячи, а "безмерно больше". "Митя снова соскочил со
своего места", — читаем в переводе.
Прискакав в Мокрое, Митя трижды спрашивает у хозяина
постоялого двора: "Прежде всего самое главное: где она?"; "Говори теперь самое
главное: что она, как она?"; и наконец: "Теперь отвечай самое главное: нет
цыган?" (т.14, 373— 374). Для возбужденного Мити это все "самое главное".
В переводе троекратное повторение исчезает. Митя спрашивает более
логично и последовательно: "В первую очередь, где она?" Затем: "Скажи мне
122

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
самое главное: что она? как она?" И наконец: "Теперь отвечай еще на один
вопрос: есть ли цыгане?"
Иногда не смысл, а именно ритм, тональность речи определяют ее
значение в тексте. Во время разгула в Мокром Максимов просит у Мити
"шоколатных конфеточек": "Нет-с, я такую-с, чтобы с ванилью... для ста-
ричков-с... Хи-хи!" И затем, нагнувшись к самому уху Мити: "Эта вот девоч-
ка-с, Марьюшка-с, хи-хи, как бы мне, если бы можно, с нею познакомиться,
по доброте вашей..." (т. 14, 394). В переводе "тон" пропадает: "Я люблю с
ванилью... для старичков, хи-хи!" И далее: "Вот та девочка, маленькая
Марья, хи-хи. Хорошо было бы, если бы вы помогли мне подружиться с ней".
Речь героев Достоевского настолько колоритна и своеобычна, что в
переводе часто не удается ее передать. Ракитин говорит Алеше, что Митя
способен убить отца: "А этого брат твой Иван и ждет, тут он и в малине"
(т. 14, 75). Переведено это место совершенно нейтрально: аВот чего ждет
твой брат Иван. Это его вполне устраивает". Иногда Гарнет опускает
стилистические повторы: "Иван Федорович скоро убедился, что дело вовсе не
в солнце, луне и звездах, что солнце, луна и звезды предмет хотя и
любопытный, но для Смердякова совершенно третьестепенный..." (т. 14, 243).
Переводчица ограничивается однократным упоминанием солнца, луны и
звезд.
В "Братьях Карамазовых" есть немало личного, не просто
обдуманного, но глубоко выстраданного писателем, особенно в обрисовке образа
Алеши, этого "главного, хотя и будущего героя рассказа моего" (т. 14, 297).
Главу о духовном переломе, происшедшем в Алеше после смерти старца
Зосимы, Достоевский назвал "Такая минутка". Английский перевод
("Критический момент") по существу снимает всю личностную, коннота-
ционную сторону заглавия, оставляя лишь его содержательный аспект.
Ритмика фразы, интонация рассказчика нередко разрушаются в
переводе. О купце Самсонове, отделившем Грушеньке "тысяч с восемь"
(переводчица здесь более категорична: "Он дал ей восемь тысяч рублей"),
говорится: «Советами же, как орудовать "своим собственным капиталом",
он Грушеньке помогал немало и указывал ей "дела"» (т.14, 312). Гарнет
переводит это место без интонации рассказчика: "Он помогал Грушеньке
советом, как увеличить ее капитал, и направлял ее в делах".
Метафоричность языка Достоевского заменяется пересказом
смысла. О Мите, когда Грушенька в присутствии польского пана посадила его
рядом с собой, говорится: "В маленькой собачке замерло всякое
соперничество" (т.14, 378). В переводе сказано: "В его собачьей преданности
растворилось всякое чувство соперничества".
Достоевскому свойственны индивидуализированные обороты речи
при передаче чувств и настроений героев. Эта эмоционально-лексическая
неповторимость языка писателя иногда ускользает в переводе. "Озлило его
до сотрясения" (т.14, 243), —говорится об Иване. "Повергло его в ярость".
123

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
— довольно спокойно переводит Гарнет. "В погреб тоже каждый день хожу-
с, по своей надобности-с" (т.14, 245),— говорит Смердяков. Переводчица
выбрасывает не совсем понятное "по своей надобности".
Для литературы XIX в. необычен переход от главы "Пока еще очень
неясная" к главе "С умным человеком и поговорить любопытно". В
переводе непрерывность потока повествования, переливающегося из одной
главы в другую (в XX столетии этим приемом охотно пользовался Фолкнер),
оказывается нарушенной и сглаженной. "Двигался и шел он точно
судорогой", — говорится об Иване в последней фразе главы "Пока еще очень
неясная", а следующая глава начинается: "Да и говорил тоже". Вместо этих
четырех слов, передающих взволнованное и как бы разорванное душевное
состояние Ивана, Гарнет начинает главу длинной фразой, обстоятельно
поясняющей: "И в такой же нервной судороге он и говорил". Ритм фразы
теряется, эмоциональное воздействие текста слабеет, мастерство зачина
разрушается.
Сопоставление перевода с русским текстом наглядно выделяет в
стиле писателя то своеобразие, которое создает для читателя неповторимую
образно-стилистическую тональность романов Достоевского, отличающую
их от произведений других русских писателей. С известной долей
условности можно сказать, что иностранный перевод дает возможность увидеть
Достоевского в "снятом" виде, как бы вне его стилистического и языкового
бытия. И это позволяет почувствовать, что такое роман Достоевского в его
подлинной гармонической целостности, когда художественные идеи
воплощены в реально-историческую словесную ткань.
Фраза Достоевского несет свой собственный ритмико-инто-
национный, а следовательно, и смысловой настрой. Одна из глав "Братьев
Карамазовых" начинается в совершенно определенной тональности,
передающей смятенность чувств Алеши после сцены в доме Карамазовых, когда
гуда ворвался Дмитрий и бил отца каблуком по лицу. "Вышел же Алеша из
дома отца в состоянии духа разбитом и подавленном еще больше, чем
давеча, когда входил к отцу. Ум его был тоже как бы раздроблен и разбросан,
тогда как сам он вместе с тем чувствовал, что боится соединить
разбросанное и снять общую идею со всех мучительных противоречий, пережитых
им в этот день" (т.14, 132). Перевод дает несколько иной ритмико-
интонационный настрой. Если говорить об импрессионистическом
мастерстве Достоевского в зарисовке душевного состояния героев, то следует
признать, что в переводе душевное состояние передано, а импрессиони-
стичность зарисовки поблекла и сошла на нет: "Алеша покинул отцовский
дом, чувствуя себя еще более измученным и подавленным духовно, чем
когда входил в него..." И так переведен весь отрывок.
"Вот тебе уху принесли, — говорит Иван, — кушай на здоровье. Уха
славная, хорошо готовят" (т.14, 210). И в этих простых словах передана
любовь Ивана к младшему брату, проявляющаяся в таких, казалось бы, по-
124

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
вседневных мелочах, как уха. Но именно эта мелочь, этот пустяк и оказался
непереведенным. Вместо ухи фигурирует просто суп, а вместо выражения
чувств Ивана к Алеше получилось чисто информативное сообщение: "Вот
принесли суп для тебя, кушай, это пойдет тебе на пользу".
Для Ивана, да и для многих других героев Достоевского, самое
главное заключено в том, какие они сами с собой, наедине с совестью. На
людях — это внешнее, иной раз напускное, то, что можно простить. Наедине с
собой человек должен быть абсолютно честен и порядочен. Вот почему
подлым поступком, который он "всю жизнь свою потом называл "мерзким"
и всю жизнь свою считал, глубоко про себя, в тайниках души своей, самым
подлым поступком изо всей своей жизни» (т.14, 251), Иван полагал то, что
в ночь перед отъездом и накануне убийства Федора Павловича он "вставал
с дивана и тихонько, как бы страшно боясь, чтобы не подглядели за ним,
отворял дверь, выходил на лестницу и слушал", как похаживал внизу отец:
"Слушал подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством,
затаив дух, и с биением сердца, а для чего он все это проделывал, для чего
слушал — конечно, и сам не знал" (т.14, 251). Гарнет переводит это место
мастерски, но, как нередко и в других длинных пассажах, разбивает фразу
Достоевского на две, выделив "а для чего он все это проделывал..." в
самостоятельное предложение. Конечно, ритм повествования при этом
меняется.
Допускает Гарнет и другое своеволие: длинные абзацы Достоевского
дробит в соответствии с развитием действия на более мелкие. Нарушение
целостности абзаца как смыслового и стилистического единства ведет к
изменению ритмико-интонационной структуры прозы Достоевского.
Приведенный отрывок о ночных бдениях Ивана на лестнице
заканчивается фразой: "Выходил Иван Федорович для этого занятия на
лестницу раза два". Стремясь объяснять и истолковывать Достоевского, Гарнет
перевела: "Иван выходил на лестницу дважды, чтобы слушать таким
образом". Конечно, писатель не случайно сказал "раза два", оставляя оттенок
неопределенности, ибо сам Иван находился в "слишком взволнованном"
состоянии, голова болела и кружилась. Ему ли было считать, два или три
раза выходил он на лестницу.
Подобным же образом характерное для Достоевского словечко
"третьестепенный", повторяемое в сцене Ивана со Смердяковым у ворот,
переводится как "второстепенный". Вообще способ счета у каждого народа
столь своеобычен, что расхождения в переводе числительных встречаются
довольно часто. Купчишку Горсткина жена "бьет каждые три дня по разу"
(т.14, 253). У Гарнет — "дважды в неделю". "Два двугривенных" (т.14, 337),
оставшиеся у Мити от прежнего благосостояния, превращены в "сорок
копеек". "Почти уже сорокалетнее лицо пана" (т.14, 378) стало "лицом поляка
средних лет".
125

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
Другой пример особой манеры счета — перевод дат. Говоря о
знаменитом подвижнике старце Иове, дожившем до ста лет, рассказчик
отмечает, что преставился он уже давно, "еще в десятых годах нынешнего
столетия" (т. 14, 298). Гарнет переводит, что он умер "семьдесят лет тому назад",
беря за точку отсчета год выхода в свет "Братьев Карамазовых".
Оттенки мысли нередко сглаживаются в переводе. Вот Митя с
медным пестиком в руках бежит к дому отца и перелезает через забор. "Хотя
он и знал, что Григорий болен, а может быть, и Смердяков в самом деле
болен..." (т.14, 353). В переводе все гораздо проще: "Хотя он знал, что
Григорий болен, а также, вероятно, и Смердяков..." Сомнение, в самом деле
болен Смердяков или только притворяется, оказывается утраченным.
Английский язык богат уступительными оборотами и
категорической форме выражения мыслей предпочитает более неопределенную и
мягкую. Известна старая история, как на предложение, что ему позвонят
по телефону, англичанин, вместо того чтобы сказать, что у него нет
телефона, отвечает: "Боюсь, у меня дома не окажется телефона". Тем не менее
Гарнет часто опускает те оговорки и уступительные фразы, которые
встречаются в русском тексте. О Смердякове говорится: "Так или этак, но
во всяком случае начало выказываться и обличаться самолюбие
необъятное, и притом самолюбие оскорбленное. Ивану Федоровичу это очень не
понравилось" (т.14, 243). Перевод звучит категоричнее и жестче: "Так или
иначе, он начал выказывать безграничное самолюбие, оскорбленное
самолюбие, и Ивану это не нравилось".
Говоря об отношении Смердякова к Ивану, рассказчик отмечает, что
"так поставил ось, однако ж, дело, что Смердяков видимо стал считать себя
бог знает почему в чем-то наконец с Иваном Федоровичем как бы
солидарным" (т.14, 243). Гарнет выбрасывает вводное "так поставилось, однако ж,
дело" и излагает прямо суть дела, упрощая фразу.
К упрощению стилистической манеры Достоевского относится
также прием приведения особой манеры повествования в романе к
стилистической и грамматической "норме". Так, в речи прокурора на суде
используется характерный прием живой сказовой речи. Рассуждая о широкой кара-
мазовской натуре Мити, о его безудержной карамазовской страсти,
Ипполит Кириллович употребляет первое лицо множественного числа:
"Сначала мы только кричим по трактирам — весь этот месяц кричим. О, мы
любим жить на людях и тотчас же сообщать этим людям все, даже самые
инфернальные и опасные наши идеи, мы любим делиться с людьми и,
неизвестно почему, тут же, сейчас же и требуем, чтоб эти люди тотчас же
отвечали нам полнейшею симпатией, входили во все наши заботы и тревоги,
нам поддакивали и нраву нашему не препятствовали. Не то мы озлимся и
разнесем весь трактир" (т.15, 132—133). Переводчица снимает условно-
образные "мы", "наши", "нам", "нашему", заменяя их нейтральными "он",
"его", "ему". Звучание речи прокурора существенно меняется, из нее исче-
126

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
зает иронический акцент. И перед нами уже не "лебединая песнь
прокурора, в которую он "вложил все свое сердце и все сколько было у него ума"
(т.15, 123), а бесстрастная регистрация юридических фактов: "Сначала он
только говорил об этом в трактирах — он говорил об этом весь тот месяц.
Он любит жить на людях и любит рассказывать им все..." и т. д.
Аналогичные метаморфозы наблюдаются и в переводе речи
защитника, перевоплощающегося для наглядности в своего подзащитного: "И
наконец, я соскакиваю, чтобы проверить, жив или нет на меня свидетель,
и тут же на дорожке оставляю другого свидетеля, именно этот самый
пестик, который я захватил у двух женщин и которые обе всегда могут
признать потом этот пестик за свой и засвидетельствовать, что это я у них его
захватил" (т.15, 155). В переводе все выглядит холодно и бесстрастно:
"Наконец, хотя он и подбежал, чтобы посмотреть, жив ли свидетель, он
оставил на дорожке другого свидетеля, этот медный пестик, который он
захватил у двух женщин и которые могли бы потом признать этот пестик
своим и подтвердить, что он взял его у них".
Р.Мэтло, выпустивший научное издание перевода К.Гарнет,
справедливо замечает, что переводчица опустила в речи Фетюковича многие
повторы, незаконченные фразы, сгладила его неспособность выражаться
кратко и логично, так что в результате "он предстал гораздо лучшим
адвокатом, чем Достоевский изобразил его"1.
Книга десятая "Братьев Карамазовых" начинается словами
рассказчика: "Ноябрь в начале. У нас стал мороз градусов в одиннадцать, а с ним
гололедица" (т. 14, 462). Гарнет, как бы не замечая рассказчика, ведущего
повествование, нейтрально сообщает: "Было начало ноября. Стоял
сильный мороз, одиннадцать градусов по Реомюру, без снега".
Рассказчик открывает роман сказом об "истории одной семейки" в
городе Скотопригоньевске ("Алексей Федорович Карамазов был третьим
сыном помещика нашего уезда Федора Павловича Карамазова..."). Он же и
завершает последнюю, двенадцатую книгу романа: "Митю увели.
Произнесение приговора было отложено до завтра. Вся зала поднялась в суматохе,
но я уже не ждал и не слушал. Запомнил лишь несколько восклицаний, уже
на крыльце, при выходе..." (т.15, 178). В переводе этого финала вместо
сдержанного и единожды упомянутого "я" рассказчика появляются четыре
"я": "... но я уже не ждал и не слушал. Я только помню несколько
восклицаний, которые я услышал на ступенях, когда я выходил".
Эти два примера — полное игнорирование рассказчика в переводе
или, напротив, чрезмерное подчеркивание формы первого лица—
свидетельствуют, что Гарнет не придавала существенного значения рассказчику
как структурообразующему принципу прозы Достоевского.
Dostoevsky F. The Brothers Karamazov / The Constance Garne« Translation Revised by Ralph
Е- Matlaw. P.740.
127

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
Когда рассказчик все же сохранялся в переводе, то исчезала его
сказовая манера повествования. Говоря о воспитании Смердякова Григорием
и Марфой в доме старика Карамазова, рассказчик заключает главу
замечанием: "Очень бы надо примолвить кое-что и о нем специально, но мне
совестно столь долго отвлекать внимание моего читателя на столь
обыкновенных лакеев, а потому и перехожу к моему рассказу, уповая, что о Смер-
дякове как-нибудь сойдет само собою в дальнейшем течении повести" (т. 14,
93). Перевод упрощает речь рассказчика: "Я должен кое-что сказать об
этом Смердякове, но мне совестно столь долго задерживать внимание
моих читателей на этих обыкновенных лакеях, и я возвращаюсь к своему
рассказу, надеясь по ходу его сказать еще о Смердякове".
Вскоре рассказчик вновь обращается к той же мысли. В главе
"Смердяков" он замечает: "Но вот и нельзя миновать, чтобы не сказать о
нем хотя двух слов, и именно теперь" (т. 14, 114). И эта реплика
рассказчика упрощена: "Но мы должны остановиться и сказать теперь несколько
слов о нем".
В переводе Гарнет немало частных, казалось бы, незначительных
пропусков. Что же оказывается пропущенным? В пропусках есть своя
система. Прежде всего, это некоторые фактические детали, которые, по
мысли переводчицы, ничего не говорят англоязычному читателю. Старик
Карамазов просит Ивана заехать в Чермашню — "там эта роща моя, в двух
участках, в Бегичеве да в Дячкине, в пустошах" (т.14, 252). Названия деревень,
как и упоминание о пустошах, в переводе отсутствуют. Или другой пример.
Говорится, что рассказ о мальчике, затравленном собаками, Иван прочел
то ли в "Архиве" ("Русском Архиве"), то ли в "Старине" ("Русской
Старине"). Названия журналов в переводе не приводятся.
Иногда такие пропуски искажают идейный смысл текста. Иван в
начале беседы с Алешей в трактире спрашивает, с чего начинать: «"С Бога?
Существует ли Бог, что ли?" "С чего хочешь, с того и начинай, хоть с
"другого конца"» (т.14, 213), — отвечает Алеша, имея в виду социализм и
анархизм, о которых только что говорил Иван. Гарнет переводит ответ
Алеши в усеченном виде: "Начинай, с чего хочешь".
Однако гораздо больше пропусков, скрадывающих всего лишь какой-
либо оттенок мысли. Например, несколько раз оказалось пропущенным
слово "позорно", "позорный". Так, "позорная колесница", в которой везут
Ришара на казнь, становится "тюремным фургоном". В стихах Некрасова
мужик сечет лошадь кнутом "по кротким глазам", и Иван рассказывает:
"Вне себя она рванула и вывезла и пошла, вся дрожа, не дыша, как-то
боком, с какою-то припрыжкой, как-то неестественно и позорно" (т.14, 219).
Это "позорно" тоже не вошло в английский текст.
Иван говорит о "монастырской поэмке" "Хождение богородицы по
мукам", с картинками. Последнее обстоятельство — "с картинками" — в
переводе утрачено. Возвращаясь домой, Иван "примерно шагов за пятна-
128

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
дцать от калитки, взглянув на ворота, разом догадался о том, что его так
мучило и тревожило*' (тЛ4, 242). Ключевое "взглянув на ворота" (у которых
на скамейке сидел Смердяков) отсутствует в переводе.
Пропущенными оказываются также некоторые топографические
подробности Петербурга. Место будущей редакции журнала, которым, по
словам Ивана, со временем завладеет Ракитин, названо вполне
определенно: "... у Нового Каменного моста через Неву, который проектируется,
говорят, в Петербурге, с Литейной на Выборгскую" (т.14, 77). В переводе
детали опущены, и Литейный проспект вовсе не упоминается. А ведь он
назван (как и всегда у Достоевского) не случайно. Именно на Литейном
находилась редакция журнала "Отечественные Записки", и упоминание
Литейного проливает свет на полемическую направленность образа Ракитина, в
котором пародийно запечатлены некоторые черты издателя
"Отечественных записок" А.А.Краевского, построившего на литературные
доходы "капитальный дом в Петербурге". Конечно, давнишняя неприязнь
Достоевского к Краевскому и скрытые в тексте литературные аллюзии
могли быть непонятны далекому читателю в Англии или в Америке
(читательское восприятие Достоевского и ныне неоднозначно в
различных национальных, социальных и культурных сферах), тем не менее у
переводчицы не было решительно никаких оснований опускать что-либо в
тексте романа.
Исторические реалии русской жизни нередко низводятся в переводе
до уровня понимания англо-американского читателя. Максимов, от
которого сбежала жена, рассказывает о ней: "А главное, всю деревушку мою
перво-наперво на одну себя предварительно отписала" (т.14, 381). В
переводе говорится: "И что хуже всего, она заранее перевела на себя все то
немногое, что я имел". Пропущенными или переделанными на английский
лад оказываются чины и должности героев. Исправник Михаил Макарович
Макаров, "отставной подполковник, переименованный в надворные
советники" (т.14, 406), превращен в капитана полиции. Упоминание же о
чине надворного советника вообще отсутствует. И это не случайно, ибо
перевод Гарнет ставил целью не передачу исторических и национальных
реалий романа, а приспособление текста к пониманию и образу мышления
английского читателя. Результат получался такой же, как если бы в
переводе романов Диккенса на русский язык выступали привычные для
дореволюционного читателя городничий, исправник, надворный советник (как
известно, практика замены в переводе английских имен, обычаев и нравов
русскими широко применялась у нас во времена Иринарха Введенского,
что, однако, нельзя оценивать однозначно, вне общего уровня
переводческого искусства того времени)1.
См. об этом в кн.: Катарский И. Диккенс в России: Середина XIX века. М., 1966. С.250-274.
129

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
По чисто языковым причинам в переводе Гарнет оказываются
опущенными эмоционально-эмфатические речения и церковно-славянская
лексика: "озрись", "обрящут", "созиждется", "не оскудевал'\ "ободняло",
"допрежь" и др. Встречаются и ошибки: "темные стогна града" (т. 14, 239)
переведены "темные улочки города" (the dark alleys of the town).
И все же мы должны подходить к оценке перевода Гарнет прежде
всего историко-функционально, как к явлению переводческого искусства
начала XX в. Определенная переводческая установка порождала свою
переводческую практику, в результате которой книги русского писателя
претерпевали известные метаморфозы. Конечно, Достоевский в английском
переводе не пострадал столь сильно, как Гоголь с его образным русским
языком, но все же следует помнить, что, как сказал один американский
славист, "мы знаем русскую литературу главным образом à la Констанс
Гарнет"1. Большие американские писатели так и не удосужились
познакомиться с русской литературой per se.
Когда в 1913 г. появился английский перевод "Идиота", сделанный
Гарнет, критика приняла его с восторгом. Роман называли "картиной
хаоса", царящего в нашем "безумном мире", полном "опьянения и обмана"2.
Через полтора десятка лет Фолкнер обозначил этот мир словами "Шум и
ярость".
Американскому читателю с его практическими идеями и деловыми
стремлениями нелегко было понять и освоить такую художественную
систему, как роман "Идиот", этический мир князя Мышкина. В Америке XX
столетия князь Мышкин не напишет своим каллиграфическим почерком:
"Смиренный игумен Пафнутий руку приложил". Вместо этого на нас
обрушивается поток мыслей идиота Бенджи, идиота совсем иного образа и
обличья. "Через забор, в просветы густых завитков, мне видно, как они бьют.
Идут к флажку, и я пошел забором" — так начинается фолкнеровский
роман "Шум и ярость". И кто может сказать, какими сложными путями
доходил художественный мир Достоевского до далекого округа Йокнапатофа в
штате Миссисипи, где живут герои Фолкнера. Но что доходил — в этом не
остается сомнения, и немалую роль сыграли здесь гарнетовские переводы
— и поныне живой инструмент развития литературных связей.
Непосредственное впечатление американских писателей от чтения
Достоевского в переводах Констанс Гарнет хорошо выразил Хемингуэй в
книге "Праздник, который всегда с тобой": "Я все думаю о Достоевском, —
Вгупег С. Turgenev and the English-Speaking World // Three Papers in Slavonic Studies
Presented at the Fourth International Congress of Slavists Held in Moscow, USSR. 1958.
Vancouver: University of British Columbia, 1958, P.9. О переводах Гоголя на английский язык
см.: Сорока О.П. Жизнь классики: (Четыре перевода "Мертвых душ") // Контекст-1976:
Литературно-теоретические исследования. М., 1977. С. 199-236.
2 Muchnic H. Op. cit. P.68.
130

Достоевский в переводе Констанс Гарнет
сказал я. — Как может человек писать так плохо, так невероятно плохо, и
так сильно на тебя воздействовать?"1. Конечно, "невероятно плохо" не
относится к качеству перевода Гарнет. Определяющим было расхождение
стилей Достоевского и Хемингуэя.
Перевод Гарнет выполнил основную коммуникативно-
художественную функцию. Для англоязычного читателя, для американских
писателей в частности, он стал тем "единственным" Достоевским,
которого они знали. Перевод Гарнет определил на весь XX век американское
бытие Достоевского, став фактором культурного сближения двух народов.
"Роль данного произведения в таком международном процессе, его
значение в мировой литературе можно выяснить, только исследуя целостный
комплекс оригинала и переводов в его динамике, — отмечает КХДЛевин. —
Только так мы сможем определить и оценить общечеловеческий смысл и
значение... "Братьев Карамазовых"»2.
Вместе с тем перевод Гарнет до известной степени сгладил
стилистическое своеобразие и "русский образ мыслей" писателя. Отсюда "все
позволено" превратилось во "все законно". Гарнет интерпретировала
Достоевского как великого реалиста в той мере, в какой возможно было
передать язык и стиль, всю систему образного мышления русского писателя на
английском языке. И все же ее перевод лишил язык художника части той
силы и выразительности, которые для русского читателя неотделимы от
представления о романах Достоевского. Вывод из этого один:
американские писатели, говорившие о воздействии на их творчество Достоевского,
знали не совсем того же писателя, что русские читатели.
1985
1 Хемингуэй Э. Собр. соч.: В 4 т. М., 1968. T.4. С.474.
*" Левин Ю. Перевод и бытие литературы // Вопросы литературы. 1979. № 2. С. 18.
131

"ЭТА РАДОСТНАЯ РАБОТА"
(Книга жизни Л.Н.Толстого)
Весной 1943 г. в маленьком украинском городке Белая Церковь,
оккупированном немцами, я, тогда четырнадцатилетний подросток, стал
читать старое издание "Круга чтения" Льва Толстого. Случилось так, что эта
книга в те трагические годы попала мне в руки раньше, чем "Война и мир"
или "Анна Каренина", и произвела ни с чем не сравнимое впечатление. С
тех пор она осталась книгой на всю жизнь.
Школы на оккупированной земле не работали, учиться было негде.
Добыть образование из книг стало целью. А тут вдруг мудрый Тоетой
предостерегает в "Круге чтения": "Знание — орудие, а не цель" (27 июля).
Да, в его детстве — отрочестве — юности было, очевидно, так. Но в
1943 г., когда знания, учения не было?
Я шел с книгой Толстого, с которой никогда не расставался, по
центральной улице городка. Навстречу мне, печатая шаг по тротуару, из
трещин которого пробивалась первая весенняя травка (как в начале не
читанного еще мною толстовского "Воскресения"), шел мой ровесник из гитле-
рюгенда — в мальчишеской военной форме со свастикой на рукаве. Наши
глаза встретились. И тут я в какое-то мгновение осознал, что, пока он
марширует по улице города, я никогда не смогу получить образования...
Вся система ценностей и мир мудрых мыслей Толстого были
поставлены на поверку в этот миг. Для одного из них он оказался определяющим
в становлении души. Знание стало целью.
Много десятилетий спустя в Музей Толстого в Москве пришел
старый человек, проведший в лагерях годы сталинских репрессий, и сказал,
что он остался жив благодаря тому, что читал, любил и помнил "Круг
чтения". На свете найдется немного книг, которые имели бы такую
жизнетворную силу! Среди моря зла и жестокости XX столетия книга Толстого
воззвала к добру, человечности и Богу.
Религиозную философию Толстого критиковали долго, упорно и с
разных точек зрения за то, что в ней общечеловеческие, христианские
представления о добре и зле, о смысле жизни преобладают над социально-
классовыми концепциями и интересами отдельных групп и классов.
132

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
Суждения В.ИЛенина о Толстом были определяющими для
советской науки о литературе. Однако с движением времени многое в этом
наследии советского литературоведении требует существенного
переосмысления.
Жонглируя определениями "срывание всех и всяческих масок" (как
будто это не относится и к другим великим писателям земли русской), "шаг
вперед в художественном развитии человечества" ("шаг" стал, по существу,
эпохой, когда ныне мы вновь возвращаемся к представлениям о добре и
милосердии), догматики от литературы и не пытались понять философию
Толстого, порицая ее и отметая от порога.
Формула "помещик, юродствующий во Христе" на долгие
десятилетия пресекла издания философских сочинений Толстого и целых пластов
русской религиозно-философской мысли. Исследование философии и
нравственного учения Толстого велось до последнего времени с вульгарно-
социологических позиций.
Примечательна сама история появления статьи В.ИЛенина "Лев
Толстой, как зеркало русской революции", не освещавшаяся до сих пор в
литературе. В день 80-летия Толстого 28 августа 1908 г. одна из самых
читаемых газет России — "Новое Время" опубликовала статью русского
философа и писателя В.В.Розанова "Л. Н. Толстой". В ней о Толстом говорится
как об "абсолютном зеркале" всей российской действительности.
В ленинской статье "Лев Толстой, как зеркало русской революции",
появившейся две недели спустя, 11 сентября 1908 года, в издававшейся в
Женеве нелегальной большевистской газете "Пролетарий", содержится
элемент скрытой полемики с Розановым, статью которого читала вся
Россия.
Известна ленинская критика русской прессы, переполненной
хвалебными статьями по поводу 80-летия Толстого, но не интересующейся
анализом его произведений с точки зрения русской революции. Слова
Ленина о лицемерии продажных писак, "которым вчера было велено травить
Л.Толстого, а сегодня — отыскивать в нем патриотизм и постараться
соблюсти приличия перед Европой"1, относятся прежде всего к публикациям
М.О.Меньшикова в "Новом Времени". Ленин внимательно читал эту газету
и читал, конечно, юбилейную статью Розанова, к которой восходит
заимствованный им образ "зеркала".
*
* *
"Круг чтения" Толстого, который у нас не включается в его
Собрания сочинений, принадлежит к числу наиболее значительных философ-
1 Ленин В.И. Поли. собр. соч. М, 1973. Т.17. С.206.
133

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
ских произведений XX в. Наряду с блестящим памфлетом "Не могу
молчать", также не вошедшим в последнее массовое 22-томное Собрание
сочинений, — это еще до конца не понятые и по достоинству не оцененные
создания писателя.
Лев Толстой творил в контексте всемирной литературы, и
воспринимать, исследовать его наследие необходимо, очевидно, также в ряду
произведений всемирной литературы. И не столько ради раскрытия так
называемого "мирового значения" его творчества, что уже неоднократно
предпринималось с большим и меньшим успехом, сколько для понимания
самих произведений великого писателя и философа.
Недооценка "Круга чтения" как центрального произведения
последнего периода жизни и творчества Толстого объясняется также тем, что его
наследие анализировалось и пропагандировалось нашей наукой без
подлинного учета зарубежной литературы как фактора творчества самого
писателя. Не только объекта внимания со стороны Толстого, автора статей и
отдельных высказываний о зарубежных писателях, но органической части
его творчества и мировосприятия.
Толстой считал, что искусство есть одно из средств единения людей
и народов. Этой мысли он подчинил отбор своих выписок для "Круга
чтения", рассматривая всемирную литературу как форму такого единения.
Своеобразным прообразом этой книги был "Франклиновский журнал",
который, по собственному признанию в дневнике (11 июня 1855 г.), Толстой
вел с 15 лет. Этический кодекс американского просветителя, философа и
ученого Б.Франклина был во многом близок Толстому особенно в начале и
в конце его творческого пути, связуя нравственные искания раннего и
позднего периодов его жизни.
6 марта 1884 г. Толстой сообщил Н.Н.Ге (отцу), что занят отбором и
переводом изречений философов и писателей разных народов. Это самое
раннее свидетельство о замысле книги. 15 марта того же года в дневнике
Толстого появляется запись: "Надо себе составить Круг чтения: Епиктет,
Марк Аврелий, Лаоцы, Будда, Паскаль, Евангелие. — Это и для всех бы
нужно" (Т.49, 68).
В это время Толстой читал китайских философов, и его секретарь
Н.Н.Гусев замечает по этому поводу: "Так чтение древних китайских
мудрецов привело Толстого к новому замыслу, осуществлению которого он
впоследствии посвятил много времени и сил"1.
Летом 1885 г. Толстой пишет В.Г.Черткову: "...я по себе знаю, какую
это придает силу, спокойствие и счастие — входить в общение с такими
душами, как Сократ, Эпиктет, Arnold, Паркер... Очень бы мне хотелось
составить Круг чтения, т.е. ряд книг и выборки из них, которые все говорят
1 Гусев H.H. Лев Николаевич Толстой. М., 1970. С.286.
134

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
про то одно, что нужно человеку прежде всего, в чем его жизнь, его благо"
(85, 218).
Через три года Толстой вновь возвращается к той же мысли в письме
Г.А.Русанову 28 февраля 1888 г.: "Вопрос в том, что читать доброе по-
русски? заставляет меня страдать укорами совести. Давно уже я понял, что
нужен этот круг чтения, давно уже я читал многое, могущее и
долженствующее войти в этот круг, и давно я имею возможность и перевести и
издать,— и я ничего этого не сделал. Назвать я могу: Конфуция, Лао-дзы,
Паскаля, Паркера, M Арнольда и мн. др., но ничего этого нет по-русски".
История написания "Круга чтения" привлекала внимание
исследователей, пожалуй, в большей степени, чем само это произведение, его место
в творчестве писателя и роль в русской общественно-литературной и
философской, жизни до 1917 г., после которого оно перестало
переиздаваться. В первые годы советской власти появился очерк К.С.Шохор-Троцкого\
а в 1957 г. в 42-м томе Полного собрания сочинений (Юбилейного), где
единственный раз за все послереволюционное время был напечатан "Круг
чтения", — обстоятельный комментарий Н.Н.Гусева по поводу истории
писания и печатания "Круга чтения".
Хотя замысел этого философского произведения относится к
середине 1880-х годов, искания нравственной правды и смысла жизни,
возникшие в ранних дневниках и произведениях Толстого, проходят через всю
его жизнь. Ошибочным представляется довольно широко
распространенное среди читателей и критиков мнение, будто нравственно-религиозные
тенденции характерны лишь для позднего периода творчества писателя.
Еще более неправомерно противопоставление Толстого-художника и
Толстого-морализатора, мыслителя.
Не было двух Толстых, как не было двух Гоголей — автора
"Ревизора", "Мертвых душ" и, с другой стороны, "Выбранных мест из
переписки с друзьями". Подлинный писатель, особенно классик, тем и велик,
что его наследие являет собой целостность художественного и идейного,
которую современники не всегда могут понять, а последующие поколения
не всегда хотят пересмотреть утвердившуюся точку зрения.
О необходимости нового подхода к Толстому-философу писал
В.Я.Лакшин: "В ту пору, когда "неистовые ревнители" пролетарской
культуры и марксистской ортодоксии готовы были принять с большими
оговорками даже Толстого-художника, не говоря о его философско-
религиозном наследии, которое все должно было быть предано забвению и
выброшено как хлам, Ленин говорил о необходимости "печатать все без
См.: Шохор-Троцкий К.С. аКруг чтения" Л.Н.Толстого и его краткая история // Толстой.
Памятники творчества и жизни / Ред. В.И.Срезневский. М., 1920. С.187—201. С тех пор
появилась только краткая заметка итальянской аспирантки А.Кавацца о переводах из Б.Паскаля
в "Круге чтения" (см.: Русская речь. 1988. № б. С.24—29).
135

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
изъятия"... Ленин, считавший новый строящийся социалистический мир
наследником всех духовных богатств, накопленных человечеством,
понимал, что каждая строка Толстого может быть в будущем подвергнута
внимательному изучению, новому прочтению и толкованию, что время иначе
может высветить его фигуру, что мы по-новому поймем что-то в Толстом и
оттого важно сохранить его наследие в его целостности"1.
Протест Толстого против существующего в России порядка жизни
выражался в религиозной форме. "Толстовское понятие религии прежде
всего отрицательно: это — критика духовного состояния современного
Толстому капиталистического общества пореформенного и
предреволюционного периода. Толстой не столько пытается раскрыть или обосновать
положительное понятие о боге, сколько осуждает и обличает тот строй
духовной жизни современного ему общества, при котором члены этого
общества утрачивают всякое сознание разумного смысла жизни"2.
Кстати, понятие Бога Толстой пытался осознать и определить.
Летом 1906 г. он заносит в свою записную книжку: "Есть ли Бог? Не знаю. —
Знаю, что есть закон моего духовного существа. Источник, причину этого
закона и называю Богом" (55, 380). А 16 октября 1908 г. формулирует эту
мысль еще более отчетливо: "Богом я называю в своей цельности то, что я
в ограниченном состоянии сознаю в себе" (56,383).
Но это лишь одна сторона вопроса. Вера (и не только религиозная) —
важнейший принцип всего мировоззрения Толстого. Вера — это в то же
время страстная убежденность в идеалах добра и справедливости, которые
лежат в основе всякой толстовской мысли. В "Круге чтения" это выражено
со всей определенностью: "Одно из самых грубых суеверий есть суеверие
большинства так называемых ученых нашего времени о том, что человек
может жить без веры" (2 января).
Не случайно сам "Круг чтения", это собрание мыслей мудрых людей,
расположенных по темам и различным дням целого года, начинается с
провозглашения веры в знание, в необходимость настоящих книг. "Лучше
знать немного истинно хорошего и нужного, чем очень много
посредственного и ненужного". И здесь же прекрасные строки американского
философа и писателя Генри Торо, отчеркнутые Толстым в выпущенной
издательством "Посредник" в 1903 г. книге Торо "Философия естественной
жизни": "Читайте прежде всего лучшие книги, а то вы и совсем не успеете
прочесть их" (Толстой дал свой перевод отчеркнутой им в книге мысли).
И вместе с тем "вера" для Толстого — это познание смысла жизни
через Бога: "Всегда во все веки люди жаждали знать или иметь по крайней
мере какое-нибудь понятие о начале или конечной цели своего земного
Лакшин В. Возвращение Толстого-мыслителя // Вопросы литературы. 1988. № 5. С. 114.
Асмус В.Ф. Мировоззрение Толстого // Асмус В.Ф. Избранные философские труды. М„
1969.Т.1.С.62.
136

"Эта радостная работа** (Книга жизни Л.Н.Толстого)
существования, и религия явилась, чтобы удовлетворить этому
требованию их и чтобы осветить ту связь, которая соединяет всех людей, как
братьев, имеющих один общий источник происхождения, одну общую
задачу жизни и одну общую конечную цель" (2 января).
Христианство было и остается основой развития русской культуры.
Именно эта мысль в центре "Круга чтения", хотя обращается Толстой к
духовному наследию не только христианской литературы, но и
мусульманства, иудаизма, буддизма, китайских философов.
Н.Бердяев видел в учении Толстого разрушительное начало,
приведшее вопреки учению о непротивлении к революции. Толстой
идеализировал простой народ, "обоготворял физический труд". "Но у него было
пренебрежительное и презрительное отношение ко всякому духовному
труду и творчеству. Все острие толстовской критики всегда было
направлено против культурного строя. Эти толстовские оценки также победили в
русской революции, которая возносит на высоту представителей
физического труда и низвергает представителей труда духовного... Поистине
Толстой имеет не меньшее значение для русской революции, чем Руссо имел
для революции французской. Правда, насилия и кровопролития ужаснули
бы Толстого, он представлял себе осуществление своих идей иными
путями. Но ведь и Руссо ужаснули бы деяния Робеспьера и революционный
террор... Толстой сделал нравственно невозможным существование
Великой России. Он много сделал для разрушения России. Но в этом
самоубийственном деле он был русским, в нем сказались роковые и несчастные
русские черты"1.
Здесь уже "зеркало русской революции" превращается в активный
генератор революции. Поэтому для Бердяева Толстой был неприемлем как
нравственный учитель — точка зрения, не получившая у нас еще серьезной
научной разработки.
В "Круге чтения" Толстой видел важнейшую книгу своей жизни. Без
тех или иных книг, в том числе и самого Толстого, обходиться можно. А
без "Круга чтения", считал он, нельзя. Н.Н.Гусев записывает 16 мая 1908 г:
"Вчера Лев Николаевич сказал мне: "Я не понимаю, как это люди не
пользуются "Кругом чтения"? Что может быть драгоценнее, как ежедневно
входить в общение с мудрейшими людьми мира?..."2. Сожалея, что "Круг
чтения" не читался всеми, Толстой говорил: "Какая хорошая книга! Я сам ее
составлял, а всякий раз, когда ее читаю, я духовно возвышаюсь"\
Бердяев Н. Духи русской революции // Из глубины. Сборник статей о русской революции.
Париж, 1967.С.101.
" Гусев H.H. Два года с Л.Н.Толстым. М., 1973. С. 158.
У Толстого. "Яснополянские записки" Д.П.Маковицкого // Литературное наследство. М.,
1979. Т.90. Кн.З. С.405.
137

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
Название книги принято считать принадлежащим самому Толстому,
однако секретарь Толстого В.Ф.Булгаков свидетельствует: "Между прочим,
сегодня же (10 апреля 1910 г.) случайно выяснилось, что заглавие своего
"Круга чтения" и вообще мысль его Лев Николаевич заимствовал от какого-
то православного существующего у нас "Круга чтения"1. Книга Толстого
давала ответы на животрепещущие вопросы жизни и современной
культуры. В письме 18-летнему корреспонденту из Киевской губернии
М.М.Докшицкому, увлекшемуся романом М.ПАрцыбашева "Санин",
Толстой обратил его внимание на то, что автор этого романа, приобретшего
популярность среди молодежи в 1907—1908 гг., "очевидно не только не
знает, но не имеет ни малейшего понятия о всей работе лучших душ и умов
человечества по разрешению вопросов жизни, которых он не только не
решает, но не имеет даже понятия о их разрешении. Не имеет понятия ни
о восточных, китайских мудрецах: Конфуции, Лао-Тсе, ни об индийских,
греческих, римских мудрецах, ни об истинном христианстве, ни о более
близких нам мыслителях: Руссо, Вольтере, Канте, Лихтенберге,
Шопенгауэре, Эмерсоне и других" (78, 59).
При этом Толстой послал молодому человеку "Круг чтения" со
словами: "Думаю, что чтение это, если вы будете читать, внимательно
обдумывая то, что читаете, поможет вам и выведет вас из той страшной
путаницы мыслей, при которой вы можете ставить вопрос, который был бы
смешон, если бы не был так возмутителен: что лучше: санинство или
христианство?" (78, 59).
В свой последний путь, приведший его из Шамардино на станцию
Астапово, где он умер, Толстой взял у сестры Марии Николаевны,
монахини Шамардинского монастыря, свой "Круг чтения". Очевидно, это была
последняя книга, которую он читал.
* *
В истории текста "Круга чтения" выделяют три этапа:
первоначальный вариант — изданный в 1903 г. сборник "Мысли мудрых людей на
каждый день". Затем первая редакция "Круга чтения", изданная в 1906 г., и,
наконец, вторая редакция (1908), увидевшая свет уже после смерти
писателя с многочисленными цензурными изъятиями. Полный текст второй
редакции был напечатан в 41—42-м томах Полного собрания сочинений
Л.Н.Толстого в 1957 г. тиражом 5 тысяч (как мы бы сказали, для
служебного пользования специалистов).
Еще в 1886 г. Толстой составил "Календарь с пословицами на 1887
год", который издательство "Посредник" выпустило в январе 1887 г. Уже
Булгаков В. Л.Н.Толстой в последний год его жизни. М., 1989. С.142.
m

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
здесь проявился интерес писателя к изречениям, афоризмам,
определивший во многом жанровую специфику "Круга чтения" как произведения
философско-публицистического и в то же время связанного со всем
художественным творчеством писателя (таким переходным мостком стали в
"Круге чтения" "Недельные чтения", в которые вошли художественные
произведения, а также не увидевшие света "Месячные чтения").
Во время тяжелой болезни в декабре 1902 г. Толстой начал
обдумывать, а с января 1903 года и составлять календарь изречений на каждый
день (в "Календаре с пословицами на 1887 год" записи были даны
помесячно). Результатом этой работы стала книга "Мысли мудрых людей на
каждый день", выпущенная "Посредником" в августе 1903 г. и поднесенная
редакцией издательства писателю 28 августа, в день его 75-летия. И.Бунин в
книге "Освобождение Толстого" говорит о "Мыслях мудрых людей": «В
этот сборник он включал наиболее трогавшие его, наиболее отвечавшие
его уму и сердцу "мысли мудрых людей" разных стран, народов и времен,
равно как и некоторые свои собственные»1.
В последующие годы появилось несколько переизданий книги. Не
будучи удовлетворен этим изданием, Толстой в январе 1906 г. начинает
готовить новую редакцию "Мыслей мудрых людей", но она не была
закончена, поскольку писатель был увлечен тогда работой над "Кругом чтения".
При сравнении "Мыслей мудрых людей" с "Кругом чтения" и
особенно с последовавшими затем книгами "На каждый день" и "Путь жизни"
бросается в глаза, что от изречений "мудрых людей" прошлых эпох
Толстой все больше и больше переходил к своим собственным высказываниям,
обращаясь подчас к своим дневниковым записям, мыслям,
высказывавшимся в письмах. Если в "Мыслях мудрых людей" было всего несколько
толстовских мыслей, то в книге "Путь жизни", конечном этапе работы
Толстого в этом жанре, картина прямо обратная: всего несколько
изречений других писателей, а все остальное принадлежит Толстому.
Правда, в предисловии к отдельным выпускам книжек "Путь жизни"
Толстой счел нужным сообщить: "Большинство этих мыслей, как при
переводе, так и при переделке, подверглись такому изменению, что я нахожу
неудобным подписывать их именами их авторов. Лучшие из этих
неподписанных мыслей принадлежат не мне, а величайшим мудрецам мира" (45,
17).
Эта тенденция к "обезличиванию" мыслей отражает основную
направленность работы Толстого над "Кругом чтения" — достижение
органического синтеза заимствованной мысли со своей и стремление к утрате
авторства, как в народной литературе, фольклоре. В черновом
предисловии к книге "На каждый день" он писал: "Под мыслями, которые я
заимствовал у других мыслителей, я обозначаю их имена. Но многие из таких
1 Бунин И.А. Собрание сочинений: В 9 т. NL, 1967. Т.9. С.ЗЗ.
139

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
мыслей были мною сокращены и изменены, согласно моему разумению"
(44,396).
Замысел расширить "Мысли мудрых людей" возник у Толстого еще в
январе 1904 г. Так, по существу, началась работа над "Кругом чтения". 24
сентября 1904 г. он писал Г.А.Русанову: "Я занят последнее время
составлением уже не календаря, но Круга чтения на каждый день, составленного из
лучших мыслей лучших писателей. Читая все это время, не говоря о Марке
Аврелии, Эпиктете, Ксенофонте, Сократе, о браминской, китайской,
буддийской мудрости, Сенеку, Плутарха, Цицерона и новых — Монтескье,
Руссо, Вольтера, Лессинга, Канта, Лихтенберга, Шопенгауера, Эмерсона, Ча-
нинга, Паркера, Рескина, Амиеля и др. (притом, не читаю второй месяц ни
газет, ни журналов), я все больше и больше удивляюсь и ужасаюсь тому не
невежеству, а "культурной" дикости, в которую погружено наше общество.
Ведь просвещение, образование есть то, чтобы воспользоваться,
ассимилировать все то духовное наследство, которое оставили нам предки, а мы
знаем газеты, Зола, Метерлинка, Ибсена, Розанова и т.п. Как хотелось бы
хоть сколько-нибудь помочь этому ужасному бедствию..." (75,168—169).
Толстой работал над "Кругом чтения" с большим увлечением.
«Поправлял "Круг чтения" и "мысли мудрых людей». Это радостная
работа", — записал он в дневнике 16 января 1906 г. Н.Н.Гусев вспоминает, как в
разгар работы над "Кругом чтения" Толстой сказал, выйдя утром к
завтраку: "А я сегодня провел время в прекрасной компании: Сократ, Руссо, Кант,
Амиель... — Он прибавил, что удивляется, как могут люди пренебрегать
этими великими мудрецами и вместо них читать бездарные и глупые книги
модных писателей. — Это все равно,— сказал Лев Николаевич,— как если бы
человек, имея здоровую и питательную пищу, стал бы брать из помойной
ямы очистки, мусор, тухлую пищу и есть их"1.
Стремясь "сделать книгу как можно более доступною и полезною
большинству читателей" (42, 473), Толстой вычеркивал из черновиков,
выписок, сделанных его многочисленными помощниками в работе,
точные отсылки (со страницами) к книгам, из которых были взяты мысли
"мудрых людей". Обращение к черновикам первой редакции "Круга
чтения" позволило нам установить многие источники текста, однако далеко не
все.
Первое издание "Круга чтения" вышло в свет в двух томах, причем
второй том имел два полутома. Книги появились на прилавках магазинов
соответственно в феврале, июле и октябре 1905 г. А в августе 1907 г.
Толстой уже готовит вторую переработанную редакцию и с января 1908 г.
передает ее частями через В.Г.Черткова И.Д.Сытину для издания.
В течение 1908 года Толстой прочитал всю корректуру второй
редакции, однако книга в свет не вышла. Н.Н.Гусев следующим образом объ-
Гусев H.H. Два года с Л.Н.Толстым. С.47.
140

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
ясняет нежелание издателя печатать ее: "Сытин по двум причинам
задерживал печатание "Круга чтения": он опасался судебного процесса и, кроме
того, как церковник и староста одного их кремлевских соборов, не
сочувствовал антицерковным взглядам Толстого. Толстой так и не дождался
выхода в свет второго издания "Круга чтения" (42, 578).
Опасения были не напрасны. Когда в декабре 1910 г. издательство
"Посредник" отпечатало новый тираж "Круга чтения" в первой редакции,
то руководитель издательства И.И.Горбунов-Посадов был предан суду и
приговорен к заключению в крепость на один год. На допросе у судебного
следователя 4 марта 1911 г. он заявил: "По моему глубочайшему
убеждению, место "Круга чтения", этой последней из величайших работ Льва
Толстого, не на скамье подсудимых, а единственно в Пантеоне великих,
благотворнейших для всего человечества произведений мировой
литературы" (42, 580).
По предписанию суда в книге было уничтожено 12 мест: мысль
Генри Джорджа о богатстве (8 октября, в новом издании соответственно 31
июля, № 3), Толстого о государстве (13 октября, № 2), Толстого и Блак Ха-
ука о земельной собственности (30 ноября, вступление № 2 и 8; в новом
издании 12 ноября), Мадзини об освобождении народа (20 декабря, в
новом издании 10 апреля, № 6), две мысли Толстого о войне (29 декабря,
вступление и заключение), два недельных чтения из книги чешского
религиозного мыслителя Петра Хельчицкого "Сеть веры" и статья Толстого в
недельных чтениях «"Гаррисон и его "Провозглашение"» вместе с самим
"Провозглашением" американского аболициониста УЛ.Гаррисоиа. В
таком урезанном виде "Круг чтения" был издан в 1911 г. также в Собрании
сочинений Толстого (тома 14—17) в издании В.М.Саблина.
Вторая редакция "Круга чтения", не увидевшая света при жизни
Толстого, была выпущена Сытиным в 1911—1912 гг. с многочисленными
цензурными купюрами. Изъято было даже кое-что из того, что прошло в
первом издании 1906 г.
В сентябре 1907 г. Толстой приступил к составлению нового "Круга
чтения" — сборника "На каждый день", в котором последовательно
излагает свое мировоззрение, разнося его по различным дням месяца и варьируя
те же мысли по тем же дням других месяцев. В предисловии, датированном
31 марта 1910 г., Толстой писал: "Книга эта состоит, так же как и
первоначальный "Круг чтения", из собрания мыслей на каждый день. Разница
только в том, что мысли расположены здесь не так случайно, как в той
книге. Здесь в каждом месяце содержание, общий смысл мыслей каждого дня
вытекает из содержания мыслей предыдущих дней" (44, 393).
К концу 1908 г. работа над книгой "На каждый день" была закончена,
и в 1909 г. стали появляться ее отдельные выпуски.
Но работа продолжалась. В январе 1910 г., еще не закончив "На
каждый день", Толстой начал новый труд — "Путь жизни", законченный менее
141

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
чем за месяц до смерти и выпущенный в свет "Посредником" в 1911 г. в
виде тридцати отдельных книжечек. Горбунов-Посадов вспоминал, что
Толстой собирался и дальше работать над книжечками "Путь жизни", чтобы
"еще упростить их, сделать их еще доступнее всем и каждому" (45, 553).
Смерть помешала продолжить эту "радостную работу".
Рассмотрим на нескольких примерах механизм включения и
переработки "мыслей мудрых людей" в "Круг чтения". Книга открывается мыслью
американского писателя-трансценденталиста Ралфа Уолдо Эмерсона из его
книги "Общество и одиночество" (глава "Книги"): "Размышляйте о том,
что у вас есть в вашей маленькой избранной библиотеке. Общество
мудрейших и достойнейших людей, которое может быть избрано из всех
цивилизованных стран на протяжении тысячи лет, предоставит вам в лучшем
порядке результаты своего изучения и своей мудрости...".
Готовя второе издание книги, Толстой перередактировал этот
близкий к английскому тексту перевод, и первая фраза стала звучать так: "Какое
огромное богатство может быть в маленькой избранной библиотеке". Во
второй фразе сделана поправка (вместо "предоставит вам" —
"предоставило нам здесь"), что непосредственно обращает читателя к
"Кругу чтения", звучит как некая преамбула.
Толстой черпал мысли американских, английских, античных и
некоторых других иностранных писателей из нескольких английских книг в
своей библиотеке, сборников цитат и размышлений, а также из переводов,
выпущенных при его участии издательством "Посредник". Выписки,
сделанные Толстым из этих книг, носят весьма разнообразный и в то же
время вполне целенаправленный характер. Они заставляют задуматься над
вопросами, которые глубоко волновали самого Толстого.
Например, плеяда замечательных американских писателей, которых
высоко ценил Толстой, — трансценденталисты Эмерсон, Торо, Теодор
Паркер, У.Э.Чаннинг, А.Балу и др., отвергали существующие формы
общественного устройства и выдвигали идею личного самосовершенствования,
уповали на добро, заложенное в каждом человеке. Среди них были люди,
добровольно отказавшиеся от преимуществ своего образа жизни, чтобы
стать ближе к природе и простым людям, освободиться от сковывающих
пут обывательского мира и экспериментально проверить возможность
осуществления своих социально-утопических идей.
Лицемерной морали общества трансценденталисты
противопоставляли совесть отдельной личности, идею о врожденном чувстве
справедливости, которое должно стать высшим критерием и законом человеческого
бытия. Эта этическая философия определяется сочетанием в ней
индивидуалистических тенденций с резкой критикой всей цивилизации, культа
стяжательства, унижающего человеческое достоинство. Толстому был
близок мир писателей-трансценденталистов, и он обратился к ним в "Круге
чтения".
142

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
Во время работы над "Кругом чтения" настольной книгой Толстого
было одно из самых известных эссе Эмерсона "Доверие к себе" (1841), в
котором утверждается, что человек должен прежде всего верить в свои
творческие возможности и полагаться на 'свои собственные духовные и
созидательные силы. Из сокращенного русского перевода, которое
издательству "Посредник" выпустило в 1900 г. с участием Толстого (под
названием "О доверии к себе"), писатель сделал полтора десятка выписок для
своей книги, довольно строго придерживаясь текста перевода, автор
которого не обозначен. Обычно подобная буквальная верность тексту не была
свойственна Толстому в цитатах "Круга чтения", что наводит на мысль о
принадлежности перевода Толстому.
Сокращения в русском переводе, опубликованном "Посредником" и
затем перенесенном в "Круг чтения", проведены по толстовскому
принципу общедоступности. Например, запись 9 января: "Заслуга величайших
мыслителей состоит именно в том, что они, независимо от
существовавших до них книг и преданий, выражали то, что сами думали, а не то, что
думали прежде жившие или окружавшие их люди". В английском же тексте
значилось: "...в Моисее, Платоне, Мильтоне нас больше всего восхищает
как раз то, что они умели пренебрегать книжной мудростью и расхожими
мнениями и говорили то, что думали они сами, а не люди, их окружаю-
щие .
Очерк "О доверии к себе" был издан "Посредником" с некоторыми
цензурными сокращениями, касающимися монархии и церкви. Так,
пропущенной оказалась беседа с церковником, после которой Толстой
цитирует в "Круге чтения" несколько приглаженный перевод: "Мне стыдно
думать о том, как часто я уступчиво жертвовал своими убеждениями и как
легко подчинялся омертвелым учреждениям и обычаям" (5 августа). У
Эмерсона сказано более выразительно: "Мне стыдно думать о том, с какой
легкостью капитулируем мы перед знаками отличия и лишенными смысла
титулами, перед обществом и косными институтами"2.
В первоначальном черновом предисловии к "Кругу чтения",
датированном 28 августа 1904 г., Толстой рассказывает о работе над книгой.
Отмечая, что большинство собранных мыслей взято преимущественно из
английских книг и сборников, он признается: "Часто я переводил мысли
немецких, французских и итальянских мыслителей с английского, и
потому переводы мои могут оказаться не вполне верны подлинникам" (42, 470).
Переводя иностранный текст, Толстой строго не придерживался
оригинала, иногда сокращая его, выпускал некоторые слова и фразы,
которые, по его мнению, ослабляли силу впечатления, даже заменял целые
Эмерсон Р.У. Доверие к себе // Писатели США о литературе. М, 1982. Т.1. С.Зб.
*'Тамже.С.39.
143

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
предложения, если считал эту замену необходимой для ясности
понимания.
Подобный подход был своего рода принципиальной установкой
Толстого в деле перевода. Еще в письме к В.Г.Черткову 22 февраля 1886 г.
он изложил свое понимание задач перевода как выражения высшей, а не
буквальной правды: "Надо только как можно смелее обращаться с
подлинником: ставить выше Божью правду, чем авторитет писателя".
В черновом предисловии к "Кругу чтения" он вновь вернулся к той
же мысли о необходимости "свободного" перевода, выразив ее с
полемической заостренностью: "Я знаю, что такое отношение к подлинникам,
особенно классических сочинений, не принято и считается преступным, но я
полагаю, что такое мнение есть очень важный и вредный предрассудок,
произведший и продолжающий производить очень много зла, и пользуюсь
случаем выразить свое по этому предмету мнение" (42,470).
Черновик предисловия Толстой закончил таким пожеланием:
"...если бы нашлись желающие переводить эту книгу на другие языки, то я
бы советовал им не отыскивать на своем языке места подлинников
англичанина Кольриджа, немца Канта, француза Руссо, а если они уж хотят
переводить, то переводить с моего" (42, 473). Действительно, в 1907 г. в
Дрездене появился первый немецкий перевод "Круга чтения".
Так решал вопрос об источниках "Круга чтения" Толстой, не
обозначивший, из каких сочинений взяты им мысли. По-иному предстает эта
проблема перед сегодняшним исследователем, желающим проникнуть в
творческую лабораторию писателя, проследить его работу над последним
великим произведением, главной книгой позднего периода жизни
Толстого1. При этом не следует забывать, что Толстого интересовало не
филологически точное воспроизведение текстов классики мировой литературы и
философии, а творческое обогащение "Круга чтения", этого
оригинального художественно-публицистического сочинения.
Многие записи в "Круге чтения" заставляют по-новому взглянуть на
известные со школьных времен толстовские формулы. Учение о
непротивлении злу насилием представлено повторяющейся темой ряда дней —
"Насилие". Толстовская мысль спорна, но заставляет задуматься в
современном политическом и социальном мире с его поиском консенсуса:
"Насилие, производя подобие справедливости, только удаляет людей от
возможности жить справедливо без насилия" (14 августа).
Или другая толстовская мысль, в которой заключена вся история
России XX столетия: "Люди, обладающие властью, уверены в том, что
движет и руководит людьми только насилие, и потому для поддержания суще-
Вызывает удивление односторонность нашего толстоведения, когда в академической
"Истории русской литературьГ в четырех томах (Л., 1983. Т.4) в главе "Поздний Толстой"
эта книга оказалась даже неупомянутой.
144

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
ствующего порядка смело употребляют насилие. Существующий же
порядок держится не насилием, а общественным мнением, действие которого
нарушается насилием. И потому деятельность насилия ослабляет,
нарушает то самое, что она хочет поддерживать" (14 сентября).
Это положение здесь же подтверждается мыслью любимого Толстым
Паскаля: "Из того, что возможно насилием подчинить людей
справедливости, вовсе не следует, чтобы было справедливо подчинять людей
насилием". Напомним, что мысль эта прозвучала у Толстого на заре XX в. в
преддверии революции и последовавших многолетних насилий.
Есть определенный смысл читать "Круг чтения" не подряд, а по
темам, вынесенным в Содержание и сгруппированным в Указателе
содержания. Тогда мысль Толстого предстает в развитии, светит различными
сторонами мудрости.
Обратимся к теме "Милосердие", которой посвящены записи
нескольких дней. Толстой не просто цитирует иностранных писателей и
философов, а продолжает эту гуманистическую тему всей русской
литературы. Ибо что иное представляет собой его следующая запись: "Старайся не
запрятывать в темные углы постыдные воспоминания своих грехов, а,
напротив, старайся держать их всегда наготове, чтобы воспользоваться ими,
когда тебе придется судить о ближнем" (24 ноября), как и пересказ столь
любимых Толстым пушкинских строк (входивших в первое издание "Круга
чтения", 28 июля):
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью.
Но строк печальных не смываю.
Толстой говорил, что в последней строке он изменил бы
"печальных" на "постыдных".
Милосердие не знает расовых, политических или религиозных
границ. И в подтверждение Толстой приводит слова Магомета: "Всякое
доброе дело есть милосердие. Дать воды жаждущему — это милосердие.
Принять камни с дороги — это милосердие. Убеждать ближних, чтобы они
были добродетельны, — милосердие. Указать страннику его путь — тоже
милосердие. Улыбнуться, глядя в лицо ближнего,— милосердие" (11 июля).
Одну из записей 25 декабря, Рождества Христова, Толстой начал
английской пословицей: "Милосердие начинается дома. Если для
проявления милосердия нужно куда-то ехать, то то, что ты хочешь проявить, едва
ли есть милосердие".
Еще более увлекательное занятие — чтение "Круга чтения" в
сопоставлении с Дневником Толстого, одним из наиболее удивительных, хотя и
малочитаемых произведений писателя (только прошу не читать Дневник в
сокращенном виде, как его напечатали в последнем 22-томном Собрании
145

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
сочинений: все спорное, то есть самое интересное, толстоведы оттуда
выбросили).
Чтобы по-настоящему понять запись, открывающую день 4 апреля в
"Круге чтения" ("Жизнь должна и может быть неперестающей радостью"),
необходимо обратиться к записи в Дневнике 1 октября 1892 г.: "Как ни
странно это думать и сказать: цель жизни есть так же мало
воспроизведение себе подобных, продолжение рода, как и служение людям, так же мало
и служение Богу. Воспроизводить себе подобных. Зачем? Служить людям.
А тем, кому мы будем служить, тем что делать? Служить Богу? Разве Он не
может без нас сделать, что ему нужна. Да ему не может быть ничего нужно.
Если Он и велит нам служить себе, то только для нашего блага. Жизнь не
может иметь другой цели, как благо, как радость. Только эта цель — радость
— вполне достойна жизни" (52, 73).
Немало записей в "Круге чтения" посвящено смерти. Вот одна из
наиболее характерных: "Если смерть страшна, то причина этого не в ней, а
в нас. Чем лучше человек, тем меньше он боится смерти. Для святого нет
смерти" (7 сентября). Так пишет философ. Художник же в Дневнике (20
октября 1896 г.) дает зарисовку: "Хотел записать то, что вчера, потушив
свечу, стал щупать спички и не нашел, и нашла жутость. "А умирать
собираешься! Что ж, умирать тоже будешь со спичками?" — сказал я себе и тотчас
же увидел настоящую свою жизнь в темноте, и успокоился" (53, 111).
Толстой удивительный мыслитель. Наряду с евангельскими
заповедями в "Круге чтения" можно встретить самые сложные или невероятные
по своей непредсказуемости записи. Например, 15 августа: "Счастье есть
удовольствие без раскаяния". Или запись 27 сентября из стихотворения
А.Мицкевича "Пловец": "Желая судить меня, будьте не со мной, а во мне".
После окончания работы над "Кругом чтения" Толстой записал в
дневнике 21 января 1905 г.: "В последнее время я почувствовал, как я
духовно опустился после той духовной, нравственной высоты, на которую
меня подняло мое пребывание в общении с теми лучшими, мудрейшими
людьми, которых я читал и в мысли которых вдумывался для своего Круга
Чтения. Несомненно можно духовно поднимать и спускать себя тем
обществом присутствующих или отсутствующих людей, с которым общаешься"
(55, 120).
Разрушение нравственного мира русского человека в период
сталинщины привело к тому, что несколько поколений читателей были
лишены одного из памятников русской философской мысли и литературы —
"Круга чтения". Ущерб не меньший, чем "забвение" в годы советского
"иконоборчества" Достоевского и Чаадаева, Н.Бердяева и В.Розанова и
многих других великих мыслителей. Но русское поле никогда не было
пустынно. У нас осталось наше духовное наследие. Непредвзятое прочтение
заново литературной и философской классики поможет воссоздать веру в
человека, в добро и в справедливость. Лишь освободившись от тяжести
146

"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого)
упрощенных идеологических представлений, можно воспринять, с
пониманием подойти к этической философии Толстого как части
общечеловеческих ценностей.
Каждый может составить из толстовского "Круга чтения'* свой
небольшой "круг чтения", выбрав то, что ему особенно близко и понятно. В
этом одна из сторон всеобщности и необходимости Толстого для нас.
Счастливая особенность книги Толстого — в ее обращенности и к
молодежи, и к зрелому возрасту, и к старости. Каждый находит в ней свое.
Она неисчерпаема — всякий читает ее на своем уровне понимания,
связывает с толстовскими записями свой собственный жизненный опыт. В этом
и состоит важнейшая особенность народной литературы.
1991
147

ЗАВЕЩАНИЕ МУДРЕЦА
Станем ли мы читать "Путь жизни" Л.Н.Толстого, предсмертное
завещание великого мудреца? Созвучна ли эта книга нашей душе?
Чтобы ответить на эти вопросы, вспомним, что к Храму ведет не та
дорога, по которой долгие десятилетия шла наша страна. Толстой писал об
этом еще на заре XX столетия. И вот перед нами его притча о пути, по
которому шло общество, осененное ложными идеями и идеалами. Шло долго
и упорно, не желая признавать ошибочность раз избранного пути:
аЖил рабочий в городе и отделался и пошел домой. На выходе
встретился ему прохожий. И сказал прохожий: "Пойдем вместе, мне туда
же, и я дорогу хорошо знаю". Рабочий поверил, и пошли они вместе.
Прошли они час, два, и кажется рабочему, что дорога не та, по которой он шел
в город. И говорит он: "Помнится, не та эта, дорога". А прохожий говорит:
"Это самая настоящая, короткая дорога. Верь мне, я хорошо знаю".
Послушался рабочий и пошел за ним. И что дальше шел, то хуже и хуже
становилась дорога, и все труднее и труднее было идти. И прожил и проел рабочий
все, что заработал, и все не было дома. Но чем дальше он шел, тем все
больше он верил, и под конец сам уверился, что дорога настоящая. А
уверился он потому, что не хотелось назад ворочаться и все надеялся, что и по
этой дойдет. И забрел рабочий далеко-далеко от дома и долго бедствовал.
Так бывает с теми, которые не слушают голоса духа в себе, а верят чужим
словам о Боге и законе Его".
Толстой-мыслитель и Толстой-художник — это единый писатель и
философ. Не было "двух Толстых", не было и никаких, как долгие годы
пытались нам втолковать, "с одной стороны" и "с другой стороны".
Толстого буквально "четвертовали": деление горизонтальное
расчленило его исторически: до "духовного кризиса 1880-х годов" и после
"духовного кризиса"; деление по вертикали делило его идеологически — на
"великого писателя земли русской" и "помещика, юродствующего во
Христе". Но от этой псевдонаучной вивисекции пострадали прежде всего
сами горе-аналитики. Толстой остался единым великим Толстым, а его
"расчленители" канули в Лету.
Ленинская формула о "помещике, юродствующем во Христе" на
долгие десятилетия пресекла издание философских сочинений Толстого и
148

Завещание мудреца
целых пластов русской религиозно-философской мысли. Исследование
нравственной философии Толстого велось до последнего времени с
вульгарно-социологических, антинаучных позиций. Впрочем, то же можно
сказать о всем религиозно-философском наследии русской культуры — от
Гоголя и Чаадаева до Достоевского, Владимира Соловьева, Василия Розанова,
Павла Флоренского.
Особенно пострадало религиозно-философское наследие
Л.Н.Толстого. Пока не будет окончательно покончено с представлением об
"утонченной поповщине", увиденной В.ИЛениным в великом мудреце и
правдолюбце, до тех пор все наши рассуждения о нравственном начале у
Толстого останутся поверхностными, лишенными реальной нравственной
основы философии великого русского мыслителя.
Читая "Круг чтения", "На каждый день", "Путь жизни" —
замечательную философскую трилогию Толстого,— нам предоставляется возможность
взглянуть на философское наследие писателя без ложного
идеологизированного сознания и попытаться самим, опираясь на свое незамутненное
чувство добра и правды, понять мысли Толстого, обращенные к людям
всей земли, к высоким общечеловеческим ценностям вне классовых,
партийных и иных узких, антигуманистических подходов. И вовсе нет смысла
читать эти книги с тем "каменным сердцем", для которого догма,
авторитет лжеучения были выше истины, выше правды.
Толстому оставалось жить менее года, когда в январе 1910 г. он
приступил к систематическому труду над книгой "Путь жизни". Об этом
свидетельствует запись в Дневнике 30 января 1910 года: "Хорошая работа", —
читаем о первых набросках последней книги яснополянского мудреца.
Первым был написан раздел "О вере". Он начинается с определения
того, что такое вера: "Для того, чтобы человеку жить хорошо, ему надо
знать, что он должен и чего не должен делать. Для того, чтобы знать это,
нужна вера. Вера — это знание того, что такое человек и для чего он живет
на свете. И такая вера была и есть у всех разумных людей". "Жизнь
человека без веры — жизнь животного", — добавляет он в другой записи.
Закончен "Путь жизни" был менее чем за месяц до смерти писателя —
15 октября 1910 г. Так что перед нами духовное завещание великого
мыслителя. Он отбирал мысли из предыдущих своих книг и писал новые.
Для раздела "Правдивость" многое взял из "Круга чтения",
переработка которого для второго издания была им незадолго до того завершена.
149

Завещание мудреца
"Путь жизни" — это, как говорил сам Толстой, третья версия "Круга
чтения", в которой он стремился к еще большему "упрощению изложения"
(45, 546).
8 начале марта 1910 г. решено было печатать "Путь жизни" (тогда
еще не имевший окончательного названия и именовавшийся: «Мысли из
"На каждый день"») в издательстве "Посредник" у И.ИХорбунова-Посадова
копеечными книжками для народа, "так чтобы сначала печатать
безобидное (о Боге, о душе) — и таких двадцать, а на конец оставить о вере и
подобном и обратиться к другому, где половина нецензурного. Л.Н. согласил-
ся .
9 марта первые пять книжек, наиболее "проходимые" для цензуры,
были отданы для печатания. Более сложные для цензурирования (о
церкви, о богатстве, о государстве) решено было дать под конец.
Уже через десять дней была получена корректура, и Толстой стал
читать гранки. Работа ему не нравилась, и он снова много исправлял,
сокращал, полагая, что короче выраженная мысль всегда яснее и понятнее. В
Дневнике (23 и 24 марта) появляются записи: "Очень скучная работа с
книжками... Все мало доволен своей работой. Недоволен
систематичностью".
В начале апреля были подготовлены уже 24 книжечки, которые
Толстой предполагал назвать "Мысли о жизни". Д.П.Маковицкий записал 7
апреля: «Л.Н. занят "Новым кругом чтения", которому не может подыскать
названия. Сначала назвал его "Учение о жизни". Но потом нашел, что это
нескромно. Переписчик С.М.Белинький ему предложил название "Мысли
о жизни", которое ему понравилось. Затем назвал просто "Днями". Но
впоследствии И.И.Горбунов предложил - "Путь жизни", что и осталось. Из 31
еще шесть книжек не готовы»^
В мае 1910 г. Толстой завершил первоначальную работу над "Путем
жизни". 29 мая в Дневнике появляется запись: "Кончил все книжки, сдал
Ивану Ивановичу" (Горбунову-Посадову).
Все лето 1910 г. Толстой читает корректуру, правит текст книжек,
хотя работа эта вызывает подчас у него противоречивые чувства: "Я этой
работой иногда очень бываю недоволен, — нет, не очень, но бывает, что
кажется, что все нехорошо", — говорил он, по воспоминаниям
А.Б.Гольденвейзера. И вместе с тем, Гольденвейзер замечает о книжечках
"Путь жизни": "Л.Н. постоянно на них радуется"3.
У Толстого. Яснополянские записки Д.П.Маковицкого. Кн.4. С. 193.
~Тамже.С.221.
Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. М, 1923. T.2. С.105,158. В позднейшем переиздании
(1959) записи 1910 г. отсутствуют.
150

Завещание мудреца
В июле издатель приступил к набору последних книжек, которые
должны были вызвать цензурные изъятия ("Корыстолюбие",
"Неравенство", "Насилие", "Наказание" и "Ложная вера"). Только одну
книжку ("Суеверие государства") решено было не давать вовсе, ибо ни одну
мысль из нее тогдашняя цензура не пропустила бы.
Тем не менее, посылая автору корректурные гранки книжки
"Правдивость", И.И.Горбунов-Посадов писал 7 июля: "Дорогой Лев
Николаевич, посылаю вам "Правдивость", напоминаю вам ввиду того, что в этой
книжечке приходится выключить для первого издания ряд мыслей по
нецензурности, напоминаю, чтобы вы все равно исправляли их, как и
идущие, так как, я вам писал, все выключенное по нецензурности будет
тщательно включено в особые экземпляры и появится, конечно, и у нас в свое
время" (45, 549).
Толстой продолжал читать вторые и третьи корректуры книжек
"Путь жизни" вплоть до ухода из Ясной Поляны 28 октября. Он хотел
продолжить работу над ними и после выхода издания в свет, чтобы еще
упростить мысли, сделать доступнее всем и каждому. И.И.Горбунов-Посадов
просил Льва Николаевича не стесняться и вносить поправки в корректуру
"Пути жизни". "Ведь это вечное!" — говорил он. На что Толстой "серьезно"
просил не присылать ему для вторичного просмотра исправленных им и
уже сброшюрованных книжек "Пути жизни". Смеясь, он как-то проговорил
Горбунову-Посадову: "Я хотел только сказать, что как когда у меня бывает
понос, так я прошу не ставить на стол простокваши, а то я не утерплю и
непременно возьму, так и вас прошу не высылать книжек до выхода их, а то
непременно буду исправлять, захочется еще улучшить"1.
Горбунов-Посадов вспоминает о своем последнем разговоре с
Толстым о "Пути жизни", который происходил на станции Астапово за три
дня до смерти писателя: «В последний раз я привез Льву Николаевичу
корректуру двух из этих книжечек в начале ноября в Астапово, где он лежал
умирающий. В последнее наше свидание 4-го ноября, когда у него были еще
некоторые силы, он с чутким вниманием выслушал, между прочим, мое
краткое сообщение о ходе дела подготовки издания тридцати книжечек.
Потом я сказал ему, что на всякий случай привез ему только что тиснутые
третьи корректуры книжечек "Самоотречение" и "Смирение". Он ответил
мне своим угасающим голосом, в котором мне почуялась печаль о том, что
он не может приложить сейчас опять свои силы к этой работе: "Я не могу...
Сделайте это вы сами»".
Булгаков В.Ф. Л.Н.Толстой в последний год его жизни. Дневник секретаря Л.Н.Толстого.
М., 1989. С229.
" Горбунов-Посадов Я. Предисловие (От издателя) // Толстой Л.Н. Путь жизни. М., 1911.
СЮ.
151

Завещание мудреца
Первое издание "Пути жизни" вышло в 1911 г. тридцатью
отдельными выпусками и почти одновременно то же издательство "Посредник»
выпустило все 30 брошюр в одной книге с предисловием автора и
предисловием издателя. Оба эти издания тождественны: в них было, согласно
подсчетам Горбунова-Посадова, 144 цензурных изъятия и изменения. 70
мыслей было исключено целиком. Глава "Суеверие государства" вообще была
исключена.
Особое значение придавал Толстой введению к "Пути жизни". Он
говорил, что ему хотелось, чтобы это предисловие читалось не как
предисловие, а как связная статья. Не случайно, что он работал над ним четыре
года (со времен "Круга чтения") и переделывал десятки раз (в Отделе
рукописей Музея Л.Н.Толстого сохранилось 93 варианта предисловий к "На
каждый день" и к "Пути жизни", представляющие собой впечатляющую
картину работы над одним предисловием).
В марте 1910 г. Толстой, по свидетельству Д.П.Маковицкого,
"окончательно исправил" предисловие, просил переписать и больше ему
не показывать. Однако в мае он вновь поправляет предисловие и говорит
В.Ф.Булгакову: "Должно быть, буду до смерти писать и не кончу" (45, 524).
В июне он снова "занимался Предисловием", полагая, что на этот
раз, кажется, кончил эту статью. Но вот "окончательная редакция",
помещенная Горбуновым-Посадовым в книге "Путь жизни", датирована:
"Сентябрь, 1910 г. Кочеты, Тульск. губ.". Но и это, оказывается, не все. 10
октября Толстой сделал последние исправления.
Предисловие разбито на те же разделы, на которые делится книга
"Путь жизни". Особый интерес представляет непропущенный цензурой ни
в Предисловии, ни в тексте раздел (глава) "Суеверие государства", смысл
которого обращен из нашего XX века в века будущие, когда сможет
осуществиться* то, о чем мечтал Толстой и что до сих пор представляется
"фантазией": конец войнам и раздорам между людьми.
В бытовом плане об этом высказался еще Паскаль, мысль которого
Толстой перевел сам для "Круга чтения" (29 сентября, № 2) и затем
включил в "Путь жизни": "Может ли быть что-нибудь нелепее того, что человек
имеет право убить меня, потому что он живет на той стороне реки, и что
его государь в ссоре с моим, хотя я и не думал ссориться с ним?"1.
Обобщая эту мысль на публицистическом уровне, Толстой приводит
высказывание Генри Торо из его лекции "О гражданском неповиновении"
(1848), прочитав которую Толстой записал в Дневнике 28 августа 1894 г:
Ср. перевод этой мысли Паскаля в томе "Библиотеки всемирной литературы" (Ларошфуко.
Паскаль. Лабрюйер. М., 1974. С. 158): "За что ты меня убиваешь?" — "Как за что? Друг, да ведь
ты живешь на том берегу реки! Живи ты на этом, я и впрямь совершил бы неправое дело,
злодейство, если бы тебя убил. Но ты живешь по ту сторону, значит, дело мое правое, и я
совершил подвиг!".
152

Завещание мудреца
"Прекрасные мысли Thoreau". Перечитав эту статью Торо несколько лет
спустя, Толстой пометил в Дневнике 14 апреля 1903 г: "Читал Торо и
духовно поднялся".
В "Круге чтения" за 22 декабря появилась запись из лекции Торо: "Я
думаю, что мы прежде всего должны быть людьми, а уже потом
подданными. Нежелательно воспитывать в себе уважение к закону такое же, как к
добру. Закон никогда не делал людей более справедливыми, а, напротив,
вследствие уважения к закону хорошие люди делаются исполнителями
несправедливости". Это высказывание слово в слово было перенесено в
"Путь жизни" в главу "Суеверие государства".
Наконец, третий уровень толстовского мышления — философский, и
он пишет от себя в начале той же главы: "Лжеучение государства состоит в
признании себя соединенным с одними людьми одного народа, одного
государства и отделенным от остальных людей других народов, других
государств. Люди мучают, убивают, грабят друг друга и самих себя из-за этого
ужасного лжеучения. Освобождается же от него человек только тогда,
когда признает в себе духовное начало жизни, одно и то же во всех людях.
Признавая это начало, человек уже не может верить в те человеческие
учреждения, которые разъединяют то, что соединено Богом".
Предисловие к "Пути жизни" оставалось для писателя кратким
перечнем основных мыслей книги по главам. Прочитав один из вариантов
этого предисловия, Томаш Масарик сказал 30 марта 1910 г: "Это
квинтэссенция квинтэссенции. Когда это читаешь, равняешь свои мысли"1.
Жена Толстого Софья Андреевна, занятая летом 1910 г. корректурой
издания сочинений Толстого в 20 томах, рассказывала, что Лев
Николаевич ей говорил, что копеечные книжечки "Путь жизни" ему важнее, чем
двадцатирублевое издание, потому что "пойдут в народ"2.
В "Пути жизни", как и всю жизнь, Толстой размышляет о Боге. В
главе "Бог" Толстой предлагает определение души и Бога: "Кроме всего
телесного в себе и во всем мире, мы знаем еще нечто бестелесное, дающее
жизнь нашему телу и связанное с ним. Это нечто бестелесное, связанное с
нашим телом, мы называем душою. Это же бестелесное, ни с чем не
связанное и дающее жизнь всему, что есть, мы называем Богом".
Бог познается человеком в самом себе, говорил Толстой. Вслед за
Ангелусом Силезиусом он видит в человеке часть Божественной души: "Я
для Бога — другой Он. Он во мне находит то, что вечно будет подобно Ему".
Правда, в окончательном тексте шестого отдела главы "Душа" эти слова
сняты, но ход мысли Толстого от этого не меняется.
У Толстого. Яснополянские записки Д.П.Маковицкого. Кн.4. С.214.
2Тамже.С331.
153

Завещание мудреца
Занимаясь с крестьянскими детьми, Толстой любил излагать свои
самые сложные мысли зримо и осязательно, так чтобы мог понять даже
ребенок. Его рассуждения о душе, о духовном "я" в "Пути жизни" тоже даны
предельно конкретно: "Кто-то подходит к двери. Я спрашиваю: Кто там?
Отвечают: — Я.— Кто я? — Да я,— отвечает тот, кто пришел. А пришел
крестьянский мальчик. Он удивляется тому, что можно спрашивать о том, кто
это я. Он удивляется потом)', что чувствует в себе то единое духовное
существо, которое одно во всех, и потом)' удивляется тому, что можно
спрашивать о том, что должно быть известно всяком)7. Он отвечает о духовном я, я
же спрашиваю о том окошке, через которое смотрит я "(то есть об имени).
Капля, попадая в море, становится морем, — писал Толстой вслед за
Ангелусом Силезиусом. Душа, соединяясь с Богом, становится Богом. И
Толстой приходит к нетрадиционном)' выводу: "Говорят: спасать душу.
Спасать можно только то, что может погибнуть. Душа не может погибнуть,
потом)' что она одна только существует. Не спасать надо душу, а очищать ее
от того, что затемняет, оскверняет ее, просвещать ее для того, чтобы Бог
все больше и больше проходил через нее".
В главе "Одна душа во всех" Толстой пишет о единении народов как
единении душ: "Чем больше живет человек для души, тем ближе он
чувствует себя со всеми живыми существами. Живи для тела — и ты один среди
чужих; живи для души — и тебе все родня". Общечеловеческое Толстой
ставит выше национального, идеологического и прочего частного в жизни
людей.
В одной из важнейших глав книги — "Неделание" — Толстой
развивает принцип воздержания, изложенный в программной работе "Неделание"
(1893). В "Пути жизни" он излагает этот принцип максимально кратко и
просто: "Люди портят свою жизнь не столько тем, что не делают того, что
должно делать, сколько тем, что делают то, чего не должно делать. И
потому главное усилие, которое должен делать над собою человек для доброй
жизни, это — то. чтобы не делать того, что не должно".
В главе "Половая похоть" престарелый мыслитель выступает против
любви мужчины и женщины, чувственной любви, утверждая, что "любовь
между мужчиной и женщиной — голос животного". Взяв за основу слова
Христа: "Лучше не жениться" (Мф. XIX, 10), Толстой пишет: "Если люди
женятся, когда могут не жениться, то они делают то же, что делал бы
человек, если бы падал, не споткнувшись. Если споткнулся и упал, то что же
делать, а если не споткнулся, то зачем же нарочно падать? Если можешь без
греха прожить целомудренно, то лучше не жениться".
Религиозный философ и писатель В.В.Розанов, посетивший в 1903 г.
Толстого в Ясной Поляне и пытавшийся говорить с ним о вопросах пола,
брака, семьи и незаконнорожденных детях, вспоминал, что в ответ
Толстой повторял лишь одно: "Надо воздерживаться".
154

Завещание мудреца
Много лет спустя Розанов, очевидно, припоминая свои беседы с
Толстым на тему пола и "воздержания", создал своего рода гротеск,
аллегорию на тех, кто отрицал любовь и чувственное влечение:
"Семь старцев за 60 лет, у которых не поднимается голова, не
поднимаются руки, вообще ничего не "поднимается", и едва шевелятся челюсти,
когда они жуют,— видите ли, не "посягают на женщину" уже, и предаются
безбрачию.
Такое удовольствие для отечества и радость Небесам. Все
удивляются на старцев:
— Они в самом деле не посягают, ни явно, ни тайно.
И славословят их. И возвеличили их. И украсили их. "Живые боги на
земле".
Старцы жуют кашку и улыбаются:
— Мы действительно не посягаем. В вечный образец дев 17-ти лет и
юношей 23-х лет,— которые могут нашим примером вдохновиться, как им
удержаться от похоти и не впасть в блуд"1.
В розановском высказывании отразилась несовместность его теории
пола, брака и семьи с толстовским отношением к тем же проблемам
("Крейцерова соната" и послесловие к ней). Это было не только различие
двух мыслителей, но и различие двух точек зрения на природу и сущность
человека, понимание его счастья и смысла жизни.
Наряду с философскими мыслями о Боге и душе, о соблазнах, и
грехах, о слове и мысли, о зле и смерти в "Пути жизни" немало и просто
мудрых суждений о жизни и людях; Внимательный читатель не преминет их
отметить для себя.
В главе "Слово" Толстой делает нетрадиционную запись, которая
связана с толстовским пониманием сущности христианства, хотя речь идет
о частности. "Есть старинное изречение: "De mortuis aut bene, aut nihil", то
есть: "О мертвых говори доброе или ничего". Как это несправедливо!
Напротив, надо бы сказать: "О живых говори доброе или ничего". От
скольких страданий это избавило бы людей, и как это легко! О мертвых же
почему не говорить худого? В нашем мире, напротив, установилось
вследствие обычая некрологов и юбилеев говорить о мертвых одни
преувеличенные похвалы,— следовательно, только ложь. А такие лживые похвалы
вредны потому, что сглаживают в понятиях людей различие между добром
и злом".
Как и большинство мыслей Толстого, это высказывание появилось
не случайно. Еще в Записной книжке его от 5 февраля 1902 года читаем:
"De mortuis aut bene, aut nihil" — какое языческое ложное правило! О живых
говори добро или ничего. От скольких страданий это избавило бы людей и
как это легко. О мертвых же почему не говорить и худого".
1 Розанов В.В. Уединенное. М, 1990. С.103.
155

Завещание мудреца
Можно проследить подобное "происхождение" почти каждой мысли
Толстого в "Пути жизни". Все это свидетельствует, что круг толстовских
мыслей был един в дневниках, письмах, записных книжках и его
сочинениях, и из этой сокровищницы отбирал он лучшее и важнейшее для себя в
"Круг чтения", "На каждый день" и "Путь жизни".
Трилогия Толстого естественно вписывается в его сочинения,
созданные в то же время. Так, в статье "Закон насилия и закон любви" (1908)
мы вновь встречаем выписки из Паскаля, Лихтенберга, Амиеля, Люси Ма-
лори, Мадзини, Генри Джорджа, Чаннинга, Эпиктета, Рёскина, Канта,
Герцена и др. Многие из них взяты из трилогии. Например, слова Паскаля,
поставленные эпиграфом к третьему разделу статьи: "Из того, что
возможно насилием подчинить людей справедливости, вовсе не следует, чтобы
было справедливо подчинять людей насилию", — присутствуют в "Круге
чтения" (14 сентября, № 5) и в "Пути жизни" (глава "Насилие", отдел Ш, №
7).
В статьях Толстой развивает те же мысли, что и в "Пути жизни".
Особый интерес представляют два его обращения к молодежи с
программными заглавиями: "Любите друг друга" и "Верьте себе". Последнее
представляет собой развитие этического принципа американского философа-
трансценденталиста Р.У.Эмерсона ("Доверие к себе"), исходя из условий
русской жизни после первой революции, когда обманутая молодежь
бросилась в террор и в "революционную борьбу", отрицавшую
индивидуальный террор, но признавшую необходимость массового террора
(насильственная ликвидация классов, расстрелы духовенства,
интеллигенции, казачества и всех тех, кто был "против" новой власти).
Толстой выступил против убийства и казней как со стороны
самодержавия, так и со стороны революционеров. Обращаясь к юношам и
девушкам, только вступавшим в жизнь, он говорил: "Не верьте и тому
особенно усилившемуся в наше время опасному соблазну, состоящему в том,
что высшее назначение человека — это содействие переустройству
существующего в известном месте, в известное время обществе, употребляя для
этого всевозможные средства, даже и прямо противоположные
нравственному совершенствованию".
Мысли философской трилогии наполняли все статьи Толстого,
написанные в те годы. В последней статье "О социализме" (октябрь 1910)
писатель обратился с заветом к молодым людям XX столетия, к людям
будущего: "Надо прежде всего освободиться, во-первых, от суеверия о том, что
вы знаете, в какую форму должно сложиться человеческое общество
будущего, во-вторых, от суеверия патриотизма... в-третьих, от суеверия науки,
т.е. слепого доверия всему тому, что вам передают под формою научной
истины, в том числе и разные экономические и социалистические теории,
в-четвертых, от главного суеверия, источника всех зол нашего времени, о
том, что религия отжила свое время и есть дело прошлого" (38, 432). К со-
156

Завещание мудреца
жалению, Россия не услышала этого завета мудрого старца и пошла по
гибельному пути гражданских войн и социальных потрясений.
Десятилетиями утверждалась в сознании нашего народа идеология
"классовой морали", подменявшая великие и вечные гуманистические
истины любви, добра и нравственного самосовершенствования. "Путь
жизни" Л.Н.Толстого, наряду с другими произведениями русской философии
XX в., которые ныне получили доступ кумам и сердцам читателей, призван
содействовать исцелению от идеологического рабства, которое еще
А.П.Чехов призывал "выдавливать из себя".
1993
157

ЛЕВ ТОЛСТОЙ
И АМЕРИКА ЕГО ВРЕМЕНИ
Когда размышляешь о Толстом и Америке, неизбежно возникают два
вопроса. Во-первых, почему американцы открыли для себя
художественный мир Толстого раньше, чем литераторы и читатели Западной Европы?
Нам удалось выяснить, что не Гюстав Флобер, как считалось до сих пор, а
американец Юджин Скайлер десятилетием ранее познакомил читателей
Запада с "Войной и миром", перевел один из "Севастопольских рассказов",
а затем "Казаков".
Второй вопрос не менее загадочен. Толстой хорошо знал
иностранную литературу, любил читать Диккенса, высоко ценил Гюго, Мопассана,
Анатоля Франса, написал предисловие к переводу романа "Крестьянин"
немецкого писателя Вильгельма фон Поленца. Наряду с литературой
Европы Толстой интересовался Востоком. Однако "блестящую плеяду"
писателей он обнаружил лишь в литературе Соединенных Штатов. В чем
причина столь высокой оценки целой литературной школы, известной в
истории под именем писателей-трансценденталистов?
Толстой получал из Америки более всего писем и называл ее - "самая
сочувственная мне страна"1. Он соотносил американское общество и
американских мыслителей с русской действительностью и с русской мыслью.
Ему удалось уловить самую суть национального развития американского
общества. В "Яснополянских записках" Д.Маковицкого читаем слова
Толстого, сказанные 9 ноября 1906 г.: "Американцы достигли наивысшей
степени материального благосостояния и упали на низшую степень
нравственности, религиозного сознания. На днях бывший здесь Scott - он
американский писатель - не знал лучших писателей своей страны. Это так же,
как русскому писателю не знать Гоголя, Пушкина, Тютчева"2.
Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. (Юбилейное). Т. 87, С.4. Далее ссылки на это издание даются
в тексте.
" У Толстого. 1904-1910. "Яснополянские записки" Д.П.Маковицкого // Литературное
наследство. 1979. Т. 90. Кн. 2. С.298.
158

Лев Толстой и Америка его времени
В беседе с американским журналистом Стивеном Бонслом,
заявившим, что американцы велики и сильны, Толстой сразу ухватился за это
определение. "Велики и сильны! Велики и сильны!.. Кто это говорит, что вы
велики и сильны? Только лишь ваши глупые и пустые политики! Я
допускаю, что вы были велики и сильны в эпоху Эмерсона и Торо, но сегодня вы
уповаете на войско и на сокровища в ваших банковских сейфах. Велики и
сильны! Как бы не так! Нация, как и отдельная человеческая личность,
сильна лишь своей верой, а нынешняя Америка, боюсь, верит только во
всемогущий доллар"1. Впечатление такое, как будто эти слова об Америке
сказаны не в 1907 г., а сегодня.
В беседах с английским переводчиком его произведений Элмером
Модом Толстой говорил о причинах расцвета русской и американской
литератур в XIX в.: "Великая литература рождается тогда, когда пробуждается
высокое нравственное чувство. Взять, например, период освободительных
движений, борьбу за освобождение от крепостного права в России и
борьбу за освобождение негров в Соединенных Штатах. Посмотрите, какие
писатели появились тогда в Америке: Гарриет Бичер-Стоу, Торо, Эмерсон,
Лоуэлл, Уитьер, Лонгфелло, Уильям Ллойд Гаррисон, Теодор Паркер, а в
России - Достоевский, Тургенев, Герцен и другие"".
Почти те же имена американских писателей названы и в обращении
Толстого к американскому народу, посланном 21 июня 1900 г. Эдварду Гар-
нету для публикации в журнале "Harper's Magazine". Это письмо было
напечатано в Полном собрании сочинений с пояснением: "В России
публикуется впервые, о публикации за границей сведений не имеется" (72, 398). Как
нам удалось установить, в Америке письмо Толстого появилось не в
"Harper's Magazine", а в журнале "North American Review" в апреле 1901 г.
"...Если бы мне пришлось обратиться к американскому народу, - писал
Толстой, - то я постарался бы выразить ему мою благодарность за ту
большую помощь, которую я получил от его писателей, процветавших в
пятидесятых годах. Я бы упомянул Гарисона, Паркера, Эмерсона, Балу и Торо,
не как самых великих, но как тех, которые, я думаю, особенно повлияли на
меня. Среди других имен назову: Чанинга, Уитиера, Лоуела, Уота Уитмена
- блестящую плеяду, подобную которой редко можно найти во всемирной
литературе" (72, 397).
Отношение Толстого к Уитмену складывалось непросто. 3 февраля
1889 г. английский журналист Дж.Стюарт посетил Толстого в Хамовниках,
о чем свидетельствует его письмо с просьбой принять его, помеченное
Лев Толстой беседует с Америкой // Иностранная литература. 1978. № 8. С.240.
~ Л.Н.Толстой в воспоминаниях современников. М., 1978. Т. 2. С. 156-157. Обычно эта цитата
приводится именно в таком, "усеченном* виде. В английском тексте первого издания книги
Э.Мод перечень имен русских писателей более пространен и включает в себя имена Гоголя,
Некрасова, Надсона (см.: Maude A., Tolstoy and His Problems. Essays. L., 1901. P.38).
159

Лев Толстой и Америка его времени
этим числом1. В тот же день Стюарт под глубоким впечатлением беседы с
Толстым отправил ему из гостиницы Дюссо другое письмо, в котором
воспроизводится их разговор: "Мне кажется, мы заговорили о Венере Милос-
ской потому, что я спросил вас, читали ли вы Уолта Уитмена, который
сказал:
Я говорю, что тело - есть душа,
а вы упомянули еще о ком-то (не помню, кого вы назвали), говорившем то
же самое. По приезде в Англию тотчас же вышлю вам сочинения Уолта
Уитмена, потому что уверен, что они вам понравятся"2.
В дневнике Толстого запись о посещении Дж.Стюарта помечена 1
февраля 1889 г., однако 2 февраля Толстой пишет: "Пропустил день и
записал на 1-е то, что было 2-го". И далее следует перечисление того, что
было 1-го без упоминания о Стюарте. Под датой 3 февраля читаем: "Записал
два дня и иду чай пить ", - то есть вечером того дня Толстой записал о том,
что происходило 1-го и 2-го. Значит, Стюарт был у Толстого не 1 февраля,
как значится в "Краткой хронологической канве жизни и творчества
Л.Н.Толстого за 1889 г.", а 3-го, как свидетельствуют письма Стюарта.
Дж.Стюарт сдержал свое слово и прислал Толстому сборник
Уитмена. 11 июня 1889 г. Толстой записывает в Дневник: "Получил книги:
Whitman, стихи нелепые". Однако именно Дж.Стюарт, "дикий вполне
англичанин", как назвал его Толстой в своем Дневнике, оказался тем
человеком, кто заронил в душу Толстого еще неясный интерес к великом)'
американскому поэту.
В Отделе рукописей Музея Л.Н.Толстого сохранилось
недатированное письмо председателя Общества Уолта Уитмена, созданного в 1887 г.,
поэта и искусствоведа Карла Садакити Хартманна, в котором он извещает
Толстого об избрании его почетным членом Общества.
Постепенно отношение Толстого к стихам Уитмена менялось. Еще в
1887 г. завязалась переписка служащего дублинского банка Р.У.Коллеса с
Толстым (в Музее Л.Н.Толстого сохранилось три письма Коллеса за 1887-
1889 гг.). В ответ на одно из писем русского писателя Коллес выслал ему 1
ноября 1889 г. томик лондонского издания (1887) стихов Уитмена,
который ныне хранится в Яснополянской библиотеке. Письмо, которое было
послано вместе с "Листьями травы" Уитмена, пришло в Москву 25 октября
1889 г. (старого стиля)1, а 27 октября в Дневнике Толстого появляется за-
Государственный музей Л.Н.Толстого. ЬЛ. 241/84 (в дальнейшем обозначается: ГМТ).
" Литературное наследство. 1965. Т. 75. Кн. 1. С.436. Приведенная строка из стихотворения
Уитмена "О теле электрическом я пою".
* ГМТ. ЬЛ. 210/40.
160

Лев Толстой и Америка его времени
пись: "Читал опять присланного мне Walt Whitman'a. Много напыщенного
пустого; но кое-что уже я нашел хорошего..."
В книге, присланной Коллесом, отчеркнуто семь стихотворений,
которые Толстой счел наиболее близкими своим настроениям: "Приснился
мне город" (1860), "Читая книгу" (1867), "Я не доступен тревогам" (1860),
"Европа (72-й и 73-й годы этих Штатов)" (1850), "Когда я слушал ученого
астронома" (1865), "Мысли" из цикла "У дороги" ("О справедливости..." и
"О вере, о покорности, о преданности...", 1860). Приведем отрывок в
переводе К.Чуковского, ибо он особенно близок толстовским настроениям и
позволяет понять, почему Толстой выделил именно эти стихи с их
поиском нравственной правды:
О вере, о покорности, о преданности;
Я стою в стороне и смотрю, и меня глубоко изумляет.
Что тысячи тысяч людей идут за такими людьми, которые не верят в людей.
Именно эти стихотворения рекомендовал Толстой для перевода
Л.Никифорову, который писал: "Книжечка весьма оригинального и
смелого поэта Walt Whitman. Он в Европе очень известен, у нас его почти не
знают. И статья о нем с выборкой переведенных его стихотворений будет, я
думаю, принята всяким журналом" (65, 130). Замысел Толстого не был
осуществлен, так же как и не был напечатан первый тургеневский перевод из
Уитмена, выполненный еще в 1872 г.
Десятилетие спустя, перечитывая Уитмена, Толстой отнесся к нему
строже. Упоминавшийся уже Э.Мод в своей книге 1901 г. рассказывает:
"Превыше всего Толстой ставил откровенность и ясность... Выражать свои
мысли так, чтобы тебя не понимали, - грех. Главный недостаток Уолта
Уитмена состоит в том, что, при всем его воодушевлении, ему недостает
ясной философии жизни"'. Однако 7 января 1907 г. Толстой вновь просит
найти ему "Листья травы", перечитывает книгу и 14 января заносит в
Дневник: "То, что многие люди, огромное большинство людей, называют
поэзией, это только неясное, неточное выражение глубоких мыслей (Walt
Whitman и др.)".
Но Толстой продолжает читать Уитмена. 12 декабря 1907 г.
Д.Маковицкий записывает: "Вечером читал... вслух Уолта Уитмена из его
"The Leaves of Grass", переводя по-русски.
- Волт Витман - американский поэт, очень интересный: он
философский поэт. Он был разбит параличом и, несмотря на это,
жизнерадостен. Он очень мало известен в России, а значительнее всех, - сказал Л.Н.".
В чем-то близким Уитмену Толстой считал своего друга
американского поэта Эрнеста Кросби, одно из стихотворений которого он перевел
Л.Н.Толстой в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 156.
161

Лев Толстой и Америка его времени
на русский язык. В музее Л.Н.Толстого сохранилась вырезка статьи Кросби
из лондонской газеты "New Age" за 25 августа 1898 г., в которой проводится
сопоставление "суровой правды'1 Толстого и "безудержного оптимизма"
Уитмена: "Так уж случилось, что оба они - самые любимые мои писатели.
Мне было бы трудно объяснить себе, почему мне нравятся эти два
человека, столь различные, по крайней мере на первый взгляд. Они как бы
дополняют друг друга, а вместе обнаруживают такой уровень мастерства,
какому мог бы позавидовать любой век... И мне понятно, почему в столь
важном и запутанном вопросе, как неудовлетворительное состояние нашей
цивилизации, оба они - Толстой и Уитмен - указывают на возможность
изменений к лучшему, причем представление об этом лучшем у них во
многом совпадает".
Уитмен заинтересовался творчеством Толстого после появления в
Америке переводов романов и повестей русского писателя. Таким
"толстовским годом" стал в Соединенных Штатах 1886 год, когда
одновременно появились переводы "Войны и мира", "Анны Карениной" и
трилогии "Детство", "Отрочество", "Юность". В ноябре 1888 года Уитмен
познакомился с анонимной статьей в журнале "The Critic" об открывшейся в Нью-
Йорке выставке работ В.Верещагина. В статье говорилось о связи реализма
русского художника с идеями народности в русской литературе:
"Верещагин, подобно своим литературным собратьям Гоголю, Толстому и
Достоевскому* писал картины не ради чистого искусства, а в стремлении к
гуманизму, русскому гуманизму, т.е. народности. Современное русское
искусство, как и современная русская литература, основываются на
народности - на разновидности национальной идеи, родившейся в литературе
вместе с Пушкиным, вскормленной Гоголем и расцветшей в книгах писателей-
реалистов за последние тридцать лет. Романтизм Пушкина вырос в
реализм Гоголя и, развиваясь в этом направлении, вылился в реализм
нынешних романистов"1.
И далее следует рассуждение, заставившее Уитмена усомниться,
является ли автор этой статьи американцем, настолько она "необычна в
наших условиях". Автор статьи утверждает, что этическая сторона русской
литературы и искусства привела к возникновению на национальной почве
идей "пролетарианизма". "Сегодня в русской литературе и искусстве слова
национальное и пролетарское имеют один и тот же смысл".
Жизнь и взгляды Толстого, говорил Уитмен, близки и понятны ему.
"Есть великий смысл в жизни Толстого - такой возвышенной и
мужественной" (3, 134). 9 декабря 1888 г. биограф Уитмена и его друг Горас Тробел
говорил о сходстве уитменовских взглядов на искусство с толстовскими:
"Толстой не считает искусством то, что бесполезно народу", - на что аме-
Traubel H. With Walt Whitman in Camden. N.Y., 1961. Vol. 3. P. 133-134. Далее том и страницы
этого издания бесед Г.Тробела с У.Уитменом указываются в тексте.
162

Лев Толстой и Америка его времени
риканский поэт заметил: "Толстой - это всемирная сила, огромная и
страстная первоэнергия, стремящаяся к воплощению великой цели" (3, 273).
В декабре 1888 г. Уитмен прочитал "Севастопольские рассказы"
Толстого в переводе Фрэнка Миллета с предисловием У.Д.Хоуэллса. Прежние
переводы Толстого производили на Уитмена гнетущее впечатление. Так, о
переводе Н.Х.Доулом "Анны Карениной" он сказал: "Кажется, будто
перевод сделан человеком, начавшим переводить книгу прежде, чем он
прочитал ее до конца... Роман звучит по-английски так, будто его писал человек,
к виску которого приставлен пистолет" (3, 273).
"Севастопольские рассказы" поразили Уитмена не только живым и
ясным стилем повествования, но прежде всего правдивостью. "Книга
потрясла меня своей честностью, прямотой, реализмом" (3, 371). После
прочтения "Севастопольских рассказов" он сказал Тробелу: "Эта книга во
много-много-много раз - в три, в четыре раза превосходит все, что я прежде
читал у Толстого" (3, 381). Толстой как бы заново открывался Уитмену
после "невыразительных и безликих" переводов Доула. "Никто из гигантов
мировой литературы не превосходит Толстого в его "Севастополе" (3,
390), - говорил Уитмен Тробелу. В письмах друзьям, написанных в конце
1888 г., Уитмен делится неизгладимым впечатлением, произведенным на
него "Севастопольскими рассказами". Получив книгу С.Степняка
(Кравчинского) "Подпольная Россия", Уитмен сравнивает ее простоту с
толстовской: "Я живо вспоминаю "Севастополь" Толстого: великолепная,
яркая книга, которая по мере чтения захватывала меня все глубже и
глубже" (5, 255).
Вместе с тем толстовская "Исповедь", изданная в Нью-Йорке в 1887
г., вызвала недоумение американского поэта. Он не понял этического
пафоса этой книги и не дочитал ее до конца: "Для меня это бесполезное
чтение, ибо я никогда не бывал там" (3, 494), - сказал он Тробелу. Вместе с тем
он писал 2 января 1889 г. об "Исповеди" своему другу Ричарду Баку: "Это
странный плод нашего века, взращенный в России. Искренность и
автобиографичность книги не вызывают сомнения, но искренность эта какая-
то болезненная: как будто автор применяет к себе приемы Джека-
Потрошителя". Уитмен утверждал: что подходит для России Толстого, не
всегда приемлемо для Америки. И тем не менее он высоко отзывался о
социальных и этических воззрениях русского писателя. "Самая сильная
сторона Толстого, особенно привлекающая к себе всех людей, в том числе и
меня, - это его убежденность, которая составляет его внутреннюю
сущность. На этом полагается все его творчество, вызывающее и любовь, и
нападки" (3, 444).
Противоречивость отношения Уитмена к творчеству Толстого
нашла отражение в беседе с Горасом Тробелом 22 апреля 1888 г. Говоря об
абсурдности теории "искусства для искусства", Уитмен обратился к опыту
Толстого: "Возьмем Толстого. Далеко не все мне в нем нравится, кое-что
163

Лев Толстой и Америка его времени
даже отталкивает - например его аскетизм. И все же Толстой велик: он
вырастает в исполинскую фигуру" (1, 58). Желание разобраться в мире
Толстого заставило Уитмена внимательно прочитать перевод "Крейцеровой
сонаты" и критик}7 ее американским философом-атеистом Робертом
Г.Ингерсоллом в журнале "North American Review" за сентябрь 1890 г.
Уитмен говорил о русских писателях, книги которых ему довелось прочитать,
- о Толстом и Тургеневе: "Они производят великолепное впечатление
чего-то цельного, крепкого и современного... и как то ни странно, чего-то
американского" (5, 101).
21 мая 1889 г. Тробел записывает, что Уитмен собирается послать
Толстому томик "Листьев травы" и просит узнать адрес русского писателя.
На следующий день, согласно дневнику Тробела, Уитмен вновь
возвращается к той же мысли. Адрес Толстого он хочет узнать у журналиста
Джорджа Кеннана, неоднократно посещавшего Россию и побывавшего у
Толстого в Ясной Поляне. Уитмен сомневался, дойдет ли книга до Толстого, "ибо
я знаю, что числюсь в списке запрещенных книг, но все же рискну" (5, 210).
У нас нет сведений, получил ли Толстой книгу, посланную Уитменом.
Возможно, эта книга, если она дошла до Толстого, была передана им для
перевода Л.Никифорову и погибла во время пожара в доме Никифорова летом
1890 г.
* * *
Первым американским переводчиком Толстого был Юджин Скай-
лер, американский консул в Москве в 1867-1869 гг., а затем секретарь
американского посольства в Петербурге (1870-1876). По приглашению
Толстого осенью 1868 г. он прожил неделю в Ясной Поляне. Их знакомство
состоялось в начале того же года в салоне князя В.Одоевского на
Смоленском бульваре, одном из литературных центров тогдашней Москвы. Здесь,
очевидно, Скайлер и подарил Толстому экземпляр своего перевода "Отцов
и детей" Тургенева, изданный в Нью-Йорке в 1867 г. и хранящийся ныне в
Яснополянской библиотеке. На форзаце книги надпись: ''Его Сиятельству
Графу Льву Николаевичу Толстому от Евгения Скайлера. Москва. 16-го
марта 1868 г.".
В своих воспоминаниях, опубликованных двадцать лет спустя,
Скайлер рассказывает о посещении московской квартиры Толстого, где тот
работал над "Войной и миром". "Знакомство наше продолжалось до того, что
он вдруг предложил мне сделать путешествие на юго-восток от Оренбурга к
границам Азии, и он не только снабдил меня письмами к различным его
родственникам и друзьям, с которыми мне будет приятно встретиться, но к
тому же убедительно пригласил меня приехать в его деревню осенью и ос-
164

Лев Толстой и Америка его времени
таваться там сколько мне будет угодно и насколько я перенесу его
привычки. При наступлении осени приглашение было повторено"1.
В воспоминаниях о Толстом Скайлер использовал письма, которые
он посылал из Ясной Поляны в нью-йоркскую газету "Evening Post", где они
печатались в ноябре 1868 г. Скайлер был не только переводчиком, но и
талантливым журналистом, писателем. В письмах в нью-йоркскую газету он
красочно обрисовал жизнь яснополянских крестьян. А пять лет спустя он
совершил поездку в Среднюю Азию, мысль о которой заронил в его душу
Толстой, и описал свои странствия в книге "Туркестан" (1876),
выдержавшей три издания в Америке и шесть в Англии.
Наибольший интерес, однако, представляют наблюдения Скайлера
над эволюцией творчества Толстого и записи его бесед с русским
писателем. Американский литератор не без основания полагал, что "зародыш"
философско-этической эволюции мировоззрения и творчества Толстого
80-х годов обнаруживается уже в его ранних произведениях 50-х годов.
Возражая тем, кто обвинял автора "Войны и мира" в "растянутости" и
"бесформенности" повествования, Скайлер приводит известное
рассуждение о художественной форме романа из статьи Толстого "Несколько слов
по поводу книги "Война и мир".
Для американских писателей и критиков, не сумевших по
достоинству оценить эстетическое своеобразие и композиционную
многоплановость толстовского романа, указание на традиции русской литературы
прозвучало весьма своевременно: "Начиная от "Мертвых душ" Гоголя и до
"Мертвого дома" Достоевского, в новом периоде русской литературы нет
ни одного художественного прозаического произведения, немного
выходящего из посредственности, которое бы вполне укладывалось в форму
романа, поэмы или повести"2.
Находясь в России, Скайлер писал ежегодные обзоры русской
литературы для английского журнала "Атенеум". Всего нам удалось обнаружить
восемь таких обзоров, свидетельствующих о постоянном и глубоком
интересе американского литератора-дипломата к русской культуре, к
творчеству Толстого в частности. Они напечатаны в последних номерах журнала за
1869-1872, 1875 гг. и в январских номерах 1874, 1875 и 1877 гг. При этом
первые два обзора за 1869 и 1870 гг. анонимные. Однако об авторстве
Скайлера свидетельствуют отдельные высказывания (например, о
"Казаках" Толстого), содержащиеся в анонимных обзорах и
повторяющиеся затем в статьях Скайлера.
Накануне одной из поездок в Англию, 18 (30) ноября 1868 года,
Скайлер писал Толстому из Москвы: "Завтра я выезжаю в Англию через
Граф Лев Николаевич Толстой. Воспоминания Евгения Скайлера в "Scribner's Magazine"
// Русская Старина. 1890. Сентябрь. С.634.
" Русская Старина. 1890. Сентябрь. С.648.
165

Лев Толстой и Америка его времени
Петербург и Варшаву. Надеюсь, что к моему возвращению через два месяца
Ваш пятый том будет уже напечатан"1. Скайлер внимательно следил за
публикацией "Войны и мира", и в его обзорах в "Атенеуме" отразилось это
чтение романа по частям.
До сих пор принято считать, что первый отзыв о романе Толстого
появился за рубежом во французской печати в 1880 г. благодаря Тургеневу,
а одним из первых иностранных читателей "Войны и мира" называется
Флобер, считавший, что это "первостепенный роман"2. Однако это
утвердившееся мнение о первом отклике на роман Толстого нуждается в
существенном уточнении.
Целым десятилетием раньше Флобера, в 1869 г., когда последний
том "Войны и мира" еще печатался в Москве, а Тургенев довольно
скептически отозвался о новом романе Толстого, Скайлер написал обзор русской
литературы для "Атенеума", журнала, читавшегося по обе стороны
Атлантики. Эпопея впервые предстала здесь перед англичанами и
американцами, а Скайлер стал первым критиком, познакомившим Англию и Америку с
"Войной и миром". "Последние два года, - писал Скайлер, - он волнует умы
России своим романом "Война и мир", повествующим о нашествии
французов. Вышел уже пятый том этого романа с продолжением. Толстой
обнаруживает удивительную силу в создании характеров и в описаниях"3.
О Толстом в обзоре за 1872 год говорится, что "величайший русский
романист занялся вопросами народного образования" и выпустил "Азбуку"
- "книгу для детского чтения, в которую сам написал рассказы,
исполненные художественного достоинства". В обзоре за 1875 год речь идет прежде
всего об "Анне Карениной", печатавшейся в "Русском Вестнике". Толстой
выдал читателям уже половину своего нового романа, пишет Скайлер, но
"случись так, что книга не будет окончена или конец ее окажется слабее
началу, все равно "Анна Каренина" навсегда останется великим
произведением искусства". Скайлер восхищался афористичностью толстовского
зачина: "Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая
семья несчастлива по-своему". О том, как воспринимало роман русское
общество, американский критик и переводчик писал: "Представители
различных партий и даже самые недоброжелательные критики вынуждены
были почтительно склониться перед великим талантом писателя".
Анализируя роман Толстого, Скайлер подходит к тому, что было
названо Чернышевским "диалектикой души" в творчестве великого русского
писателя, умением изображать "чистоту нравственного чувства". "Великой
ГМТ. БЛ. 239/9. Пятый том "Войны и мира* поступил в продажу 28 февраля 1869 г.
Позднее Толстой выпустил роман в четырех томах.
>>
" См.: Мотылева Т. "Война и мир" за рубежом. Переводы. Критика. Влияние. M.t 1978. С. 175,
212.
? Aihenaeufti. 1869. December. № 2200. Р.860.
166

Лев Толстой и Америка его времени
заслугой Толстого является его сила нравственного анализа, - писал Скай-
лер. - Он показывает нам, как каждый человек представляет собой
соединение добра и зла, как даже преступник несет в себе искру нравственности
и как самые добродеятельные люди подчас лелеют преступные мысли".
В обзоре русской литературы за 1876 год - последний год
пребывания Скайлера в России - он вновь возвращается к выходившему по частям
роману "Анна Каренина" как самому значительному событию в русской
литературе.
В беседах со Скайлером Толстой говорил, что "Казаки" - только
первая часть книги и что он надеется когда-нибудь дописать эту повесть. Тогда
же Скайлер рассказал Толстому о своей встрече с Тургеневым, которому он
подарил перевод "Отцов и детей": "Я говорил Толстому о первом моем
знакомстве с Тургеневым в Баден-Бадене, за год перед тем, который советовал
мне, если я желаю сделать нечто более, перевести "Казаков", которь!х он
считал прелестнейшим и совершеннейшим произведением русской
литературы. Я просил Толстого дать мне позволение на перевод, которое и
было охотно дано, но я сперва попробовал перевести один из "Очерков
Севастополя", так что я начал "Казаков", когда переменил свой пост, и разные
обязанности отложили окончание моего перевода на целые десять лет"1.
Действительно, работу над переводом "Казаков", начатую в Москве
по возвращении из Ясной Поляны, Скайлер отложил и вернулся к ней
лишь в Константинополе в 1876 г., а закончил во время возвращения на
пароходе в Америку в 1878 г., когда и вышла эта первая книга Толстого в
Соединенных Штатах.
Однако в советском толстоведении довольно прочно утвердилась
другая дата перевода Скайлером "Казаков" - 1872 год. Эта кочующая из
издания в издание неточность восходит к библиографии переводов
Толстого, изданной довольно давно2. Затем эта ошибочная датировка
перекочевала в издание "Казаков" в серии "Литературные памятники" (М., 1963, с.401)
и в том "Литературного наследства" - "Толстой и зарубежный мир" (т. 75,
кн. 1, с.305). То же можно сказать и о первом английском переводе
"Воскресения", который в названной библиографии переводов Толстого
на иностранные языки ошибочно отнесен к 1889 г., т.е. десятилетием
раньше того времени, как Толстой окончил работу над романом.
Русская Старина. 1890. Сентябрь. С.655. Как установлено Г.Сыздыковой, перевод рассказа
"Севастополь в мае" появился в феврале 1869 г. в популярном нью-йоркском ежемесячнике
■*Hours at Home". Кроме того, в Государственной библиотеке им. В.И.Ленина (ныне РГБ)
сохранился экземпляр того же журнала за май 1869 г. с автографом Ю.Скайлера и его
статьей, в которой говорится о героизме русского народа при защите Севастополя.
" Художественные произведения Л.Н.Толстого в переводах на иностранные языки. М., 1961.
С.271.
167

Лев Толстой и Америка его времени
В предисловии к третьему американскому изданию "Казаков" Скай-
лер сообщает: "Мой перевод не понравился Тургеневу, который писал
Толстому (15 ноября 1878 г.): "Английский перевод "Казаков" верен - но сух и
"matter of fact", как сам г-н Скайлер, который на днях у меня был здесь
проездом в Бирмингам, куда его назначили консулом". "Однако этот перевод, -
продолжает Скайлер, - сослужил свою службу, познакомив западных
читателей с писателем, величия которого не смогло заслонить даже
несовершенство стиля моего перевода"1. Толстой, настроенный к Скайлеру
благожелательно, писал Тургеневу 27 октября 1870 г.: "Переведенных по-
английски Казаков мне прислал Скайлер, кажется очень хорошо
переведено" (62, 446).
Для третьего американского издания "Казаков" Скайлер не только
устранил опечатки, но и заново отредактировал перевод. В предисловии к
новому изданию он характеризует основные черты творчества русского
писателя. "Казаков" он считает высшим достижением раннего периода
литературной деятельности Толстого. Главную заслугу художника он видит в
"глубоком реализме". Не случайно из "Севастопольских рассказов" в свое
время им был выбран для перевода тот рассказ, который завершается
знаменитыми словами, что герой этой повести, которого автор любит всеми
силами души, - правда.
Скайлер связывал это толстовское стремление к правде с его
программой литературы для народа.
Предисловие Скайлера заканчивается выражением надежды, что
новое умонастроение писателя в 80-е годы, особенно его отрицательное
отношение к искусству, со временем пройдет, что он прислушается к
предсмертной просьбе Тургенева, обратившегося к "великому писателю
русской земли" с призывом вернуться к художественной деятельности.
Скайлер приводит текст последнего письма Тургенева Толстому.
Прошло немало лет после того, как Скайлер опубликовал в Америке
свои первые переводы "Севастополя в мае" и "Казаков", прежде чем
Толстой получил письмо от нового переводчика его произведений в США.
Натан Хаскелл Доул из Филадельфии писал 5 декабря 1886 г. по-русски: "Я
имел честь перевести Ваш роман "Анна Каренина" на английский язык,
который в течение семи недель со дня напечатания выдержал четыре
издания. Как самый роман, так и перевод встретили всеобщее одобрение со
стороны американской публики... Популярность Ваша, как романиста,
превосходит у нас многих выдающихся как английских, так и наших
писателей"'. В конце письма содержалась приписка: "Письмо это писано помо-
Tolstoy L. The Cossacks: A Tale of the Caucasus in 1852 / Translated from the Russian by
Eugene Schuyler. N.Y.: Gottsberger, 1887. P.I, II.
" ГМТ. БЛ. 212/54. Перевод Доула был довольно слаб, поэтому вполне оправдан резкий
отзыв о нем Уитмена, приведенный выше.
168

Лев Толстой и Америка его времени
щию одного моего русского знакомого, но собственноручно". Очевидно, и
перевод "Анны Карениной" делался тоже "помощию русского знакомого".
Переводчики проложили пути для писателей, обратившихся к
художественному наследию Толстого. Развитие реализма в США происходило
позже, чем в большинстве стран Западной Европы, и это обстоятельство
привело к тому, что американские писатели и критики раньше своих
европейских собратьев ощутили "необходимость Толстого".
Писатели Америки на путях к реализму нашли и открыли для себя
Толстого-реалиста. Активной, действенной стороной в этом процессе
стали американские литераторы. В этом состоит определенная
закономерность литературных контактов. Так называемое литературное влияние
оказывается на самом деле той формой активного отбора, когда
представители одной национальной литературы обращаются к опыту и
сокровищнице другой национальной традиции в результате назревшей
необходимости собственного художественного развития.
Вполне закономерно, что за "высшей точкой" (как называют это
американские литературоведы) в истории реализма в Соединенных
Штатах - 1885 годом, когда в крупнейшем нью-йоркском литературном журнале
"The Century" одновременно печатались три реалистических романа:
"Приключения Гекльберри Финна" Марка Твена, "Возвращение Сайласа
Лафема" У.Д.Хоуэллса и "Бостонцы" Генри Джеймса, - последовал 1886
год, когда в США появились переводы "Анны Карениной", "Войны и
мира", "Детства", "Отрочества" и "Юности" Толстого, "Преступления и
наказания" Достоевского, "Мертвых душ" и "Шинели" Гоголя, "Что делать?"
Чернышевского. Русская классическая литература стала фактором
литературно-художественного развития Соединенных Штатов.
История отношения к Толстому писателей Америки вплоть до
Хемингуэя, Фолкнера и писателей наших дней - это особая тема, к которой в
той или иной степени обращались исследователи, хотя и не исчерпали ее.
* * *
Согласно описи, составленной секретарем Толстого В.Булгаковым1,
на полках библиотеки в Ясной Поляне стояли книги американских
писателей недавнего прошлого - Эдгара По, Готорна, Лонгфелло, Бичер-Стоу,
Эмерсона, Торо и присланные Толстому книги американцев-
современников: Э.Беллами, Х.Гарленда (с автографом), Брет Гарта,
Э.Синклера (с автографом), Марка Твена, Г.Тробела (с автографом), Лаф-
кадио Хирна, УД.Хоуэллса, У.Уитмена. В последние десятилетия жизни
См.: Булгаков В.Ф. Описание Яснополянской библиотеки. Книги на английском языке
(рукопись в ГМТ).
169

Лев Толстой и Америка его времени
Толстого его особое внимание привлекали книги американских писателей-
трансценденталистов, прежде всего Ралфа Уолдо Эмерсона и Генри
Дэвида Торо. „
Почему Толстой обратился в 80-е годы к наследию американских
трансценденталистов, называя этих писателей "замечательной плеядой"?
Эти писатели отрицали существующие формы государственного и
общественного устройства, выдвигали идею личного самоусовершенствования,
уповали на добро, заложенное в каждом человеке. Лицемерной морали
буржуазного общества они противопоставляли совесть отдельной
личности, трансцендентальную идею о врожденном чувстве справедливости,
которое должно стать высшим критерием и законом человеческого бытия.
Среди них были люди, добровольно отказавшиеся от преимуществ,
которые давало им -положение в обществе и полученное образование, чтобы
стать ближе к природе и народу, освободиться от сковывающих пут
повседневно-обывательского мира, экспериментально проверить возможность
осуществления своих социально-утопических идей. Двойственный
характер этой этической и социальной философии определяется
противоборством в ней индивидуалистических и идеалистических тенденций с резкой
критикой всей американской цивилизации, культа стяжательства,
господствующего в стране.
Главной идеей Эмерсона становится утверждение независимости
человека от общества, подавляющего человека: он должен вырваться из-
под власти массы, государства. Америка, родина, народ - это не то, ради
чего живет эмерсоновский человек. Напротив, считает он, только
утвердив самостоятельность своего духа, преодолев конформизм, американец
становится человеком. Ярче всего этот этический индивидуализм
запечатлен в очерках Эмерсона "Американский ученый" и "Доверие к себе".
Если для русских писателей и их склада мышления мера
человечности определяется причастностью героя к судьбам народа и своей страны,
то Эмерсон осмысляет проблему человека и общества иначе. Основой для
него является мечта о Человеке, Который Мыслит, как он именует своего
героя в очерке "Американский ученый". Индивидуум определяет собой
ценность и смысл существования общества. И в этой идее заключено не
личное своеобразие мысли Эмерсона, а национальный склад мышления.
С 1857 г. отрывки из произведений Эмерсона стали появляться в
русских периодических изданиях. Весной 1858 г. Толстой познакомился с
книгой Эмерсона "Представители человечества", печатавшейся в одном из
немецких журналов. Однако открыл для себя Эмерсона Толстой гораздо
позднее. 10 мая 1884 г. в Дневнике появляется первая запись об очерке
"Доверие к себе", который произвел на Толстого большое впечатление и
по его рекомендации вышел в 1902 г. в издательстве "Посредник".
Отношение Толстого к Эмерсону не было однозначным. Продолжая
чтение американского мыслителя. Толстой записывает в Дневнике: "Читал
170

Лев Толстой и Америка его времени
Эмерсона. Глубок, смел, но часто капризен и спутан" (49, 92-93); "Эмерсон
сильный человек, но с дурью людей 40-х годов" (49, 94). Вместе с тем автор
"Войны и мира" целиком разделял характеристику Наполеона, которую он
нашел в книге "Представители человечества". Эмерсон писал: "Бонапарт
был кумиром заурядных людей, оттого что он в превосходной степени
обладал качествами и способностями заурядных людей"; "Я называю
Наполеона агентом или поверенным среднего класса современного общества;
представителем всей этой толпы, которая наполняет рынки, лавки,
конторы, фабрики, корабли современного мира, стремясь к богатству"1. Толстой
записывает: "Читал Эмерсона Наполеона - представитель жадного буржуа-
эгоиста - прекрасно" (49,108).
С годами Эмерсон привлекал русского писателя все больше и
больше. В 1908 г. Д.Маковицкий записывает, что Толстой искал изречения у
Торо, Хэзлитта, Эмерсона, Карлейля, Рёскина и сказал: "Эмерсон
содержательнее всех".
Для понимания того, что искал и находил Толстой у Эмерсона и
Торо, необходимо вчитаться в его книги "Круг чтения", "На каждый день" и
"Путь жизни". Выписки, сделанные им из книг американских писателей,
носят весьма разнообразный и в то же время вполне целенаправленный
характер. Они заставляют задуматься над вопросами, которые волновали
когда-то Толстого. Приведем только немногие.
"Если есть человек, не имеющий права на землю, то незаконно
право на землю - мое, ваше, всякого человека" (Эмерсон).
"Одно из самых обычных заблуждений то, что настоящий час не есть
критический, решающий час. Запиши в своем сердце, что каждый день -
самый лучший день всего года" (Эмерсон).
"Если человек недоволен своим положением, он может изменить его
двумя средствами: или улучшить условия своей жизни, или улучшить свое
душевное состояние. Первое не всегда, второе всегда в его власти"
(Эмерсон).
"Читайте прежде всего лучшие книги, а то вы и совсем не успеете
прочесть их" (Торо).
"Мало того, что вы трудолюбивы! Над чем вы трудитесь?" (Торо).
"Если вы хотите убедить человека в том, что он живет дурно, живите
хорошо; но не убеждайте его словами. Люди верят тому, что видят" (Торо).
"Я думаю, что мы прежде всего должны быть людьми, а уже потом
подданными. Нежелательно воспитывать в себе уважение к закону такое
же, как к добру" (Торо).
Толстой выписывал высказывания Эмерсона и Торо из нескольких
английских книг в своей библиотеке, а также из книг, полученных от
знакомых, в частности от шекспироведа и главного библиотекаря Румянцев-
1 Эмерсон. Сочинения: В 2 т. СПб., 1902. Т. 2. С.84, 93.
171

Лев Толстой и Америка его времени
ского музея Н.Стороженко. Обращался Толстой и к переводам Торо и
Эмерсона, выпущенным издательством "Посредник*' при его участии. В
предисловии к "Кругу чтения" писатель отмечает, что, выбирая отдельные
мысли из длинных рассуждений, он должен был "для ясности и цельности
впечатления" выпускать некоторые слова и предложения и иногда даже
заменять одни слова другими. Однако до сих пор не проведено сличение
этих переводов из Эмерсона, Торо и других писателей с оригинальными
текстами, хотя круг источников, которыми пользовался Толстой, в
основном известен (см.: 42, 586-589).
С трактатом Торо "О гражданском неповиновении" Толстой
познакомился в 1894 г. "Прекрасны мысли ThoreaiT, - записывает он в Дневнике
28 августа 1894 г. А 10 сентября в Дневнике появляется новая запись,
которая звучит в унисон с "прекрасными мыслями" Торо: "Решению нашем)'
подлежит и не произвольно, а неизбежно, вопрос о том, как мне поступить
в постоянно становящейся передо мною дилемме: подчинить ли свою
совесть делам, совершающимся вокруг меня, признать ли себя солидарным с
правительством, которое вешает заблудших людей, гонит на убийство
солдат, развращает опиумом и водкой народ и т.п., или подчинить свои дела
совести, т.е. не участвовать в правительстве, дела которого противны
моему сознанию?"
В письме В.Черткову 3 сентября 1894 г. Толстой писал, что хотел бы
выписать книгу Торо "О гражданском неповиновении". Четыре года спустя
перевод этой книги, рекомендованный Толстым, был издан Чертковым в
Англии в сборнике "Свободное слово". Предпринимались попытки
издания книги Торо и в России, в издательстве "Посредник". Сохранилось
предисловие неизвестного переводчика к оставшемуся не напечатанным
переводу этого трактата Торо. "Читая эту статью, чувствуешь близкое
сходство между положением Соед. Штатов в 40-х годах, при назревшем вопросе о
необходимости и о справедливости рабства, и настоящим положением
России при возникающем у нас вопросе о необходимости и
справедливости обязательной военной службы"1.
1886 год, когда Америка признала и полюбила Толстого, стал и годом
открытия Толстым американской литературы, писателей-
трансценденталистов. Английский журналист и общественный деятель
Уильям Стэд, побывавший в Ясной Поляне в 1888 г., выпустил книгу
"Правда о России", в которой одна из глав посвящена Толстом)'. "Он
читает и восхищается Торо, с которым у него много общего. Вообще
американцы относятся к идеям Толстого более сочувственно, чем англичане. Его
сочинения были переведены в Америке раньше, чем в Англии, и нашли за
океаном более восторженных почитателей, чем у нас. На одно письмо,
получаемое им из Англии, приходится шесть из Америки. Это симпатия вза-
1 ЦГАЛИ. Ф 122. Оп. 2. Ед. хр. 246. Л.1.
172

Лев Толстой и Америка его времени
имная"1. Причиной том)' было также различное отношение к России в
Англии и США после Крымской и русско-турецкой войны 1877-1878 гг.
В книге У.Стэда содержится объяснение столь позднего знакомства
Толстого с американской литературой: Тургенев говорил Толстом)', что
американцы не написали ничего такого, что стоило бы читать.
Подтверждение той же мысли находим в позднейших записях Д.Маковицкого:
"Л.Н.: У американцев была плеяда замечательных писателей... Не могу
простить Тургеневу, что он просмотрел (это движение). В "Вестнике
Европы" утверждал, что в Америке ничего нет"2. В воспоминаниях
АТольденвейзера тоже встречается эта мысль, видимо, не раз
высказывавшаяся Толстым: "...Говоря о замечательной плеяде американских
писателей: Чаннинг, Паркер, Эмерсон, Гаррисон, Торо, - Лев Николаевич
сказал: - А между тем, как принято думать, что у англичан есть великие
писатели, а в Америке их не было. Я помню, Тургенев, который был очень
образованный человек, совершенно серьезно говорил, что в Америке совсем
не было значительных писателей"4. Таковы были дошедшие до Толстого
через Тургенева отголоски упорных мнений англичан, высказывавшихся
ими на протяжении всего XIX столетия, что в Америке нет литературы,
заслуживающей внимания.
Американский путешественник Томас Стивене, "объехавший мир на
вeлocипeдe,, и побывавший летом 1890 г. в Ясной Поляне, писал в книге
"По России верхом на мустанге": "Толстой любит американцев, потому что
в Америке раньше, чем в других странах английского языка, перевели,
прочли и оценили его произведения. Соединенные Штаты раньше Англии
поняли и признали Толстого"4.
Говоря о несовместимости человеческого достоинства с
существующими нормами общественной жизни, Толстой в письме к Э.Шмиту 12
октября 1896 г. впервые высказался о главном, что привлекло его к Торо:
"Еще 50 лет том}' назад очень мало известный, но весьма замечательный
американский писатель Торо (Thoreau) ясно не только выразил эту
несовместимость в своей прекрасной статье об обязанности человека не
повиноваться правительству, но и на деле показал пример этого
неповиновения. Он отказался платить требуемые с него подати, не желая быть
пособником и участником того государства, которое узаконивало рабство; и был
посажен за это в тюрьму, где и написал свою статью... Торо сказал это,
сколько мне кажется, первый, 50 лет том)' назад. Тогда никто не обратил на
Литературное наследство. Т. 75. Кн. 2. С. 108.
2 Там же. Т. 90. Кн. 2. С.227.
" Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. М, 1959. С. 190.
4
Stevens Th. Through Russia on a Mustang. London. 1891. P. 103.
173

Лев Толстой и Америка его времени
этот его отказ и статью внимания, - так это показалось странным.
Объяснили это эксцентричностью**.
Книга Торо "О гражданском неповиновении" получила новое
истолкование у Толстого. По всей видимости, читая именно эту книгу, Толстой
14 апреля 1903 г. записывает в Дневник: "Читал Торо и духовно поднялся".
Нам неизвестно другое произведение литературы, которое получило
бы столь высокую оценку Толстого.
Мысли Торо были настолько необходимы Толстому, что он
возвращался к ним постоянно. В статье "К политическим деятелям" (1903) он
написал слова, исполненные огромной силы обличения и убежденности:
"Мало известный американский писатель Торо в своем трактате о том,
почем)' человек обязан не повиноваться правительству, рассказывает, как он
отказался заплатить американском)' правительству 1 доллар подати,
объясняя свой отказ тем, что не хочет своим долларом участвовать в делах
правительства, разрешающего рабство негров. Разве не то же самое может и
должен чувствовать по отношению своего правительства не говорю уже
русский человек, но гражданин самого передового государства Америки с
ее поступками на Кубе, Филиппинах, отношением к неграм, изгнанием
китайцев, или Англии с ее опиумом и бурами, или Франции с ее ужасами
милитаризма?" (35, 208-209).
За месяц до Кровавого воскресенья 1905 года Толстой записал в
Дневнике: "Существующий строй до такой степени в основах своих
противоречит сознанию общества, что он не может быть исправлен, если
оставить его основы, также, как нельзя исправить стены дома, в котором
садится фундамент. Нужно весь, с самого низа, перестроить. Нельзя
исправить существующий строй с безумным богатством и излишеством одних и
бедностью и лишениями масс, с правом земельной собственности,
наложения государственных податей, территориальными захватами
государств, патриотизмом, милитаризмом, заведомо ложной религией,
усиленно поддерживаемой. Нельзя всего этого исправить конституциями,
всеобщей подачей голосов, пенсией рабочим, отделением государства от
церкви и тому подобными пальятивами" (55,104).
В "Обращении к русским людям. К правительству, революционерам
и народу" (1906) Толстой высказался еще более решительно: "Верно или
неверно определяют революционеры те цели, к которым стремятся, они
стремятся к какому-то новом)' устройству жизни; вы же желаете одного:
удержаться в том выгодном положении, в котором вы находитесь. И
потому вам не устоять против революции с вашим знаменем самодержавия,
хотя бы и с конституционными поправками..." (36, 304).
От этого манифеста великого русского писателя невольно
обращаешься к Торо, который, как и Эмерсон, понимал человеческое
благородство как решимость "всегда стоять на стороне слабых, на стороне юности" -
и никогда на позициях охранительного, консервативного, боязливого
174

Лев Толстой и Америка его времени
конформизма, никогда на стороне собственников. Когда его совесть
сказала ему, что власти не правы, Торо счел своим долгом оказать им
сопротивление. Идеи мирного трансцендентализма и личного усовершенствования
привели Торо со временем к революционным выводам.
Стоит лишь повнимательнее вслушаться в слова, проследить ход
мысли Торо, как это покажется нам до странности знакомым, почти что
толстовским. "Люди убеждены, - пишет Торо, - что Нация непременно
должна вести торговлю, вывозить лед, сноситься по телеграфу и
передвигаться со скоростью тридцати миль в час, не задумываясь, всем ли это
доступно; а надо ли людям жить подлинно человеческой, а не обезьяньей
жизнью - это еще не решено"1. Говоря, что мы живем "жалкой, муравьиной
жизнью" и растрачиваем ее на мелочи, Торо призывает: "Упрощайте же,
упрощайте". К чем)' жить в такой спешке и так бессмысленно растрачивать
жизнь? Жить простой жизнью и сделать прекраснее наш день - вот высшее
искусство жизни.
Торо и его этическое учение невольно приходят на память при
чтении знаменитого начала романа Толстого "Воскресение", работа над
которым совпала с возникновением интереса к книгам Торо. Искусственно
"выдуманный" людьми мир противопоставляется природе, которую люди
не хотят замечать в своем стремлении властвовать друг над другом.
Утверждение единства человека с природой неизбежно вело Торо к
постановке вопроса: "Как же надлежит человеку в наше время относиться к
американском)' правительству?" Он считал, что честный человек не может
поддерживать это правительство, "не навлекая на себя позора". "При
правительстве, которое несправедливо заключает в тюрьму, самое подходящее
место для справедливого человека - в тюрьме. Сейчас самое лучшее место,
единственное, какое Массачусетс приготовил для своих самых
свободолюбивых, не павших духом жителей, - это тюрьмы..."2.
Именно эти слова Торо вспоминает в "Воскресении" Нехлюдов
после поездки в Петербург и хождения по правительственным учреждениям:
"Да, единственное приличествующее место честном)' человеку в России в
теперешнее время есть тюрьма!" В статье "Неужели это так надо?" (1900)
Толстой говорил о свободомыслящем русском мужике, который, "так же,
как Торо, считал справедливым не давать подати на дела, не одобряемые
его совестью" (34, 225-226).
В написанном в том же году предисловии к роману В. фон Поленца
"Крестьянин", отмечая упадок современной западноевропейской
литературы, Толстой писал: "То же еще поразительнее в американской
литературе: после великой плеяды - Эмерсона, Торо, Лойеля, Уитиера и др. вдруг
Торо Г.Д. Уолден, или Жизнь в лесу. М, 1962. С.61.
Эстетика американского романтизма. М., 1977. С.338, 345.
175

Лев Толстой и Америка его времени
все обрывается, и являются прекрасные издания с прекрасными
иллюстрациями и с рассказами и романами, которые невозможно читать по
отсутствию в них всякого содержания" (34, 275). И возникает вопрос, заданный
Толстым в его послании к американскому народу в 1900 г.: "И мне хотелось
бы спросить американский народ, почему он не обращает больше
внимания на эти голоса (которые вряд ли можно заменить голосами Гульда,
Рокфеллера и Карнеджи), и почему он не продолжает того хорошего дела,
которое столь успешно ими начато" (72,397).
Сожалея, что американцы не знают своего литературного прошлого,
Толстой приезжающих к нему американцев "испытывал на Торо". 24
февраля 1905 г. Д.Маковицкий записал рассказ Толстого: "Был у меня
корреспондент "North American (Newspaper)", расфранченный, жилет какой,
перстень, цепочка. Ограниченный, необразованный человек. Ничего не
понимал. Спросил его, есть ли у него Торо? - Да. - Что вы его читали? - Он
пробормотал, что не помнит".
Тем же приемом Толстой пользовался и для "проверки" русских
журналистов, одолевавших его. Маковицкий 15 августа 1906 г. записывает
слова Толстого о публицисте М.Меньшикове, сотруднике суворинского
"Нового времени": "Ничего не знает, так же как Катков, Суворин; Суворин
как начал издавать "Новое Время", ничего больше не читал. Не знает
Эмерсона, Чаннинга, "Круга чтения". Ему некогда".
Летом 1900 г. в Ясной Поляне побывал американский славист Дже-
ремайя Кертин, служивший в 60-е годы в американском посольстве в
Петербурге, а позднее выпустивший в США свои переводы повестей
М.Загоскина и "Князя Серебряного" А.К.Толстого. В его воспоминаниях
сохранились записи беседы с Толстым, который, по словам Кертина,
проявил глубокий интерес к Америке и сказал, что идеи великих американских
писателей - Чаннинга, Паркера, Эмерсона, Гаррисона, Лоуэлла, Торо и
других оказали на него большее воздействие, чем какие-либо иные. "Он
особенно горячо говорил о Торо, - продолжает Кертин, - и об "Уолдене"
высказывался с таким жаром, как историк Эллады мог бы говорить о реках
в Трое или в Афинах".
Когда Кертин сказал, что в студенческие годы проводил каникулы в
Конкорде, где вел долгие беседы с Торо, обедал в сто доме вместе с ним и
его сестрой, то Толстой заметил: "Хотелось бы мне повидаться и
поговорить с ним. Не могу понять, почему американцы не ценят Торо, не уделяют
достаточного внимания ему и тем великим своим соотечественникам,
которые жили и творили до Гражданской войны. Вы говорите о величии
Шекспира, Данте, Гёте, но ваши мыслители были более ясными,
правдивыми и великими"1.
1 Curtin J. Memoirs / Ed. byJ.Schafer. Madison, 1940. P.784 -785.
176

Лев Толстой и Америка его времени
Толстом)' случалось высказывать различные суждения об одних и тех
же писателях. Так, получив 24 мая 1910 г. только что вышедший в
издательстве "Посредник" экземпляр перевода "Уолдена" (под названием
"Вальден"), Толстой сказал: "Неинтересно, я никогда его (Торо) не любил.
Умышленно задорно, оригинально"1.
Мы не можем не испытывать глубокой благодарности к людям,
окружавшим Толстого в последние годы его жизни и оставившим точные и
подробные записи высказываний великого писателя. Однако при этом,
читая такую вот запись о Торо ("никогда его не любил") и зная всю
многолетнюю историю восхищения Толстого взглядами Торо (напомним запись
в Дневнике: "Читал Торо и духовно поднялся"), нельзя не согласиться с
напутствием писателя тем, кто собирал его слова и высказывания и затем
абсолютизировал их. 25 августа 1909 г. со свойственной ему
беспощадностью к самом)' себе Толстой заносит в Дневник: "Очень прошу моих друзей,
собирающих мои записи, письма, записывающих мои слова, не
приписывать никакого значения тому, что мною сознательно не отдано в печать...
Всякий человек бывает слаб и высказывает прямо глупости, а их запишут и
потом носятся с ними, как с самым важным авторитетом".
Близость идей Торо и Толстого не раз отмечалась современниками.
В 1900 году писатель-реалист Уильям Дин Хоуэллс говорил о беспощадной
разоблачительной силе "Уолдена": "Не думаю, что сам Толстой мог лучше
показать пустоту, безнадежность и бессмысленность существования
светского общества, чем это сделал в своей книге Торо"'. И вместе с тем не
следует отождествлять взгляды русского и американского писателей.
Сходство мыслей Торо и Толстого бывает подчас поразительным, но при этом
нельзя забывать о существенных различиях в отношении к жизни этих
художников. Индивидуализм Торо противостоит народности Толстого не
только как художественно-эстетический фактор, но и как иной тип
национального литературного самосознания.
Горячим пропагандистом толстовского "реализма высшей правды"
выступал в США в конце XIX - начале XX в. У.Д.Хоуэллс. Менее известна
роль его союзника в борьбе за реализм, участника Гражданской войны
писателя Джона Де Фореста, автора первого американского реалистического
романа о войне "Мисс Равенел уходит к северянам". На русский язык
переведено его письмо, написанное Толстом)' 30 апреля 1887 г., в котором он
говорит, что учился у великого русского писателя правде реалистического
искусства. Посылая свой роман Толстом)', Де Форест писал: "Если у вас
найдется время и желание прочесть его, вы заметите один большой
недостаток: мне не хватило вашей смелости и честности в разоблачении всего
Литературное наследство. Т. 90. Кн. 4. С.262. То же в кн.: Булгаков В. Л.Н.Толстой в
последний год его жизни: Дневник секретаря Л.Н.Толстого. М., 1960. С.245.
Approaches to "Waiden" / Ed. by L.Lane Jr. San Francisco, 196L P.48.
177

Лев Толстой и Америка его времени
ужаса войны. Я не посмел сказать миру, каковы истинные чувства человека,
даже и храброго, на поле битвы. Я боялся, что люди скажут: "О, в глубине
души вы трус. Герой любит сражение". Теперь, прочитав "Войну и мир", я
горько сожалею, что был так ничтожен и не смог достичь той правды,
которая возможна лишь при полной искренности. Правда - величественна и
прекрасна, но трудно достижима, и иногда ей страшно смотреть в глаза"1.
Обещая выслать Толстому свою новую повесть, Де Форест пишет о
значении книг русского писателя для него лично и для Америки: "Да, граф,
ваши персонажи для меня - живые, настоящие люди, такие же, как и вы
сами, и составляют столь же неотъемлемую часть русской жизни. За
последние годы вы, Достоевский и Гоголь населили то пространство,
которое раньше было для меня безлюдной пустыней, отмеченной лишь
географическими названиями. Приехав теперь в Россию, я стал бы разыскивать
Наташу, Соню, Анну, Пьера и Левина с большей уверенностью, что
встречусь с ними, чем с русским царем. И если бы мне сказали, что они умерли, я
очень огорчился бы и сказал: "Как? Все?"2.
Это одно из интереснейших писательских писем, присланных
Толстому из Америки. Оно написано не только с пониманием национальной
специфики русского реализма, но и по-писательски живо и впечатляюще.
Нам удалось обнаружить еще один документ, свидетельствующий об
отношении Де Фореста к роману "Война и мир". В мае 1887 г., то есть
одновременно с письмом Де Фореста Толстому, Хоуэллс опубликовал в
редакционной рубрике журнала "Харперс" очередной разбор произведений
русской литературы. Отметив французский перевод повести Толстого
"Катя" ("Семейное счастие"), "каждая страница которой исполнена
красоты правды", Хоуэллс продолжает: "Мы надеемся, что нашим читателям
будет небезынтересно выслушать авторитетное свидетельство по поводу
другой стороны неизменной правдивости произведений Толстого. Мы
процитируем письмо писателя, одного из наших крупнейших романистов,
который сам был храбрым солдатом".
И далее следует текст этого письма, адресованного Хоуэллсу,
которое бесспорно принадлежит Джону Де Форесту: "Вы поступаете
совершенно правильно, когда воздаете должное Толстому. Написанное вами
недавно о нем заставило меня обратиться к его "Миру и войне"... Смею заверить
вас, что никто кроме него не высказал всей правды о войне и сражении. Я
сам пытался описать все, что посмел и на что был способен. Но одного я не
решился сказать, чтобы люди не подумали, что я прирожденный трус и
потому мне неведомы чувства храброго человека. В самом деле, я не
рискнул выразить крайнюю степень ужаса, овладевающего даже самым храб-
Литературное наследство. Т. 75. Кн. 1. С-344.
" Литературное наследство. Т. 75. Кн. 1. С.344-345.
178

Лев Толстой и Америка его времени
рым человеком во время битвы. Повествование Толстого о Бородине -
сидящие на земле солдаты, без еды и бледные от непреходящего страха
смерти, отчаянные попытки отвлечься от происходящего вокруг, бедный
храбрый князь, расхаживающий по лугу, считая свои шаги, и т.п. - все это
подлинная правда о войне. Я говорю по праву человека, не раз видевшего это...
Но как то ни странно, эта правда отнюдь не правда для несведущих. Как-то
раз я дал прочитать сцену Бородина своем)' приятелю, образованном)' и
умному человеку. Он вернул книгу, сказав, что все представляется ему
"сбивчивым". А ведь это подлинная правда, высочайшая и важнейшая
правда в изображении войны. Нет ничего хаотичней, непонятней и
непостижимей того, как видится сражение человеку"1.
Помимо текстуальной близости этого письма с письмом Де Фореста
Толстому от 30 апреля 1887 г. (особенно рассуждение о трусости на войне),
авторство Де Фореста было подтверждено Хоуэллсом в позднейших
рецензиях на его книги. Через несколько месяцев Хоуэллс писал о Толстом и
Де Форесте: "Что касается Толстого, то его нельзя ни с кем сравнить/ Ни
один романист прошлого, на каком бы языке он ни писал, не может быть
поставлен в один ряд с Толстым, как ни один драматург несравним с
Шекспиром. Тем не менее, если бы подобное сравнение было бы решительно
необходимо, мы указали бы на Дж.У. Де Фореста, автора романа с
малоудачным названием "Мисс Равенел уходит к северянам", в котором
изображена американская жизнь во время Гражданской войны, на Севере и на
Юге, в мирное время и на поле брани, - роман, который не "усыхает до
жалких размеров", если его сравнить с "Войной и миром" Толстого. Это
замечательная книга, отразившая великую драму истории"2.
Американцы по-разному относились к Толстом)' и горячей
пропаганде его творчества, начатой Хоуэллсом. Если Де Форест поддержал Хоуэл-
лса, то с иной, прямо противоположной позиции выступил в начале XX в.
Теодор Рузвельт, американский президент, считавший себя знатоком и
арбитром литературных дел. Прочитав "Анну Каренину" и "Войну и мир"т
он нашел произведения Толстого "безнравственными", а изображение
Наполеона и войны "абсурдным". В письме к Эптону Синклеру 15 марта 1906
г. он писал, что "Крейцерова соната" Толстого могла быть написана лишь
"нравственно больным человеком"3. Обвинив Толстого в "моральном
декадентстве", Теодор Рузвельт выступил в печати в 1909 г. с прямым
осуждением русского писателя и заявил о вреде его философии как
неприемлемой для "здравого духа практицизма", присущего Америке".
1 Harper's New Monthly Magazine. 1887. May. Vol. 74. № 444. p.987.
1 Harper's New Monthly Magazine. 1887. September. Vol. 75. № 448. P.639.
Sinclair U. My Lifetime in Letters. Columbia, 1960. P. 12.
179

Лев Толстой и Америка его времени
Не случайно, когда американский журналист Джон О'Хара Косгрейв
прислал в 1912 г. Теодору Драйзеру приглашение вступить в
"Писательскую лигу", вице-президентом которой был Т.Рузвельт, то
Драйзер мотивировал свой отказ тем, что Рузвельт возглавлял антитолстовскую
кампанию в США: "Единственное, что мне известно о литературной
деятельности Рузвельта, - это его нападки на Толстого**1. Характерно, что
Л.Толстой отзывался о Рузвельте весьма определенно: "Я... знаю о нем
только то, что он империалист и милитарист"2.
Когда в XX столетии началось изучение мирового значения
Толстого, обратили внимание на факт, отличающий его роль в литературе и
культуре от так называемых влияний других больших писателей. Как отметил
уже автор первой книги о восприятии Толстого в Англии и Америке Джон
Аллан Смит, "нельзя сказать, что в Англии и Америке образовалась
толстовская школа писателей, и тем не менее, судя по восторженным отзывам
о его произведениях, не смолкающих вот уже четыре десятилетия,
влияние Толстого огромно"3. Это широкое, многоплановое восприятие русской
литературы стало принципиально новым явлением мировой культуры.
1985
1 Dreiser Th. Letters: A Selection / Ed. by R.H.Elias, Philadelphia, 1959. Vol. I. P. 153.
Литературное наследство. Т. 90. Кн. 1. С.267.
' Smith J.A. Tolstoy's Fiction in England and America. Urbana, University of Illinois, 1939. P.22.
180

A.IL4EXOB И АМЕРИКА
Весной 1890 г. Чехов отправился на Сахалин. По пути он
остановился в Красноярске, где в начале века скончался возвращавшийся из Русской
Америки (из Калифорнии) Н.П.Резанов, возглавлявший Российско-
американскую кампанию и немало сделавший для освоения русскими
Северной Америки. Позднее Чехов напишет о нем в книге "Остров Сахалин".
Из Красноярска 28 мая 1890 г. Чехов сообщал родным, что обратно
собирается возвращаться через Америку. Замысел этот не был
осуществлен, как не состоялась и поездка Чехова вместе с сыном Л.Н.Толстого в
Чикаго на Всемирную выставку 1893 г., о чем речь шла в письмах Чехова
А.С.Суворину (18 октября 1892 г.) и И.Е.Репину (23 января 1893 г.).
Красноярск остался памятен в творчестве Чехова и еще одним
обстоятельством, на которое до сих пор не обращалось внимания. Город,
вернее тамошняя природа, произвели на Чехова огромное впечатление. "Я
согласился бы жить в Красноярске", - писал он в том же письме родным.
В очерках "Из Сибири" Чехов утверждал, что не видел реки
величественнее Енисея, что на берегах Енисея жизнь началась стоном, а
кончится удалью, какая нам и во сне не снилась. '*На этом берегу Красноярск,
самый лучший и красивый из всех сибирских городов, а на том - горы,
напомнившие мне о Кавказе, такие же дымчатые, мечтательные. Я стоял и
думал: какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти
берега!"'.
Через десять лет Чехов написал "Три сестры". Действие, как сказано
в драме, происходит в губернском городе на реке. Прозоров говорит, что
город существует уже двести лет. Какой же это город? В европейской части
России не было губернских городов, которым двести лет. А в Сибири был.
Красноярск на Енисее основан в 1628 г., а с 1822 г. стал центром
Енисейской губернии. К тому же кто станет в одном из губернских городов
центральной части России, откуда на поезде всего день пути до Москвы, так
страстно, как чеховские сестры, мечтать "уехать в Москву", говорить, что
"Захотелось на родину страстно"? Иное дело далекая Сибирь, Красноярск,
1 Чехов А.П. Поли. собр. соч. и писем: В 30 т. Мм 1976. Т. 14-15. С.35.
181

А.П.Чехов и Америка
куда ко времени посещения его Чеховым еще не была проложена железная
дорога.
Место действия "Трех сестер", при всей его условности, в ряде
моментов навеяно, очевидно, воспоминаниями Чехова о Красноярске. В этом
убеждают и дважды повторенные слова Вершинина, перекликающиеся с
приведенной записью о Красноярске в очерках "Из Сибири". В первом
действии Вершинин говорит: "Через двести, триста лет жизнь на земле
будет невообразимо прекрасной, изумительной". И затем в третьем
действии: "А пройдет еще немного времени, каких-нибудь двести-триста лет, и
на нашу теперешнюю жизнь так же будут смотреть и со страхом и с
насмешкой, все нынешнее будет казаться и угловатым, и тяжелым, и очень
неудобным, и странным. О, наверное, какая это будет жизнь, какая
жизнь!". Не случайно в письмах Чехова, которые он писал по дороге на
Сахалин, несколько раз подчеркивается, что Енисей и Амур произвели на
него наибольшее впечатление.
"Амур чрезвычайно интересный край,- писал Чехов в письме 23
июня 1890 г. - До чертиков оригинален. Жизнь тут кипит такая, о какой в
Европе и понятия не имеют. Она, т.е. эта жизнь, напоминает мне рассказы из
американской жизни". Это замечание Чехова относится прежде всего к
рассказам Ф.Брет-Гарта, печатавшимся тогда в крупнейших русских
журналах и выходившим отдельными изданиями. Герои чеховского рассказа
"Мальчики" (1887) решили бежать в Америку, начитавшись Майн-Рида и
Фенимора Купера.
В те же годы проявила первый интерес к творчеству Чехова и
Америка. Переводы его рассказов появляются в американских журналах с 1890-
х годов. Известная переводчица русской литературы Изабелла Хепгуд
опубликовала в 1891 г. в нью-йоркском журнале "Short stories. A magazine of
fact and fiction" свой перевод рассказа "Дома". Однако только выход
Собрания сочинений Чехова в 13 томах (1916-1922) в переводах Констанс Гар-
нет прочно утвердил репутацию русского писателя у англоязычных чи га-
тел ей.
В старости Констанс Гарнет, сделавшая очень много для
популяризации русской классики в странах английского языка (ее перевод "Братьев
Карамазовых" стал эпохальным событием в истории английской и
американской литератур), вспоминала, что переводы Чехова и Тургенева
потребовали от нее гораздо больше усилий, чем переводы других русских
писателей, "потому что их русский язык столь великолепен"'.
Современник Чехова американский писатель У.Д.Хоуэллс говорил о
том огромном впечатлении, какое произвели на него книги русских
писателей - сначала Тургенева и Толстого, а затем Чехова. "Они открыли мне
новый мир - подлинный мир жизни. Приходилось ли вам читать
' Garnett С. The art of translation // Listener. L., 1947. January 30. Vol. 37. N 942. P. 195.
182

А.П.Чехов и Америка
"Вишневый сад" Чехова? Какая жизнь, какие краски, какая красота жизни
заключены в этой книге!"1-
С большим интересом читал Чехова Теодор Драйзер, о чем
свидетельствуют опубликованные его дневники2. Шервуд Андерсон, в личной
библиотеке которого было три сборника английских переводов пьес и
рассказов Чехова, в изданных посмертно воспоминаниях писал: "Я
почувствовал духовное родство, когда стал читать русских - Толстого, Чехова,
Достоевского, Тургенева... Я ощутил братство с Чеховым"3. Английская
писательница Вирджиния Вулф, читая рассказы ШАндерсона, ощутила это
творческое родство, заметив, что новеллы Андерсона "вызывают такие же
чувства, какие испытываешь, впервые читая Чехова"4. Крупнейший поэт и
теоретик литературного модернизма Т.С.Элиот, напротив, считал мир
драматургии Чехова "лишенным ясности и всеобщности"5.
В годы после Первой мировой войны слава Чехова прочно
утвердилась в Соединенных Штатах. Крупнейший американский драматург
Юджин О'Нил считал, что самые совершенные пьесы без интриги
принадлежат Чехову. Ф.С.Фицджералд, обращаясь к жанру рассказа, называет в
качестве образцов "Шинель" Гоголя и "Душечку" Чехова, сила которых
"вовсе не в увлекательности сюжета"6. Прочитав "Письма о литературе"
Чехова, Фицджералд пишет своему редактору М.Перкинсу: "Вот это дей-
ствительно прекрасная книга .
Другой выдающийся писатель Америки - Томас Вулф в молодости
писал пьесы и обращался при этом к драматургии О'Нила, Толстого,
Чехова, Андреева0. В романе Вулфа "О времени и реке" герой читает отрывок
из своей книги, и затем один из слушателей говорит: «Это так же
прекрасно, как "Вишневый сад"»10. Чехов становится эталоном, мерилом
художественного достоинства.
Американские писатели учились у Чехова мастерству лаконизма и
выразительности. Вместе с тем уроки Чехова были для них школой
гражданской ответственности писателя. Имея в виду это чувство ответственно-
1 Howells W. D. "War stops literature", says William Dean Howells // Kilmer J. Literature in the
making by some of its makers. N.Y., 1917. P.7.
- Dreiser Th. American diaries, 1902-1926 / Ed. by Riggio Th.P. Philadelphia, 1982. P.239, 242,
243. Пьесы Чехова Драйзер относил к "высшим достижениям литературы" (Dreiser Th.
Letters: A selection / Ed. by Elias R. H. Philadelphia, 1959. Vol. 1. P.188).
' Anderson Sh. Memoirs. A critical edition by White R.L. Chapell Hill, 1969. P.451.
1 Цит. no кн.: Brewster D. East-West passage: A study in literary relationships. L., 1954. P.211.
r> Eliot T.S. The sacred wood: Essays on poetry and criticism. L., 1960. P.69.
* Fitzgerald F.S. The letters / Ed. by Turnbull A. N.Y., 1963. P.116.
Речь идет о кн.: Chekhov A. Letters on the short story, the drama and other literary topics / Ed.
by Friedland L.S. N.Y., 1924. XII. 346 p.
" Фицджеральд Ф.С. Портрет в документах. M., 1984. С. 189.
!Р Wolfe Th. The notebooks / Ed. by Kennedy R.S., Reeves P. Chapel Hill, 1970. Vol. 1. P. 13.
111 Wolfe Th. Of time and the river. Harmondsworth, 1971. P.633.
183

А.П.Чехов и Америка
сти художника перед обществом, Синклер Льюис в одной из последних
своих статей, написанных незадолго до смерти, рекомендовал
начинающим писателям "читать без устали таких авторов, как Толстой,
Достоевский, Чехов"1.
Эрнест Хемингуэй, признавая, что он учился у Чехова, вспоминал о
первых впечатлениях, произведенных на него чтением чеховских
рассказов: "В Торонто, еще до нашей поездки в Париж, мне говорили, что
Кэтрин Мэнсфилд пишет хорошие рассказы, даже очень хорошие рассказы,
но читать ее после Чехова - все равно что слушать старательно
придуманные истории еще молодой старой девы после рассказа умного знающего
врача, к тому же хорошего и простого писателя"2.
Уильям Сароян во время поездки в Советский Союз говорил, что ему
"безгранично близок и симпатичен великий Чехов", у которого он учился,
по его словам, "как бы это поточнее выразиться, интеллигентности, что
ли". "Он сопровождает меня всю жизнь, - говорил Сароян о Чехове. - Я до
сих пор часто его перечитываю. Все у него, в хорошем смысле слова,
вызывает зависть... У него тонкая душа, тонкая лирика, искренность тонкая, и
даже непримиримость и мужество у Чехова тонкое"4.
Когда Уильяма Фолкнера в старости спросили, кого он выше всего
ценит из писателей-новеллистов, он назвал Чехова. "Других я не помню"4,
- добавил он. Другие не были столь важны для творческой лаборатории
Фолкнера-рассказчика. Поясняя, как он пишет рассказы, Фолкнер
обратился к опыту Чехова: "Первое, с чем сталкивается мастер: рассказать то,
что он хочет, как можно короче и проще, и, если он настоящий,
первоклассный мастер - такой, как, например, Чехов, он потратит на это две-три
тысячи слов, но, если у него нет подобного умения, ему может
понадобиться и восемь-десять тысяч слов""\
В домашней библиотеке Фолкнера было два американских издания
Чехова: сборник пьес ("Чайка", "Дядя Ваня", "Три сестры", "Вишневый
сад") и книга рассказов и повестей, в которую вошли "Степь", "В овраге",
"Каштанка", "День за городом", "Старость", "Враги", "На пути", "Ванька",
"Попрыгунья", "Тоска", "Неосторожность", "Черный монах", "Поцелуй",
"В ссылке", "Произведение искусства", "Мечты", "Бабье царство",
"Доктор", "Житейская мелочь", "После театра", "Беглец", "Верочка" и
"Скрипка Ротшильда". Фолкнер по-своему стремился к той абсолютной
правде жизни, о которой говорил Чехов как о цели искусства.
1 Льюис С. Собр. соч.: В 9 т. М., 1965. Т. 7. С.484.
2 Хемингуэй Э. Собр. Соч.: В 4 т. М., 1966. Т. 4. С.471.
Сароян У. Яблони - звезды... Это великолепно! // Лит. газ. 1976.17 нояб. С. 15.
1 Faulkner in ihe university: Class conference at the university of Virginia. 1957-1958 / Ed. by
Gwynn F.L., BlotnerJ.L. N.Y., 1959. P.24.
' Фолкнер У. Статьи, речи, интервью, письма. М., 1985, С.273.
184

А.П.Чехов и Америка
Специфику жанра рассказа Фолкнер определял, обращаясь к
новеллистическому мастерству Чехова: "В рассказе, который по сути своей
близок к стихотворению, каждое слово должно быть предельно точным. В
романе можно быть небрежным, а в рассказе - нельзя. Я имею в виду
настоящие рассказы, такие, как писал Чехов. Вот почему после поэзии я ставлю
рассказ - он требует почти такой же точности, не допускает неряшливости
и небрежности"1. Незадолго до смерти Фолкнер назвал Чехова в числе тех
писателей, книги которых он перечитывает ежегодно2.
Продолжая литературно-эстетические традиции Фолкнера, высоко
ценившего русскую литературу, американский писатель Джон Гарднер в
своей программной книге "О моральной ответственности литературы",
направленной против литературы неверия в человека и его свершения,
обратился к Чехову в подтверждение того, что "подлинное искусство
говорит правду"3.
Споры вокруг художественного наследия Чехова продолжаются с
неослабевающей силой. Его международное признание растет от
десятилетия к десятилетию. Известный американский драматург и критик Джон
Хоуард Лоусон в статье "Драматургия Чехова - вызов драматургам"
выступил против распространенных еще со времен Льва Шестова
представлений о Чехове как писателе-пессимисте, который "убивал человеческие
надежды"4. "Чехов оказал большое влияние на развитие театра в
Соединенных Штатах, - писал Лоусон. - Однако это влияние в значительной
степени основывалось на весьма одностороннем и, по существу, неверном
понимании искусства Чехова. По иронии судьбы Чехов, пророк новой эпохи,
восхвалялся как пророк обреченности! Писателя, ненавидящего
пессимизм, высмеивавшего инертность интеллигенции и ложные чувства,
называют отцом декадентской драмы, выразителем чувств претенциозного
интеллектуализма... Необходимо рассматривать произведения Чехова в
правильной исторической перспективе... Распознание подлинных
художественных ценностей Чехова важно прежде всего для нас самих - для того,
чтобы эти ценности могли обогатить наш современный американский
театр"'.
1 Там же. С.335.
" Faulkner W. Lion in the garden: Interviews with William Faulkner, 1926-1962 / Ed. by
Meriwether J.B., MillgateM. N.Y., 1968. P.284.
3 Gardner J. On moral fiction. N.Y., 1978. P. 150. Почти все современные американские
писатели отдали дань уважения мастерству Чехова. Ветеран американской литературы Р.П.Уоррен
назвал Чехова среди создателей непревзойденных рассказов (R.P.Warren Talking. Interviews.
1950-1978 / Ed. by Watkins F.C., HiersJ.T. N.Y., 1980. P. 134).
' Шестов Л. Творчество из ничего // Шестов Л. Начала и концы. СПб., 1908. С.З.
* Lawsoii J. H. Chekhov's drama: Challenge to playwrights // Masses and mainstream. N.Y., 1954.
Oct.Vol.7.№10.P.ll.
185

А.П.Чехов и Америка
Далеко не все и не сразу было понято на Западе в художественно-
эстетическом наследии Чехова. Профессор Мичиганского университета
Томас Г. Виннер писал о начале популярности Чехова в США после первой
мировой войны: "Хотя количество изданий чеховских произведений в эти
годы резко увеличилось, а наиболее известные из его пьес шли на
американской сцене впервые, серьезной критической оценки творчества Чехова
американские критики тогда еще не дали. Чехов все еще представлял
загадку для американской критики и значительно более сложную, нежели
Толстой, Тургенев и Достоевский, с которыми американская читающая
публика была гораздо лучше знакома. По этой-то причине многие критики
ограничивались попыткой объяснить Чехова путем сопоставлений"1.
Это замечание остается в силе до сих пор, свидетельством чему
могут служить некоторые статьи о Чехове американских писателей и
критиков, появившиеся в последующие десятилетия.
Хорошо известная у нас американская писательница Джойс Кэрол
Оутс в статье "Чехов и театр абсурда" пытается представить русского
писателя провозвестником театра абсурда на Западе. Предвосхищение приемов
театра абсурда Оутс усматривает в тех моментах творчества Чехова, когда
символизм сочетается у него с изображением "непонятного, нелепого и
парадоксального в жизни людей". "Многое из того, что представлялось в
последние десятилетия жизни театра ошеломляющим авангардом, уже
было в теории и практике Чехова. Стоит лишь вспомнить главные проблемы
"Вишневого сада" и "Трех сестер" - безнадежность, комическую патетику,
утраченные традиции и бессмысленную тоску по Москве, - чтобы
убедиться, как перекликаются со всем этим "В ожидании Годо" Беккета и другие
подобные вещи"2.
Признавая, что основой творчества Чехова является реализм XIX в.
(именуемый Оутс, как и другими американскими исследователями,
натурализмом), она полагает, что "техника Чехова только отчасти может быть
названа реалистической: в принципе она носит символический характер"3.
Оутс считает, что чеховская фабула, изображение происходящего,
приемы, которыми писатель пользуется, языковая структура произведения -
все это является выражением абсурдности бытия (имеются в виду фразы
типа: "А должно быть, в этой самой Африке теперь жарища" или "Бальзак
1 Виннер Т.Г. Чехов в Соединенных Штатах Америки: Обзор // Литературное наследство.
М., I960. Т. 68. С.783. Советские исследователи также обращались к истории восприятия
чеховского наследия в США (Сохряков Ю.И. Традиции А.П.Чехова в американской
новеллистике XX века // Творчество АП.Чехова: Особенности художественного метода. Ростов
н/Д, 1979. Вып. 4. С.102-113; Он же. Традиции АЛ.Чехова в драматургии США XX в. //
Художественный метод А.П.Чехова. Ростов н/Д, 1982. СЛ29-138).
OatesJ.C. Chekhov and the theater of the absurd // OatesJ.C. The edge of impossibility: Tragic
forms in literature. N.Y., 1972. P. 118.
'ibid.
186

А.П.Чехов и Америка
женился в Бердичеве"). Герои Чехова, по Оутс, утратили способность к
самовыражению и вместе с тем способность жить и здраво воспринимать
окружающее.
Для подтверждения "абсурдности" пьес Чехова Оутс приводит в
пример заключительную сцену "Вишневого сада", когда старого слугу Фир-
са забыли при отъезде в доме. И хотя это знаменует конец "старого
порядка", так что зрители не знают, смеяться им или плакать, с другой, чисто
театральной стороны эта сцена производит абсурдистское впечатление и
отвлекает от главной темы и идеи пьесы, связанной с тем, как главные
герои воспринимают продажу родовой усадьбы.
При этом Оутс отмечает, что чеховское действие выглядит вполне
реалистично, герои говорят языком, отражающим реальную
действительность. "Понимание драматического действия у Чехова более сложно и
нетрадиционно, чем у абсурдистов, чей бунт направлен к упрощению жизни
и преувеличению отдельных сторон жизненного опыта"1.
В традиционном театре центральная тема всегда хорошо
проработана и определяет движение сценического действия: герой убивает короля
или в конце концов женится на своей избраннице, или, напротив,
освобождается от сковывающих уз семьи и лицемерного общества. У Чехова и
драматургов-абсурдистов, считает Оутс, центральная тема или не выявлена
вообще, или остается непроработанной. Вишневый сад как символ столь
многозначен, что воплощает в себе совершенно различное для разных
людей. Сам же по себе он не существует, ибо лишен художественного
наполнения. Никто не видит вишневого сада как такового: для одних он -
утраченное средство обогащения, для других - олицетворяет крепостное
прошлое, или им видятся лица умерших предков. Как в зеркале, каждый видит
в нем только самого себя. Потому-то Гаев и говорит так весело о его
продаже: "В самом деле, теперь все хорошо. До продажи вишневого сада мы
все волновались, страдали, а потом, когда вопрос был решен
окончательно, бесповоротно, все успокоились, повеселели даже..."2.
Пьесы Чехова и пьесы современных абсурдистов, пишет Оутс, не
сводимы, к одному-единственному чувству или идее. В этом многообразии
подхода к действительности Оутс усматривает внутреннее родство
русского писателя и драматургов-абсурдистов. Другое сходство этих столь
художественно различных явлений Оутс пытается обосновать, исходя из
"антигуманизма", якобы присущего Чехову, которому приписывается
абсурдистская концепция: "Гуманизм потерпел поражение, потому что
человек лишен человечности, не знает себя, не может контролировать себя и
потому не может разумно управлять миром"3.
'ibid. Р. 123.
Чехов А.П. Поли. собр. соч. и писем. Т. 13. С.247.
"OatesJ.C.Op.cit. P.124.
187

А.П.Чехов и Америка
Отмечая внешнее сходство изображения деградации и
дегуманизации общества у Чехова и в театре абсурда, Оутс приходит к выводу:
"Видение человека в абсурдистской драме и у Чехова весьма близкое, если
не идентичное"1. При этом абсолютно игнорируется социально-
психологическая и историческая мотивировка чеховских образов в
"Вишневом саде" и других произведениях, к которым обращается Оутс.
Социальную обусловленность чеховских героев отметила
американская писательница Лиллиан Хеллман в предисловии к американскому
изданию писем Чехова. "Не может возникнуть никакого сомнения, - писала
она, - что Чехов был человеком глубоких идеалов и обладал
необыкновенным чувством социальной ответственности"2.
Драматургия Чехова привлекала американских писателей, стоящих
на иных позициях, чем Оутс, уподобившая поэтику драматургии Чехова
театру абсурда. Именно против подобного отождествления выступил
американский драматург Эдвард Олби. Признавая, что театр абсурда изменил
наше представление о современном театре, Олби считает, что
национальная американская традиция далека от театра абсурда. "Как я полагаю, -
заявил Олби, - театр в Соединенных Штатах будет всегда стоять ближе к
постибсеновско-чеховской традиции"3. В своей статье "Какой театр
считать абсурдным?" Олби убедительно показал, что "театр абсурда (или
авангардистский театр - называйте его как хотите) в теперешнем виде сходит
со сцены"4.
В своих воспоминаниях другой выдающийся драматург современной
Америки - Теннесси Уильяме писал, что давно полюбил книги Чехова,
особенно его рассказы. "Они ввели меня в ту литературу, к которой я
чувствовал пристрастие в те годы. Думаю, что в Чехове скрыто еще очень
многое. До сих пор меня зачаровывает тонкая поэтичность его
произведений, а "Чайку" я считаю величайшей современной пьесой, если не
называть "Матушку Кураж" Брехта. Немало говорилось, будто главное влияние
на меня оказал Лоуренс. Конечно, он сыграл существенную роль в моей
творческой биографии, но еще более сильным было влияние Чехова"'. Не
случайно в одном из писем в годы второй мировой войны Т.Уильямс
упоминает, что в его рабочем кабинете висит портрет Чехова".
Ни один крупный американский мастер театра не прошел мимо
драматургии Чехова. Артур Миллер в статье об американском театре писал,
1 Ibid. P.125.
" Hellman L. Introduction // Chekhov A. The selected letters / Ed. by Hellman L. N.Y., 1955. P.
XXIII.
' Albee E. Which theatre is the absurd one? // New York times magazine. 1962.25 Febr. P.66.
' Ibid.
* Williams T. Memoirs. N.Y., 1976. P.51.
" Williams T. Letters to Donald Windham, 1940-1965 / Ed. by Windham D. N.Y., 1977. P.82.
188

А.П.Чехов и Америка
что драматурги не могут читать Чехова, не завидуя мастерству гармонии,
сбалансированности частей в его пьесах. аВ этом отношении он ближе к
Шекспиру, чем какой-либо иной известный мне драматург**1. И далее
А.Миллер добавляет, что, по его мнению, проникновение в психологию и
весь внутренний мир героев отличает не только Чехова, но и всю русскую
классическую литературу. И действительно, влияние чеховских пьес в
англоязычной литературе есть лишь часть более широкого воздействия
русской литературы и театра.
В работах о Чехове, появившихся в США, делается попытка сочетать
идейно-тематический анализ с пристальным вниманием к художественной
специфике чеховского повествования. Материалы симпозиума по
творчеству Чехова, проходившего в апреле 1975 г. в университете штата Северная
Каролина, представлены в сборнике "Мастерство Чехова-писателя". В
выступлениях на симпозиуме нашли отражение различные точки зрения на
Чехова, получившие распространение в литературоведении США.
Поясняя, почему многие исследования в книге носят формалистический или
структуралистский характер, составители сборника - известные
американские русисты Пол Дебречни и Томас Икмен пишут в предисловии:
"Преобладание в этом томе формалистических работ не является
выражением определенной направленности или даже моды. Это всего лишь
свидетельство того, что время импрессионистической критики или
тематической критики, не опирающихся на анализ сложной структуры текста, давно
миновало"2.
В 1980 г. профессор университета штата Флорида Питер Стоуэлл
выпустил монографию "Литературный импрессионизм: Джеймс и Чехов",
в которой сопоставляет чеховскую манеру повествования с
импрессионизмом Генри Джеймса. Эти писатели жили в совершенно различных
художественных мирах и не были знакомы с произведениями друг друга, хотя
романы Джеймса переводились и печатались в русских журналах конца XIX
в., а рассказы Чехова стали появляться в английских и американских
журналах.
Чехов и Джеймс стали импрессионистами в литературе, считает
Стоуэлл, когда они осознали необходимость отказаться от описательности
и от авторского всеведения в прозе. Оба писателя "порвали с
трансцендентной субъективностью романтизма и всеведущей объективностью
реализма, чтобы выработать субъективный объективизм литературного
импрессионизма"3. Строгая архитектоника чеховских пьес, с одной стороны,
1 Miller A. The shadows of the gods: A critical view of the American theatre // Harper's magazine.
N.Y., 1958. Aug. P.38.
Chekhov's art of writing: A collection of critical essays / Ed. by Debreczeny P., Eekman Th.
Columbus, 1977. P.7.
3
Stowell H.P. Literary impressionism, James and Chekhov. Athens, 1980. P.4.
189

А.П.Чехов и Америка
и отображение различных точек зрения, "многоплановое сознание" в
романах Джеймса - с другой, привели обоих писателей, как полагает критик,
к созданию "новой прозы". "Время оказалось неразрывно связанным с
пространством посредством прозы, сжавшей время до пространственных
форм, а пространство - до неопределенных осколков замерзшего
времени"1. Этот новый взгляд на действительность переключает внимание
автора и читателя с создания образов и сюжета на категории одновременности
происходящего, повторяемости, множественности, феноменологического
восприятия реальности.
Для обоснования тезиса об импрессионизме Чехова критик
обращается к известному высказыванию Л.Толстого о чеховской манере: "У
Чехова и вообще у современных писателей развилась необыкновенная техника
реализма. У Чехова все правдиво до иллюзии, его вещи производят
впечатление какого-то стереоскопа. Он кидает как будто беспорядочно
словами и, как художник-импрессионист, достигает своими мазками
удивительных результатов"2. Преобладание импрессионизма в рассказах "Дама с
собачкой", "Архиерей", "Невеста" Стоуэлл пытается доказать тем, что
читателю невозможно определить, любит ли Гуров Анну, был ли архиерей
архиереем и действительно ли Надя изменила свою жизнь.
В 1984 г. в США вышел сборник статей "Чехов: Новые перспективы".
В предисловии Рене Уэллек отмечает, что важнейшим событием для
понимания Чехова в Америке стали гастроли Московского Художественного
театра в 1923 г., показавшего американцам "Вишневый сад" и "Иванова".
Уэллек вспоминает слова известного американского поэта Конрада Эйкена
(1889-1973), сказанные еще в 1921 г.: "Чехов - очевидно, величайший
новеллист, когда-либо живший на свете"3. Проза и драматургия Чехова
становятся предметом все более пристального изучения американских
русистов.
Однако подлинное прочтение наследия Чехова еще предстоит
Америке. Оно началось с высказываний крупнейших американских писателей
XX в., почувствовавших силу и необходимость для себя чеховского
мастерства, но не было до сих пор по-настоящему развито в трудах американских
литературоведов.
1987
' Ibid.
* Лев Толстой об искусстве и литературе. М„ 1958. Т. 2. С.143-144.
:* Chekhov: New perspectives / Ed. by Wellek R. and N.D. Wellek. Englewood Cliffs (N.J.). L984.
P.28.
190

УОЛТ УИТМЕН И РОССИЯ
Россия рано оценила своеобычное поэтическое творчество Уолта
Уитмена, долгое время не признававшееся в Америке. Это обстоятельство
отмечено в русских и зарубежных работах о восприятии Уитмена в нашей
стране.
Первое упоминание имени великого американского поэта в русской
печати содержится в "Обозрении иностранной литературы",
опубликованном в "Отечественных записках" в январе 18^1 г. В кратком сообщении
"Листья травы" назывались романом, и это свидетельствует, что об
Уитмене еще знали понаслышке. «Английские журналы сильно вооружаются
против американского романа "Листья травы" Уэльт Уайтмэна, автора, в
свое время рекомендованного Эмерсоном. Впрочем, нападение относится
более к нравственной стороне романа. "Он должен бы быть напечатан на
грязной бумаге, как книги, подлежащие лишь полицейскому разбору", -
говорит один рецензент. "Это эманципация плоти!" - восклицает другой»1.
У истоков русской уитменианы стоит И.С.Тургенев, занимавшийся
переводом стихов Уитмена. 31 октября 1872 г. он писал из Парижа
П.В.Анненкову, что собирается послать в газету "Неделя" "несколько
переведенных лирических стихотворений удивительного американского поэта
Уальта Уитмана (слыхали Вы о нем?) с небольшим предисловием. Ничего
более поразительного себе представить нельзя" (X, 18). Тургеневский
перевод стихотворения "Бейте, бейте, барабаны!" напечатан не был, и его
обнаружили столетие спустя среди рукописей Тургенева в Парижской
национальной библиотеке^.
В 1881 г. готовилось оставшееся неосуществленным издание
русского перевода "Листьев травы", к которому Уитмен написал предисловие в
форме письма к переводчику-ирландцу Джону Фицджералду Ли, хорошо
знавшему русский язык. С тех пор этот интереснейший документ симпатии
Уитмена к России и ее народу печатается под названием "Письмо к
русскому" и столь часто цитируется, что его начало ("Вы - русские, и мы -
американцы!") приобрело характер крылатой литературной фразы.
1 Отечественные Записки. 1861. № 1. Отд. IV. С.61.
" Чистова И. Тургенев и Уитмен // Русская литература. 1966. № 2. С.196-199.
191

Уолт Уитмен и Россия
Первое обращение русской критики к творчеству Уитмена связано с
именем теоретика русского революционного народничества П.Л.Лаврова.
В июле 1882 г. он опубликовал в отечественных записках" под
псевдонимом П.Крюков статью о Лонгфелло, в которой рассматривает и стихи
Уитмена. Особенность, отличающая Уитмена от Лонгфелло, состоит, по
мнению Лаврова, в стремлении "действовать в живом настоящем"1.
Подчеркивая художественное превосходство Уитмена над более
прославленным автором Тайаваты", Лавров утверждает, что "Лонгфэлло
составляет совершенную противоположность своему сопернику Уайту
Уайтману, который возмутил англосаксонскую чопорность бесцеремонною
наготою своих произведений". В вопросе о поэтическом стиле двух поэтов
Лавров также отдает предпочтение Уитмену: "Простота слога Лонгфэлло,
отсутствие всякой вычурности, чувство меры в архитектонике
произведений были достаточно восхваляемы всеми ценителями, особенно если
сравнить стихотворения Лонгфэлло с его главными американскими
соперниками, например с далеко превосходящим его по мощи и энергии
речи и по широте мысли Уайтом Уайтманом, у которого презрение к форме
доходит до крайности".
В 1883 г. появилась первая русская статья, целиком посвященная
рассмотрению поэзии Уитмена. П.Попов писал ее в Нью-Йорке и потому
был гораздо информированнее о творчестве американского поэта, чем его
соотечественники. В своем критическом этюде об Уитмене (которого он
именует Гуитман) П.Попов утверждает, что "в области поэзии даже лучшие
американские писатели, как, например, Лонгфелло, Эдгар По, Эмерсон,
Гуитьер <Уиттьер>, Лоуэлл и другие, едва ли могут быть поставлены наряду
даже со второстепенными европейскими поэтами", поскольку
"оригинального, чисто американского у них слишком мало"2.
Уитмен, продолжает Попов, "единственный оригинальный, чисто
американский поэт, он сын и певец родной страны". "Исключая
Лонгфелло, ни один американский поэт не пользуется такою известностью в
Англии, Франции и Германии, как Уолт Гуитман; за исключением По, ни об
одном американском поэте не было написано здесь и за границей так
много разноречных отзывов, как о Гуитмане".
Американский поэт славит в человеке человеческое начало. "В глазах
Гуитмана все в человеке прекрасно: его умственная и физическая стороны,
его идеалы, страсти и потребности, его мозг и мускулы, полет его мысли,
волнения его сердца и движения его тела. Поэмы Уолта - это культ
человека; его идеал - это самодержавный гражданин, равноправный демократ,
женщина, во всем равная мужчине".
Лавров ПЛ. Этюды о западной литературе / Под ред. ААХизетти, П.Витязева. Пг.: Колос,
1923. С.164, 166, 178-179.
' Заграничный Вестник. 1883. № 3. С.568,570,571.572.
192

Уолт Уитмен и Россия
Попов видит в Уитмене "барда Соединенных Штатов". "Он -
патриот в лучшем значении этого слова". Попов отмечает направленность
поэзии Уитмена против буржуазной Америки: "Его личные идеалы слишком
высоки, его взгляды слишком широки и его требования слишком суровы,
чтобы нравиться обеспеченной части современной публики,
устроившейся комфортабельно и не заботящейся ни о соседе, ни о завтрашнем дне...
Немудрено после этого, что Гуитмана здесь обзывают коммунистом,
социалистом, безбожником и т.д.".
В некрологе, появившемся в журнале «Книжки "Недели"», жизнь и
творчество американского поэта представляются "осуществлением мечты
Толстого о поэте, работающем ддя простого народа и вместе с ним"1.
"Поэзия Уитмена-это монолог вслух; она выражает, независимо от его
воли, могучие движения его души, не давая ему обдумать ни мысли, ни
форму, в которую они выливались. И он писал свободным стихом без рифм,
без созвучий, без определенной меры, влагая в них странную, но милую
гармонию". Анонимный автор некролога высказывает мысль о
несовместимости поэта с миром американского бизнеса, говоря, что его поэзия
"была мало понятна деловитому, суетящемуся американцу, а наивный
натурализм, воспевавший иногда тайны воспроизведения природы, оскорблял
их щепетильность. Его поэзия слишком явно шла вразрез с американским
эгоизмом, с новым "духом" в образе доллара".
Особая страница в русской уитмениане связана с именем
К.Д.Бальмонта, автора пяти статей об американском поэте, появившихся
между 1904 и 1910 гг. и перепечатанных в его сборниках. Бальмонту
принадлежат многочисленные переводы из Уитмена. Посылая 6 ноября 1903 г.
К.П.Пятницкому переводы 22 стихотворений Уитмена для сборника
книгоиздательского товарищества "Знание", он называет Уитмена гениальным
американским поэтом: "Все его стихотворения представляют сплошной
гимн Жизни"2.
Правда, следует сказать, что переводы Бальмонта из Уитмена были
своеобразной переработкой, символистским "бальмонтизированием",
после чего читатель получал представление скорее о художественной манере
Бальмонта, чем Уитмена. Таков же, по существу, и метод литературно-
критического осмысления Бальмонтом поэтического наследия
американского поэта.
В первой статье "Певец личности и жизни" Бальмонт рассматривает
роль традиции в формировании национальной поэзии. Говоря, что
русским читателям особенно пришелся по душе Эдгар По, Бальмонт приводит
английскую притчу: "В Оксфорде, в этом старинном университетском го-
1 Книжки 'Недели'. 1892. № 5. С. 167, 170,171.
" Архив А.М.Горького. П-ка "Зн". 4-10-35.
193

Уолт Уитмен и Россия
роде, в умственной столице английских созерцательных душ, при многих
домах и при всех колледжах существуют прекрасные газоны с
поразительно нежной зеленью. В одном из таких скверов некая американская леди
спросила садовника, каким образом лужайка может быть доведена до
такого удивительного совершенства, до такой безукоризненной изумрудности
газона. Ответ был следующий: "Если вы будете укатывать ее и орошать
правильно в течение приблизительно трех столетий, вы получите
совершенно такие же результаты". Эдгар По, хотя и американец, был истинным
джентльменом из Оксфорда... Уольт Уитман, напротив, является
хаотически юной, необузданной и недисциплинированной душой, для которой все
вновь, для которой мироздание началось только сегодня, убедительно
только сегодня, заманчиво, ценно, при всех своих спутанностях, только
сегодня. Он любит всех, он любит все. Его впечатлительность
неразборчива и прожорлива, как допотопный левиафан*'1.
Вторая статья Бальмонта об Уитмене называется "Поэзия борьбьГ и
интересна тем, что в ней впервые на русском языке приводятся обширные
отрывки из книги Уитмена "Демократические дали" (1871), в которой
высказаны мысли о сущности и предназначении национальной литературы.
Создание американской литературы, утверждает Уитмен, связано с
преодолением пороков собственнического общества и находится в тесном
единстве с развитием идей демократии. Только этим можно объяснить тот
парадоксальный факт, что в "Демократических далях", т.е. когда позади
был золотой век американского романтизма и уже начал печататься Марк
Твен, Уитмен заявил, что Штаты не создали ни одного великого
литературного произведения, ни одного великого писателя.
Уитмен приводит слова путешествующего иностранца, которые
созвучны мыслям и наблюдениям самого поэта: "Я убедился, что ваша
хваленая Америка с ног до головы покрыта язвами, и эти язвы - вероломство,
измена и себе и своим собственным принципам!"2. Америка одержима
духом наживы, и, как сказал Бодлер в статье об Эдгаре По, она стала страной,
где забота о материальном благосостоянии доведена до мании
национального величия.
Америка, присоединяющая к себе все новые и новые территории -
Техас, Калифорнию, Аляску, напоминает Уитмену существо, наделенное
громадным, хорошо приспособленным и все более развивающимся телом,
но почти лишенное души. "Я утверждаю, - заявляет поэт, - что хотя
демократия Нового Света достигла великих успехов... в материальном
развитии, в достижении обманчивого, поверхностного культурного лоска, - эта
демократия потерпела банкротство в своем социальном аспекте, в религи-
' Весы. 1904. № 7. С.14-15.
~ Уитмен У. Избранные произведения: "Листья травы". Проза. М.: Худож. лит., 1970. С.361,
358.
194

Уолт Уитмен и Россия
озном, нравственном к литературном развитии". Именно эта мысль
Уитмена привлекла внимание Бальмонта.
Намечая программу нового демократического искусства, идущего в
ногу с наукой и демократией, способного направлять и воспитывать народ,
освободить женщину от того "худосочного опустошения души", на которое
она обречена в условиях капиталистического общества, Уитмен призывал
к созданию совершенно иной литературы, чем та, которая существовала в
Америке. В переводе Бальмонта это место звучит следующим образом: "Из
всего этого, - говорит Уитмен, - из всех этих жалких условий, выйти,
вдохнуть в них возрождающее дыхание здоровой и героической жизни, я
разумею вновь найденную литературу, не простое копированье и
отраженье существующих поверхностей, или сводническое подслуживанье к тому,
что называется вкусом, - не только забавлять, проводить время,
прославлять красивое, утонченное, прошлое, или являть техническую,
ритмическую, грамматическую ловкость - но литературу, являющуюся основой
жизни, религиозную, согласующуюся со знанием, с полномочною властью,
управляющую стихиями и силами, научающую и воспитывающую людей, и
- быть может, самый ценный из результатов ее - свершить освобождение
женщины из этих невероятных заточений и пут глупости, модничанья и
всякого рода малокровного худосочия"1.
Нужна литература, продолжает Уитмен, в основе которой лежит
жизнь народа, ибо "литература не знает о безмерном богатстве скрытой
силы и способностей Народа, об обширных его художественных
контрастах светов и теней".
Третья статья Бальмонта - "Певец побегов травы" напечатана в
журнале "Золотое Руно" и посвящена любовной теме в поэзии Уитмена'.
Откровенность трактовки любви в стихах Уитмена обеспокоила цензуру.
Московский комитет по делам печати возбудил уголовное дело в связи с
переводами Бальмонтом стихов Уитмена. Председатель комитета А.Сидоров
писал прокурору московского окружного суда 4 марта 1911 г.:
"Американский поэт Уольт Уитман является представителем культа
человеческого тела и чувственной любви, как проявления мощи пола.
Сообразно со сказанным в книге "Побеги травы" рисуется всеобъемлющее
значение пола и любви и ее проявление среди "мощных пар в мировом саду",
причем с особенною тщательностью и наглядностью любовь человеческих
тел прославляется в отделе книги под заглавием "Дети Адама" (с.25-50),
хотя посвященные любви произведения встречаются и в остальных частях
книги (напр. на с.125 книги стихотворение "Ласки орлов"). Прославляя
любовь, Уольт Уитман, как и его переводчик, вовсе не стесняются ни в вы-
1 Перевал. 1907. № в. С.45-46. Ср. в кн.: Уитмен У. Избр. произведения. С.360.
"' Золотое Руно. 1909. № 1. С.67-77 (в частности, с.70).
195

Уолт Уитмен и Россия
боре выражений, ни в изображении картин. Так, поэт открыто воспевает
"фаллос, мускульный зов - понужденье и соединенье", шлет привет
"сопостельнику и телу, любому и каждому,, взаимно притянутому",
прославляет "божественный" акт совокупления и наглядно описывает означенный
акт, подробно перечисляя части человеческого тела"1.
Московский комитет по делам печати наложил арест на книгу
Уитмена "Побеги травы" в переводе Бальмонта и возбудил судебное
преследование по 1001-й статье Уложения о наказаниях. 22 мая 1911 г. суд
оштрафовал издателя С.А.Полякова, а из самой книги постановил уничтожить отдел
"Дети Адама" и стихотворение "Ласки орлов". Книга вышла в издательстве
"Скорпион" в урезанном виде.
В 1910 г. в качестве предисловия к сборнику Бальмонта "Морское
свечение" появилась его статья об Уитмене "О врагах и вражде", однако
наибольший интерес представляет, пожалуй, последняя статья Бальмонта
об американском поэте - "Полярность", впервые напечатанная в журнале
"Современный Мир" и включенная как предисловие в сокращенный
цензурой сборник стихов Уитмена 1911 г.
Бальмонт рассматривает закономерность развития американской
поэзии в XIX в. "С Лонгфелло мы богаче, но без него мы не были бы
бедняками. А Эдгар По и Уольт Уитман были неизбежны в истекшем столетии.
Без них 19-й век не мог бы осуществиться и быть законченным. Они так же
неизбежны в жизни нашей души, как первая любовь, первое горе, лунный
вечер и солнечное утро"2.
Бальмонт видит в Уитмене поэта грядущего, отражающего
историческую взаимосвязанность настоящего с будущим. И он пишет об этом по-
своему ярко и красочно: "Можно любить или не любить Уитмана, но
устранить его невозможно. Он - Поэт Настоящего и Грядущего. Он - часть, и
крупная часть, того будущего, которое быстро идет к нам, которое вот уже
делается настоящим. Идеализованная Демократия. Победное шествие
Человечества в деле завоевания Планеты. Это идет, это придет, и Уитман нам
крикнул об этом".
Одним из яростных пропагандистов Уитмена был в начале XX в.
Корней Чуковский. Ему принадлежит и первый обзор выступлений
русских критиков и поэтов об Уитмене, названный "Русская Whitmaniana".
Возмущенный непризнанием стихов Уитмена, он опубликовал в газете
"Русское Слово" большую статью "Поэзия будущего". Подобно тому как
первое издание "Листьев травы" вышло в Америке без имени автора, но с
его портретом, так в этой статье говорится об Уитмене (имя которого ни
разу не названо) как о безымянном рядовом грядущей демократии:
1 ЦГИА. Ф. 776. Оп. 17 (1911 г.). Ед. хр. 145. Л. ?.
2 Современный Мир. 1910. № 8. С.Ш, 136.
196

Уолт Уитмен и Россия
"Демократия принесла человечеству новое слово: товарищ. Чувство, что
мы рядовые какой-то Великой Армии, которая без Наполеона и маршалов
идет от победы к победе, проникло уже в каждого из тех, кто заполняет
сейчас площади, театры, банки, университеты, рестораны,
кинематографы, трамваи современных многомиллионных городов"1.
Статья Чуковского завершается столь же космически обобщенно:
"Изо всех современных поэтов он - единственный певец ликований,
надежд, вестник грядущего счастья, и нам, изнуренным, замученным,
обнищавшим душой, измельчавшим, - что же и нужно теперь, как не это новое
евангелие всесвятости, всекрасоты, всеблаженстваГ. "Гуртовой, оптовый
поэт!" - называет Чуковский Уитмена. Это же определение он повторяет и
в своей книге об Уитмене, выдержавшей с 1907 по 1923 г. шесть изданий
(каждое из которых заново перерабатывалось автором) под названиями
"Поэт-анархист Уот Уитман", "Поэзия грядущей демократии. Уот Уитмэн",
«Уот Уитмэн и его "Листья травы"».
Второе издание книги Чуковского (1914), предисловие к которому
написал И.Е.Репин, цензура подвергла аресту. Прокурор Московского
окружного суда 17 апреля 1915 г. уведомил Московский комитет по делам
печати, что приговором Московского окружного суда от 14 января 1915 г.
постановлено уничтожить перечисленные места в книге Чуковского2.
Интерес М.Горького к Уитмену пережил различные стадии. В 1909 г.
в статье "Разрушение личности" он писал: "Уот Уитмен, Горас Траубел...
все они, начав с индивидуализма и квиетизма, дружно приходят к
социализму, к проповеди активности, все громко зовут человека к слиянию с
человечеством"*. Однако Горький не был постоянен в своих симпатиях к
Уитмену. Наряду с высокими оценками, когда он перечислял великих
американских писателей ("Ответ на анкету американского журнала", 1928), в
последние годы жизни Горький писал: "Учение чистейшего пассивного
романтизма в XIX-XX вв. многократно повторялось ... у непомерно
расхваленного Уота Уитмена"4.
К.И.Чуковский отмечал влияние Уитмена на футуристов, в
частности на Велимира Хлебникова и раннего Маяковского. «Как известно, и
Владимир Маяковский в начале своей литературной работы творчески
воспринял и пережил поэзию "Листьев травы". Его главным образом
интересовала роль Уитмена как разрушителя старозаветных литературных тра-
Русское Слово. 1913. 5 июля. С.З.
- ЦГИА. Ф. 776. Оп. 17 (1914 г.). Ед. хр. 72. Л. 8 об., 6.
1 Горький М. Собр. соч.: В 80 т. М.: Гослитиздат, 1953. Т. 24. С.48-49.
4 Там же. Т. 26. С.213.
197

Уолт Уитмен и Россия
диций, проклинаемого "многоголовой вошью" мещанства»1. Безусловно,
тема "Уитмен и русская поэзия XX столетия" еще ждет своего
исследователя.
Яркую оценку наследия Уитмена дал Луначарский. В предисловии к
третьему изданию книги Чуковского об Уитмене (1918) он писал: "Уитмен
- человек с раскрытым сердцем. Таких будет много, когда упадут стенки
одиночных камер в тюрьме индивидуализма и собственничества. Быть
человеком с раскрытым сердцем и потому стать любимцем природы, снять с
нее злое очарование и постичь ее как бесконечно разнообразное единство,
не умом постичь, а всем существом почувствовать, - это трудно сейчас, и,
может быть, открытость сердца - это основа всякой гениальности...
Человек-коллективист бессмертен. Только индивид смертен. Такова основная
идея Уитмена"2.
Осенью 1918 г. части Красной Армии проходили через Тотьму,
направляясь к Архангельск)7, где в августе был высажен американский
экспедиционный корпус. И тогда в этом городке Вологодской губернии, где до
революции был в ссылке Луначарский, отпечатали листовку с переводом
стихотворения Уитмена "Бей, бей, барабан!". Ее распространяли среди
красноармейцев, шедших сражаться с американскими интервентами.
Великий американский поэт призывал бороться с врагом, напавшим на
страну. Называлась листовка "В бой поспешим мы скорей!".
1987
Чуковский К. Мой Уитмен: Его жизнь и творчество: Избранные переводы из "Листьев
травы" - Проза. 2-е изд.» доп. М.: Прогресс, 1969. С.279.
" Луначарский A.B. Собр. соч.: В 8 т. М: Худож. лит., 1965. Т. 5. С.387-388.
198

РУССКОЕ ОТКРЫТИЕ АМЕРИКИ
В далекие времена великого князя московского Василия III, отца
Ивана Грозного, дошла до Москвы весть об открытии "на море-окияне"
неведомых земель Америки. Привез это известие монах Максим Грек,
долгое время учившийся в Италии, живший в монастыре на Афоне, откуда и
прибыл он в Русское государство для перевода церковных книг. В одном из
своих богословских сочинений он писал, что португальцы и испанцы
начали переплывать на больших кораблях Атлантический океан и открыли
множество островов, "из коих некоторые обитаемы людьми, а другие
необитаемы, и землю Кубу, настолько великую по размерам своим, что даже
обитатели ее не знают, где она кончается".
Наименование "Америка" появилось на западноевропейских картах
в 1507 г. и первоначально относилось к Южной и Центральной Америке.
Известие о Новом Свете распространялось в Европе медленно. Прошло
более полувека, прежде чем название Америка дошло до Русского
государства. В Публичной библиотеке хранится рукописный перевод 1584 г.
польской "Хроники всего света" М.Бельского, опубликованной в Кракове на
основании космографии Симона Гринеуса (1532) и Себастьяна Мюнстера
(1550). В этой рукописи, содержащей описание путешествий Колумба и
Америго Веспуччи, впервые в русской литературе упоминается топоним
Америка.
В 1637 г. по приказу царя Михаила с латинского языка была
переведена "Космография" Меркатора, куда вошла глава об Америке. В
нескольких последующих рукописных космографиях XVII в. сделана попытка
краткого описания обретенной четвертой части света. Так, в списке
хронографа 1696 г. читаем: "Земля Новая и остров глаголемая Америка в
долготу и в широту зело велик, другого такова острова на море нет, людей же в
нем мало и те дикие, образ и нрав имут свой яко звери, питаются зверми и
рыбами, и отдеваются зверскими кожами и рыбими, корения же и орехов
и мушкатов и масличия имут зело много"'.
Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в Хронографы русской
редакции. Собрал и издал Андрей Попов. M., 1869. С.538-539.
199

Русское открытие Америки
Более обширные сведения о новом континенте начинают поступать
в Россию со времен Петра I. В петровских "Ведомостях" от 19 июля 1710 г.
можно прочитать, что "из Лондона майя в 23 день, 4 корабля американских
с двумя воинскими и 18 торговыми кораблями в новую англию пошли".
Очевидно, в Петербурге и Москве были читатели, для которых такое
известие представляло коммерческий или политический интерес.
В отличие от сказочных легенд об Америке и ее жителях -
"троглодитах", - что доходили до Руси в XVI-XVII вв., в петровские
времена сведения об Америке приобретают научную достоверность. В 1719 г. в
Москве повелением Петра I переведена с немецкого и издана книга Ягана
Гибнера (Иоганна Гюбнера) "Земноводного круга краткое описание из
старыя и новыя географии", восемнадцатая глава которой посвящена
Америке. По этой книге учились еще предшественники Ломоносова и сам
великий русский ученый.
Сведения об Америке медленно, но неуклонно распространялись в
русской словесности. В 1730 г. Антиох Кантемир в примечаниях к своему
переводу "Разговоров о множестве миров" Бернара Фонтенеля дает уже
точную дату открытия Америки, а Колумба называет "изобретателем
Америки".
Начало торговых сношений России и Америки отразилось в стихах
В.КТредиаковского на новый, 1733 год:
Купля благословенна.
Придет обогащенна,
Нам содружит народы,
Американски роды.
Так более двух с половиной веков назад в России зародилась идея
содружества русского и американского народов. И высказана она была
русским поэтом, которого высоко ценили Радищев и Пушкин.
С середины XVIII в. Америка была известна в России прежде всего
как страна, откуда алчные европейцы, грабя и обманывая индейцев,
вывозят золото. М.ВЛомоносов в "Письме о пользе стекла" (1752) писал об
американских индейцах:
В Америке живу г. мы чаем, простаки.
Что нам драгой металл из сребреной реки
Дают европскому купечеству охотно
И бисеру берут количество несчетно.
Развивая эту мысль, А.Н.Радищев в "Слове о Ломоносове'*, вошедшем
в "Путешествие из Петербурга в Москву", писал: "Желаешь ли снискать
вящее искусство извлекати сребро и злато? Или не ведаешь, какое в мире
200

Русское открытие Америки
сотворили они зло? Или забыл завоевание Америки?" О колониальном
разбое в Новом Свете писал А.П.Сумароков в стихотворении "О Америке":
Коснулись Европейцы суши,
Куда их наглость привела,
Хотят очистить смертных души,
И поражают их тела.
Почти одновременно тема Русской Америки - так называли Аляску,
где русские люди стали селиться с XVIII в., возникла в поэзии Ломоносова
и Сумарокова. Созданная в 1799 г. Российсш>американская компания
осваивала богатства Русской Америки, сыграла историческую роль в
установлении реальных контактов народов России и Америки, однако по
нерадению царского правительства Аляска была в 1867 г. продана Соединенным
Штатам, чем и окончилась история Русской Америки.
В то время как в конце XVIII века американцы еще вели борьбу за
независимость и свое признание в Европе, Россия уже простиралась в трех
частях света-Европе, Азии и Америке. Русские вышли к Тихому океану и
перешагнули его, став на Американском континенте. Русская поэзия с
гордостью говорила о росте могущества России, славила российских
Колумбов, прокладывающих путь в Америку. "Росским Колумбом" назвал
Г.Р.Державин русского мореплавателя Г.И.Шелихова, возглавившего
экспедицию к берегам Русской Америки. Пушкин приводил слова Державина
о Екатерине II: "В трех частях света владычество имеющая".
Глубокий интерес в русском обществе вызвали события
американской революции конца XVIII в., или, как тогда говорили, "отложение аг-
линских селений в Америке от Великобритании". Американская
революция была в центре внимания русских просветителей и рассматривалась как
важнейшее событие мировой истории. Основатель русской
демократической прессы Н.И.Новиков писал: "Объявление независимости
Соединенных Северо-Американских областей принадлежит к самоважнейшим
приключениям нашего века, толь обильного достопамятными переменами"1. В
своей газете "Московские Ведомости" Новиков знакомил читающую
Россию с борьбой американского народа за независимость, создал даже
особый жанр небольшого публицистического военного очерка,
повествующего о трудностях и успехах суровой борьбы, которую вела революционная
армия Вашингтона. Публицистическая хроника американской революции
в "Московских ведомостях" остается выдающимся документом русской
литературы XVIII в.
У истоков литературных связей России и Америки стоит
выдающийся русский писатель-просветитель Ф.В.Каржавин. Он первый из русских
1 Прибавление к "Московским Ведомостям". 1784. № 39. С.ЗОб.
201

Русское открытие Америки
писателей побывал в крупнейших городах Соединенных Штатов еще во
время американской революции 1776-1783 гг., жил среди американских
индейцев в Западной Виргинии. И не только побывал в Америке, но и
оставил нам свой дневник, записи и письма о жизни Америки тех лет, о
событиях американской революции, к которой оказался при частей (он в
качестве "военноначального человека" привел в Виргинию корабль с грузом
пороха и оружия для восставших колонистов).
В то время, когда Каржавин прошел пешком всю страну от Виргинии
до Бостона и обратно до Филадельфии, глядя на молодую республику
"российскими, т.е. острыми и примечающими глазами", другой русский
писатель, Д.И.Фонвизин, познакомился в Париже с американским
писателем-просветителем Бенджамином Франклином. То была первая личная
встреча писателей двух стран. Поэт и критик ПА.Вяземский писал о
важности этой встречи, знаменательности этого свидания, положившего
начало знакомству русских и американских писателей. В Париже "сблизилось
то, что разделено было природою, - писал он, - и представитель юного
просвещения России был собеседником с представителем юной Америки.
В лице их два новые мира сошлись в виду старого, как высокие
предвещания, что есть еще много грядущего в судьбе человеческого рода"1, И хотя
позднее Франклин, как дипломат и ученый, встречался и переписывался с
деятелями русской культуры и политики, та памятная беседа положила
начало русско-американскому диалогу, продолжающемуся третье столетие.
Летом 1784 г. русские газеты, в частности "Московские Ведомости"
Новикова, печатали сообщения из Америки о происходивших там
торжествах по поводу "заключенного между Америкою и Великобританиею
окончательного мирного трактата", о "великолепных иллюминациях",
фейерверках в Филадельфии. Тогда-то и написал А.Н.Радищев свою
знаменитую оду "Вольность", в которой воспел победу революции в "словутой
стране".
Ликуешь ты! а мы здесь страждем!
Того ж, того ж и мы все жаждем.
В этом двустишии выражено главное, что волновало умы лучших
людей России: идея социально-политического раскрепощения была заветной
мечтой русского народа. У Радищева зрела мысль о необходимости и
неизбежности народной революции, революционное звучание приобрела у
писателя тема рабства. Не случайно рассуждения об Америке в его
"Путешествии из Петербурга в Москву" находятся в той же главе
"Хотилов", где изложены революционные мысли об "уничтожении рабства
' Вяземский H.A. Поли. собр. соч.: В 12 т. СПб., 1880. Т. 5. С.91.
202

Русское открытие Америки
в России". Обличая "приобретение невольников куплею", Радищев имел в
виду рабовладельческую систему как Америки, так и России.
Новый период культурных и литературных контактов России и США
открывается с установлением дипломатических отношений между двумя
странами в 1808-1809 гг. Первый русский консул в Бостоне литератор
А.Г.Евстафьев в канун наполеоновского нашествия на Россию выпустил в
Америке небольшую книжечку "Ресурсы России в случае войны с
Францией", в которой опроверг домыслы и мифы, сложившиеся о нашей стране в
Западной Европе и перекочевавшие вместе с иммигрантами в Америку.
Книга Евстафьева сыграла существенную роль в первом знакомстве
жителей Соединенных Штатов с Россией.
Переиздавая свою книгу, Евстафьев напомнил американцам слова,
сказанные им перед наполеоновским вторжением в Россию: "Врагу,
надеющемуся победить Россию на ее собственной территории, придется
платить в десятикратном размере за каждую каплю крови, за каждое
стенание, исторгнутое из ее груди. Чтобы покорить Россию, пришлось бы
уничтожить каждого из ее 700 000 защитников, число которых, если
понадобится, может и увеличиться"1. С поразительным историческим
провидением Евстафьев писал, что если наполеоновская армия вторгнется в пределы
России, то неизбежна народная, партизанская война.
Публицист А.Г.Евстафьев памятен нам не только как первый
пропагандист русской культуры в Соединенных Штатах, немало сделавший для
установления взаимопонимания между народами двух стран. Находясь в
Америке, он опубликовал книгу в защиту чести и достоинства русского
народа и его подвига в Отечественной войне, который английские
журналисты из известного своими антирусскими настроениями журнала
"Эдинбургское обозрение" пытались всячески принизить.
Многие русские, путешествовавшие в Америку в конце XVIII - начале
XIX в., оставили нам свои дневники, воспоминания, письма или даже
целые книги, как, например, "Двукратное путешествие в Америку морских
офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним" (1810, 1812).
Однако самым ранним художественным произведением о жизни в
Америке, принадлежащим перу русского писателя, по праву считается "Опыт
живописного путешествия по Северной Америке" (1815) Павла Свиньина,
переведенный тогда же на несколько европейских языков.
На обратном пути в Россию из Америки, где он провел полтора года,
остановившись в Англии, Свиньин получил соблазнительное предложение
английских книгоиздателей выпустить его книгу о путешествии по
Соединенным Штатам. "'Мысль, что я должен буду писать не на природном языке
и часто противу сердца, понятий моих и справедливости, не так, как чувст-
[Kusraphieve A.] The Resources of" Russia in the Event of a War with France. Boston, 1812. P.22-
23.
203

Русское открытие Америки
вую, но как будет требовать политика Англии, - писал П.П.Свиньин в
предисловии, - наконец, мысль, что труды мои достанутся в руки чужеземцев и
первый плод оных пожнет не мое Отечество; что оно тогда иностранцам, а
не иностранцы ему будут одолжены подробными об Америке сведениями, -
сии чувства справедливости, честолюбия и любви к моему Отечеству
заставили меня отвергнуть все предложенные мне выгоды".
Поставив к своей книге эпиграфом строки из "Элегии" Андрея
Тургенева, первого русского писателя, обратившегося к переводу
американской литературы на русский язык (он выпустил в 1799 г. русский сборник
произведений Б.Франклина), Свиньин продолжил начатую Тургеневым
традицию русской литературной "американы". Тема "Живописного
путешествия" Свиньина - прошлое и настоящее Америки и России, их
сопоставление. Русских писателей интересовали и привлекали черты сходства и
различий двух государств. Такие же бескрайние просторы, но иной уклад
жизни - "народ, не имеющий дворянства", как говорил Пушкин. Все это не
только разительно отличалось от европейских условий, но и
предоставляло почву для размышления. Выступив инициаторами установления
культурных и литературных контактов России и США, русские писатели
изначально утвердили активную роль русской литературы в развитии этих
связей.
Приход в литературу и публицистику будущих декабристов был
ознаменован ростом национального самосознания. Ими, в частности, был
создан один из лучших журналов своего времени, выходивший в Пегербур-
ге с 1815 по 1820 г. под названием "Дух Журналов", на страницах которого
американской теме уделялось исключительное внимание. Историк
Н.Н.Болховитинов пишет: "Никогда ранее ни в одном русском журнале не
публиковались столь обширные и содержательные материалы о различных
сторонах жизни в Соединенных Штатах, их государственном устройстве,
экономическом развитии и т.д. Именно эти материалы... послужили
основанием для закрытия "Духа журналов" царскими властями"1.
Взгляды декабристов формировались на основе широкого
знакомства с социально-политической литературой своего времени, в которой
наряду с наследием французской революции видную роль играли идеи
американской революции. Декабрист С.Г.Волконский вспоминал, что после
похода 1813-1814 гг. в Западную Европу умы русской молодежи были
обращены к Американским Штатам, занимавшим их демократическим
характером политического устройства. Вместе с тем в декабристской
публицистике постоянно осуждалось рабство американских негров. С позиций
просветительства говорил об общих источниках рабства американских
негров и русских крестьян один из самых замечательных декабристов
Михаил Лунин: "Рабство, несовместное с духом времени, поддерживается
Болховитинов H.H. Русско-американские отношения, 1815-1832. М.: "Наука", 1975. С.491.
204

Русское открытие Америки
только невежеством и составляет источник явных противоречий по мере
того, как народы успевают на поприще гражданственности. Прискорбный,
но полезный пример этой истины представляют Американские Штаты, где
рабство утверждено законом".
Декабристы сравнивали судьбы русского народа с жизнью народа
Америки. Эти мысли - о проблемах рабства или о духовной свободе - не
покидали их и в тяжелые годы ссылки. Н.В.Басаргин, сосланный в Сибирь,
писал о местных жителях: "Простой народ казался мне гораздо свободнее,
смышленее, даже и образованнее наших русских крестьян, и в особенности
помещичьих. Он более понимал достоинство человека, более дорожил
правами своими. Впоследствии мне не раз случалось слышать от тех,
которые посещали Соединенные Штаты и жили там, что сибиряки имеют
много сходства с американцами в своих нравах, привычках и даже образе
жизни"1.
Декабристы находились у истоков общественных и культурных
контактов России и США. К.Ф.Рылеев был правителем канцелярии Российско-
американской компании. Во время допроса декабристов Николай I
спросил у журналиста О.М.Сомова, где он служит, и, когда тот ответил, что в
Российско-американской компании, царь заметил: "Хороша собралась у вас
там компания". Разгром декабристов прервал начавшие складываться
контакты, и личные и общественные.
Памятный для России восстанием на Сенатской площади 1825 год
стал и годом начала широкого знакомства русских читателей с
американской литературой, с романами Фенимора Купера и рассказами Вашингтона
Ирвинга. Декабристу Н.А.Бестужеву принадлежит первый русский перевод
знаменитого рассказа Ирвинга "Рип Ван Винкдь".
В те времена американских писателей нередко именовали
писателями английскими. Пушкин был одним из немногих в тогдашней России, кто
делал различие между американской л английской литературой.
Особенность пушкинского гения состоит в том, что он умел дать начало темам и
проблемам, которые русская литература разрабатывала после него целое
столетие. В отношении Америки Пушкин наметил такую "вечную тему",
записав в дневнике 21 мая 1834 г. притчу об Александре I, рассказанную
приятелем поэта П.И.Полетикой, который был русским посланником в
Вашингтоне. Александр будто бы собирался дать свободу и конституцию
земле своей, после чего удалиться в Америку. Эта краткая запись
открывает в русской литературе не только тему романтического бегства в Америку
("Вешние воды" Тургенева, "Лихая болесть" Гончарова, "Что делать?"
Чернышевского, "Мальчики" Чехова и др.), но и тему Америки как "инобытия"
русского человека (у Белинского, Достоевского, Салтыкова-Щедрина,
Короленко, Горького).
1 Басаргин Н.В. Записки. Пг.: Огни, 1917. С.94.
205

Русское открытие Америки
Наиболее мотивированную оценку темы "бегства в Америку"
находим мы в "Братьях Карамазовых" Достоевского, для которого Америка
стала принципиально оценочным образом. В эпилоге романа Митя развивает
целую концепцию такого бегства. Если он и убежит от сибирской каторги,
с деньгами и паспортом, "и даже в Америку", то это будет для него "другая
каторга, не хуже, может быть, этой". И здесь Достоевский словами Мити
выражает свою сокровенную, капитальную идею, что всякое бегство - это
баловство, достойное гимназистов, что русскому человеку жить без России
невозможно. "Я эту Америку, черт ее дери, уже теперь ненавижу, - говорит
Митя. - Пусть Груша будет со мной, но посмотри на нее: ну американка ль
она? Она русская, вся до косточки русская, она по матери родной земле
затоскует... И хоть будь они там все до единого машинисты необъятные
какие али что - черт с ними, не мои они люди, не моей души! Россию
люблю..." Так решалась в русской литературе тема бегства в Америку, начатая
Пушкиным и блестяще решенная Достоевским.
Когда русское общество впервые познакомилось с литературой
Соединенных Штатов, иной смысл получило и слово "американцы": так
обычно называли индейцев. Только в переводных статьях и книгах или в
записках русских, побывавших в Америке, говорится об американцах в
современном понимании этого слова.
Термин "американская литература", введенный в русскую
журналистику издателем журнала "Московский телеграф" НА.Полевым, отражал
уже определенные смысловые сдвиги в понятии. Вслед за книгой
П.И.Полетики о Соединенных Штатах (1826) этим термином пользуется
Пушкин в статье "Джон Теннер".
Эта единственная работа Пушкина об американской литературе и
индейцах перекликается с идеями первого "Философического письма"
П.Я.Чаадаева, в котором об истреблении индейцев говорилось:
"Посмотрите на народы Северной Америки, истреблением которых так
ревностно занимается материяльное просвещение Соединенных
Штатов"'. Как бы развивая мысль Чаадаева, Пушкин пишет: "Остатки древних
обитателей Америки скоро совершенно истребятся; и пространные степи,
необозримые реки, на которых сетьми и стрелами добывали они себе
пищу, обратятся в обработанные поля, усеянные деревнями, и в торговые
гавани, где задымятся пироскафы и разовьется флаг американский".
Красочная картина перехода от дикости к цивилизации с ее
гаванями и пароходами создана Пушкиным с подлинным поэтическим
мастерством. Вместе с тем на смену восторженному дифирамбу Свиньина пришли
тревожные раздумья Пушкина о судьбах "древних владельцев земли, ныне
заселенной европейскими выходцами", ставших жертвой "явной
несправедливости, ябеды и бесчеловечия американского Конгресса". Пушкин ви-
1 Телескоп. 1836. Ч. 34. № 15. С.293.
206

Русское открытие Америки
дел обе стороны исторического процесса уничтожения индейских племен.
С одной стороны, "меч и огонь", "ром и ябеда" (злоупотребления) делают
свое дело. Но и "средства более нравственные" неуклонно ведут "дикость к
исчезновению".
Отсюда главный вывод пушкинской статьи: уважение к
американской демократии, этому "плоду новейшего просвещения", сильно
поколебалось. И тогда Америка, страна свободы и надежды, вдруг раскрылась
перед человечеством совсем иной стороной, о чем так метко сказал Пушкин:
"С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее
жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное,
бескорыстное, все возвышающее душу человеческую - подавленное
неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort): большинство, нагло
притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и
свободы". Великий русский поэт сумел из-за океана разглядеть то, что
составляло сущность новой американской демократии президента Джексона. В
самой Америке равных по силе и страстности слов еще не знали. Только в
1838 г. Купер выпустил свой памфлет "Американский демократ", в котором
разоблачал лжедемократию Джексона.
Восприятие и оценки американской литературы в России
неразрывно связаны с историей русской критики и литературы. Хотя романы
Купера были хорошо известны русским читателям со времен Пушкина и
Лермонтова, Герцена и Гончарова, подлинного Купера русские люди
узнали только в 1840 г., когда был переведен его роман "Следопыт". До этого
вышли переводы почти всех романов Купера, но уровень переводческого
мастерства был крайне низок. Отмечая высокие достоинства как романа,
так и его русского перевода, вышедшего под несколько необычным
названием "Путеводитель в пустыне", В.Г.Белинский писал, что этот перевод
"вполне вознаграждает Купера за его тяжкие истязания на русском языке".
Если на Бальзака особое впечатление в Купере произвели
великолепные картины величественной природы Америки, то подход Белинского
к наследию американского писателя был совершенно иным. Русский
критик в соответствии с национальными традициями высокой гражданской
миссии литературы объясняет творчество Купера условиями общественно-
политической и нравственной жизни Соединенных Штатов. Он видит в
Купере бытописателя американского общества.
Во второй половине XIX в. известнейшим американским писателем в
России стал Эдгар По, которого открыл для русского читателя
Ф.М.Достоевский. Предпринятая Достоевским публикация трех рассказов
По ("Сердце-обличитель", "Черный кот" и "Черт в ратуше") в только что
основанном журнале "Время" не совсем обычна, ибо сопровождалась
вступительной статьей самого Достоевского, что одно уже свидетельствовало о
важности, которая придавалась произведениям американского новеллиста.
Сейчас трудно с определенностью утверждать, что именно заставило Дос-
207

Русское открытие Америки
тоевского обратиться к рассказам Эдгара По, мало известного тогда в
России писателя. Ясно лишь, что обращение это не было случайным.
Достоевский дал оригинальную и глубокую трактовку творчества По, подметив
особое свойство его воображения, его реальный или, как он говорил,
материальный характер. Достоевский усматривает особенность фантастики
По в том, что, допустив вначале неестественное событие, он во всем
остальном совершенно верен действительности. Концепция эта оказалась
весьма близкой "фантастическому реализму" самого Достоевского.
Достоевский был гениальным читателем Эдгара По. Анализируя его
художественную манеру, Достоевский был движим не только литературно-
критическими интересами; скорее напротив, интерес критика был
пробужден чутьем писателя, угадавшего в рассказах По - и прежде всего в тех
трех, отобранных для перевода во "Времени", - черты и особенности
художественно-эстетической манеры, близкой ему самому. Психика и
поступки человека "на изломе", "человека подполья", мучения души
человеческой - вот что заинтересовало Достоевского в рассказах По. Речь идет
не о влиянии По на Достоевского, а об общей направленности
художественных поисков двух писателей, стремившихся воссоздать образ человека,
выбитого силами зла из колеи, потерявшего душевное спокойствие.
В эпоху пореформенного развития России русская демократия
высоко ценила творчество Эдгара По. Н.В.Шелгунов в статье "Эдгар По - как
психолог" (Дело. 1874. № 7/8) справедливо подметил, что в Эдгаре По
выразился антипод янки, превратившего время, небо и землю в деньги и
аршин. Судьба По - ярчайший пример враждебности американского
общества таланту художника и искусству вообще. В списке писателей, загубленных
американской действительностью, одним из первых значится имя Эдгара
Аллана По. Критики нередко вменяли это обстоятельство в вину самому
писателю, объясняли особенностями его характера. Однако еще Шарль
Бодлер писал, что "Соединенные Штаты были для По лишь громадной
тюрьмой, по которой он лихорадочно метался как существо, рожденное
дышать в мире с более чистым воздухом, - громадным варварским загоном,
освещенным газом"1.
Исподволь проводя параллель с общественными условиями России,
вступившей на путь капиталистического развития, Шелгунов говорит об
Эдгаре По: "Его душит Америка своим филистерством и меркантилизмом,
хотя он и не так глуп, чтобы не понимать ее промышленных чудес и
удобств материальной жизни". Подобной глубины суждения об
американском писателе в русской критике после Достоевского никем не
высказывались.
Русская демократия с интересом восприняла романы и рассказы
другого американского писателя, Н.Готорна, печатавшиеся в "Современнике"
Бодлер Ш. Эдгар По: Жизнь и творчество. Одесса: Труд, 1910. С.7.
208

Русское открытие Америки
и других журналах. "Писателем великого таланта" назвал его
Н.Г.Чернышевский. Редакция "Современника" поясняла, что привлекает
ее в прозе Готорна: "Повести Готорна, говоря вообще, интересны не
потому только, что они обнаруживают талант оригинальный и смелый: они
представляют замечательное доказательство усилий, какие делает
современная американская литература, чтобы освободиться от подавляющей ее
меркантильности. В этом обществе, занятом единственно развитием мате-
рияльного своего благосостояния, являются уже мыслители и поэты,
известные внутри и за границею"1.
Говоря о современном звучании романа Готорна "Алая буква",
живописующего пуританские нравы Америки XVII в., МЛ.Михайлов писал на
страницах "Современника": "Мы вовсе не далеки, при всех наших
общественных успехах, от нравов, описанных в романе, и потому еще не можем
равнодушно произносить суд над такими жертвами". Сопоставляя
художественную манеру Готорна и Бальзака, Михайлов подчеркивает
гуманистическую основу творчества американского романиста.
Писатели Америки имели в России свою судьбу. Слава Генри
Лонгфелло в России прошла долгий путь от первого упоминания о нем в 1835 г.
в связи с изданием в Америке путевых заметок "За океаном", "профессора
Лонгфелвова"* до развенчивающей сей кумир статьи молодого
К.И.Чуковского, который с юношеским задором ниспровергал поэта в
газете "Свободные Мысли" (4 июня 1907 г.). Поэма о Гайавате, которой
Лонгфелло вошел в мировую литературу, в России оказалась неразрывно
связанной с поэтическим мастерством Бунина-переводчика. Не случайно
после него не предпринималось новых попыток перевода "Песни о
Гайавате".
Роман Г.Бичер-Стоу "Хижина дяди Тома", печатавшийся в России
сразу в трех переводах и многократно переиздававшийся впоследствии,
вызвал отклики Герцена, Некрасова, Чернышевского, Писарева,
Тургенева, Л.Толстого и других писателей и критиков. Так, Некрасов в письме к
Тургеневу подчеркивал своевременность появления этой
аболиционистской книги в России в период споров о необходимости освобождения
крестьян от крепостной зависимости: "Вопрос этот у нас теперь в сильном
ходу, относительно наших домашних негров".
Читатели и критики сравнивали "Хижину дяди Тома" с "Записками
охотника" Тургенева, вышедшими в одном и том же 1852 году. При
некотором внешнем сходстве антирабовладельческих и антикрепостнических
тенденций обеих книг идейная сущность их весьма различна. Это
подметили уже современники: «Посмотрите, какие благородные, высоконравст-
Современник. 1852. № 9. Приложение. С.8.
~ Московский Наблюдатель. 1835. Март. Кн. 1. С.222.
209

Русское открытие Америки
венные люди эти негры, которых вы так мучите!" - с пафосом восклицает
американская писательница, рисуя идеальные, ангельские фигуры. -
"Посмотрите, какие бедные, придавленные, забитые люди эти
крепостные, у которых вы отнимаете человеческое достоинство", - говорит
русский поэт реалист, и картина, рисуемая им, по-видимому, спокойно и
объективно, производит впечатление гораздо более убедительное»1. Тем не
менее обе эти книги способствовали, каждая по-своему, отмене рабства в
США и крепостного права в России.
В предисловии ко второму русскому изданию "Манифеста
Коммунистической партии" Г.В.Плеханов писал о Гражданской войне 1861-1865 гг.
в Соединенных Штатах: "В этой демократической стране освобождение
негров могло быть куплено лишь ценою междоусобия"2. С пристальным
вниманием следил за ходом войны в США Н.Г.Чернышевский. В
ежемесячных политических обзорах в "Современнике" он не только освещал
события социального конфликта в Америке, но и проводил мысль, что они
окажут революционизирующее воздействие на Россию. Близкую
Чернышевскому позицию в отношении Гражданской войны в США занимали
публицист журнала "Русское Слово" Г.Е.Благосветлов и критик из журнала
"Современник" В.А. Обручев.
Русские люди не могли не сочувствовать борьбе за социальную
справедливость как у себя дома, так и в далекой Америке. Демонстрацией
сочувствия России борьбе Севера с рабовладельческим Югом, который
поддерживала Англия, стал дружеский визит русской военной эскадры в Нью-
Йорк в 1863 г. Русских торжественно встречали, произносили заздравные
речи, поэты сочиняли стихи. Много лет спустя ветеран Гражданской
войны Роберт Фрай писал В.И.Ленину о визите русской эскадры: "Это было
такой неожиданностью для британского флота, занявшего нью-йоркскую
гавань для бомбардировки Нью-Йорка, что он поднял якоря и ушел.
Широкие массы Америки не забыли этого"\
Три года спустя американские моряки посетили Петербург с
ответным визитом. Известный американский поэт Оливер Уэнделл Холмс
написал по этому поводу стихотворение "Привет России", зачитанное на
торжествах, в котором передал "американского народа народу русскому
привет":
За то, что в дни, когда казалось
Конца над нами нету туч.
Один лишь с севера отрадный
Упал к нам дружественный луч.
(Пер. А.Н.Майкова)
' Неделя. 1885. 12 февраля. СЛ86.
Плеханов Г.В. Избранные философские произведения: В 5 т. М.: Госполитиздат, 1956. Т. 2.
С.498.
" Ленинский сборник. М.: Госполитиздат, 1945. Т. 35. С.293.
210

Русское открытие Америки
Визит русской эскадры в Нью-Йорк в 1863 г. сыграл важную роль и в
развитии литературных контактов двух стран. Привезенный с эскадрой
новый роман Тургенева "Отцы и дети" был переведен и издан в Нью-
Йорке, положив начало популярности в Америке книг Тургенева.
Судьба русской классики складывалась в Соединенных Штатах
весьма своеобразно. Сначала перед американцами раскрылось очарование
тургеневских романов и глубина реализма Л.Толстого. В 1886 г., в США
появились переводы "Войны и мира", "Анны Карениной", "Детства,
отрочества, юности". То был памятный год, год, когда Америка прочитала
Толстого, "Мертвые души" и повести Гоголя, "Преступление и наказание"
Достоевского, "Что делать?" Чернышевского. К концу века Тургенев и
Толстой стали любимыми писателями американцев.
Вторая волна интереса к русской литературе возникла в Америке в
1920-е годы. Огромный интерес вызывали Достоевский и Чехов, которые,
по признанию американских критиков, воспринимались как свои,
американские писатели - столь близка была их проблематика читателям за
океаном. Наконец, после второй мировой войны пришло время для
восприятия Гоголя и Пушкина.
В русской демократической публицистике установилось в конце XIX
века представление о США как о "республике плутовства и того царства
долларов, которое мы теперь в ней видим". Так писала в 1876 г.
издававшаяся в Лондоне революционным народником ПЛ.Лавровым газета
"Вперед!". Однако отношения двух стран не были однозначными. К
сближению России и Соединенных Штатов призывал Герцен. "Мы не
избалованы сочувствием других народов, не избалованы также и их пониманием",
- писал он в "Колоколе". Взаимопонимание между нашими государствами
стало возможно потому, считал Герцен, что "между нами целый океан
соленой воды, но нет целого мира застарелых предрассудков,
остановившихся понятий, завистливого местничества и остановившейся цивилизации".
Вместе с тем многие русские путешественники в США отмечали
неприглядные стороны американской жизни. Василий Бодиско, друг Герцена
и Бакунина, побывал в США и Панаме незадолго до Гражданской войны. В
своих воспоминаниях об этой поездке он рассказывает об агрессии США
против Никарагуа в 1854 г., когда американский военный корабль
разбомбил город Грейтаун (ныне Сан-Хуан-дель-Норте) на юге Никарагуа, а
американские морские пехотинцы, ворвавшиеся в город, довершили то, что
не успели сжечь и уничтожить американские морские пушки. Таким
образом, приемы и методы действий США в районе стран Карибского моря
имеют более чем вековую давность.
В конце XIX в. появилось более двух десятков книг русских людей,
живших или побывавших в Соединенных Штатах и описавших условия
жизни и труда в заокеанской республике. Среди них воспоминания
участника русского революционного движения 60-х годов П.И.Огородникова
211

Русское открытие Америки
("От Нью-Йорка до Сан-Франциско и обратно", 1872), народника
Г.А.Мачтета ("По белу свету...", 1889), журналиста М.М.Владимирова
("Русский среди американцев", 1872), публициста А.С.Курбского ("Русский
рабочий у североамериканского плантатора", 1875), медика
В.В.Святловского ("По белу свету. За Атлантическим океаном", 1898),
публициста К.А.Скальковского ("В стране ига и свободы", 1878), театрального
критика Н.Е.Славинского ("Письма об Америке и русских переселенцах",
1873), писателя П.А.Тверского ("Очерки Северо-Американских
Соединенных Штатов", 1895), геодезиста В.В.Витковского ("За океан", 1894), а
также многочисленных путешественников самой разной общественно-
политической ориентации. Еще больше печаталось журнальных статей
(например, серия очерков об Америке народника Н.П.Цакни). При этом
следует отметить, что наиболее верно поняли и почувствовали страну и
народ Америки те, кто трудился в Соединенных Штатах, зарабатывая
своим потом на хлеб.
Во второй половине XIX века установились более тесные контакты
между Россией и Америкой. В США побывали многие деятели русской
науки и искусства. Еще в пушкинские времена всю Америку с севера на юг
проехал известный русский географ П.А.Чихачев, в 1876 г. на Всемирную
выставку в Филадельфии приезжал Д.И.Менделеев, а один из крупнейших
русских историков, М.М.Ковалевский, побывал в 1882 г. на Юге
Соединенных Штатов. В своих записках и статьях об Америке они обращались не
только к интересовавшим их научным вопросам, но и к проблемам
будущего русско-американских отношений.
В письмах из Америки русские художники и композиторы, писатели
и артисты делились впечатлениями о стране и ее народе. В.В.Верещагин
выезжал в Америку с выставкой своих картин, побывали в США
И.КАйвазовский и К.Е.Маковский, приезжали с гастролями
П.И.Чайковский, С.В.Рахманинов, И.Ф.Стравинский.
В результате поездки в Америку В.Г.Короленко создал повесть "Без
языка" (1895), М.Горький привез из Америки свою книгу очерков "Город
Желтого Дьявола". Эти два наиболее известные произведения русских
писателей об Америке надолго определили представления русских читателей
о Соединенных Штатах. Русским писателям начала XX в. принадлежат
статьи о крупнейших мастерах американской литературы: Бунин писал о
Лонгфелло, Бальмонт - об Уитмене, Куприн - о Марке Твене и Джеке
Лондоне. Глубоко интересовался литературой США Лев Толстой. Он хорошо
знал западноевропейскую литературу, обращался к литерагурам Востока,
однако "блестящую плеяду писателей" обнаружил лишь в американской
литературе.
1987
212

С.А.ВЕНГЕРОВ И ЕГО КНИГА
"РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА XX ВЕКА"
Труд талантливого историка русской литературы С.А.Венгерова
(1855-1920), начатый им в 1914 г. публикацией биографических очерков о
А.Блоке, И.Бунине, А.Белом и других писателях, остался незавершенным.
Он обрывается на вышедшем в 1918 г. восьмом выпуске, оканчивающемся
статьей Вячеслава Иванова о поэтессе Поликсене Соловьевой, младшей
сестре философа Владимира Соловьева, писавшей под псевдонимом
Allegro.
И хотя издание осталось неоконченным, богатейший материал, в
нем заключенный, делает его важнейшим источником изучения русской
литературы начала XX в.
Составитель издания - Семен Афанасьевич Венгеров, один из
крупнейших литературоведов начала века. Из организованного им в 1906 г. в
Петербургском университете Пушкинского семинария вышли
известные впоследствии пушкинисты: Ю.Н.Тынянов, СМ.Бонди, Ю.Г.Оксман,
В.М.Жирмунский, Б.М.Эйхенбаум и др.
Печататься С.А.Венгеров начал еще будучи студентом
Петербургского университета, который окончил в 1880 г. Его "Литературные очерки"
публиковались в 1876 г. в суворинской газете "Новое Время". Большое
влияние на молодого Венгерова оказала идеология народничества, он
печатался в журналах "Дело", "Вестник Европы", "Слово".
Известность получили лекции и книги Венгерова "Основные черты
истории новейшей русской литературы" (СПб., 1889), "Героический
характер русской литературы" (СПб., 1911), "В чем очарование русской
литературы XIX века?" (СПб., 1912), а также многочисленные критико-
биографические очерки о Н.А.Некрасове, А.Ф.Писемском, И.А.Гончарове,
А.В.Дружинине, Н.В.Гоголе, АЛ.Чехове, К.С.Аксакове и др. В то же время
Венгеров приступил к подготовке "Критико-биографического словаря
русских писателей и ученых (От начала русской образованности до наших
дней)" (Т. 1-6. СПб., 1886-1904, не окончен). Незавершенными остались и
другие фундаментальные начинания Венгерова: "Русская книга. С
биографическими данными об авторах и переводчиках (1708-1893)" (Т. 1-3. СПб.,
213

С.А.Венгеров и его книга "Русская литература хх века"
1895-1899) и "Источники словаря русских писателей" (Т. 1-4. СПб., 1900-
1917, по алфавиту, кончая статьей "Некрасов"). В его "Предварительном
списке русских писателей и ученых" (Т. 1-?. Пг., 1915-1918) содержится до
33 тысяч имен.
С 1901 г. Венгеров редактировал "Библиотеку великих писателей" в
издательстве Брокгауза и Ефрона - многотомные издания Шекспира,
Мольера, Шиллера, Байрона, Пушкина. Он выпустил Полное собрание
сочинений В.Г.Белинского в 12 томах, завершенное уже после его смерти.
Книга С.А.Венгерова "Русская литература XX века" отличается
четкостью построения: после краткой "Программы издания" и обширной
вводной статьи "Этапы неоромантического движения", написанной самим
Венгеровым, следует галерея портретов крупнейших писателей:
К.Бальмонт, В.Брюсов, З.Венгерова (сестра С.А.Венгерова), В.Вересаев,
М.Горький, Д.Мережковский, Н.Минский, Ф.Сологуб, Е.Чириков,
А.Волынский, ЛАндреев, ИАнненский, Ю.Балтрушайтис, А.Блок,
И.Бунин, А.Белый, Б.Зайцев, Вяч. Иванов и др. В книгу включены
автобиографические очерки многих из этих писателей и статьи об их жизни и
творчестве, принадлежащие перу выдающихся историков литературы и
философов того времени (Е.ВАничков, Ф.Д.Батюшков, ВЛЛьвов-
Рогачевский, ЭЛ.Радлов, Ф.Ф.Зелинский, Н.А.Бердяев, Иванов-Разумник и
др.).
Печальная судьба большинства "Историй русской литературы",
создававшихся у нас в XX в., заключается в том, что они быстро устаревали,
поскольку всегда стремились соответствовать новейшим идеологическим
веяниям и пристрастиям. "Русская литература", созданная
С.А.Венгеровым, отличается от себе подобных тем, что и ныне она
сохранила свою значимость - столько свежего, исторически весомого и важного
содержится в ней для современных любителей словесности. Вольным
словом, нетрадиционной мыслью, хорошим литературным слогом книга
выгодно отличается от других изданий подобного рода.
Ни один из предшествующих периодов русской литературы не знал
такого числа новых блестящих имен, такого быстрого достижения
писательской известности, когда, по словам Венгерова, складывалось
впечатление настоящего калейдоскопа, какого-то столпотворения "одежд,
племен, наречий, состояний": "Язычество и христианские искания, аморализм
и мистицизм, аполитизм и крайности политического радикализма,
порнография и героизм, мрак отчаяния и величайшее напряжение чувства
победы, космополитизм и национализм, аристократическое пренебрежение к
толпе и апофеоз босячества и т.д., - мало ли еще найдется таких антитез на
пространстве 1890-1910-х годов".
Вместе с тем Венгеров показывает, что писатели одного поколения
всегда теснейшим образом между собою связаны, хотя не всегда это
сознают и порой ожесточенно враждуют. И эта вражда есть прямое доказатель-
214

С А.Венгеров и его книга "Русская литература хх века"
ство того, что люди затронуты, "заражены" одним и тем же, но только
подходят к предмету своих стремлений с разных сторон.
Венгеров развивает теорию "заражения" или очарования
литературой как форму восприятия литературного произведения читателем (его
речь "В чем очарование русской литературы XIX века?", произнесенная в
1911 г. на 100-летнем юбилее Общества любителей российской
словесности). Он считает, что смысл воздействия и "ключ к пониманию русской
литературы" - в очаровании, "заражении" ею, каким бы путем это ни
создавалось. При этом Венгеров делает акцент прежде всего на эстетических
качествах литературного произведения. Если в нем не кроется
"очарование", т.е. мастерство художника, не высвечивается гений его
души, порождающий ответный отклик, - оно остается простым "изделием",
созданным на потребу "социального заказа", и умирает вместе со своим
заказчиком. Все это отнюдь не означает, что Венгеров игнорировал
социально-исторические условия творчества. Совсем наоборот.
Эта книга - полемическая в лучшем смысле этого слова. Его, да и не
его одного, коробило от импрессионистического своеволия
ЮАйхенвальда, когда тот в "Силуэтах русских писателей" сначала обошел
молчанием "Записки охотника" в своем очерке о Тургеневе, а затем в
"силуэте" Белинского, названном Венгеровым "Цусимою
импрессионистической критики", провозгласил, что Белинский - "легенда", созданная
учителями словесности, что в своих увлечениях он "человек без духовной
собственности" и "без надежного вкуса".
Добавим, что такой далекий от "сочувственно-марксистской
позиции" Венгерова писатель, как В.Розанов, тоже был возмущен
высказываниями Айхенвальда, утверждавшего, что "Белинский, собственно говоря,
миф", что "Белинского выдумала наша критика". И хотя Розанов
органически не любил Венгерова, но он здесь вполне солидаризировался с ним в
защите великого литературного критика и публициста.
Полемизируя с народнических позиций с М.О.Гершензоном,
Венгеров полагал, что вовсе не имеет значения, каким человеком был на самом
деле тот или иной писатель, философ. Важно лишь то, какую он оставил по
себе память у современников и в истории. Видя в работах Гершензона
попытку "отделить личность от общества", Венгеров заявляет, что смысл и
значение Чаадаева и его философического письма "непререкаемо верно"
было определено Герценом как "выстрел в глухую ночь". И неважно, что в
эту "глухую ночь" расцвел во всем блеске гений Пушкина, что уже начался
Гоголь, а позади была тысячелетняя культура Руси со "Словом о полку Иго-
реве"...
Именно подобный подход к живой душе литературы десятилетия
преобладал в нашей социологизированной критике и философии. Сказал
Белинский резкие слова о книге Гоголя "Выбранные места из переписки с
друзьями" - и целые поколения русских людей от петрашевцев до наших
215

CA. Венгеров и его книга "Русская литература хх века"
дней воспринимали позднего Гоголя "по Белинскому". "Особые мнения"
Льва Толстого и Александра Блока не замечались. Конечно, это имеет
рациональное объяснение, тем не менее оно едва ли оправдывает
односторонние оценки.
Только новое прочтение русской классики с пристальным
обращением к подлинной личностной сущности ее создателей (Гоголя, Толстого и
др.) позволит в конце концов освободиться от догматизма, дать живое и
целостное изложение литературного процесса.
Для Венгерова "личностное" изучение писателей не главное, он
сторонник культурно-исторического метода: "Только как представитель
правого крыла славянофильства Киреевский есть, так сказать, историко-
литературный факт, и только в этом взаимодействии между тем, что
Киреевский сказал, и тем, как его слова были поняты, его историческое
значение. А то, что облик Киреевского где-то, в каком-то затаенном месте, в
интимном письме, более "доподлинно" отразился, чем в сочинениях... - это
для историка совсем и не случилось". Таким образом, творчество
художников, мыслителей исследуется прежде всего как представителей различных
общественных "правых" или "левых" течений. Такой подход при потере
меры ведет к вульгарному социологизму, получившему развитие в 20-е и 30-
е годы, уже после смерти Венгерова в 1920 г.
Венгеров один из первых попытался разобраться в литературных
течениях конца XIX - начала XX в. Он считал, что символизм -
вековечный прием искусства, самая его сущность, так как только путем
символизации, воспроизведения через индивидуальное общих свойств предмета или
явления мы получаем художественный образ.
Более общим термином, чем "символизм", Венгеров считает понятие
"модернизм", которому присущи вполне определенные особенности
манеры и порой настолько яркие, что рядовой читатель легко улавливает этот
стиль: "Что-то вычурное, ломающееся, крикливое и, вместе с тем,
красивое, интересное и часто глубокое по стремлению захватить области,
чистым реализмом оставленные в тени".
Наиболее же точное обозначение рассматриваемой эпохи искусства
Венгеров оставляет за понятием "неоромантизм", отражающим одно
общее устремление куда-то ввысь, вдаль, прочь от постылого серого
прозябания. "То, что сейчас представляется уже нам легендарным, - писал
Венгеров о настроениях 1905 года, - было только эффектным завершением
целой полосы необычайности надежд и упований. Все жили в каком-то
сплошном угаре, самое невероятное казалось вероятным, фантастика
захватила всех".
Писатели не могли оставаться в стороне от общих увлечений и
настроений, от ощущений чрезвычайности происходящего, противостоящих
обыденности. Если в жизни не было заманчиво прекрасного, его можно
было создать. Венгеров так писал об этом: «Бальмонт уносился в
216

С.А.Венгеров и его книга "Русская литература хх века*'
"бесконечности", Брюсов в экзотику, Гиппиус жаждала того, чего не
бывает на свете, Блок отдавался романтическому культу "Прекрасной Дамы",
Сологуб жил в им самим созданном призрачном мире и создал весьма
своеобразную теорию "творимой легенды"».
Анализируя литературные процессы начала XX в., Венгеров делает
некоторые прогнозы на будущее. Так, он утверждает, что все то, что
недавно шумело и гудело: апофеоз босячества Максима Горького, "половая
проблема" Арцыбашева, вычурность и ломания всякого рода - все это
отошло уже в область истории. "Цикл завершился, начинается что-то новое
или, вернее, идет совершенно определенный возврат к заветам великого
прошлого, к великой простоте русского реализма, к искренности русского
литературного творчества, к его священному желанию достигнуть не
только этического совершенства, но и быть проводником красоты
нравственной".
Конечно, литературоведу было трудно, невозможно предугадать в
1914 г., когда вышел в свет первый том его труда, что впереди не "возврат к
заветам" и не расцвет "красоты нравственной", а нечто совсем иное, -
подавление литературы. Завершался Серебряный век русской литературы.
На "возврат к реализму" как на панацею от всех бед экстравагантных
эгофутуристов уповал Венгеров. Ибо, как он думал, ни эгофутуризм, ни
акмеизм не колеблют утверждения, что этап декадентско-символистских и
иных "новых течений" завершил свое литературное бытие. В этом этапе
Венгеров усматривает два периода, друг от друга существенно отличные и
в художественном, и в морально-политическом отношении. В первом
периоде, в конце XIX в., "новые течения", по определению Венгерова,
являются "подголоском победоносцевской реакции", а в начале XX в.
литература "входит в общий поток революционного подъема, закончившегося
победами 1905 г.".
Личность К.П.Победоносцева привлекает пристальное и целиком
негативное внимание Венгерова. Полное и безоговорочное отрицание
Победоносцева и его идеи устроения России посредством ее сохранения
от волны "разрушителей" было общепринятым в те годы среди "мыслящей
интеллигенции". А.Блок изрек знаменитое: "Победоносцев над Россией
простер совиные крыла". В наше время взгляд на этого государственного и
религиозного деятеля как на одномерную фигуру преодолевается.
Венгеров начал свой труд "Русская литература XX века" с
подтверждения старой истины, что европейская история XIX в. начинается с
французской революции, а история русской литературы XIX в. ведет
начало с вступления на литературное поприще Карамзина, т.е. с последнего
десятилетия XVIII в. Точно так и начало русской литературы XX в. "должно
перенести своего исследователя лет на десять назад", ибо около 1890-1892
гг. обозначились контуры новых веяний в литературе.
217

С.А.Венгеров и его книга "Русская литература хх века"
Следуя логике этой периодизации, можно сказать, что в конце 1990-х
годов, мы уже вступаем в литературу XXI в., о границах которой наши дети
и внуки будут писать столь же определенно и уверенно, как мы - о начале
русской литературы XX в., на заре которого С.А.Венгеров выпустил свой
многотомный труд.
1999
218

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА И ЭРОТИКА
Среди великих творений русской литературы существует лишь одно,
в котором отсутствует чувственное, эротическое Начало. Это "Мертвые
души" Гоголя. На то есть свои причины, но они нас сейчас не интересуют.
Вся же великая русская литература благоухает чувственностью: Пушкин и
Лермонтов, Тургенев и Толстой, Чехов и Горький, Розанов и Бунин.
Литература, как и всякое искусство, - это чувственность. Не только
чувственное восприятие мира, но и чувственное отношение между
мужчиной и женщиной, изображаемое художником. И именно русская
литература дает высочайшие и потрясающие примеры таких изображений.
Распространено мнение, будто классическая русская литература
лишена эротики. Недавно один профессор договорился до того, будто в
русской классической литературе нет секса, а есть лишь "грешная любовь** и
"преступная любовь". Однако любовь не может быть грешной, ибо в себе
самой содержит свое оправдание. Вместе с тем в нашей литературе можно
обнаружить и утонченный эротизм, как у французов (вспомним "Опасные
связи" Шодерло де Лакло и "Темные аллеи" Бунина), грубоватый
натурализм немцев или потаенную эротичность викторианской литературы в
Англии. Но не в этом своеобычное, неповторимое в культуре народа.
В русской литературе развиваются две ветви эротики. Одна восходит
к фольклорному, народному началу, к "Заветным сказкам", собранным
А.Н.Афанасьевым, стихам Ивана Баркова и его многочисленных
последователей - от безымянного автора поэмы "Лука Мудищев" до эротических
рассказов гр. А.Н.Толстого, не входящих в его Полное собрание
сочинений.
Другая ветвь простирается от пушкинского романтического
преображения действительности в мир грез и мечтаний. Это наиболее
плодоносящая ветвь русской словесности, остававшаяся во многом в тени того сада
русского реализма, который пышно расцвел под пером советских критиков
и литературоведов. Вспомним первую эротическую песнь "Руслана и
Людмилы":
И вот невесту молодую
Ведут на брачную постель...
219

Русская литература и эротика
Вы слышите ль влюбленный шопот
И поцелуев сладкий звук
И прерывающийся ропот
Последней робости?.. Супруг
Восторги чувствует заране;
И вот они настали...
Пушкинская эротика - тема необъятная. Сюжетно оборвав действие
в "Руслане и Людмиле" словами "И вот они настали...", Пушкин через
десять лет как бы возвращается к рассказу в стихотворении "Нет, я не дорожу
мятежным наслаждением..." и развивает ту же линию высокой поэтической
эротики.
Но Пушкин отдал дань и фольклорно-барковской традиции в поэмах
"Тень Баркова", "Царь Никита и сорок его дочерей". Обе линии нередко
шли рука об руку в русской литературе, дополняя и обогащая друг друга*
Таковы поэма А.Полежаева "Сашка" и юнкерские поэмы МЛермонтова.
В лермонтовской поэме "Сашка" центральные любовные сцены
обычно не принято анализировать в нашем лермонтоведении, давно
взнесшем свой строгий моральный приговор: "Цинизм любовных сцен
поэмы - это выражение безнравственной сущности крепостнических
отношений"1. И через 40 лет иной автор главы о Лермонтове в академической
"Истории русской литературы" в 4-х томах с "целомудренной"
стыдливостью применяет прием умолчания относительно юнкерских поэм
Лермонтова.
В отличие от фодьклорно-откровенной формы изображения
любовной близости, русские романтики обращаются к высокой и чистой поэзии
эротического накала. Четырнадцатилетний герой лермонтовской поэмы,
сын симбирского дворянина Ивана Ильича, в знойный летний день в саду,
"в беседке темной и сырой" лежит полураздетый и размышляет "о тайне
съединенья двух душ - предмет достойный размышленья".
Неожиданно он становится свидетелем любовной сцены между его
отцом и дочерью буфетчика Маврушей, к которой Саша неравнодушен:
Увы! покоясь на траве густой,
Проказник старый обнимал бесстыдно
Упругий стан под юбкою простой
И не жалел ни ножки миловидной,
Ни круглых персей, дышащих весной!
И долго, долго бился, но напрасно!
Огня и сил лишен уж был несчастный.
Он встал, вздохнул (нельзя же не вздохнуть).
Поправил брюки и пустился в путь...
Гинзбург Л.Я. Творческий путь Лермонтова. Л., 1940. С. 153.
220

Русская литература и эротика
Саша с неподвижным взглядом, "холоден и нем", взирал на
незавершенное действо, развернувшееся перед ним, скрытым за кустами сада. И
далее все происходит естественно просто:
Но вдруг удар проснувшихся страстей
Перевернул неопытную душу,
И он упал как с неба на Маврушу.
Упал! (прости невинность!) Как змея
Маврушу крепко обнял он руками,
То холодея, то как жар горя,
Неистово впился в нее устами
И - обезумел... Небо и земля
Слились в туман. Мавруша простонала
И улыбнулась; как волна, вставала
И упадала грудь, и томный взор,
Как над рекой безлунный метеор,
Блуждал вокруг без цели, без предмета,
Боясь всего: людей, дерев и света...
Ни одного "нескромного", барковского слова и вместе с тем высшее
напряжение чувственности, достигаемое деталями картины
свершающегося. Один "томный взор" Маврушй, боящегося всего вокруг, всякого
свидетеля, будь то хоть дерево, выражает больше, чем иное "любовное"
описание в анонимной поэме XIX в. "Григорий Орлов", живописующей
любовные забавы героя с Екатериной П.
Лев Толстой создал одну из самых эротических сцен в русской
литературе, хотя, очевидно, стремился совсем к иному. Но сила гения оказалась
выше. Я имею в виду описание соблазнения Катюши Масловой в
"Воскресении", лежащее в основе развития сюжета романа. О "падении"
Анны Карениной Толстой сообщил в романе как бы ретроспективно и
даже "протокольно": "То, что почти целый год для Вронского составляло
исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние
желания; то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более
обворожительною мечтою счастия, - это желание было удовлетворено. Бледный, с
дрожащею нижнею челюстью, он стоял над нею и умолял успокоиться, сам
не зная, в чем и чем".
Иное дело в "Воскресении", где перед глазами читателя
разворачивается вся история, все обстоятельства соблазнения Катюши.
- Так я приду к тебе ночью, - проговорил Нехлюдов. - Ты ведь одна?
- Что вы? Ни за что! Не надо, - говорила она только устами, но все
взволнованное, смущенное существо ее говорило другое...
Ночью он снял сапоги и босиком пошел по коридору, подошел к
самой ее двери. "Ничего не было слышно. Она, очевидно, не спала, потому
что не слышно было ее дыхания. Но как только он прошептал: "Катюша!" -
221

Русская литература и эротика
она вскочила, подошла к двери и сердито, как ему показалось, стала
уговаривать его уйти.
- На что похоже? Ну, можно ли? Услышат тетеньки, - говорили ее
уста, а все существо говорило: "Я вся твоя".
И это только понимал Нехлюдов.
- Ну, на минутку отвори. Умоляю тебя, - говорил он бессмысленные
слова.
Она затихла, потом он услышал шорох руки, ищущей крючок.
Крючок щелкнул, и он проник в отворенную дверь.
Он схватил ее, как она была в жесткой суровой рубашке с
обнаженными руками, поднял ее и понес.
- Ах! Что вы? - шептала она.
Но он не обращал внимания на ее слова, неся ее к себе.
- Ах, не надо, пустите, - говорила она, а сама прижималась к нему../*
Недосказанность момента соблазнения играет формообразующую,
определяющую роль в повествовании. На другой день Нехлюдов
испытывает два чувства: самодовольства от достигнутой цели, хотя "животная
любовь" далеко не дала того, что он ожидал; другое - сознание того, что им
сделано что-то очень дурное.
"Жгучие, чувственные воспоминания" Нехлюдова будоражат
читателя и оставляют его воображению то, что художник не показал. И
большие писатели прекрасно понимали это. Тургенев в повести "Вешние воды"
самое главное из случившегося - измену Санина своей невесте с Марьей
Николаевной - оставляет как бы за сценой. Однажды в разговоре с
Саниным Марья Николаевна вспоминает, что прочла "Энеиду'1: "Скучная вещь,
но есть места хорошие. Помните, когда Дидона с Энеем в лесу..."
Длительная верховая прогулка ее с юным Саниным завершается
весьма недвусмысленно, хотя все строится на тональности повествования,
настроении молодого человека и дамы, решившей на пари соблазнить его.
"Она, очевидно, знала, куда держала путь - и шел этот путь все в глубь д,г в
глубь леса. Она ничего не говорила, не оглядывалась; она повелительно
двигалась вперед - и он послушно и покорно следовал за нею, без искры
воли в замиравшем сердце. Дождик начал накрапывать. Она ускорила ход
своей лошади - он не отставал от нее. Наконец, сквозь темную зелень
еловых кустов, из-под навеса серой скалы, глянула на него убогая караулка, с
низкой дверью в плетеной стене... Марья Николаевна заставила лошадь
продраться сквозь кусты, спрыгнула с нее - и, очутившись у входа караулки,
обернулась к Санину и шепнула: Эней?"
Тот же прием использован Буниным в рассказе "Метеор", хотя
никаких трагических последствий близости двух юных существ здесь не
происходит. На лыжной прогулке гимназистка и лицеист покидают компанию и
углубляются в лесную просеку. "Нам пора отношения выяснить, - говорит,
222

Русская литература и эротика
смеясь, оставшимся гимназистка. - Можете нам завидовать". Их
провожают напутственными шутками.
Лицеист чувствует, что под видом шутки она сказала правду с той
удивительной смелостью, на которую способна только женщина. За
праздничные рождественские дни все уже было сказано без слов между ним и
ею, и теперь они только ждали момента и решительности осуществить это
сказанное без слов.
В лесу их застает ночь. Ей кажется, что они заблудились. "Вы куда-то
завели меня," - говорит она негромко, уже с неподдельным страхом. Но он
странно смотрит на нее и тянет за руку вперед. Перед ними поляна, а на
краю ее тонет в сугробе черная изба. "Давайте только заглянем в эту избу...
На одну минутку", - говорит он и, бросив лыжи, идет по твердому сугробу к
раскрытой двери и скрывается в ее темноте. Все его уговоры завлечь ее в
избу оказываются тщетными, пока вдруг небо прорезывает ослепительный
зеленый свет разорвавшегося метеора, и она, вскрикнув, в ужасе бросается
в дверь избы. Действие рассказа прерывается на полчаса. "Через полчаса
они снова выходят на залитую луною поляну и уже до самой реки не могут
произнести ни слова".
В конце XIX в. в русской литературе обозначается тема
своеобразного эротического вуайеризма или изображения эротической сцены через
наблюдателя. Так в раннем рассказе Чехова "В море" старик-отец и
мальчишка-сын через выпиленные отверстия в каюте для новобрачных смотрят
на то, что должно там произойти. Но вместо ожидаемого они вдруг видят,
как молодой муж уговаривает и затем продает жену на ночь англичанину-
банкиру за пачку денег...
В конце века известностью пользовался роман М.НАльбова "До
пристани" (1880), где юная героиня Лиза, дочь помещика, отдается молодому
красивому садовнику в беседке обширного парка, а отвергнутый ею
помещик Ремнищев, предлагавший ей руку и сердце, тайно наблюдает за ними,
после чего отец поспешно выдает ее замуж за Ремнищева.
В традициях натуральной школы МАльбов обстоятельно описывает
внешние обстоятельства самособлазнения Лизы, чувственность которой
разжигалась тайным чтением французских эротических книг, найденных в
библиотеке отца. И грезы, сонм сладострастных видений не давали ей
покоя, куда бы она ни шла, блуждая бесцельно по саду. "Вон там, между
деревьями, в тени длинной аллеи, совершается одна из тех сцен, которых так
много у Боккачио... Но вот она подошла. Там никого. И нигде ни души... А
вот статуя античного юноши. Он, весь нагой, стоит неподвижно и смотрит
на нее вызывающе... Полузакрыв глаза, она стоит перед, ним, сгорая
желанием, но он неподвижен на своем пьедестале".
Изнывая перед античными статуями в саду, она неожиданно
оступилась в канаву с грязной водой, прорытую у беседки. Жидкая грязь облепила
ее тонкий ажурный чулок. Она с отчаянием осмотрелась кругом и полвала
223

Русская литература и эротика
работавшего невдалеке молодого садовника. Сначала хотела послать его за
горничной, но сидеть на скамейке с грязным чулком было невыносимо. И
она протянула ногу, сказав ему: "Сними!".
Парень осторожно, словно прикасаясь к фарфоровой ноге, совлек
шелковый чулок. Затем принес лейку с водой и, бережно держа ножку
барышни, принялся за ее омовение. Она не торопила его и сидела в забытьи,
словно парализованная каким-то новым, никогда еще не испытанным
ощущением. А парень все моет и вытирает, все моет и вытирает ее ноги.
Смуглое молодое лицо парня багровеет, на нем выступает пот, он тяжело,
прерывисто дышит.
Словно сквозь сон она неожиданно видит, как он вдруг вскочил, с
горящими безумно глазами, грубые сильные руки обвивают ее, срывают со
скамьи, и он куда-то мчит ее... Все кончено! Она может только отбиваться,
кричать и молить о пощаде. Напрасно! Теряя сознание, она покоряется. "И
вот наступает какой-то дикий, угарный, позорнейший сон... Зловеще
светятся в полумраке беседки разноцветные стекла окошек. Она видит их из-
под какой-то горы, придавившей ее к мягкому сиденью дивана, и потолок
над ее головою словно плывет и вращается, и все, все кругом тоже плывет
и вращается, и огненная струя бежит у нее вдоль спины..."
И этот "негодяй Ремнищев" смотрит, как она отдается
восемнадцатилетнему садовнику "с широкой спиной с двигающимися плечами и
вздувающимися лопатками, к которым прилипла от поту полинялая ситцевая
рубаха, пестрядинные порты и босые, грязные ноги".
В 1902 г. появился рассказ Леонида Андреева "Бездна", эпатирующий
конец которого вызвал недовольство многих читателей и критиков.
Особенно переживал Андреев отрицательный отзыв Л.Н.Толстого,
приведенный в "Биржевых ведомостях" (31 августа 1902 г.): "Ведь это ужас!.. Какая
грязь, какая грязь!.. Чтобы юноша, любивший девушку, заставший ее в
таком положении и сам полуизбитый - чтобы он пошел на такую гнусность!..
Фуй!.. И к чему это все пишется?.. Зачем?...
ЛАндреев же считал, что гораздо большим ужасом и страшнее
описанного в "Бездне" насилия Немовецкого над изнасилованной тремя
бродягами Зиночкой было то, что "на самом делеп совершил Немовецкий,
"письмо" которого писатель опубликовал через год. Герой рассказа писал,
что вместо того чтобы приласкать, пригреть, успокоить и ободрить
девушку, он "почувствовал, как холод какого-то омерзения широкой волной
накатывается" на него. "Она сделалась мне физически противной,
отвратительной и совершенно чужой". И он оттолкнул ее и с тех пор больше не
видел.
С иных позиций отнесся к рассказу М.Горький, который в ходе
споров о "Бездне" стал на сторону Андреева, а позднее, в эмиграции, пере-
1 Андреев Л. Собр. соч.: В G т. М., 1990. Т. 1. С.616.
224

Русская литература и эротика
смотрел свою оценку. Н.Берберова вспоминает его слова: "Это было
совершенно не так, - сказал он мрачно о "Бездне" Леонида Андреева. - Он
присочинил конец, и я с ним после этого поссорился"1.
Тема насилия - постоянная спутница литературной эротики. Один
из наиболее ярких образцов такого рода - рассказ А.И.Куприна "Морская
болезнь*', вызвавший резкое осуждение А-М.Горького, которого возмутили
не столько натуралистические подробности изнасилования Елены
помощником капитана и юнгой, сколько то, что пострадавшая была
представительницей социал-демократии. В статье "Разрушение личности" он писал:
"И даже Куприн, не желая отставать от товарищей-писателей, предал
социал-демократку на изнасилование пароходной обслуге, а мужа ее, эсдека,
изобразил пошляком".
Под воздействием заправлявшей в те годы так называемой
демократической критики Куприн был вынужден, помещая рассказ "Морская
болезнь" в Собрание сочинений, исключить из него участие в изнасиловании
мальчика-юнги и строки о том, как наутро Елена вспоминает ужас и позор
прошедшей ночи: "Она вспомнила помощника капитана, потом юнгу,
потом опять помощника капитана... Но одно воспоминание было тяжелей
всего. Хотя она не была виновна, оно казалось ей каким-то гнусным
противоестественным грехом с ее стороны. Оттого ли, что у юнги еще
сохранились остатки стыдливости, или оттого, что он был очень молод, но он
оставался с нею чрезвычайно долго. И вот, несмотря на то, у Елены быстро
охладело сердце, несмотря на позывы тошноты и ощущение обморока, она
вдруг на несколько моментов испытала нечто ни на что не похожее, какое-
то мучительное страдание, которое было раздражающе сладостно. И хотя
она всегда была совершенно, даже ненормально чужда половому
любопытству, она понимала теперь, что это ощущение было именно то самое, о
котором ей много раз говорил муж, ощущение, которого она не могла понять
с его слов и вызвать в себе, и отсутствие которого у нее причиняло мужу
печаль и ревнивое беспокойство к будущему".
Гораздо чаще в литературе предстает не насильник, а соблазнитель -
традиционная фигура всей мировой литературы. Циничный поручик На-
гурский в рассказе А.Каменского "Четыре" - только одна из вариаций
подобного типа. Он прямо говорит встреченной в поезде женщине: " Я же
вам имел честь объяснить, что угодно каждому мужчине от красивой
женщины и каждой женщине от красивого мужчины. Конечно, - тело. Тело, и
больше решительно ничего". Получив свое, он грубо говорит женщине: "Я
презираю вас. Уходите, я презираю вас". Совсем как помощник капитана в
купринской "Морской болезни", который "грубо, с нескрываемым
отвращением низменного, пресыщенного человека" выпроваживал после
насилия Елену из своей каюты.
1 Берберова Н. Курсив мой. Нью-Йорк, 1983. Т. 1. С.202.
225

Русская литература и эротика
И.Бунин в рассказе "Генрих*', ссылаясь на "старинную книгу",
говорит о праве писателя писать о любви со всей откровенностью:
"Сочинитель имеет такое же полное право быть смелым в своих словесных
изображениях любви и лиц ее, каковое во все времена предоставлено было
в этом случае живописцам и ваятелям: только подлые души видят подлое
даже в прекрасном или ужасном". Обычно сцены любви даны в восприятии
мужчины. Так, офицер Зарудин, герой романа МАрцыбашева "Санин",
стремится соблазнить Лиду и думает с оттенком злорадства, что "эта
гордая, умная, чистая и начитанная девушка будет лежать под ним, как и
всякая другая, и он также будет делать с нею, что захочет, как и со всеми
другими".
Но далее Арцыбашев, и одним из первых, предоставляет слово
женщине. Вернувшись через несколько дней поздно вечером от Зарудина,
Лида поняла, как далеко зашла. "Как это случилось, она не могла понять: так
же, как всегда, она владела им, и ласки его были подчинены ей, так же
было приятно, жутко и забавно, и вдруг был один момент, когда огонь во всем
теле ударил в голову каким-то беловатым туманом, в котором потонуло все,
кроме жгучего, толкающего в бездну любопытного желания. Земля
поплыла под ногами, тело стало бессильно и покорно, перед нею остались только
темные, горящие, и страшные, и бесстыдные, и влекущие глаза, ее голые
ноги бесстыдно и мучительно страстно вздрагивали от властного
прикосновения обнажающих грубых рук, хотелось еще и еще этого любопытства,
этого бесстыдства, боли и наслаждения".
Художник Михайлов в романе Арцыбашева "У последней черты"
приглашает девятнадцатилетнюю барышню в свою мастерскую посмотреть
картины. Лиза оказывается впервые одна у мужчины, и ей чего-то страшно
и неловко, хотя и интересно. Михайлов дразнит девушку ее невинностью и
разжигает ее чувственное любопытство. Когда же он настойчиво и нежно
обнял ее, она вдруг вся забилась и не сумела вырваться из его объятий.
"Настойчивая мысль все об одном владела им, и когда она не могла видеть
его лица, Михайлов улыбнулся сам себе циничной торжествующей
улыбкой... Он знал, что рано или поздно все кончится так же, как и с другими, и
ему даже странно было, что она еще тянет и отталкивает его".
Но Михайлов слишком поторопился. "Девушка перестала
сопротивляться и, закрыв глаза, замерла под его долгим, жадным поцелуем. Губами
нагибая ее голову все дальше и дальше назад, перегибая все ее тело, он
незаметно почти повалил ее на кушетку. И девушка вдруг почувствовала, что
его сильное, твердое тело почти лежит на ней". В паническом ужасе она
вырвалась и вскочила на ноги. Михайлов застонал от ярости как зверь, у
которого вырвали добычу. И Лиза вскоре ушла, несмотря на откровенные
объяснения Михайлова в любви ("Разве вы не знаете, что если мужчина
любит, он хочет обладать всей женщиной... ее телом... всем! - стиснув зубы
226

Русская литература и эротика
от желания сказал Михайлов"). Он отпустил ее, зная, что она уйдет
ненадолго.
И вот вскоре ему приходит в голову мысль свести лицом к лицу
наивную и неподатливую Лизу с Евгенией Самойловной, опытной женщиной,
которая мучила его и не соглашалась стать его любовницей. Он не знал,
что из этого выйдет, но чувствовал, что это будет "красивая и жестокая
сладострастная игра".
Когда две женщины встретились в его мастерской, он следил за их
лицами - смущенной и растерянной Лизой и спокойной и снисходительно-
дружелюбной Евгенией Самойловной, - как бы обнажая их и испытывая
сладострастно-жестокое волнение. Старшая из женщин уходит первой,
оставив Лизу "с легкой краской стыда на щеках". И тогда происходит
решительное объяснение. На укоры Лизы, ревнующей Михайлова, он
отвечает: "Я больше не могу так... Или вы сейчас же, сейчас, будете моею, или
я... Она не будет меня так мучить, как вы!..". Оскорбленная в своем
последнем проблеске гордости Лиза пытается уйти, берется за ручку двери, но в
последнее мгновение чувства берут верх, и она сдается, опустив руку.
Михайлов схватил ее и, срывая платье, повел назад в комнату, на кушетку. Она
не боролась и покорно шла, пока не увидела эту кушетку и вдруг забилась.
"И с ужасом видела свои голые руки, потом грудь, ноги, еще раз рванулась в
паническом ужасе и замерла... Точно поняв, что все кончено, она закинула
голову, так что волосы упали через валик кушетки, и застонала, судорожно
охватив его шею голыми руками".
Иначе ведет себя в подобной ситуации героиня эротического
рассказа Бунина "Галя Ганская". Она также дважды посещает мастерскую
художника. Первый раз, когда она была еще подростком, "целовались
ужасно", и она уже не владела собой: "и страшно, и ужасно хочется этого
страшного". Но художника взяла жалость, и он прервал ласки, успокоил
девочку.
А через год Галя, вернувшаяся с моря, загорелая и так повзрослевшая
- "веселость и свобода в разговоре, в смехе и во всем обращении, точно
замуж вышла", - сама захотела вновь посмотреть его мастерскую. С
бессмысленно-радостными глазами она входит в мастерскую, шепча: "Ведь это
безумие... Я с ума сошла..."
На этот раз художник не думает о ее юном возрасте. Бунинский
рассказ напряжен и чувственен до предела: "Я стал как попало раздевать ее,
она поспешно стала помогать мне... У меня просто потемнело в глазах при
виде ее розоватого тела с загаром на блестящих плечах и млечности
приподнятых корсетом грудей с алыми торчащими сосками... Когда я зверски
кинул ее на подушки дивана, глаза у ней почернели и еще больше
расширились, губы горячечно раскрылись, - как сейчас все это вижу, страстна она
была необыкновенно..." Это уже не невинная девочка, которую он не решился
227

Русская литература и эротика
соблазнить год назад, а страстная женщина, познавшая силу страсти и
чувств.
Трагическая развязка в таких рассказах столь же ярка, как и момент
любви. Галя отравилась, узнав через две недели, в течение которых она
почти каждый день бывала у художника, что он уезжает в Италию.
В рассказах Бунина и Арцыбашева наблюдается временами
определенная перекличка, хотя эти художники различны и едва ли сопоставимы.
Но иногда намеченное у Арцыбашева неожиданно получает развитие у
Бунина. Так, эпизод с соблазнением Лизы завершается встречей Михайлова с
горничной Евгении Самойловны, принесшей ему записку с предложением
прогнать Лизу и приходить к ней. Утомленный от страсти и ласк Михайлов
при взгляде на эту хорошенькую, здоровую и простенькую горничную вдруг
ощутил "веселое желание мимолетного обладания, обладания без слов, без
дум и всяких ухищрений... Должно быть это желание ярко сказалось в его
взгляде, потому что девушка вдруг застыдилась и улыбнулась. И ясно
почувствовалось, что она не будет защищаться".
На этом глава обрывается. Что произошло дальше между ними
можно воспроизвести по рассказу Бунина "Гость", долгие годы не
печатавшегося у нас из-за своей откровенности описания мимолетного обладания
служанкой. В этом, собственно, все содержание рассказа. Бунин как бы
начинает с того, на чем остановился Арцыбашев в заключительном
безличном обороте, предполагающем последующее действие со стороны
Михайлова: "И ясно почувствовалось, что она не будет защищаться".
После соблазнения Лизы у Михайлова возникла мысль, что
мгновенная радость обладания вовсе и не стоит тех страданий, которые следуют за
этим: ведь он взял Лизу "только так, из животной жадности". И то, что он
"взял" - это всего лишь "тьфу".
Но в том-то и дело, что это "тьфу" правит жизнью. В.В.Розанов
записывает в "Мимолетном": "Что так некрасиво, так пахуче и в общем
представляет "тьфу" - тянет душу и воображение и сердце наше больше, чем
видное не"тьфу". Как прекрасен корпус, - наслаждайся им на балах; грация
движений - на балах же. Груди? - но и они почти открыты на балах.
Закрыто только "тьфу", и закрыто до того глубоко и древне, что еще у животного
дан для прикрытия "хвост". Что "тайна стыда" входит в тайну Элевзинских
таинств - видно из того, что где есть группы "мистических танцев" (на
греческих вазах) - везде "действующими низами" являются хвостатые фавны.
И вообще - не хвост для фавна, а фавн для хвоста. Это символы в
аллегории, показывающие, что "без хвоста нельзя". Хвост - начало и древность
всех человеческих одежд. Ну, хорошо. Так значит "тьфу"? - Тьфу.
Тогда отчего же "человек связывает себя на всю жизнь", пускает к
себе в комнату другого человека (такое неудобство!) и, словом, "женится", с
кормежкой, отоплением, одеждой, чтобы только коснуться этого "тьфу".
Все меняется ради "тьфу", п.ч. все прочее, - душу, дружбу, разговоры, кра-
228

Русская литература и эротика
сивый корпус и лицо, - все, решительно все за исключением одного "тьфу",
- можно иметь и в дружбе или знакомстве, можно увидеть на балах. У
девушек это разительнее: они не знают имени и не знают вида "тьфу", но
только чувствуют, что есть оно: и ради этого оставляют отца-матерь, братьев-
сестер, милую бабушку и херувимов-племянников и, как в моем знакомстве
случилось, - уезжают из Петрограда в Иркутск, чтобы коснуться и увидеть,
и осязать "тьфу". Все это знают, "свадьбы каждый день", а истолковываю я.
Все делается именно и только для "тьфу", в глубоком об этом молчании
(Элевзинские таинства) и с полным каждого об этом знании...
Это странно... Наконец, это страшно. "Такая-то мерзость" (наш
мужской взгляд, Влад. Соловьев в "Оправдании добра", все аскеты)... Я сказал
"мужской взгляд". Нельзя не обратить внимания, что считая у себя
"мерзостью", мы у них, у женщин - хотя даже подсмеиваемся, но больше
"на людях", внутри же себя и тайно мы даже и не улыбаемся на "ихнее", а
просто - любим и отчасти - уважаем. У родных - всегда уважаем. Вообще
здесь есть разница взглядов и ощущений у разных лиц. Но очевидно и
наоборот: "наше" тоже женщинам кажется вовсе не "тьфу". Это очень нужно
заметить, эти расслаивания взглядов" (Запись 29 марта 1915 г.).
Страсть, подобно древней Богине Любви, внезапно поражает
человека, как поразила она случайно мужчину и женщину в рассказе Бунина
"Солнечный удар": "Поручик так порывисто кинулся к ней и оба так
исступленно задохнулись в поцелуе, что много лет вспоминали потом эту
минуту: никогда ничего подобного не испытал за всю жизнь ни тот, ни другой".
Страсть проявляется по-разному и не поддается размежеванию на
"высокую" и "низкую". Любовный порыв в "Милом паже" Ф.Сологуба и в
рассказе С.Городецкого о групповом браке "Погибшее согласие" - при всем
различии склада повествования - един в своей человеческой радости и
печали. И Сологуб, и Городецкий создают притчу о любви и смерти, о жизни
тела и жизни чувства, о нерасторжимости одного и другого. Старый граф в
рассказе Сологуба сочетал перед своими глазами свою юную супругу с
"милым ей пажем": "Никогда еще не видел он соединенными двух столь
прекрасных тел. Когда же, усталые от взаимных ласк, они разошлись, и
стыд наготы заставил их схватиться за одежды, граф сказал им:
- Подождите, вот вы владели, ты ею и она тобою по слову моему, но
надлежит вам знать, что радость ваша - была радостью моею, и это я был
тот, кто совершил тайное, - вы же были только два мои тела".
Однако скоро юную графиню и милого пажа утомили ежедневные
ласки по чужой воле, ибо любви ненавистно всякое принуждение -
"утомили даже до взаимной ненависти". И юная графиня убивает милого
пажа. Любовь и согласие погибают.
В литературе русского зарубежья эротика получила собственное
своеобразное воплощение. Перед нами два полюса: вдохновенная книга
"Темные аллеи" И.Бунина и модернистский роман "Распад атома"
229

Русская литература и эротика
Г.Иванова, а между ними несколько приземленное описание повседневной
любовной жизни в повести Н.Берберовой "Лакей и девка".
"Распад атома" - своего рода продолжение розановского жанра
"опавших листьев" в новом, изломанном контексте современной жизни.
Слово писателя, подобно кисти художника, высвечивает части рисуемой
картины: "Женщина. Плоть. Инструмент, из которого извлекает человек
ту единственную ноту из божественной гаммы, которую ему дано слышать.
Лампочка горит под потолком. Лицо откинуто на подушке. Можно думать,
что это моя невеста. Можно думать, что я подпоил девчонку и воровски,
впопыхах, насилую ее. Можно ничего не думать, содрогаясь, вслушиваясь,
слыша удивительные вещи, ожидая наступления минуты, когда горе и
счастье, добро и зло, жизнь и смерть скрестятся как во время затмения на
своих орбитах, готовые соединиться в одно, когда жуткий зеленоватый
свет жизни-смерти, счастья-мученья хлынет из погибшего прошлого, из
твоих погасших зрачков".
Давно известно, что безобразное в жизни преображается в
искусстве. Г.Иванов доходит до предела, сочетая жизненную силу с некрофилией
как выражением абсурдности происходящего в человеческой жизни:
"Совокупление с мертвой девочкой. Тело было совсем мягко, только
холодновато, как после купания. С напряжением, с особенным
наслаждением. Она лежала, как спящая. Я ей не сделал зла. Напротив, эти несколько
судорожных минут еще продолжались вокруг нее, если не для нее. Звезда
бледнела в окне, жасмин доцветал. Семя вытекло обратно, я вытер его
носовым платком. От толстой восковой свечи я закурил папиросу. Мимо.
Мимо". *
Еще страшнее некрофильская месть молодой вдовы в устном
рассказе И.Бунина, который пересказывает И.Одоевцева в своей книге "На
берегах Сены". Красивый и статный парень приехал в какой-то украинский
городок и вышел весенней ночью на улицу. И встретил молодую женщину,
которая повела его за город, на кладбище и отдалась ему на могиле.
"Когда они, наконец, поднялись, она вдруг прошептала: "Два года
мечтала - вот сдохнешь, гад, а я на твоей могиле...
- Чья это могила?
- Чья? - и она залилась своим щекочущим русалочьим смехом. -
Мужа моего, вестимо! А то чья же еще? Вчера только его, старого урода,
схоронили... А вас, голубчик, мне просто Бог послал. Молодой, пригожий,
ласковый, да к тому же не из наших мест. Ох, как мне хорошо теперь. Спать
как я сегодня чудесно буду!..
Она аккуратно оправила складки платья и вдруг, низко нагнувшись
над могильным камнем, отчетливо, с каким-то яростным восторгом
произнесла отборное национальное ругательство и звонко плюнула на могилу -
Получай, гад!".
230

Русская литература и эротика
В советской литературе 20-х годов любовная тема получала
выражение в рассказах и романах П.Романова ("Без черемухи"), Б.Пильняка,
И.Калинникова ("Мощи"), С.Малашкина ("Луна с правой стороны") и др. С
годами эротическая тема в советской литературе уходила куда-то в
подтекст или вовсе изгонялась со страниц советской прозы. Но это уже иная
тема: "Иные дни - иные сны".
1997
231

РАЗМЫШЛЯЯ НАД БИБЛИОГРАФИЕЙ
Важнейшая научная задача большой национальной библиотеки -
выпустить полный каталог книг и периодических изданий, хранящихся в
ее фондах. Так, знаменитый каталог Библиотеки конгресса в Вашингтоне
насчитывает 754 тома (до 1956 г.) и несколько многотомных дополнений,
Библиотека Британского музея - 360 томов последнего издания (1979-
1987). Национальная библиотека в Париже - 231 том (1924-1981).
Главная библиотека России, которая теперь называется Российская
государственная библиотека (бывшая "Ленинка"), основного своего
научно-библиографического предназначения не выполнила. И причина тут,
конечно же, не леность ее многочисленных сотрудников и даже не
"недогадливость" чреды сменявшихся за годы советской власти
директоров. Нет, это прямое следствие той политики по разрушению
национальной культуры, которая семь десятилетий проводилась в нашей стране под
видом заботы о расцвете этой самой культуры. Ложь была во всем: и в
сокрытии от читателей генерального каталога библиотеки, куда вход им был
строжайше запрещен, и в разделении книг на две категории:
допускавшиеся к читателю (читательский каталог при входе в библиотеку) и
упрятанные в спецхран и другие малодоступные места миллионы книг, начиная от
трудов расстрелянных советской властью тысяч и тысяч деятелей
культуры и кончая остатками парижской Тургеневской и Дрезденской
библиотек, попавших после войны в подвалы "Ленинки".
Отвечать за это преступление против народа России, лишившегося
на полвека своего культурного достояния, теперь некому. Еще в 1918 г.,
глядя на развернувшийся большевистский террор, В.В.Розанов писал:
"Ленин и социалисты оттого и мужественны, что знают, что их некому
будет судить, что судьи будут отсутствовать, так как они будут съедены"1.
В течение многих десятилетий в основе библиотечного дела в
России лежала (если воспользоваться термином Л.Н.Толстого) "культурная
дикость", именовавшаяся в те достославные времена "партийность".
Действительно, один из секретарей Союза писателей СССР требовал неукос-
Розанов В.В. Собрание сочинений. Мимолетное. М., 1994. С.420.
232

Размышляя над библиографией
нительной партийности в библиографии и книговедении, т.е. отсечения
всего идеологически неприемлемого.
Три поколения русских людей были лишены многих лучших книг из
культурного наследия. С 1923 г. - на следующий год после окончания
гражданской войны - под руководством Н.К.Крупской даже тайно печатался
"Руководящий каталог к изъятию всех видов литературы из библиотек,
читален и книжного рынка" (он опубликован в "Российском
литературоведческом журнале", 1994, № 4). По разделу философии и этики
предписывалось удалить из библиотек книги Р .Декарта, И.Канта, Э.Маха, Платона,
Г.Спенсера, А.Шопенгауэра, Т.Карлейля, М.Метерлинка, Ф.Ницше,
Дж.Рескина, В.С.Соловьева, Н.СХЛосского, Л.МЛопатина, НЛ.Грота,
Г.И.Челпанова, П.А.Кропоткина, Л.Н.Толстого и др. Особенно не повезло
писателям-эмигрантам: изъятию подлежали книги А.Т.Аверченко,
A.B.Амфитеатрова, М.ПАрцыбашева, К.Д.Бальмонта, З.Н.Гиппиус, Р.Б.Гу-
ля, Б.К.Зайцева, М.А.Осоргина, А.М.Ремизова, И.В.Северянина,
В.В.Набокова, Н.А.Тэффи, В.Ф.Ходасевича, М.И.Цветаевой и многих других.
Увидев этот список, живший за границей А.М.Горький был глубоко
возмущен. Н.Н.Берберова вспоминает: «Когда он узнал, что Крупская
составила список книг, которые следовало изъять из библиотек, в котором
находилась и Библия, и Коран, и Данте, и Шопенгауэр, и еще около ста
авторов, он решил, что ему надо выйти из советского подданства и
написать об этом в лондонское "Тайме"»1. Но А.М.Горький не "вышел" и не
"написал". Он остался Горьким.
Слава Богу, те времена миновали. Нынешние духовные потомки тех
варваров культуры покаяния не признают (мы, де, тогда не жили) и хотели
бы забыть прошлое. Первой ласточкой свободной российской
библиографии можно назвать изданную ныне первую часть библиографического
указателя книг русского зарубежья, находящихся в собрании РГБ2. Будем
надеяться, что это начало полного каталога книг РГБ. Единственное, что уда*
лось сделать ранее - выпустить сводный каталог русских книг XYIII в.,
поскольку среди авторов того времени не было так называемых одиозных
личностей - от "врагов народа" до мыслящих в иных, недопустимых
советской властью параметрах. Даже весьма полезный библиографический
указатель альманахов ("Литературно-художественные альманахи и сборники"
за 1900-1937 гг.), выпущенный в 1960 г., был весьма изуродован цензурой,
выбросившей имена и работы эмигрантов и прочих неугодных лиц.
Берберова Н. Железная женщина // Дружба народов. 1989. № 10. С. 173.
" Книга Русского Зарубежья в собрании Российской государственной библиотеки, 1918-1991:
Библиогр. указ.: [В 3 ч.] Ч. 1. А-К / Сост.: ЕААкимова и др.; Библиогр. ред.: Н.Ю.Бутина,
К.К.Тарасов; Науч. ред. В.И.Харламов; Рос. гос. б-ка. СПб.: Рус. Христиан, гуманитар, нн-т,
1997.624 с.
233

Размышляя над библиографией
Когда я в последний раз виделся с В.И.Харламовьш (научным
редактором указателя), он рассказывал о своем детище - готовившейся к печати
книге, которая теперь лежит перед нами. Ему не удалось дожить до ее
появления, но та удивительная одухотворенность, влюбленность в свое дело
навсегда останутся в моей памяти как визитная карточка благородного
издания, подготовленного под его редакцией.
Попытки создания библиографических указателей книг русского
зарубежья предпринимались и ранее. Такова фундаментальная
библиография С.П.Постникова "Политика, идеология, быт и ученые труды русской
эмиграции, 1918-1945", созданная на основе Русского зарубежного
исторического архива в Праге, библиографии и справочники В.Ф.Булгакова,
В.Казака, Л.А.Фостер, М.Шатова, ЭА.Штейна, вышедшие за рубежом, и
АДАлексеева, Н.А.Богомолова, изданные в России.
Существуют справочники, которые интересно листать страницу за
страницей. Таков указатель книг русского зарубежья. Здесь читатель
найдет не только список хранящихся в библиотеке изданий. Одно из главных
достоинств рассматриваемой работы в том, что в ней раскрыто
содержание многочисленных сборников, альманахов, трудов. Вы не только
узнаете, что А.Т.Аверченко выпустил в 1923 г. книгу "Двенадцать портретов", но
и получите сведения о полном содержании - от очерков "Мадам Ленина" и
"Мадам Троцкая" до зарисовки "Артистка образца 1922 года".
Встречая запись о сборнике Г.В.Адамовича "Одиночество и свобода"
(Нью-Йорк, 1955), мы здесь же находим данные о полном его составе -
статьи о Д.С.Мережковском, И.С.Шмелеве, И.А.Бунине, МААлданове,
З.Н.Гиппиус, А.М.Ремизове, Б.К.Зайцеве, В.В.Набокове, НАЛэффи,
А.И.Куприне, В.И.Иванове, Л.И.Шестове. Чтобы узнать, что вошло в
"Дневник моих встреч" Ю.ПАнненкова (Нью-Йорк, 1966), теперь
достаточно раскрыть том указателя и прочитать длинный перечень имен с
указанием страниц (начало и конец каждой статьи). И так со всеми
сборниками, включенными в указатель.
Когда-нибудь у нас будет роспись не только всех русских книг, но и
журналов. Но не такая, как изданные в 70-е годы указатели содержания
журналов "Вопросы литературы" за 1957-1976 гг. и "Иностранная
литература" за 1955-1974 гг., из которых исключены имена писателей и критиков,
ставших со временем "неугодными" советской власти. Нет, мы мечтаем,
чтобы это было научное издание, подобное известным указателям
содержания "Современника" и "Отечественных записок", составленных
В.Э.Боградом.
Всю библиографическую работу по советскому периоду приходится
строить заново, ибо нет ни одного советского сколько-нибудь правдивого
библиографического указателя, изданного без цензурного вмешательства.
Даже весьма ценное многотомное и неоконченное еще
библиографическое издание "Советские писатели. Поэты" (ныне его название заменено
234

Размышляя над библиографией
на "Русские писатели. Поэты, Советский период"), выходящее с Ï977 г., не
избежало ножниц цензуры (или, вернее, редактора, воспитанного в догмах
"партийности библиографии"). Об этом как-то не принято вспоминать,
тем более писать.
И вот в предисловии к прекрасному восемнадцатому тому этого
издания, вышедшему в 1995 г. и посвященному Б.Л.Пастернаку, мы с грустью
читаем, что том составлен "по тем же принципам, что и предыдущие
выпуски серии". Слава Богу, на самом деле - нет, не по тем же, иначе в него не
вошло бы 17 работ А.Д.Синявского и многое другое, запретное в те
подцензурные годы (во втором томе этого издания, вышедшем в 1978 г., в
разделе об А.А.Ахматовой русское зарубежье и АД.Синявский "по тем же
принципам" были исключены из библиографии).
Но вернемся к нашему указателю. Понятие "книги русского
зарубежья" достаточно широко. К нему, безусловно, относятся не только книги
Н.В.Гоголя, А.М.Горького, А.С.Пушкина, изданные за рубежом, но и
Байрон в переводе И.А.Бунина (Берлин, 1921), и Данте в переводе и со
вступительной статьей Б.К.Зайцева (Париж, 1961), и "Португальские сонеты"
Е.Б.Браунинг в переводе М.О.Цетлина и с предисловием Г.В.Адамовича
(Нью-Йорк, 1956), и "Аня в стране чудес" Л.Кэрролла в переводе
В.В.Набокова.
На каждой из шестисот страниц библиографического указателя
встречаются знакомые имена, изъятые из отечественной культуры в годы
"советчины", как называли это лихолетье в русском зарубежье. Здесь и
Л.Каннегисер, Н.С.Гумилев, П.Н.Краснов, казненные большевиками, и
лауреат Нобелевской премии И.А.Бродский, выдворенный ими за границу.
Справочник-каталог уже принес неоценимую пользу авторам и
редакторам выходящей ныне в издательстве РОССПЭН многотомной
"Литературной энциклопедии русского зарубежья". Имея такую серьезную
библиографическую базу, можно с уверенностью готовить новые труды о
русском зарубежье. Конечно, ни одна библиография не может быть полной
или избегнуть ошибок, опечаток. Встречаются они и здесь, хотя крайне
редко. Иногда в изданиях русского зарубежья не указывался год. В таких
случаях принято отмечать год в прямых скобках, как это сделано, к
примеру, в описании книги А.В.Амфитеатрова "Зачарованная степь". Однако при
описании романа "Вчерашние предки" того же А.В.Амфитеатрова год уже
не указан, хотя известно, что рецензии на роман появились и в 1929 г., и в
1930 г., а "Библиография русской зарубежной литературы" ЛА.Фостер
дает точные даты этого издания. То же произошло с романом Н.Н.Брешко-
Брешковского "Белые и красные", год публикации которого (1921) не
отмечен (возможно, в библиотеке дефектный экземпляр?). Из отдела редких
книг не учтены сборники стихов А.Н.Вертинского.
И все же судить о справочнике надо не по тому, что в нем
отсутствует, а по тому, что в нем имеется ценного, впервые ставшего достоянием
235

Размышляя над библиографией
науки библиографии. И снова впечатляет грандиозный труд: расписано
содержание 22 томов "Архива русской революции, издаваемого
И.В.Гессеном" (Берлин, 1921-1937); шести томов "Белого дела" (Берлин,
1926-1928), "Белый архив" в трех томах (Париж, 1926-1928), четыре книги
"Временника Общества друзей русской книги" (Париж, 1925-1938)
(последнее, как и "Воздушные пути", принадлежат, скорее, Сводному
каталогу периодических изданий российского зарубежья, подготовленному в
РГБ к публикации в издательстве РОССПЭН1). Особо следует отметить
росписи собраний сочинений АА.Ахматовой, Н.А.Бердяева,
МА.Булгакова, И.А.Бунина, Н.С.Гумилева, В.И.Иванова, И.А.Ильина и
других писателей и философов.
Каждая эпоха оставляет о себе память в библиотеках. От советской
остался, среди прочего, запретительный "Руководящий каталог по
изъятию...". Новое время несет с собой начало издания справочника "Книга
Русского Зарубежья..." как живого олицетворения целостности русской
литературы и культуры в нашей стране и за ее пределами, где миллионы
людей, лишенных своей отчизны, продолжали жить и творить ради
России.
1998
Книга вышла в 1999 г.: "Сводный каталог периодических и продолжающихся изданий
Русского зарубежья в библиотеках Москвы ( 1917-1996 гг.)*.
236

II
ЛИТЕРАТУРА РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ
Литература русского зарубежья, или эмигрантская литература,
возникла после большевистского переворота в России в 1917 г. В прошлые
эпохи известны писатели-изгнанники - от Овидия и Данте до Андрея
Курбского, Ф.Р. де Шатобриана и немецких писателей-антифашистов, но
история не знает случаев, чтобы более половины писателей, философов,
художников были высланы из страны или эмигрировали.
Различают три периода, или три волны эмиграции. Первая волна - с
1918 г. до Второй мировой войны. Вторая волна вынесла за пределы СССР
литераторов, отступавших вместе с немецкой армией и оказавшихся к
концу Второй мировой войны в эмиграции (И.Елагин, Д.Кленовский,
Н.Моршен, Л.Ржевский, Б.Филиппов). В середине 1960-х, после
хрущевской "оттепели**, началась третья волна эмиграции и высылки, среди
крупнейших имен которой А.И.Солженицын, В.ПАксёнов, В.Н.Войнович,
Г.Н.Владимов, А.А.Галич, Ф.Н.Горенштейн, СДДовлатов, Ю.М.Кубланов-
ский, В.Е.Максимов, В.П.Некрасов, АД.Синявский. Четвертой волной
иногда называют "утечку умов", выезд деятелей науки и культуры из России
на постоянное жительство за границу в 1990-е, в основном по
экономическим причинам. Однако наибольшее культурное и литературное значение
имеет творчество представителей первой волны, создавших лучшие свои
произведения в изгнании.
Поэзия эмиграции начиналась в России. Определяющим было не
местонахождение писателя - в России или за ее пределами, - а восприятие
происходящего в стране. Через три дня после захвата власти
большевиками З.Н.Гиппиус написала первые эмигрантские стихи, хотя жила еще в
Петрограде:
Какому дьяволу, какому псу в угоду,
Каким кошмарным обуянный сном,
237

Литература русского зарубежья
Народ, безумствуя, убил свою свободу,
И даже не убил - засек кнутом?
И А.Бунин в большевистской Москве начал дневник "Окаянные дни",
опубликованный уже в эмиграции (1935). Гиппиус писала в Петрограде
свои "Черные тетради" (1917-19), увидевшие свет только в конце XX в.
Русские писатели (кроме тех, кто "пошел в Смольный") испытывали
отчуждение от большевиков. В день разгона Учредительного собрания 5 января
1918 г. М.Горький писал в газете "Новая жизнь" о "фанатиках и утопистах",
которые в тот день по приказу Н.И.Подвойского расстреляли на Литейном
проспекте Петрограда мирную демонстрацию в поддержку
Учредительного собрания (факт, известный ныне несравненно меньше, чем расстрел
демонстрации 9 января 1905): "Правительство Смольного относится к
русскому рабочему, как к хворосту: оно зажигает костер для того, чтобы
попробовать - не загорится ли от русского костра общеевропейская
революция? Это значит - действовать "на авось", не жалея рабочий класс, не думая
о его будущем и о судьбе России - пусть она сгорит бессмысленно, пусть
обратится в пепел, лишь бы произвести опыт" .
Эмиграция деятелей культуры провоцировалась правительством
Смольного с первых дней его существования. Запрещение свободы печати
- в числе первых декретов советской власти. "Старая" культура была не
нужна. Отсюда теория "двух культур" - признание в культурном наследии
лишь того, что соответствовало целям большевиков. Невозможность
печататься в советской России сделала бессмысленным и опасным пребывание
многих писателей в стране. Классовый подход обрекал русскую литературу
и культуру на уничтожение. Все это, наряду с красным террором,
развязанным в 1918 г. на многие десятилетия, глумлением над православием и
национальными традициями не могло не выбросить писателей в эмиграцию.
В очерке "Ленин" (1921) А.И.Куприн рассказал историю своей
безнадежной попытки издавать в Москве народную газету "Земля", для чего ему
была организована в 1919 г. встреча с Лениным. У Куприна осталось
тягостное впечатление: "Этот человек, такой простой, вежливый и здоровый -
гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем
душевном уродстве, были все-таки люди, доступные капризам дня и
колебаниям характера. Этот же - нечто вроде камня, вроде утеса, который
оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на
своем пути. И притом - подумайте! - камень в силу какого-то волшебства -
мыслящий! Нету него ни чувств, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая,
сухая непобедимая мысль: падая - уничтожаю" (Куприн А.И. Голос оттуда.
M., 1999.C.S12).
Горький М. Несвоевременные мысли. М., 1999. С.230.
238

Литература русского зарубежья
Понятие литературы русского зарубежья возникло и существует как
противопоставленное литературе "метрополии", России.
Культурологический и литературный феномен заключен в самом факте отличия части от
целого, когда часть (советская или зарубежная) не дает адекватного
представления об этом целом. С раскола страны в конце 1917 г. шли два
литературных процесса, во многом несхожих, однако, как стало очевидно к концу
XX в., русская литература оставалась целостной благодаря русскому языку,
национальной проблематике, а также традиции русской культуры,
классической литературы прошлого, хотя и наблюдались разительные отличия в
восприятии отечественного литературного наследия. Целостность
русской литературы после 1917 г. - явление историческое, и осознание этого
пришло лишь с годами. Крупнейшие писатели: Бунин, Куприн,
К.Бальмонт, А.Ремизов, Д.Мережковский, З.Гиппиус, И.Шмелев, Б.Зайцев,
М.Цветаева, В.Ходасевич, А.Аверченко, И.Северянин, Г.Иванов, Саша
Черный и др., - оказавшись в эмиграции, порвали с Россией советской, но
не с традициями русской литературы: литература зарубежья была
естественным и законным продолжателем традиций русской литературы XIX в. и
литературы Серебряного века. Скорбь за порушенную Россию - главная
черта эмигрантской литературы старшего поколения. В программной речи
"Миссия русской эмиграции", произнесенной в Париже 16 февраля 1924 г.,
Бунин говорил: "Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба
дом, населенный огромным и во всех смыслах могучим семейством,
созданный благословенными трудами многих и многих поколений,
освещенный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется
культом и культурою. Что же с ним сделали? Заплатили за свержение
домоправителя полным разгромом буквально всего дома и неслыханным
братоубийством, всем тем кошмарно-кровавым балаганом, чудовищные
последствия которого неисчислимы и, быть может, вовеки непоправимы" (Бунин
И. Публицистика 1918-1953 годов. М., 1998. С.150-151). Эту
"непоправимость последствий" большевизма Россия в должной мере
ощутила лишь на рубеже XX и XXI вв.
В эмиграции возникло особое мирочувствование и стиль - главное,
что характеризует бытие литературы в истории национальной культуры. С
одной стороны, лицо эмигрантской литературы определяла
преемственность. В то же время и старшее поколение, и молодые писатели,
сложившиеся в эмиграции (В.В.Набоков, Г.И.Газданов, Б.Ю.Поплавский и др.),
искали новые формы художественной выразительности, еще неясной и
неутвердившейся, но отличающейся от старой классической традиции.
Критик М.Гофман, рассматривая в статье "Русская литература в
эмиграции" новую художественную манеру Куприна, Бунина, Мережковского,
Ремизова, Шмелева, И.Сургучёва, Зайцева, считает, что эту манеру можно
было бы характеризовать как "отталкивание от беллетристики, от
законченного обрамленного сюжета рассказа к свободному высказыванию се-
289

Литература русского зарубежья
бя"1. Поэт и критик Ю.Терапиано утверждал: «Сознание трагизма нашего
положения в начале 30-х гг. явилось тем зерном, из которого выросло
новое поэтическое мироощущение, - так называемая "парижская нота".
Борис Поплавский, первый употребивший понятие "парижская нота",
понимал его достаточно широко, как внутреннюю музыку в душе поэта
эмиграции. Говоря о поэзии Г.Адамовича, Н.Оцупа, Гиппиус, Г.Иванова и
Ходасевича, он отмечал, что "существует только одна парижская школа, одна
метафизическая нота, все время растущая - торжественная, светлая и
безнадежная. Я чувствую в этой эмиграции согласие с духом музыки... Отсюда
моя любовь к этой эмиграции. Я горжусь ею"»'. В 1930-е разгорелась
полемика о путях поэзии: Адамович требовал простоты и правдивости в стихах,
à Ходасевич ратовал прежде всего за мастерство. Книги писателей
русского зарубежья, особенно Мережковского, Бунина, Куприна, МАлданова и
др., постоянно переводились и издавались на французском, английском,
немецком, итальянском, испанском языках. Единственным местом, куда
они до 1980-х не доходили, был СССР.
Литература русского зарубежья охватывает многие регионы мира.
Первыми местами беженства стали близлежащие страны: Турция,
Болгария, Польша, Прибалтика, Финляндия. Гнезда русского рассеяния 1920-30-
х годов охватывали все континенты. Ненадолго очагом русской культуры в
начале 1920-х стал Константинополь, где издавался еженедельник
"Зарницы" (1921), а в загородном ресторане "Черная роза" пел Александр
Вертинский. Но бежавшие с Врангелем из Крыма задерживались здесь
ненадолго и разъезжались по Европе, Америке и Африке (Абиссиния,
Египет). Значительная русская колония сложилась в Болгарии, где П.Б.Струве
в 1921 г. продолжил издание запрещенного большевиками журнала
"Русская мысль". В Софийском университете преподавал русский филолог
и историк П.М.Бицилли, Российско-болгарское издательство в Софии
печатало книги русских эмигрантов. Когда надежда на скорое возвращение
стала угасать, многие эмигранты из Софии, Праги, Варшавы и Берлина
переместились в Париж - с середины 1920-х столицу русского зарубежья.
Центром военной русской эмиграции стало Королевство сербов,
хорватов и словенцев (с 1929 - Югославия). М.А.Суворин, сын
крупнейшего русского издателя и просветителя А.С.Суворина, возобновил в Белграде
издание газеты "Новое Время", закрытой в Петрограде на другой день
после большевистского переворота. Памятным событием в жизни русского
зарубежья стал Первый съезд русских писателей-эмигрантов,
проходивший в Белграде в сентябре 1928 г. При Сербской академии наук стала
издаваться серия "Русская библиотека" - книги Бунина, Куприна, Мережков-
Возрождение. Париж., 1957. >£» 70. С. 19.
" Числа. Париж, 1930. № 2-3. С.310-311.
240

Литература русского зарубежья
ского, Гиппиус, Шмелева, Ремизова, К.Бальмонта, ААмфитеатрова,
И.Северянина. Научным центром русской эмиграции становится Прага. В
1922 г. там был основан кружок молодых литераторов "Скит Поэтов",
которым руководил АЛ.Бем, секретарь чешского Общества Достоевского. В
Польше издавна проживали русские, к ним присоединились эмигранты из
советской России. В 1920 г. Д.В.Философов при участии Мережковского,
Гиппиус и Б.Савинкова начал выпускать в Варшаве газету "Свобода" (с 1921
г. "За Свободу!"). Последние годы жизни провел в Варшаве М.П.Арцы-
башев, создавший там "Записки писателя" (1925, 1927). Первой столицей
русского зарубежья стал в 1920-21 Берлин, где выходили газеты:
эсеровские "Дни" (1922-25), кадетский "Руль" (1920-31), сменовеховская
"Накануне" (1922-24), а также журналы: "Беседа" (1923-25, при участии
Горького, А.Белого, Ходасевича), редактируемая Белым "Эпопея" (1922-
23) и критико-библиографические журналы А.С.Ященко "Русская Книга"
(1921) и "Новая Русская Книга" (1922-23). Среди многочисленных русских
издательств в Берлине крупнейшими были "Петрополис", "Геликон",
"Гриф", "Слово", издательства З.И.Гржебина, ЕА.Гутнова. Подобно
петроградскому Дому искусств, в 1921 г. был создан свой Дом искусств в Берлине
как центр общения эмигрантских и советских писателей. Такое
литературное общение было наиболее характерной чертой "русского Берлина"
начала 20-х годов.
В Англии действовало издательство "Возрождение", а в 1930-е в
Оксфорде обосновалась семья философа и историка русского
религиозного Возрождения Н.М.Зёрнова, автора летописи судеб русской эмиграции в
Европе. Центр культуры русской эмиграции образовался в странах Балтии.
В Эстонии жил и умер в 1941 г. Игорь Северянин. В таллинских газетах
"Последние Известия", "Наша Газета", а затем в самой популярной газете
русской Прибалтики "Сегодня" (Рига) выступал критик П.Пильский. В
рижском журнале "Перезвоны" печатались Бунин, Шмелев, Бальмонт,
Зайцев (один из редакторов журнала), Тэффи, Алданов, Адамович,
С.Маковский, Е.Чириков, Л.Зуров.
Многолюдное гнездо русской эмиграции возникло в Харбине и
китайских городах, прежде всего в Шанхае, а также в Японии и Корее. В
харбинском журнале "Рубеж" (1926-45) печатались поэты А.Несмелов,
В.Перелешин, оказавшийся после второй мировой войны в Рио-де-
Жанейро, Марианна Колосова и др. Менее известна культурная жизнь
русской эмиграции в Австралии, Латинской Америке, Канаде, Скандинавии,
США. Переехавший в 1924 г. по совету Н.К.Рериха в США ГД.Гребен-
щиков организовал в Нью-Йорке издательство "Алатас". Несколько
русских издательств работало в Нью-Йорке, Детройте и Чикаго, в Нью-Йорке
выходил журнал "Зарница" (1925-27). В 1936 г. вне пределов СССР на
русском языке выпускалось 108 газет и 162 журнала тиражом свыше 2 000 000
экземпляров.
241

Литература русского зарубежья
В начале 1920-х профессиональные союзы русских писателей и
журналистов создаются в Константинополе (1920-23), Софии (председатель
А.МФедоров), Белграде (1925, издавался журнал "Призыв"), Праге (1922),
Варшаве (1930, в 1937 Союз выпустил "Антологию русской поэзии в
Польше"), Берлине (1920, председатели И.В.Гессен, затем А.А.Яблоновский,
Ю.ИАйхенвальд, С.П.Мельгунов и др.). Крупнейшим был Союз русских
писателей и журналистов в Париже (1920-40, первый председатель -
Бунин, затем - П.Н.Милюков), а также Союз молодых писателей и поэтов
(Париж, 1925-40). Кружки и группы всегда играли важную роль в жизни
русского зарубежья. Мережковский и Гиппиус организовали литературно-
философское общество "Зеленая Лампа" (1927-39), председателем
которого стал Г.Иванов. Молодые парижские литераторы собирались в
объединении "Кочевье" (1928-39), основанном МЛ.Слонимом. Литературно-
художественное объединение "Палата Поэтов" (Париж, 1921-22)
проводило вечера авторских чтений вместе с французскими литераторами,
литературная группа "Перекресток" (Париж, 1928-37) устраивала
литературные вечера, посвященные творчеству поэтов Д.Кнута, В.Смоленского,
Ю.Мандельштама. В 1923-24 гг. в Париже собиралась группа поэтов и
художников "Через", нередко вместе с французскими литераторами.
Парижский "Кружок Казаков-литераторов" (1937-40) выпустил в 1939 г. "Казачий
альманах".
Парижские эмигрантские газеты тех лет представляют собой живую
летопись культурной и литературной жизни зарубежья. Среди наиболее
известных - "Последние Новости" (1920-40, с 1921 под ред.
П.Н.Милюкова), "Общее Дело" (1918-34, под ред. В.Л.Бурцева), "Россия и Славянство"
(1928-34, под ред. К.И.Зайцева до 1931). Особое место занимала газета
"Возрождение" (1925-40, редактор П.Б.Струве, с 1927 - Ю.Ф.Семенов),
наиболее четко и последовательно выражавшая идею Белого движения.
Литературные кружки и объединения существовали во всех центрах
русского зарубежья. Еще в Константинополе в первые годы эмиграции
возникли 'Общество русских ученых и писателей", "Общество имени
А.П.Чехова", "Цареградский Цех Поэтов". В 1922 в Белграде основано
^Русское Литературное Общество", председателем которого стал
М.А.Суворин. Среди других белградских кружков - "Лазурные Дали"
(1921), "Книжный Кружок" (1925-35), "Новый Арзамас" (1928-31).
Несколько объединений возникло в Праге: "Артистическо-литературно-
музыкально-художественная федерация" (председатель Чириков),
"Далиборка" (1924-33), иСкит Поэтов" (1922-40). В Варшаве действовали
кружки "Таверна Поэтов" (1921-25), поддерживавшая тесные контакты с
молодыми польскими поэтами "Литературное Содружество" (1929-35),
почетным председателем которого был Философов, "Домик в Коломне"
(1934-36), выступавший "под знаком Пушкина".
242

Литература русского зарубежья
В Берлине в 1922 г. возник Клуб писателей, в который входили Ай-
хенвальд. Белый, НА.Бердяев, Б.Зайцев, Г.Иванов, Е.Кускова, П.Муратов,
И.Одоевцева, Оцуп, Ходасевич и др. В том же году в Берлине образовалось
содружество писателей, художников и музыкантов "Веретено". В 1923 г.
здесь работала "Академия Прозы", в собраниях которой участвовали
АТолстой, Н.Крандиевская, Р.Гуль, Ф.Степун, в 1926 г. возникли
Литературный кружок профессора Айхенвальда и Русский литературно-
художественный кружок. Небольшие литературные кружки были и в
странах Балтии. Основанный в Таллине в 1933 г. "Цех Поэтов" участвовал в
издании сборников "Новь", в Тарту существовал "Юрьевский Цех Поэтов"
(1929-33). В Риге в 1929 г. основано литературное содружество молодежи
"На струге слов", на собраниях которого выступали С.Минцлов,
П.Пильский, Ю.Фельзен, И.Чиннов. В Вильно, которое тогда входило в
состав Польши, существовал литературный кружок "Барка Поэтов" (1926-
28), проводивший вечера, посвященные Арцыбашеву, Бальмонту,
Северянину. В Гельсингфорсе было литературно-художественное содружество
"Светлица" (1930-40); в Брюсселе в 1934 г. "Литературно-художественно-
артистическое общество" организовало празднование Дня русской
культуры при участии З.Шаховской.
В Нью-Йорке в 1924 г. возникли "Русское литературно-артистическое
общество в Америке", насчитывавшее до 300 членов, и "Кружок
пролетарских писателей Северной Америки", выпустивший с участием Д.Бурлюка
альманах "В тисках небоскребов" (1924). Позднее в Нью-Йорке были
созданы "Общество искусства и литературы", "Общество ревнителей изящной
русской словесности" (1936-38). "Литературно-художественный кружок в
Сан-Франциско" выпустил в 1934 г. "Калифорнийский альманах". Тогда же
в Сан-Франциско литературные диспуты проводил "Кружок им.
А.С.Пушкина". Еще в 1920 г. во Владивостоке, а затем в Харбине
действовал кружок поэтов, примыкавших к футуризму, под названием "Железная
когорта". Харбинский "Литературно-художественный кружок" (1922-25)
выпустил сборник "Сунгарийские вечера" (1923). Гребенщиков из своей
американской Чураевки оказывал помощь соотечественникам в Харбине, в
результате чего в 1926 г. в Харбине был создан кружок "Молодая Чураевка"
(ААчаир, Перелешин, Несмелов, Вс.Иванов и др.). Среди других - кружок
в Харбине "Акмэ", участники которого выпустили сборник стихов
"Лестница в облака" (1929); "Кружок литературы и искусства" (1938). В
Шанхае в 1929 г. возникло содружество русских работников искусства
"Понедельник", выпускавшее одноименный журнал (1930-34). Единению
русской колонии в Китае с эмиграцией в Париже должен был служить
основанный по инициативе шанхайской эмиграции журнал "Русские
Записки" (Париж; Шанхай, 1937-39).
243

Литература русского зарубежья
В 1921 г. в Париже Мережковский заявил: "Мы не в изгнании - мы в
послании"1. Развивая мысль Мережковского, Гиппиус говорила на одном из
первых заседаний "Зеленой Лампы». "Некогда хозяин земли русской,
Петр, посылал молодых недорослей и Европу, на людей посмотреть,
поучиться "наукам". А что если и нас какой-то Хозяин послал туда же, тоже
поучиться, - между прочим и науке мало нам знакомой - Свободе? И
недоросли плакались. И недорослям путь назад был заказан, пока своего не
исполнят. Мы тут стонем с утра до вечера: "Россия", "Россия", к ней тянемся,
да еще гордимся: мы стоим лицом к России. А что если отдавая все наше
время на это стояние, мы так и осуждены стоять и никакой России не по-
лучим"*\ Трагическая судьба и духовные ценности, созданные в том
"послании" русских людей в изгнание, стали частью национальной
культуры России.
2001
Гуль Р. Я унес Россию. Нью-Йорк, 1984. Т. 1. С.127.
! Новый Корабль. Париж. 1927. № 2. С.41.
244

О ЦЕЛОСТНОСТИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
17 августа 1934 г. в Колонном зале Дома союзов (бывшее Российское
Благородное Собрание) открылся I Съезд советских писателей. В
президиуме М.Горький, А.Жданов, Демьян Бедный, Ф.Гладков, Л.Мехлис,
П.Павленко, В.Ставский, К.Федин, А.Фадеев, А.Толстой, М.Шолохов и др.
Теперь только на минутку представим невероятное: рядом с ними в
президиуме Съезда сидели бы И.Бунин, Б.Зайцев, З.Гиппиус, Д.Мережков-
ский, М.Осоргин, А.Ремизов, ИЛЛмелев, а из молодых - Г.Газданов,
Г.Адамович, Г.Иванов. Конечно, если бы писатели русского зарубежья
согласились сесть за один стол с теми, кто был в президиуме Съезда.
Так вот, если бы подобное случилось, не было бы раскола русской
культуры и литературы. Целостность русской литературы сохранилась бы,
так сказать, в ее изначально онтологическом смысле, не исключая
противоречий и борьбы различных течений.
Но все произошло иначе. Так что же мы ныне понимаем под
целостностью русской литературы?
Целостность присуща природе. Существует она и в человеческом
обществе. Таковы нация, государство, народ. Известная целостность
присутствует в каждом историческом явлении: гражданская война в России -
это целостное явление противоборства красных и белых. Тогда это
понимали лишь немногие. Так, М.Волошин в годы революции стремился не
разъединить, а соединить людей разномыслия.
Художественно-эстетическая целостность в искусстве слова
ускользает от четкого определения. Целостность отдельных литературных
направлений - романтизма, реализма, символизма, модернизма - до сих пор
порождает сомнения и подчас принципиально отрицается. Оспаривалась
даже художественно-эстетическая целостность творчества отдельных
писателей. Таково, например, известное стремление расчленить наследие
Льва Толстого: "с одной стороны..." и "с другой стороны...". Что уж
говорить о таком многосложном явлении, как творчество писателей,
выброшенных революцией за пределы России и, естественно, противостоящих
советской России.
Русское зарубежье было весьма неоднородно и в политическом, и в
литературном отношении. Столь же многолика была писательская братия,
245

О целостности русской литературы
оставшаяся в России в 20-е годы после гражданской войны.
Большевистское руководство страной это понимало и пыталось сначала осторожно
(1925), затем все более жестко унифицировать это многоцветие в рамках
единого Союза советских писателей и метода социалистического
реализма. Создававшаяся искусственная монолитность литературы должна была
служить большевистской идеологии, моделируя человеческие души в
заданном партией направлении. Борьба с эмигрантской литературой стала
одной из составных частей этой идеологии, хотя и не главной, а скорее
побочной: страна отгородилась от внешнего мира.
Советская литература, которую мы изучали в школе еще со времен
известного учебника Л.М.Поляк и Е.Б.Тагера "Литература XX века" (М.,
1941; заметьте: вся литература XX в. сводилась только к советской!), - с
классовых позиций не могла составлять единое целое с литературой
русского зарубежья, переживавшей в 20-30-е годы свой расцвет. Более того,
считалось, что идеалы, которые отстаивала советская литература,
несовместимы с теми, направлена против тех идеалов, которые несла
литература русского зарубежья.
Действительно, когда сопоставляешь хронику литературной жизни
русского зарубежья с хроникой в академической "Истории русской
советской литературы", бросается в глаза различие - чем занимались русские
писатели во Франции и что они делали в СССР. Шли два литературных
процесса, во многом несхожие, однако русская литература оставалась
целостной той целостностью "лица необщим выраженьем", которую
подметил еще Баратынский.
Именно в предвоенном 1940 г. в обширном предисловии к первому
изданию сборника "Ленин о литературе" была предложена новая трактовка
идеи Ленина о "партийности литературы", высказанной, как известно, в
1905 г. по совсем иному поводу. Теперь понятие "партийности"
прилагалось ко всей художественной литературе. С тех пор эта идея как ложный
манок влекла за собой советское литературоведение. Даже от
библиографических указателей требовали партийности, т.е. изъятия упоминаний
работ неугодных авторов (см. Указатель содержания "Вопросов
литературы" за 20 лет. 1957-1976. М., 1978).
Но была в России в те годы и иная литература, представители
которой тоже не сидели в президиуме I Съезда советских писателей: Анна
Ахматова, М.Булгаков, О.Мандельштам, АЛлатонов. Именно эта литература
типологически наиболее близка художественно-эстетической системе
словесности русского зарубежья.
Целостность русской литературы после 1917 г. - и это главное -
явление историческое, и необходим историзм его понимания.
Можно ли говорить о целостности уже с 1920 г., когда за рубежом
начали издаваться первые газеты и журналы эмигрантов ("Последние
Новости", "Грядущая Россия", "Современные Записки" в Париже)? Не слу-
246

О целостности русской литературы
чайно и разговоры о целостности, даже единстве русской литературы,
начались гораздо позднее.
Для писателей и критиков из эмиграции было естественно
сопоставление с литературой там, в советской России. Из номера в номер
"Современные Записки", крупнейший журнал эмиграции 20-30-х годов,
печатал рецензии и обзоры романов, повестей, стихов, воспоминаний,
пьес, печатавшихся в России. При этом предлагалось учитывать несвободу
творчества в Советском Союзе.
С годами взгляды литературных критиков в эмиграции стали более
широкими, не ограниченными только политической стороной дела. Глеб
Струве уже рассматривал зарубежную русскую литературу как "временно
отведенный в сторону поток общерусской литературы, который - придет
время - вольется в общее русло этой литературы"1.
Со всей определенностью развил мысли о целостности русской
литературы В.В.Вейдле. В 1972 г. он писал, что не было двух литератур, а
была и есть русская литература XX столетия: "Зарубежную Россию в целом
лишь теперь, когда ей за пятьдесят перевалило, стали понемногу замечать,
и зарубежную русскую литературу сопоставлять с той, что все эти полвека
прозябала за колючей проволокой - лагерной или пограничной - у себя на
родине. Можно, конечно, сказать, что и зарубежная, хотя и по совсем
другим причинам, прозябала больше, чем цвела; но если два эти прозябания
по очереди рассмотреть, их различие взвесить, а затем одно с другим
сложить, получится все же не столь безутешная картина. Вместе взятые два
прозябания все-таки ближе окажутся к цветению, чем каждое из них взятое
в отдельности... Что такое русская литература двадцатого века, на это не
может в отдельности ответить ни зарубежье, ни СССР"2.
Важнейшим звеном, связующим в эстетическое целое русскую
литературу в России и за рубежом, были русский язык, национальная
проблематика, боль за судьбу России, а также традиции русской культуры,
классической литературы прошлого. Хотя и здесь - разительное отличие в
восприятии отечественного наследия.
Литература эмиграции была естественным и законным
продолжателем традиций русской литературы XIX столетия и литературы
Серебряного века. Иначе обстояло дело в Советском Союзе. В 1923 г. Главполитпрос-
вет РСФСР за подписями Н.К.Крупской и начальника Главлита П.ИЛебе-
дева-Полянского выпустил "Инструкцию о пересмотре книжного состава
библиотек и изъятии контрреволюционной и антихудожественной
литературы". В разделе "Беллетристика" значатся 992 автора, иногда с пометой:
"Все сочинения". Удалению из библиотек подлежали стихи Ахматовой,
Струве Г. Русская литература в изгнании. Нью-Йорк, 1956. С.7.
Русская литература в эмиграции. Сб. ст. под ред. Н.П.Полторацкого. Питтсбург, 1972.
С.9-10.
247

О целостности русской литературы
Есенина, Цветаевой, Байрона, Беранже, басни Крылова, Лафонтена и
Эзопа, книги Боккаччо, В.Скотта, Конан-Дойля, Р.Роллана, Г.Уэллса.
Запрещалась "Кармен" Мериме и "Дон Кихот" Сервантеса, статьи Л.Толстого и
сказки Андерсена и проч., и проч., и проч. А еще был приложен
Дополнительный список запрещений на 152 автора, где, например, под № 57
значится "История государства Российского" Карамзина. Крупская запретила
даже одну книжку В.ИЛенина ("Временное народное правительство в
обновленном составе"). Причем так "сильно" запретила, что нет этой книжки
ни в Полном собрании сочинений, ни даже в Библиотеке Института
марксизма-ленинизма, где по моей просьбе производили специальный розыск.
Инструкция 1923 г. - первый проскрипционный список Главлита,
который существовал затем в пересмотренном виде и который, как и
последующие списки ("Руководящий каталог по изъятию всех видов
литературы"...) Главлита, еще ждет исследователя советской цензуры.
Суть этого списка, как и всей большевистской концепции
литературы и искусства, - не продолжение культурных традиций прошлого, а
вышелушивание из нее так называемого "передового", "лучшего" с
коммунистической точки зрения. Наиболее поразительная операция была
произведена с наследием Л.Толстого, в котором умудрились увидеть отражение
русской революции. Не в романах Достоевского, Лескова, Писемского, где
действительно изображены революционеры во всем их неприглядном
обличий, а в книгах проповедника "непротивления" Льва Толстого! Впрочем,
литература не интересовала партийных идеологов эстетически. Ее просто
использовали как подсобный материал в борьбе с противником. Там, в
русском зарубежье, продолжали традиции русской классической литературы,
а здесь, в СССР, идеологи их использовали.
Конечно, "инструкции" и партийные постановления - еще не
литература, хотя в советском обществе эти понятия были неразрывно связаны.
Традиции русской классики органически вошли в ранние романы
К.Федина и ЛЛеонова, их развивали М.Шолохов и АТвардовский. Но
если за рубежом, по словам В.Вейдле, было "прозябание", то по другую
сторону колючей проволоки, в стране Советов, было "прозябание" плюс
идеологический прессинг, столь губительно сказывавшийся и на восприятии
русской классической литературы.
Достоевского использовать было особенно сложно, поэтому Ленин и
назвал его "архискверным". Но то, что не доделал Ильич, попытались
сделать советские литературоведы. Сочинения Достоевского сначала
издавали без одного из центральных романов "Бесы", а к 150-летнему юбилею
писателя в 1971 г. появилась ложная теория, будто в "Бесах" великий
писатель запечатлел не революционеров, а извращения в революционном
движении. Ленин был честнее, называя Достоевского "архискверным", потому
что понимал, что писатель изобразил в романе самую суть
революционного движения в России.
248

О целостности русской литературы
В связи с этим возникает вопрос о конъюнктурности в условиях цен-
зурно-тоталитарной литературы. Ограничив истолкование "Бесов" неча-
евщиной и отбросив параллели с революционным движением в XX в.,
руководители издательского дела смогли "пробить" в политбюро решение об
издании Полного собрания сочинений Достоевского, что, конечно, было
большим достижением для того времени. При этом такие деятели
партийного литературоведения как В.Ермилов, до конца возражали против этого
издания Полного собрания сочинений, тем более под грифом Института
мировой литературы, где первоначально предполагалось его выпустить.
На круглом столе "Литература русского зарубежья вчера и сегодня"
(журнал "Москва". 1992. № 7-8) прозвучала мысль, что писателям первой
волны казалось, будто они унесли с собой Россию, но унесли-то они не
Россию, а свою эпоху - ту, из которой уехали.
При кажущейся бесспорности этой мысли она все же едва ли
исторически корректна. Конечно, писатель исходит из своей эпохи. Ее он
знает, в ней живет и пишет. Но можно ли сказать, что Достоевский и Толстой
"унесли" в своих книгах только свою эпоху, ничего не сказав нам о нашей?
Бунин в "Окаянных днях" и "Великом дурмане", И.Шмелев в "Солнце
мертвых", М.Осоргин в "Сивцевом Вражке", Мережковский и Гиппиус в
книге "Царство Антихриста", Б.Зайцев в очерке "Венец Патриарха"
запечатлели не только "свою эпоху". Они провидели на многие десятилетия
жизнь советской России. И с такой силой и глубиной, какую мы встречаем
в отечественной литературе лишь у немногих - у А. Ахматовой,
М.Булгакова, А.Платонова, М.Шолохова.
Если кто и не видел дальше "своей эпохи", дальше своего
десятилетия, то это многочисленные так называемые "классики" советской
литературы. Неужели проза Бунина 20-40-х годов менее современна из-за того,
что не живописует наши "пятилетки", Турксиб и Магнйтострой, "поднятую
целину" 30-х и 60-х годов?
У Бунина в книге "Темные аллеи" есть замечательный рассказ
"Холодная осень". В нем - целостносгь русской дореволюционной жизни и
жизни в Москве советской. Героине из "бывших" на Смоленском рынке
говорят: "Ну, ваше сиятельство, как ваши обстоятельства?" В одной этой
издевательской фразе запечатлены сразу две эпохи в их трагической
связности.
Борис Зайцев писал об октябрьском перевороте: "Начался
большевизм. Началась власть, беспредельно ненавидевшая христианство. Власть,
в которой соединились все отравы, яды, вся озлобленность и все подполье
прежнего. Все наслажденье разрушения, весь дикий разгул дикой души, все
Разины и Пугачевы, все иноверческое и разноплеменное, и косоглазое,
косноязычное".
Известно несколько определений роли и значения Октябрьской
революции. Но самое провидческое дал Пушкин в своих известных словах:
249

О целостности русской литературы
"Не приведи Бог видеть русский бунт- бессмысленный и беспощадный".
Вторя ему, Максимилиан Волошин говорил: то, что называют у нас
революцией, был великий бунт против России.
Октябрьская революция и последовавшие за ней годы были
антинациональным, антирусским переворотом, всю бессмысленность и
гибельность которого мы осознаем лишь теперь.
О беспощадности его и говорить нечего: уничтожались целые
сословия русского народа: духовенство, дворянство, купечество, казачество, в
конечном счете и крестьянство. Режим уничтожал лучших людей нации,
ломал судьбы непокорных, прикармливал сговорчивых. При этом
создавалась мифология истории. Переписывалась история России, но особенно
рьяно перекраивалась и творилась мифология советского периода. Вот
один, и может быть, не самый яркий пример.
Б.Зайцев приводит слова близкого человека, писавшего ему из
Москвы в 1925 г.: "Был на похоронах Патриарха Тихона. Народу много больше,
чем на похоронах Ленина". У нас же десятилетиями внедрялся
большевистский миф о "всенародных" похоронах Ленина. Этой легенде
содействовали журналисты, кинорежиссеры, большие и малые художники слова от
Маяковского до Веры Инбер. Славословия Ленину было, действительно,
намного больше, чем Патриарху Тихону.
Основным принципом жизни советского общества и литературы
социалистического реализма провозглашался принцип "говорить правду,
только правду". К этому молчаливо подразумевалось: "Но не всю правду"
(это называлось "партийностью"). Так читатели узнавали "правду" о
революции и гражданской войне, о раскрестьянивании и политических
процессах 30-х годов, а в наше время о Чернобыле. Не существует ни одной
книги советской литературы, так называемого социалистического
реализма, где была бы вся правда, как у Достоевского и Толстого, как в русской
литературе зарубежья.
Могла ли быть целостность старой России и "бесов революции",
правительство которых перебралось в 1918 г. в Кремль? Целостность
литературы прежней и новой, революционной?
Понимание исторической целостности русской литературы XX в.
приходит с годами. "Большое видится на расстоянье", - говорит поэт.
Только к исходу столетия длительное противостояние стало осмысляться
как целостность. Мы еще не созрели для того, чтобы в местах боев
гражданской войны ставить памятники и белым, и красным - несчастным
русским людям, полегшим в братоубийственной войне, развязанной
большевиками. Но неизбежность такого осмысления нашей истории уже
очевидна.
Обратимся к истории. Во время американской революции XVIII в. в
литературе США было два враждующих лагеря: лоялисты, сторонники
английского короля, создавшие огромную литературу в поддержку англий-
250

О целостности русской литературы
ского владычества в Америке, и, с другой стороны, революционеры,
поэзия и публицистика которых была направлена в защиту независимости
США (так называемая "война памфлетов").. Ныне эти боровшиеся между
собой не только словом, но и мечом силы рассматриваются как целостная,
хотя и неединая в своих взглядах литература американской революции. То
же в литературе Великой французской революции, где были поэты-
якобинцы и литература французской эмиграции, достаточно обширная,
чтобы говорить о ней самостоятельно.
Думается, что в том же плане следует рассматривать целостность
советской литературы и русской литературы за рубежом, хотя явление это не
только исторически более длительное, но и идейно-художественно более
сложное.
Американские писатели и поэты по разные стороны боев своей
революции не воспринимали себя в единстве и целостности. Едва ли такое
могло прийти им на ум. Но проходят десятилетия. Представления
историков отличны от взглядов современников. Целостность историко-
литературного процесса становится фактом. В этом одно из отличий
исторического прочтения от представлений современников, на что не
обращалось должного внимания нашей исторической наукой.
Нелегко привыкнуть к этой мысли, особенно тем, кто отдал многие
годы жизни для доказательства обратного. Но иных уже нет в живых, а
новое поколение историков литературы XX в. рассудит этот вопрос по
своему.
Случилось так, что впервые о целостности русской литературы в
России и за рубежом заговорили писатели эмиграции (журнал "Версты".
Париж, 1926-1928). Они раньше осознали это потому, что глубже
понимали сущность национальной культуры, и потом)7, что почувствовали
неизбежность крушения большевистского режима. В Советском Союзе в
послевоенные десятилетия мало кто мог предвидеть крах советской системы,
хотя еще В.В.Розанов в канун всех революционных событий предсказал,
что социализм в России - "новое здание, с чертами ослиного в себе,
повалится в третьем-четвертом поколении".
И все же существует одно обстоятельство, которое отличает
советских писателей от зарубежных русских. Помнится, Пушкин писал, что "для
власти, для ливреи" он не гнул "ни совести, ни помыслов, ни шеи". Нашим
классикам XIX в. не было чего стыдиться в напечатанном, как и писателям
зарубежья.
Иное дело советские писатели. Автор монументальной трилогии
"Хождение по мукам" написал также культовую повесть "Хлеб" (1937);
автору великого романа XX в. "Тихий Дон" принадлежит и "Поднятая
целина" с ее пафосом расказачивания и раскрестьянивания; автор романа
"Разгром" по прямой указке партии переделывал свой роман "Молодая
251

О целостности русской литературы
гвардия" (так называемая вторая редакция). Подобный перечень можно
было бы продолжить, назвав еще немало громких и славных имен.
То была определенная закономерность социальной и политической
ситуации, в которой жили и творили советские писатели. Литература
русского зарубежья, основывавшаяся на иных нравственных принципах и
социальных обстоятельствах, была начисто лишена этой малоприятной
особенности.
В советской литературе получило развитие странное и небывалое
явление - автоцензура. Писатель, поэт, по признанию Маяковского,
"становился на горло собственной песни" в угоду требованиям партийной
идеологии. И иногда так сильно становился, что переламывал собственное
поэтическое горло.
Подчас писатель это делал сам или же ему помогал "родной
коллектив", "дружеская" и партийная критика. При этом произносились высокие
слова о Родине и гнусном капиталистическом окружении, на потребу
которого могло якобы оказаться написанное самостоятельно мыслящим
писателем. История нашей автоцензуры тоже еще должна быть изучена.
Во времена РАППа и сталинизма рамки были очень жесткие, в
хрущевскую "оттепель" они стали слабеть, но в эпоху брежневского "застоя"
снова окостенели. И все же медленно, как бы непроизвольно, шел процесс
сближения литературы советской и русского зарубежья. За чтение Бунина
уже не сажали в лагеря, напротив, печатали его "Избранное", хотя до
"Окаянных дней" еще не доходило.
Помню, когда в 1989 г. я предложил напечатать в "Литературном
обозрении" "Окаянные дни" Бунина и "Апокалипсис нашего времени"
Розанова, то, принимая идею в целом, редакция не была уверена, что сможет
опубликовать текст полностью, без купюр. Ведь то было время, когда в
издательстве "Наука" редактор моей монографии (1987), посоветовавшись с
главным редактором, вычеркнул в библиографии упоминание имени
эмигранта Д.С.Мережковского.
Я знаю, что далеко не все в русской эмиграции разделили бы
высказанные мысли о советской литературе и литературе зарубежья. Но ведь это
и неудивительно. Эмиграция в политическом отношении весьма
многолика. В 20-30-е годы была особенно сильна эсеровская струя, и главный
журнал той поры "Современные Записки" вел критику советской России и ее
литературы со своих эсеровских позиций.
И что интересно, лучшие люди России, даже не оказавшись в
эмиграции, понимали смысл катастрофы, постигшей Россию. Ибо тяжело было
тем, кого выбросили в эмиграцию, но не менее трагично сложилась судьба
и тех, кто остался на родине в годы красного террора, объявленного с
сентября 1918 г. как временная мера, но продолжавшегося десятилетия.
Взаимообусловленность развития советской литературы и русской
зарубежной литературы, их трагическая связность подобна двуликом)7 Яну-
252

О целостности русской литературы
су, о котором говорил Герцен, вспоминая западников и славянофилов:
"Мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то
время как сердце билось одно".
Перед нами стоит задача - создать историю русской литературы XX
в. как обобщающую картину единой национальной культуры (вопреки
выморочной теории "двух культур"), показать целостность как литературного
процесса, так и творчества отдельных писателей в дореволюционный и
послереволюционный период, где бы они ни находились - в России или за
ее рубежами. То, что для современников было противостоянием советской
и эмигрантской литературы в те далекие годы, для историков литературы,
для читателей нашего времени предстает как целостное явление русской
литературы XX в. Правда истории глубже правды современников.
1994
253

"НЕ В ИЗГНАНИИ, А В ПОСЛАНИИ"
После большевистского переворота многие писатели были
вынуждены эмигрировать. Не уехал В.В.Розанов, живший в те злосчастные годы
в Сергиевом Посаде под Москвой. Его друг А«Ремизов, эмигрировавший
после смерти Розанова, писал в Берлине в 1923 г.: "А как это хорошо, что
так и остались вы в России. И я знаю, представься вам случай - нет, вы
никогда бы не покинули Россию. А ведь Розанов не только философ
"превыше самого Ничше!" Розанов - сотрудник "Нового Времени". И
понятно, какой шкурный мог быть бы соблазн уехать из России. Ведь, кто же
его знает, мало ли какие могли бы быть недоразумения. Русскому человеку
никогда, может быть, так не было необходимо, как в эти вот годы (1917-21)
быть в России. Теперь то, да не то"1.
Да, Розанов не уехал - он умер в феврале 1919 г. (Ремизов
эмигрировал в августе 1921 г.). Иначе Розанова (да и Ремизова), конечно же,
выслали бы со всеми осенью 1922 г. Однако в духовной эмиграции Розанов
находился с ноября 1917 г., когда начал печатать свой "Апокалипсис нашего
времени". К литературе духовной эмиграции относится известный
фрагмент из этой книги, озаглавленный по-итальянски "Божественная
комедия": "С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею
железный занавес.
- Представление окончилось.
Публика встала.
- Пора одевать шубы и возвращаться домой.
Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось".
Дантовское название фрагмента подразумевает не только осмеяние
безобразного, творимого в тот год в России, но и обращено к Божьему
промыслу, наказанию, ниспосланному стране и народу. Данте-эмигрант
надолго стал символом русской эмиграции.
Сложнее обстоит дело с "внутренней эмиграцией" в годы советской
власти. Роман Е.Замятина "Мы", увидевший свет за пределами России и
никогда, до самого последнего времени, у нас не печатавшийся, написан в
советской России, но, очевидно, к советской литературе не относится.
Ремизов А. Кукха: Розановы письма. Нью-Йорк, 1978. С.64.
254

"Не в изгнании, а в послании"
Тургенев писал в Париже о России, Гоголь в Риме работал над
"Мертвыми душами". Естественно, что и Бунин, Зайцев, Ремизов, Шмелев,
оказавшись в эмиграции, продолжали писать романы и повести о русской
жизни, какой они ее знали. Различие было в том, что первые возвращались
в Россию и могли снова уехать, а последние были обречены на вечное
изгнание, подобно Данте.
В.Ходасевич считал, что эмигрант не просто беженец, а человек,
сознающий свое политическое посланничество. В статье "Литература в
изгнании" (Последние Новости. Париж, 1933. 27 апреля и 4 мая) он
предрекал неизбежную гибель эмигрантской литературы на чужбине.
Полемизировавший с ним главный редактор той же газеты Ю.Ф.Семенов отмечал
важную особенность литературы русской эмиграции, отличавшую ее с
первых лет существования: "В нашей катастрофе эмигрировать пришлось не
только писателю, но и читателю. У эмигрантских писателей читатель
только эмигрант. Внутрироссийский читатель для него закрыт
непроницаемой стеной"1.
Как начиналась эмиграция? Февральская революция сама по себе не
вызвала никакой эмиграционной волны. Как свидетельствуют
современники, за все время существования Временного правительства не было
сколько-либо заметных стремлений покидать Россию. После
большевистского переворота началось бегство из крупных городов (Петербург,
Москва) в провинцию, на Украину, в Крым, на Кавказ. Это были главным
образом видные политические деятели, принадлежавшие к партиям,
объявленным вне закона, и потому укрывавшиеся от грозившего им лишения
свободы. Расстрелы тогда еще только начинались...
Один из таких видных политических деятелей партии кадетов
В.Д.Набоков, бежавший в Крым, рассказывает: "В первые два-три месяца
после низвержения Временного правительства беженство было явлением
спорадическим. Лишь после разгона Учредительного собрания, когда
большевизм сбросил маску и открыто сказалось стремление истребить все,
к чему можно было прицепить этикетку "буржуазности", эмиграция -
беженство приняло очень широкие размеры. В течение 1918 года оно
устремлялось на юг России, на Украину, где под эгидой генерала Эйхгорна
сидел гетман Скоропадский, и в Крым, откуда большевиков в апреле
выгнали немцы"2.
После ухода германских войск большевики в начале 1919 г. заняли
Украину. Тогда-то и началось первое массовое выселение за пределы
России всех тех, кому большевистское нашествие грозило гибелью. Вторая
волна беженства последовала за неудачами Юденича под Петроградом и
Семенов Ю.Ф. Посланничество изгнанников // Последние Новости. Париж, 1933.9 мая.
Набоков Вл. Мы и Они (История русской эмиграции) // Руль. Берлин, 1920.2 декабря.
255

"Не в изгнании, а в послании"
Деникина на юге в 1919 г. Крымская катастрофа дала новый поток
эмиграции.
С первых же лет перед эмиграцией возникает один из главных и
мучительных вопросов, ответ на который заставил ждать себя многие
десятилетия: "Когда-нибудь, может быть, мы туда вернемся, к ним,
исстрадавшимся, изверившимся, дошедшим до самого дна человеческих мук. Как
встретят они нас? И что сделать для того, чтобы нам слиться с ними в
одном чувстве, в одном порыве к возрождению России?" - вопрошал
В.Д.Набоков.
Газета "Руль", выходившая в Берлине с 16 ноября 1920 г., в
передовой программной статье "Наши задачи" писала: "Небывалая в мировой
истории катастрофа, разразившаяся над русским обществом, разметала по
всему свету сотни тысяч русских людей. Богатые и бедные, старые и юные,
политические деятели и просто обыватели, правые и левые, профессора,
писатели, врачи, артисты, студенты, купцы, рабочие,- нет того класса,
звания, занятия, которые бы не были представлены в океане русского
беженства".
Печать, газеты и журналы, созданные в эмиграции (несколько сотен
различных названий периодики), заявили о культуре русской эмиграции
как о реальном историческом явлении. Только в этих изданиях русские
люди обрели в те годы свободу мысли и слова. Но на эту свободу части
народа, какой была эмиграция, неотвратимо накладывался отпечаток той
несвободы, которая господствовала в самой России. Русская газета в
Берлине "Дни" не без оснований утверждала в редакционной статье,
открывающей первый номер, вышедший 29 октября 1922 г.: "Самый страшный и
самый гнусный из видов большевистского террора - террор мысли, террор
свободного слова - болезненно отразился в сознании тех, кто этому
насилию подвергался. Мы все стали особенно нетерпимы друг к другу".
В апреле 1926 г. в Париже проходил Зарубежный съезд,
организованный газетой "Возрождение". Ее редактор Ю.Ф.Семенов в своем докладе
говорил о составе эмиграции: "Часть русской эмиграции не имела вначале
никакой политической физиономии, она покинула Россию заранее в
предвидении грядущих бед. Затем шли беженцы, вытолкнутые из России уже в
борьбе с большевиками. В общей сложности эмигрировало нас до полутора
миллиона людей, самых разнообразных классов и профессий, людей,
принадлежащих к наиболее культурным слоям населения России"1. Была
срезана кромка русской культуры, и дерево пошло в суки (как писал в свое
время В.В.Розанов о гибели Лермонтова).
Известен принцип однородности частей и целого ("принцип
золота", когда каждая частичка однородна всему целому) и, с другой стороны,
Мейер Г. "Возрождение" и белая идея: К 30-летию со дня основания "Возрождения'* //
Возрождение. 1955. № 43. С.66.
256

"Не в изгнании, а в послании"
"принцип лица", когда части лица по отдельности еще не являются лицом.
Лицо русской литературы XX в. проступает лишь в целостности
литературы в России и в зарубежье. Рассмотрение литературы русского зарубежья
невозможно без соотнесения с историей советской литературы, что
понимали крупнейшие литературные критики в зарубежье, постоянно
обращавшиеся к произведениям советской литературы, рецензировавшие и по-
своему оценивавшие их. Что же касается историков советской литературы
здесь, то такой "связки" в их работах не наблюдалось.
В последнее время стали появляться работы и на эту тему
(исследования Н.А.Богомолова, О.Н.Михайлова, А.И.Чагина и др.), однако
едва ли можно признать проблему решенной, пока не будет написана
история русской литературы XX в. с учетом взаимосвязанности ее ветвей в
России и за рубежом.
Шли два литературных процесса, казалось бы, совершенно
противоположные, однако русская литература, как стало очевидным к концу
нашего века, оставалась целостной1. И раньше всего это ощутили там, в
зарубежье. В 1926 г. парижский журнал "Борьба за Россию" писал о
невозможности "навязывать" образ мыслей и жизни русским людям из русского
зарубежья: "Мы хотим протянуть нить, которая связала бы нас с Россией, и
питаться жизненными соками родной земли, воспринять мысли, чувства,
переживания тех, от которых мы отделены полицейскими рогатками
коммунистической власти. Помочь ясно понять преступность, наготу, мишуру
этой власти и поднять чувство активности для борьбы с нею - вот наши
главные задачи"2. Конечно, в зарубежье существовали и просоветские,
"сменовеховские" тенденции, в разной степени принимавшие советский
строй (иногда при финансовой поддержке этого самого строя), но мы не
станем сейчас о них говорить.
Немногие из писателей дореволюционной России остались после
революции в стране, и только некоторые из них приспособились к
требованиям "социального заказа", провозглашенного ЛЕФом, а затем
распространенным на всю советскую литературу в качестве принципа
"партийности". Эмигрантские и наши исследователи уже не раз писали,
что революция вырвала из сердца России наиболее крупных писателей,
обескровила, обеднила русскую интеллигенцию. И.Бунин, А.Куприн,
К.Бальмонт, А.Ремизов, Д.Мережковский, З.Гиппиус, И.Шмелев, Б.Зайцев,
М.Цветаева, Г.Иванов, В.Ходасевич, ААверченко, И.Северянин, Саша
Черный, многие другие писатели оказались в эмиграции. Не порвав связи с
традициями русской литературы они были вынуждены порвать связи с
Россией советской.
О двух литературных процессах см.: Чагин А.И. Два крыла русской поэзии // Российский
литературоведческий журнал. 1993. № 2.
" Борьба за Россию. 1926. 27 ноября.
257

"Не в изгнании, а в послании"
Главная черта эмигрантской литературы старшего поколения -
продолжение национальной литературной традиции. ГДцамович писал об
этом несколько ностальгически: "У литературы в эмиграции есть некий
"аккумулятор", заряженный в России и оттуда вывезенный. Он еще дает
свет и тепло и еще долго может давать их, но мощь его ограничена и
связать с ним какие-либо надежды на "буйство творческих сил" было бы
опрометчиво. Литература опирается здесь не на Россию, а только на
воспоминания о ней"1.
Эмигрантская литература не только "опиралась на воспоминания",
но и наследовала дореволюционную культуру России. У таких различных
писателей, как В.В.Розанов и И.А.Бунин периода эмиграции, немало
общего, в частности в оценке революционеров и их отношения к России.
Розанов писал о психологии "погромщиков России": «А революционеры,
несомненно, все сплошь ненавидят, кроме своей кучки "непорочно зачатых
максималистов"»2. И вот у Бунина герой "Жизни Арсеньева" встречается с
харьковскими представителями этой породы людей, которые "жили, в
общем, очень обособленно от прочих русских людей, даже как бы и за людей
не считая всяких практических деятелей, купцов, земледельцев, врачей и
педагогов (чуждых политике), чиновников, духовных военных... имели
свое собственное отношение к России: отрицание ее прошлого и
настоящего и мечту о ее будущем, веру в это будущее, за которое и нужно было
"бороться"... исповедовали нечто достаточно несложное: люди - это
только мы да всякие "униженные и оскорбленные"; все зло - направо, все
доброе - налево... все спасение - в перевороте..."*.
В речи "Миссия русской эмиграции", произнесенной в Париже 16
февраля 1924 г., Бунин обрисовал политическую миссию эмиграции в
условиях "шестилетнего погрома" в России. Главная идея речи перекликается с
"Апокалипсисом нашего времени" В.Розанова. Миссию эмигрантской
литературы ее участники и создатели понимали по-разному, но сходились в
том, что в основе лежит утверждение принципа свободы творчества как
противостояния силам, литературу порабощающим. В 20-30-е годы Париж
был центром русского рассеяния. Пылкий молодой поэт Довид Кнут даже
провозгласил, что отныне столицей русской литературы следует считать
не Москву, а Париж, с чем писатели старшего поколения согласиться,
конечно, не могли. Русские культурные центры существовали также в
Берлине, Праге, Белграде, Риге, Таллине, Харбине, Шанхае, Лондоне, Нью-
Йорке, Сан-Франциско и других городах Америки, Европы, Азии.
Адамович Г. О литературе в эмиграции // Современные Записки. 1932. № 50. С.334.
" Розанов В. О психологии терроризма // Новое Время. 1909. 25 июля.
' Бунин И.А. Собр. соч.: В б т. М., 1988. Т. 5. С.144.
258

"Не в изгнании, а в послании"
Поэт и литературный критик Юрий Терапиано, как и многие, видел
миссию русской литературы в эмиграции в том, чтобы впоследствии, когда
изменятся обстоятельства, передать прежнюю дореволюционную культуру
новым поколениям. "Сознание трагизма нашего положения в начале
тридцатых годов явилось тем зерном, из которого выросло новое поэтическое
мироощущение,- так называемая "парижская нота". Д.Мережковский был
прав, указывая на возможность большого творчества в эмиграции"1.
Борис Поплавский, первый употребивший понятие "парижская
нота", понимал его достаточно широко как внутреннюю музыку в душе поэта
эмиграции. Говоря о поэзии Н.Оцупа, Г.Адамовича, З.Гиппиус, Г.Иванова
и В.Ходасевича, он отмечал, что "существует только одна парижская
школа, одна метафизическая нота, все время растущая - торжественная,
светлая и безнадежная. Я чувствую в этой эмиграции согласие с духом музыки...
Отсюда моя любовь к этой эмиграции. Я горжусь ею"2.
О путях поэзии в эмиграции в 30-е годы разгорелась полемика между
Г.Адамовичем, требовавшим "человечности" и простоты, правдивости в
стихах, и В.Ходасевичем, ратовавшим прежде всего за "мастерство".
Творческие споры в эмиграции проецировались и на поэзию, создававшуюся в
России. Марина Цветаева с годами усложняла свою поэтику. Борис
Пастернак, напротив, шел от сложного к простому:
Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
В неслыханную простоту.
Но мы пощажены не будем,
Когда ее не утаим.
Она всего нужнее людям,
Но сложное понятней им.
("Волны")
О вкладе литературы русского зарубежья в мировую культуру
впервые заговорили в эмиграции (см.: Адамович Г. Вклад русской эмиграции в
мировую культуру. Париж, 1961). Адамович предлагал взглянуть на русскую
литературу в изгнании и русскую литературу в СССР с двух точек зрения.
Один голос русской эмиграции, наиболее бескомпромиссный, говорил:
"Все, что пишется там - ложь, пустые казенные прописи, подобострастное
переложение литературными чиновниками предначертаний высшего
начальства... Россия молчит и с содроганием на эти бесстыдные упражнения
Ковалевский П.Е. Зарубежная Россия: История и культурно-просветительная работа
русского зарубежья за полвека (1920-1970). Париж, 1971. С.244.
" Поплавский Б. О мистической атмосфере молодой литературы в эмиграции // Числа.
1930. № 2-3. С.310-311. Позднее понятие "парижская нота" прилагалось к молодым поэтам,
ориентировавшимся в своем творчестве на поэзию Г.Иванова и на эстетические концепции
ГАдамовича.
259

"Не в изгнании, а в послании"
поглядывает. Неужели станешь ты по отношению к ней предателем? -
вопрошает Адамович.- Неужели попадешь в ловушку, поверишь, что люди
там действительно строят какую-то "новую жизнь"? Если когда-нибудь
произойдет там переворот, хорош ты будешь со своим благожелательным
интересом к этой преуспевающей литературной челяди перед лицом всего
многолетнего молчания и многолетнего страдания, которое потребует от
тебя отчета!"'.
Но возникает и другой голос, не то что сочувственный, но более
здравый. "Россия - в тех книгах, которые там выходят, а если она тебе в
этом обличье не по душе, что же, разве она перестала от этого быть твоей
родной страной, той самой, о которой Блок перед смертью сказал, что
"слопала она его, как глупая чушка своего сына"? Не отрекайся от страны в
несчастьи. Не обольщайся насчет того, что ты, мол, тоже русский, и впра
ве на этом основании разрешить себе любые западнические причуды,
высокомерно косясь на родное захолустье. Не будь предателем, - уже в
другом, противоположном смысле! Вчитайся, вдумайся, пойми, - худо ли,
хорошо ли, сквозь все цензурные преграды в этих книгах говорит с тобой
Россия!"2.
Советская литература создала свои художественные ценности от
"Тихого Дона" до поэзии С.Есенина, В.Маяковского, Б.Пастернака,
Н.Заболоцкого, А.Твардовского. Впечатляет и то, что за два десятилетия
появилось в зарубежье: "Жизнь Арсеньева" и "Темные аллеи" И.Бунина,
"Юнкера", "Колесо времени", "Купол св. Исаакия Далматинского" А.Купри-
на, "Солнце мертвых" и "Лето Господне" И.Шмелева, "Взвихренная Русь" и
"Подстриженными глазами" А.Ремизова, "Сивцев Вражек" М.Осоргина,
"Вечер у Клэр" Г.Газданова, четырехтомная эпопея Б.Зайцева
"Путешествие Глеба", новые романы Д.Мережковского, МАлданова, Е.Чирикова,
В.Набокова, поэзия Г.Иванова, М.Цветаевой, В.Ходасевича, Вяч.Иванова,
Б.Поплавского, З.Гиппиус, К.Бальмонта и др. Г.Газданов с полным
основанием писал: "Нынешняя эмигрантская литература старшего поколения
является подлинной выразительницей "русского культурного духа" каким
он был в начале столетия и даже несколько позже - в предвоенные и
предреволюционные годы"'.
Вместе с тем старые и новые книги этих писателей, привезенные в
изгнание, и созданные в эмиграции, способствовали знакомству западного
читателя с современной русской литературой. Д.Мережковский, И.Бунин,
.Адамович Г. Одиночество и свобода. Нью-Йорк, 1955. С.29.
Там же. С.ЗО. Пересказывается мысль из письма Блока к К.И.Чуковскому 26 мая 1921 г.
(Блок А. Собр. соч.: В 3 т. М.; Л., 1963. Т. 8. С.537).
Газданов Г. Мысли о литературе // Новая Газета. Париж, 1931 15 апреля. С.4;
перепечатано: Независимая газета. 1994. 26 января.
260

"Не в изгнании, а в послании"
А.Куприн и немногие другие постоянно издавались на французском языке
в переводах.
Миссия эмигрантской литературы, которая, по словам
Мережковского, считала себя не в изгнании, а в послании, не исчерпывается
старшим поколением писателей. Споры о молодой эмигрантской литературе и
ее миссии, развернувшиеся в 1936 г. с участием Г.Газданова, МАтщанова,
В.Варшавского, М.Осоргина и В.Ходасевича, обстоятельно
проанализированы в статье и публикации ТЛ.Ворониной .
Как бы продолжая мысль Мережковского "мы не в изгнании - мы в
послании", З.Гиппиус говорила на одном из первых заседаний
литературно-философского общества "Зеленая Лампа": "Некогда хозяин земли
русской, Петр, посылал молодых недорослей в Европу, на людей посмотреть,
поучиться "наукам". А что если и нас какой-то Хозяин послал туда же, тоже
поучиться, - между прочим и науке мало нам знакомой - Свободе? И
недоросли плакались. И недорослям путь назад был заказан, пока своего не
исполнят. Мы тут стонем с утра до вечера "Россия", "Россия", к ней тянемся,
да еще гордимся: мы стоим лицом к России. А что если отдавая все наше
время на это стояние, мы так и осуждены стоять и никакой России не
получим?"".
Для нас смысл формулы Мережковского раскрывается по-новому.
Духовные ценности, созданные в том "послании" русских людей в
изгнание, становятся частью национальной культуры нынешнего времени.
1994
Воронина Т.Л. Споры о молодой эмигрантской литературе // Российский литературовед
ческий журнал. 1993. №. 2.
"Зеленая Лампа". Беседа III // Новый Корабль. Париж, 1927. № 2. С.41. Слова
Д.С.Мережковского, сказанные в 1921 г., приведены в кн.: Гуль Р. Я унес Россию. Нью-Йорк,
1984. Т. 1. С. 127; Бахрах А. По памяти, по записям. Париж, 1980. С.28.
261

ФЕНОМЕН Д.С.МЕРЕЖКОВСКОГО
Существуют писатели, которые постигаются в процессе
"отторжения" общественным мнением, критикой. Таковы маркиз де Сад во
Франции, Ницше в Германии, Генри Миллер в Америке. У нас долгие
десятилетия таковым оставался Дмитрий Сергеевич Мережковский. У
современников, как до революции, так и в эмиграции, он получал по большей части
весьма критические оценки, хотя его эрудиция и ученость признавалась
всеми.
А.П.Чехов, предложивший кандидатуру Д.С.Мережковского в
почетные академики на 1902 год, писал ранее о лекции Мережковского,
сделавшей его имя широко известным в литературных кругах: "В публичной
лекции Мережковского, если судить о ней по печатным отзывам, немало
правды и хороших мыслей. Но она не политична, или, вернее, не этична. В
каждом обществе, будь то народность, секта, сословие или просто круг
людей, связанных одной общей профессией, непременно существует этика
отношений, не допускающая, между прочим, чтобы дурно отзывались о
своих в присутствии чужих, если нет к тому достаточно сильных поводов
вроде уголовщины... Мережковский огулом, без достаточных к тому
поводов дурно отзывался о своих в присутствии чужих... Дома у себя, т.е. в
журнале или в литературном обществе, бранись и бей себя по персям сколько
хочешь, но на улице будь выше улицы и не жалуйся барышням,
полицейским, студентам, купцам и всем прочим особам, составляющим публику...
Как бы низко ни пала литература, а публика все-таки ниже ее. Стало быть,
если литература провинилась и подлежит суду, то уж тут публика все, что
угодно, но только не судья"1.
Александр Блок, читая роман Мережковского "Александр Г,
печатавшийся в 1911 г. в "Русской Мысли" и в газете "Русское Слово",
записывает в Дневнике: "Писатель, который никого никогда не любил по-
человечески, - а волнует. Брезгливый, рассудочный, недобрый,
подозрительный даже к историческим лицам, сам себя повторяет, а тревожит.
Скучает безумно, так же как и его Александр I в кабинете, - а красота местами
неслыханная. Вкус утончился до последней степени: то позволяет себе яв-
Чехов А.П. Полное собр. соч. и писем: В 30 т. Письма. М., 1977. Г. 5. С.143-144.
262

Феномен Д.С.Мережковского
ную безвкусицу, дурную аллегорию, то выбирает до беспощадности,
оставляя себе на любование от женщины - вздох, от декабриста - эполет, от
Александра - ямочку на подбородке, - и довольно. Много сырого матерья-
лу, местами не отличается от статей и фельетонов"1.
Наиболее определенно ту же мысль, то же впечатление от
Мережковского и его произведений выразил В.В.Розанов, близко знавший его на
протяжении многих лет. С присущей Розанову парадоксальностью он
писал: "...мне кажется иногда (часто), что Мережковского пет... Что это - тень
около другого... Вернее - тень другого, отбрасываемая на читателя. И
говорят: "Мережковский", "Мережковский": а его вовсе нет, а есть 1) Юлиан,
2) Леонардо, 3) Петр, 4) христианство, 5) Renaissance... и проч., и проч.
Множество. А среди его... в промежутках между вещами, кто-то, что-то,
ничто, дыра: и в этой дыре тени всего... Но тени не суть вещи, и
"универсальный Мережковский" вовсе не существует: а только говоря "о
Renaissance'e" - упомянешь и "о Мережковском". Оттого в эту "пустоту"
набиваются всякие мысли, всякие чувства, всякие восторги, всякие
ненависти... потому именно, что все сие место - пусто.
О, как страшно ничего не любить, ничего не ненавидеть, все знать,
много читать, постоянно читать и наконец, к последнему несчастию, -
вечно писать, т.е. вечно записывать свою пустоту и увековечивать то, что
для всякого есть достаточное горе, если даже и сознается только в себе"'.
Может быть, единственно, кто понимал и, главное, принимал
Дмитрия Сергеевича от начала до конца, была Зинаида Гиппиус, жена,
прожившая с ним 52 года и, по ее словам, не расстававшаяся с ним ни на один день
за все это время. Случай поистине уникальный.
* * ♦
Дмитрий Сергеевич Мережковский родился 2 (14) августа 1865 г. в
Петербурге, на Елагином острове, где его родители жили на даче. Прадед
писателя Федор Мерёжки был войсковой старшина на Украине в городе
Глухове, а дед Иван Федорович приехал в царствование Павла I в
Петербург и как дворянин поступил младшим чином в Измайловский полк.
Тогда, вероятно, и переменил он свою малороссийскую фамилию Мерёжки
на русскую - Мережковский. Из Петербурга он был переведен в Москву и
принимал участие в войне 1812 года.
Отец писателя Сергей Иванович служил у оренбургского
губернатора Талызина, потом у обергофмаршала графа Шувалова, а при
царствовании Александра II столоначальником в придворной конторе, дослужив-
' Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1963. Т. 7. С.76.
~ Розанов В.В. Собр. соч. Мимолетное. М., 1994. С. 133.
263

Феномен Д.С.Мережковского
шись до чина действительного тайного советника (2-й класс по Табели о
рангах).
В семье было девять детей: шестеро сыновей и три дочери. Дмитрий
был младший из сыновей, любимец матери. Родители часто уезжали в
долгие служебные поездки за границу, или на южный берег Крыма в Ливадию,
где жила больная государыня. Дети оставались на попечении старой
экономки ревельской немки Амалии Христьяновны и старой няни, которая
рассказывала русские сказки и жития святых. В рощах и на прудах
елагинского парка дети, начитавшись Майн-Рида и Купера, играли "в диких",
забирались в темные подвалы дворца или на его плоский зеленый купол,
откуда видно взморье, катались на лодке, разводили костры на песчаных
отмелях Крестовского острова, пекли картофель и чувствовали себя
"дикими".
Иногда, по просьбе матери, отец брал Дмитрия с собой в Крым, где у
Мережковских было именьице по дороге на водопад Учан-Су. Там мальчик
впервые ощутил прелесть южной природы: "Помню великолепный дворец
в Ореанде, от которого остались теперь одни развалины. Белые
мраморные колонны на морской синеве - для меня вечный символ древней
Греции", - вспоминал он много лет спустя.
Стихи начал писать в гимназии с 13 лет. То было подражание
"Бахчисарайскому фонтану" Пушкина. Отец, познакомившийся в 1880 г. с
Достоевским, повез сына к нему. Краснея, бледнея и заикаясь, Дмитрий
читал ему свои детские стихи. Он слушал молча, с нетерпеливою досадою.
А потом сказал:
- Слабо, плохо, никуда не годится. Чтобы хорошо писать, - страдать
надо, страдать!
- Нет, пусть уж лучше не пишет, только не страдает! - возразил отец.
Так и запомнился Мережковскому этот разговор и пронзительный
взор бледно-голубых глаз, когда Достоевский на прощанье пожимал ему
руку. Больше он его не видел, а потом вскоре узнал, что он умер.
Мережковские жили в старом доме на углу Невы и Фонтанки у
Прачечного моста, против Летнего Сада. С одной стороны - летний дворец
Петра I, с другой, через Неву - его же домик и древнейший в Петербурге
деревянный Троицкий собор. Квартира огромная, казенная, со
множеством комнат, жилых и парадных, в двух этажах. Комнаты большие,
мрачные. Отец не любил, чтобы дети шумели и мешали ему: мимо дверей его
кабинета они проходили на цыпочках.
И вот 1 марта 1881 г., когда Дмитрий ходил взад и вперед по комнате,
сочиняя подражание Корану в стихах, прибежавшая с улицы прислуга
рассказала об оглушительном взрыве, слышанном со стороны Марсова поля и
Екатерининского канала через Летний Сад. Отец приехал к обеду из
дворца весь в слезах, бледный, и объявил о покушении на жизнь Государя.
264

Феномен Д.С.Мережковского
- Вот плоды нигилизма! - говорил он. - И чего им еще нужно, этим
извергам? Такого ангела не пощадили...
Старший брат Константин, студент-естественник, ярый "нигилист",
начал заступаться за "извергов". Отец закричал, затопал ногами, чуть не
проклял сына и тут же выгнал его из дому. Мать умоляла простить, но отец
ничего не хотел слышать. Ссора длилась несколько лет.
В последних классах гимназии Мережковский увлекался Мольером и
составил из своих товарищей "мольеровский кружок". Ни о какой
политике и речи не было, что не помешало Третьему отделению заинтересоваться
деятельностью этого кружка. Всех участников пригласили в известное
здание у Полицейского моста, долго допрашивали и ни за что не хотели
поверить, чтобы мальчики 16-17 лет не занимались "свержением
существующего строя". Если Мережковского не арестовали и не выслали, то этим он
обязан был только положению отца.
Мережковский продолжал писать стихи, познакомился с
СЯ.Надсоном, тогда еще юнкером Павловского военного училища, с
которым вел жаркие споры о религии, о смерти. Надсон свел его с поэтом
А.Н.Плещеевым, секретарем "Отечественных Записок". Позднее в
автобиографии Мережковский вспоминал: "Помню мелькающие в дверях
соседней комнаты худые, острые плечи, зябко укутанные пледом, похожим
на старушечий платок, хриплый, надрывный кашель и неистово рычащий
голос М.Е.Салтыкова".
Первое стихотворение Мережковского "Нарцисс" появилось в
литературном сборнике "Отклик", изданном в 1881 г. А.С.Сувориным в пользу
студентов и слушательниц Высших женских курсов в Петербурге. Окончив
в 1884 г. гимназию, он поступил на историко-филологический факультет
Петербургского университета. В студенческие годы увлекался позитивной
философией - Спенсером, Контом, Миллем, Дарвином, хотя уже тогда
чувствовал недостаточность этого миросозерцания и искал выход в
религиозном осмыслении жизни.
В доме директора петербургской консерватории, куда его ввел
А.Н.Плещеев, Мережковский встречался с ИАХончаровым, тогда уже
слепым стариком, поэтами А.Н.Майковым, Я.П.Полонским, а когда в 1885
г. был основан журнал "Северный Вестник", - с его ближайшими
сотрудниками В.Г.Короленко, В.М.Гаршиным, Н.К.Михайловским, Г.И.Успенским.
Сам Мережковский принимал довольно деятельное участие в журнале:
опубликовал немало стихотворений, поэму "Сильвио" (1890),
сочувственную статью о начинающем Чехове ("Старый вопрос по поводу нового
таланта", 1888), тогда почти никем еще не признанном.
Большое влияние на Мережковского оказал Н.К.Михайловский, и не
только своими сочинениями, но и своей благородной личностью. Он
заказал ему статью "О крестьянине во французской литературе", которую,
однако, не принял, сочтя ее не отвечающей духу народничества. Среди своих
265

Феномен Д.СМережковского
первых учителей Мережковский называет Михайловского и Успенского.
Он даже ездил в Чудово к Г.И.Успенскому и проговорил с ним всю ночь
напролет о религиозном смысле жизни. Успенский доказывал ему, что
следует обращаться к народному миросозерцанию, к "власти земли".
После этого Мережковский летом ездил по Волге, по Каме, в
Уфимскую и Оренбургскую губернии, ходил пешком по деревням, беседовал с
крестьянами, собирал и записывал свои наблюдения. В Тверской губернии
он посетил крестьянина Василия Сютаева, основателя религиозного
учения "непротивленчества и нравственного самоусовершенствования".
Незадолго до того Л.Н.Толстой побывал у Сютаева, и последний много
рассказывал о нем.
В той же автобиографии 1913 г. Мережковский вспоминал: "В
"народничестве" моем много было ребяческого, легкомысленного, но все
же искреннего, и я рад, что оно было в моей жизни и не прошло для меня
бесследно". Тогда в списках распространялась "Исповедь" Толстого,
которая заставила Мережковского почувствовать, что народничество еще не
полная истина.
По окончании университета летом 1888 г. он уехал на Кавказ, где
познакомился в Боржоме с восемнадцатилетней Зинаидой Гиппиус, на
которой в ту же зиму в Тифлисе женился, вернулся с ней в Петербург и всецело
погрузился в литературную работу.
В 1888 г. в Петербурге вышла первая книга Мережковского
"Стихотворения (1883-1887)", а в 1892 г. - "Символы (Песни и поэмы)", о
которой он позднее скажет: "Кажется, я раньше всех в русской литературе
употребил это слово. "Какие символы? Что значит: символы?" -
спрашивали меня с недоумением". Действительно, он впервые в нашей литературе
придал термину новое значение.
В 1893 г. появляется его первая литературно-критическая книга "О
причинах упадка и о новых течениях современной литературы", в которой
обосновывается теория русского символизма, а тремя главными
элементами нового искусства провозглашаются мистическое содержание, символы
и расширение художественной впечатлительности. "В поэзии то, что не
сказано и мерцает сквозь красоту символа, действует сильнее на сердце,
чем то, что выражено словами. Символизм делает самый стиль, самое
художественное вещество поэзии одухотворенным, прозрачным, насквозь
просвечивающим, как тонкие стенки алебастровой амфоры, в которой
зажжено пламя... Еще Бодлер и Эдгар По говорили, что прекрасное должно
несколько удивлять, казаться неожиданным и редким. Французские
критики более или менее удачно назвали эту черту импрессионизмом".
Известность среди современников принес Мережковском}- сборник
статей "Вечные спутники: Портреты из всемирной литературы", в
который вошли очерки об Акрополе, Дафнисе и Хлое, Марке Аврелии, Плинии
266

Феномен Д.С.Мережковского
Младшем, Кальдероне, Сервантесе, Монтене, Флобере, Ибсене,
Достоевском, Гончарове, Майкове и Пушкине.
В эти годы Мережковский много путешествовал. Он подолгу жил в
Италии - в Риме и Флоренции, а также в Сицилии вблизи Мессины;
побывал в Афинах и в Константинополе. Переводил античные трагедии.
В 1893 г. он начал работу над трилогией "Христос и Антихрист",
продолжавшуюся 12 лет. Первую часть, "Смерть богов. Юлиан Отступник",
долгое время нигде не хотели печатать. Наконец напечатал "из милости" и
с большим трудом "Северный Вестник" под названием "Отверженный".
Вторую часть трилогии "Воскресшие боги. Леонардо да Винчи"
опубликовал в 1900 г. журнал "Мир Божий".
Готовясь к третьей части "Петр и Алексей", напечатанной в 1904 г. в
журнале "Новый Путь" (в отдельном издании в 1905 г. названо "Антихрист.
Петр и Алексей"; все три части переизданы в Берлине в 1922 г.),
Мережковский ездил для изучения быта сектантов и староверов за Волгу, в
Керженские леса, в город Семенов и на Светлое озеро, где находится, согласно
преданию, невидимый Китеж-град. Здесь провел он ночь на Ивана Купала
в лесу, на берегу озера, в беседе с богомольцами и странниками разных вер,
которые сходятся туда в эту ночь со всей России. Зинаида Гиппиус
рассказала об этой поездке в очерке "Светлое озеро" (Новый Путь. 1904. № 1-2).
Крупнейшая литературно-критическая работа Мережковского
"Л.Толстой и Достоевский" печаталась в журнале "Мир Искусства" в 1900-
1902 гг. (отдельное издание в двух томах - СПб., 1901-1902). Н.Бердяев
считал, что именно через Толстого и Достоевского открывал
Мережковский конец великой русской литературы, ее неизбежный переход к новому
религиозному сознанию и новому религиозному действию (конец второго
тома книги Мережковского).
В литературно-эстетическом кружке, образовавшемся около
Мережковских, и на "воскресеньях" В.В.Розанова, постоянными посетителями
которых были Мережковские, Н.Бердяев, А.Ремизов, Л.Бакст, К.Сомов,
СДягилев, Вяч. Иванов, зародилась мысль организовать общество, чтобы
расширить "домашние споры" об эстетике и религии и чтобы
содействовать сближению и пониманию интеллигенции и духовенства. Об открытии
общественных заседаний и думать было нечего. Хотя бы добиться
разрешения в частном порядке, в виде частных "собраний".
С этими мыслями 8 октября 1901 г. к "строгому и неприступному"
обер-прокурору Синода К.П.Победоносцеву отправились пятеро членов-
учредителей "Религиозно-Философских собраний в Санкт-Петербурге":
Д.С.Мережковский, В.В.Розанов, Д.В.Философов, В.СМиролюбов и
В.А.Тернавцев. Вечером того же дня они посетили митрополита
Петербургского Антония. Обещание разрешить Собрания - со строгим выбором
и только для "членов" - было получено.
267

Феномен Д.С.Мережковского
Первое заседание Собраний состоялось 29 ноября в зале
Географического общества у Чернышева моста. Зинаида Гиппиус по этому поводу
замечает: «Попустительство обер-прокурора, молчаливое обещанье
терпеть Собрания "пока что"». Митрополит Антоний благословил ректора
Духовной академии Сергия Финляндского (ставшего в 1943 г. Патриархом)
быть председателем. Он произнес вступительную речь с обещанием
искренности и доброжелательности со стороны церкви и с призывом к тому
же "совершенно противоположной стороны", то есть интеллигенции,
учредителей. "Да, это воистину были два разных мира", - вспоминала
З.Гиппиус. Навыки, обычаи, даже сам язык, - все было другое, как из
другой культуры. Дозволялось участие всему черному и белому духовенству,
профессорам и даже студентам Духовной академии» Заседания были
закрытыми, и для присутствия публики каждый раз требовалось разрешение
духовных властей.
Отчеты о заседаниях Религиозно-Философских собраний
печатались в журнале "Новый Путь". Победоносцев посмотрел на эти публикации
да и закрыл 5 апреля 1903 г. Собрания. З.Гиппиус поясняет: "Отцы" давно
уже тревожились. Никакого "слияния" интеллигенции с церковью не
происходило, а только "светские" все чаще припирали их к стенке, -
одолевали. Выписан был на помощь архимандрит Михаил, славившийся своей
речистостью и знакомством со "светской" философией. Но Михаил после
двух собраний явно перешел на сторону интеллигенции, и, вместо
помощника, архиереи обрели в нем нового вопрошателя, а подчас и
"обвинителя".
После революции 1905 г. вместо закрытого Религиозно-
Философского собрания по инициативе Мережковского и его друзей в
1907 г. было открыто многолюдное Религиозно-Философское общество,
весьма отличавшееся от прежнего, полуподпольного. Это было одно из
обыкновенных интеллигентских обществ, повсюду возникавших в ту пору.
Шли годы, и отношения Мережковского со старыми друзьями
становились все напряженнее. В годы Религиозно-Философских собраний В.
Розанов отзывался о нем как о человеке, который ни в одном народе,
кроме русского, не видит интереса, занимательности, содержания. Высоко
ценил Розанов и труд Мережковского о Толстом и Достоевском, на
который нападал Н.К.Михайловский. Розанов считал, что перед нами
"совершенно новое явление в нашей критике: критика объективная взамен
субъективной, разбор писателя, а не исповедание себя" (Мир Искусства.
1903. № 2. Хроника. С. 16). Вместе с тем Розанов сочувствовал и соглашался
с Мережковским в критике им религиозного учения Толстого:
"Мережковский бросился грудью на Толстого, как эллин на варвара, с
чистосердечной искренностью и большой художественной силой. Он
вцепился в "не-деление", "не-женитьбу", мнимое "воскресение" и всяческую скуку
и сушь Толстого последних лет".
268

Феномен Д.С.Мережковского
Не менее лестно отзывался Розанов и о книге Мережковского
Тоголь и черт", вышедшей в 1906 г., в основу которой положена столь
"ненаучная" мысль: "Гоголь всю жизнь свою ловил черта". В работе
Мережковского критик увидел попытку проникнуть в психологию творчества
писателя, в "метафизическое существо душевной жизни Гоголя", ибо до
того, в трудах П.А.Кулиша, Н.С.Тихонравова, В.И.Шенрока "мы имели
какое-то плюшкинство около Гоголя: собирание тряпок, которые остались
после великого человека".
В свою очередь, Н.Бердяев отмечал, что огромное влияние на
Мережковского оказали Розанов, его постановка религиозных тем, его
критика христианства. "Как ни враждебен сейчас Мережковский Розанову, -
писал Бердяев в 1916 году, - но и доныне не может он освободиться от
обаяния розановской религии плоти и ему импонируют те
непосредственные розановские мироощущения, которых нет у него самого".
Так называемое "новое религиозное сознание", провозвестником
которого выступал Мережковский, образовалось из двух течений: из того,
что Достоевский в своей Пушкинской речи назвал "русским мировым
скитальчеством", и из второго, более практического источника, который был
ближе Розанову, а не Мережковскому - из нужд и потребностей семейной
жизни человека. Историческое христианство, утверждал Мережковский,
всемерно подчеркивало духовное начало, что привело к отрицанию
святости плоти, мистического единства духа и плоти в их равноценности.
Мировая история, по мысли Мережковского, - триединый процесс.
Язычество с его культом плоти сменяется антитезисом - церковным
христианством (в отличие от истинного учения Христа) с его умерщвлением
плоти и аскетизмом. Историческое христианство исчерпало себя, и перед
нами открывается царство 'Третьего Завета", соединения плоти и духа.
Идея "Третьего Завета" была высказана еще в ХП в. итальянским
монахом Иоахимом Флорским, идейным предшественником Франциска
Ассизского. С этим учением связана и гносеология Мережковского,
признающая три разновидности познания. Эмпирическое познание служит
науке и основывается на пространственно-временном представлении о
мире. Метафизическое познание определяется как логическая
способность действовать в соответствии с определенными законами,
конструируемыми ограниченным человеческим разумом. Наконец, мистическое
познание исходит из интуитивного внерационального осознания неких
надэмпирических истин, таких, как христианские догматы веры.
* * *
Н.Бердяев, хорошо знавший Мережковского, отмечал, что он весь
вышел из культуры и литературы. "Он живет в литературных отражениях
269

Феномен Д.С.Мережковского
религиозных тем, не может мыслить о религии и писать о ней иначе, как
исходя из явлений литературных, от писателей. Прямо о жизни
Мережковский не может писать, не может и думать. Он - литератор до мозга
костей, более, чем кто-либо".
Сходную оценку дает Мережковскому и его бывший друг Розанов.
"Сидели, сидели в одном гнезде и - рассорились", - так написал Розанов о
Мережковском и Н.Минском, которые, сидя оба в Париже, присылали в
петербургские газеты статьи друг против друга. То же можно сказать и об
отношениях Мережковского и Розанова, которые еще недавно в зале
Географического общества у Чернышева моста витийствовали и восседали за
одним столом Религиозно-Философских собраний.
Откровенно отрицательную характеристику Мережковскому дал
Розанов в 1909 г. в связи с его выступлением в Религиозно-Философском
обществе на тему любви и смерти: "Мережковский есть вещь, постоянно
говорящая, или скорее совокупность сюртука и брюк, из которых выходит
вечный шум. Что бы ему ни дали, что бы ни обещали, хоть царство
небесное - он не может замолчать. Для того чтобы можно было больше
говорить, он через каждые три года вполне изменяется, точно переменяет все
белье, и в следующее трехлетие опровергает то. что говорил в
предыдущее".
Это наблюдение перекликается с замечанием А.Блока, который
начал свою статью о Мережковском, опубликованную в том же году, с
припоминания розановских слов о трилогии "Христос и Антихрист": "Вы не
слушайте, что он говорит, а посмотрите, где он стоит". "Это замечание
очень глубокое, - добавляет Блок. - Часто приходит оно на память, когда
читаешь и перечитываешь Мережковского".
Осмеиваемый журналистами, газетными обозревателями и бывшими
друзьями, Мережковский ушел в себя, в книги, в упорное чтение, и из его
огромной начитанности, из глубокого переживания множества чужих
мыслей и родились его философия "нового религиозного сознания" и
многие его книги. Как говорил Розанов, он "всегда строит из чужого
материала, но с чувством родного для себя".
К 1909 г. определились перемены в деятельности Религиозно-
Философского общества, инициированные Мережковским, Философовым
и Зинаидой Гиппиус. Из религиозно-философского Общество
превратилось в литературное с "публицистическими интонациями". Публика
собиралась слушать о религии, а вместо этого присутствовала при сведении
литературных счетов, при сшибке литературных самолюбий. Это вызвало
протест в печати старых участников собраний, в их числе Н.А.Бердяева,
П.Б.Струве, В.В.Розанова, СЛ.Франка, В.А.Тернавцева, П.П.Перцова,
возражавших против превращения Общества в своего рода семейный кружок
без всякого общественного значения.
270

Феномен Д.С.Мережковского
Окончательный разрыв произошел после появления в феврале 1909
г. статьи Розанова "Трагическое остроумие", в которой приводятся слова
Блока о Мережковском: "Открыв или перелистав его книги, можно прийти
в смятение, в ужас, даже - в негодование. "Бог, Бог, Бог, Христос, Христос,
Христос", - положительно нет страницы без этих Имен, именно Имен, не с
большой, а с огромной буквы написанных - такой огромной, что она все
заслоняет, на все бросает свою крестообразную тень".
Разделяя мысль Блока, Розанов замечает, что для Мережковского
весь мир есть только огромный забор среди пустыни, где саженными
буквами для всемирного прочтения начертано одно: Д.С.Мережковский. И
заканчивается это отречение от Мережковского по-розановски грустно:
"Мне осталось проститься, задвинув урну с пеплом моего друга в самый
дальний уголок сердца, хоть все еще капризно грустящего". Теперь
Розанов прямо называет Мережковского "злым человеком", который
выискивает для своих сочинений "злых людей", как язычник призывает Злого
духа. "Мережковский, расшевеливая литературной палочкой огоньки в
сердцах людей, - творит это же дело Злого духа, без малейшего понимания
христианства".
Слушая Мережковского, выступившего с блестящей речью против
авторов сборника "Вехи", Розанов размышлял: "Боже мой, да ведь это все
говорил Достоевский, а не Мережковский. Это - Достоевский блестел, а
Мережковский около него лепился... Но Достоевский теперь мертв, а
живой Мережковский подкрался, вынул из кармана его смертоносное оружие
и пронзил им... не неподвижного мертвеца, а его духовных и пламенных
детей, его пламенных учеников".
В 1906 г. Мережковский выпустил книгу "Грядущий Хам" - о
грядущей революции. А когда в канун мировой войны началось новое
революционное брожение, то как ни презирал Розанов своего "друга"
Мережковского, но все же понимал, что находится с ним по одну сторону бездны.
Одно свойство сближало его с Мережковским, Гиппиус и Философовым:
"И никогда, никогда, никогда вы не обнимете свиное, тупое рыло
революции".
В своих статьях "Типы религиозной мысли в России", печатавшихся
в 1916 г. в "Русской Мысли", Н.Бердяев отмечал, что Мережковский из
литературы, из своей родной стихии вечно убегает к религиозным тайнам
жизни, предрекает неизбежный переход к новом)' религиозном)'
откровению, к "апокалипсису всемирной истории".
С 1906 по 1914 г. большую часть времени Мережковские жили в
Париже, временами наезжая в Россию. В 1907 г. в Париже на французском
языке вышел сборник статей Мережковского, Гиппиус и Философова
"Царь и революция". В следующем году в Петербурге появились сборники
Мережковского "В тихом омуте", "Не мир, но меч: К будущей критике
христианства". В 1910 г. вышло его "Собрание стихов, 1883-1910" и сборник
271

Феномен Д.С.Мережковского
статей "Больная Россия". В 1911-1912 гг. печаталось первое "Полное
собрание сочинений" в 17 томах. Однако наиболее полным собранием
сочинений дореволюционного периода является изданное в Москве в 1914 г. в
24 томах, после чего до эмиграции писатель опубликовал еще несколько
книг в Петрограде: "Было и будет: Дневник, 1910-1914" (1915), "Две тайны
русской поэзии: Некрасов и Тютчев" (1915), "Невоенный дневник: 1914-
1916" (1917).
Вторая трилогия Мережковского носит название "Царство Зверя" и
посвящена судьбам России. Это драма для чтения "Павел Г (1908), романы
"Александр Г (печатался в "Русской Мысли" в 1911-1912 гг., отдельное
издание в 1913 г.; переиздан в Берлине в 1925 г.) и "14 декабря" (1918;
переиздан в Париже в 1921г.).
Когда свершилась Февральская революция, Мережковские были в
Петрограде и искренне приветствовали происходящие перемены. В
начале мировой войны они по религиозным мотивам отрицательно относились
к войне как к осквернению человечества. Однако к 1917 г. пришли к мысли,
что только "честная революция" может покончить с войной. Подобно
другим символистам, Мережковские видели в революции великое духовное
потрясение, призванное очистить человека и создать новый мир духовной
свободы. Они верили, что установление демократии даст возможность
расцвета идей свободы (в том числе и религиозной) перед лицом закона.
Мережковский не входил ни в одну из политических партий, но имел
отношение почти ко всем, за исключением социал-демократической,
которая была внутренне чужда ему. Временное правительство воспринималось
Мережковскими и их друзьями как свое и близкое им. Они жили на
Сергиевской улице рядом с Таврическим дворцом и весь 1917 год "следили за
событиями по минутам".
Государственный переворот 25 октября произвел на Мережковского
"отрезвляющее впечатление". В России наступило, по его словам, "царство
Антихриста". Индивидуальные свободы были уничтожены, и
Мережковские оказались во " власти тьмы".
О трагическом пути от Февраля к Октябрю писал в своей "Записной
книжке" Мережковский: «Как благоуханны наши Февраль и Март,
солнечно-снежные, вьюжные, голубые, как бы неземные, горние. В эти первые
дни или только часы, миги, какая красота в лицах человеческих! Где она
сейчас? Вглядитесь в толпы Октябрьские: на них лица нет. Да, не уродство,
а отсутствие лица, вот что в них всего ужаснее... Идучи по петербургским
улицам и вглядываясь в лица, сразу узнаешь: вот коммунист. Не хищная
сытость, не зверская тупость - главное в этом лице, а скука, трансцендентная
скука "рая земного", "царства Антихриста"».
В Петрограде в 1919 г. был голод. Мережковские продали все, что
могли - платья, мебель, посуду, книги, - и предвидели, что скоро продавать
будет нечего. "Когда фунт хлеба - 300 рублей, а фунт масла - 3000 - никаких
272

Феномен Д.С.Мережковского
денег не хватит, и голодная смерть глядит в глаза**, - заносит
Мережковский в "Записную книжку". И описывает массовые расстрелы
интеллигенции, дворян, офицеров. По городу ходили слухи, что на рынках под видом
телятины продавали мясо расстрелянных. "А в Европе гадают, -
продолжает Мережковский, - возможна или невозможна постепенная эволюция от
человеческой мясорубки к свободе, равенству и братству".
Характеризуя вождей революции, запустивших в действие эту
"кровавую мясорубку", Мережковский утверждал: «Среди русских
коммунистов - не только злодеи, но и добрые, честные, чистые люди, почти
"святые". Они-то - самые страшные. Больше, чем от злодеев, пахнет от них
"китайским мясом"» (как называлось мясо расстрелянных, продававшееся
на рынках китайцами). Так начиналось истребление генофонда русского
народа и русской культуры.
Мережковские надеялись на свержение большевистской власти,
когда Юденич подходил к Петрограду. Узнав о поражении Колчака в Сибири
и Деникина на юге, они решили бежать из России. Исследовательница
жизни и творчества Мережковских Темира Пахмусс пишет по этом)'
поводу: "Их роль в культурной жизни столицы и влияние на прогрессивную
часть столичной интеллигенции были исчерпаны. Не желая
приспосабливаться к большевистскому режиму, они решили искать в Европе ту свободу,
которая была попрана на родине"1.
Мережковский подал заявление в Петроградский совет с просьбой
разрешить "по болезни" выехать за границу. Ответ был: "Не выпускать ни в
коем случае", - в связи с чем он замечает: "С безграничною властью над
полуторастами миллионов рабов, люди эти боятся одного лишнего
свободного голоса в Европе. Замучают, убьют, но не выпустят".
В начале декабря 1919 г. Мережковскому предложили произнести
речь в день годовщины восстания декабристов на торжественном
празднике, устраиваемом в Белом зале Зимнего дворца. "Я должен был
прославлять мучеников русской свободы пред лицом свободоубийц. Если бы те
пять повешенных воскресли, - их повесили бы снова, при Ленине, так же,
как при Николае Первом". Отказа же от выступления ему никогда не
простили бы.
В тишине холодных и бессонных петроградских ночей
Мережковские обсуждали две одинаково странные возможности: "Жизнь в России -
умирание телесное или духовное, - растление, оподление; а побег - почти
самоубийство - спуск из тюремного окна с головокружительной высоты на
полотенцах связанных... Что лучше, погибнуть со всеми или спастись
одному?"
Pachmuss Т. "Польша, 1920" // Cahiers du monde russe et soviétique. Paris, 1970. T. 20. „\ь 2.
P.227.
273

Феномен Д.СМережковского
Сначала хотели бежать через Финляндию, потом через Литву и,
наконец, решили через Польшу. Три раза все уже было готово и только в
последнюю минуту срывалось. "В последнее время многие знали о нашем
намерении, -записывает Мережковский, - слухи ходили по городу, и мы
жили под вечным страхом доноса". В конце концов путем унижений и
обманов удалось получить бумажку на выезд из Петрограда - мандат на чтение
просветительных лекций в красноармейских частях.
И вот в морозную ночь 24 декабря 1919 г. чета Мережковских, их
друг Дмитрий Владимирович Философов и Владимир Злобин, молодой
секретарь Зинаиды Гиппиус, покинули Петроград. Мережковский
вспоминал: "Мглисто-розовым декабрьским вечером, по вымершим улицам со
снежными сугробами, на двух извозчичьих санях, нанятых за 2000 рублей,
мы поехали на Царскосельский вокзал. На вокзале - последний митинг с
речами коммунистов, с концертом оперных певичек и заунывным пением
Интернационала". Вагон был завален сундуками и мешками. В купе для
четырех было четырнадцать человек и такой воздух, что Гиппиус сделалось
дурно.
Трое суток пути до Бобруйска были, по словам Мережковского,
сплошным бредом. "Налеты чрезвычайки, допросы, обыски, аресты,
пьянство, песни, ругань, споры, почти драки из-за мест, духота, тьма, вонь,
ощущение ползающих по телу насекомых...". После прифронтового города
латышский извозчик повез глухими лесными дорогами и целиной по
снежному насту в деревню - крайний пункт, ближайший к польскому
фронту. Латыш передал беглецов поляку-контрабандисту, который
переправлял людей через фронт. Тот отправился на разведку и, вернувшись
поздно ночью, объявил, что ехать опасно: по дорогам заставы. Но и ждать
было опасно: по всему местечку - облавы и обыски. Посовещавшись,
беглецы решили ехать.
Когда миновали последнюю хату на выезде, где могла быть застава,
извозчик боязливо оглянулся. "Мы тоже на нее взглянули, - продолжает
рассказ Мережковский. - Не затеплится ли в темных окнах огонек, не
выскочат ли из ворот люди с винтовками? Мы знали, что, если попадемся,
лучше мгновенный расстрел, чем медленная пытка с издевательством.
Слава Богу, проехали!" Вскоре польский легионер пропустил их через линию
польского фронта, и беглецы переехали заповедную черту, отделявшую
"тот мир от этого".
Литературная репутация Мережковских привлекла внимание и
вызвала интерес польской шляхты и русских эмигрантов в Минске, куда они
попали. Мережковские читали лекции, писали политические статьи
против большевизма в газете "Минский курьер". В середине февраля 1920 г.
они переехали в Варшаву и там погрузились в антикоммунистическую
деятельность Русского комитета в Польше. 20 октября Мережковские выехали
274

Феномен Д.С.Мережковского
из Польши и после недолгой остановки в Висбадене прибыли в ноябре
1920 г. в Париж.
Обосновавшись в Париже, где у них издавна была собственная
квартира, Мережковские возобновили знакомство с находившимися в
эмиграции К.Д.Бальмонтом, ИАБуниным, Н.А.Бердяевым, А.И.Куприным,
Н.М.Минским, СЛ.Франком, Л.Шестовым, И.С.Шмелевым, А.В.Карташе-
вым, бывшим председателем Религиозно-Философского общества. Во
время поездки в 30-е годы в Италию возобновились встречи и дискуссии с
Вяч.Ивановым.
16 декабря 1920 г. в парижском Зале научных обществ Мережковский
прочитал первую лекцию "Большевизм, Европа и Россия", в которой
рассмотрел тройную ложь большевиков: "мир, хлеб, свобода", которая на
самом деле означала: "война, голод, рабство".
В 1921 г. в Мюнхене вышла книга четырех авторов (Мережковский,
Гиппиус, Философов, Злобин) "Царство Антихриста" - программное
выступление в печати после бегства из Совдепии, полное страшных
впечатлений от жестокостей жизни в большевистском Петрограде.
В 1927 г. Мережковские организовали в Париже литературное и
философское общество "Зеленая Лампа", председателем которого стал
Георгий Иванов, а секретарем В.Злобин.
Особенно близкие друзья Мережковских собирались у них дома на
"воскресенья", где обсуждались религиозно-философские вопросы. Как до
революции, так и в период эмиграции распространялось немало легенд о
религиозных воззрениях Мережковского. "Еще в Петербурге, -
рассказывал как-то на одном из своих "воскресений" Мережковский, - когда
начались собрания "Религиозно-Философского общества", какой-то рецензент
объявил, что мы все занимаемся там "богоискательством", хотя и я, и
другие участники этих собраний ни в каком "богоискательстве" не нуждались".
Однако с тех пор термин "богоискательство" прочно утвердился в
марксистской критике, всегда выступавшей с осуждением христианской
направленности русской литературы.
Деятельность "Зеленой Лампы", исторические и философские
романы, созданные Мережковским в эмиграции, - свидетельства нового
творческого подъема писателя, вступившего в наиболее зрелую и, может
быть, наиболее эстетически значимую фазу своего развития. Появляются
романы: "Рождение богов. Тутанкамон на Крите" (первоначально в
"Современных записках", 1924, № 21 и 22; отдельное издание в Праге в
1925 г.), "Мессия" (в "Современных Записках" в 1926-1927 гг.; отдельное
издание в Париже в 1928 г.). Центральным философским трудом того
времени стала книга "Иисус Неизвестный" (Белград, 1932-34), завершившая
трилогию о путях спасения человечества. Первая часть вышла в Праге в
1925 г. под названием "Тайна трех: Египет и Вавилон", а вторая в Берлине в
1930 г. - "Тайна Запада: Атлантида - Европа".
275

Феномен Д.С.Мережковского
Цифра "три" играла исключительную роль в философии истории и
культуры у Мережковского. Он часто группировал свои произведения в
трилогии или придавал им трехчастный характер. Определяя жанр
третьей части этой трилогии, книги "Иисус Неизвестный", философ
Б.П.Вышеславцев характеризует это сочинение как "не литературу, не
догматическое богословие, не религиозно-философские рассуждения, а
интуитивное постижение скрытого смысла, разгадывание таинственного
"символа" веры, чтение метафизического шифра, разгадывание
евангельских притч".
Георгий Адамович писал об исходящем от всего сочинения
Мережковского "холодке" и объяснял это отвлеченностью и "вне-жизненностыо"
как самыми характерными чертами писателя. Еще резче оценил
Мережковского в своей лекции в берлинском Русском научном институте в 1934 г.
И.А.Ильин, считавший, что он художник внешних декораций, а не
художник души: "Душа героя есть для него мешок, в который он наваливает,
насыпает все, что ему, Мережковскому, в данный момент нужно и удобно.
Пусть читатель сам переваривает все, как знает".
В сентябре 1928 г. Мережковские приняли участие в Первом съезде
русских писателей-эмигрантов, организованном в Белграде королем
Югославии Александром L Мережковский и Гиппиус выступили в Белграде с
публичными лекциями, организованными Югославской академией.
Мережковский давно был известен как мастер жанра
биографического романа. В годы эмиграции он создал еще две книги этого рода:
"Наполеон" (Белград, 1929) и "Данте" (Брюссель, 1939). Роман о
Наполеоне восходит к полемике Мережковского с Л.Толстым, начатой еще в
первые годы XX столетия в книге "Л.Толстой и Достоевский", когда
Мережковский выступил против развенчания, приземления Наполеона в романе
"Война и мир".
Философский смысл романа о Наполеоне, его "метаисторическое
значение" (М.Цетлин) определяется обращенностью к настоящему, к тому,
что переживала Россия в ту пору. Книга написана с неизбывной думой о
русской революции, о катастрофе 1917 года, после которой "бесы
революции" установили в стране красный террор. Мережковский говорил о своих
исторических сочинениях: "Большинство считает, что я исторический
романист, и это глубоко неправильно; в прошлом я ищу будущее...
Настоящее кажется мне иногда чужбиною. Родина моя - прошлое и будущее"1.
Среди религиозно-философских сочинений, написанных
Мережковским в годы эмиграции, выделяются три небольших исследования: "Павел.
Августин" (Берлин, 1936), "Св. Франциск Ассизский" (Берлин. 1938) и
"Жанна д'Арк и Третье Царство Духа" (Берлин, 1938) под общим заглавием
"Лица святых от Иисуса к нам". Отмечая, что подход Мережковского к фи-
Звено. 1925.16 марта.
276

Феномен Д.С.Мережковского
гуре Франциска Ассизского не реально-исторический, а философский,
П.Бицилли, один из наиболее глубоких филологов русского зарубежья,
утверждал: "Цель автора - указать место св. Франциска не в истории Европы,
а в "вечной", "идеальной" истории"1.
Посмертно на французском языке была издана трилогия
Мережковского "Реформаторы", в которую вошли книги о Лютере, Кальвине и
Паскале (1941-1942). Написанная незадолго до начала второй мировой войны,
эта трилогия издана по-русски в Нью-Йорке в 1991 г. Наконец перед самой
смертью Мережковский завершил свою последнюю трилогию об
"испанских тайнах": "Испанские мистики. Св. Тереза Иисуса"
(Возрождение. 1959. № 92 и 93), "Св. Иоанн Креста" (Новый Журнал. 1961. № 64, 65
и 1962. № 69), "Маленькая Тереза" (отдельное издание в США в 1984 г.).
В 1940 г. Мережковские переехала в Биарриц на юге Франции, а
вскоре Париж был занят немцами, все русские журналы и газеты закрыты.
Мережковский всегда оставался противником всех форм тоталитаризма.
Его философия духовной свободы как основы Царства Божия на земле
("Третьего Завета") делала для него невозможным сотрудничество как с
большевизмом, так и с нацизмом. Он надеялся на взаимное уничтожение
этих двух зол.
В радиоречи "Большевизм и человечество", произнесенной после
нападения Гитлера на СССР, Мережковский остался верен себе и
повторил то же, что писал с 1920 г. о большевизме как абсолютном зле и
необходимости Крестового похода против него, к чем)' он в свое время призывал
Пилсудского и Папу Римского: "Большевизм никогда не изменит своей
природы, как многоугольник никогда не станет кругом, хотя можно
увеличить до бесконечности число его сторон... Основная причина этой
неизменности большевизма заключается в том, что он никогда не был
национальным, это всегда было интернациональное явление, с первого дня его
возникновения. Россия, подобно любой стране, была и остается для
большевизма средством для достижения конечной цели - захвата мирового
владычества". Не случайно Гиппиус свою книгу о Мережковском закончила
словами, что Мережковский и она «были и в начале, и в конце, и всегда "за
интервенцию"».
Писатель верил, что духовное начало, культура и разум, планомерно
уничтожавшиеся большевиками, возвратятся в Россию. Он был убежден,
что именно повергнутая в кровь Россия духовно возродится и начнет
"спасение мира", которое другие народы завершат.
Социал-демократическая, а затем советская критика всегда
отрицательно относилась к Мережковскому как к "реакционеру от начала до
конца" (статья в "Литературной энциклопедии". М., 1934. Т.7). Творческое
наследие писателя представлялось в карикатурном виде. Так продолжалось
1 Русские Записки. 1938. № П. С.199.
277

Феномен Д.С.Мережковского
со времен статьи Л.Троцкого "Мережковский" (1911), вошедшей затем в
его программную книгу "Литература и революция" (1923), до недавних
учебников и курсов русской литературы XX в.
В 1928 г., незадолго до возвращения в СССР, М.Горький писал:
"Дмитрий Мережковский, известный боголюбец христианского толка,
маленький человечек, литературная деятельность которого очень
напоминает работу пишущей машинки: шрифт читается легко, но бездушен, и читать
его скучно"1. Эта горьковская традиция непризнания художественного
значения наследия Мережковского продолжалась долгие десятилетия, и
только теперь туман советского литературоведения начинает
рассеиваться.
Прошло сто лет с той поры, как появились отклики на книги
Мережковского. Его репутация как писателя то поднималась до уровня живого
классика, то катастрофически падала. Историческое значение
Мережковского определяется тем, что он отразил колебания мыслей и чувств
русской интеллигенции перед, во время и после революции. Той
интеллигенции, которая способствовала развязыванию революции, а, выпустив из
бутылки "Грядущего Хама", первая же от него и пострадала. Такое
самозаклание "во имя идеи" - наиболее значимая черта русской интеллигенции
начала XX в. И художник живописал исторические процессы с постоянной
мыслью о судьбах России нашего времени.
2001
Правда. 1928. 11 мая.
278

БИОГРАФИЧЕСКАЯ ДИЛОГИЯ МЕРЕЖКОВСКОГО
("Данте", "Наполеон")
Судьба Данте была трагична. Через восемь лет после смерти поэта
кардинал Бертрандо дель Поджетто сжигает его сочинения, хочет
откопать и сжечь его кости за "ересь", потом)' что Данте слыл "колдуном" и
потом)' что "магическое" в нем действительно есть.
Он и после смерти не вернулся
В старую Флоренцию свою.
Этот, уходя, не оглянулся.
Этому я эту песнь пою.
Факел, ночь, последнее объятье,
За порогом дикий вопль судьбы.
Он из ада ей послал проклятье
И в раю не мог ее забыть. —
Но босой, в рубахе покаянной.
Со свечой зажженной не прошел
По своей Флоренции желанной.
Вероломной, низкой, долгожданной...
Эти строки Анны Ахматовой (из стихотворения "Данте**) обращены
не только к поэту и его Флоренции, но и ко всему изгнанничеству. В
мировой литературе Нового времени Данте — первый поэт-эмигрант, и русская
эмиграция хорошо это помнила, видя в нем своего пращура. "Покаянная
рубаха", которая была предложена Данте в 1316 г. как условие возвращения
во Флоренцию, была им с гордостью отвергнута. Главная точка опоры для
человека — родная земля, говорит Мережковский и как бы сравнивает
изгнанничество Данте с русским изгнанничеством после революции: "Одна
из тягчайших мук изгнания — чувство, подобное тому, какое испытал бы
человек, висящий на веревке, полуудавленный, который хотел бы, но не
мог удавиться совсем и только бесконечно задыхался бы. Нечто подобное
испытывал, должно быть, и Данте, в первые дни изгнания, в страшных
снах или даже наяву, что еще страшнее: как будто висел в пустоте, между
небом и землей, на той самой веревке св. Франциска, на которую так
крепко надеялся, что она его спасет и со дна адова вытащит. "Вот как спасла!" —
279

Биографическая дилогия Мережковского
думал, может быть, с горькой усмешкой; не знал, что нельзя ему было иначе
спастись: нужно было висеть именно так, между небом и землей, и на этой
самой веревке, чтобы увидеть небо и землю, как следует, — самом)' спастись
и спасти других той Священной Поэмой..."
Глава "Данте изгнанник" ориентирована на двойное прочтение —
горестной судьбы Данте и тех русских, для которых стало высшей мукой
"вспоминать счастливые времена в несчастии". Уже в первой фразе главы
читаем: "По миру пошли они, стеная, одни — сюда, а другие — туда", —
вспоминает летописец Дино Компаньи об участи флорентийских
изгнанников, Белых" (то есть Белых гвельфов, среди которых был и Данте).
Мережковский был свидетелем и на себе испытал бесконечные
ссоры и взаимное непонимание среди осиного гнезда эмигрантов и потому
писал: "Хуже всего было то, что, по неизменному обычаю всех
изгнанников, эти озлобленные несчастьем люди перессорились и возненавидели
друг друга, как сваленные в кучу на гнилую больничную солому раненые,
которые каждым движением причиняют друг другу, сначала нечаянно, а
потом и нарочно, нестерпимую боль. Главной жертвой этой глупой и
жестокой ненависти сделался Данте".
В эмиграции Мережковский понял, что изгнание — страшная
болезнь, подобная проказе. От изгнанников пахнет бедностью, несчастьем,
унижением. Как здоровые бегут от прокаженных, так счастливые,
имеющие родину, бегут от несчастных изгнанников. "Родина для человека, как
тело для души. Сколько бы тяжелобольной ни ненавидел и ни проклинал
тела своего, как терзающего орудия пытки, избавиться от него, пока жив,
он не может... "Сколько бы я ни ненавидел ее, она моя, и я — ее" — это
должен был чувствовать Данте, проклиная и ненавидя Флоренцию".
И чем больше поэт ненавидит отчизну, тем больше любит, ибо
вечная мука изгнания — это любовь-ненависть изгнанников к родине,
проклятых детей — к проклявшей их матери: "О бедная, бедная моя отчизна!
Какая жалость терзает мне сердце каждый раз, как я читаю или пишу о делах
правления!"
Мережковский видел в Данте символ всемирного изгнанничества
как форму отрицания существующего миропорядка. Цель "Комедии"
("Божественной" ее стали называть после смерти Данте) заключается, по
словам ее автора, в том, чтобы "вывести человека из состояния
несчастного в этой жизни (земной) и привести его к состоянию блаженном)'", ибо
"Бог поставил человеку две цели: счастье в жизни земной... знаменуемое
Раем Земным, и вечное блаженство... знаменуемое Раем Небесным".
Однако, считает Мережковский, судя по тому, что происходит в
нынешнем мире, главной своей цели — изменить души людей и судьбы мира —
Данте не достиг: "Созерцатель без действия, Колумб без Америки, Лютер
без Реформации, Карл Маркс без революции, он и после смерти такой же,
280

Биографическая дилогия Мережковского
как при жизни, вечный изгнанник, нищий, одинокий, отверженный и
презренный всеми человек вне закона, трижды приговоренный к смерти".
Доныне остался нерешенным вопрос: кто такой Данте — еретик или
верный сын католической церкви. Данте — "еретик не осужденный", —
говорит Мережковский. В чем же ересь его? Судите сами.
"Некогда гнусная алчность старейшин фарисейских осквернила
древнее святилище... и погубила возлюбленный город Давидов
(Иерусалим)... Так и вы ныне... влечете за собой все стадо Христово в
бездну погибели, — пишет Данте кардиналам римской церкви. — Я, хотя и
малейшая овца стада, никакой пастырской власти не имеющая, — все же
милостью Божьей есмь то, что есмь... О, Святейшая Матерь, невеста
Христова, каких ты себе детей породила, к стыду своему!.. Но знайте, Отцы,
что не я один так думаю... И всегда ли все будут молчать?" В этих словах о
церкви, говорит Мережковский, уже слышатся первые гулы того великого
землетрясения, которое начнется, но не кончится в Реформации.
Самое страшное в этом Страшном суде над церковью, полагает
Мережковский, это то, что он так несомненен: "Кто в самом деле усомнится,
что, если бы Петр увидел, что происходило в Церкви за тринадцать веков
до времени Данте и в последующие века, он покраснел бы от стыда и сказал
бы то, что говорит у Данте:
Какого славного начала
Какой позорнейший конец!
О, Божий гнев, зачем же дремлешь ты?"
О "явлении Новой Церкви" Данте слышал в юные годы от учеников
и последователей Иоахима Флорского. Утверждая новую Церковь в Треть*
ем Царстве Духа, Данте выступает против римской церкви "изнутри",
тогда как Лютер три века спустя выступил только "снаружи". Пророческое
дыхание "Комедии" идет от Иоахима Флорского, который учит: "Дни
Римской Церкви сочтены: новая Вселенская Церковь воздвигнута будет на
развалинах старой Церкви Петра".
Данте первый понял, что надо выбрать одно из двух: или вечную
войну, или вечный мир. Нет мира для отдельных народов: они погибнут,
если живут в себе и для себя, и спасутся только в человечестве. «"И это тем
удивительнее, — продолжает Мережковский, — что век Данте совпадает с
ранней, еще свежей весной того бытия народного, национального, чья
летняя засуха теперь наполняет весь мир... Родины больше, чем он, никто
никогда не любил; больше никто за нее не страдал... Надо было так любить
отечество и так страдать за него, как он, чтобы иметь право сказать: "Мир
для меня отечество"».
За семь веков до нас Данте увидел надвигающийся ужас Последней
Войны, ад, подымающийся из-под земли подобно гигантском)' взрыву. В
281

Биографическая дилогия Мережковского
романе о Данте, законченном в мае 1937 г. и вышедшем в самый канун
второй мировой войны, Мережковский с горечью писал: "Завтра начнется
вторая всемирная война, в которой накопленные человечеством за десять
тысячелетий так называемой "культуры", "цивилизации" сокровища
погибнут бессмысленно, — и отвечать будет некому, жалеть — не о чем,
потому что все они — только бывший и будущий прах".
"Божественная комедия" построена на символике цифры Три:
написана терцинами, состоит из трех частей — Ад, Чистилище и Рай — по 33
песни в каждой (плюс одна в первой части) и т.д. Три — символ мира.
Символ войны, по Мережковскому, — число Два. Ибо два врага: богатые и
бедные — в экономике; два народа: свой и чужой — в политике; два начала:
плоть и дух — в этике. Между Двумя — война бесконечная. Чтобы
окончилась война, считает Мережковский, нужно, чтобы Два соединились в
Третьем: два класса — в народе, два народа — во всемирности, две этики — в
святости. Когда два начала соединяются и примиряются в третьем, то они
уже Одно — в Трех и Три — в Одном. Если правящее миром число — Два, то
мир есть то, что он есть сейчас: бесконечная война; а если Три, то мир
будет в конце концов миром.
И отсюда конечный вывод о догме Троицы, которым Мережковский
заканчивает свой роман. Догмат этот всегда открывался в созерцании, и
только у Данте он открывается для действия. Цель его выражается тремя
словами, понятными для всех всегда и везде: Мир, Хлеб, Свобода. Хлеб —
от Отца. Мир — от Сына. Свобода — от Духа.
Новый материк духовности, открытый Данте, утверждает
Мережковский, больше, чем материк вещественный, открытый Колумбом. Он
угадывает существование великого неизвестного материка — бывшей
Атлантиды. "За три века до Галилея, за четыре века до Ньютона
предчувствует он закон мирового тяготения".
Сравнивая Данте с Гомером, Шекспиром и Гёте, Мережковский
отмечает, что эти трое — созерцательны, "центробежны", идут от себя к
миру, тогда как Данте "центростремителен" — идет от мира к себе или к Богу.
Творчество Данте, как и вся его жизнь, по степени напряженности есть
нечто единственное в мире. "Более напряженного, чем Данте, я не знаю
ничего", — приводит Мережковский слова Томаса Карлейля.
Это напряжение определяет не только стиль романа, но-и его жанр.
Для Данте оно началось в девять лет, когда он влюбился в восьмилетнюю
девочку Беатриче, или Биче, как ее называли. Именно эта Любовь и
воздвигла все здание "Комедии", всю ее философию, образность и символику.
Любовь предначертала потаенный смысл "Комедии", который с тех пор
разгадывают ее комментаторы.
Мы мало что знаем о Беатриче, которая была выдана замуж за
другого, но любила Данте и страдала в мрачных, точно тюремных, стенах
великолепного дворца-крепости своего мужа. "Славою, какой не было и не бу-
282

Биографическая дилогия Мережковского
дет, вероятно, ни у одной женщины, кроме Девы Марии, думал он ей
отплатить, — пишет Мережковский. — Но, может быть, всю эту славу отдала
бы она за его простую, земную любовь, и в этом — ее настоящая, совсем
иная и большая слава, чем та, которой венчал ее Данте; этим она и спасет
его, выведет из ада, — из него самого, — и вознесет в рай, к Самой Себе".
Данте был распят на кресте Любви, говорит Мережковский. Если в
жизни каждого человека, великого и малого, повторяется жизнь Сына
Человеческого, то понятно, почему Данте запомнил, что в последнем земном
видении Беатриче, которым кончилась первая половина его жизни и
началась вторая, явилась ему Возлюбленная, "в одежде цвета крови", в девятом
часу дня. Час девятый, а по-нудейски — третий. "Был час третий, и распяли
Его", — говорится в Евангелии от Марка (15, 25).
Для Данте Дева Мария, праматерь Ева и Беатриче воплощают
Любовь. Когда в 1292 г. Беатриче умерла, это сочетание трех в одном
превратилось в олицетворение Святого Духа. Надо всем царствует "Любовь, что
движет солнце и светила".
Мережковский писал книгу о Данте в Италии, вблизи Флоренции в
1936-1937 гг., хотел посвятить ее Муссолини, получил даже согласие дуче,
но не мог сразу опубликовать ее из-за трактовки некоторых религиозных
вопросов.
Американская исследовательница жизни и творчества
Мережковского Темира Пахмусс, хранительница архива писателя, рассказывает о его
попытке сделать фильм по роману "Данте". Летом 1937 г., исключив из
текста некоторые рискованные места (например, сцену "Данте среди
проституток" и др.), он послал сценарий в Голливуд. Когда "фабрика грез"
прислала отказ, жена Зинаида Гиппиус пыталась успокоить его. В письме
11 сентября 1937 г. она писала: "Кому может понравиться фильм без
музыки, без поцелуев и комических трюков? Современный "климат" Европы
столь накален, запах войны столь ощутим, что кому же нужен ныне Данте?
Показательно, что Голливуд снимает фильм "Жизнь Гитлера". И это гасит
какой-либо интерес к "Жизни Данте"1.
Не удалось снять фильм и во Франции и Германии. Русский текст
сценария "Данте" остался в архиве Мережковского.
Современники не восприняли по-настоящему роман Мережковского.
Рецензент журнала "Русские Записки" назвал книг)' "тенденциозной
апологией", которая "даже не для всех верующих обязательна"2. Тем не менее
"Данте" появился вскоре на итальянском, немецком и французском языках.
Мережковский выработал свой стиль биографического романа,
отличающий его от других писателей, но в то же время несколько однооб-
Pachmuss T.D.S. Merezhkovsky in exile: The master of the genre of biographie romancée. N.Y. etc., 1990.
P. 193.
■'ЯЛ. // Русские Записки. Париж; Шанхай, 1939. № 20-21. С. 204.
283

Биографическая дилогия Мережковского
разный, "холодный". Это отмечали многие. Постоянное как бы отсутствие
личности автора в собственных произведениях, ее растворение в
личности своего героя, по мнению В.Розанова, рождает внутреннюю драму
самого Мережковского. Именно поэтому он вечно грустен. "Мережковский" и
"радость", "Мережковский" и "веселость", "Мережковский" и
"удовольствие" — contradictio in adjecto [противоречие в определении]"1.
Роман о Наполеоне восходит к полемике Мережковского с
Л.Толстым, прозвучавшей еще в книге "Л.Толстой и Достоевский".
Мережковский выступил против развенчания, приземления Наполеона в
романе "Война и мир", где он предстает "маленьким, плоским, пошлым,
комическим".
Принижение Наполеона Л.Толстым, считает Мережковский,
осуществляется подчеркивание его "телесности": "У Толстого мы видим с
поразительной ясностью, с необыкновенным, даже как будто с несколько
пресыщающим обилием чувственных подробностей внешний облик, главным
образом тело, именно живое тело, но не живое лицо Наполеона, — а если и
лицо, то как часть, как продолжение, а не одухотворяющее завершение
тела, не выражение личности"2.
Не довольствуясь тем, что показал нам Наполеона в одежде, пишет
Мережковский, Л.Толстой раздевает и показывает французского
императора голым (накануне Бородинского сражения один из камердинеров
растирает его тело щеткой, а другой брызгает одеколоном). Такое
"очеловечение" Наполеона на бытовом уровне было неприемлемо для
Мережковского.
В 1913 г. он написал очерк "Св. Елена", в котором Наполеон
изображен как сочетание аполлоновского и дионисийского начал. Это был как бы
первый набросок к будущей книге.
В "Современных Записках" (Париж), в двух книжках за 1928 год,
печатаются четыре главы из первого тома "Наполеона" Мережковского
(первая глава "Судьи Наполеона" была опубликована в 1927 г. в журнале
"Новый Корабль"). Таким образом, до выхода всего романа в Белграде в
1929 г. больше половины первого тома уже появилось в печати.
Мережковский много работал и быстро закончил книгу. В конце 1928
г. при Сербской академии наук в Белграде была создана издательская
комиссия, начавшая выпускать "Русскую библиотеку", первым номером в
которой и вышел "Наполеон" Мережковского. Тогда же в Лондоне появился
английский перевод книги.
В своем биографическом романе Мережковский во многом остается
писателем-символистом. Он создал здесь образ человека о двух ликах —
Розанов В.В. Собр. соч. Мимолетное. М., 1994. С. 133.
" Мережковский Д.С. Религия Л.Толстого и Достоевского, СПб., 190.4, С. 16.
284

Биографическая дилогия Мережковского
"ночном и дневном", или маски без лица. В сильном человеке вдруг
проступают неожиданные черты доброты, слабости, даже нежности.
Пафос книги "Наполеон", отмечал писатель русского зарубежья
М.О.Цетлин, сосредоточен на великом, духовном, героическом, так что "ее
можно было бы, как бетховенскую симфонию, назвать Heroica"1. Бетховен,
однако, разорвал посвящение третьей "Героической" симфонии
Наполеону, когда узнал, что тот провозгласил себя императором, а Мережковский
взял эпиграфом провиденциальную пушкинскую строку о Наполеоне:
"Свершитель роковой безвестного веленья".
Роман-биография построен Мережковским необычно. В отличие от
биографического повествования, традиция которого восходит к Плутарху,
он создает (как и в книге о Данте) свою собственную композиционную
структуру: в первом томе дана характеристика Наполеона как человека и
только во втором томе в хронологической последовательности
представлена история его жизни. Это приводит к повторам, иногда буквальным, на
что дважды указывает сам автор в примечаниях, говоря, что такие
повторения неизбежны, потому что события освещаются другим светом — не
личности, а времени, истории.
Идеи книги о Наполеоне восходят к концепции Мережковского о
"Третьем Завете", которую он проповедовал еще с петербургских времен.
Суть ее сводится к следующему. Судьба мира имеет три этапа: Бога-Отца,
Творца Ветхого Завета, когда жизнь проходит под законом "господин и
раб"; период Сына Божьего Христа ("отец и дитя"), длящийся и поныне; в
грядущем откроется "Третий Завет" — "Царство Духа", когда жизнь будет
проходить в любви и интимности.
Наполеон для Мережковского — "человек из Атлантиды", "последнее
воплощение бога солнца, Аполлона". Атлантида и Апокалипсис — это конец
первого человечества и конец "Второго Завета". Вот отчего Наполеон —
человек из Атлантиды и "апокалипсический Всадник" одновременно. И он
послан в мир, говорит Мережковский, чтобы сказать людям: "Может быть,
скоро конец".
Наполеон для многих его современников — "апокалипсический
зверь", "исполинский паук, захвативший мир в свои лапы и сосущий его,
как муху, или адская машина, изобретенная диаволом, чтобы разрушить
мир". И в то же время, как замечает автор романа, Наполеон — предмет
обожествления: солдаты старой гвардии "не умели отличить его
(Наполеона) от Сына Божьего". "Холодно тебе, мой друг?" — спросил
Наполеон старого гренадера, шедшего рядом с ним на Березине, в
двадцатиградусный мороз. "Нет, государь, когда я на вас смотрю, мне тепло", —
ответил тот. Так мог бы ответить древний египтянин своему фараону, богу
солнца".
Современные Записки. Париж, 1929. Т. 40. С. 542.
285

Биографическая дилогия Мережковского
Свою книгу Мережковский писал с всегдашней думой о России и ее
судьбах. Мысли художника обращаются к роковой для Наполеона битве —
Бородино, "самом кровавом из всех моих боев", как скажет он. Французы,
говорит Мережковский, дрались "за мир и Человека, русские — за
отечество и еще за что-то большее, сами не знали за что; думали: "За Христа
против Антихриста".
В такой необычной постановке вопроса, по-видимому, все же больше
исторической правды того времени, чем в иных трудах
идеологизированных историков. Наполеон шел через Москву в Индию, на Восток, "где
некогда Господь насадил Свой сад, рай", — говорит Мережковский, — он
думал, что ведет человечество в новый рай — "царство свободы, равенства и
братства". Как известно, А.С.Пушкин закончил свое стихотворение на
смерть Наполеона хвалебными строками, за которыми стоял Кодекс
Наполеона и идея правового государства:
Хвала! Он русскому народу
Высокий жребий указал,
И миру вечную свободу
Из мрака ссылки завещал.
В романе Мережковского преобладает мысль о неотвратимости
Рока. Наполеон глядит с Поклонной горы на простирающуюся у ног его
Москву. Ждет депутатов, чтобы начать переговоры о мире и дать России
"законы справедливости". И вдруг узнает, что Москва пуста. Не верит, все
еще ждет. Только к ночи въезжает в Москву. "Пустота многолюдного и
вдруг опустевшего города, вымерших улиц, безмолвных домов страшнее
самой страшной пустыни. Пустота, тишина бесконечная — бесконечная
тайна, Россия — Рок. В ту же ночь он узнает, что Москва горит".
Глубинный смысл романа и его метаисторическое значение
определяются обращенностью к настоящему, к тому, что переживала Россия в
послеоктябрьский период. Книга писалась с неизбывной думой о русской
революции 1917 года.
"Мне надо было победить в Москве, — говорил Наполеон. — Без этого
пожара (Москвы) я бы достиг всего", — пишет Мережковский и здесь же
замечает: 1812 — 1917. В том году началось, кончилось в этом; может быть,
без того не было бы и этого. "Я объявил бы свободу крепостных в России".
Если бы он это сделал, — может быть, не было бы русской революции,
русского ада".
Вспоминая "сорок тысяч книг" о Наполеоне — "сорок тысяч
могильных камней", автор романа заключает, что при всей своей славе Наполеон
остается неведом, и только, может быть, сейчас русские люди,
пережившие революцию, знают о Наполеоне то, чего европейцы не знают и чего
нельзя узнать из "сорока тысяч книг".
286

Биографическая дилогия Мережковского
Прочитав роман Мережковского "Наполеон**, русский философ
Иван Ильин писал: "Первое, что бросается в глаза, это то, что
Мережковский художник, романист и драматург всегда держится за исторически
данный материал. Он всегда занят крупными или великими фигурами
истории — Юлиан, Леонардо, Петр, Наполеон, Аменхотеп, Павел, Александр
— и замечательными, сложными и смутными в духовном отношении
эпохами"'.
Хотя эти два исторических романа не составляют дилогии в точном
смысле слова, общего между ними в религиозно-философском плане
достаточно много. Это прекрасно уловил И.А.Бунин в своем шутливом
рассказе, который с его слов записал известный автор мемуаров о русском
зарубежье Александр Бахрах: "Как-то на ночь принялся за чтение монографии
Мережковского о Данте, на какой-то странице заснул, а проснувшись,
возобновил прерванное чтение и не сразу обратил внимание на то, что Данте
за ночь превратился в Наполеона. Оказалось, что он взял со своего
ночного столика другую книгу Мережковского, но строй фразы, словарь, ритм
повествования были настолько однотонны, что он не сразу заметил свою
оплошность"2.
2000
Ильин И.А. Мережковский — художник // Русская литература в эмиграции. Сб. статей под
ред. Н.П.Полторацкого. Питтсбург, 1972. С. 178.
" Бахрах А. По памяти, по записям. Литературные портреты. Париж, 1980. С. 32.
287

ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ
(Зинаида Гиппиус)
Любовь и ненависть — два главных чувства в поэзии и прозе Зинаиды
Гиппиус. Знавший ее более полувека и оставивший о ней проникновенные
воспоминания в своей книге "На Парнасе "Серебряного века" Сергей
Маковский считал, что "среди русских поэтов XX века по силе и глубине
переживания вряд ли найдется ей равный. Напряженная страстность
некоторых ее стихотворений поражает. Откуда этот огонь, эта нечеловеческая
любовь и ненависть?"'.
Ответ на этот главный вопрос жизни и творчества Гиппиус, о
которой другой человек, тоже хорошо ее знавший многие десятилетия, сказал:
"Неистовая душа"2, следует искать в истоках ее личной и писательской
судьбы. Когда все еще только начиналось, она потребовала в своем
стихотворении:
О, пусть будет то, чего не бывает.
Никогда не бывает...
Мне нужно то, чего нет на свете.
Чего нет на свете.
Два года — 1918и1919 — провели Мережковские в большевистском
Петрограде, когда почти все уже бежали или были расстреляны. Это было
страшное время. После убийства председателя петроградского ЧК Моисея
Урицкого в августе 1918 г. правитель красного Петрограда Г.Зиновьев
предложил, чтобы рабочие расправлялись с интеллигенцией прямо на
улицах, раскрыв тем самым подлинное отношение советской власти к
культуре и ее носителям.
Статьи Гиппиус об этом времени, написанные уже после того, как
она вместе с мужем, Д.В.Философовым и ВА.Злобиным бежала в конце
декабря 1919 г. за границу, — одно из немногих свидетельств, голос убитых
Маковский С. Портреты современников. На Парнасе "Серебряного века". Художественная
критика. Стихи. М.: Аграф, 2000. С. 342.
" Название статьи В. А. Злобина в журнале "Возрождение". 1955. № 47.
288

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
и замученных, кто не смог ничего рассказать. Она стала живой памятью
тех, кто бессловесно ушел в вечное безмолвие.
Она видела начало, о продолжении которого в годы сталинского
террора Анна Ахматова сказала в "Реквиеме": *
Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград-
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.
Как будто Ахматова писала о Петрограде времен Гиппиус,
задавленном под сапогами чекистов, расправлявшихся со всеми петербуржцами, со
всеми сословиями — дворянами, военными, духовенством, купцами,
интеллигенцией, студентами, — всеми, кому была неприемлема большевистская
власть с ее практикой расстрела заложников как в оккупированном городе.
В своем "Символе верьГ ("Profession de foi"), написанном уже в
Париже, Гиппиус ставит вопрос о причине "победы" большевиков над Россией.
«Октябрьская удача большевиков, результат совокупности многих
факторов — в ней разберется история. Несомненно одно: переворот совершился
не только не по воле русского народа в его целом, но против его воли. В
крайнем случае — при попустительстве главной, темной массы населения —
армии, стихийно обрушившейся на тыл... Лишь на третий год своего
царства большевики, введя, до мелочей, в жизнь все формы внешнего
принуждения, закрыв выезд, взяв остатки вымирающего городского населения
"на учет", могли дать такую внешнюю картину: "Недобитая интеллигенция
и буржуи, убедившись в крепости Советской власти, ныне все у нее на
службе. Но мы не должны успокаиваться на этой победе. Необходимо
следить самым бдительным образом за столь контрреволюционными
элементами". Как можно видеть, большевики сами понимали, что это лишь
внешняя картина, — внешняя победа. Все, что могло быть уничтожено
насильственным путем — действительно уничтожилось. Не стало делений на
классы. Осталось лишь одно внешнее разделение: правящие и служащие»1.
Через четыре страшные зимы после большевистского переворота, в
ноябре 1921 г., Гиппиус писала в статье "Опять о ней" о жажде перемен в
России: "Но все ли знают, сколько нужно человеку сил, чтобы ждать? И
ждать не просто, а пламенно, свято, страстно, ждать, сидя в глубине
преисподней, ждать, ждать? Много сил нужно для этого...".
1 Новый Журнал. Нью-Йорк, 1975. № 121. С. 130-131. Публикация Т.А.Пахмусс.
289

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
Гиппиус не знала, что ждать предстоит еще более полувека, что она,
как и вся первая эмиграция, не доживут до тех дней, что им предназначено
историей, как Меньшикову в Березове, читать Библию и ждать. Еще много
страшных, голодных и расстрельных зим. Кое-кто еще помнит людей в
сталинские 30-е и 40-е, в послесталинские годы, кто умел ждать и верить,
что настанет конец этому режиму, что дети и внуки тех, о ком писала
Гиппиус, дождутся дня освобождения.
Очерки Гиппиус отразили изменяющуюся ситуацию в жизни России
в послереволюционные годы. Перед нами картина жизни в стране, в
Петрограде, когда сначала спорные вопросы решались расстрелом
несогласных, а затем те, кто расстреливал, пытались поставить культуру и
литературу на службу большевистского жизнеустройства.
Факты, приведенные Гиппиус в ее дневниках, изданных у нас
впервые полностью только в 1999 г., в очерках и статьях, звучат для
современного читателя подчас невероятно, особенно если он еще привык связывать
с Октябрем какие-то возвышенные идеи социальной справедливости. Не
только Гиппиус, но все, выжившие в большевистской всероссийской
мясорубке, могли бы свидетельствовать: "Убивают, что называется, походя,
почти не замечая, одного за другим, так, кто под руку попал. Не то, что
личность перестала иметь цену, нет, больше: всякая жизнь вообще
обесценилась" ("Лекция в Минске", 1920).
Зато появилось "окаянство в лицах", о чем писала Гиппиус в статье
"Там, в России" (1921). Это "окаянство в лицах" проходит через всю
трагическую историю России XX в. В дни "празднования" 70-летия
большевистской революции в 1987 г. старый дружинник с Замоскворечья с гордостью
вспоминал, выступая по радио, как он "клал" юнкеров у Никитских ворот в
ноябре 1917 г. "Окаянство в мыслях" не проходит и через семь
десятилетий, так же как святость тех русских мальчиков-юнкеров, что были
похоронены тогда на Братском кладбище у Сокола, снесенном в годы советской
власти.
Со временем большевизм в культуре стал более
"приспособительным", даже как бы обращался к национальному наследию
(соответственно интерпретировавшемуся), но за всем этим было то же стремление
подчинить духовный мир человека, писателя своим целям. Разница была
лишь в том, что во времена Гиппиус все эти тенденции проявлялись
открыто и прямо, а с годами стали окрашиваться в цвета "человечности".
Исходя из идей петербургского Религиозно-Философского
общества, Гиппиус попыталась создать в эмиграции "Союз непримиримых",
чтобы бороться с влиянием большевизма. Собирались у Мережковских.
Программа была религиозной и в то же время, как всегда у Гиппиус,
политической. 13 июля 1923 г.а она писала Н.А^Бердяеву, что политика, подобно
невидимому газу, пронизывает всю жизнь. В статье "Третий путь" (1927)
утверждала, что должно быть "абсолютное и всестороннее отрицание боль-
290

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
шевизма, в какой бы форме и где он ни проявлялся. Только такое
отрицание может подвинуть на борьбу с большевизмом, но только при полном,
четко определенном и открытом утверждении ценностей свободы, права и
личности можно находить те, соответствующие моменту, конкретные
формы борьбы".
В архиве Гиппиус сохранилась черновая рукопись 1939 г.,
озаглавленная "История интеллигентской эмиграции: Схема 4-х пятилеток"1.
Историю парижской эмиграции писательница делит на четыре периода,
отмечая собрания и вечера различных обществ и союзов, дискуссии и
конфликты того времени, а также важнейшие периодические издания,
издательства и проч.
В первый период (1920-1925) старое поколение и молодые
эмигранты-политики, писатели и все другие — были тесно объединены против
общего врага — большевизма. "Понимая, что у нас общая мать и она в
опасности, мы чувствовали в других — братьев, — писала она в статье "Любовь не
помогает..." — Близкие делались еще ближе, далекие раньше — сближались.
Мало того: мы с доверием шли навстречу людям и чужой страны (говорю о
Франции, но то же было, кажется, и в иных местах). Все это не стоило нам
никаких усилий: нас соединило одно несчастье, но в нем горела и одна
надежда. Единочувственные — мы верили и в человеческое единодействие".
Этот период, продолжает Гиппиус, был также началом русских газет
и журналов в эмиграции — "Общее Дело" ВЛ.Бурцева, "Последние
Новости", "Современные Записки", "Иллюстрированная Россия", "Окно".
Писатели-эмигранты часто печатались в "Mercure de France" и других
французских изданиях.
Особенность русской эмиграции Гиппиус усматривала в том, что
раскол произошел продольный, а не поперечный, как бывало в истории,
когда откалывалась верхушка народа. Здесь же отколовшийся кусок
заключает в себе не те или другие элементы народной жизни, но все сверху
донизу: родовая знать, государственные служащие, торговые люди, мелкая и
крупная буржуазия, духовенство, интеллигенция, армия, трудовой люд —
представители всех классов, сословий, положений и состояний нескольких
поколений.
Второй период (1925-1930) русской эмиграции характеризуется
активной деятельностью старшего и младшего поколений. Выходят газета
(затем журнал) "Звено" М.М.Винавера, журналы "Новый Дом" и "Новый
Корабль", "Дни" А.Ф.Керенского (с В.Ходасевичем как соиздателем),
"Версты", "Числа", проводятся "воскресенья" у Мережковских, заседания
"Зеленой Лампы", возникает литературная группа "Перекресток".
Pachmuss Т. Zinaida Hippius. An Intellectual profile. Carbondale; Edwardsville: Southern university press,
1971. P-177-178.
291

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
В третьем периоде (1931-1935) Гиппиус видит постепенное угасание
журналистской деятельности и надежд на скорое возрождение России.
Особенно поучительно, считает Т.Пахмусс, ее описание четвертого
периода (1935-1939), когда в мире нарастал конфликт между Сталиным и
Гитлером: растущее равнодушие "молодых" писателей к социальным и
политическим проблемам дня, скептицизм и "литературная пассивность",
бегство С.Я.Эфрона (муж Марины Цветаевой) в Москву, появление
литературного юношества и альманаха "Круг" (руководимого И.И.Фонда-
минским), в котором участвовали Н.А.Бердяев, Г.П.Федотов, Е.Ю.Скоб-
цова (мать Мария), К.В.Мочульский. Вместо заседаний обществ и союзов
все чаще проводились "Вечера поэзии", на которых множество поэтов
декламировали свои стихи (Гиппиус даже написала пародию на литературный
вечер "Зеленой Лампы"). Старшее поколение не высказывало своих
взглядов и не доверяло никому, из-за чего было невозможно образовать какую-
либо новую литературную или философскую группу. Каждый ушел в
личную жизнь. Гитлер и Сталин угнетали мысль русских эмигрантов,
парализуя их желание и волю творить.
В эмиграции Гиппиус оставалась последовательно верна
эстетической и метафизической системе мышления, сложившейся у нее в
предреволюционные годы, особенно в результате участия в Религиозно-
Философском собрании, преобразованном позднее в Религиозно-
Философское общество. Эта система полагалась на идеях свободы,
верности и любви, вознесенной до Бога, до Небес, до Христа.
В 1925 г. в Праге вышла книга "литературных портретов",
проникновенно воссозданных Гиппиус, — "Живые лица". В 1927 г. Мережковские
организовали литературное и философское общество "Зеленая Лампа". В
сентябре 1928 г. Мережковские приняли участие в Первом зарубежном
съезде русских писателей и журналистов в Белграде.
Свобода — одна из ценностей наиболее бесспорных, считала
Гиппиус. Большинство эмигрантов, любящих Россию, ненавидели революцию,
ибо она большевистская, ненавидели все "левое", ибо из левых —
большевики, и поэтому боролись за Россию, все равно какую, лучше за старую,
когда не было большевиков. Гиппиус пытается понять и оценить смысл этой
непримиримости. Ее доводы изложены в статье "Способным к
рассуждению" (1925). Царский режим не имел в себе и не мог иметь той меры
свободы, которая необходима для жизни, для движения вперед. Поэтому
желание вернуть России царя — "знак незрячей любви к России". Ныне,
считает Гиппиус, усилия монархистов успеха иметь не могут. Ни свергнуть
большевиков, ни бороться с ними под самодержавным знаменем нельзя.
Ибо нельзя великому угнетению большевизма противопоставлять
угнетение, только меньшее, каким было российское самодержавие.
Бессмысленно противопоставлять неограниченной власти — подобную же, только
менее бесчеловечную. "Большевики — новое самодержавие. Они — сегодняш-
292

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
ний день самодержавия, монархия — вчерашний". При этом Гиппиус
добавляет: "Я не говорю, что отныне и довека не будет монархии: я этого не
знаю".
Жизнь с ее высшей по времени мерой свободы осуществима только в
условиях правового и демократического государственного устройства.
"Реально противопоставить большевизму мы можем лишь триаду: право —
свобода — всенародность". Именно такой жизни Россия никогда еще не
имела. Под всяким другим знаменем борьба бессмысленна, полагала
Гиппиус.
Эмигрантские массы ненавидят "всякую" революцию, подразумевая,
чувством, большевиков. Революция — такой же закон истории, как
эволюция, и нет народа, который не пережил бы, так или иначе,
революционного момента. Однако судьбы и методы исполнения революции бывают
различны. "Мы помним, — продолжает Гиппиус, — с какой
беспрепятственностью совершали большевики, приехавшие "на готовенькое", первую работу
по "использованию" революции: им нужно было для овладения
революцией—и через нее страной — прежде всего переродить революцию в бунт".
Большевики действовали всегда как ярко выраженные
антиреволюционеры. Элементы бунта имеются во всякой революции. Дело
революционное — доводить эти элементы до минимума; дело антиреволюционное —
довести их до максимума. Дело людей революции — закончить революцию,
а не перманентно продолжать ее, как предлагали Троцкий и Ленин,
призывавший к всемирной революции. Тогда жизнь страны, закончившей
революцию, непременно окажется полнее и богаче. "Но
антиреволюционеры приканчивают революцию; превращенную в бунт, ее нетрудно затем
подавить голой силой — террором; террора, однако, ослаблять уже нельзя:
и он делается перманентным, охватывает, как обручем, стиснутую и
замершую страну". Вот в чем истинный смысл "перманентной революции",
провозглашенной Троцким и осуществленной последующими лидерами
большевизма.
По собственному "скромному" подсчету ЧК, к 1925 г. было убито 1
526 197 человек. Только в ЧК, без погибших в гражданской войне. Это
жертвы не революции. Они истреблены убийцами революции при
подавлении уже "использованного" бунта.
Слепая любовь к России бесплодна, слепая ненависть к большевикам
— бессильна, заключает Гиппиус. Память сливает революцию с
большевиками. И шли против большевиков и против революции. За Россию. Но
революция-то была русская, от России неотделимая. Если б не так —
большевики, овладев ею, не могли бы овладеть Россией. Поэтому Гиппиус
утверждает неизбежность русской революции на пути России к свободе и вместе
с тем отчетливо понимает сущность так называемого интернационализма
большевиков, его несовместимость с духом личной и общественной
свободы.
293

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
В статье "Оправдание Свободы" (1924) Гиппиус полемизировала с
Н.А.Бердяевым по поводу его определения идеи "революции", данного в
книге "Философия неравенства". Развивая высказанную еще в начале XX в.
В.В.Розановым мысль, что идее революции, террору и всему, что случилось
с Россией, причастна русская общественность, начиная с декабристов, и
литература, вскрывавшая язвы российской жизни, Бердяев утверждал, что
близоруко и несправедливо винить во всем большевиков. Виновные — это
народники, социалисты, анархисты, русские просветители, происходящие
от Белинского. Это они низвергли Россию в темную бездну. Большевики
лишь сделали последний вывод, показав наглядно, к чему ведут
"освободительные идеи".
И Гиппиус приводит бердяевские определения революции:
"Революция никогда не была и никогда не может быть религиозной.
Революция, всякая революция по природе своей антирелигиозна, и низки все
религиозные ее оправдания". "На всякой революции лежит печать богоос-
тавленности и проклятия...". "Революционизм есть утверждение смерти и
тления вместо вечной жизни". "Революция не духовна по своей природе.
Революция статична. Русская революция есть тяжелая расплата за грехи".
Приводя утверждения Бердяева, что всякая революция, везде и во
все времена, достойна проклятия, что воля к революции — дьявольская
воля, что желать революции — грех, Гиппиус решается задать ему искуси-
тельный вопрос: "Ну, а представим себе (это очень представимо), что
сегодня, завтра совершается революция в России. Она будет именно такая
же, как всякая, во имя свободы и ради новой жизни, против
"существующей власти"... которую Бердяев, согласно со мною, считает
реакционнейшей из всех, доныне возникавших, и отлично знает, что никогда
большевики "революционерами" не были, да и большевицкой революции
— не было. Что же, скажет Бердяев завтрашней русской революции —
"нет"? Проклянет ее? Осудит волю к ней как греховную?".
Культура, говорила Гиппиус, — дочь свободы. Культура там, где есть
"свободный вздох". В статье "Земля и Свобода" (1926) она утверждала, что
"русская культура — не Пушкин, не Чаадаев, не декабристы, не западники,
не славянофилы, не литература, не философия... она все это вместе, все
эти (и еще многие другие) вместе: она в Пушкине — и в декабристах; в
Белинском — и Вл.Соловьеве; в Герцене — и в Аксакове; в реформах
Александра II — и в раскольничьем сыне Егоре Сазонове; в Петре (особенно
Петре!) — и в начале Февральской революции... Она — некая цельность, струна,
свитая из множества нитей, которые тянутся отовсюду, от всех сторон
жизни". Основа, корень, суть культуры — память. История русской
культуры — это цепь побед свободного дыханья. "Враги, лишившие Россию
свободного дыхания, стремятся уничтожить в народе и память, корни
культуры. "Нам в прошлом ничего не жалко!" — возглашает один советский поэт,
а другой прибавляет: "Довольно провозились с покойницей, /Наконец-то
294

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
ее угробили...". Торжество преждевременное. Конечно, стоило бы
вырастить 3-4 поколения беспамятных, чтобы культуре пришла смерть. Но, к
счастью, это невозможно". Эмиграция должна осознать свой долг перед
русской культурой, ибо эмигранты — целый народ по количеству, — никогда
не знавшие совершенно свободного дыхания, очутившись в условиях
свободы, могут свободе учиться. И верить, что она наступит и в России, ибо
Россия "не умерла, но спит".
Если в начале 20-х годов парижская эмиграция жила вся как бы одной
жизнью, то между 1925 и 1930 гг. происходит "смена эпох". Гиппиус
вспоминала в 1938 г., что тогда, в 1922-1923 г. "все постоянно встречались,
делали что-то вместе, выступали на одних и тех же собраниях. Не было
разрыва между интеллигенцией так называемой политической и просто
культурной; писатели писали во всех новых изданиях; и мало того,
поддерживали связь с французским обществом. Так было не только в среде старших
интеллигентов и писателей одного старшего поколения, но к ним же
примыкали и молодые... Так было, а описывать, как оно есть — почти не стоит:
взять только бывшее наоборот, и картина получится ясная".
Разъединение коснулось всей эмиграции: устав от занятий
"политикой", иные деятели исчезали на годы "сажать картофель" или
заниматься чем-то подобным. От старых "обществ" уцелели лишь имена. Гиппиус
пишет о созданном ею с Мережковским обществе "Зеленая Лампа":
"Достаточно сравнить его теперешние (крайне редкие) собрания с
прежними, чтобы увидеть всю разницу* Когда-то там выступали люди, ныне
разъединенные, трактовались равно вопросы и политические, и
литературные, возникали живые споры о "миссии" эмиграции... Теперь, в другой
атмосфере, на недавнем, хотя бы, заседании, — как все чинно, равнодушно,
— холодно!".
В эмиграции были весьма непростые условия печатания.
Ограничения во всех сферах — политической, личностной, даже любовной — были
совершенно явны. В 1935 г. Гиппиус писала по этому поводу: "Всякий
знает, как трудно, по нынешним временам, русскому литератору — просто что-
нибудь напечатать. Журналов нет, газет — почти, в каждой свои
постоянные сотрудники, давно приспособившиеся или во всех отношениях
совпавшие с обликом данной газеты; литератору — просто, как я говорю,
особенно давнему, привыкшему к известной свободе в старой России, надо
сначала пораскинуть умом: скажешь что-нибудь, хотя бы устами героя, что
может показаться не вполне совпадающим со взглядами газеты, и пропала
работа. Или выйдет на несколько строк больше определенного их
количества — тоже пропал случай заработать. Вот и прикидываешь заранее, чтобы
и размер — по условиям, и содержание как можно безобиднее; но и тут
большое внимание требуется и большое усилие выдумки —сузить до явной
безобидности".
295

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
В рассказе "Агата", появившемся в "Иллюстрированной России",
пятнадцатилетний Вадим лежит в высокой густой траве меж кустов и вдруг
слышит шепот разговора, узнает голос отца. "Узнал — и не узнавал: такая
была в нем горячая, дерзкая настойчивость, и еще что-то... Слова Вадим не
различал, да и нужды не было, они и так угадывались. Другой голос,
испуганный и нежный, произнес что-то и вдруг оборвался на тихом вскрике".
Так осторожно Гиппиус описывает сцену соблазнения Агаты, девушки,
служащей у отца. И затем неопределенная концовка повествования:
"Шорох, легкие, убегающие шаги, но за ними другие, быстрые, твердые...
И все кончилось". Это был предел, о чем можно было писать в эмиграции.
В сборнике "Лунные муравьи" (1912) Гиппиус в рассказе "Женское"
описывает, как с молодым барином накануне свадьбы "случилась история".
Невеста Оля на два дня с отцом уехала в Петербург за покупками. К барину
в комнату вошла горничная, которую тоже звали Оля, и принесла свежее
белье и, наклонившись, стала укладывать в комод. «Я смотрел молча на ее
белокурый затылок, — повествует рассказчик, — на нежную загорелую шею
с капельками пота у волос. Смотрел, смотрел... И мне стало казаться до
уверенности, до убеждения, что это Оля пришла ко мне, что мы уже
обвенчаны... Я встал и поцеловал Олю в затылок. Она вздрогнула, выронила
белье... Я стал ее целовать крепче и грубее. "Да нет.*. Что это... Да нет..." —
шептала Оля, слабо отстраняя меня. Я уже знал, что значит "нет". И тут же,
на некрашеном полу, у комода и совершилось все; и было просто, забавно и
безумно весело. Она убежала, оставив на полу белье и незадвинутый комод,
а я долго еще про себя смеялся, без единой мысли, и медленно
успокаивался».
Перепечатывая этот рассказ в 1932 г. в парижской газете "Последние
Новости" (под названием "Только две"), Гиппиус была вынуждена ради
благопристойного эмигрантского читателя сократить эту сцену, которая
стала намного невиннее. Рассказчик начал целовать прислуживавшую ему
молодуху, но она сразу убежала, оставив на полу белье и незадвинутый
комод.
Вообще в эмиграции Гиппиус нередко перепечатывала свои
дореволюционные рассказы, давая им иное название. Так рассказ "Не
занимаются" из пятой книги рассказов "Черное по белому" (1908) появился в
"Последних Новостях" (1932. 8 мая) под заглавием "Весенний монастырь".
Иногда рассказы перепечатывались и под тем же названием: рассказ "В
четверг" из четвертой книги рассказов "Алый меч" (1906) напечатан в
"Последних Новостях" (1927. 21 апреля), рассказ "Он — белый" из шестой
книги рассказов "Лунные муравьи" (1912) вновь возник в "Последних
Новостях" (1927. 27 мая). Жизнь в эмиграции была нелегкой, и приходилось
перепечатывать старое, иногда несколько изменив его.
До революции Гиппиус выпустила шесть сборников рассказов. В них
она часто выступает от имени мужчины, что в России, а затем и в русской
296

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
эмиграции, объясняли ее гермафродитизмом, бисексуальностью,
андрогинией. Это, однако, было вызвано, скорее, ее ощущением своего
превосходства над мужчиной, силой характера, волевым началом. Понимал это
А.Блок, видевший в ней сильную и волевую женщину, а не Антона
Крайнего (один из наиболее известных псевдонимов писательницы). "Женщина,
безумная гордячка", — обратился он к ней в 1918 г. в своем стихотворном
послании.
Героини рассказов Гиппиус — натуры цельные и сильные, в
противоположность мужчинам. "Слабый убивает сильного", — пишет она в
ранней повести "Златоцвет" о самой близкой к себе по духу героине Валентине
Сергеевне, которую из мучительной любви убивает бездарный литератор,
поклонник только что вошедшего в моду Оскара Уайлда. Героини Гиппиус
— мисс Май, Марта, Маргарита — не находят счастья, хотя упорно ищут его
на путях к нетрадиционному Богу Третьего Завета как воплощению
высшей духовности, единственно способной спасти.
Вереница созданных в рассказах и романах ("Без талисмана",
"Победители", "Сумерки духа", "Чертова кукла", "Роман-царевич") образов
многообразна. Ее персонажи представляют все слои общества: от барина
до прислуги, от холодных и непорочных "наяд" до проституток, лощеных
правоведов, молодых профессоров, студентов, крестьян, литераторов
(особенно ей неприятных), филеров, террористов и, конечно же, детей
всех возрастов. Все они несчастны по-своему. Столь модные в те годы
"новые люди" под ее пером, считала критика, скучны, лишены духовной
почвы. Это очень странные люди, изображенные в иронической манере,
которой так великолепно владела Гиппиус. Герой рассказа "Смирение"
вызывает на любовное свидание девушку Олю только затем, чтобы сказать ей:
"Ольга Александровна, я совсем не хочу, чтобы вы любили меня; я сам не
люблю вас так сильно, чтобы жениться на вас; мне неприятно, если вы
будете страдать из-за меня". В рассказах Гиппиус прочно поселяется скука,
съедающая чеховских героев, бесприютность и отчужденность. Если
"двое" встречаются, один из них неизменно оказывается несостоятельным
в исходе духовного поединка.
Рассказы Гиппиус, созданные в эмиграции, продолжают темы ее
прежней новеллистики. Ряд рассказов посвящен изображению детей, их
наивности, вере в существование истины и правды. Таковы "Дочки",
"Тайна", "Игра", "Несправедливость", "Ваня и Мари", "Надя (Записки
младенца)" и др. В рассказе "Открытие" девочка доверчиво ждет, когда
вылетит из фотоаппарата птичка. Но птичка не вылетела. "Я хорошо смотрела,
— нет, не вылетела. Вместо того господин закрыл трубу и стал с мамой
разговаривать... Я не понимала о птичке. Никак не понимала. Может, и мама
не понимает? "Мама, — говорю, наконец, — а птичка не вылетела?". —
"Какая птичка?" — "Про какую он сказал!". Мама рассмеялась: "Это он
нарочно, чтобы ты смирно сидела. Карточку с тебя снимал, вот какие в аль-
297

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
боме". Но карточки меня не заняли: "Мама, а птичка где же?". — "Ах, какая
ты глупенькая! Птички и вовсе не было". — "Да он же сказал — вылетит.
Значит, была?". С тех пор девочка стала во всем сомневаться. Птички нет, а
можно сказать есть. "Уж если люди, да еще большие, вдруг говорят — есть,
чего нет... Как же тогда узнавать, что есть, а что нарочно?".
Многоликая жизнь русской эмиграции, бытовая, семейная,
любовная возникает в большинстве рассказов этого периода: "Вопрос",
"Японочка", "Неподходящая", "Деньги", "Я простил", "Голубые глаза",
"Мотивы", "Так случилось", "Ради Машечки", "Нежность", "Превращение"
и многие-многие другие.
Воспоминания о прошлом России и размышления о новой,
большевистской стране стали темами рассказов "Барышня и девчонки",
"Обыкновенность счастья", "Прошу вас...". Особенно впечатляет рассказ
"Приехала" (1936), как бы вариация на тему Шарикова из "Собачьего
сердца" М.Булгакова. В состоятельную семью русских эмигрантов в Париже
приезжает из Москвы их бывшая гувернантка-француженка Дениз,
приобретшая за прошедшие годы вполне "советский" внешний и внутренний
облик. От французского языка она отвыкла, ибо "запрещается у нас.
Нехорошо на это смотрится". Московские представления о жилищном вопросе
она привезла с собой. Войдя в квартиру своих бывших хозяев, она
изумляется: "Какая жильплощадь! Все ваше?". Ванну она сразу сочла удобнейшим
местом для своих постирушек. С кухаркой у нее начались свары. Однажды
хозяин нашел ящик своего стола выдвинутым — пачка конвертов, перо и
чернильница унесены. Дениз искренне удивилась претензиям к ней, ибо
вздумала написать в Москву, спросить, почем нынче жир на базаре. Ее
рассуждения об общей собственности вполне в духе Шарикова: "Ведь они
живут здесь на общих началах, разве Дениз "вселённая" какая-нибудь? Раз
никто не вселён, как же иначе?". Хотя комнату ее в Москве "заселили", но
можно достать другую; Дениз через несколько месяцев решает вернуться в
Россию, там "с умом — ничего, всего достает, кто с умом". И ее отвозят на
вокзал, а Марья Павловна, ее бывшая хозяйка, говорит: "Не понимаю, что
ее могло так... Ну точно подменить. Чужая совсем. Люди молодые, там
выросшие, другое дело. А она старая, да и по крови чистая француженка. И
вдруг — ни следа...".
Еще более выразительна повесть Гиппиус "Прошу вас...". (1932). Это
рассказ о молодом белом офицере в Париже, питавшем органическое
отвращение к насилию, который получает волшебный дар воздействия на
людей, произнося слова "Прошу вас...". Свой чудесный дар он решает
использовать для освобождения России, едет с группой иностранцев в
Ленинград (для Гиппиус он остается Петербургом), заходит к своей
знакомой, та приходит в ужас при виде его: "Леня, ты нелегально, ты белый; ты
погубить нас пришел? Уйди, сумасшедший, проклятый. Уйди". Женщина,
живущая в коммунальной квартире, озиралась и продолжала шептать:
298

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
"Илья Абрамович партийный. Да чистка будет. А теперь, что будет? В
заграничном пальто его спрашивали... Все в коридоре видели, донесут,
донесут... Оо!". В этих немногих словах весь образ мыслей человека, живущего
под страхом репрессий. По приезде в Москву Леонид благодаря своему
дару проходит через все коридоры в Кремль, в кабинет "черноусого" и
успевает выкрикнуть: "Я прошу вас... Товарищ Сталин... уйдите! Я прошу вас
уйти. Прошу вас уйти от...". И Сталин ушел, вернее, убежал из комнаты,
после чего Леонид потерял сознание от тяжелого удара по голове... Как и
положено в фантастическом рассказе, герой остается жив и даже
возвращается в Париж.
Среди лучших произведений малой прозы Гиппиус — "Мальчик в
пелеринке" (1924) и "До воскресенья" (1926). Это золотой фонд русской
новеллистики XX в., который до сих пор не был известен отечественному
читателю. В основе многих рассказов Гиппиус — горечь утраты. Любовной
— в таких рассказах как "Кольцо молчания" (1924), "Я простил" (1934), или
духовной, общечеловеческой, как в рассказе "Мальчик в пелеринке":
небывалого таланта мальчик Део, поразивший своими литературными
знаниями и чувствами маститых петербургских писателей, гибнет в огне
братоубийственной гражданской войны на Кавказе.
В эмиграции Гиппиус написала два романа. Роман "Чужая любовь"
печатался летом 1929 г. в газете "Возрождение" и повествует о том, как
молодой француз влюбился в русскую барышню-эмигрантку, служившую в его
семье горничной. "Тема самая невинная, — вспоминала через десятилетие
Гиппиус, — там даже не было сказано, "что из этой любви вышло", а лишь
что могло или не могло выйти... В наши дни эта тема довольно опасна, и
вопроса о "смешанных" лучше не подымать".
Ностальгия по ушедшей России преобладает во втором романе
Гиппиус "Мемуары", созданном в эмиграции в 1927-1934 гг. Он печатался в
виде серии рассказов в газете "Звено" и в журналах "Иллюстрированная
Россия", "Числа". Рассказчик Иван Леонидович Мартынов повествует о
своем детстве, юности и годах возмужания. В рассказе "Сашенька" он
гимназистом испытывает платоническую любовь к студенту Сашеньке.
"Скандал" посвящен тому, как стареющая женщина пытается соблазнить
его, он грубо обрывает ее, но потом хитро выворачивается от угрозы дамы
обвинить его в попытке насилия над ней. В рассказе "Смирение"
Мартынов рассказывает о первой близости с женщиной, которая оказывается
проституткой. В рассказе "Ты — ты" красивый молодой француз в Ницце
становится его интимным другом, "единственным "ты" во всем мире". В
пятой новелле "Что это такое?" действие переносится в Петербург, где
Мартынов помолвлен с Анной, дочерью университетского профессора, но
заводит роман с ее матерью. "Ложь, в любви, послана как милосердие, как
одежда для прикрытия слишком жестокой и непостижимой правды
Любви".
299

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
В повести "Перламутровая трость" Мартынов в Сицилии в
окружении гомосексуальной молодежи. Его близкий друг Франц фон Галлен
влюблен в графа Отто, живущего в Берлине с женой. Юные сицилийцы
Нино и Джиованне связаны близкими отношениями с Францем, к чему
причастен и Мартынов. А бедная девушка Клара тщетно стремится иметь
ребенка от Франца, Весь этот сложный клубок любовных отношений
писательница имела возможность наблюдать во время посещения Сицилии
(Таормина) в 1896 г.
Один из поэтичных рассказов из "Мемуаров Мартынова" —"Горный
кизил", — повествует о том, как Мартынов, поссорившись со своей
любовницей в Ялте, уехал на горный курорт, где благородно отказался от
соблазнения девушки, которую "доверил" ему робкий приятель на время своего
отъезда. «Сама любовь такая не "средняя вещь", — говорит Мартынов, —
что чуть она где хоть перышком коснулась — все делается особенным.
Тогда, если верить Владимиру Соловьеву, за каждым человеком начинают
внимательно следить "и небеса, и преисподняя". И выясняется лицо
человеческое, его собственное, какого другого нет». Вот почему щеголеватый
петербургский студент Мартынов, целуя под кизиловыми кустами
невинные и алые, как солнечный кизил, девичьи губы, не соблазнил Соничку,
обещавшую его "так любить...".
* * *
Вскоре после первых постановлений правящей большевистской
партии по вопросам литературы Гиппиус писала (в статье "О "Верстах" и о
прочем", 1926), что партийное руководство и художественное творчество
несовместимы: "И в какой мере власть над литературой и писателями
реально осуществляется — в той же мере перестает существовать искусство".
С этих принципиальных позиций она рассматривала современную
литературу, сопоставляя ее с великой русской классикой. В эмиграции
появились люди, которые говорили о русском народе почти одно и то же:
"Русский народ только теперь показал свой настоящий "лик". И это не лик,
а звериная харя. Русский народ не способен ни к какому человеческому
развитию, культуре, просвещению. Его нужно запереть, ему нужно
совершенное рабство, железная палка". М.Горький, попав в эмиграцию, заявил,
что он "ненавидит русский народ" (крестьянство), "этих низколобых,
недостойных называться людьми".
Гиппиус противопоставила горьковскому отрицанию крестьянства
книгу И.Бунина "Деревня". "Вопрос о русском народе, о его сущности, о его
лице, — старый вопрос, — отмечала она в статье "Бесстрашная любовь
(Русский народ и Ив.Бунин)". — Мы не разрешим его. Но такой новой
болью терзает он теперь сердца, что не должен ли всякий, по мере сил, сыз-
300

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
нова подойти к нему, пытаться увидеть хоть малую часть правды и осветить
ее. Для этого... нам нужна помощь художника... Нам нужен художник самый
близкий, наш современник, и самый точный, самый правдивый. Такой
художник у нас есть. Это — Ив. Бунин... Каким же видели зоркие очи Бунина
русский народ вчера, — видят сегодня? И пусть он нам не рассказывает о
народе, а показывает его. Мы сами отличим лицо человеческое от хари
звериной".
Писательница всматривается в страшную картину, нарисованную
Буниным. Бесстрашен в правде Бунин. Не боится показать: "воры,
пьяницы, мошенники, убийцы, да такие бесстыжие, что друг другу не верят". И
что же мы скажем, вопрошает Гиппиус. "Скажем только самое
несомненное, самое бесспорное. И на первый, страшный вопрос: кто — русский
народ? Кто — русский мужик? Человек или зверь? — мы должны ответить раз
и навсегда, и ответить — просто уничтожением вопроса. До какого
отчаяния нужно довести человека, чтобы он ставил себе этот вопрос, или до
какой постыдной потери личности, чтобы он ответил на него, как Горький:
"Они недостойны называться людьми!". Нет, мы знаем; — знают в темной
глубине души и отчаявшиеся: русский народ — люди, подобно всем другим
народам. Но как у других — есть у него свое собственное лицо,
единственное, особенное. Вместе с Буниным мы еще раз, еще ближе, всмотрелись в
него, — и в жизнь народа, вековую, — вчерашнюю. Великое томление
увидели мы". Однако жизнь России, жизнь русского народа, по мнению
писательницы, только у начала.
Творчество Бунина издавна привлекало Гиппиус. Она была
современницей его "тихой и действительной славы". В статье "Тайна зеркала
(Иван Бунин)" она вспоминает: "С начала 90-х годов, когда Бунин впервые
появился на литературном горизонте, русская литература пережила много
судорог, метаний, взлетов, провалов; много имен выскакивало на
поверхность — и мгновенно исчезало навсегда. Шумели скороспелые славы.
Строился картонный трон Л.Андрееву. Тут же объявлялись "новые
течения" и рождались хрупкие "школы"... Бунин тихо шел рядом, ко всему
приглядываясь и прислушиваясь, никуда не бросаясь с головой, не оставляя
собственного крепкого пути".
Гиппиус пишет, что Бунин связан с русской землей, с народной
Россией той таинственной внутренней связью, которая позволяет ему
чувствовать боль ее как свою боль. "Бунин при этом зорок. Он видит, — ни один,
может быть, писатель не обладает столь острыми глазами, — и
рассказывает то, что видит. Острота зрения у Бунина — это первое, что поражает
читателя". Теперь, когда после захвата власти большевиками, Россия стала
"отрицательной величиной", имя Бунина вселяло уверенность: "Россия
есть, была и будет, Россия вечна. Не только потому, конечно, что у нее
была такая литература и такие люди, ее создавшие; но, между прочим, и
потому, что эта литература и эти люди есть".
SOI

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
Гиппиус-критик писала о всех крупнейших писателях своего времени
— Андрее Белом, А.Блоке, В.Брюсове, Вяч. Иванове, Георгии Иванове,
СЕсенине, М.Кузмине, В.Розанове, И.Северянине, Ф.Сологубе, В.Ходасе-
виче и, конечно, о Л.Н.Толстом, к которому Мережковские ездили в Ясную
Поляну в мае 1904 г. Всех писателей конца XIX и начала XX в., с кем была
знакома Гиппиус и о ком она вспоминала в своих очерках, трудно
перечислить. И к каждому она прикладывала, как говорила, "лакмусовую бумажку".
К.Бальмонта, например, она проверяла на "аполитичность". "Если прежде
еще можно было горделиво бросить: "Я занимаюсь искусством, мне
наплевать на форму правительства", то повторить это теперь, сказать: "Я
занимаюсь искусством и глубоко плюю на то, что мой народ дошел до
людоедства" — согласитесь, это звучит уже не весьма гордо. Испытание
лакмусовой бумажкой дало нам, и продолжает давать, массу неожиданностей. В
частности, между писателями, "нелюдьми" оказались многие, которых мы
никак в этом не смели подозревать... А вот поэт, которому, казалось, Богом
самим назначено жить вне "политики", самый напевный, самый
природный, самый соловьиный, — Бальмонт, — оказался настоящим человеком"
(статья "Бальмонт").
Поэзию Сергея Есенина Гиппиус не приняла по вполне
политическим причинам: "Хотя это звучит парадоксом, разве многие тысячи
Есениных, в свою очередь, не помогали и не помогли самим большевикам
превратить их возможности — в действительность?". Политическая
"лакмусовая бумажка" Гиппиус оказалась сильнее, чем ее понимание и
чувство поэзии. Подобные "накладки" случались у писательницы, редко, но
случались. Из живших в Советском Союзе она высоко ценила Анну
Ахматову, Михаила Булгакова; Бориса Пастернака упрекала в нарочитой
сложности его стиха и, конечно, высмеивала большевистский запал Владимира
Маяковского.
Отношение Гиппиус к фашистской Германии было довольно
сложным. С одной стороны, для нее был неприемлем любой вид деспотизма; с
другой, против большевиков она готова была сотрудничать хоть с
дьяволом. В этом отношении она приближалась к беспринципности "классовой
морали" большевиков-ленинцев. В письме В.Злобину 26 октября 1936 г. она
называла Гитлера "идиотом с мышью под носом", но не исключала, что он
поможет сокрушить большевизм в России.
И все же, несмотря на страстное желание видеть родину свободной,
Гиппиус никогда не сотрудничала с гитлеровцами во время войны (как и
Мережковский, хотя и выступивший в сентябре 1941 г. с речью по радио
"Большевизм и человечество", опубликованной у нас в его книге "Царство
Антихриста". СПб., 2001).
Ю.Терапиано, близко знавший Гиппиус, подчеркивал, что она всегда
была подлинно русской патриоткой, глубоко любящей свою родину. В
отличие от Ленина и желавшего жить "без России, без Латвии" Маяковского
302

Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус)
(чудовищные слова в устах как бы русского поэта!), Мережковские любили
Россию и русский народ, ждали его освобождения от власти коммунистов,
что произошло лишь через полвека после их смерти.
Гиппиус размышляла о причинах второй мировой войны и уже после
ее начала писала 19 декабря 1939 г. своей близкой подруге Грете Герелль,
что следовало бы давно понять — без большевиков в России и их
чудовищной деятельности не появился бы ни этот "сумасшедший Гитлер", ни эта
ужасная мировая война. Ведь после гибели "этого сумасшедшего" главный
европейский Сатана — большевизм — останется цел и невредим. Так оно и
случилось.
Зинаида Гиппиус — одна из центральных фигур поэзии и прозы
Серебряного века, религиозного Возрождения начала века и литературы
русского зарубежья, чьи наиболее интересные произведения появились
именно в эмиграции. Как и многие другие писатели-эмигранты, вышедшие
из символизма, она отвергала позитивизм и приложение материализма к
проблемам искусства и литературы. Отклоняя социологизированное
понимание искусства, идущее от Чернышевского, Михайловского,
Плеханова, она проявляла глубокое уважение к общечеловеческой культуре,
противополагая идеи свободы утвердившемуся в советской России
тоталитаризму и партийной литературе.
2001
303

ЗИНАИДА ГИППИУС И ЕЕ ДНЕВНИКИ
Дневники Зинаиды Николаевны Гиппиус (1869-1945) — выдающийся
литературный памятник, создававшийся на протяжении полувека.
Жанр дневника сложился в русской литературе в конце XVIII в.,
когда А.Т.Болотов составлял свои многотомные автобиографические
записи, Н.М.Карамзин публиковал "Письма русского путешественника", вели
записки Екатерина II, княгиня Дашкова и многие кавалеры и дамы
высшего света. В XX в. дневники писали ученые и писатели, политики,
художники и просто россияне.
З.Н.Гиппиус привнесла новое представление о дневнике в нашу
литературу. Свои дневниковые записи она называла "мертвецами, лежащими
в могиле", то есть предназначенными для публикации после смерти автора
или во всяком случае очень нескоро... Но расскажем все по порядку.
Первоначально Гиппиус не намеревалась печатать свои
дневниковые записи, особенно ранние ("Дневник любовных историй", "О
Бывшем"), в которых содержались ее интимные, самые дорогие и
сокровенные размышления. Так, относящийся к периоду 1893-1904 гг. "Дневник
любовных историй" был опубликован в Париже четверть века спустя после
смерти автора. Это повествование о смысле любви в религиозной системе
мировоззрения писательницы, о религиозно-духовных исканиях русской
интеллигенции на рубеже двух столетий, о начале религиозно-
философского движения в России, известного как духовное Возрождение
начала XX в.
З.Гиппиус понимала любовь как воскрешение личности, слияние ее с
Божественным началом и преодоление смерти. Любовь к Богу через
любимого человека при абсолютном равенстве обоих любящих. Иначе она не
мыслила себе плотской любви. Отказываясь от аскетизма, она утверждала
(и в дневниках, и в ранних рассказах), что только в любви можно
осуществить смысл и значение человеческого бытия.
Созданию "новой, внутренней церкви" среди друзей посвящен
дневник Гиппиус "О Бывшем", начало которого выдержано в стиле
евангельского сказа. Попытка пробудить "новое религиозное сознание",
предпринятая Гиппиус вместе с ее мужем Д.С.Мережковским и другом Д.В.Фило-
304

Зинаида Гиппиус и ее дневники
софовым для основания "будущего Царства Божия" на земле, имела
определяющее значение для всей жизни писательницы до революции.
Единение этих трех лиц и их усилия по созданию "нового
религиозного сознания" З.Гиппиус именовала "Главным*'. История "Главного"
началась в октябре 1899 г. в селе Орлино, когда она была занята писанием
разговора о Евангелии и к ней неожиданно вошел Дмитрий Сергеевич
Мережковский и сказал: "Нет, нужна новая Церковь".
По возвращении в Петербург Гиппиус беседовала с Дмитрием
Владимировичем Философовым и с Василием Васильевичем Розановым о том,
что существующая церковь не может удовлетворить людей их круга, что
церковь нужна как лик религии евангельской, религии Плоти и Крови...
Как события развивались далее и повествуется в дневнике "О Бывшем", где
понятие "Бывшее" становится синонимом "Главного".
Союз трех, где каждый отвечает за двух других, был заключен с
совместной молитвой в Великий Четверг 29 марта 1901 г. С тех пор в течение
десяти лет Гиппиус помнила и чтила этот день.
Дневник "О Бывшем" повествует не только о создании тайного и
тесного кружка —Гиппиус, Мережковский и Философов, которые
обменялись крестами, чтобы впоследствии стать тремя в одном, чтобы
переживать символические тайны "одного", "двух" и "трех", но и о создании
Религиозно-Философских собраний и журнала "Новый Путь", мысль о котором
впервые зародилась у Гиппиус.
Молодая Зинаида Гиппиус — в мужском костюме с заложенными в
карманы руками, рукава окаймлены кружевными манжетами, а изящные,
длинные, тонкие ноги перекинуты одна на другую — была запечатлена на
замечательном портрете Л.Бакста. Полуоткинувшись и склонив голову, с
кокетливым задором взирала она на мир прищуренными близорукими
глазами — "изломившаяся Гиппиус", символистка и декадентка, приятельница
В.Брюсова, Н.Минского и А.Волынского, жрица чистого искусства, не
считающаяся ни с какими предрассудками, как ее описал редактор парижских
"Современных Записок" М.В.Вишняк. Это было время самоутверждения
Гиппиус: "Люблю себя, как Бога", "Хочу того, чего нет на свете".
Вишняк познакомился с нею в Париже в 1911 г., где она принимала
гостей в сопровождении Мережковского и Философова. Трио показалось
Вишняку не слишком привлекательным. Один только Философов держал
себя просто. Но он был на положении "второй скрипки". "Первую роль
играли Мережковские, которые не говорили, а вещали, не беседовали, а
громили и пророчествовали, ни с кем не соглашаясь и оспаривая даже друг
друга. Явственно звучало, что они не как все прочие, а особенные — из
другого мира, если не вне сего мира. К окружавшим они снисходили,
нисколько того не маскируя и как бы только жалея о потраченном зря времени"1.
1 Вишняк М. З.Н.Гиппиус в письмах // Новый Журнал. Нью-Йорк. 1954. № 37. С. 184-185.
305

Зинаида Гиппиус и ее дневники
Конечно, это не означало, что Мережковских не интересовали
другие. Напротив, они интересовались многим и разным. Как-то в парижской
гостиной оказалась бежавшая с каторги террористка Маня Школьник,
бросившая бомбу в черниговского губернатора. Вскинув лорнетку на
черной ленточке и наведя на Маню близорукий глаз, Гиппиус томно
вопрошала: "Скажите, а как теперь, вы за террор или против него?" Это был
интерес небожителя к антропоиду или к существу с другой планеты, вспоминает
присутствовавший при этой сцене М.Вишняк. Террористка оробела и
пыталась уклониться от ответа. Но не тут-то было: изысканная поэтесса
продолжала наседать на заинтересовавшую ее разновидность "тоже человека".
Вышедшую в 1908 г. под псевдонимом Антон Крайний книгу очерков
З.Гиппиус назвала "Литературный дневник". Статьи этого сборника
являются дневником скорее в историческом, чем в жанровом отношении.
Всякий сборник, говорила писательница, — это "вчерашний день", а всякий
"вчерашний день" — история, записанная автором на бумаге.
Почти весь "Литературный дневник" создавался перед революцией
1905 г., в "староцензурные" времена России, и в нем видится писательнице
"капля ее вчерашнего дня". Религиозно-философский журнал "Новый
Путь", для которого главным образом предназначались эти статьи, был
стиснут в предреволюционные годы многочисленными видами цензуры:
светской, церковной и цензурой так называемых друзей, особенно
начинающих декадентов из журнала "Мир Искусства".
В те времена, утверждает Гиппиус, всякое слово мистики считалось
безумием, а слово "религия" — предательством. "Новый Путь" выступил
против материализма, ведущего к духовному оскудению человека и
общества. Одной из задач журнала, с которой он успешно справился в то
предгрозовое время, было доказать, что "религия" и "реакция", "мракобесие"
отнюдь не синонимы. Задача, в сущности, скромная, — отмечает Гиппиус, —
но при тогдашних условиях общественного мнения — почти
невыполнимая.
В мозаику "Литературного дневника" входят заметки и статьи о
литературе, искусстве и просто о жизни. Круг тем весьма разнообразен: театр
Станиславского, проза Брюсова, смерть Чехова, творчество Горького,
столь неоднозначное для Гиппиус. Примечательна статья "Влюбленность"
о "плотовидце" В.В.Розанове, талант которого она высоко ценила и образ
которого запечатлела, уже после его смерти, в воспоминании о нем (книга
"Живые лица", 1925).
С исключительной прозорливостью аналитического ума видела
писательница расстановку сил в литературе и обществе в канун революции. В
очерке "Выбор мешка" она высказала наблюдения, не утратившие своей
силы и посегодня: "Литература, журналистика, литераторы — у нас
тщательно разделены надвое и завязаны в два мешка, на одном написано:
"консерваторы", на другом — "либералы". Чуть журналист раскроет рот —
306

Зинаида Гиппиус и ее дневники
он уже непременно оказывается в котором-нибудь мешке. Есть и такие,
которые вольно лезут в мешок и чувствуют себя там прекрасно, спокойно.
Медлительных поощряют толчками. На свободе оставляют пока
декадентов, считая их безобидными, — для них, мол, закон не писан. Пусть
перекликаются между собою, как знают, о своих делах, лишь бы "не портили
нравы". Но журналисту (особенно журналисту), если он вздумает толковать
о явлениях, подлежащих общественному вниманию, не позволят гулять на
свободе: в мешок!"
Из дневников Гиппиус наибольшей известностью пользуются,
пожалуй, ее "Петербургские дневники", дважды переизданные в США с
предисловием Н.Берберовой (Нью-Йорк, 1982, 1990).
В наше смутное время "Петербургские дневники", в частности их
предреволюционная часть, читаются с неослабевающим напряжением и
пониманием горьких судеб страны. "Россия — очень большой сумасшедший
дом. Если сразу войти в залу желтого дома, на какой-нибудь вечер безумцев,
— вы, не зная, не поймете этого. Как будто и ничего. А они все безумцы".
Или другое: "Отчего это у нас все или "поздно" — или "рано"? Никогда еще
не было — "пора".
"Петербургский дневник", изданный первоначально под названием
"Синяя книга" (1929), Гиппиус вела с начала мировой войны. Жизнь
Мережковских была в общем благоприятна для ведения подобных записей.
Коренные жители Петербурга, они принадлежали к избранному кругу
русской интеллигенции.
В пояснительных заметках "История моего дневника" Гиппиус
писала о предвоенном Петербурге: "Разделения на профессиональные круги в
Петербурге почти не было. Деятели самых различных поприщ, — ученые,
адвокаты, врачи, литераторы, поэты, — все они так или иначе оказывались
причастными политике. Политика, — условия самодержавного режима, —
была нашим первым жизненным интересом, ибо каждый русский
культурный человек, с какой бы стороны он ни подходил к жизни, — и хотел того
или не хотел, — непременно сталкивался с политическим вопросом".
Политизация жизни и мышления уже в те годы достигла высокого
уровня. Гиппиус, Мережковский, Философов не входили ни в одну из
политических партий, но имели отношение почти ко всем. Лишь социал-
демократическая партия, расколотая на большевиков и меньшевиков, была
чужда им.
Первый "Петербургский дневник" открывается словами о мировой
войне. Была японская, еще раньше турецкая, а теперь мировая. Такое было
впервые в истории. Сразу возник вопрос: желать ли победы
самодержавию? В.Д.Набоков, отец писателя и видный деятель кадетской партии, в
своих воспоминаниях говорит о "военном энтузиазме" первых лет миро-
307

Зинаида Гиппиус и ее дневники
вой войны: "Лозунг "война до победного конца" относится к позднейшему
периоду, но корни его доходят до самых первых дней войны*'1.
З.Гиппиус не была захвачена этим шовинистическим энтузиазмом, и
тем объективнее были ее суждения об увиденном: войну как таковую она
отрицала, ибо всякая война, кончающаяся полной победой одного
государства над другим, носит в себе зародыш новой войны, порожденной
национальным озлоблением побежденного.
В начале мировой войны Мережковский и Гиппиус по религиозным
мотивам весьма отрицательно относились к войне. "Оба мы сказали
решительное "нет!" войне"2, — вспоминала много лет спустя Гиппиус. В докладе,
произнесенном в Религиозно-Философском обществе в ноябре 1914 г., она
утверждала, что война является осквернением человечества.
Подобно другим символистам, Гиппиус видела в революции великое
духовное потрясение, призванное очистить человека и создать новый мир
духовной свободы. Религиозный анархизм ее прежних выступлений в
Религиозно-Философском обществе сменился верой в идею
демократического государства. Революция воспринималась Гиппиус как исход
"разрушительных" и "созидательных" сил, издавна дремавших в недрах
России, а Керенский представлялся человеком, который мог бы
уравновесить эти две силы, выпущенные революцией на свободу, и преобразовать
их в "творческую революционную Россию".
Гиппиус верила, что будет создана Свободная Россия — новая страна,
какой еще не бывало в истории. Она надеялась, что революция
раскрепостит людей и их религиозное сознание, которое долгие годы подавлялось
самодержавием и церковью. И вся была в ожидании.
"Петербургский дневник" писался, по признанию Гиппиус, "около
решетки Таврического дворца", где заседала Государственная дума.
Мережковские жили на Сергиевской, 83 (ныне ул. Чайковского), напротив
Таврического дворца. "По утрам в Таврическом саду небо розово светит. И
розовит мертвый, круглый купол Думы", — записала Гиппиус в один из
холодных зимних дней.
События развертывались с невиданной быстротой. В квартире 27 на
Сергиевской раздавались телефонные звонки, приходили "исторические
личности", особенно часто эсеры и кадеты, кипела напряженная работа
мысли. Гиппиус изображает дело так, словно это и был центр, где
решались многие политические вопросы того времени.
Шла мировая война. Все настойчивее утверждалась мысль о
неизбежности надвигавшейся революции. В начале января 1917 г. Гиппиус
записывает: "Во время войны революция только снизу — особенно страшна.
Кто ей поставит предел?" Беспредел революции — массовый террор, унич-
Набоков В. Временное правительство (Воспоминания). М.: Мир» 1924. С. 93—94.
Гиппиус-Мережковская 3. Дмитрий Мережковский. Париж: YMCA-Press, 1951. С. 215.
308

Зинаида Гиппиус и ее дневники
тожение духовенства, крестьянства, интеллигенции, казачества, русской
культуры и национальных меньшинств — уже стоял на пороге. Наступал
трагический 1917 год.
В полной растерянности она заявляет в канун Февральской
революции: "Если завтра все успокоится и опять мы затерпим — по-русски тупо,
бездумно и молча, — это ровно ничего не изменит в будущем. Без
достоинства бунтовали — без достоинства покоримся. Ну, а если без достоинства —
не покоримся? Это лучше? Это хуже? Какая мука. Молчу. Молчу".
И вот "молниеносная революция", как называет Гиппиус Февраль
1917 г., свершилась. Как будто даже и "не заметили". В Императорском
театре шел "Маскарад", публика пришла отовсюду пешком (трамваи не
ходят), чтобы любоваться игрой Юрьева. А вдоль Невского стрекочут
пулеметы. В это время (рассказ очевидца) шальная пуля застигла студента,
покупавшего билет у барышника. И Гиппиус замечает: "Историческая
картина! Все школы, гимназии, курсы—закрыты. Сияют одни театры и... костры
расположившихся на улицах бивуаком войск... Из окон на Невском
стреляют, а "публика" спешит в театр. Студент живот свой положил ради
"искусства"..."
И вот все кончилось. Самодержавие пало. "Какие лица хорошие.
Какие есть юные, новые, медовые революционеры. И какая невиданная,
молниеносная революция. Однако выстрел. Ночь будет, кажется,
неспокойная", — записывает она в первую ночь после революции.
И на следующий день, в первое утро революции: "В толпе,
теснящейся около войск, по тротуарам, столько знакомых, милых лиц, молодых и
старых. Но все лица, и незнакомые, — милые, радостные, верящие какие-
то... Незабвенное утро, алые крылья и марсельеза в снежной, золотом
отливающей, белости..."
Дневник 1917 г. рисует картину сползания страны в бездну безумия.
Из окон своей квартиры на Сергиевской Мережковские "следили за
событиями по минутам". "Я следила, как умирал старый дворец, на краткое
время воскресший для новой жизни — я видела, как умирал город... Да, целый
город, Петербург, созданный Петром и воспетый Пушкиным, милый,
строгий и страшный город— он умирал..." Но это уже при большевиках,
после Октябрьского переворота, бросившего страну в гражданскую войну
и разруху.
Пока было Временное правительство, оно воспринималось Гиппиус,
Мережковским и их друзьями как свое и близкое. "Временное
правительство — да ведь это все те же мы, — писала Гиппиус, — те же интеллигенты,
люди, из которых каждый имел для нас свое лицо... (Я уже не говорю, что
были там и люди, с нами лично связанные)". И среди них А.Ф.Кереиский, о
котором летом того года Гиппиус замечала уже скептически: "Керенский —
вагон, сошедший с рельс. Вихляется, качается, болезненно, и — без красо-
309

Зинаида Гиппиус и ее дневники
ты малейшей. Он близок к концу, и самое горькое, если конец будет без
достоинства".
Гиппиус видела медовый месяц революции, и теперь ей предстояло
увидеть ее "в грязи, во прахе и в крови". "Несчастная страна. Бог,
действительно, наказал ее: отнял разум. И куда мы едем? Только ли в голод или еще
в немцев и, сверх того, в царство Бронштейнов и Нахамкесов? Какие
перспективы!" (запись 26 июля 1917 г.).
Блестяще рисует Гиппиус провокацию с так называемым корнилов-
ским заговором, чем весьма умело воспользовались большевики: *Такая
удача привалила— "корниловщина"!" (запись 31 августа, не лишенная,
возможно, позднейшей правки автора, дописывавшей иногда свои
"предсказания").
Рассказывая о миссии князя Г.Е.Львова в Ставку Корнилова — в
известном смысле тайном поворотном пункте в политической истории 1917
г.а, — Гиппиус повествует, как Керенский затем арестовал посланного им
Львова, заставив того по возвращении написать на бумаге "предложение"
Корнилова, которое он выхватил из рук Львова и объявил "ультиматумом"
Корнилова. Так началась борьба с "корниловщиной", а князь Львов
оказался арестованным и помещенным в одну из комнат Зимнего дворца, где он
провел ночь с двумя часовыми в головах постели, а в соседней комнате,
бывшем покое Александра III, Керенский пел рулады из опер...
Гиппиус замечает: "Что, еще не бред? Под рулады безумца,
мешающего спать честному дураку-арестанту, — провалилась Россия в помойную
яму всеобщей лжи".
Стиль и смысл записок 1917 г. — телеграфно отрывистый, подчас
сумбурный, противоречивый — передает атмосферу тех дней. И чем
дальше читаешь, тем больше убеждаешься, что критерием истины и
справедливости для Гиппиус является не та или иная партия, борющаяся за свои
"классовые интересы", а Россия с ее муками и страданиями в революции.
Именно эту мысль выразил друг Гиппиус В.В.Розанов в письме к первому-
переводчику "Капитала" К.Маркса в России Г.А.Лопатину: "Только мне
ужасно жаль бедную Россию, которая решительно валится набок. А с той и
другой стороны так самодовольно "стреляют" .
Особую неприязнь Гиппиус вызывали разрушители России —
большевики. "Главные вожаки большевизма — к России никакого отношения не
имеют и о ней меньше всего заботятся. Они ее не знают, — откуда? В
громадном большинстве не русские, а русские — давние эмигранты. Но они
нащупывают инстинкты, чтобы их использовать в интересах... право не
знаю точно, своих или германских, только не в интересах русского
народа".
1 Русская Мысль. Прага, 1922, № 3/5. С. 332.
310

Зинаида Гиппиус и ее дневники
А потом наступил конец. 28 октября Гиппиус записывает: "Только
четвертый день мы под "властью тьмы", а точно годы проходят".
Последней точкой борьбы стало Учредительное собрание в Таврическом дворце.
"И последний вечер — последняя ночь, единственная ночь жизни
Учредительного собрания, когда я подымала портьеры и вглядывалась в белую
мглу сада, стараясь различить круглый купол Дворца... "Они там... Они все
еще сидят там... Что—там?"
Лишь утром большевики решили, что довольно этой комедии.
Матрос Железняков (он знаменит тем, что на митингах требовал непременно
"миллиона" голов буржуазии) объявил, что утомился и закрыл Собрание.
Сколько ни было дальше выстрелов, убийств, смертей — все равно. Дальше
— падение, то медленное, то быстрое, агония революции, ее смерть". "О,
какие противные, черные, страшные и стыдные дни!" — восклицает
Гиппиус и пишет 9 ноября 1917 г. стихи о судьбе русской интеллигенции в
страшные годы революции:
Лежим, заплеваны и связаны.
По всем углам.
Плевки матросские размазаны
У нас по лбам.
Февральская революция была радость, как "вспыхнувшая зарница".
Октябрьская — "тьма, грохот, кровь и — последнее молчание... Время
остановилось. И мы стали "мертвыми костями, на которые идет снег".
Этим образом из розановской книги "Опавшие листья" Гиппиус как
бы отмечает различие в понимании России и революции. Для монархиста
Розанова "омертвение" страны началось с Февральской революции, в
которой он видел начало конца России и писал о "Распавшемся царстве". Для
"дамы с лорнетом" (как позднее назвал ее Есенин) гибель России
ассоциировалась с падением Временного правительства и разгоном
Учредительного собрания.
"Между революцией и тем, что "сейчас происходит", — говорила
Гиппиус, — такая же разница, как между сияющим тогдашним небом весны
и сегодняшними грязными, темно-серыми, склизкими тучами".
Государственный переворот 25 октября произвел на всю интеллигенцию, за редкими
исключениями, тягчайшее впечатление: "Расстрелянная Москва
покорилась большевикам. Столицы взяты вражескими — и варварскими —
войсками. Бежать некуда. Родины нет".
В стране наступило, по словам Мережковского, "царство
Антихриста". В Царском Селе убили священника за молебен о прекращении бойни
(на глазах его детей), сообщает 3 ноября Гиппиус. Теперь она ополчилась
на своих бывших друзей — Блока, Брюсова, Андрея Белого, ставших
сотрудничать с новыми властями, которые для нее были воплощением
311

Зинаида Гиппиус и ее дневники
"царства Дьявола". В феврале 1918 г. она создает панихидную песнь
России:
Если гаснет свет —я ничего не вижу.
Если человек зверь — я его ненавижу.
Если человек хуже зверя — я его убиваю.
Если кончена моя Россия — я умираю.
Но несмотря ни на что Гиппиус любит свою Россию и отказывается
признать ее гибель навсегда. В декабре 1918 г., рождаются строки,
исполненные подлинной боли за грядущие судьбы Родины:
Она не погибнет, — знайте!
Она не погибнет, Россия.
Они всколосятся, — верьте!
Поля ее золотые.
И мы не погибнем, — верьте!
Но что нам наше спасенье:
Россия спасется, — знайте!
И близко ее воскресенье.
Гиппиус стала одним из немногих истинных летописцев событий
1917—1919 гг. Ее сведения нередко основывались на "слухах" — характерная
черта массового сознания того времени. Однако она всегда стремилась
отделить "слухи" от того, что ей сообщали лица осведомленные, в частности
из Временного правительства.
Слухами жил город, слухами жили в доме Мережковских. "Все
теперь, все без исключения, — носители слухов, — писала Гиппиус. — Носят
их соответственно своей психологии: оптимисты — оптимистические,
пессимисты — пессимистические. Так что каждый день есть всякие слухи, и
обыкновенно друг друга уничтожающие. Фактов же нет почти никаких.
Газета — наш обрывок газеты — если факты имеет, то не сообщает, тоже
несет слухи, лишь определенно подтасованные".
Дневники с ноября 1917 до июня 1919 г. считались утерянными, о
чем Гиппиус упоминает в послесловии к "Синей книжке". Однако они
сохранились в Отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки в
С.-Петербурге (ныне РНБ, фонд 481). Дневник за февраль—май 1918 г.
(Вторая Черная тетрадь) опубликован в журнале "Наше наследие" (1990, №
6) и посвящен в основном Брестскому миру и его восприятию в России.
Сводную рукопись "Черных тетрадей" с 7 ноября 1917 г. по 12 января 1919
г. напечатала М.М.Павлова в историческом альманахе "Звенья" (М.; СПб.:
Феникс: Atheneum, 1992).
Более двух лет прожили Гиппиус и Мережковский в "Совдепии", как
именовали в те годы новые условия жизни многие из тех, кто оказались в
312

Зинаида Гиппиус и ее дневники
эмиграции сразу после Октябрьского переворота 1917 г. Сначала это была
эмиграция "внутренняя", превратившаяся со временем в фактическую.
В "Черной книжке" Гиппиус запечатлены многие факты и картины
русской жизни послереволюционного времени, о которых у нас широко
известно стало лишь в последние годы. Особенно запоминаются описания
массовых расстрелов интеллигенции, дворян, офицеров. Близкий
Мережковским человек, арестованный по доносу домового комитета, но через
три недели выпущенный, рассказывал: "Расстреливают офицеров, сидя*
щих с женами вместе, человек 10-11 в день. Выводят на двор, комендант, с
папироской в зубах, считает, — уводят... Этот комендант (коменданты все
из последних низов), проходя мимо тут же стоящих, помертвевших жен,
шутил: "Вот, вы теперь молодая вдовушка. Да не жалейте, ваш муж
мерзавец был. В красной армии служить не хотел".
Гиппиус приводит рассказ о расстреле известного профессора
римского права, преподавателя Училища правоведения, писателя Бориса
Владимировича Никольского (1870—1919). Имущество и великолепная
библиотека были конфискованы. Жена сошла с ума. Остались дочь 18 лет и
сын 17 лет. "На днях сына потребовали во "Всевобуч" (всеобщее военное
обучение). Он явился. Там ему сразу комиссар с хохотом объявил (шутники
эти комиссары!): "А вы знаете, где тело вашего папашки? Мы его зверькам
скормили". Зверей Зоологического сада, еще не подохших, кормят
свежими трупами расстрелянных, благо Петропавловская крепость близко, — это
всем известно. Но родственникам, кажется, не объявляли раньше.
Объявление так подействовало на мальчика, что он четвертый день лежит в
бреду. (Имя комиссара я знаю)". И что самое страшное — это не было
исключительным, из ряда вон выходящим событием.
З.Гиппиус "взорвала мосты" между собой и своими литературными
друзьями, перешедшими на сторону большевиков. В январе 1918 г. она
приводит в "Черной тетради" перечень "интеллигентов-перебежчиков", а
летом 1919 г. высказывается пространнее: "Валерий Брюсов — один из
наших "больших талантов". Поэт "конца века" — их когда-то называли
"декадентами". Мы с ним были всю жизнь очень хороши, хотя дружить так,
как я дружила с Блоком и А.Белым, с ним было трудно. Не больно ли, что
как раз эти двое последних, лучшие, кажется, из поэтов и личные мои,
долголетние, друзья — чуть не первыми перешли к большевикам? Впрочем,
какой большевик — Блок! Он и вертится где-то около, в левых эсерах. Он и
А.Белый — это просто "потерянные дети", ничего не понимающие,
аполитичные отныне и довеки. Блок и сам как-то соглашался, что он
"потерянное дитя", не больше... Все-таки самый замечательный русский поэт и
писатель, — Сологуб, — остался "человеком". Не пошел к большевикам. И не
пойдет. Не весело ему зато живется".
24 декабря 1919 г. Мережковские, их друг Д.В.Философов и
Владимир Злобин, секретарь Зинаиды Николаевны, покинули Петроград. Чувст-
313

Зинаида Гиппиус и ее дневники
ва Гиппиус при расставании с любимым городом выражены в
стихотворении "Отъезд":
До самой смерти... Кто бы мог думать?
(Санки у подъезда. Вечер. Снег.)
Никто не знал. Но как было думать,
Что это — совсем? Навсегда? Навек?
Оказавшись в Варшаве, Гиппиус ожидала прибытия из Парижа
Б.В.Савинкова, который должен был возглавить организованное
сопротивление большевизму. Она вела работу в польских кругах, близких
правительству, против возможного заключения мира между Польшей и
советской Россией. Философов был избран председателем Русского комитета,
Гиппиус — редактором литературного отдела газеты "Свобода", где она
печатала свои политические статьи и стихи.
Наконец из Парижа приехал Савинков, чтобы совместно с
Мережковскими и Философовым обсудить новую линию в борьбе против
большевиков. Зинаиду Гиппиус и Бориса Савинкова связывали близкие
отношения и долголетняя дружба. Они познакомились после поражения
революции 1905 г., когда в ее стихах проявился особый интерес к теме "насилия".
Во время поездки на юг Франции она сблизилась с русскими
политическими эмигрантами. В 1908—1914 гг. ее встречи с Савинковым и другими
членами "Боевой организации" происходили обыкновенно в Париже и на
Ривьере. Позднее Гиппиус вспоминала: "Нам прежде всего хотелось
вытащить его <Савинкова> из террора"1.
В результате этих встреч и бесед Савинков написал роман "Конь
бледный", напечатанный в 1909 г, под псевдонимом В.Ропшин. Гиппиус
редактировала роман, придумала ему название, а затем привезла в Россию
и напечатала в журнале "Русская Мысль".
В 1917—1918 гг. Мережковские часто встречались с Савинковым в
Петрограде; Гиппиус возлагала большие надежды на Керенского и
Савинкова как выразителей новых идей и стремлений русской интеллигенции
после низвержения ненавистного для Мережковских самодержавия.
В Варшаве Гиппиус быстро разочаровалась в газете "Свобода", где
ее, как она говорила, лишили какой бы то ни было свободы. Тогда она
стала помогать Мережковскому в написании работы о Пилсудском, в котором
они видели избранника Божьего для служения человечеству и для
избавления всего мира от гибели, связанной с нашествием "безнравственного
большевизма".
По мнению Мережковских, после катастрофы Октябрьского
переворота в России Польша стала страной "потенциальной всеобщности",
Гиппиус-Мережковская 3. Дмитрий Мережковский. С. 163.
314

Зинаида Гиппиус и ее дневники
страной мессианства, которая может положить конец вражде
разъединенных наций. Преодолев долголетнюю взаимную ненависть, Польша и
Россия перед лицом общей опасности большевизма должны создать союз
братских народов, объединенных любовью и дружбой ко всему
человечеству.
Исходя из этих представлений, Гиппиус считала, что Пилсудский
должен "снять маску" с русского отряда, составленного внутри польской
армии из русских военнопленных разбитой под Варшавой армии
Тухачевского. Она требовала от польского правительства открыто признать,
что Польша воюет не против русского народа и России, а против
большевизма, что и произошло 5 июля, когда во всех польских газетах появилось
официальное сообщение правительства Пилсудского. Это окрылило
Гиппиус, которая считала, что большевики — враги не только польского
народа и государства, но и всех других народов и государств. Немедленно после
заявления правительства Пилсудского она, Мережковский и Философов
написали воззвание к русской эмиграции и к русским в России
присоединиться к войне в союзе с Польшей.
Упованиям Мережковских на победу Пилсудского не суждено было
сбыться: 12 октября 1920 г. Польша и Россия подписали перемирие. После
этого Гиппиус стала критически относиться к Пилсудскому и его
правительству, которое вдруг официально объявило, что русским людям в
Польше воспрещается критиковать власть большевиков, иначе они будут
высланы из страны, а газеты закрыты.
Мир, заключенный Польшей с советской Россией, положил конец
так называемому "Русскому делу" в Варшаве. Гиппиус обвинила
правительство Пилсудского и другие европейские страны в том, что они "упустили
момент" для выполнения своей великой миссии и не распознали той
опасности для будущего, которую представляет собой большевистский строй.
Через неделю, 20 октября 1920 г., Мережковские выехали из Польши в
Париж, остановившись по дороге в Висбадене, а Философов остался с
Савинковым и возглавил отдел пропаганды в Русском национальном комитете
Польши.
История взаимоотношений Гиппиус — Философов — Савинков
рассказана в дневнике Гиппиус "Коричневая тетрадь", являющемся своего
рода эпилогом к трем более ранним дневникам: "Дневник любовных
историй", "О Бывшем" и "Варшавский дневник". Темы и мотивы постоянно
переплетаются в них, образуя прихотливый узор повествования.
Эмигрантский период жизни и творчества Гиппиус привлекал
главным образом внимание зарубежных критиков. Американский
литературовед С.Карлинский назвал Гиппиус "Достоевским русской поэзии" и
обратился к освещению сложных гомо- и гетерогенных отношений Сергея
Дягилева и его двоюродного брата Дмитрия Философова, оставившего
Дягилева и ставшего другом Гиппиус.
315

Зинаида Гиппиус и ее дневники
Темира Пахмус подводит итог исканиям и разочарованиям
писательницы после революции: "Безысходная тоска, сознание бесцельности
существования без "Главного" ("нового религиозного сознания" как
"нового Иерусалима") и глубокая горечь звучат в каждой строке
"Коричневой тетради", автор которой утратил все на свете: идеалы,
дружбу, верность "Главному", любовь, смысл жизни. Потеря Философова,
упреки ему в измене "Главному"; упреки Савинкову, "похитившему"
Философова, в измене "Русскому делу" (освобождению России от большевиков);
упреки Керенскому, предавшему Февральскую революцию и бросившему
Россию на произвол большевиков и т.д. Конец всему, конец всего! —так
формулирует с большой горечью свое заключение о событиях 1917— 1925
годов Зинаида Гиппиус"1. Крушение судьбы и творчества писателя,
обреченного на жизнь вне России, — постоянная тема поздней Гиппиус, до
конца пытавшейся, однако, сохранить свое человеческое и литературное
достоинство.
Поэт и литературный критик Ю.К.Терапиано (1892—1980), которого
Гиппиус называла своим "постоянным другом и единомышленником",
вспоминал о парижских годах жизни писательницы: "С самого начала
Зинаида Гиппиус поражала всех своей "единственностью", пронзительно-
острым умом, сознанием (и даже культом) своей исключительности,
эгоцентризмом и нарочитой, подчеркнутой манерой высказываться
наперекор общепринятым суждениям и очень злыми репликами. «"Изломанная
декадентка, поэт с блестяще отточенной формой, но холодный, сухой,
лишенный подлинного волнения и творческого самозабвения», — так
определяли Гиппиус"»2.
Декадентская поэзия, символистские "бездны и тайны", а после
революции неумение и нежелание понять значительность того, что
произошло с Россией, ее "мстящие" и "гневные" стихи — все это, по
свидетельству Юрия Терапиано, в конце жизни сменилось подлинно человеческими
нотами, и даже ее "метафизика" стала иной, более примиренной, более
мудрой.
В 1925 г. в Праге вышла книга "литературных портретов", живо и
проникновенно воссозданных Гиппиус, — "Живые лица". В.Ходасевич в
"Современных Записках" высоко оценил художественное мастерство этих
мемуаров и в то же время попытался опровергнуть некоторые "слухи", в
частности о Горьком и Розанове, которыми пользовалась Гиппиус.
Ответное письмо Ходасевичу, в котором она объясняла, что такое были "слухи" в
то время (так, "слух" о расстреле известного журналиста М.О.Меньшикова
1 Pachmuss T. Польша, 1920. С. 231.
" Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа за полвека (1924—1974): Эссе,
воспоминания, статьи, Париж; Нью-Йорк: Альбатрос, 1987. С. 34.
316

Зинаида Гиппиус и ее дневники
оказался правдой), Гиппиус закончила словами: "Вы больше любите
Горького, я — больше Розанова"1.
В 1926 г. Мережковские решили организовать литературное и
философское общество "Зеленая Лампа", председателем которого стал
Г.В.Иванов, а секретарем В.А.Злобин. Как вспоминает Ю.Терапиано, один
из постоянных посетителей собраний "Зеленой Лампы", Мережковские
хотели создать нечто вроде "инкубатора идей", род тайного общества, где
все были бы между собой в заговоре в отношении важнейших вопросов.
Общество сыграло видную роль в интеллектуальной жизни первой
эмиграции и в течение ряда лет собирало лучших представителей русской
зарубежной интеллигенции.
Первое собрание "Зеленой Лампы" состоялось 5 февраля 1927 г. в
здании Русского торгово-промышленного союза в Париже. Во
вступительном слове Владислав Ходасевич напомнил о собраниях "Зеленой Лампы"
начала XIX в., в которых принимал участие молодой Пушкин. "Пламя
нашей Лампы светит сквозь зеленый абажур, вернее, сквозь зеленый цвет
надежды"2, — сказал в своем выступлении Д.Мережковский. Для Гиппиус
зеленый цвет ассоциировался с верой в Россию, в высокие идеалы
человечества.
Были прочитаны первые доклады: М.О.Цетлина "О литературной
критике", Зинаиды Гиппиус "Русская литература в изгнании",
И.И.Бунакова-Фондаминского "Русская интеллигенция как духовный
орден", Георгия Адамовича "Есть ли цель у поэзии?". Стенографические
отчеты первых пяти собраний напечатаны в журнале "Новый Корабль",
основанном Гиппиус. Однако в дальнейшем ввиду возникших трудностей с
проверкой стенографических текстов и для того, чтобы не связывать
выступающих на собраниях, решено было печатание отчетов прекратить.
Гиппиус в своем докладе отметила особую миссию русской
литературы в изгнании — необходимость учиться истинной свободе слова.
"Научиться свободе — что это значит?.. Это значит найти для себя, для всех
и для каждого максимум ее меры, соответствующий времени. А выучиться
свободе — пожалуй, главная задача, заданная эмиграции"*. Гиппиус
предлагала отказаться от узости, от партийности и даже от многих прежних
"заветов", которые теперь уже не могут соблюдаться.
Главной темой русской зарубежной литературы Гиппиус считала
правду изгнанничества. Сопоставляя эту литературу с советской, она
предлагала конкретный исторический подход к этим двум явлениям. "Ведь
когда мы просто литературу советскую критикуем, мы делаем не умное и,
главное, не милосердное дело. Это все равно, как идти в концерт судить о
Гиппиус 3. Письма к Берберовой и Ходасевичу. Aim Arbor: Ardis, 1978. С.41.
" Тераииано Ю. Литературная жизнь русского Парижа... С. 38.
Там же. С. 52.
317

Зинаида Гиппиус и ее дневники
пианисте: он играет, а сзади у него человек с наганом и громко делает
указания: "Левым пальцем теперь! А теперь вот в это место ткни!" Хороши бы
мы были, если б после этого стали обсуждать, талантлив музыкант или
бездарен !"'.
Этот образ "человека с наганом" воспринимался Гиппиус достаточно
широко — как "приказ собственной воли" ("становясь на горло собственной
песни", как выразился Маяковский). Такое понимание восходит к ее статье
"Как пишутся стихи" (созданной в том же 1926 году, что и известная статья
Маяковского с аналогичным названием), в которой утверждается
культурная преемственность традиций русского зарубежья.
Собрания "Зеленой Лампы" были доступны немногим. На каждое
собрание по списку приглашались литераторы, философы, журналисты, а
при входе секретарь В.А.Злобин взимал с каждого небольшую плату для
покрытия расходов по найму зала.
Около девяти часов вечера зал обыкновенно был уже полон.
ИА.Бунин с супругой, Б.КЗайцев, МААлданов, А.М.Ремизов, Н.А.Тэффи
и другие литераторы занимали места в первом ряду. Часто бывали
редакторы журнала "Современные записки" М.В.Вишняк, В.В.Руднев и И.И.Бу-
наков-Фондаминский, а также И.П.Демидов и С.И.Талин из "Последних
Новостей", С.К.Маковский из "Возрождения". Участниками прений были
философы Н.Бердяев, Л.Шестов, К.Мочульский, Г.Федотов.
Собрания начинались точно в девять. Мережковский, Гиппиус и
председательствующий Георгий Иванов с очередным докладчиком
выходили на сцену из-за кулис и размещались по установленному раз навсегда
порядку за большим столом, покрытым зеленым сукном,
символизирующим "Зеленую Лампу" пушкинских времен. Председательствующий
объявлял очередной вечер общества открытым, и докладчик начинал доклад.
Реплики с мест и всякие попытки перебивать его не допускались. Лишь
изредка, во время доклада Мережковского, Зинаида Гиппиус вдруг вставит
реплику, но и ее председатель немедленно призовет к порядку. По
окончании доклада объявлялся перерыв, во время которого Г.Иванов
устанавливал список оппонентов.
Аудитория первых лет существования "Зеленой Лампы" была очень
внимательной и чуткой, и, по воспоминаниям современников, каждый
вечер вызывал потом долгие обсуждения присутствовавших. После прений и
ответов докладчика Мережковский иногда произносил заключительное
слово. "Все бывшие посетители собраний "Зеленой Лампы" помнят,
вероятно, каким сильным и опасным противником был Мережковский,
обладавший редким ораторским талантом и умевший вовремя бросить самые
Там же. С. 51.
318

Зинаида Гиппиус и ее дневники
убийственные для его оппонента реплики. Он говорил, как бы думая вслух
— спокойно, четким и всем слышным голосом, почти не делая жестов"'.
С годами Гиппиус менялась, оставаясь внутренне той же, или, как
выражалась она сама, изменялась, но не изменяла. И вдруг она оказалась в
одиночестве среди эмигрантских литераторов. Молодежь, младшее
литературное поколение, начавшее писать уже в эмиграции, постоянные
посетители "воскресений" у Мережковских и "Зеленой Лампы", застала
Гиппиус уже другой — обращенной к вечной теме "Сияний", как называлась книга
ее стихов, вышедшая в Париже в 1938 г. В ней было много горечи и
разочарования, она стремилась понять новый мир и нового человека, чем
этот человек жив, во что верят и что в нем истинно. Однако в чем-то
основном, главном, этот новый мир от нее ускользал.
В поэзии и в жизни сердца у Гиппиус преобладало рациональное
начало. Даже в Бога она верила умом, хотела верить в бессмертие души, но ей
не было дано тех интуитивных прозрений, которые знал А.Блок.
"Очарования", "прелести", "душевной теплоты" в ней быть не могло,
отмечали современники. "Но в ней есть порой холодный блеск взлетающей с
земли ввысь ракеты — ракеты, обреченной неминуемо разбиться о какое-
нибудь небесное тело, не будучи в состоянии вернуться назад и рассказать
нам о том, что там происходит. И еще — много горя, боли, одиночества"\
Тема свободы оставалась главной для Гиппиус на протяжении всех
12 лет собраний "Зеленой Лампы", прекратившей свое существование с
началом второй мировой войны в 1939 г. Летом 1938 г. Гиппиус написала
статью "Опыт свободы" для вышедшего в следующем году под редакцией ее
и Мережковского сборника "Литературный смотр". Беспощадно и точно
говорила она о свободе слова в эмиграции и в прежней России, о мере
свободы и значении этого понятия. "Пусть не говорят мне, что в России, мол.
никогда не было свободы слова, а какой высоты достигла наша литература!
Нужно ли в сотый раз повторять, что дело не в абсолютной свободе
(абсолюта вообще и нигде не может быть, ибо все относительно); мы
говорим о той мере свободы, при которой возможна постоянная борьба за ее
расширение. Довоенная Россия такой мере во все времена отвечала: даже
при Некрасове (его борьба с цензурой велась открыто и успешно); о годах
нового века нечего и говорить... Но признаем: общая свобода в России
прогрессировала медленно, и понятие ее медленно входило в душу
русского человека. Он — не писатель только, а вообще русский человек — не успел
еще ей как следует выучиться, когда всякую школу захлопнули... Русский
человек (все равно кто, хотя бы и старый интеллигент-свободник) — еще не
понимает, например, что атмосфера свободы дается лишь тому или тем,
Там же. С. 41.
* Там же. С. 36-37.
319

Зинаида Гиппиус и ее дневники
кто сам свою свободу, — свою собственную — умеет ограничивать; и сам за
это, и за себя, отвечает"1.
Через полгода после съезда писателей русского зарубежья в Белграде
вышла "Синяя книга" Гиппиус, рукопись которой в 1927 г. привез из
Ленинграда друг В.Злобина. Это был один из немногих счастливых моментов
в эмигрантской жизни писательницы, считавшей эту рукопись погибшей.
Еще больше, чем неожиданное возвращение рукописи, поразило Гиппиус
ее содержание, когда она стала перечитывать ее: "Читать собственный
отчет о событиях (и каких!), собственный, но десять лет не виденный— это
не часто доводится. И хорошо, пожалуй, что не часто... Если ничего не
забывать, так и жить было бы нельзя... Да, забвение нам послано как
милосердие".
Н.Н.Берберова в предисловии к американскому переизданию
"Синей книги" и других дневников Гиппиус отмечает, что перед нами
исключительный документ исключительной эпохи России. Все лица —
видные деятели Февральской революции, знакомые и друзья Мережковских.
«Впрочем, сказать "обоих Мережковских", пожалуй, будет не совсем
справедливо. Д.С. всю жизнь интересовался книгами, идеями и даже фактами
(правда не личными фактами отдельных людей, но фактами общественно-
историческими) гораздо сильнее, чем самими людьми. З.Н. — наоборот.
Она каждого встречного немедленно клала, как букашку, под микроскоп и
там его так до конца и оставляла»2.
В 1940 г. Мережковские переехали в Биарриц, а вскоре Париж был
оккупирован немцами, все русские журналы и газеты закрыты, и
эмигрантам пришлось забыть на время о литературе и стараться "не служить у
немцев".
После смерти мужа Гиппиус оставалась верна себе, своим
трансцендентальным принципам. Узнав о смерти Мережковского уже после
похорон, Ю.Терапиано решил пойти с друзьями навестить Зинаиду
Николаевну. "В гостиной нас встретила З.Гиппиус, такая же, как всегда, и усадила на
тех же местах, как прежде... Разговор начался самый обыкновенный,
литературный, как на очередном воскресенье, как ни в чем не бывало!..
Смущенные таким поведением Гиппиус, мы не знали, как выразить ей цель
нашего визита, как вдруг Гиппиус, обращаясь к Ю.Фсльзену, который на
что-то возразил ей, самым спокойным голосом сказала:
— Подождите. Сейчас Димитрий вернется с прогулки, он объяснит
вам... — А Злобин из своего угла сделал нам знак, чтобы мы не
протестовали. Провожая нас, Злобин на лестнице объяснил нам, что со дня смерти
Мережковского Зинаида Гиппиус не в себе. Она сначала хотела выбро-
Литературный смотр: Свободный сборник / Ред. З.Гиппиус и Д.Мережковский. Париж,
1939. С. 9-10.
" Гиппиус 3. Петербургские дневники: 1914—1919. 2-е изд. Нью-Йорк: Телекс, 1990. С. 14.
320

Зинаида Гиппиус и ее дневники
ситься из окна гостиной (выходившего на улицу), а затем вдруг
успокоилась, говоря, что Дмитрий Сергеевич жив, что он живет тут же, хотя и
невидимый, и стала вести с ним разговоры, — а в остальном, прибавил он, она
как будто совсем нормальная, совсем та же"1.
Имена Гиппиус и Мережковского остаются в истории русской
литературы неразрывно связанными, как то было и в самой жизни. А. Белый,
набросавший в книге воспоминаний "Начало века" немало саркастических
портретов современников, писал, что многие эссе и статьи Гиппиус
появились в печати за подписью Мережковского и что она постоянно
снабжала его новыми идеями для книг, но при этом почти что стыдилась своего
интеллектуального и поэтического превосходства и всячески стремилась
помогать мужу в осуществлении его религиозно-литературных замыслов.
Думается, однако, что в этой смиренной характеристике больше слышится
голос самой З.Гиппиус, чем Андрея Белого.
Одним из важнейших для русского литературного зарубежья на
протяжении многих десятилетий был вопрос, возможно ли подлинно
художественное творчество в отрыве от родной почвы. Некоторые просто так и
утверждали: "Невозможно". И.А.Бунин решительно возражал им: "Мне
было тяжело слышать повторение, что мы задыхаемся, погибаем. Я от этого
отмахиваюсь всегда. Я не вижу задыхающихся. Говорят: там счастливые, а
мы здесь... Переселение, отрыв от России,— для художественного
творчества смерть, катастрофа, землетрясение... Выход из своего пруда в реку, в
море — это совсем не так плохо и никогда плохо не было для
художественного творчества... Но, говорят, раз из Белевского уезда уехал, не пишет —
пропал человек"2.
Г.Адамович также выступил против того, что в эмиграции творить
невозможно. У Гиппиус, видевшей известную ущербность литературы в
изгнании, этот вопрос приобрел несколько иной аспект: как могло
случиться, что после десяти лет, в которые рушилось полмира и все погибло
для эмигрантов, люди продолжают писать в Париже так же и о том же, что
и раньше. Она видела в этом трагедию литературы эмиграции.
1999
7 ерагшано Ю. Литературная жизнь русского Парижа... С. 05-96.
" Там же. С. 65.
321

ЭРОТИЧЕСКАЯ ДИЛОГИЯ НАБОКОВА
В последний приезд в Петербург я обратил внимание, что на давно
известном мне доме 47 по Большой Морской появилась мемориальная
доска: "В этом доме родился писатель Владимир Владимирович Набоков.
1899-1977". Путь его книг к нашему читателю был долог и нелегок. Теперь
почти все уже издано и переведено. Даже собрание сочинений появилось.
Однако Набоков писатель парадоксальный, и потому, возможно,
лучший и "трудный" его роман "Ада* доходит до нас лишь сегодня,
четверть века спустя, после его появления в Америке. Наверное, раньше и не
следовало его издавать — читатель был не готов, а критика разругала бы,
как обычно она делала тогда, "в те баснословные года". Так критика наша,
уделявшая внимание малейшим явлениям американской литературы,
прошла мимо, "не заметила*' этой толстой и непростой книги. Да и к лучшему.
И вот перед нами настоящий большой роман Набокова, написанный
в форме воспоминаний Вана Вина (Ивана Дементьевича) в глубокой
старости, когда молодость и вся жизнь предстают в некоей затуманенной
ясности, правдиво-иллюзорной последовательности непоследовательных
событий. Столь же туманны поначалу для читателя и переплетающиеся
родственные отношения героев.
Ван и Ада (Аделаида) — родные брат и сестра, хотя об этом никто не
знает и они считаются двоюродными. Дело в том, что мать Ады Марина
вышла замуж за Дэна Дурманова и имеет двух дочерей — Аду и младшую
Люсетт. Ее душевнобольная сестра Аква вышла замуж за Дементия
(Демона) Вина и считается матерью Вана. Однако на самом деле Ван и Ада
— дети Марины и Демона.
Герои романа — русские, живущие в некой Эстотии, в поместье Ар-
дис: оживают воспоминания писателя о петербургском имении
Набоковых, где в детстве он проводил лето. Это та Россия, которая осталась в
памяти, в генах, в "ропоте крови", та Терра — состояние ума, в котором
живет Ван, в отличие от Антитерры — внешнего мира, окружающего его в
.Америке и Европе.
"Ада" — один из самых русских романов Набокова. Родное русское в
творчестве писателя, живущего в России и пишущего о сибирских лесах, о
Щигровском уезде или тульском косом Левше, воспринимается как само
322

Эротическая дилогия Набокова
собой разумеющееся. Но вот Гоголь в Италии пишет о русской степи и
дороге, а Набоков в Швейцарии создает роман о России, ибо в нем нет
ничего американского или западноевропейского, кроме географических
названий, да и те заведомо русифицированы (Калуга, Ладога, Луга и проч.).
После велосипедной прогулки вблизи Ардиса (находящегося где-то в той же
Америке, в которую собрался отправиться Свидригайлов в "Преступлении
и наказании", покончив счеты с жизнью) Ван и Ада заворачивают в
"трактир" с ухой и биточками. И это не экзотика в Америке, а та "русская"
среда, в которой живут персонажи романа Набокова.
Гоголь был любимым писателем Набокова, который написал о нем
целую книгу, доказав, вслед за В.В.Розановым, что в "Мертвых душах" речь
идет отнюдь не о николаевской России, как утверждают критики и
литературоведы, и до которой современному читателю, в сущности, мало дела (во
всяком случае это не подвигло бы его на чтение романа), а о чем-то гораздо
более важном и большем — о человечестве, о России и ее народе.
Сила любви ко всему родном)', русскому,— чего не понять вовсе
западном)- читателю романа "Ада",— проступает с такой силой, что невольно
удивляешься этому гимну во славу России, этому отголоску гоголевской
России, столь же "выморочной", нереальной, как Эстотия Набокова.
"Ада" — роман о любви и об утратах, о России, которая навек
утрачена. И о любви, и о России писатель говорит в схожих словах: "Этого у нас
никогда не отнять, ведь так? (отнимут, отняли)",— замечает он устами Ады.
Ван дважды теряет свою любимую. Первый раз из-за ее "измены",
когда он надолго оставляет чувственную Аду одну, а второй раз из-за
"общественного мнения": отец говорит ему, что он не может "подкупить
целую культуру, целую страну", чтобы остаться мужем родной сестры.
Всемирную известность принес Набокову роман "Лолита" (1955).
"Ада" — продолжение "Лолиты", составляющее дилогию, потому что
нимфетка Лолита не исчезла из жизни героя, как в первом романе. Ада — это
Лолита на всю жизнь, такая же желанная и такая же "внезаконная" не
только в двенадцать лет, но и всю жизнь. Для Вана она не имеет возраста,
"вечная нимфетка", ибо его ровесница, всего на два года моложе.
Любимая для мужчины возраста не имеет — всегда такая, какой он ее
встретил. Любовь останавливает время. Любовь продлевает жизнь: Ван и
Ада доживают до глубокой старости (последнее упоминание о Ване
относится ко дню его 97-летия в 1967 г., когда Набоков писал свой роман).
Смерть для любви не существует. И в этом смысл бессмертия истинной
любви.
Что держит в напряжении читателя на протяжении всего романа?
Любовь брата и сестры необычна, кровосмесительна, запретна в нашей
цивилизации. Это мистическая связь, о которой Василий Розанов с
присущей ему откровенностью писал: "На родственную привязанность,
переходящую в любовь, мы должны смотреть как на чудо природы, как на ред-
323

Эротическая дилогия Набокова
чайшее исключение. Народы, смотревшие без отвращения на половую
систему и, наконец, смотревшие на нее притягательно, с уважением,
видели в родственной любви чудо и желали его, а мы видим в ней грех и
избегаем ее" ("Мистическая страница у Гоголя" // Весы. 1909. № 8. С. 44).
В.Розанов вопрошал: у Адама и Евы было два сына. Каким образом
мог возникнуть отсюда род человеческий без кровосмешения? В Библии не
говорится о дочерях Адама. Если они были, то размножение детей Адама
происходило, очевидно, через "братне-сестрины узы"; если у Адама не
было дочерей, то при участии Евы и ее сыновей. Но и потом родственные
связи были неизбежны. И все это было угодно Богу и благочестиво. Нравы
и понятия были иные, не нынешние. Первый случай кровосмешения
рассказан в Библии в очень поздней историй о Лоте и его дочерях.
Лишь немногие писатели обращались к этой "мистической
странице" в жизни человека, и Набоков внимательно собирал, как коллекционер,
такие книги — от многократно повторяемого в "Аде" Шатобриана с его
"Рене, или Следствия страстей" до упомянутого мимоходом Мелвилла,
хотя неясно, имел ли он в виду его роман "Пьер, или Двусмысленности", в
котором брат женится на отвергнутой обществом внебрачной дочери
своего отца. В отличие от Вана и Ады, любящие герои книги Мелвилла
кончают самоубийством, но общего в двух романах немало: Пьер, в образе
которого проступают автобиографические черты, пишет книгу о себе в двух
"богомерзких традициях": чувственной лукиановской и разоблачительно-
философской вольтеровской. К тому же герой романа, который пишет
Пьер, ставший выразителем мыслей и чувств самого писателя, носит имя
Вивиа, послужившее Набокову для комментариев к его роману. В подобные
игры писатель играет на протяжении всего романа.
У Набокова, высоко ценившего гоголевский дар скрытого эротизма,
эротическая тема стала контрапунктом романа "Ада", его изначальным
смыслом, определяющим жизнь как чувственную любовь. Но возможны и
иные, совсем нетрадиционные интерпретации. Проза Набокова — проза
поэта, отточенная в своем звучании и тайном смысле. Отсюда
многоплановость восприятия романа различными читателями.
На страницах романа Набоков полемизирует с Достоевским,
который писал в "Дневнике писателя": "Что бы вы ни написали, что бы ни
вывели, что бы ни отметили в художественном произведении, — никогда вы
не сравняетесь с действительностью. Что бы вы ни изображали — все
выйдет слабее, чем в действительности" (XXIII, 144).
Этому Набоков противопоставляет мысль, высказываемую в романе
Ваном: "Действительность никогда не превзойдет фантазию" (чЛ, гл. 20).
Вся история любви Вана и Ады, возможно, такая же мечта, фантазия
ученого психолога и психиатра Вана Вина; "пленной мысли раздраженье", как,
может быть, и путешествие Гумберта Гумберта с Лолитой по Америке.
824

Эротическая дилогия Набокова
Только там это длилось недолго, а здесь мечталось всю жизнь, подобно сну-
мечте Вана о Вилле Венеры (ч. II, гл. 3).
В конце "АдьГ дается краткое резюме-авторецензия. Чему же
посвящена, по мнению автора, эта книга, написанная столь пронзительно и
целомудренно-чувственно. Именно так неоднозначно следует оценить этот
роман, о котором Набоков самоуверенно заявил: "Ничто в мировой
литературе, за исключением, может быть, воспоминаний графа Толстого, не
может соперничать по чистой радости и аркадской невинности с той
частью книги, которая посвящена "Ардису". В легендарном поместье дяди
Вана, Дэниела Вина, занимающегося коллекционированием произведений
искусства, в ряде очаровательных сцен изображено развитие страстного
детского романа между Ваном и пленительной Адой... Люсетт Вин,
младшая дочь Марины, тоже увлеклась Ваном, неотразимым распутником. Ее
трагическая судьба образует один из основных мотивов этой
восхитительной книги. Вся остальная история Вана непосредственно и весьма
красочно вращается вокруг его длительной любовной связи с Адой. Она была
прервана ее браком со скотоводом из Аризоны, чей легендарный предок
открыл нашу страну. После смерти ее супруга наши любовники вновь
воссоединились".
Действительно, в русской литературе трудно отыскать что-либо
близкое по тональности и страстности набоковской прозе в романе, хотя
даже отличный перевод не всегда может передать это. Так, подзаголовок
книги в английском оригинале выражает не только пыл страсти. Он
созвучен с именем Ады, даже передает особенность русского произношения ее
имени с легким придыханием. И это ее двойник — страсть, живущая в ней.
Парадоксальность Набокова в том, что роман, написанный на
английском языке, предназначен, по существу, русскому читателю. Более того,
есть основания полагать, что в чем-то главном он остается непонятен
американскому читателю. И дело вовсе не в транслитерированных русских
фразах и словечках, вкрапленных в речь героев и автора. Весь настрой
романа представляется таким русским, воскрешающим русский быт начала
века, хорошо знакомый Набокову. Игры, развлечения, русское застолье
тех незабываемых лет писатель оживляет в памяти Вана, иной раз не
заботясь, поймет ли его американец или англичанин.
"Литература опирается здесь не на Россию, а только на
воспоминание о ней",— писал замечательный литературный критик русского
зарубежья Георгий Адамович1. Роман Набокова пронизан щемящим чувством
ностальгии. Оно скрывается под покровом русских слов и ассоциаций,
даже географических названий. Дождь в поместье Ардис, затерянном где-то
в Америке, продолжает свой путь "в сторону Радуги или Ладоги, или
Калуги, или Луги" (ч. I, гл. 11).
Адамович Г. О литературе в эмиграции // Современные Записки. 1932. X? 50. С. 334.
325

Эротическая дилогия Набокова
Роман написан "для себя", писатель творит "свою Россию", не
заботясь об исторической достоверности. Герой романа Ванечка, конечно,
именуется на американский лад Ваном, но вокруг^то все знают, что на
самом деле он Ванечка.
Марсель Пруст всю жизнь пребывал в "поисках утраченного
времени". Набоков, пародировавший Пруста, как и других мэтров современной
литературы, жил, казалось, во вневременном пространстве. Его юные
герои в 1880-е годы летают на самолетах, слушают радио, смотрят
кинофильмы и ведут телефонные переговоры. Историзм в традиционном
понимании отвергается с порога как нечто несообразное с человеческой
жизнью, с миром набоковских героев.
Писатель создает свой космос. Философские рассуждения о времени
и пространстве в четвертой части романа утверждают мысль о
самоценности Настоящего как накопления бытия в Прошлом. Что же касается
Будущего — это "шарлатан при дворе Хроноса".
И тут возникает вопрос: что такое для Набокова литература? Как
признается писатель (в послесловии к американскому изданию "Лолиты"),
он пишет ради эстетического наслаждения, то есть так, как писали
Шекспир и Сервантес, Пушкин и Шиллер. Именно Шиллер в своем трактате
"О причине наслаждения, доставляемого трагическими предметами"
(1791) говорил, что цель искусства в доставлении особого наслаждения,
которое он понимал как состояние, при котором чувствуешь себя
связанным с другими формами бытия, где любознательность, нежность, доброта
есть норма. Поэтому Набоков так остерегался Литературы Больших Идей,
которая нередко за Идеями теряла человека.
Знавшая Набокова не понаслышке Н.Н.Берберова писала: "Скоро
сто лет как целые толпы людей, от Чернышевского до Дудинцева, в
России, пишут так, как если бы не было никогда никакого Шиллера, и будут,
вероятно, еще долго писать, как если бы не было никакого Набокова"1.
1994
Новый журнал, Нью-Йорк, 1959. №57. С. 96.
326

КОММЕНТАРИИ НАБОКОВА К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ"
Есть многое на свете, друг Горацио,
Что и не снилось нашим мудрецам.
Шекспир. "Гамлет"
Владимир Владимирович Набоков перевел пушкинского "Евгения
Онегина" на английский язык и написал два тома комментариев,
рассмотрев историко-литературные, бытовые, стилистические и иные
особенности романа в контексте русской и мировой литературы.
В России ценные комментарии к "Евгению Онегину** принадлежат
пушкинистам Г.О.Винокуру, Б.В.Томашевскому, С.М.Бонди. Специальные
книги-комментарии созданы Н.Л. Бродским (1932; 5-е изд., 1964) и — уже
после Набокова - Ю.М. Лотманом (1980; 2-е изд., 1983; 1995).
Комментарии Набокова, написанные в 1950-е годы и
опубликованные впервые в 1964 г., носят многоплановый характер, им сопутствуют
пространные экскурсы в историю литературы и культуры, стихосложения,
сравнительно-литературоведческий анализ. При этом раскрываются не
только новые стороны романа Пушкина, но и эстетика самого Набокова-
поэта.
Набоков писал для западного читателя (нередко используя при этом
американизмы). Его сопоставительный анализ пушкинских строк обращен
часто к образцам западноевропейской литературы вне зависимости от
того, знал ли Пушкин эти литературные произведения или мог о них только
слышать. Так, известные строки: "Москва... как много в этом звуке / Для
сердца русского слилось", — вызывают у Набокова только ассоциацию со
строками: "Лондон! Ты всеобъемлющее слово" — из английского поэта
Пирса Эгана (1772-1849), которого помнят в Англии как автора поэмы
"Жизнь в Лондоне" (1821).
Если в известных комментариях Ю.МЛотмана приводятся главным
образом русские источники, то В.В.Набоков специализируется в основном
на английских, французских и немецких "предшественниках" и
современниках Пушкина.
В исследовании Набокова сказались его литературные пристрастия:
нелюбовь к Достоевскому, пренебрежительное отношение ко многим по-
327

Комментарии Набокова к "Евгению Онегину"
эхам пушкинской поры и даже к Лермонтову. Парадоксальность иных
суждений Набокова о Чайковском, Репине, Стендале, Бальзаке, Беранже и др.
является частью литературно-эстетических воззрений, нашедших
отражение в его романах и литературно-критических штудиях.
Художественно-эмоциональная сторона книги Набокова во многом
определяет ее жанрово-стилистические особенности. Это — не только, а
может быть, и не столько комментарий к роману Пушкина, сколько
оригинальное произведение писателя в жанре так называемого научно-
исторического комментария. Литература XX в., достаточно разнообразная
и непредсказуемая, допускает и такое прочтение сочинения Набокова.
Едва ли только целям комментирования к "Евгению Онегину"
служат, например, пространные рассуждения автора (в связи с поездкой
Лариных в Москву) о том, как, по словам Гиббона, Юлий Цезарь проезжал на
наемных колесницах по сотне миль за день, или о том, как императрица
Елизавета разъезжала в специальной карете-санях, оборудованных печью и
карточным столом; с какой скоростью проезжали расстояние от
Петербурга до Москвы (486 миль) Александр I, которому потребовалось на это в 1810
г. сорок два часа, и Николай I, преодолевший это расстояние в декабре
1833 г. "за феноменальные тридцать восемь часов". Не останавливаясь на
этом, Набоков приводит воспоминания Алексея Вульфа, приятеля
Пушкина, как тот на дядиной тройке целый день с раннего утра до восьми
вечера преодолевал сорок верст от Торжка до Малинников в пределах
Тверской губернии после обильного снегопада.
Книгу Набокова можно назвать трудом жизни писателя. Благодаря
дару художника и исследователя он — лишенный доступа к рукописям
Пушкина — сумел прочитать роман так, как и не снилось нашему
литературоведению.
Как известно, Достоевский утверждал, что если бы Татьяна
овдовела, "то и тогда бы не пошла за Онегиным. Надобно же понимать всю суть
этого характера!". Набоков, исконно не принимавший Достоевского (тем
не менее испытывавший, как это ни парадоксально, глубокое воздействие
его творчества), противопоставляет свое понимание развития образа
Татьяны. Последнее свидание Онегина с ней оборвалось "незапным
звоном шпор" ее мужа. Но кончились ли на этом их отношения?
Татьяна отказывает Онегину, произнося героическую фразу: "Но я
другому отдана; / Я буду век ему верна". Но все ли оборвалось этими
словами любящей женщины?
Л.Толстой записал в Дневнике 1894 года, что обычно романы
кончаются тем, что герой и героиня женились. "Описывать жизнь людей так,
— продолжает он, — чтобы обрывать описание на женитьбе, это все равно,
что, описывая путешествие человека, оборвать описание на том месте, где
путешественник попал к разбойникам". Окончить "Евгения Онегина"
звоном шпор мужа Татьяны — при том что оба героя любят друг друга, — это не
328

Комментарии Набокова к "Евгению Онегину"
столь уж многим отличается от варианта Толстого. Сам он рискнул повести
своих персонажей дальше, описав настойчивые ухаживания Вронского за
Анной, которая тоже была "отдана — верна".
Набоков первый предложил иное прочтение концовки романа
Пушкина. Ответ Татьяны Онегину отнюдь не содержит тех примет
"торжественного последнего слова", которые в нем стараются обнаружить
толкователи. Набоков обращает внимание на трепещущую, чарующую,
"почти ответную, почти обещающую" интонацию отповеди Татьяны
Онегину и как при этом "вздымается грудь, как сбивчива речь", увенчиваемая
"признанием в любви, от которого должно было радостно забиться сердце
искушенного Евгения". Но Пушкин не захотел продолжить роман, как бы
оставив это сделать Льву Толстому.
Дедукция подчас ведет писателя к далеко идущим и неожиданным
выводам. Всем памятны пушкинские строки, обращенные к няне Арине
Родионовне: "Выпьем, добрая подружка / Бедной юности моей".
Экстраполируя желания юного поэта на 70-летнюю старушку, Набоков
утверждает, что она "очень любила выпить". Набоков заставляет читателя
вдумчивее подходить к каждой строке, к,каждому пушкинскому слову, делает
удивительные наблюдения. Вот Татьяна просит няню послать тихонько внука
с письмом к Онегину (Набоков даже реконструировал французский текст
письма Татьяны): "Насколько мы можем предполагать, это тот самый
мальчик (в первом черновике его зовут Тришка, т.е. Трифон), который
подавал сливки в главе Третьей, XXXVII,, 8„ а возможно, и совсем малыш,
заморозивший пальчик в главе Пятой, И, 9—14",
Набоков так проникает в реалии усадьбы Лариных (леса, источники,
ручьи, цветы, насекомые и проч.), в родственные и иные отношения их
семейства в деревне и в Москве, как мог сделать только человек, как бы
наделенный генетической памятью, видящий все это духовным зрением,
глазом души своей. Набоков не только комментирует текст, но и живет им —
пушкинское становится для него исходным моментом собственного
сотворчества. Пушкин вступил в игру со своим героем: то догоняет Онегина в
театре, то встречается с ним в Одессе, то рисует себя вместе с ним на
набережной Невы. И уже не только Онегин, но и Пушкин становится
персонажем романа. Игра оборвалась вместе с романом, который поэт пытался,
подчеркивает Набоков, продолжить. "Проживи Пушкин еще 2—3 года, —
заметил как-то Набоков, — и у нас была бы его фотография". Продолжая
предложенную Набоковым игру, можно сказать, что через несколько лет
Пушкин сфотографировался бы с "добрым малым, как вы да я, как целый
свет", засвидетельствовав реальность всего происходящего. "Мой Пушкин"
Набокова, так же как "мой Пушкин" В.Розанова, М.Цветаевой, ААхмато-
вой, В.Ходасевича и других писателей, становится частью его собственной
художественной и эстетической структуры, преображаясь в образы.
1909
329

Ill
ВОЗВРАЩЕНИЕ В.В.РОЗАНОВА
Русский философ и писатель Василий Васильевич Розанов
размышлял о России и ее судьбах до последних дней своей жизни. «Безумное
желание кончить "Апокалипсис"», — писал он в конце 1918 г.
Д.С.Мережковскому. Ему оставалось жить несколько месяцев. Последняя
изданная при его жизни книга — "Апокалипсис нашего времени" —
оборвалась на десятом выпуске. Времена были трудные, голодные. Печататься
становилось все сложнее и сложнее. А тут еще сдвоенный шестой-седьмой
номер "Апокалипсиса" был конфискован тотчас по выходе в свет. Как жить
и работать дальше, как прокормить семью?
Последняя надежда — Максим Горький, с которым Розанов когда-то
переписывался, доставал и слал ему на Капри нужные книги. И вот он
садится писать письмо Горькому — моление о помощи: "Максимушка, спаси
меня от последнего отчаяния. Квартира не топлена и дров нету; дочки
смотрят на последний кусочек сахару около холодного самовара; жена
лежит полупарализованная и смотрит тускло на меня. Испуганные детские
глаза, 10, и я глупый... Максимушка, родной, как быть? Это уже многие
письма я пишу тебе, но сейчас пошлю, кажется, а то все рвал. У меня же 20
книг, но "не идут", какая-то забастовка книготорговцев. Максимушка, что
же делать, чтобы "шли". Вот, отчего ты меня не принял в "Знание"?
Максимушка, я хватаюсь за твои руки. Ты знаешь, что значит хвататься за руки?
Я не понимаю, ни как жить, ни как быть. Гибну, гибну, гибну..."1.
Чтобы помочь Розанову выжить, Горький обратился за деньгами к
Ф.Шаляпину. Шаляпин деньги прислал, однако было уже поздно. "Спасибо
за деньги,— писал ему Горький,— но В.В.Розанов умер..."*.
1 Розанов В. В. Мысли о литературе. М., 1989. С. 523-524.
Федор Иванович Шаляпин. Литературное наследство. Письма. М, 1976. Т. 1. С. 354.
330

Возвращение В.В.Розанова
Он умер в Сергиевом Посаде близ Троице-Сергиевой лавры 23
января 1919 г. (по новому стилю это было 5 февраля). В Сергиев Посад
Розанов с семьей переехал из Петрограда, после того как в августе 1917 г. его
друг философ П.А.Флоренский подыскал им квартиру в доме священника
Беляева.
Дочь Розанова Татьяна так описывает кончину отца в холодном,
нетопленом доме, где писатель все время мерз: "В ночь с 22-го на 23 января
1919 года старого стиля отцу стало совсем плохо... Рано утром в четверг
пришли П.А.Флоренский, Софья Владимировна Олсуфьева и
СНДурылин. Мама, Надя и я, а также все остальные стояли у папиной
постели. Софья Владимировна принесла от раки преподобного Сергия
(Радонежского) плат и положила ему на голову. Он тихо стал отходить, не
метался, не стонал. Софья Владимировна стала на колени и начала читать
отходную молитву, в это время отец как-то зажмурился и горько улыбнулся
— точно увидел смерть и испытал что-то горькое, а затем трижды спокойно
вздохнул, по лицу разлилась удивительная улыбка, какое-то прямо сияние,
и он испустил дух. Было около двенадцати часов дня, четверг, 23 января с.
стиля. Павел Александрович Флоренский вторично прочитал отходную
молитву, в третий раз — я"1.
На дровнях, покрытых елочками, гроб, после отпевания в
приходской церкви Михаила Архангела, отвезли на кладбище Черниговского
скита; похоронили Розанова рядом с могилой К.Н.Леонтьева (1831-1891),
близкого по духу ему человека, с которым он много переписывался в
последний год жизни Леонтьева. В 1923 г. кладбище при Черниговском ските
было срыто, и, несмотря на официальную охранительную грамоту от
Реставрационных мастерских Москвы, могилы К.Н.Леонтьева и В.В.Розанова
уничтожены. Черный гранитный памятник Леонтьеву разбит в куски, а
крест на могиле Розанова сожжен. На нем была надпись, выбранная из
Псалтири П.А.Флоренским: "Праведны и истинны пути Твои, Господи!"
& ♦ ♦
"Много вообще антиномий кроется в странной душе человека",—
писал В.В.Розанов в статье к 100-летию со дня рождения философа
А.С.Хомякова. И не случайно свои воспоминания о Розанове его юный друг
Э.Голлербах озаглавил в 1919 г. "О двуликом".
Как-то незадолго до смерти дочь Таня спросила его: «Папа, может
быть, ты отказался бы от своих книг "Темный лик" и "Люди лунного
света"?». Но он ответил несогласием, считая, что в этих книгах есть что-то
верное и важное.
1 ОР РГБ Ф. 249. Оп. 2. Картон 10. Ед. хр. 2.110-111.
331

Возвращение В.В.Розанова
Недаром именно "Людей лунного света" (1911) и его брошюру
"Русская церковь" (1909) епископ Гермоген потребовал изъять из продажи
как книги "безбожные и еретические", а их автора предать как еретика
церковному отлучению (анафеме). Но Синод не успел применить к
Розанову мер, какие в начале века были приложены к Л.Толстому (Розанов
протестовал тогда против отлучения Толстого от церкви). Наступил 1917 год,
и "отлучение" не состоялось. По рапорту Гермогена было принято
решение: "Ввиду изданного Временным правительством закона о свободе
печати и воспрещения применения к ней мер административного воздействия,
не считая возможным входить ныне в суждение об изъятии
вышеозначенных книг В.Розанова из обращения, Св. Синод определяет: настоящее дело
производством прекратить"1.
Дело производством можно было прекратить, но нельзя было
прекратить воздействие книг и мысли Розанова. М.Горький назвал его "самым
интересным человеком русской современности". После смерти Розанова в
ответ на просьбу его дочери написать очерк о нем Горький отвечал:
"Написать очерк о нем — не решаюсь, ибо не уверен, что это мне по силам.
Я считаю В.В. гениальным человеком, замечательнейшим мыслителем, в
мыслях его много совершенно чуждого, а порою — даже враждебного моей
душе, и — с тем вместе — он любимейший писатель мой. Столь сложное мое
отношение к нему требует суждений очень точно разработанных, очень
продуманных — на что я сейчас никак не способен. Когда-то я, несомненно,
напишу о нем, а сейчас решительно отказываюсь'"\
Горький очерка не написал. Это сделала несколько лет спустя
З.Гиппиус, хорошо знавшая Розанова'. В ноябре 1918 г. она писала
Горькому в связи со слухом о расстреле Розанова (на самом деле был расстрелян
другой сотрудник газеты "Новое Время", где 20 лет печатался Розанов,—
публицист М.О.Меньшиков): "Совершенно также уверена, что слух о
расстреле В.В.Розанова должен был произвести на вас тягостное впечатление:
никакой революции никакой страны не может принести чести отнятие
жизни у своих талантливых писателей, да еще стариков, отошедших от
всякого рода деятельности. Как бы мы ни относились к человеку-Розанову
и его "убеждениям" (а, я думаю, мы тут приблизительно совпадаем) — вы не
будете отрицать, что это был замечательный, своеобразный русский
талант"4.
Как же получилось, что русская культура XX века развивалась "вне
Розанова", что до сих пор по различным архивам хранятся его неизданные
1 ЦГИА. Ф. 796. Ол. 193 (1911 г.). Ед. хр. 1226. 2.
2 ОР РГБ. Ф. 249. Ол.2. Картон 7. Ед. хр. 42.
'Ч Гиппиус З.Н. Живые лица. Прага, 1925. Вып. 2. С. 9-92.
Архив Горького, КГ-П, 20-6-1.
332

Возвращение В.В.Розанова
последние произведения, несобранные воспоминания и высказывания о
нем современников? "Мы ленивы и нелюбопытны", — говорил Пушкин. Но
здесь дело не только в этом. ¥
Направление мысли Розанова во многом сходно со взглядами
Ф.М.Достоевского, хотя он жил уже в иную эпоху и не мог просто
следовать за любимым писателем. Да и судьбы их наследия в чем-то схожи.
Многие современники, как известно, отвернулись от Достоевского-
почвенника, и он долгое время оставался "под подозрением" в среде
интеллигенции. Минуло почти столетие, прежде чем Достоевский был
справедливо оценен и воспринят нашей культурой. И почти столько же
времени потребовалось, чтобы начать понимать и издавать Розанова.
В 1928 г. Э.Голлербах писал Горькому в Италию: «Над Розановым
продолжаю работать, но работа эта — "для письменного стола", а не для
печати, хотя несколько лет тому назад Л.Б.Каменев уверял меня, что
Розанова можно и нужно печатать, всего целиком... Сейчас, к сожалению, об
этом нечего и думать. Как было бы ценно, если бы Вы когда-нибудь
написали хотя бы несколько слов об этом отверженном писателе. "Хотя бы
несколько слов" — это звучит довольно нелепо, но я хочу сказать, что Ваши
"несколько слов" были бы, вероятно, достаточны для того, чтобы можно
было — если не переиздавать Розанова, то хотя бы писать о нем. А как были
бы для нас, "розановианцев", интересны Ваши "слуховые" и "зрительные"
впечатления о нем, портретная характеристика, искусством которой Вы
владеете так изумительно. Уверен, что Ваше слово могло бы в известной
мере "снять опалу" с этого писателя. Но вот вопрос: нужен ли он
сегодняшней России? Может быть, с Розановым следует подождать еще лет 30?
Впрочем, о сроках говорить трудно»1.
Но время даже для "нескольких слов" о Розанове было
неподходящим.
* * *
Так, как говорил с читателем (или "без читателя") В.В.Розанов, не
говорил никто. В этом оригинальность и неповторимость мыслителя. "Ну а
мысли?"... "Что ж, мысли бывают разные", — отвечал он.
Размышляя о самобытности русской философии, В.В.Розанов
полагал, что в отличие, например, от Германии, где философия издавна была
самостоятельной дисциплиной, в России философская мысль развивалась
прежде всего в литературе. И с этим, конечно, нельзя не согласиться.
Славянофилы и западники, Достоевский и Толстой, Леонтьев да и сам Розанов
воплощали в себе литературу и философию одновременно. В одной из
,Тамже,КГ-ДИ,3-Г-2.
333

Возвращение В.В.Розанова
ранних статей он писал: "Русская литература была всегда литературою
классической критики, не эстетической, но критики, как метода письма,
который охватывает собою публицистику, философию, даже частью
историю"'.
Крупные произведения Достоевского ("Дневник писателя", "Братья
Карамазовы" и др.) и Толстого ("Анна Каренина", "Чем люди живы",
"Смерть Ивана Ильича" и др.), считал Розанов, "можно принять за
фундамент наконец начавшейся оригинальной русской философии, где выведен
ее план и ее расположение, может быть, на много веков"2. Это положение
стало важнейшим для всей последующей творческой деятельности
Розанова.
Нетрадиционные мысли Розанова в области литературы,
философии, религии и сегодня не утратили своей свежести и интереса. Ну кто, к
примеру, мог так проникновенно ("рыдательно", как он сам выражался)
написать о причинах забвения на сотни лет такого памятника
древнерусского эпоса, как "Слово о полку Игореве". «Не горе бы, если бы его
уничтожили, вырвали, убили. Нет, — пишет он, — произошло хуже: оно всем
стало ненужно, неинтересно. Грамотные жили, но его не читали.
Списывали много: но его не списывали. "Не интересно! Не влечет!" Вот ужас, вот
настоящий ужас: и сохранилось, завалилось, спаслось чудом всего два
списка. Вообразите время, когда Пушкин станет до того неинтересным, что
его сохранится всего два экземпляра в России, в старом чулане уездного
помещика! Пушкина забудут. "Не интересно, не влечет". Не правда ли, если
бы это произошло с Пушкиным, мы прокляли бы эпоху, прокляли бы тех
русских, которым Пушкин сделался окончательно и совершенно
ненужным! В сердце своем мы полагаем, что Пушкин есть мера русского ума и
души; мы не Пушкина измеряем русским сердцем, а русское сердце
измеряем Пушкиным; и Россия, отряхнувшая от своих ног Пушкина, — просто для
нас не Россия, не отечество, не "своя страна"... "Слово о полку Игореве" —
это как бы Пушкин ранней России» \
Розанова поражает не то, что в XII в. русским мастером было создано
великолепное поэтическое "Слово", а то, что это "чудо певческого
искусства" было просто забыто и сохранилось лишь в единственном экземпляре.
Он писал: "Вот это забвение! Вот это искоренение! Вот это censura, своео-
хотная, с порывом к ней самих цензурируемых, подлинная, настоящая
цензура, душевная цензура"4.
Розанов В. Об упадке серьезной критики // Гражданин. 1900. № 42.
2
Розанов В. Умственные течения в России за 25 лет // Новое Время. 1900.21 марта.
Розанов В. Как святой Стефан порубал "прокудливую березу'* и как началось на Руси
пьянство // Новое Время. 1908. 7 апреля.
Розанов В. Около церковных стен. СПб., 1906. Т. 1. С. 291.
334

Возвращение В.В.Розанова
"Слово о полку Игореве" Розанов назвал "великим течением
несказанных природных сил"; оно явилось для него первым памятником
отечественной словесности, заговорившим о русской земле. Тема же эта — одна
из постоянных и наиважнейших во всех его сочинениях. И другая, тесно с
нею связанная, — о семье, о том, как складывается семейная жизнь русского
человека. Дайте мне только любящую семью, провозгласил Розанов в книге
"Семейный вопрос в России" (1903), и я из этой ячейки построю вам
вечное социальное здание. Понятие семьи стало краеугольным камнем
философского и художественного мышления Розанова.
* * *
Василий Васильевич Розанов родился в 1856 г.у в Ветлуге
Костромской губернии в семье чиновника лесного ведомства. Отец его умер вскоре
после переезда семьи в Кострому, когда мальчику было три года. На руках
матери оставалось семеро детей1. После ее смерти с 14-летнего возраста
будущий писатель воспитывался в семье старшего брата Николая,
преподававшего в гимназиях Симбирска и Нижнего Новгорода.
В 1878 г. Розанов определяется на историко-филологический
факультет Московского университета, становится стипендиатом
А.С.Хомякова. Особенно запомнились ему лекции В.О.Ключевского, который после
смерти в 1879 г. СМ.Соловьева стал читать курс русской истории. Юного
Розанова очень впечатляло словесное мастерство историка. «Ничего
подобного я не слыхал ни прежде, ни потом...— вспоминал он.— Речь, им
произнесенную, без поправок, без корректуры, без "просмотра автора" —
можно было помещать куда угодно: все было кончено и завершено, отделано
последнею отделкой»2.
Розанов дает высшую оценку Ключевскому, на которую только был
способен: "Русская порода, кусок драгоценной русской породы, в ее
удачном куске, удачном отколе — вот Ключевский". И вот откуда, может быть,
начинается великий стилист Розанов, пока еще подспудно, как
восхищенный зритель. Осознав еще в юности огромное значение "стиля", он в своих
зрелых произведениях, особенно в "Уединенном" и в "Опавших листьях",
довел его до совершенства.
Серьезный интерес Розанова к философии, пробудившийся в
университетские годы, столкнулся с рутиной установившейся системы препо-
"Бедность у нас. Нищета голая", — вспоминал Розанов в одном из неопубликованных писем
своему другу Э.Голлербаху (ГПБ Ф. 207. Ед. хр. 74). Полностью письма Розанова к Голлербаху
опубликованы Е.Голлербахом (Звезда. 1993. № 8).
Варварин В. Около науки и университета (По поводу 30-летия ученой службы
В.О.Ключевского) // Русское Слово. 1909. 12 декабря. (В 1906—1911 гг. Розанов печатался в
этой газете под псевдонимом В.Варварин.)
335

Возвращение В.В.Розанова
давания. Он писал: «Все-таки к философии именно я почему-то питал
особенное благоговение: "прочие — в сюртуках, а этот в хламиде". Вдруг, по
какому-то торжественному случаю, я увидел нашего Матвея Михайловича
(Троицкого), до того расшитого в золото (позументы парадного мундира)
и со столькими орденами на груди... что мой туман спал. "Ах, вот отчего...
университет не дает никакой идеи о науке: все они занимают должность V-
го класса, дослуживаются, к 40-летию службы, до тайного советника и
мирно прилагаются "к отцам" на Дорогомиловском или Ваганьковском
кладбище»1.
В университетские годы — в результате "вечной задумчивости",
мечты, переходящей в безотчетное "внутреннее счастье",— в душе юноши
произошел перелом. В автобиографии он писал: "Уже с I курса
университета я перестал быть безбожником и, не преувеличивая, скажу: Бог
поселился во мне. С того времени и до этого, каковы бы ни были мои
отношения к церкви (изменившиеся совершенно с 1896-97 гг.), что бы я ни делал,
что бы ни говорил или писал, прямо или в особенности косвенно я говорил и
думал, собственно, только о Боге: так что он занял всего меня, без какого-
либо остатка, в то же время как-то оставив мысль свободною и энергичною
в отношении других тем"2.
В начале 1881 г. Розанов обвенчался с Аполлинарией Сусловой,
эмансипированной женщиной, известной в писательской среде
(Ф.М.Достоевский в начале 60-х годов путешествовал с ней по Западной
Европе). Полина, будучи на 16 лет старше мужа, создала ему в Брянске, где
он преподавал в прогимназии после университета, жизнь "мучительную,
невыносимую".
За четыре года жизни в Брянске Розанов написал книгу "О
понимании. Опыт исследования природы, границ и внутреннего строения науки
как цельного знания", в основе которой лежит идея "живого роста"
(наподобие вырастающего из зерна дерева). Она писалась на едином
дыхании, без поправок. "Обыкновенно это бывало так,— вспоминал он через 30
лет. — Утром, в "ясность", глотнув чаю, я открывал толстую рукопись, где
кончил вчера. Вид ее и что "вот сколько уже сделано" — приводил меня в
радость. Эту радость я и "поддевал на иголку" писательства»*. Эту работу
Розанов считал определяющей для всего своего миросозерцания, как
выражение "предназначения" и "цели жизни". В письме к К.Н.Леонтьеву он
Розанов В. Вековая бездейственность русской профессуры // Новое Время. 1911. 27
августа.
ЦГАЛИ (Центральный государственный архив литературы и искусства). Ф. 419. Оп. 1. Ед.
хр. 21. Л. 3-4. Опубликовано частично: Чешихин-Ветринский В. "Свой Бог" Розанова
(Страница из его автобиографии) // Утренники /Под ред. ДАЛутохина. Пб., 1922. Кн.
1..С. 78-79.
* Розанов В.В. Литературные изгнанники. СПб., 1913. Т. I. С. 200.
336

Возвращение В.В.Розанова
писал, что книга "О понимании" "вся вылилась из меня, когда, не предвидя
возможности (досуга) сполна выразить свой взгляд, я применил его к
одной части — умственной деятельности человека" .
Книга Розанова направлена против позитивизма большинства
тогдашних профессоров философии Московского университета. Автор видел
и серьезные недостатки своего труда, о которых позднее говорил: «Мне
надо было вышибить из рук, из речи, из "умозаключений" своих
противников те аргументы, которыми они фехтовали. Отсюда — элементарность,
плоскость суждений, доказательств. "Надо было полемизировать не с Пар-
менидом, а с Михайловским"». Конечно — это слабая сторона книги»2.
Ныне рецептивная эстетика утверждает, что важно не литературное
произведение само по себе, а его восприятие читателем, и это не вызывает
протеста. Когда же молодой Розанов, предвосхищая герменевтику,
выдвинул категорию "понимание", связующую человека с наукой как системой
знаний, то "все смеялись" над таким трюизмом. Науковедческий аспект
книги не заинтересовал современников. В рецензии на нее,
опубликованной в одном из крупнейших журналов, ядовито сказано, что «автор
разумеет под "пониманием" совсем не то, что принято разуметь под этим словом:
для него это не психологический процесс, а какая-то новая всеобъемлющая
наука, призванная восполнить собою недостатки и пробелы существующих
знаний. Для нас этот "полный орган разума", выдуманный г. Розановым,
остается неразрешимою загадкою. Понимание, как нечто независимое от
науки и философии, стоящее вне и выше их, более несомненное и
обширное, чем они,— это просто логический абсурд"3. И лишь в сочувственно
написанной рецензии Н.Н.Страхова на книгу Розанова признавалась
"законность задачи, которой она посвящена"4.
Провал первой книги (часть ее тиража была возвращена автору, а
другая часть продана на Сухаревке на обертку для "серии современных
романов") изменил всю судьбу Розанова. Много лет спустя он писал: «Встреть
книга какой-нибудь привет — я бы на всю жизнь остался "философом". Но
книга ничего не вызвала (она, однако, написана легко). Тогда я перешел к
критике, публицистике: но все это было "не то". То есть это не настоящее
мое»".
Вслед за книгой "О понимании" Розанов собирался писать такую же
по величине работу под названием "О потенциальности и роли ее в мире
физическом и человеческом". Потенция, считал он, это незримая, не осу-
Розанов В. В. Мысли о литературе. С. 503-504.
Розанов В. В. Литературные изгнанники. С. 140.
<Слонимский Л.З. "Понимание" В.В.Розанова> // Вестник Европы. 1886. № 10. С. 851.
ЖМНП (Журнал Министерства народного просвещения). 1889. № 9. Отд. II. С. 131.
в ЦГАЛИ. Ф. 419. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 4.
337

Возвращение В.В.Розанова
ществленная форма около зримой, реальной. Мир — лишь частица
"потенциального мира", который и есть настоящий предмет философии и
науки. "Изучение переходов из потенциального мира в реальный, законов
этого перехода и условий этого перехода, вообще всего, что в стадии
перехода проявляется, наполняло мою мысль и воображение"1. Замыслу,
однако, не суждено было осуществиться — он остался "в потенции".
После "О понимании" — книги в 738 страниц — трудно было писать
кратко. Все написанное получалось торжественно, философично и
пространно. Пришлось "перестраивать мозги", учиться писать (как советовал
Страхов) сначала журнальную статью на три книжки журнала, хотя
"музыку" мог продолжать сколько угодно. Писатель радовался, если
удавалось написать статью только на одну книжку. Наконец он переходит в
газету писать статьи в 700 строк. И так, сокращаясь "в форме", Розанов дошел
до своих знаменитых "мимолетных" записей в "Уединенном" и в других
зрелых произведениях.
Литературным наставником, "дядькой" молодого Розанова стал
Н.Н.Страхов, которого он назвал как-то "тихим писателем", ибо он "не
шумел, не кричал, не агитировал, не обличал, а сидел тихо и тихо писал
книги". Переписка между ними началась в январе 1888 г., когда Розанов
размышлял над книгой "О потенциальности", а весной следующего года
состоялась их первая встреча.
Идеи почвенника Н.Н.Страхова были во многом близки Розанову.
Но он никогда не "подделывался" к нему, оставаясь самим собой и когда
переписывался со Страховым, и когда в течение двух десятилетий писал
статьи в "Новом Времени", в том числе посвященные острым социальным
проблемам.
Уже в ранних своих статьях, приобретших известность благодаря
формуле "От какого наследства мы отказываемся?", Розанов, говоря о
Белинском и Добролюбове как провозвестниках грядущей революции,
вопрошал, как?в будет тот "социализм", что установится в России после
революции. Уже тогда он был для него неприемлем.
Розанов нарисовал мрачную картину того социализма, который
установится в стране, когда пришедшие к власти "наши развиватели",
одушевленные великими идеями и мечтами, забудут о народе, о крестьянстве
и станут «рубить топором иконы, истреблять "лишних паразитов"... т. е.
всех богатых, знатных и старых, а мы, молодежь, будем работать на полях
бархатную, кем-то удобренную землю и растить из нее золотые яблоки,
которые будут нам родиться "не как при старом строе"... И — песни по всей
земле»".
Розанов В. В. Литературные изгнанники. С. 116.
" Там же. С. 235.
338

Возвращение В.В.Розанова
Будущий социализм волновал Розанова как реальная перспектива
будущего России. В "Опавших листьях" он рассматривал его как
исторический этап в развитии страны, тяжелый, но неизбежный: "Социализм
пройдет как дисгармония. Всякая дисгармония пройдет. А социализм — буря,
дождь, ветер... Взойдет солнышко и осушит все. И будут говорить, как о
высохшей росе: — Неужели он (соц.) был? И барабанил в окна град:
братство, равенство, свобода?
— О, да! И еще скольких этот град побил!!
— Удивительно. Странное явление. Не верится. Где бы об истории
его прочитать?"
Переехав после разрыва с А.П.Сусловой в Елец, Розанов с осени 1887
г. стал преподавать в местной гимназии и вместе с учителем греческого
языка П.Д.Первовым взялся за перевод "Метафизики" Аристотеля.
Печальна судьба этого перевода, первые пять книг которого печатались в
"Журнале Министерства народного просвещения*' в течение 1890-1895 гг.
Четверть века спустя Розанов вспоминал: «Вдруг два учителя в Ельце
переводят первые пять книг "Метафизики". По-естественному следовало бы
ожидать, что министр просвещения пишет собственноручное и
ободряющее письмо переводчикам, говоря — "продолжайте! не уставайте!".
Профессора философии из Казани, из Москвы, из Одессы и Киева
запрашивают: "Как? что? далеко ли перевели?" Глазунов и Карбасников присылают
агентов в Елец, которые стараются перекупить друг у друга право 1-го
издания... Вот как было бы в Испании при Аверроэсе. Но не то в России при
Троицком, Георгиевском и Делянове. "Это вообще никому не нужно", — и
журнал лишь с стеснением и, очевидно, из любезности к Страхову, как к
члену Ученого Комитета министерства, берет "неудобный и скучный
рукописный материал" и, все оттягивая и затягивая печатание, заготовляет
"для удовольствия чудаков-переводчиков" официально штампуемые 25
экземпляров!»1.
Что такое "25" для России, где четыре духовные академии и восемь
университетов? Но спорить с министром народного просвещения
И.Д.Деляновым, вице-министром А.И.Георгиевским, заслуженным
профессором Московского университета М.М.Троицким, спорить с
"глупостью министерства" было бесполезно.
На протяжении всей жизни писателя им владела идея
"несообразности" дел, творимых на Руси. И как результат этого, считал он,
явился нигилизм. По его мнению, началось это с Петра Великого,
нужнейшие реформы которого содержали, однако, тот общий смысл, что "мы
сами ничего не можем" и "все надо привезти из-чужа", а окончились
"шестидесятниками" и их "потомками", приложившими немало усилий,
1 Там же. С. 213-214.
339

Возвращение В.В.Розанова
чтобы осмеять реформы 1860-х годов и провозгласить: "К топору зовите
РусьГ
В Ельце В.В.Розанов встретил "друга" — Варвару Дмитриевну Бутяги-
ну (в девичестве Рудневу). В мае 1891 г. состоялось тайное венчание
Василия Васильевича и Варвары Дмитриевны, поскольку его первый брак с
А.Сусловой не был расторгнут, а на гражданский брак Варвара Дмитриевна
не соглашалась. Молодые спешили покинуть Елец, что было оговорено
заранее как условие брака, и обосновались в городе Белый Смоленской
губернии, где Розанов стал преподавать в прогимназии. Провинциальный
городок Белый с тремя тысячами жителей, вспоминал Розанов, — один из
тех, где происходит действие рассказов Чехова.
Еще в Ельце им была написана "Легенда о Великом инквизиторе
Ф.М.Достоевского". Опубликованная в начале 1891 г. в "Русском вестнике",
она обратила на себя внимание читателей, выдержав три издания. Теперь
в Белом "вольнодумный учитель" взялся за критику рутины гимназического
обучения и стал с января 1893 г. публиковать в "Русском вестнике" главы
своей книги "Сумерки просвещения" (название по аналогии с "Сумерками
кумиров" Ф.Ницше), что восстановило против него весь Московский
учебный округ, а министр просвещения сделал владельцу "Русского Вестника"
Ф.Н.Бергу внушение, которое последний спокойно отклонил. Такова была
независимость обычного русского журнала еще задолго до Манифеста 17
октября 1905 г., провозгласившего свободу печати.
Может, и остался бы Василий Васильевич провинциальным
учителем, пописывающим в столичных журналах, если бы стараниями
Н.Н.Страхова и ботаника С.А.Рачинского, с которыми Розанов
переписывался, он не получил места чиновника Государственного контроля в
Петербурге. В апреле 1893 г. Василий Васильевич с женой и только что
родившейся дочерью Надей (умершей осенью того же года) переехал в
Петербург.
Шесть лет службы Розанова в Государственном контроле оставили у
него тяжелое воспоминание о "крайней материальной стесненности",
натянутых отношениях с новым начальством. (Государственный контроль
возглавлял тогда славянофил Т.И.Филиппов). Все это привело к
жизненному и творческому кризису, который писатель пережил в 1896-1898 гг.
Пятнадцать лет спустя он напишет об этом в "Опавших листьях":
«Контроль, чванливо-иенавидяще-надутый Т.И.Ф., редакции "своих
изданий" (консервативных), не платящие за статьи... дети и жена и весь
"юридический непорядок" около них, в душе — какая-то темная мгла,
прорезаемая блесками гнева: и я, "заворотив пушки", начал пальбу "по своему
лагерю" — всех этих скупых (не денежно) душ, всех этих ленивых душ, всех
этих бездарных душ». Вспоминая те первые годы жизни в столице и своего
начальника, Розанов писал: "Петербург меня только измучил и, может
быть, развратил. Сперва (отталкивание от высокопоставленного либерал-
МО

Возвращение В.В.Розанова
просветителя и мошенника) безумный консерватизм, потом столь же
необузданное революционерство, особенно религиозное, антицерковность,
антихристианство даже. К нему я был приведен семейным положением".
В 1899 г. Розанов уходит со службы в Государственном контроле и
становится постоянным сотрудником газеты "Новое Время", издававшейся
А.С.Сувориным. Доход его резко увеличивается. Из скромной квартиры на
Петербургской стороне семья писателя, в которой было уже три дочери
(Таня, Вера и Варя) и сын Василий, переезжает на Шпалерную. Здесь
осенью 1900 г. родилась младшая дочь Розанова — Надя.
Широкая лестница вела в просторную квартиру из пяти комнат с
видом на Неву. Здесь у Розанова в первые годы XX в. собирались выдающиеся
деятели русской культуры, проводились розановские "воскресенья", на
которых обсуждались проблемы религии, философии, литературы,
искусства. Здесь бывали Д.Мережковский, Н.Бердяев, З.Гиппиус, А.Ремизов, Вяч.
Иванов, А.Белый, Ф.Сологуб, СДягилев и др.
То были самые светлые годы в жизни Василия Васильевича и его
семьи. Об этом времени он затем скажет в "Опавших листьях": "Лучшее в
моей литературной деятельности — что десять человек кормились около нее.
Это определенное и твердое".
В августе — сентябре 1917 г. Розанов вместе с семьей переехал из
Петрограда в Сергиев Посад рядом с Троице-Сергиевой лаврой под
Москвой. На другой день после Октябрьской революции решением Военно-
революционного комитета Петроградского Совета "Новое Время" было
закрыто. Розанов остался без средств к существованию. С 15 ноября 1917 г.
он начал печатать в Сергиевом Посаде ежемесячные выпуски
"Апокалипсиса нашего времени", в которых отразилась растерянность,
боль и неприятие революции, представлявшейся автору всеобщим
Апокалипсисом: "Нет сомнения, что глубокий фундамент всего теперь
происходящего заключается в том, что в европейском (всем, — и в том числе
русском) человечестве образовались колоссальные пустоты от былого
христианства; и в эти пустоты проваливается все: троны, классы, сословия,
труд, богатство. Все потрясено, все потрясены. Все гибнут, всё гибнет".
Бегство Розанова в Сергиев Посад объясняли малодушным желанием
"скрыться с горизонта". Э.Голлербах, близко знавший Розанова в те годы,
говорил: «В.В. пережил состояние отчаянной паники. "Время такое, что
надо скорей складывать чемодан и — куда глаза глядят",— говорил он. Но
вовсе не был он трусом... Осенью 1918 года, бродя по Москве с
С.Н.Дурылиным, он громко говорил, обращаясь ко всем встречным:
"Покажите мне какого-нибудь настоящего большевика, мне очень
интересно". Придя в Московский Совет, он заявил: "Покажите мне главу
большевиков — Ленина или Троцкого. Ужасно интересуюсь. Я — монархист Ро-
341

Возвращение В.В.Розанова
занов". С.Н.Дурылин, смущенный его неосторожной откровенностью,
упрашивал его замолчать, но тщетно»1.
Отношение Розанова к революционным течениям было негативным.
С неприязнью и глубоким недоверием говорит он о вождях революции.
Конкретно-исторический подход к сочинениям писателя позволит
осмыслить то отчаяние, которое охватило его в 1918 г. при виде всего,
совершающегося в России, и о чем писал он "на безумном уголке стола", по его
собственном}' выражению.
* * *
Истоки миросозерцания В.В.Розанова восходят к утверждению им
семейного вопроса как главного в жизни общества. Здесь корень его
воззрений на религию и литературу, на философию и политику.
Широко и всесторонне, как никто до него в России, исследовал
Розанов проблемы семейной жизни и пола, разводов и
незаконнорожденности, холостого быта и проституции и их отражение в законах и религии2.
Свою книгу "Семейный вопрос в России" он начал с утверждения, что
семья никогда не являлась у нас предметом философского исследования,
оставаясь темой богатого художественного воспроизведения, поэтического
восхищения, даже шуток. Однако семья, по его словам, есть упавшая
нашим небрежением с воза драгоценность, которую найдем ли мы опять или
нет — неизвестно. Но во всяком случае сначала должна быть восстановлена
целостная, прочная, чистая семья — семья как нравственная основа
общества.
Полемизируя с журналистом В.К.Петерсеном, утверждавшим, что в
слишком подвижном обществе, в обществе железных дорог и
всевозможной техники, семья неудержимо тает, разлагается, расшатывается, Розанов
видит причины упадка семьи в ином.
Достоевский в Пушкинской речи говорил о Татьяне Лариной как об
идеале русской женщины, отказавшейся идти за Онегиным, которого
любит, и оставшейся со стариком генералом, которого она не может любить
и за которого вышла лишь потом}' только, что ее "с слезами заклинаний
молила мать". Розанов решает этот вопрос иначе, ставя во главу угла
вопрос о семье и детях. Отсюда его вывод: «Да, "Татьяны милый идеал" —
один из величайших ложных шагов на пути развития и строительства рус-
1 Голлербах Э. В.В.Розанов. Пб., 1922. С. 88-89.
" Даже на классовые отношения он взирал подчас сквозь призму семейного вопроса,
волновавшего его всю жизнь. Началось с личной неустроенности, когда в силу законов Российской
империи ему пришлось обращаться на высочайшее имя, чтобы усыновить собственных
детей от второго брака, поскольку церковная консистория не расторгала его первого брака с
А. Сусловой.
342

Возвращение В.В.Розанова
ской семьи. Взят момент, минута; взвился занавес — и зрителям в
бессмертных, но кратких (в этом все дело) строфах явлена необыкновенная
красота, от которой замерли партер и ложи в восхищении. Но кто же
"она"? Бесплодная жена, без надежды материнства, страстотерпица...»1.
Идеал Розанова — основополагающий и твердый, на все годы и
бурные времена, стоящий выше разноголосья партий и сект, — в семье, члены
которой любили бы друг друга. "Повелевать природою можно, только
повинуясь ей", — приводит он афоризм Фрэнсиса Бэкона. Одна любовь
укрощает страсть, превращая могучего льва в послушного ягненка. Половая
страсть есть сила совершенно неодолимая, пишет Розанов, и существует
только одна другая сила, которая с нею справляется: сила любви. "Сильна
как смерть любовь", — говорится в "Песни Песней Соломона".
Изъять страсти из семьи, как учила церковь, считает, Розанов, — это
значит даже не дать ей возникнуть. Страсти — это динамическое и вместе
материальное условие семьи, "порох", без которого не бывает выстрела.
«Не без улыбки и недоумения я читаю иногда, что причина
необыкновенной разрушенности семьи в наше время лежит в сильном действии и
притом разнузданных страстей. "Если бы не страсти, семья бы успокоилась". Я
думаю, "если бы не страсти" — семья скорее не началась бы»2.
«Сама ошибка Толстого, бросившего несчастную Анну под поезд,
при всем авторском сознании даров ее души, ее прямодушия, честности,
ума — лучше всего иллюстрирует странный и темный фанатизм общества
против несчастных семей, — продолжает свою мысль писатель. — Даже
гений впадал в безумный бред, видя здесь не бедствие, в которое надо
вдуматься и ему помочь, а — зло, которое он ненавидел и в тайне души
именовал "беспутством". Анна, видите ли, "чувственна", как будто сам Толстой,
дитя-Толстой 72 года назад не явился из чувственного акта».
И далее следует чисто розановский вывод, отражающий его
отношение к постановке семейного вопроса в русской литературе: «Да, это
поразительно, что два величайшие произведения благородной литературы
русской, "Евгений Онегин" и "Анна Каренина", посвящены апофеозу
бесплодной семьи и — мук, страдальчеству в семье. "Мне отмщение Аз воздам" —
слова, которые я отнес бы к w^-рождающим, Неплодным, — печально
прозвучали у великого старца с духовно-скопческой тенденцией, которая после
"Анны Карениной" еще сильнее зазвучит в "Смерти Ивана Ильича"
(чувство его отвращения к жене и дочери) и наконец станет "единым на
потребу" в "Крейцеровой сонате". Любовь как любование, как привет и ласка,
обоих согревающая, — это грех»1.
1 Розанов В.В. Семейный вопрос в России: В 2 т. СПб., 1903. Т. 2. С. 98.
Там же. Т. 1. С. 75.
Там же. С. II—III. Писатель считал, что семья и рождение ребенка воскрешают человека из
343

Возвращение В.В.Розанова
В книге "Религия и культура" (1899) Розанов делает первую попытку
сформулировать свою семейно-родовую теорию пола, определить место
семейно-брачных отношений в современной жизни. «Культура наша,
цивилизация, подчиняясь мужским инстинктам, пошла по уклону
специфически мужских путей — высокого развития "гражданства", воспитания "ума", с
забвением и пренебрежением, как незначащего или низкого
"удовольствия", всего полового, т. е. самых родников, источников семьи,
нового и нового рождения. Все это умалилось, сморщилось...»1.
Жизнь начинается там, писал Розанов, где в существах возникают
половые различия. Растения и те не лишены пола, но совершенно лишены
— камни. Половая жизнь — тема всей нашей цивилизации, утверждает он в
книге "В мире неясного и нерешенного". В статье "Из загадок
человеческой природы" (1898), напечатанной в этой книге, Розанов рассматривает
психическую деятельность человека как "гутенберговский перевод гиерог-
лифов пола", который струится с лица как "мысленный свет".
В книге "В мире неясного и нерешенного" дан первый набросок ро-
зановского "культа солнца" как жизнетворного начала, в котором воедино
сливаются религия, пол и семья. Эта тема получила развитие и на
страницах "Апокалипсиса нашего времени", затрагивая, в частности, и так
называемый еврейский вопрос, проблему болезненно-актуальную сегодня и
потому требующую разъяснения.
Еврейский вопрос привлекал к себе пристальное внимание
Розанова, как и его "наставника" в литературе — Достоевского, внимательное
исследование суждений которого опровергает возводимое на него долгие
годы обвинение в антисемитизме.
В записной тетради 1880—1881 гг. Достоевский писал о
корпоративности как главной отличительной черте еврейского народа. Розанов был
не только знаком с данным положением Достоевского, но и развивал его в
своих книгах, особенно в "Опавших листьях" и в "Апокалипсисе нашего
времени". Поскольку превыше всего — выше различных партий и
идеологий, выше шаблонной "нравственности" и церкви — Розанов ставил семью,
то не случайно прекрасный образец, "идеал" человеческого общежития он
увидел в библейском образе семьи, религиозных нравах,
культивировавших семью как единственно важный и нужный организм. В книге
"Уединенное" он подробнейшим образом описал еврейский семейный и
религиозный обряд "миква" (в 1-м издании 1912 г. сокращено цензурой и
восстановлено во 2-м издании 1916 г.).
"пустыни отрицания", из "нигилизма", под которым он, вслед за Достоевским, подразумевал
все те формы революционного движения молодежи, с которыми был знаком или о которых
был наслышан. Нигилисты — все юноши, нигилизм — весь вне семьи и без семьи; где
начинается семья, кончается нигилизм, утверждал Розанов.
Розанов В.В. Религия и культура. 2-е изд. СПб., 1901. С. 167.
344

Возвращение В.В.Розанова
Тайную, связующую воедино сущность семьи Розанов искал и
находил прежде всего у евреев и у древних египтян. Он возвел в апофеоз пол,
брак, семью, "чресленное начало", пронизывающее весь Ветхий Завет в
отличие от аскетизма Нового Завета, с которым он всю жизнь сражался. И
в этой борьбе живые страсти Библии, сексуальное начало в искусстве
Древнего Египта, культ животворящего Солнца расценивались Розановым
как высшие проявления человеческого духа.
В притче "Об одном народце", входящей в "Апокалипсис нашего
времени", Розанов пытается понять, почему этот "малый народ" стал ныне
"поругаемым народом, имя которого обозначает хулу". И он обращается к
Ветхому Завету как свидетельству былой силы и славы этого народа: "Им
были даны чудные песни всем людям. И сказания его о своей жизни — как
никакие. И имя его было священно, как и судьбы его — тоже священны для
всех народов. Потом что-то случилось... О, что же, что же случилось?..
Нельзя понять...".
Розанов никогда не уставал говорить и писать о евреях, и всякий раз
иначе, чем прежде. Известна его предсмертная воля, записанная за две
недели до смерти, в которой покаяние и ирония сплелись воедино так, как то
бывало лишь у "хитрейшего" Василия Васильевича: "Я постигнут мозговым
ударом. В таком положении я уже не представляю опасности для Советской
Республики. И можно добиться мне разрешения выехать с семьей на юг..."1.
Незадолго до смерти Розанов составил план издания своего
собрания сочинений в 50 томах (девяти сериях). В серии, посвященной религии
и охватывающей 15 томов, предполагалось три части: 1) язычество; 2)
иудаизм и 3) христианство. В томах об иудаизме определены два раздела:
статьи с положительным отношением и статьи с отрицательным отношением
к нем}'. Подобно Янусу, Розанов одновременно смотрел в разные стороны,
"шел в двух направлениях".
Стремление Розанова убрать с пути брака и семьи (и их отражения в
литературе) все препятствия, выдвинутые церковью и государством,
попытка создать свою интерпретацию культуры, придать ей новое
понимание (новые "потенции", как он это называл) предопределили
неоднозначное отношение философа к Новому Завету, к христианскому миру.
В письме к Э.Голлербаху 26 августа 1918 г.а, когда публикация
"Апокалипсиса нашего времени" была приостановлена, Розанов писал, что
эта книга есть "Опавшие листья" на одну определенную тему —
"инсуррекция против христианства". Еще в 1908 г. в статье "Об Иисусе
Сладчайшем и горьких плодах мира" (вошедшей затем в книгу "Темный
лик"; 1911) Розанов обратился к отношениям между Христом и миром.
ЦГАЛИ. Ф. 419. Оп. 1. Ед. хр. 244. Л. 24 об., 25. Опубликовано в сокращении: Вестник
литературы. 1919. №6. С. 15.
345

Возвращение В.В.Розанова
Для Розанова Христос есть дух небытия, а христианство — религия
смерти, апология сладости смерти. Религия рождения и жизни,
проповедуемая Розановым, объявила непримиримую войну Иисусу Сладчайшему,
основателю "религии смерти". Религия Христа лишь одно признала
прекрасным — умирание и смерть, печаль и страдание.
Появление в печати трилогии Розанова — сначала "Уединенного"
(1912), а затем "Опавших листьев" (короб первый, 1913; и короб второй,
1915) — было встречено обывателями от литературы и цензурой,
возбудившей судебное преследование против автора, как покушение на
нравственность. Началось нисхождение популярного до тех пор писателя и
публициста в "геенну огненную", завершившееся через шесть лет
"Апокалипсисом нашего времени", представшим и в жанровом, и в
идейном отношении дальнейшим развитием основных принципов и тем
трилогии.
В основе трилогии, стоящей за пределами того, что до тех пор
называли литературой, лежит принцип "случайных" записей, набросков "для
себя", подчас бесформенных и непоследовательных, но отражающих
процесс мышления, что было для Розанова существеннее любой законченной
системы или догмы.
Если в предшествующих книгах и статьях Розанов нередко прибегал
к своим излюбленным "антиномиям", ставившим в тупик его читателей и
критиков, то в трилогии от "двуликости" он обратился к многоголосию,
чем-то напоминающему полифоничность романов Достоевского.
Действительно, если подряд читать даже одну из частей трилогии, то создается
впечатление разнобойного "шума голосов". Этот шум, подобный тому, что
слышал Гоголь, оглушает и "сбивает" вас, как разговор одновременно с
несколькими людьми.
Исследователи, обращавшиеся к трилогии Розанова, обычно
усматривали в ней исповедальный стиль и в жанровом отношении сравнивали
ее с исповедями Августина и Руссо, с "Мыслями" Паскаля, с афоризмами
Ницше. Однако для Розанова прежде всего значим опыт Достоевского и
Лескова, Н.Страхова и КЛеонтьева.
Розанов попытался сказать то, что до него никто не говорил, потому
что не считал это стоящим внимания. Он писал: "Я ввел в литературу самое
мелочное, мимолетное, невидимые движения души, паутинки быта", ибо
"смысл — не в Вечном; смысл в Мгновениях". «У меня есть какой-то
фетишизм мелочей. "Мелочи" суть мои "боги"».
Новым в трилогии был тон повествования, "рукописность души", как
называл это сам писатель. "Суть нашего времени", — говорил он, — что оно
346

Возвращение В.В.Розанова
все обращает в шаблон, схему и фразу". Вину за это Розанов возлагает на
книгопечатание: «Как будто этот проклятый Гутенберг облизал своим
медным языком всех писателей, и они все обездушели "в печати", потеряли
лицо, характер». Появилась, пишет он, "техническая душа", с механизмом
творчества, но без вдохновения. И отсюда вывод о современной
литературе: "Оловянная литература. Оловянные люди ее пишут. Для оловянных
читателей она существует".
Разработанный в трилогии особый жанр "мысли" свидетельствовал
не столько о том, что в творчестве Розанова, как полагал он сам,
происходило "разложение литературы, самого существа ее". Литература, конечно
же, не окончилась "разложением" Розанова, и он не стал "последним
писателем". Скорее напротив, он создал вершину жанра, за которой
десятилетия спустя последовали все наши "камешки на ладони", "затеей", "бухтины
вологодские", "мгновения".
Такие различные в идейном и художественном отношении писатели
и мыслители, как М.Горький, А.Блок, Н.Бердяев, А.Ремизов и З.Гиппиус,
были во многом близки в своих оценках Розанова, и прежде всего его
главного произведения — трилогии. "Литературный дар его был изумителен,
самый большой дар в русской прозе" (Бердяев). "Розанов — писатель
громадного, почти гениального дарования" (Гиппиус). Прочитав "Опавшие
листья", Блок назвал их "замечательной книгой": "Сколько там глубокого о
печати, о литературе, о писательстве, а главное — о жизни". Вместе с тем
Блок отметил неоднозначность Розанова, сплетение "таких
непримиримых противоречий, как дух глубины и пытливости и дух... "Нового
Времени". М.Горький видел в Розанове "фигуру, м. б., более трагическую, чем сам
Достоевский".
Революция заставила Розанова пересмотреть свои взгляды не только
на литературу, на Гоголя и Щедрина. ("Прав этот бес Гоголь"), но и до
крайности обострила его критические воззрения на церковь, религию,
государство. Ранее он отрицал церковность и христианство более или
менее "традиционно". Таковы его книги "Около церковных стен" (1906),
"Темный лик" (1911, усеченное цензурой издание) и др. Теперь же
появилось, одержимое неистовство, развернувшееся в десяти выпусках
"Апокалипсиса нашего времени". Эти тоненькие брошюрки, наполненные
ядом и горечью сердца, — последняя ступень лестницы, на которую
писатель ступил за шесть лет до того в книге "Уединенное". Никто не писал так
прискорбно о русской литературе и, надо думать, никогда не напишет, как
Розанов в "Апокалипсисе". Дело было, конечно, не в литературе, а в скорби
за Россию, которая, как то мерещилось ему, "рассыпалась", подобно Петру
Петровичу Курилкину в повести Пушкина "Гробовщик".
Почему же сатира Щедрина, как и гоголевский смех, ненавистны
Розанову? В неизданной книге "Перед Сахарной", верстка которой
сохранилась, он писал: "После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невоз-
347

Возвращение В.В.Розанова
можен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к
разрушению России". Розанов считал, что зло старого строя нельзя исцелить
насилием, революцией, то есть новым злом. В той же книге читаем: "Как
поправить грех грехом — тема революции... И поправляющий грех горше
поправляемого"1.
В "Апокалипсисе" Розанов выдвинул такие острые аргументы против
церкви и христианства, какие не идут ни в какое сравнение с
традиционным атеизмом. Христос и христианство, утверждает он, являются
виновниками всемирной катастрофы, виновниками революции.
Мимо темы революции не прошел ни один литератор тех лет. А.Блок
в статье "Интеллигенция и революция" (1918) пророчески писал: "России
суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих
унижений новой и — по-новому — великой". Розанов создал притчу на ту же
тем}', но в ином духе: "С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою
Историею железный занавес. — Представление окончилось. Публика
встала. — Пора одевать шубы и возвращаться домой. Оглянулись. Но ни шуб, ни
домов не оказалось".
Блок принял революцию и создал "Двенадцать". Розанов не принял,
потом)' что видел в ней лишь разрушение национальной жизни, "конец
России". Весной 1917 г. он писал П.Б.Струве: "Душа так потрясена
совершившимся, так полна испуга за Россию и за все, чем она жила до тех пор,
что отходит в сторону все личное, все памятки и "зазнобки души" перед
великим, страшным и тоскливым". В декабре же 1917 г. писал
книгоиздателю И.Д.Сытину, с которым был связан многие годы: "Иван Дмитриевич!
Дорогой, близкий моей душе Русский человек, Русская душа и гигант
Печатного Дела! Как же это мы просмотрели всю Россию, прогуляли всю
Россию, делая точь-в-точь с нею то же самое, что с нею сделали поляки, когда-
то в Смутное время, в 1613-й год!"
И чем больше он любил Россию, тем с большим остервенением
писал о ее "гибели", готов был винить всю русскую историю, всю русскую
литературу... И так думал не он один. Вспомним "Слово о погибели Русской
Земли" А.Ремизова, "Окаянные дни" ИА-Бунина, письма В.Г.Короленко к
А. В. Луначарскому.
Но что бы ни творилось вокруг, вспоминает ЭТоллербах, Розанов
любил Россию страстной, ненасытной любовью и верил в нее. «До какого
предела мы должны любить Россию? — писал он в одном из последних писем
Э.Голлербаху. — До истязания, до истязания самой души своей. Мы должны
любить ее до "наоборот нашему мнению", "убеждению", голове».
Незадолго до смерти Розанов продиктовал младшей дочери письмо,
ставшее его прощанием с Россией: "Боже, куда девалась наша Россия... Ну,
1 ЦГАЛИ. Ф. 419. Оп. 1. Ед. хр. 227. Л. 52.
348

Возвращение В.В.Розанова
прощай, былая Русь, не забывай себя. Помни о себе. Если ты была когда-то
величава, то помни о себе. Ты всегда была славна".
В завете писателям, продиктованном за пять дней до смерти,
сказалась вечная забота Розанова об отечественной словесности: "Нашим всем
литераторам напиши, что больше всего чувствую, что холоден мир
становится и что они должны больше и больше стараться как-нибудь
предупредить этот холод, что это должно быть главной их заботой".
1990
349

МАГИЯ СЛОВА
(О своеобразии миросозерцания Розанова)
Литературный дар его был изумителен, самый
большой дар в русской прозе. Это настоящая
магия слова.
И.Бердяев
Василий Васильевич Розанов — явление во многом загадочное для
русской культуры. Такого не бывало, да вряд ли и будет когда.
Современники отворачивались, исследователи предпочитали обходить молчанием,
потомкам запрещалось читать книги Розанова. И до сих пор всякий судит о
нем по-своему.
Нечто неприемлемое для того времени было в словах и в статьях
Розанова, в самом характере его деятельности. Но писал он, несомненно,
талантливо, неординарно, как никто. Об этом говорили Александр Блок и
Максим Горький, Николай Бердяев и Зинаида Гиппиус, Марина Цветаева
и Михаил Пришвин. И действительно, суждения Розанова о демократии и
социализме, о классовой партийности и общечеловеческих ценностях, об
идеологии и честности, о личной жизни и социальной революции, о
русском народе и национальном вопросе вызывают споры и в наши дни.
Только в последние годы стало возможным объективное и справедливое
прочтение сочинений В.В.Розанова — писателя удивительно современного. Он
писал скорее для нас, россиян конца XX столетия, чем для своих
сограждан.
Критика начала века постоянно нападала на книги Розанова. Один
из таких критиков резко "припечатал" лучшее сочинение писателя
"Опавшие листья" в статье под хлестким названием "Гнилая душа": "С
брезгливой гримасой отвернутся от откровенной исповеди старого
грешника современники. С суровым укором будут вспоминать ее потомки..."1.
Что касается потомков, то критик явно ошибался. Но бесспорным
было и другое: яркие по форме выражения мыслей произведения Розанова
Журнал Журналов. 1915. № 15. С. 3.
350

Магия слова (О своеобразии миросозерцания Розанова)
противостояли политической и литературной деятельности
представителей "демократии". Этим, собственно говоря, и объясняется почти
единогласное осуждение книг писателя демократической печатью.
Главное в Розанове — попытка взглянуть на любое явление и событие
с противоположных сторон. Это небезызвестные "розановские
антиномии". Однако этого не принимала та часть критики, те философы и
писатели, которые были воспитаны в традиционных принципах
гражданственности. Известный критик-народник Н.К.Михайловский в статье "О
Розанове" недоумевал по поводу противоречивости высказываний писателя:
"Розанов не ведет и не может никого вести за собой: просто потому, что
физически невозможно идти зараз и направо, и налево"1. Однако всю
жизнь Розанов "специализировался" именно на том, чтобы "идти зараз и
направо, и налево". Эта "двуликость" Януса — Розанова даже послужила
темой отдельной статьи его друга и ученика Э.Голлербаха, напечатанной в
"Вестнике литературы" после смерти писателя.
"Двуликость" мыслителя, выпустившего одновременно книгу о
неизбежности революции — "Когда начальство ушло..." (1910) и серию статей в
консервативной газете "Новое Время" с обличением русской революции,
так поразила современников, что П.В.Струве с недоумением вопрошал: «"В
чем же правда для Розанова?" — имеет полное право спросить читатель.
Или Розанов стоит по ту сторону правды и лжи? В самом деле, один и тот
же писатель (под своей фамилией!) в одном и том же году оглашает такие
суждения»2. П.Струве приводит строки из статьи Розанова "Тьма",
появившейся в "Новом времени" 4 сентября 1910 г: «Напор революции есть
напор дикости и самой грубой азиатской элементарности, а не напор духа
и высоты. Революция не была другом философии — это никогда не надо
забывать. Она всегда шла враждебно поэзии — это тоже факт. Весь застой
России объясняется также из революции... Без Чернышевского и
"Современника" Россия имела бы конституцию уже в 60-х годах; без
Желябова, как "благодетеля", она имела бы ее в 1881 году». (Существует
предание, что в кармане убитого Александра II находился проект конституции).
В вышедшей в том же году книге "Когда начальство ушло..." Розанов
писал нечто иное: «Все, что творится в спокойные эпохи, выходит
несколько лениво, апатично; все, что творится среди беды, волнения,
опасности, — выходит живуче, крепко. Так родился европейский строй нашей
армии при Петре и другие его преобразования. Десятилетия мы жалели,
негодовали, отчего конституция не даруется "своевременно" и "сверху"; но
теперь, кажется, можно только возблагодарить Бога, что мы не получили в
81-м году мертворожденной лорис-меликовской или игнатьевской консти-
Михайловский Н.К. Последние сочинения. СПб., 1905. Т. 1. С. 211.
" Струве П. Большой писатель с органическим пороком. Несколько слов о В.В.Розанове //
Русская Мысль. 1910. № 11. Отд. 2. С. 139.
351

Магия слова (О своеобразии миросозерцания Розанова)
туции, что все пошло своим чередом и до конца старый порядок, можно
сказать, "выворотил свою душу наружу" в японской войне, и конституция
пришла как гнев возмездия, пришла сама, а не была "приведена за ухо", что
она явилась как энергия и работоспособность, а не благоразумное новое
учреждение»1.
Критике было нелегко понять, что оба высказывания Розанова —
"против" революции и "за нее" — не находятся в противоречии, а скорее
дополняют друга друга. Среди немногих понявших Розанова был
К.И.Чуковский, опубликовавший 24 октября 1910 г. в газете "Речь"
"Открытое письмо В.В.Розанову", в котором объяснял противоположные
политические высказывания Розанова. «Я не удивляюсь, — отмечал он, —
когда в одном месте Вы пишете, что революция есть — "непостижимая,
святая Евхаристия", "новое христианство", а в другом месте, что это
"мордобой" и "ненавидение", и садизм; когда в одном месте Вы
возмущаетесь, зачем "радикалы" ликовали при смерти Александра П, а в другом
месте сами о себе заявляете: "Да я осуждаю ли убийцу Плеве? Нисколько.
Помню, тогда радовался»2.
Именно К.Чуковский почувствовал и осознал смысл многоликости
Розанова. Он подметил, что в розановских книгах "как будто не одно, а
тысяча сердец, и каждое полно каким-то горячим вином, в каждом — этот
изумительный "зеленый шум, весенний шум". Этим же объясняет Чуковский и
богоборческие мотивы в сочинениях Розанова: «Ведь Вы даже на Бога
своего любимого восстали, на Христа Иисуса, чуть только Вы заподозрили,
что он недостаточно счастлив этим шумом зеленым и этим биением
собственной крови... Почему Иисус никогда не смеялся? — воскликнули Вы в
своей знаменитой статье "Об Иисусе Сладчайшем"»3.
Отвечая П.Струве и тем, кто обвинял его в противоречивости
высказываний, Розанов предложил следующий "диалог" с подразумеваемым
оппонентом:
«— Сколько можно иметь мнений, мыслей о предмете?
— Сколько угодно... Сколько есть "мыслей" в самом предмете: ибо нет
предмета без мысли, и иногда — без множества в себе мыслей...
— Где же тогда истина?
— В полноте всех мыслей. Разом. Со страхом выбрать одну. В
колебании.
— Неужели же колебание — принцип?
Розанов В.В. Когда начальство ушло... 1905-1906 гг. СПб.. 1910. С. 255.
Чуковский К. Книга о современных писателях. СПб., 1914. С. 169.
1 Там же. С. 170.
352

Магия слова (О своеобразии миросозерцания Розанова)
— Первый в жизни. Единственный, который тверд. Тот, которым
цветет все, и все — живет. Наступи-ка устойчивость — и мир закаменел бы,
заледенел»1.
И еще одну сторону розановской манеры письма не могли спокойно
принять его современники. Это розановская интимность, обращенность к
самому личностному, непроизносимому в человеке. Иванов-Разумник,
критик, склонный к социологизированию, писал о "страшной распущенности
— литературной, писательской" как характернейшей черте Розанова.
«Разнообразнейшие мысли, и мысли — мы увидим — иной раз глубокие и
замечательные, вихрем вращаются в его голове; но он часто не дает себе
труда привести их в ясность для самого себя. Внешняя форма его
произведений, особенно его книг последних лет, — это нечто невероятное:
поистине, это стриженая лапша", как метко выражается сам В.Розанов в
предисловии к одной из своих книг»2.
В 1899 г. П.П.Перцов, близкий друг Розанова, получил от него все
опубликованные им до тех пор статьи и сделал из них выбор материала
(прибегая к огромным синим редакторским крестам, вычеркивающим
абзацы и целые страницы) для четырех сборников статей: "Сумерки
просвещения", "Литературные очерки", "Религия и культура", "Природа и
история". Заглавия книг придумал Перцов. "За крайним утомлением, —
вспоминает Розанов, — я не принимал ни советом, ни даже взглядом участия в
этом первом издании избранных трудов моих"\ Так начался "выход к
свету", как определил позднее это сам Розанов в книге "Литературные
изгнанники".
Книга "Религия и культура" знаменует переход от ранних
философских сочинений Розанова — наиболее значительным среди которых была
"Легенда о Великом инквизиторе Ф.М.Достоевского" — к интимному стилю
и образности зрелого и позднего периода творчества писателя и
мыслителя.
Сам Розанов в предисловии называет свою книгу сборником
"интимных (по происхождению) статей" и посвящает ее "малому храму
бытия своего, тесной своей часовенке", а именно: усопшим родителям и
первой дочери, умершей 9-месячной, здравствующей жене-труженице
Варваре и детям-младенцам — Татьяне, Вере, Варваре и Василию, которые, как
он говорит, «всему-то, всему меня научили именно в "религии", именно в
"культуре"».
И хотя в дальнейшем критика не раз насмехалась над этой "малой
розановской часовенкой", он решительно заявил в своем "Уединенном":
Розанов В.В. Литературные и политические афоризмы // Новое Время. 1910. 25 ноября.
" Иванов-Разумник. Творчество и критика. Статьи критические. СПб., 1912. С. 146.
Розанов В.В. Природа и история. СПб., 1903. С. 1.
353

Магия слова (О своеобразии миросозерцания Розанова)
"Мне хотелось бы, чтобы меня некоторые помнили, но отнюдь не хвалили; и
только при условии, чтобы помнили вместе с моими близкими. Без памяти о
них, о их доброте, о чести — я не хочу, чтобы и меня помнили".
В этой книге мы наблюдаем становление розановской интимности.
Сборник открывается лекцией "Место христианства в истории",
прочитанной на публичном акте Елецкой гимназии 1 октября 1888 г. по породу
900-летия крещения русского народа. Торжественное название,
торжественная манера повествования, строгая философская триада: тезис,
антитезис, синтез. Объективность определяет арийский склад души, говорит
учитель Елецкой гимназии, субъективность — склад души семитических
народов. Христианство же явилось синтезом, гармоническим сочетанием этих
двух как будто противоположных начал. Однако уже в следующих статьях
(особенно в статьях, посвященных очерку В.О.Ключевского "Добрые люди
Древней Руси" и многотомному труду Н.П.Барсукова о М.Погодине) роза-
новская "магия слова" уже начинает ощутимо сказываться.
Метко сказал о книге "Религия и культура" Н.Струве, немало
сделавший в прошлые десятилетия для издания за рубежом произведений
Розанова: "Зрелая по мысли, она еще не являет нам Розанова во всей его
глубине, но даже эти утренние зарницы его гения, 80 лет спустя, в наш
безрелигиозный и бескультурный тусклый век, светят с необычайной силой**1.
Статья "О символистах и декадентах" в этой книге примечательна
тем, что Розанов придавал ей особое значение и переиздал отдельно в 1904
г. Принято считать, что первый с развернутой критикой декадентской
литературы и культуры выступил у нас М.Горький (его статья "Поль Верлен и
декаденты" появилась в "Самарской газете" 13-18 апреля 1896 г., но до
советского времени не переиздавалась). Однако ранее уже прозвучала на всю
страну статья Розанова о символистах и декадентах, появившаяся 1 апреля
1896 г. в журнале "Русский Вестник", где незадолго до того Россия читала
великие романы Достоевского и Толстого, а несколько ранее — романы
Тургенева, Лескова, Писемского. Не случайно именно здесь раздалась
критика символистов за отрыв от традиций русской словесности.
Близкая по времени критика декадентства у Розанова и Горького не
была, конечно, схожа в своих исходных позициях. Для Розанова
декадентство — не русское, а наносное, внешнее, "французское" искусство. Видя в
нем "уродливое явление", он полагает, что это не новая школа, а всего
лишь окончание некой другой школы, корни которой уходят в реализм
Бальзака и далее в XVIII столетие. Главное здесь — тот элемент
чрезвычайного, "ультра", который, раз попав в литературу, потом уже никогда из нее
не исчезает. Отсюда определение этого литературного явления как
"вычурности в форме при исчезнувшем содержании".
Струве Н. Василий Розанов. "Религия и культура» // Вестник русского христианского
движения. Париж. 1979. № 30. С. 180.
354

Магия слова (О своеобразии миросозерцания Розанова)
Относясь, "бесспорно, отрицательно" к декадентству, Розанов
вместе с тем ввел символизм как литературный прием в свою публицистику,
предлагая вместо логических рассуждений мозаику переливающихся
чувств и мыслей, выраженных подчас в необычных образах и
словосочетаниях, в, казалось бы, бессвязной игре ассоциаций.
Понимая декадентство не как историческое явление рубежа веков, а
как вообще "порчу", разрушительное начало, Розанов видит и его
закономерную неизбежность в ходе развития литературы и искусства. Развивая
мысли статьи, вошедшей в книгу "Религия и культура", он позднее писал
(под псевдонимом В.Варварин): «Декадентство войдет огромною полосою
в историю умственного развития России, в историю умственных в ней
движений. Положение его — около "народничества" 70-х годов,
"нигилизма" 60-х, около "славянофильства и западничества" 40-х годов. Это
— положение идеи около идеи, направления около направления.
Декадентство так же общно, универсально, всепроникающе, так же окрашивает все
окружающее, все, что может подчинить, — в свой цвет, в свою манеру, как
это делали раньше его "народничество" или "нигилизм". Декадентство —
дух, стиль... Но, как и "нигилизм", оно не творит, у него нет Пушкина и
Лермонтова, нет даже Белинского или Добролюбова. Оно все
переиначивает, но великого само из себя не дает... Пока — март декадентства,— и
долго ему еще до августа, когда собирают плоды» .
"Религия и культура" — своего рода летопись культурной жизни 90-х
годов прошлого века, отражение разномыслия, споров тех лет. В 1899 г.
Россия торжественно отмечала 100-летие рождения Пушкина. К юбилею
стали готовиться загодя. В 1897 г. появилась статья Вл. Соловьева "Судьба
Пушкина", в которой проводилась мысль, что поэт сам виноват в своей
трагической судьбе и гибели.
На эти наветы на Пушкина Розанов тогда же ответил полемической
статьей "Христианство пассивно или активно?", отстаивая право поэта
защищать "ближайшее отечество свое — свой кров, свою семью, жену свою".
Пушкин для Розанова — рыцарь семьи, домашнего очага. Все это защищал
он в "чести", как и воин отстаивает не всегда существование, но часто
только "честь", доброе имя отечества.
Попытки бросить тень на личность Пушкина, "погубить" репутацию
человека, а тем самым и поэта, Розанов неизменно считал более
оскорбительными, чем все, что писал о Пушкине "наивный Писарев". «Пушкин
народен и историчен, вот точка, которой в нем не могут перенести те
части общества и литературы, о которых покойный Достоевский в "Бесах"
сказал, что они исполнены "животною злобой" к России. Он не отделял
"мужика" от России и не противопоставлял "мужика" России; он не разде-
Варварин В. Критик русского décadence'a // Русское Слово. 1909. 29 сентября.
355

Магия слова (О своеобразии миросозерцания Розанова)
лял самой России, не расчленял ее в своей мысли и любил ее в целом»1. Вот
этого отношения к России многие и не могли ему простить.
Но, может быть, самое знаменательное, "указующее** в книге
"Религия и культура" — это завершающие ее "Эмбрионы" и "Новые
эмбрионы" (добавленные во втором издании). Перед нами предвестие
будущих гениальных открытий в знаменитой трилогии Розанова "Уединенное"
и "Опавшие листья" (короб первый и короб второй и последний). И хотя
здесь литературность еще нередко преобладает над "живой жизнью", но
уже первая запись по-розановски полнокровна в передаче бытового
"жизнемыслия" в ответе на вопрос, поставленный Чернышевским:
" — Что делать? — спросил нетерпеливый петербургский юноша.
— Как — что делать: если это лето — чистить ягоды и варить варенье;
если зима — пить с этим вареньем чай".
Тема религии, русской церкви, церковной жизни всегда связана у
Розанова с семейным вопросом, жизнью тех миллионов россиян, ради
которых он и писал все свои книги, которых любил истинной любовью. «Как
мне хочется быть собакой. Собакой, лошадью на дворе и оберегать Дом и
хозяина, — записал он в неизданной еще тогда книге "Мимолетное",— Дом
— Россия. Хозяин — русские люди».
О чем бы ни писал Розанов — о философских взглядах А.С.Хомякова,
Вл.С.Соловьева или Ф.МДостоевского, об отлучении от церкви Толстого,
о христианстве и расколе, — перед его душевным взором всегда был
русский человек с его нуждами и заботами, с думами о России и ее судьбах.
Прекрасно выражено это в его статье об Оптиной Пустыни, где сказано о
роли монастырей для русской культуры: «Монастырь для Московской и
Киевской Руси был и университетом и парламентом; здесь единственно
обсуждались далекие мирские дела; обсуждалось отечество; его состояние;
высказывалось суждение о каждом текущем царствовании; жили надежды
на грядущее, хранились воспоминания о прошлом. Здесь, наконец,
учились,— большею частью словом, устно, но мало-мальски и письменно...
Нужно заметить, монастырским колоритом была подернута вся Русь.
"Пустыньки» не имели официального положения: они не учреждались
официально; о их существовании не требовали отчетов в Москву, в Киев,
как позднее стали требовать этих отчетов в Петербург. Они зарождались
сами собою, без всякой формы, без регламента».
Обращаясь к судьбам русской культуры, Розанов подчеркивал, что
без духовности, нравственности, основанной на религии, не может быть
прогресса, и потому писал: «Болит душа за Россию... болит за ее нигилизм.
Если "да" (т. е. нигилизм) — тогда смерть, гроб». В революции для Розанова
не было радости. "И не будет",— добавляет он в "Уединенном". "Битой
посуды будет много", но "нового здания не выстроится". И в неизданной при
Розанов В. В. Два вида правительства // Новое Время. 1897. 15 июля.
356

Магия слова (О своеобразии миросозерцания Розанова)
жизни книге "Мимолетное" Розанов, продолжая те же мысли, обращается
к духовности русских пастырей — Серафиму Саровскому и Амвросию Оп-
тинскому: «Но мы не умели выслушать. И никто не мог понять.
"Выпрямила",— сказал впечатление от Венеры Милосской Гл.Успенский.
Ну, мы северные жители. Серафим и Амвросий тоже "выпрямили" душу
русского человека, вообще русского человека, но "выпрямление" выше
русских мучеников не поднималось».
Проблемы религии и культуры, нависшей над Россией революции
вновь возникают в книгах Розанова "Сахарна", "Последние листья". В
одной из его статей 1918 г. возникает любимый розановский образ
гоголевской тройки, теперь уже "тройки революции", символа наступившего
Апокалипсиса: «Кому-то понадобилось распречь русские сани, и кто-то
устремил коня на ямщика, с криком — "затопчи его", ямщика на лошадь, со
словами "захлещи ее", и поставил в сарай сани, сделав невозможным "езду"».
Все ли суждения Розанова бесспорны? Отнюдь нет. Но он предложил
свое особое "альтернативное мышление", полагая, что только через
антиномии, через "безумные" идеи, нетрадиционный взгляд можно подойти к
истине, подойти к тому, чего не увидишь и не поймешь на пути
позитивистски плоского решения вопросов. В этом диалектика познания, того
"понимания", о котором Розанов писал еще на заре своего философского
творчества.
1992
357

РОЗАНОВ И ГОГОЛЬ
Литературно-критическая деятельность Василия Васильевича
Розанова еще недостаточно известна. Обычно о ней судят по его книгам,
забывая, что он, подобно Белинскому, писал прежде всего для журналов и газет.
Если статьи Белинского неоднократно издавались в собраниях сочинений,
то литературные статьи Розанова, кроме немногих, включенных им в две
книги ("Литературные очерки", СПб., 1899, и "Среди художников", СПб.,
1914), остались погребенными в подшивках газет и в комплектах журналов
былых лет1.
Поистине "погребенный писатель", погребенный нашим крайне
односторонним подходом к литературному наследию. Семь десятилетий
русская критика и литературоведение развивались "вне Розанова". Его
отвергали и забывали. Сам Розанов от этого не пострадал, просто эпоха была
"беднее на Розанова", как была она "беднее на Булгакова и Платонова",
"беднее на Набокова и Замятина". Только в 1988 г. у нас стали появляться
первые публикации его статей (в журналах "Вопросы литературы",
"Литературная учеба").
Розанов и Гоголь — одна из ключевых тем всей литературно-
критической деятельности автора необыкновенной трилогии
"Уединенное" и "Опавшие листья" (два короба). Восхищаясь словесным
мастерством Гоголя, Розанов не мог "простить" ему, что он "смеялся над
всею и всякою русскою действительностью". Это было удивление и
недоумение перед Гоголем и его смехом: «"Вечная и печальная на Руси "ссора
Ивана Иваныча с Иваном Никифоровичем"». Бессмертный Гоголь: как в
этой ссоре он выразил всю суть России»2. "Вечной ссоры" Розанов не хотел
и смысл России искал не в этом. "Серебряным веком" русской литературы
принято называть рубеж XIX-XX столетий и начало XX века. Один из
первых использовал этот термин Розанов, только он называл "золотым веком"
русскую литературу времен Пушкина и Гоголя, ибо "все мы учимся по ним"
В настоящем обзоре представлены все отдельные статьи Розанова о Гоголе, печатавшиеся
в газетах и журналах. Многочисленные упоминания о Гоголе в статьях и книгах Розанова
использованы выборочно, так же как и архивные материалы.
" Розанов В. Около церковных стен. СПб.: Тип. Вайсберга и Гершунина. 1906. Т. 1. С. 27.
358

Розанов и Гоголь
с десяти лет, с первых классов школы "уже воспринимаем в состав души
своей нечто из души Пушкина и Гоголя". К "серебряному веку", который он
определял 1840-1870-ми годами, Розанов относил книги Толстого,
Достоевского, полагая, что они «уступают "золотому веку" (от Карамзина до
Гоголя) в чеканке формы, но превосходят его содержательностью,
богатством мысли, разнообразием чувств и настроений»1.
В день открытия в Москве памятника Гоголю Розанов писал (вернее
сказать, он написал это раньше, но в печати в Петербурге появилась статья
в день открытия памятника, когда сам Розанов был в Москве): "Нет
русского современного человека, частица души которого не была бы обработана
и прямо сделана Гоголем. Вот его значение. О подробностях этого
значения могут спорить критики, — и они должны спорить свободно, не
стесняясь ничем, даже и его величием"".
И действительно, Василий Васильевич, особенно в поздние годы,
писал о Гоголе "не стесняясь ничем". В "Опавших листьях" читаем,
например: « — Это просто пошлость! — так сказал Толстой, в переданном кем-то
"разговоре", о "Женитьбе" Гоголя. Вот год ношу это в душе и думаю: как
гениально! Не только верно, но и полно, так что остается только поставить
"точку" и не продолжать».
Тем не менее Розанов тут же развивает, уточняет, пытается
осмыслить эту гоголевскую тему: «Он хотел выставить "пошлость пошлого
человека". Положим. Хотя очень странная тема. Как не заняться чем-нибудь
интересным. Неужели интересного ничего нет в мире? Но его заняла, и на
долго лет заняла, на всю зрелую жизнь, одна пошлость».
Но это будет потом, в трилогии. А пока, в ранней статье
"Литературная личность Н.Н.Страхова" (1890) Розанов называет Гоголя
"гениальным, но извращенным" писателем, которого славянофилы
провозгласили "самым великим деятелем в нашей литературе, потом}' что он
отрицанием своим совпал с их отрицанием"*. Здесь важны две
взаимосвязанные стороны мышления Розанова: отталкивание от Гоголя и
одновременно от славянофилов. Именно отталкивание, а не отрицание, ибо он
глубоко чтил и того и тех, но далеко не все принимал и одобрял у них.
Первые статьи Розанова о Гоголе возникли в связи с работой над
книгой о Достоевском. Рассматривая Гоголя как родоначальника
"натуральной школы", Розанов предлагает (в статье "Пушкин и Гоголь",
первоначально напечатанной 15 февраля 1891 г. в "Московских
Ведомостях" и приложенной к книге "Легенда о Великом инквизиторе") свое
понимание гоголевского "натурализма". "Мертвые души" для него — это
"громадная восковая картина", в которой нет живых лиц. Гоголевские ге-
Розанов В. Ив. С.Тургенев: (К 20-летию его смерти) // Новое Время. 1903. 22 авг. .V 9865.
" Розанов В. Русь и Гоголь // Новое Время. 1909. 26 апреля. № 11896.
Розанов В.В. Литературные очерки. С. 88.
359

Розанов и Гоголь
рои — это "восковые фигурки", сделанные из "какой-то восковой массы
слов". Они столь искусно поданы автором, который один лишь знал тайну
этого "художественного деления'*, что целые поколения читателей
принимали их за реальных людей.
Стремление представить Гоголя только мастером фантастического,
ирреального была в то время реакцией на позитивистскую трактовку
Гоголя как бытописателя серенькой российской действительности.
Позитивизм всегда был органически чужд Розанову, который как-то заметил: "Глаз
без взгляда — вот позитивизм"1.
Во второй статье о Гоголе, тоже помещенной в приложении к
"Легенде о Великом инквизиторе" ("Как произошел тип Акакия
Акакиевича", впервые опубликованной в "Русском Вестнике". 1894. №3),
представлен анализ художественной формы и истории создания "Шинели", что
явилось в дальнейшем одной из основ для работы Б.М.Эйхенбаума "Как
сделана "Шинель" Гоголя» (1919), ссылающегося на статью Розанова. Ро-
зановские мысли и позднее нередко проникали в ткань современной
критики, растворяясь в прозе других литераторов.
Исследователь творчества Гоголя Ю.В.Манн предлагает
современное прочтение розановской интерпретации "Мертвых душ", обращаясь к
тому, что осталось живо и значимо для нашего времени: «Сказанное
В.Розановым определило не только целое направление
литературоведческих изысканий о Гоголе, включая работы В.Брюсова и А.Белого, но и
вообще характер восприятия творчества писателя в течение нескольких
десятилетий. При этом, конечно, знак "минус" с оценки гротескного начала у
Гоголя был со временем снят. Гоголевский гротеск — и, в частности,
мотивы кукольности, автоматизма, мертвенности — был оценен как одно из
высших достижений русской и мировой культуры».
Гоголевскую тему Розанов решал по-разному в разные годы.
Наиболее "утвердительными" были, пожалуй, его статьи 1902-1909 гг.2. Еще в
статье о Лермонтове, написанной в 1901 г., Розанов сопоставлял
Лермонтова и Гоголя как "великого лирика" и "великого сатирика". И здесь же
замечал, что в "Мертвых душах" Гоголь "страдает от манеры письма", эпопея
тесна ему, не позволяет сказать ни одного лишнего слова. Он не "гуляет",
как в фантастических ранних повестях, а "точно надел на себя терновый
венец и идет, сколько будет сил идти. Но вот колена подгибаются и вдруг —
прыжок в сторону, прыжок в свою сомнамбулу, "лирическое место", где
тон сатиры вдруг забыт, является восторженность, упоение, счастье сно-
' РГАЛИ. Ф. 419. On. 1. Ед. хр. 223. Л. 1.
" Единственная работа на эту тему (Ерофеев В. Розанов против Гоголя // Вопросы
литературы 1987. № 8. С. 146-175) не касается статей Розанова о Гоголе, появившихся в
периодических изданиях.
360

Розанов и Гоголь
видна"1. Здесь уже обозначен будущий "пересмотр" наследия Гоголя.
В программной статье о Гоголе Розанов определяет три
художественных стиля в истории русской литературы: карамзинский, пушкинский и
гоголевский. Карамзин украшал Россию, ее прошлое "по показаниям не-
много неправдивого зеркала, которое и льстило и манило". Тем не менее
"всякий благородный русский должен любить Карамзина". Пушкин показал
красоту русского. Он разбил зеркало и велел дурнушке оставаться
дурнушкой, но взамен внешней красивости он "потащил душу на лицо", показал
красоту души русского человека. Его заслуга в том, что он открыл русскую
душу.
Гоголь-кудесник создал третий стиль — "натуральный". Он поставил
перед нами правдивое зеркало. "При Карамзине мы мечтали. Пушкин дал
нам утешение. Но Гоголь дал нам неутешное зрелище себя и заплакал, и
зарыдал о нем. И жгучие слезы прошли по сердцу России"2.
Розанов назвал Гоголя величайшим из когда-либо живших на Руси
политических писателей. "После Гоголя стало не страшно ломать, стало не
жалко ломать", — утверждал он в той же статье. Но из этого блестящего
вывода Розанов делает заключение, обнаруживающее в нем убежденного
монархиста, каковым всегда и был Василий Васильевич Розанов. Видя в
"Ревизоре" и "Мертвых душах" сатиру на все царствование Николая I,
завершившееся поражением в Крымской войне, Розанов объявляет царя-
реформатора Александра II тем "вторым и подлинным ревизором", о
котором только упомянул Гоголь.
В статье к 50-летию смерти Гоголя Розанов утверждал, что если
Пушкина мы читаем, любим и понимаем, то Гоголя читаем, любим, но
понимаем гораздо менее, нежели Пушкина, ибо полвека после его кончины
все еще разрабатываем лишь одну половину Гоголя и далеки от того, чтобы
охватить сердцем и умом всю его "загадочную личность, все его
творчество".
Гоголь-сатирик, Гоголь-отрицатель закрыл собою, говорит Розанов,
все остальное. Исходя из этого общего приговора, Розанов не хочет
забывать и "безмерной положительности" Гоголя. "Никто столь смешною не
изобразил Россию. Соглашаемся с этим. Но отвергнет ли кто, что ни один
писатель, включая Пушкина, Тургенева и Толстого, не сказал о России и
напр. о русском языке, о русском нраве, о душе русской и вере русской
таких любящих слов, проникновенных, дальнозорких, надеющихся, как
Гоголь? Известные слова Тургенева о русском языке... не проникнуты такою
любовью, как слова Гоголя о меткости русского слова и характерности его,
и именно в связи с душою русскою, из которой исходит это слово. В отзыве
Розанов В. М.Ю.Лермонтов: (К 60-летию кончины) // Новое Время. 1901. 15 июля.
№9109.
2 Розанов В. Гоголь // Мир Искусства. 1902. Т. 8. Отд. П. С. 339.
361

Розанов и Гоголь
Гоголя больше понимания русского слова, а главное — больше любви и
уважения к могуществу души и ума русского человека"1.
Гоголь мучился выразить идеал России, особенно в конце своего
творческого пути, переходя во второй части "Мертвых душ" и в
"Выбранных местах..." почти в "административные указания и
соображения", как говорил Розанов.
Гоголь стал пророком русского "преображения". Сатира была для
него "бичом, которым он понукал ленивого исторического вола". Гоголь не
просто пророчествует, но как бы направляет Русь в ее будущее: «Какая-то
личная и исключительная связь с отечеством, на какую ни у кого другого
нет прав, сказывается в словах, почти пугающих нас
многозначительностью, смелостью и очевидною правдою. Так смела бы сказать только мать о
дитяти, вынашиваемом ею в себе, как Гоголь решается говорить о будущем
Руси, как бы тоже выношенном и созревшем в недрах его духа. "Русь! Русь!
Вижу тебя из моего чудного далека..."».
До Гоголя русская литература "порхала по поверхности всемирных
сюжегов" (Розанов называет переводы и стихи Жуковского). "Гоголь
спустился на землю и указал русской литературе ее единственную тему —
Россию. С тех пор вся русская литература зажглась идеалом будущности
России. Мысль о нем обнимает ее всю, от самых крупных до незаметных
явлений. По чувству любви к народу, по жару отечественной работы русская
литература, и именно после Гоголя, представляет единственное во
всемирной литературе явление, которого мы не оцениваем или не замечаем
потому только, что сами в нем трудимся". Так Розанов связал творчество
писателя с народностью русской литературы.
И все же "загадка Гоголя" остается. «Есть у нас еще писатель, о
котором "все перерыли и ничего не нашли" — это Гоголь», — писал в 1901 г.
Розанов в статье о Лермонтове. "Темен как Гоголь", — говорит в 1911 г.
Розанов в рецензии на французские переводы трудов Вл.Соловьева.
В 100-летний юбилей Гоголя Розанов вернулся к этой теме. Что же
такое Гоголь? Кто он? Все писатели русские "как на ладони", но "Гоголь
есть единственное лицо в нашей литературе, о котором хотя и собраны все
мельчайшие факты жизни, подобраны и классифицированы все его
письма, записочки, наконец изданы обширные личные воспоминания о нем, —
тем не менее после полувека работы он весь остается совершенно темен
для нас, совершенно непроницаем"". Нет ключа к разгадке Гоголя. Его не
просто до конца не понимают, но и все чувствуют в нем присутствие этого
необъяснимого.
Розанов В. 50-летие кончины Гоголя // Новое Время. 1902. 21 февраля, № 9328.
" Варварин В. Загадка Гоголя... // Русское Слово. 1909. 12 марта. № 58. (Под псевдонимом
В.Варварин Розанов печатался в этой газете в 1906-1911 годы).
362

Розанов и Гоголь
Как, например, объяснить, что величайший выразитель стихии
русской народности, ее провозвестник и "пророк", говоривший о русском
языке и русском "метком слове" ("Уж это-то подлинно, не притворно",
замечает Розанов), как он не притворялся же, когда говорил: "Рим есть моя
родина" (в письме М.П.Балабиной в апреле 1838 г.: увидел Рим, "родину
души своей"). Тот Рим, говорит Розанов, то католическое, ксендзовское,
что было извечным врагом православия и стихии русской народности, так
прекрасно обрисованной в "Тарасе Бульбе".
Гением формы назвал Розанов Гоголя. Он недосягаем в красоте
завершенной формы, совершенстве художественного создания. Как
Афродита Милосская воспитывает и научает ("выпрямляет", сказал Глеб
Успенский), так Гоголь потряс Россию особым потрясением: "Под
разразившейся грозою "Мертвых душ" вся Русь присела, съежилась, озябла... Вдруг
стало ужасно холодно, как в гробу около мертвеца... Вот и черви ползают вез-
де..."'.
Читая "Мертвые души", никто не подумал даже, что Чичиков вместо
Манилова мог бы попасть в деревню Чаадаева или Герцена, Аксакова или
Киреевских, мог бы, наконец, заехать в те годы в Михайловское к Пушкину
или к друзьям и ценителям Пушкина. Вместо этого Русь как бы навеки
замерла в гениальной картине, созданной Гоголем: «Чудовищами стояли
перед нею гоголевские великаны-миниатюры; великаны по вечности, по
мастерству; миниатюры по тому, что собственно все без "начинки", без зрачка,
никуда не смотрят, ни о чем не думают; Селифан все "недвижно"
опрокидывает бричку, а Собакевич "недвижно" глядит на дрозда, который
обратно смотрит на Собакевича. Все в высшей степени похоже на "Нос": не о
чем рассказать, ничего нет; а между тем вся Русь заметалась, ушибленная,
раздавленная. "Как тяжело жить! Боже, до чего тяжело жить!"».
Непреходящая красота искусства, застывшее навеки движение ("недвижно
опрокидывает бричку"), подобны изображению танца на древнегреческой урне.
Но в отличие от этого классического сравнения здесь слышится возглас
живого человека, сегодняшний голос: "Как тяжело жить!".
А далее развертывается розановская фантазия в духе гоголевского
гротеска, направленная против того наследия 60-х годов, от которого он
по-разному, но неизменно отказывался, видя в нем силу, приведшую к
революции, к утрате национального начала. «Громада Гоголя валилась на
Русь и задавила Русь.
— Нет мысли! Бедные мы люди!
— Я буду мыслителем! — засуетился Чернышевский.
— Я тоже буду мыслителем, — присоединился "патриот" Писарев. Два
патриота и оба такие мыслители. Стало полегче:
Розанов В. Гений формы: (К 100-летию со дня рождения Гоголя) // Новое Время. 1909. 20
марта. № 11861.
363

Розанов и Гоголь
— У нас два мыслителя, Чернышевский и Писарев. Это уже не
"Мертвые души", нет-с, не Манилов и не Петрушка...
Всем стало ужасно радостно, что у нас стали появляться люди чище
Петрушки и умнее Манилова. "Прочь от "Мертвых душ"" — это был лозунг
эпохи. Уже через 10-15-20 лет вся Русь бегала, суетилась, обличала
последние "мертвые души", и все более и более приходила в счастье, что
Чернышевский занимался с гораздо лучшими результатами политической
экономией, нежели Петрушка — алгеброй, а Писарев ни малейше не походил на
Тентетникова, ибо тот все лежал ("специальность"), а этот без перерыва
что-нибудь писал.
— Убыло мертвых душ!
— Прибыло души, мысли!».
Однако Розанов не мог остановиться на тезисе о том, что Гоголь
создал сатирические картины русской действительности, как утверждалось в
его статьях 1901-1902 гг. Розанову обязательно нужна была иная точка
зрения, иной поворот мысли. И в 1906 г. он поясняет, что такое для него
эти картины или "схемы" действительности: "В портретах своих, конечно,
он не изображал действительности: но схемы породы человеческой он
изваял вековечные"1.
Творчество Гоголя последнего периода вело Розанова к мыслям о
главном направлении русской литературы, к мыслям о знаменитом споре,
охватившем литературу и общество: "Что больше способствует
историческому преуспеянию человечества, нравственное ли усовершенствование
личности или перемена внешних условий, среди которых живут все
личности данного времени?"'.
Вопрос этот был решен в пользу первого тезиса еще в "Выбранных
местах из переписки с друзьями", где Гоголь в сущности призывает
каждого, от сельского священника до губернатора, потрудиться на своем
жизненном поприще, и тогда их общим трудом «воспрянет Русь от "мертвых
душ" к "живым душам"». Скептически относясь к гоголевской проповеди,
Розанов продолжает довольно саркастически: «Принимая во внимание
специальное тогдашнее настроение Гоголя, я чуть не сказал "воспрянет
Россия от казнокрадства... к благоуханию св. мощей". Типы
благодетельных помещиков и изумительных откупщиков, какими заканчиваются
"Мертвые души", уже написаны под действием заронившейся в Гоголе
тенденции: посоветовать или указать, как может каждый человек в его
положении и притом не изменяя этого положения, послужить на благо
дорогого отечества и через это споспешествовать благопреуспеянию всего чело-
Розанов В. Послесловие к комментарию "Легенды о Великом инквизиторе"
Ф.МДостоевского // Золотое Руно. 1906. № 11-12. С. 97.
"" Розанов В. Правила добродетели и условия добродетели // Новое Время. 1904. 13
сентября. № 10250.
364

Розанов и Гоголь
вечества». Проповедь моралистов всегда отталкивала Розанова, и Гоголь
не был здесь исключением.
Спор о совершенствовании личности или государственной системе
не затих после Гоголя, но "еще паче разгорелся'*. Достоевский и Толстой
пошли в этом отношении по стезе Гоголя, но, говорит Розанов, "в их
писаниях афористическая, краткая и недоказанная мысль Гоголя напиталась
кровью и красками, запылала, заострилась и вылилась в целую пропаганду,
полную и художества, и философии, и великого религиозного блеска". У
Гоголя это был лишь "штрих", у Достоевского — тенденция, а у Толстого
завершенная концепция, которой он отдал полжизни.
Особое внимание Розанова привлек вопрос о реализме Гоголя.
Важно не то, полагал Розанов, был ли Гоголь реалистом и изображал
окружающую его действительность или он живописал "свои" пороки, страсти.
Важно лишь то, как его воспринимали читатели, зрители, современники. В
статье "Святое чудо бытия" (1900) Розанов, как бы предвосхищая
нынешнюю рецептивную эстетику, писал: "Вообще, я думаю, литература есть
настолько же дело читателя, творчество читателя, насколько есть творчество
и дело писателя"1.
Наши иллюзии творят жизнь так же, как читательское восприятие
творит художественное произведение. «Жизнь и историю сотворило, и —
огромную жизнь сотворило, именно принятие его за натуралиста и реалиста,
именно то, что и "Ревизора" и "Мертвые души" все сочли (пусть ложно) за
копию с действительности, подписав под творениями — "с подлинным
верно"»*.
Судить о России по гоголевским произведениям, говорит Розанов,
было бы так же странно, как об Афинах времен Платона — по диалогам
Платона. Эта точка зрения не раз оспаривалась в критике, и ныне можно
лишь добавить то, о чем подчас забывалось в пылу полемики: читаем мы
Гоголя ведь не столько ради того, чтобы узнать, как жили люди в
николаевской России. Об этом полнее можно узнать из мемуаров и исторических
сочинений. Есть нечто иное, что влечет к книгам Гоголя все новые и
новые поколения читателей, не обремененных грузом исторических
представлений. Это нравственная, общечеловеческая ценность классики, не
сводимая к историко-социальным условиям, породившим ее.
Об изумительном чувстве слова, о духе языка Гоголя Розанов мог
писать бесконечно. "Лицо русского человека он видел под формою русского
слова, — как бы в вуали из слов, речи"*. Никто так не знал русского слова, его
духа и формы, как Гоголь. «Много ли говорит Осип в "Ревизоре"? — всего
один монолог. — "Веревочку... Давай сюда и веревочку. И веревочка приго-
' Розанов В.В. Семейный вопрос в России. СПб., 1903. Т. 2. С.44.
2 Розанов В.В. Среди художников. СПб., 1914. С. 261.
"' Там же. С. 268 (впервые: Новое Время. 1909.21 марта. № 11862).
365

Розанов и Гоголь
дится"... Так говорит этот изголодавшийся слуга около изголодавшегося
барина. И вся Россия запомнила эту "веревочку". Вот что значит дух
языка» . *
Да и самого Осипа все знают, пожалуй, лучше, чем знают и помнят
главных действующих лиц в комедиях Островского. Все последующее
развитие русского театра, говорит Розанов, продолжает "Ревизора", а не
"Бориса Годунова". Не только весь Островский, но и "Плоды
просвещения", "Власть тьмы" Толстого примыкают к "Ревизору".
Для Розанова-стилиста "в Пушкине и Гоголе слово русское получило
последний чекан. И ни у кого из последующих писателей, не выключая
отсюда и Толстого, слово не имеет уже той завершенности, той последней
отделанности, какою запечатлены творения этих двух воистину отцов
русской литературы. Мысли Толстого или Достоевского — сложнее, важнее.
Но слово остается первым и непревзойденным у Пушкина и Гоголя"2.
И еще одна особенность творчества Гоголя, на которой Розанов
особенно настаивал: "Гоголь никогда не менялся, не перестраивался"3. Он
всегда оставался Гоголем и "саде ne развивался; в нем не перестраивалась душа,
не менялись убеждения. Перейдя от малороссийских повестей к
петербургским анекдотам, он только перенес глаз с юга на север, но глаз этот
был тот же.
Дело не в том, что в "Мертвых душах" нет ни одной новой мысли
сравнительно с "Ревизором", как с присущей ему парадоксальностью
утверждал Розанов. "Выбранные места из переписки с друзьями" — это
продолжение все тех же идей "Мертвых душ". Вслед за Чаадаевым Гоголь
заговорил о "мертвом застое" в состоянии России.
Розанов напоминает слова Пушкина, сказанные о первых главах
"Мертвых душ" ("Боже, как грустна наша Россия!"). В письме к Чаадаеву
Пушкин дал знаменитый ответ о судьбах России. «Чаадаеву он мог
ответить. Но Гоголю — не смог. Случилось хуже: он вдруг не захотел ответить
ему, Пушкин вдруг согласился с Гоголем; ибо выражение его после
прочтения "Мертвых душ": "Боже, как грустна наша Россия" есть подпись под
поэмою, есть согласие с творцом поэмы. Это удивительно»'.
Два пушкинских праздника (открытие памятника в 1880 г. и
столетний юбилей 1899 г.) и открытие памятника Гоголю в Москве в 100-летнюю
годовщину его рождения показали, до чего выросло в России значение
литературы, какая это огромная и всех покоряющая сила. В отчете о гоголев-
' Там же. С. 269.
2 Розанов В. Русь и Гоголь // Новое Время. 1909.26 апреля. M 11896.
" Розанов В.В. Среди художников. С. 278.
Розанов В. Опавшие листья. СПб, 1915. Т.2. С. 303. Далее том и страница указываются в
тексте.
'' Розанов В. Среди художников. С. 281.
366

Розанов и Гоголь
ском празднике Розанов писал: "Второй большой памятник великому
писателю, — второму после Пушкина. Теперь очередь за Грибоедовым:
следующий памятник будет ему; или — коллективный памятник славянофильству
и славянофилам, этому великому московскому явлению, великому
московскому умственному движению"1.
Еще задолго до того, когда разговоры о памятнике только велись,
Розанов с неизменно присущим ему остроумием и чувством исторической
справедливости писал о ржевском протоиерее отце Матвее, оказавшем
подавляющее влияние на Гоголя в последние годы его жизни: "Этого
Мефистофеля Гоголя следовало бы поместить где-нибудь на его памятнике в
Москве, — в уголку, медальоном или фигуркою, но вообще поместить. Без
него так же неполон Гоголь, как всякий франкфуртский чернокнижник без
черного пуделя, преобразующегося в красного дьявола"".
О роли этого фанатика в жизни Гоголя (Розанов неприязненно
сравнивал его с Чертковым при Толстом), стращавшего писателя адским
пламенем и требовавшего от него не только прекращения литературной
деятельности и отречения от написанных великих произведений, но и
отречения от "чисто человеческой привязанности к памяти благородного
Пушкина", Розанов писал в той же статье: «о. Матвей своей упрямою
"верою", стоявшей на фундаменте неведения и равнодушия, житейского
индифферентизма и умственной узости, не только сдвинул гору-Гоголя, но
и заставил ее шататься и, наконец, пасть к ногам своим с громом, который
раздался на всю литературу и был слышен несколько десятилетий».
В качестве корреспондента "Нового Времени" Розанов принял
участие в торжествах по случаю открытия памятника Гоголю и описал их в
статье "Гоголевские дни в Москве", состоящей из двух частей: первая тогда
же появилась в "Новом Времени", а вторая с описанием речей и обеда в
Думе была написана в 1913 г. по воспоминаниям.
Один случай остался особенно памятен Розанову своей свежестью и
чистотой. На обеде он обратил внимание на маленького человека
пожилого возраста, преподавателя гимназии, который часто повторял: "Я,
батюшка, — шестидесятник.." И прибавлял еще: "И на этом остаюсь..." "За много
лет,— говорит Розанов,— я пережил впервые свежее впечатление людей тех
лет или учеников тех лет,— и не могу передать, как оно было мило, хорошо,
приятно".
И снова Розанов преподносит нам урок исторической
справедливости, непредвзятости, своей "непартийности" в честном русском смысле
этого слова. Вспоминая этого старого шестидесятника, Розанов пишет:
«Несносная сторона "гоголевских дней в Москве" заключалась в том, что
все несколько ломались, все говорили "не очень себе нужное", — и этот учи-
' Там же. С. 258 (впервые: Новое Время. 1909. 3 мая. № 11903).
" Варварин В. В современных настроениях // Русское Слово. 1907.31 августа. № 200.
367

Розанов и Гоголь
телек с упорной жизнью в себе и для себя, и с благородной привязанностью к
годам, которые в сущности прошли и не могли его поблагодарить, не
могли даже его услышать — был необыкновенно красив. Он чувствовал себя
окруженным — тут за вином, тут за столом — "новейшей русской
литературой", отчасти декадентством, отчасти мистицизмом, отчасти черт знает
чем» .
В том же самом году, когда Розанов выступал со статьями по поводу
открытия памятника Гоголю, появилась его первая работа,
пересматривающая значение писателя в истории русской литературы. На первый план
выдвигалось родовое мистическое начало. Осветив историю
"кровосмесительных браков" в библейские времена, он обращается к
гоголевской "Страшной мести", истории о том, как "отец тянется стать
супругом собственной дочери".
Пушкин такого бы не стал рассказывать, "не заинтересовался бы". «К
таким и подобным сюжетам Пушкина не тянуло. Он рассказал графа
Нулина, рассказал в "Руслане и Людмиле" как старец Черномор "ничего не
мог",— и посмеялся. Волокитство, приключение и анекдот — это формы
отношения европейца к половому акту; или "скука" в нормальном
супружестве. Гоголь непостижимым образом потянулся рассказать... сюжет Библии
о Лоте и дочерях его»2.
Гоголь начал рисовать такой сюжет. Катерина в замке отца-колдуна.
«Вполне магическая страница... Всякий, кроме Гоголя, остановившийся на
сюжете этом, передал бы осязаемую его сторону: "поймал" бы отца и
Катерину в коридоре, на кухне, в спальне, хорошо прижав коленом,
запротоколировал все с "реальными подробностями", как поступают в консисториях
при выслушивании подобных "дел". "Где лежала юбка и куда были
поворочены ноги". Так, между прочим, пишет в одной пьесе и глубокомысленный
Ф.Сологуб: "отец сказал то-то, дочь ответила так-то", и затем занавес и
многоточие. Да, собственно, что же иначе и написать обыкновенному человеку^.
Необыкновенность Гоголя, чудодейственность его выразилась в том, что он
написал совершенно другое!! Но именно то, что по-настоящему следовало:
он выразил самую сущность кровосмешения».
И далее следует полуфантастический, полуреалистический разбор
интересующей Розанова темы с непременным выходом в
кровнородственные отношения в семье. Чтобы достигнуть "земного
совокупления", отец-"волхованием" своим достигает этого звездного, астрального
"совокупления"... с туманом, эфиром, кровью, "душою". Так произошел
синтез розановского "семейного вопроса", изучению которого он отдал
многие годы, и анализа творчества Гоголя. Но все это творилось еще в
"любви" к Гоголю, к его мастерству слова.
Розанов В.В. Среди художников. С. 260.
Розанов В.В. Магическая страница у Гоголя // Весы. 1909. N 9. С. 45-46,61.
368

Розанов и Гоголь
И вдруг (именно "вдруг", как у Достоевского) в "Опавших листьях" на
Гоголя обрушивается такой шквал ненависти и презрения, который может
быть обращен лишь к чему-то очень близкому, выстраданному. С позиций
нормальной человеческой логики это необъяснимо.
"Откуда эта беспредельная злоба?'' — спрашивал Розанов о Гоголе. То
же можно было бы спросить и у него самого, пишущего о Гоголе. Такое,
конечно, копилось годами и выплеснулось в "Опавших листьях" не просто
на Гоголя, а на целое направление русской литературы — сатирическое.
"Смех не может ничего убить. Смех может только придавить" (Т. I. С.
160), — считал Розанов. Его жена Варвара Дмитриевна ненавидела Гоголя.
На вопрос почему, отвечала коротко: "Потому что он смеется". Розанов
долго не мог понять истинной причины, а затем согласился с ней, что смех
— вещь недостойная христианина, низшая категория человеческой души, и
внес это в оценку Гоголя в "Легенде о Великом инквизиторе".
Отсюда уже один шаг до отрицания всего сатирического
направления от Фонвизина до Щедрина, ибо «"сатира" от ада и преисподней, и пока
мы не пошли в него и еще живем на земле, т.е. в средних ярусах, — сатира
вообще недостойна нашего существования и нашего ума» (Т. 2. С.248). Это
отрицание смеха и сатиры Розанов с гордостью называл "каноном
мамочки", бытовые суждения которой нередко возводились писателем до уровня
нравственного императива.
Смех Гоголя переворачивал всю душу Розанова. И чем гениальнее
был этот смех, тем большее ожесточение он вызывал, потому что победить
его было невозможно. Сражение с Гоголем, начатое в первом коробе
"Опавших листьев", приобрело гротескные черты, как будто вновь
встретились Хома Брут и Вий: «Идиот таращит глаза. Не понимает. "Словечки"
великолепны. "Словечки" как ни у кого. И он хорошо видит, что "как ни у
кого", и восхищен бессмысленным восхищением и горд тоже
бессмысленной гордостью.
— Фу, дьявол! — сгинь!..
Но манекен моргает глазами. Холодными, стеклянными глазами. Он
не понимает, что за словом должно быть что-нибудь, — между прочим что за
словом должно быть дело; пожар или наводнение, ужас или радость. Ему это
непонятно, — и он дает "последний чекан" слову...
— Фу, дьявол! Фу, какой ты дьявол!! Проклятая колдунья с черным
пятном в душе, вся мертвая и вся ледяная, вся стеклянная и вся
прозрачная... в которой вообще нет ничего\
Ничего!!!
Нигилизм!
— Сгинь, нечистый!
Старческим лицом он смеется из гроба:
— Да меня и нет, не было! Я только показался...
369

Розанов и Гоголь
— Оборотень проклятый! Сгинь же ты, сгинь! сгинь! С нами
крестная сила, чем оборониться от тебя?
"Верою", подсказывает сердце. В ком затеплилось зернышко
"веры",— веры в душу человеческую, веры в землю свою, веры в будущее
ее,— для того Гоголя воистину не било.
Никогда более страшного человека... подобия человеческого... не
приходило в нашу землю» (Т. 1. С. 137—139). Розанов видит, как в
гоголевскую "пустоту" проваливается вся Россия.
Дьявольское могущество Гоголя всколыхнуло все "море русское":
«Тихая, покойная, глубокая ночь.
Прозрачен воздух, небо блещет...
Дьявол вдруг помешал палочкой дно: и со дна пошли токи мути,
болотных пузырьков... Это пришел Гоголь. За Гоголем все. Тоска.
Недоумение. Злоба, много злобы. "Лишние люди". Тоскующие люди. Дурные люди
все врозь. "Тащи нашу монархию в разные стороны".— "Эй, Ванька: ты чего
застоялся, тащи! другой минуты не будет"» (Т. I. С. 295-296). "Смех"
Гоголя, думает Розанов, отрицает Россию. Он сродни "революции". Вот почему
Розанов его не приемлет.
"Появление Гоголя было большим несчастием для Руси... В Гоголе
было что-то от трупа"1, — писал Розанов в готовившейся к печати книге
"Мимолетное". Казалось бы, все дурное уже сказано о нем. Но нет, и
Розанов отводит особую запись в "Опавших листьях" обвинению Гоголя в
некрофилии.
В жизни Гоголя не интересовали женщины, у него не было
"физиологического аппетита" к ним. Зато поразительная яркость кисти
везде, где он говорит о покойницах. Он вывел в своих произведениях
целый пансион покойниц, и не старух, а все молоденьких и хорошеньких.
Герой "Страшной мести" Бурульбаш сказал бы: "Вишь, турецкая душа, чего
захотел" (Т. 2. С. 157). Конечно, у Гоголя говорится и о покойниках-
мужчинах (вопреки утверждению Розанова, что ни одного мужского
покойника он не описал), но это как-то не привлекало внимания автора
"Опавших листьев", "не работало" на его концепцию, которую он развил
еще в статье "Тут есть некая тайна" (о "Коринфской невесте" Гёте в
журнале "Весы". 1904. № 2).
В "Опавших листьях" есть запись о печатном слове: «Техника,
присоединившись к душе, — дала ей всемогущество. Но она же ее раздавила.
Получилась "техническая душа", лишь с механизмом творчества, а без
вдохновения творчества» (Т. I, 163). Мысль о "механическом творчестве" в
век печатного станка всегда волновала писателя. Он поворачивал ее и так и
этак. То в житейском плане: «После книгопечатания любовь стала
невозможна. Какая же любовь "с книгою"?» (T.I. С. 25). То выходя на просторы
1 РГАЛИ. Ф. 419. Oil. 1. Ед. хр. 224. Л. 1.
370

Розанов и Гоголь
русской и мировой литературы: "Мертвые души" написало время, "Горе от
ума" написало тоже время, "Дон Кихота" — время же, эпоха. Авторы только
прибавили немного к работе этого старца-времени: перевели данное
природою в трех измерениях, в категорию слов.
Представив Гоголя, Грибоедова, Сервантеса жертвами
"механического творчества", Розанов зачисляет их в разряд "однодумов":
Грибоедов, излив всего себя в гениальной комедии, был потом бессилен
что-либо создать. «Ведь и Гоголь после "Мертвых душ" и А.А.Иванов после
картины "Явление Христа народу" — затосковали и ничего далее не могли
создать. Тут есть, действительно, какая-то однодумность; способность к одному
подвигу, к одному творению, но зато исключительной величины... Ведь и
Жанна д'Арк не могла бы "каждый год" освобождать Францию»1.
"Горе от ума", "Дон Кихот" и "Мертвые души" представлены
Розановым как результат "копирования" жизни, а не плод художественного
воображения, как "гениальное платье на исторически отчеканенного урода".
«Здесь творило "дыхание истории" и менее личный гений. Личный гений
старался лишь не отступить от действительности. "Лепи по образу" — вот
задача. Тут дело в точности, а не во вдохновении».
Если мы приняли посылку об "однодумности" названных писателей,
то из нее естественно и неизбежно следует вывод: «Может быть, "Мертвые
души" гениальнее Гоголя и "Горе от ума" гениальнее Грибоедова, и "Док
Кихот" гениальнее Сервантеса. Но они-то естественно все себе приписали, и,
не в силах будучи продолжать творчество в уровень с прежним, затосковали.
А не могли продолжать творчества, потому что гипсовый слепок вообще
кончился, ибо кончился уродец...».
Писатели — "неоднодумы", к каковым Розанов относил Пушкина,
Толстого, Лермонтова (хотя последний и "знал одной лишь думы власть"),
не могли прекратить творчества, ибо они не копировали, а творили. У них
душа пела, а у Грибоедова «вообще не пела, она была вообще без песен. Он
имел гениальный по наблюдательности глаз, великий дар смеха и
пересмеивания, язык, "острый как бритва", с которого "словечки" так и
сыпались. "Словечки" в "Горе от ума" еще гениальнее всей комедии, ее
"целости": "словечки" перешли в пословицы. Как отдельные фигурки
"Мертвых душ" тоже выше компоновки сей "русской поэмы". Но "смех",
"словечки" и "острый глаз" не образуют собственно вдохновения».
Негативная интерпретация Грибоедова здесь явно возобладала, несмотря на все
оговорки о гениальности.
Однако Розанов не был бы Розановым, если бы дал лишь
*однодумную", отрицательную оценку Гоголя. И появляются записи совсем
иного настроя: "Перестаешь верить действительности, читая Гоголя. Свет
искусства, льющийся из него, заливает все. Теряешь осязание, зрение и ве-
Розанов В. Трагедия механического творчества // Новое Время. 1912. 3 февраля. № 12894.
371

Розанов и Гоголь
ришь только ему" (Т. 2. С. 46). "Ни один политик и ни один политический
писатель в мире не произвел в "политике" так много, как Гоголь" (Т. 2.
С.47). Похвалы высокие, но едва ли любящие. За ними стоит мысль о том,
что Гоголь положил начало критике всего существующего строя,
"нигилизму". Потому "ни один политик" и не сравнится с ним.
Принцип розановских антиномий, "двуликости" сказывается здесь
вполне ощутимо. После Октябрьской революции Розанов признал победу
Гоголя: «Революция нам показала и душу русских мужиков, "дядю Митяя и
дядю Миняя", и пахнущего Петрушку, и догадливого Селифана. Вообще —
только Революция, и — впервые революция оправдала Гоголя»1. Так
завершился спор Розанова с одним из самых "страшных" для него писателей.
В письме к П.Струве в 1918 г. Розанов признал правоту Гоголя в
предсказании "русского бунта": «Он увидел русскую душеньку в ее
"преисподнем содержании"»2. Но революция оправдала не только Гоголя.
Она оправдала то, что Розанов отрицал всю жизнь. Горькое то было
оправдание для него: "Прав этот бес Гоголь", — писал он в первом выпуске
"Апокалипсиса нашего времени" в ноябре 1917 г. В последнем же письме к
своему молодому другу Э.Голлербаху осенью 1918 г. вновь обратился не
только к Гоголю, но и к Щедрину: «Целую жизнь я отрицал тебя в каком-то
ужасе, но ты предстал мне теперь в своей полной истине, Щедрин, беру
тебя и благословляю. Проклятая Россия, благословенная Россия. Но
благословенна именно на конце. Конец, конец, именно — конец. Что делать:
гнило, гнило, гнило. Нет зерна — пусто, вонь; нет Родины, пуста она.
Зачеркнута, небытие. Не верь, о, не верь небытию, и — никогда не верь. Верь
именно в бытие, только в бытие, в одно бытие. И когда на месте умершего
вонючее пустое место с горошинку, вот тут-то и зародыш, воскресение. Не
все ли умерло в Гоголе? Но все воскресло в Достоевском. О, вот тайна
мира, тайна морального "воскресения", с коим совпадает онтологическое
космогоническое воскресение»*.
Так претворилась у Розанова евангельская притча о зерне, ставшая
эпиграфом к "Братьям Карамазовым", ибо Гоголь и затем Некрасов,
Щедрин показали "Матушку Натуру", которая привела к русской революции, к
смерти старой России.
7995
Розанов В. Гоголь и Петрарка // Книжный угол. 1918. № 3. С. 10.
" Вестник русского христианского движения. Париж, 1974. № 112—113. С. 142 (Цит. по:
Синявский А. "Опавшие листья" В.В.Розанова. Париж: Синтаксис, 1982. С. 313).
Розанов В.В. Письма В.В.Розанова к Э.Голлербаху. Берлин: Гутнов, 1922. С. 125-126.
372

РОЗАНОВ И ЛЕВ ТОЛСТОЙ
Поистине, каждое обвинение, какое мы хотели бы
бросить в Толстого, падает обратно на наши головы.
В.В.Розанов. Литературные очерки
Василий Васильевич Розанов как литературный критик создал свою,
нетрадиционную концепцию русской литературы. Его оценки Гоголя и
Достоевского, Чернышевского и Щедрина были необычны и шокировали
не только современников, их стороной обходило и советское
литературоведение. Но вдруг оказалось, как то бывает с подлинно талантливыми
натурами, что ныне розаковские представления о литературе и культуре
ближе и важнее нам, чем утвердившиеся хрестоматийные взгляды на
классику.
В начале нашего века Розанов произнес свой "завет" литературной
критике, как будто обращенный в сегодняшний день: «Любите просто
критику, любите другого в критике, а не себя, критикующего. Это — маяк, один
и верный. Критика — это бескорыстие; единственный род литературы без
отравляющего "я" в себе. Посему-то она на высоте служения — святая
область. Где "я умираю" для "других"».
Статьи Розанова о Толстом, о том, что творилось в русском обществе
"возле Толстого", не переиздавались, затеряны в газетных подшивках. Я
позволю себе приводить иногда пространные выдержки из них, чтобы
дать читателю представление о своеобразии розановской критической
мысли.
Изначально Розановым владела идея пересоздания мира по законам
красоты и гармонии в его собственном понимании, приближающаяся к
народным мифопоэтическим воззрениям. И он творит свой розановский
миф подобно старозаветному пророку, создает современную сказку. В
процессе этого мифотворчества он опирается на традиции мировой культуры,
восходящие и к Древнему Египту, и к Ветхому Завету, и к Евангелию.
Проецируя все это богатство на русскую литературную классику, Розанов в то
же время едко с ней полемизирует, проявляя чисто розановскую способ-
373

Розанов и Лев Толстой
ность взглянуть на все по-своему и вместе с тем с народной точки зрения,
сочетая розановскую парадоксальность с народной непосредственностью.
Одну из ранних своих статей о Толстом Розанов назвал "Семья как
религия" (1898). В ней он утверждает, что вся литературная деятельность
Толстого вытянулась в тонкую и осторожную педагогику около "семьи",
"яслей". "Он дал, в тихих и прекрасных картинах, поэзию и почти начало
религии семьи. Анна разрешается от бремени; Кити — в муках рождения
кричит; Наташа смотрит пеленки ребенка и, перебивая политические речи
мужа, говорит: "Не надо доктора, опять желтым". Это так ново после
гражданства Тургенева, вечного быта — у Гончарова, "купцов" — Островского.
Все ново тут, и смелость не попадавшего никогда в литературу рисунка, но
главное — ков сам автор!»1.
Вместе с тем понимание семейного начала Толстым вызывало у
Розанова постоянное желание спорить, ибо он видел в поздних писаниях
"великого старца" попытку отрицать брак, подкрепленную евангельскими
словами против сексуального начала в жизни: "А я говорю вам, что всякий,
кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в
сердце своем" (Матф. V, 28).
Слова эти, как известно, стали эпиграфом к толстовской
"Крейцеровой сонате", вызвавшей у Розанова неприятие: «"Крейцерова
соната" есть мучительное и мрачное, хотя, как мы убеждены, совершенно
ложное явление; это — кроткий демонизм, демонизм "братчиков" и
"сестричек", из-за которого так и слышится ария г. Яковлева в опере
Рубинштейна на известные слова Лермонтова, открывающая эту оперу:
Проклятый мир...
Презренный мир » .
Появление повести в 1891 г. взволновало всю Россию, ее обсуждали
вслух и наедине с собой, о ней писали и спорили. Прошло семь лет.
Розанов увидел в ней нечто вечное, она "как бы сегодня сказана". "Новый
пересуд" ее вызывает интерес, и он обращается к ней в статье "Семья как
религия".
В "Крейцеровой сонате" Розанов видит два смысла: явный,
направленный против брака и полагающийся на евангельские слова: "лучше не
жениться", и тайный, состоящий в утверждении брака, но с глубоким
недоумением: "Что же он такое? роман Бетси Тверской с Тушкевичем и с
лакеем ("Анна Каренина")? любовь Николая Левина к его Марье Ивановне?
Розанов В. В мире неясного и не решенного. 2 изд. СПб.: Меркушев, 1904. С.54-55. Далее
страницы этого издания указываются в тексте.
Розанов В. Кроткий демонизм //Новое Время. 1897. 19 ноября. № 7806. (То же в кн.:
Розанов В.В. Религия и культура. СПб., 1899. С. 161).
374

Розанов и Лев Толстой
эфирность Кити, которую рвет Толстой, изображая ее животные крики в
родах? печальная картина "ухмыляющихся протопопов" в предчувствии
грязи развода Анны с мужем? адвокат, при разговоре об этом ловящий
моль и сокрушающийся, что обивка мебели к осеки будет испорчена?" (54).
Так мысли и недоумения, которые владели Толстым при написании "Анны
Карениной", не были поняты читающей публикой и выплеснулись в
"Крейцеровой сонате" "рыданиями и проклятиями" Позднышева-
Толстого.
Здесь же, по мысли Розанова, лежит одна из причин отчуждения
Толстого от церкви, ибо история брака Карениной, даже трагическая
смерть ее, потрясшая Россию, "не нашла никакого отзвука в духовной
литературе, никакого ответа на мучительнейшие проблемы" (54).
Церкви не было дела до жизни и страданий людей в браке и вне
брака, поэтому, пишет Розанов, Толстому нет дела до церковных догматов.
Такова "логика его отпадения и глухоты к церкви".
Смысл религии Розанов видит в браке, сущность которого в любви:
"Нет высшей красоты религии, нежели религия семьи. Но тогда и семья,
т.е. в крепости своей, в плотскости своей, в своей очевидной телесной
зависимости и связности, не есть ли также, обоюдно и взамен, религия? Т.е.
если столь очевидно религия льется из плотских отношений, то и обратно
— нет ли религиозности в самых плотских отношениях?" (66).
Утверждая "телесность", "плотскость" христианства, Розанов
приходит к выводу, что целомудрие воплощается не в девицах, а в женах.
Подобно тому как продолжение брака, когда в нем умерла любовь и правда,
превращается в разврат, так брак как явление деятельного пола не только не
разрушает целомудрия, ко созидает его. «Именно целомудренная-то
женщина и становится источником глубочайшего к ней влечения. Тарквикий
рискнул короной для одной такой; Достоевский, вовсе не догадываясь о
конечном смысле своего рисунка, дал нам ряд таких порывов
("Карамазовщина", "Свидригайлов")» (64).
Отрицанию толстовским Позднышевым семейного начала Розанов
противопоставил мысль, что "истина пола и душа полового притяжения не
разврат, ко чистота, целомудрие". На этом порыве и завязывается брак, и
потому "половой акт, в душе и правде своей, для нас совсем теперь
утерянной, есть именно акт не разрушения, а приобретения целомудрия" (64).
Все это сказано не только в противовес "Крейцеровой сонате".
«Позднышев, коего без нескромности мы можем отождествить с Толстым
— он плачет о браке; это — не он убил жену: он взят как иллюстрация, как
иллюстрирующий, и иллюстрирующий Толстой-Позднышев не только не
"убил" жену, но в мелко растленном обществе вырос в столп постижения
семейной красоты и создал почти литературу целомудрия» (65). Именно в
этом состоит "тайный смысл" повести Толстого.
375

Розанов и Лев Толстой
В течение двух десятилетий, и при жизни Толстого, и после его
смерти, писал Розанов о великом писателе, восхищаясь мастерством
художника и постоянно оспаривая его мысли, о чем бы тот ни говорил — о
жизни и смерти, о Христе и церкви, о семье и браке.
Все началось со скандала, который вызвала появившаяся в августе
1895 г. статья Розанова "По поводу одной тревоги гр.Л.Н.Толстого". В ней
были допущены неуважительные выражения в адрес Толстого, что
немедленно вызвало протест в газетах. Розанов сейчас же опубликовал
"Необходимое разъяснение" по поводу обвинения в "грубости": он
обращался к Толстому на "ты". Однако журнал "Русский Вестник", где
появилось это "Разъяснение", сделал существенные пропуски в статье, и Розанов
был вынужден перепечатать ее полностью (с сопроводительным "Письмом
в редакцию") в другом журнале — "Русское Обозрение" за ноябрь 1895 г.
Изъясняя свою позицию и тон статьи о Толстом, в которой он
упрекал писателя в страхе смерти, Розанов подчеркивает, что, если бы теперь,
после сделанных в печати критических замечаний, ему пришлось говорить
о том же, он "не мог бы взять ни одного слова назад и не изменил бы ни
одной черты в манере изложения".
Здесь же Розанов говорит о личностном начале в "вызвавшей
наибольшие волнения" повести "Крейцерова соната", считая, что за речью и
объяснениями главного героя все отгадали фигуру автора: «В
"Послесловии" к "Крейцеровой сонате" гр. Л.Н.Толстой и не отверг этого.
Он признал, что "повесть" — тут ни при чем, и смысл произведения
заключается в изложении им, устами Позднышева, собственных взглядов на
жизнь, на отношение между полами, на возможность или невозможность
христианского брака»1.
Идеи о браке и семье, высказанные в "Крейцеровой сонате",
волновали Розанова многие годы. Повторяя в одной из позднейших статей
мысль, что "Толстой разрыдался над своим сюжетом, художественно
разрыдался, морально разрыдался", Розанов сравнивает повесть Толстого с
романом Мопассана "Жизнь". Появление книги Мопассана, пишет он,
должно было бы вызвать съезд французского духовенства для обсуждения
положения французской семьи, какие-нибудь распоряжения властей, а то и
самого папы. Но ничего не было. Книгу прочли, восхитились и только.
Были только "читатели".
Иное произошло после выхода "Крейцеровой сонаты". Она,
подчеркивает Розанов, "вызвала действие в России. Прочтя ее, многие стали иначе
жить половой жизнью, переменили свое отношение к своему полу"2.
Появилось множество статей, разгорелись споры. Но, печально замечает Ро-
Розанов В. Необходимое разъяснение // Русское Обозрение. 1895. №11. С.503.
*" Розанов В. Русское и французское мастерство слова //Новое Время. 1909. 14 августа. №
12005. При цитировании одного газетного источника сноски не повторяются.
376

Розанов и Лев Толстой
занов, по русскому обычаю все это не договорилось, осталось нерешенным.
"Но отзвук был. Во Франции — никакого".
В первой развернутой статье о творчестве Толстого, написанной к
70-летию его рождения, Розанов еще не обрел в полную силу своего голоса.
Он пишет традиционно-юбилейно, в духе литературной критики того
времени: "Много есть прекрасных лиц в русской литературе, увитых и
повитых задумчивостью"1. В таком эпическом стиле речь идет о лицах Тютчева,
Тургенева и других писателей, дополняющих и договаривающих
"недоговоренное в полком собрании сочинений".
Но вот Розанов обращается к Толстому, к "лицу" Толстого: "При
рассматривании портретов Толстого невольно думалось: именно такого
прекрасного лица еще не рождала русская литература — коренное русское
лицо, доведенное до апогея выразительности и силы". И вдруг появляется
"розановское", то есть не такое, как во всех юбилейных статьях. Этому
"прекрасному лицу" суждено "через немного лет сбежать в могилу,
укрыться стыдливо под землю как преждевременному явлению".
Розанов как бы ожидает смерти Толстого, чтобы исчезло "давление"
этого титана мысли. Даже срок определен: "через немного лет". И
продолжает: "Умри он, так мало пишущий, и река русской литературы сейчас же
превратится в пересыхающее болотце. Даже когда он не пишет — он
думает; он всех нас видит; слава Богу, он жив — и нам как-то бодрее работать,
больше воздуха в груди, яснее кажется солнце: великая связность людей,
великое единство биений пульса в них!". Для Розанова необыкновенно
важно, что Толстой воплощает в себе "полноту бытия человеческого" и сам
полок, целостен как человек.
Мысль о приближающейся смерти Толстого сопровождала Розанова
и позднее. В 1907 г. в газете "Русское Слово" он пишет серию статей о нем
под названием "На закате дней". Но это еще впереди, а пока вся Россия
читает новый роман Толстого "Воскресение".
Толстовская проповедь непротивления как одна из сторон русской
действительности дореволюционной эпохи вызывала активное неприятие
Розанова. Он писал об этом не только в многочисленных статьях о
Толстом, но и при каждом удобном случае. Полемизируя с публицистом
Д.В.Философовым, он как бы мимоходом замечает: «Удивительны
наивности Толстого, который пытался нравственно возродить человека на
средневековый лад или на буддийский лад. "Видали ли вы святого, который,
увидев голодного коршуна, дал ему клевать свою грудь"... Хоть бы и был
такой святой •— никакого в нем проку. Сам себя утешал и сам на себя
любовался в зеркало. Нам нужно воскресение не этих нервно-патологических
экстазов средневековья, а нужны добродетели поля, площади и улицы. Вот
ты "в толпе" стой прямо, не гнись, не льсти; это добродетель мужества, а не
1 Розанов В. Гр. Л.Н.Толстой //Новое Время. 1898. 22 сентября. № 8107.
377

Розанов и Лев Толстой
добродетель сострадания, и она нужнее, важнее, наконец даже
благороднее»1.
И как ни странно то может показаться, эту "добродетель мужества"
Розанов увидел в изображенной в конце романа "Воскресение" группе
политических ссыльных. Это те "новые люди", которых подметил Толстой и
которых Розанов противопоставил "непротивленцу" Нехлюдову. «В то
время как Нехлюдов коверкается, ходит и на руках и на четвереньках "за
Катюшей" или без "Катюши", с Евангелием или социологией, и вообще
полусмешон, полужалок, — они политические ссыльные> вполне
натуральны и отличаются отсутствием всякой нравственной деланности,
искусственности»2. Эти люди и нравственно выше Нехлюдова.
На Розанова эти "новые люди" произвели впечатление "свежего
пятна", озаряющего все вокруг. Ведь они, эти ссыльные, и для Толстого
явление необычное, толстовских книжек читать не станут, не "будущие
толстовцы".
Розанов сравнивает их с образами нигилистов и революционеров у
Тургенева, Чернышевского, Гончарова и приходит к выводу, что лишь
Толстой смог создать образы живых людей без схематизма и утрирования,
свойственных как "антинигилистическому роману", так и роману
Чернышевского. "Толстой не только больше жил и больше видел, чем Гончаров и
Тургенев, но он и более пытливый, менее доверчивый, зорче
наблюдающий человек. Притом Толстой — резкий сатирик, бич сатиры, когда есть
предмет для сатиры".
Сатиру Толстого современники обычно как-то не примечали. В
Чехове видели юмориста, а у Толстого все более про "диалектику души"
рассуждали. А вот Розанов не только увидел, но и по-своему выразительно
определил: "бич сатиры".
В 1902 г. Розанов представил в Религиозно-Философское общество
свою лекцию "Об отлучении гр.Л.Толстого от церкви", в которой говорил
о церковной несостоятельности (а-эклезиастичности) этого акта, ибо
"нельзя алгебру опровергать стихами Пушкина, а стихи Пушкина нельзя
критиковать алгебраически".
Видя в Толстом величайший феномен русской религиозной истории
XIX столетия, Розанов сравнивает Толстого с дубом, на который покусился
бюрократический Синод: "Дуб, криво выросший, есть дуб, и не его судить
механически-формальному учреждению, которое никак не выросло, а
сделано человеческими руками"\
Розанов В. "Магнитские" и Философов //Новое Время. 1911.5 сентября. № 12745.
" Варварнн В. Новые люди // Русское Слово. 1906. 20 февраля. № 49. (То же в кн.: Розанов
В. Когда начальство ушло... СПб., 1910. С. 15.
Розанов В. Около церковных стен. СПб.: тип. Вайсберга и Гершунина, 1906. Т.2. С.452.
378

Розанов и Лев Толстой
Позднее, после поездки в Ясную Поляну, Розанов пишет добавление
к лекции об отлучении Толстого. Отвергая бездушие и формализм
действий Синода, он признает лишь "искреннее действо" самого верующего
народа. Толстого могла бы осудить толпа закричавших мужиков, баб, веру и
даже суеверия которых он оскорбил: «Нужны эти воспламененные лица,
горячо дышущие груди, поднятые руки, загоревшиеся глаза. Нужно "с
кровью" оторвать такое явление, такого человека от своей груди, от народной
груди; а вот "крови"-то мы и не видели, а только бумагу и номер. Это
кощунство, а не серьезный факт»1.
Как видим, позиция Розанова неоднозначна. Незадолго перед тем он
напечатал под псевдонимом статью об отрицании Толстым церковных
таинств2. Раздавались голоса, будто Розанов чуть ли не одобрял отлучение
Толстого, но подобное утверждение возможно лишь при догматическом
образе мышления, чуждом диалектическому уму Розанова.
Розанов приводит услышанный им в Ясной Поляке рассказ жены
Толстого о том, как тот воспринял весть о своем "отпадении"\ «"В утро,
как пришло через газеты известие, что Синод отлучил его от Церкви, он
собирался гулять и уже одел пальто. Принесли газеты с этим известием: и,
прочитав тут же в прихожей об отлучении — он подтянул кушак и, взяв
шапку — вышел". Таким образом, — продолжает уже Розанов, — в то время
как Россия и частью Европа столь сильно волновались этим "событием",
оно не нарушило его привычного моциона и, вероятно, пищеварения»4.
"Внецерковность" действий Синода оставалась для Розанова бесспорна.
Русское духовенство от простых священников до митрополитов,
пишет Розанов, не читало, иначе как случайно и в отрывках, даже "Войну и
мир" и совершенно не имеет понятия о других произведениях Толстого.
«И духовенство совершенно не знало, а в случаях знания — совершенно не
понимало тот огромный, волнующийся и тонкий духовный мир, в который
Толстой проник с небывалою проницательностью. Духовенство наше не
только литературно не образовано, но оно и психологически не развито: и
сомнения, тревоги, колебания, мучения совести и ума Левина ("Анна
Каренина"), князя Андрея Болконского и Пьера Безухова ("Война и мир"),
Оленина ("Казаки"), Нехлюдова ("Воскресение" и "Утро помещика") —для
него просто не существовали. Все это казалось "вздором и баловством
барской души"...»*'.
Там же. С.454.
Мирянин. О главном сомнении гр. Л.Н.Толстого // Миссионерское Обозрение. 1901.
Июль-август. С.90 (то же в кн.: Розанов В. Около церковных стен. СПб., 1906. Т. 1. С. 231*
234).
" См. кн.: Позойский С. К истории отлучения Льва Толстого от церкви. М.: Сов. Россия. 1979.
Розанов В. Около церковных стен. Т.2. С.252.
"' Розанов В.В. Л.Н.Толстой и русская церковь. СПб.: Суворин, 1912. С.9. Впервые
опубликовано по-французски в журнале: Revue contemporaine. СПб., 1910. 20 ноября. № 12. С.93- 10:"».
379

Розанов и Лев Толстой
Но и здесь позиция Розанова как всегда неоднозначна. Толстой
видел темноту и корыстолюбие духовенства, гневался и обличал пышные
церковные службы и пышные облачения, властолюбие и честолюбие
духовенства. Но это, по Розанову, лишь "мелкая правда".
Все последнее десятилетие жизни Толстого было ознаменовано
непрекращающейся борьбой против него церкви. В канун празднования 80-
летия писателя случилась "совершенно невероятная вещь". Но
предоставим слово Розанову: «В то время как вся Россия, в самых отдаленных ее
уголках, перелистывая тот или иной том Толстого, мысленно обращается в
Ясную Поляну и говорит душою самые дорогие свои слова, самые теплые
великому писателю, украсившему на полвека свою страну и народ, — в это
время с Сенатской площади Петербурга раздался голос, изрекающий по
образцу испанской инквизиции — "veto". Духовное ведомство, в обычных
канцелярских формах своего делопроизводства, выпустило бумагу,
призывающую "православных чад церкви" воздержаться от чествования графа
Л.Н.Толстого и тем избавить себя от суда Божия, помня, что "Бог поругаем
не бывает"...»1.
Синод, отлучивший графа Толстого, вновь ополчился на него. Но
ныне интересно не это. Интересно и поучительно другое: мужество
Розанова, посмевшего выступить против правительственного "veto", против
шельмования великого писателя.
Тридцать, сорок, пятьдесят лет спустя в России не оказалось
писателей и публицистов с таким чувством гражданского долга и мужества,
способных открыто выступить против "власти предержащей". Таковы
"парадоксы" именовавшегося у нас "реакционером" Розанова, подавшего
достойный пример последующим поколениям русских писателей,
которые, однако, оказались глухи к нему. Честность и порядочность Розанова
восторжествовала в истории. Розанов утверждал, что при литературных
чествованиях, к которым относится и юбилей Толстого, принимаются во
внимание исключительно литературные труды, и никто в это время не
рассуждает о вере и религии или о церкви и политике. Это — явления другого
порядка и стоят совершенно в стороне. Смешивать их нельзя.
Общечеловеческие ценности Толстого — выше классовых и
религиозных. К этому выводу Розанов приходит в то время, когда на другом
полюсе общественной мысли В.И.Ленин пишет о Толстом как о "зеркале
русской революции", о противоречивости "проповеди" Толстого и его
"срыванье всех и всяческих масок".
Розанов не смешивал литературу и политику, более того, он полагал,
что политика всегда беспринципна и часто безнравственна. На вопрос,
почему духовенство травит Толстого, он предлагал различные ответы.
Дело было, конечно, не только в отрицании Толстым церковных догм. Кон-
Розанов В. Непостижимое вмешательство // Новое Время. 1908. 23 августа. № 11655.
380

Розанов и Лев Толстой
фликт носил нравственный характер. И причиной тут стала "больная
совесть" Толстого.
Вскоре после 80-летнего юбилея писателя Розанов говорил об
этической стороне противостояния Толстого и духовенства: "Все несчастие
духовенства заключалось в том, что за целое столетие и даже за два века, с
Петра Великого, оно не выдвинуло ни одной великой нравственной
личности из себя, вот с этими же как у Толстого тревогами совести, с мукою
души о грехе своем, о долге своем, — именно своем, а не чужом, ибо о "чужом
долге" духовенство до "преизбыточества" говорило: и никто из него не
взволновал думу общества, не изъявил сердца человеческого, как Толстой
вечным своим "покаянием", самообличением и самобичеванием"1.
Борьба, которую вел с церковью и духовенством Розанов, невольно
проецировалась у него на проблему "Толстой и духовенство". И хотя
позиции двух писателей были весьма различны, многое в Толстом привлекало
Розанова именно в силу его собственных воззрений по семейному вопросу.
Ведь и ездил он в 1903 г. в Ясную Поляну как раз для того, чтобы прояснить
для себя отношение Толстого к "семейному вопросу".
Вспоминая об этих беседах, Розанов писал пять лет спустя: «Толстой
был полуболен, когда я разговаривал с ним о тех и других вопросах
религиозной и семейной жизни... Заговорили о "Крейцеровой сонате". Я
отнесся недоверчиво к ее "Послесловию": — Для чего же прекращаться
человеческому роду, когда размножение есть коренной факт природы, явно
благодатный, явно благосклонный? — Он ответил: — Конечно, в виду этого
я и не имел. Но человек неудержим, и когда хочешь довести его до нормы,
надо советовать, кричать, требовать сверх нормы. Прекращения
размножения, конечно, никогда не последует, и я не так наивен, чтобы, советуя
это, имел в виду действительно это. Но, стремясь к недостижимой цели,
человек слабосилием своим как раз упадает на норму, совпадает с нормою
или где-то близко около нее. Это-то и надо»2.
В другом воспоминании о поездке в Ясную Поляну приводятся слова
Толстого о любовной жизни человека, которые не могли не вызвать
несогласия Розанова: «В единственном разговоре, какой мне удалось вести с
грЛ.Н.Толстым, он мне с печалью и недоумением сказал, сказал с враждою:
"Как унижается человек в любовных ласках, какие он совершает
унизительные для величия своего поступки". Кажется, протест гордости и есть
настоящий родник духоборческих идей Толстого, выраженных в
"Крейцеровой сонате"...»
Характерна при этом и точка зрения Розанова, возражающего автору
"Крейцеровой сонаты": «Я Толстому сказал, что "все сии кажущиеся
грязные вещи, какие бы он ни держал в уме, — суть вещи превосходные", и что
' Розанов В. Грех // Новое Время. 1908. 24 сентября. № 11687.
" Розанов В. Одно воспоминание о Л.Н.Толстом // Русское Слово. 1908. 11 октября. № 236.
381

Розанов и Лев Толстой
это "просто покров Изиды, под которым до времени природа скрывает
важные вещи... А пришла минута, стало "нужно", и они вдруг нам кажутся
не гадкими, а приятными... Какие пустяки затрудняли Толстого! Но эти
пустяки затрудняют и "образованный класс" России, когда он думает о
земле своей. "Какое свинство всюду, Боже, какое свинство\.." Разве не об этом
написаны "Мертвые души" и "Горе от ума"? Хочется сказать: — О Господи!..
Ну, и "свинство", — но не терзайтесь так, пожалуйста, и не пишите
"Дневников лишнего человека". Без "свинства" не обходится природа, и
вся она, матушка, создана со "свинством", а живет, цветет и, согласитесь
сами, что никак нельзя выдумать лучше, чем существующая природа...»1.
Литературно-критический метод Розанова состоит в том, что он не
подходит к творчеству писателя с заранее готовой концепцией. Нет, он
пишет по принципу: "Не знаю сам, что буду петь, но только песня зреет".
Иногда это уводит его в сторону, в парадоксальное, однако по большей
части за таким интуитивизмом чувствуются вполне определенные
пристрастия и воззрения.
Концепция как бы рождается по ходу написания статьи. Это всегда
импонирует читателю, которого тем самым приглашают "думать вместе".
Стремясь убедить самого себя, Розанов и спорит не столько с читателем,
сколько с самим собой. Отсюда магия воздействия розановских
аргументов, сила его общения с читателем.
Артистизм Розанова проступает в его наиболее талантливых статьях,
завораживающих читателя своей "непредвзятостью" и
"непреднамеренностью". Никто из его современников не умел так всецело "завладеть"
читателем, использовав для этого искусство общения в печати.
Перед нами один из таких примеров — серия статей о Толстом "На
закате дней". Рассказ о великом писателе начинается с уже известной нам
мысли о том, что «уже недолго нам осталось наслаждаться закатом
прекрасного светила, которое согревало и оплодотворяло русскую землю 55
лет... Солнышко коснулось горизонта. Огромным багряным шаром оно
лежит на его линии и будет заходить, заходить... Вот половина, четверть,
краешек, вот ничего. "Ничего"там, где жил человек! "Ничего" там, где стоял
Толстой! Опустелая Ясная Поляна, ненужная нам более, неинтересная, —
неинтересная иначе, как посмертная вещица, оставшаяся после великого
человека... Как мы вздрогнем тогда, как ахнем и затуманимся великим
национальным трауром»2.
Это написано за три года до смерти Толстого. Розанов как бы
"готовится" и "готовит" читателя.
Розанов В. Полемические заметки // Новое Время. 1909. 4 ноября. № 12087.
" Варварин В. На закате дней (К 55-летию литературной деятельности Л.Н.Толстого) //
Русское Слово. 1907. 12 сентября. № 209.
382

Розанов и Лев Толстой
Две стороны видит он в его великом таланте: мастерство слова и
архитектонику построения или "великую кройку", какую получила в руках
Толстого словесная ткань. Гениальное принадлежит "кройке", а самый
материал, эта словесная ткань романов, повестей и рассказов, считает
Розанов, неизмеримо уступает словесной ткани Пушкина, Лермонтова и
Гоголя.
Настолько высоко ценил Розанов язык создателей русской
литературы, что в будущих судьбах русской литературы мастерство слова этих
писателей не будет вообще никогда превзойдено, ибо под пером их русский
язык созрел и завершился. Он может дальше развиваться лишь в сторону
архитектуры, компоновки целого литературного произведения. Именно в
таком направлении он продвинулся у Тургенева и Гончарова, у Толстого и
Достоевского.
Розанов и в критике обращается к животворному началу, к "сочному"
и "сладкому" в жизни. Не боясь грубого сравнения, он утверждает,
например, что проза Пушкина, Лермонтова и Гоголя — это "самые густые сливки,
данные русскою литературною коровою, гуще которых она, кажется,
вообще не может дать. Употребляю это сравнение, чувствуя, что в литературе
есть, в самом деле, что-то живое, живым органическим способом
вырабатываемое в недрах нации, в недрах французского, итальянского,
германского, русского народов".
У Толстого же, если сравнивать его язык с пушкинским,
лермонтовским, гоголевским, — «хорошее обыкновенное молоко; теплое, парное, для
души и тела целебное, очень вкусное. Но чтобы "по душеньке так вот и
втекло", как неслыханная сладость, — этого нет. А у Грибоедова есть, у
Крылова есть, и из такой "сладости" состоит почти все написанное
Пушкиным, Лермонтовым и Гоголем».
Молоко в образно-символической системе Розанова означает
приобщенность человека к первопричине, к семье и семейственности как
основы космоса и Бога в его связи с человеком. Подобное чувственное
восприятие мира с удивительной силой выражено в финальной записи
второго короба "Опавших листьев", образце проникновенного розановского
мировое приятия:
"Ах, не холодеет, не холодеет еще мир. Это — только кажется.
Горячность — сущность его, любовь есть сущность его.
И смуглый цвет. И пышущие щеки. И перси мира. И тайны лона его.
И маленький Розанов, где-то закутавшийся в его персях. И вечно
сосущий из них молоко. И люблю я этот сосок мира, смуглый и благовонный,
с чуть-чуть волосами вкруг. И держат мои ладони упругие груди, и далеким
знанием знает Главизна мира обо мне и бережет меня.
И дает мне молоко, и в нем мудрость и огонь.
383

Розанов и Лев Толстой
Потому-то я люблю Бога" .
Эта картина мира, напоминающая древнеегипетские изображения
богини Изиды, кормящей младенца, о которых Розанов писал в своей
книге "Из восточных мотивов" (1916-1917, выпуски 1-3) и в статьях о Древнем
Египте.
Но вернемся к Толстому и оценке его языка Розановым. Он писал,
что по слогу, по стилю Толстой не стоит среди величайших волшебников
слова русского. И приводил в пример Гоголя, у которого Петрушке, лакею
Чичикова, посвящено в общей сложности не больше одной страницы: нет
общей характеристики его, только лишь отдельные, оброненные
замечания. «А между тем, Петрушка всею Россией помнится и живо
представляется, не менее живо (а в сущности живее), чем Николай Ростов, которому в
"Войне и мире" Толстой посвятил целые главы, да и вообще это почти
главное лицо романа. Ростов и Чичиков, — можно ли сравнить по силе
изображения?! Помните ли вы, читатель, по имени хоть одно лицо из
севастопольских рассказов, из "Казаков", т.е. припоминаете ли моментально,
без усилий? Между тем без всяких усилий вся Россия помнит Осипа, слугу
Хлестакова, хотя он выведен только раз и произносит всего один монолог,
притом пустого, ничтожного значения. Поэтому мы можем сказать, что у
Гоголя был резец Фидия, которым где он ни проведет, все это, где провел,
и остается вечно жить, не забывается, не может забыться! У Толстого же
резец хороший, но обыкновенный».
Обращаясь же к архитектонике толстовских произведений, Розанов
видит их бесспорное превосходство над всем в русской литературе. «На
вопрос, что ему более дорого, что, в случае выбора, он предпочел бы
сохранить для русской литературы и, наконец, себе лично па воспоминание и
сбережение, — "Мертвые души" или "Войну и мир", каждый или большинство
русских ответили бы:
— Конечно, "Мертвые души" выше как литературное произведение,
но для меня и, вероятно, для России в "Войне и мире" есть что-то
неизмеримо более дорогое, милое, ценное, прекрасное». Поэма Гоголя может
быть сильнее, гениальнее, властительнее, но "Война и мир" для Розанова
да и для всякого русского нужнее, без нее он менее может обойтись.
"Мастерства меньше, а произведение дороже", —делает вывод Розанов.
"Войну и мир" он сравнивает с посохом, который на всем пути
нужен, как бы ни был длинен и разнообразен путь жизни. А "Мертвые души"
— это как палочка виртуоза-капельмейстера, сделанная из слоновой кости и
с золотой инкрустацией, но на нее не обопрешься.
Гоголь был, по определению Розанова, "волшебник микрокосма,
преуменьшенного мира, какого-то пришибленного, раздавленного,
плоского и даже только линейного, совершенно невозможного и фантастиче-
1 Розанов В.В. Уединенное. М, 1990. С.370.
384

Розанов и Лев Толстой
ского, ужасного и никогда не бывшего". Совсем иное у Толстого. Форма его
слабее, но зато какое содержание! — восклицает Розанов. "Этим
содержанием, том за томом, глава за главою, он и покорил себе мир! Он покорил его
великим благородством души своей".
Для Розанова Гоголь-мыслитель вовсе не существует. Он просто не
придает этой стороне Гоголя какого-нибудь значения. Талант велик, выше,
чем у Толстого, но душа несравненно мельче, неинтереснее, даже
"неблагороднее", чем у Толстого. «Все — "мертвые души", обернувшийся
"ревизором" прощелыга, картежные шулера ("Игроки"), забавные женихи
и невесты ("Женитьба"), недалекие офицеры и ремесленники, бездарные
и вороватые чиновники...» Не случайно в этом розановском перечне не
фигурируют "Выбранные места из переписки с друзьями". Потому и
делается такой ограничительный вывод о всем творчестве Гоголя: «Горизонт
до того тесен, до того узок, что задыхаешься. В сущности, везде Гоголь
рисует анекдот и "приключение", даже в "великой русской поэме" своей... И
это до того узко и, наконец, страшно, страшно именно в гении и корифее
литературы, что растериваешься, ум сжимается недоумением и начинает
негодовать. "Бедная ты, душа, а с таким даром!" — говоришь об авторе.
Мощь формы и бессилие содержания, резец Фидиаса, приложенный к
крохотным и по существу никому не нужным фигуркам, — это
поразительно у Гоголя. В его "Носе" это достигает апогея: содержания никакого\ Так,
"тьфу", нечего и передать, бессмыслица, болтовня».
Мысль, как всегда у Розанова, острая, спорная, парадоксальная. Но
дело не в том, чтобы "оспорить" Розанова, а в том, чтобы понять ход его
мысли, ради чего все это говорится, какова "сверхзадача" всех его
рассуждений. Василий Васильевич при всем том, что не всегда с ним
соглашаешься, обладал счастливым талантом: он понимал не только русскую
литературу, ее творцов и их книги. За всем этим ему виделось нечто большее:
Россия, русский народ, его история и его нелегкое будущее. Без осознания
этого нельзя по-настоящему оценить доводы Розанова — почему он
ополчается на одно или хвалит другое. Гоголь для него — сатира и смех над
Россией, а Толстой — это русская земля в ее истории, в жизни народной.
Объясняя исконную связь Толстого с землей, Розанов сравнивает его
с огромным живым деревом. "Вся русская земля питает это красивое и
долговечное дерево, свое любимое дерево". И далее следует как всегда
личностное и может быть спорное, а потому и интересное суждение Розанова о
писателях прошлого, о которых он говорит так запросто, как если бы они
были его старыми друзьями: "У Грибоедова везде недостает теплоты; у
Тургенева нигде нет религиозного, христианского глубокомыслия...
Крылову недостает интеллигентности; у Гоголя нет благодушия и простодушия,
он нигде не стоит к изображаемым предметам плечом к плечу, в уровень,
любя и уважая".
385

Розанов и Лев Толстой
Необычно ставит Розанов и вопрос о всемирном значении Толстого,
делая различие между "популярностью" Гюго, Диккенса, Вальтера Скотта,
Тургенева, Гончарова, которые пришли в цивилизацию, "посидели за ее
столом", вкусили, но не они были "сама эта цивилизация". Ибо всемир-
ность не определяется успехом, а лишь самым содержанием и значимостью
произведения. "Без Гёте, без Байрона, без Шиллера и также без Толстого
цивилизация не дополучила бы некоторого составного и необходимого
цвета в себе; она сама бы стала меньше; не сколько не доразвплась бы, не доро-
дгишсь бы, разница неизмеримая со всемирной читаемостью, даже со
всемирными восторгами!".
Именно эти имена составляют для Розанова сущность современной
цивилизации: "Я назвал бы Гёте мудрецом, Шиллера — поэтом, Байрона —
судьей и карателем и Толстого — совестью этой единой цивилизации".
Обращаясь к национальной стороне творчества Толстого, которая
только и является формой проявления его всемирности, Розанов
определяет "всеобщность" как главное в наследии Толстого. «Ни один из русских
писателей не захватил на полотно своей живописи такого огромного куска
действительности, и даже нельзя сказать: "куска", — не захватил под кисть
свою вообще всю русскую действительность в такой обширности и так
основательно, как это сделал Толстой».
В статье "Толстой между великими мира", написанной под
псевдонимом В.Варварин к 80-летию писателя, Розанов вводит Толстого в
мировую культуру, пользуясь историческими параллелями: "Толстой имеет для
нашего народа и в нашей цивилизации то же положение, такое же
значение, какое — будем перебирать с севера — имеет для Швеции Линней, для
Англии — Шекспир, Бэкон или Джон Нокс, для Дании — Торвальдсен, для
Германии — Гёте, Меланхтон или Цвингли, для Франции — Мольер или
Кальвин, для Италии — Данте или Саванарола, или Микель-Анджело, или
Леонардо-да-Винчи. Читатель удивится, и я тоже удивляюсь, написав этот
пестрый список имен. Между тем, он не случайно попался под перо, и нет
имени, над которым я не подумал бы, сопоставив его с именем Толстого"1.
Этот "пестрый список" выражал для Розанова своеобразие национального
склада ума, а не мерило высоты художественного и интеллектуального
дарования.
Но к таким выводам Розанов пришел не сразу. Прочитав летом 1900
г. книгу Д.С.Мережковского о Толстом и Достоевском, печатавшуюся
первоначально в журнале "Мир Искусства", Розанов заговорил о том, что
"одна чистая, беспримесная литература не удовлетворяет более русского
ума и сердца, т.е. не удовлетворяет проходимому фазису нашего
исторического развития". К трем писателям, в которых эта завершенность стиля и
мысли русской литературы выразилась наиболее полно, он относит Турге-
Варварин В. Толстой между великими мира //Русское Слово. 1908. 28 августа. № 199.
386

Розанов и Лев Толстой
нева, Гончарова и Островского. "Кристал чистой и строгой
литературности не имеет в них никакого изъяна, ни излома, ни пятнышка"1. Это
образцы, но образцы уже минувшего этапа литературного развития.
В творчестве Толстого и Достоевского произошло "перерождение*'
литературы и литературности во что-то высшее и во всяком случае иное,
дотоле небывалое. "Главная особенность и огромный, еще не разгаданный
интерес этих двух писателей в том и лежит, что в них и через них литера-
тура русская, во всей огромной толще своей, вырождается, чтобы
перейти... во что? — никто не знает".
Толстой и Достоевский явились для Розанова провозвестниками
новой литературы XX столетия, и в этом он не ошибся. В этом он был
впереди многих своих современников. «Достоевский как будто не умирал;
Толстой как бы в расцвете сил и творчества: до того жив, чуток и
многообразен интерес к ним. Все хотят разгадать: "Да что такое в них? откуда? И во
что, куда мы с ними перерождаемся"?».
В день 80-летия Толстого газета "Новое Время" опубликовала две
статьи Розанова о нем. В первой, появившейся без подписи, речь идет об
отличии Толстого от других великих писателей земли русской: "Все до
него, Островский, Гончаров, Тургенев, подносили освещающий фонарь
отсюда, от себя, как бы с улицы: способ их освещения был способ зрителя,
наблюдательный, наружный. Толстой как будто заставил зажечься
внутренний фонарь в человеке и дал зрителям возможность видеть все его
внутренности и ткани, биение его органов и все в нем процессы через этот
особенный, мудрейший, труднейший способ освещения. Достоевский
делал то же, но он делал это с человеком или ненормальной натуры, или
ненормального положения. Толстой каким-то инстинктом сторонился от
всего ненормального: он дал изображение нормального человека и
нормальных положений, но положений всяческих, всевозможных".
Толстой "завершил" русскую реалистическую литературу. В этом
Розанов даже видит причину "некоторой растерянности и бессилия
новейшей русской литературы" перед лицом "завершенности, окончательности
и оконченности определенного ее фазиса".
Вместе с тем "от узкого национального значения Толстой больше
других возвел русскую литературу к всемирному интересу и
значительности. Так обыкновенно и бывает с заключительными фразами
национальных явлений: они получают всемирность. Таким образом Толстой ввел
русский дух в оборот всемирной культуры, во все коловращения ее". В
целом статья эта носит более редакционный характер, личностное, розанов-
ское присутствует в ней как бы подспудно.
Наибольший интерес представляет, пожалуй, вторая статья
Розанова в этом номере газеты. В ней Толстой представлен как "абсолютное
Розанов В. Новая работа о Толстом и Достоевском // Новое Время. 1900. 24 июня. j\° 87!^б.
387

Розанов и Лев Толстой
зеркало" всей российской действительности (напомним, что статья
В.И.Ленина "Лев Толстой, как зеркало русской революции" появилась две
недели спустя 11 сентября 1908 г. в издававшейся в Женеве нелегальной
большевистской газете "Пролетарий*').
Розанов вкладывал в идею "зеркала" два понятия: Толстой активен
как мыслитель, но как художник он пассивен: "Он именно — зеркало, в
котором предметы отражаются "сами" и "как они хотят".
И второе — собственно реализм Толстого как зеркало, отражающее
русскую действительность. "Я думаю, — писал в своей статье Розанов, —
главное, что дано Толстому — это хороший глаз".
Отсюда выводится вся "теория зеркала": «Неусыпный и широкий
глаз Толстого, охватывающий громадную панораму, обнаруживает главный
свой ум в том, что отшвыривает все неважное, все ненужное, все ему,
Толстому, не интересное; это делается моментально, каким-то волшебством. И
в поле зрения Толстого уже немного предметов, между которыми и вокруг
которых как бы черная ночь (хорошо забытое, выброшенное): но они
среди этой ночи сияют необыкновенно ярко. Тогда, имея эти несколько точек
внимания своего, Толстой как бы ввинчивается в них глазом до самого дна,
до "души"».
Уподобление Толстого зеркалу, в котором отражается
противоречивое многообразие русской жизни, завершается у Розанова символом
"абсолютного зеркала": "Есть телескопы особенного устройства, в
которых астроном смотрит не прямо на небесные светила, а рассматривает их
отражения в абсолютном зеркале: и это — все одно, как если бы он смотрел
на светила. Вот радость и счастье и поучительность чтения Толстого и
вытекает из того, что, читая его, мы испытываем впечатление знакомства с
настоящей реальной жизнью". И в подтверждение этой мысли Розанов
приводит слова КЛеонтьева, что "изучать реальную жизнь или изучать ее
по произведениям Толстого — это все одно".
В ленинской статье "Лев Толстой, как зеркало русской революции"
содержится элемент скрытой полемики с Розановым, у которого он
заимствовал образ зеркала.
Говоря о противоречиях Толстого, Розанов преклоняется перед
даром художника и отрицает моральную проповедь писателя: «Как его
художество родит во мне солнце и ветер, сушит мою душу, освежает ее,
поднимает ее: так после чтения моральных его трактатов душа моя тяжелеет,
сыреет, точно набирается дым во все ее щелки, и я почти с плачем говорю:
"Ничего не могу. Не только подвигов, вот чего хочет Толстой, но и вообще
ничего"».
Толстовская "мораль" в лицемерно-упорядоченном обществе
неприемлема для Розанова. "Всякая мораль есть оседлывание человека. А
оседланному тяжело. Поэтому оседланные, или моральные люди хуже неосед-
388

Розанов и Лев Толстой
ланных; именно — они злее, раздражительнее их. Злоязычны и козненны,
укусливы и хитры".
Но Толстой не относился к своему моральному учению ("седлу") как к
догме. Розанов ценит эту "свободу мысли" писателя: «Он выработал целый
ряд седел и ни об одном прежнем не жалел... "Много седел" уже не удручает
душу; читатель и в конце концов Россия могут остаться совершенно
свободными от давления мысли Толстого; и в то же время перед Россиею,
перед потомством и нами остается прекрасное и наконец великое зрелище
человека, жизнь которого была в каждом шаге его — делом, усилием,
трудом, старанием». Этот "вечный труженик" на жизненной ниве внушал
Розанову глубокое уважение.
Неприятие "морали" как внешнего вмешательства в жизнь
определяло и отношение к морализаторским сочинениям Толстого, диалектику ро-
зановского восприятия его творчества: "Аморальные первые
произведения Толстого, мне кажется, ведут человека к добру, а поздние
морализующие сочинения или никуда не ведут или (как я в секрете думаю) ведут к ху-
ду"-
Еще за несколько лет перед тем Розанов говорил, что в
произведениях Толстого по мере увеличения морализирования происходит "потеря
всякого интереса к морю человеческих индивидуальностей, которые с
таким совершенством он чеканил дотоле: и очевидно, ранее чем чеканить,
наблюдал их, и вероятно изучая — любил. Потерян вкус к лицу человека: и
это составляет главную разграничительную линию между Толстым-
художником и Толстым-проповедником"'.
В Гоголе позднего периода Розанов видит отрицание узора, музыки,
красок. То же находит он в позднем Толстом. «И только Достоевский, —
может быть оттого, что своими боками, нуждой и скорбью, всем "рабским"
колоритом печальной и страшной биографии своей, до сытости испытал
прелести этого "единообразия и тусклости бытия", — только он удержался
оттого, чтобы начать указывать в нем какие-то миру неизвестные "сады
Гесперид" с яблоками невинного райского состояния».
Однако несмотря ни на что, постоянно повторял Розанов, само
присутствие Толстого в русской жизни и литературе было величайшим
деянием. "Умри он, почти не пишущий, и река русской литературы сейчас же
превратится в пересыхающее болотце. Пусть он не пишет — но он думает,
он всех нас видит; слава Богу, и он жив — и нам как-то бодрее работать,
больше воздуха в груди, яснее кажется солнце: великая связность людей,
великое единство биений пульса в них!"\
Розанов В. Учитель и ученики, гений и простые смертные // Новое Время. 1901. 13
октября. N?\ 0280.
Розанов В. Толстовство и жизнь // Новое Время. 1909. 23 декабря. № 12136. Эту мысль
Розанов высказывал еще за десять лет до того в статье к 70-летию Л.Н.Толстого.
389

Розанов и Лев Толстой
Чтение Толстого Розанов сравнивал (в статье "На закате дней") со
странствием по жизни человеческой. "Мы все поумнели с Толстым, мы все
помудрели с ним. И маленькая жалость шевелится в душе, что деды и
прадеды наши, что Пушкин, Лермонтов и Гоголь не читали Толстого. И они
разделили бы наше восхищение; и, кстати, любопытно, что бы они
подумали, что сказали бы о нем и им написанном?".
В одной из статей, появившихся вскоре после толстовского юбилея,
Розанов прямо утверждает: "В Толстом была бездна народного чувства,
народного духа, и от "народной веры" он не отделялся никогда"1.
Юбилей проходил, несмотря на отказ Толстого от общественного
чествования, многословно и многоречиво. Писали газеты и журналы,
выходили сборники. В преддверии всей этой литературной сутолоки Розанов
выступил со своим удивившим всех предложением — почтить юбилей
молчанием.
Это был протест против "казенного и либерального лицемерия":
"Спор о чествовании Л.Н.Толстого конечно должен разрешиться в сторону
молчания, так как это красивее и величественнее, и в высшей степени
отвечает не только возрасту его, но, сколько понятно и сколько известно, и его
вкусам, нравственным и художественным. Что докажет юбилей? Что его
помнят, что его чтут? Но неужели есть до такой степени глупый человек,
которому бы это надо было доказывать"2.
Юбилейные речи для Розанова — все равно что надгробные, не
случайно свое "Уединенное" он завершил записью: «Если кто будет говорить
мне похвальное слово инад раскрытою могилою", то я вылезу из гроба и
дам пощечину».
Действительно, «что скажут на юбилее? Да ничего особенного.
Нечего сказать, все сказано. О Толстом столько писали, думали, — и делали
это первоклассные умы, — что ораторам, которые потащились бы в Ясную
Поляну "для произнесения приветственной речи Льву Николаевичу",
ничего не остается, как повторить "в своих словах" что-нибудь уже давно
напечатанное».
Розанов любил фантазировать. Сознавая несбыточность своей
мечты, он все же предается ей, чтобы воплотить ее в жизнь хотя бы мысленно.
В этом тоже есть "кусочек" реального, ибо со времен Пушкина известно,
что слова писателя — это его дела. «Как будет прекрасно, если
действительно торжественный и до некоторой степени святой день русской
литературы будет почтен просто молчанием. Конечно, мое предложение не
может быть принято, но если чего мне хотелось бы, то это того, чтобы,
Варварин В. Великий мир сердца (Нечто о Л.Н.Толстом) // Русское Слово. 1908. 9
октября. № 234.
" Розанов В. Красота молчания (К юбилею Л.Н.Толстого) / / Новое Время. 1908. 3 апреля.
№ 11516.
390

Розанов и Лев Толстой
сделав накануне его юбилея анонс о 80-летии, я например не помню дня
юбилея, да и таких (забывчивых) очень много, газеты предупредили бы, что на
завтра они не выйдут. "Просто мы в молчании подумаем о вас и
порадуемся, что вы еще живете с нами, видите и чувствуете, как и мы вас видим и
чувствуем"».
И вот Толстой уходит из Ясной Поляны. Весть об этом, облетевшая
всю Россию, взволновала и Розанова. Он вспоминает, как, уезжая в 1903 г.
от Толстого, сказал, садясь в сани, Варваре Дмитриевне, с которой ездил в
Ясную Поляну: « — Что же, — Льву Николаевичу нужно взять за спину
мешок с необходимыми вещами и уйти отсюда... Уйти куда-нибудь, все равно.
Или еще: построили бы ему избушку-келью где-нибудь неподалеку от Ясной
Поляны: и в то время как графская семья жила бы в прежнем доме, он жил
бы в этой избушке, сам странник и принимая к себе странников, общаясь с
ними, с мужиками, с попами, с "захудалыми людьми" всех положений и
сословий. Это была бы гармония и смысл. Была бы радость. Радость на два
дома, естественно разделившихся. Но теперь два противоположные мира
идей, понятий и стремлений зажаты в одном месте: ни — ему дышать, ни —
им дышать, бессмысленно, тяжело, невероятно, чтобы это не кончилось»1.
Уход Толстого был воспринят Розановым как то, чему следовало бы
случиться уже лет двадцать назад, после написания "Исповеди" и
"Крейцеровой сонаты", ибо Толстой давно стал странником,
отшельником, наподобие пустынников первых времен христианства.
Как ни "готовился" Розанов к смерти Толстого и как ни "готовил" к
ней на протяжении многих лет читателей, кончина великого писателя
потрясла своим трагизмом и жестокостью всех. На другой день после
получения скорбного известия со станции Астапово появилась статья Розанова,
начинающаяся словами: "Умер Толстой — человек, с которым был связан
бесконечно разнообразный интерес, бесконечно разнообразное
значение... Будут со временем написаны томы об этом значении. В эту первую
минуту потрясающего известия хочется сказать, что Россия утратила в нем
высочайшую моральную ценность, которою гордилась перед миром, и
целый мир сознавал, что у него нет равной духовной драгоценности: мы же,
русские люди, потеряли в нем великую душу, которая нас согревала
теплотою своею, изъясняла художеством, улучшала высокою требовательностью
к достоинству человека, волновала муками своих колебаний и сомнений"2.
Каждый русский человек, отмечает Розанов, потерял со смертью Толстого
что-то личное в своей душе.
Говоря о значении Толстого для русской и мировой культуры,
Розанов не измеряет его "шагом вперед", но сравнивает с "огромным метеором,
Варварин В. Язычество и христианство в Ясной Поляне (К уходу Л.Н.Толстого) // Русское
Слово. 1910. 4 ноября. № 244.
" Розанов В. Кончина Л.Н.Толстого //Новое Время. 1910. 8 ноября. № 12450.
391

Розанов и Лев Толстой
к которому точно прилипли светоносные частицы русской души и русской
жизни: и вокруг него, за ним, позади его — ничего не видно в теперешней
литературе, кроме черной и безнадежной пустоты. Страшно остаться с
этою пустотою, особенно страшно после него, его великой образцовости".
"Метеор" не поддается, конечно, измерению шагом или аршином
("аршином общим не измерить"). "Особенная стать" Толстого проявлялась
во всем, вплоть до смерти без примирения с церковью.
В смерти Толстого Розанов видит и нечто прекрасное,
исключительное по благородству. "Кто еще так странно, дико и великолепно
умирал? Смерть его поразительна, как была и вся его жизнь. Так умереть,
взволновав весь мир поступком изумительным — этого никто не смог и
этого ни с кем не случалось...".
Говоря о "поступке изумительном", Розанов имеет в виду не только
уход Толстого, но и его отказ от возвращения в лоно церкви. В том же
номере газеты, где появилась эта статья, напечатано сообщение о мерах,
принятых Св.Синодом 7 ноября в связи с кончиной Толстого. Совещание в
покоях митрополита Антония, в котором приняли участие все три
митрополита, обер-прокурор Синода Лукьянов и управляющий синодальною
канцеляриею С.П.Григоровский, "не нашло возможным снять отлучение,
наложенное на покойного 22 февраля 1901 года. Этим постановлением
Л.Н.Толстой лишается церковного погребения и возношения за него
молитв в храмах... Канцелярия митрополита уведомила через петербургскую
духовную консисторию всех благочинных о воспрещении духовенству
отправлять панихиду и другие заупокойные богослужения о почившем
Л.Н.Толстом. Такое же распоряжение отдано и провинциальным
архиереям".
Правда, здесь же газета не преминула сообщить, что в церкви Мари-
инского дворца М.А.Стахович и еще несколько членов Государственного
совета обратились с просьбой отслужить панихиду по Толстому.
Священник согласился, и 7 ноября панихида была отслужена. Это было столь же
непредвиденно, как и то, что герой рассказа Куприна "Анафема" дьякон
Олимпий вместо анафемы Толстому вдруг запел "Многая лета".
В связи с запретом "церковного погребения" Толстого газета
"Русское Слово" была вынуждена снять с набора статью Розанова "Перед
гробом Толстого"1, в которой он предлагал устроить церковные похороны
писателя, с тем чтобы не отдавать «тело и душу "учителя" — сектантам-
толстовцам».
Смерть Толстого — народный траур, траур страны, писал в этой
неопубликованной статье Розанов. "России — потеря. Россия — хоронит. Эта
огромная Россия не должна дать подняться никаким крикам справа и
слева". Розанов хотел, чтобы подобно тому как Пушкинский праздник при от-
1 ЦГАЛИ. Ф.419. Оп.1. Ед.хр. 199. Л.80-81 (рукопись), 82-85 (машинопись).
392

Розанов и Лев Толстой
крытии памятника поэту в Москве в 1880 г. объединил на какое-то время
литераторов различных направлений, так и похороны Толстого
превратились бы в "момент единения" народа и литературы перед памятью о гении.
Мечта несбыточная в период кратковременного затишья между
двумя революциями, но тем более примечательная. Называя Толстого
"коренным русским человеком", Розанов говорит: «"Я хочу быть русским
человеком" — это пела его более чем пятидесятилетняя песнь, от "Детства
и отрочества", от "Севастопольских рассказов"...» И теперь Россия
хоронит своего Толстого, как когда-то хоронила Петра Великого...
Розанов воссоздает грандиозность личности Толстого и тех бурь,
что кипели вокруг него. Для нас уход из жизни Толстого — хрестоматийная
история, известная нам по одной-двум статьям современников и скупым
строкам учебников и научных работ. Розанов ощутил эту утрату
невыразимо остро. Уже на другой день после смерти Толстого, которого сравнил с
огромным метеором на русском небе, он сказал, что "явление Толстого в
России" по своей значимости равно народному эпосу, гомеровскому циклу.
«Как Троя своего Гектора, как Нибелунги своего Зигфрида — оплакивает
Россия Толстого, — свою гордость, свое величие, свою заслугу перед
миром, свое оправдание перед ним, свое наконец искупление за множество
грехов... Невольно бросаются в память эти мифологические и древние
имена, так как все "явление Толстого России", как заключительный аккорд
нашей классической литературы, — походило на какой-то миф».
Начались похороны. Сохранилось немало воспоминаний о тех днях.
А через год с немногим итоги всероссийской манифестации чувств и
мыслей по поводу кончины великого писателя Розанов подвел в своем
"Уединенном": "Поразительно, что к гробу Толстого сбежались все Доб-
чинские со всей России, и кроме Добчинских никого там и не было, они
теснотою толпы никого еще туда и не пропустили. Так что "похороны
Толстого" в то же время вышли "выставкою Добчинских"...
Суть Добчинского — "чтобы обо мне узнали в Петербурге". Именно
одно это желание и подхлестнуло всех побежать. Объявился какой-то
"Союз союзов" и "Центральный комитет 20-ти литературных обществ"... О
Толстом никто не помнил: каждый сюда бежал, чтобы вскочить на
кафедру, и, что-то проболтав, — все равно, что, ткнуть перстом в грудь и сказать:
«Вот я, Добчинский, живу; современник вам и Толстому. Разделяю его
мысли, восхищаюсь его гением; но вы запомните, что я именно —
Добчинский, и не смешайте мою фамилию с чьей-нибудь другой"... В воздухе вдруг
пронеслось ликование: "И я взойду на эстраду9. Шум поднялся на улице.
Едут, спешат: "Вы будете говорить*" — "И я буду говорить" — "Мы все теперь
будем говорить"... И уж в другое время может нас и не послушали бы, а
теперь непременно выслушают и запомнят, что вот бородка клинышком,
лицо белобрысое и задумчивые голубые глаза"... "Д Добчинский, и зовут меня
Семеном Петровичем". Это продолжалось должно быть недели две. И в эти
393

Розанов и Лев Толстой
две недели вихря никто не почувствовал позора. Слова "довольно" и
"тише" раздались не ранее, как недели две спустя после смерти. "Тут-то я
блесну умом"... И коллективно все блеснуло пошлостью, — да такой, какой от
Фонвизина не случалось».
Вскоре после похорон Толстого между наследниками начались
споры о праве на издание его сочинений, выплеснувшиеся на страницы
печати. В защиту прав Софьи Андреевны как матери семейства (что для него
всегда было решающим) выступил Розанов, вернее сказать, хотел
выступить, потому что его статья «Роковое в "наследии" Толстого», написанная
для "Русского Слова", была в мае 1911г. снята с набора1.
Статья начинается по-розановски образно: «Драгоценные
произведения Л.Н.Толстого подобно "золоту Рейна" в трилогии Вагнера: "кружат
голову" своему обладателю, внушают какое-то "безумие" и в конце концов
несут несчастие и гибель... Кто же не скажет, что около этого "золота
Рейна" странным образом и чрезвычайно померкло достоинство всех его
обладателей или даже только претендентов на обладание».
"Наилучшее издание" Толстого может дать, утверждал Розанов,
только Софья Андреевна — «знаток рукописей и корректур, 40-летний
спутник и почти сотрудника Л.Н-ча по технике писания, переписывания и
исправления. Дочь тут едва ли что может; едва ли в чем компетентна.
Россия ни в коем случае не может положиться на "редактирование
Александры Львовны Толстой", об умелости которой, даже об образовании которой
она не имеет никакого представления».
Но главное было даже не то, что Розанов принял сторону Софьи
Андреевны, а в том, что он заявил "право России в наследии Толстого". "Сам
Толстой ясно выразил, что именно Россия есть настоящий наследник его
произведений... Он все взял от России, как наблюдатель, как художник и
мыслитель; и все возвращает ей же, умноженное сторицею".
Розанов возражал против неисторического подхода к наследию
Толстого. Он писал, что в множестве речей, прозвучавших после смерти
писателя, почти отсутствовала соотнесенность его с предшествующей
литературой, с Пушкиным. "Он один", "он наш", "им все кончилось" и чуть-чуть не
договаривали, будто "им все началось". «Между тем, — продолжает
Розанов, - "единственный-то" и "всеобще наш, русский", — без разделений и до
разделений — остается все-таки милый и прекрасный, всемирный и
великий Пушкин. Сейчас же и около самой могилы Толстого и нисколько не в
ущерб ему, даже не расходясь с ним в мнении, и мы должны сказать, и
должны особенно не переставать твердить это в лицо всему миру, теперь
уже читающему по-русски, — что гений Пушкина неизмеримо выше и чище,
1 ЦГАЛИ. Ф.429. ОпЛ. Ед.хр. 199. Л. 94-96.
394

Розанов и Лев Толстой
спокойнее и универсальнее, наконец, прямо могущественнее и поэтичнее
гения Толстого»1. Для Розанова поэтичнее и гений Лермонтова и Гоголя.
Развивая мысли, высказанные за несколько лет до того в серии
статей "На закате дней", Розанов говорит о словесной могущественности гения
Лермонтова и Гоголя. «Такой прелести как "Тамань" — ни одной нет у
Толстого. Сложнее, больше, интереснее — конечно есть: но это не решает
вопроса о качестве и силе, "качество" и "сила" в слове — это только прелесть.
Конечно, Толстой дольше жил, больше видел, наконец, он жил в
неизмеримо более зрелую эпоху, — и единственно написал более интересные
вещи, чем крошечная "Тамань", почти к тому же лишенная содержания». Но
повесть Лермонтова изумительная по форме и стилю, и это определяет ее
превосходство.
У Толстого не было стиля, считает Розанов. Вот того именно, что
"вдруг всех поднимает", чему нет сил сопротивляться. У Лермонтова была
такая сила, пишет Розанов, что "выпади случай", и он мог бы в неделю
поднять страну. Просто — "вскочили бы и побежали"; у всех затуманились бы
головы. Толстой всю жизнь хотел "поднять", ему ужасно хотелось
"поднять", но не мог, потому что был "разительно бессилен в слове*.
Великий писатель, по определению Розанова, — это прежде всего
"ковач таинственного слова", которое всех завораживает и поднимает, зсе
зачаровывает. Толстой — великая жизнь, полная глубины и благородства
тенденций. В этом отношении и Пушкин, и Гоголь, и Лермонтов не
выдерживают сравнения с ним. «Ну, какая их была "жизнь"?... До того мелка,
мизерна. Да, но это совершенно другое, чем "писатель" (ковач слова)».
У Пушкина, Лермонтова, Гоголя все "божественно" в слоге и стиле. У
Толстого же все человечно, "наше", не "сверхнатурально", а только
натурально. «Возьмите же Гоголя — о "бронзовой булавке в виде пистолета" у
прохожего (начало "Мертвых душ"): тут африканское солнце калит, жжет,
делает черною кожу с первого прикосновения. Магия. Радий слова. У
Толстого везде "без радия", — все обыкновенные вещества».
Однако, продолжает Розанов, сочинения трех родоначальников
русской литературы, поставленные около полного собрания сочинений
Толстого, бедны и бессодержательны. «Боже мой, до чего убоги по сюжету
"Мертвые души" около "Войны и мира" и "Анны Карениной". Что же это
такое? Да и у Пушкина сюжет или ничтожен, или вымышлен. Ведь его
"Моцарт и Сальери", "Скупой рыцарь", "Пир во время чумы" суть просто
пушкинские фантазии... Что же все это значит?». Но тут же добавляет:
«Такой прелести, такой изумительной прелести, как "Моцарт и Сальери",
Толстой ни одной не написал».
Причину Розанов видит в неразвитости русской жизни, русской
мысли, всего русского мирочувствования того времени. «Жизньрусская была
Розанов В. Забытое возле Толстого...// Новое Время. 1910.19 декабря. № 12491.
395

Розанов и Лев Толстой
страшно неразвита еще тогда, психологически и общественно. Какая-то вечная, и
от начала до конца, — деревня. И никаких "сюжетов", кроме деревенских.
Мужик и барин, лакей и ямщик, да еще "полицеймейстер", да еще
"господин прокурор". И некуда дальше "пройти", кончен "русский мир"...».
Ко времени же Толстого, особенно во второй половине его жизни,
"русский мир" бесконечно возрос, так вырос, что во времена Пушкина, в
"дней Александровых прекрасное начало" и предполагать было нельзя. "И
Толстой вобрал в себя всю эту сложность жизни: и творчество его, по
сюжетам, по темам, — по всемирному интересу и всемирной значительности
тем — заливает также сюжеты Гоголя, Лермонтова, Пушкина, как те
красотою слова заливают Толстого". В таком противоречивом единстве виделась
Розанову русская литература XIX века.
Главная мысль Розанова состоит в том, что Толстой —
положительный писатель, творец положительных идеалов в жизни. «Именно
живопись Толстого своим положительным отношением к русской истории и
русской жизни уравновесила гениальные отрицания малоросса Гоголя;
уравновесила, притупила и сгладила. Толстой слишком нас убедил, что
Россия — не страна "мертвых душ". Духовная красота лиц, им выведенных,
тонкость их быта и образов, сложность их духовной жизни — от семьи
Болконских и Ростовых до вечно мятущегося Левина, — так велика, что ею
зачаровывалась и Европа. И никто дерзкий не повторит сейчас, что Россия
создает только типы Чичикова да Собакевича»1. Нравственный мир
толстовских книг — это вера в душу человеческую, которая стоит выше
законов, учреждений, политики, борьбы партии, всего-всего.
Теория искусства, выдвинутая Толстым, была воспринята
Розановым как нечто слишком "серьезное". Серию статей "Толстой и
Достоевский об искусстве" он начинает с объяснения того, почему Толстой "не
уважает искусства": оно "искусственно" и есть результат работы
человеческого воображения; по мысли Толстого, предметы должны существовать
как есть, и человек должен смотреть и видеть их без всяких прикрас и
прибавок. «Лежит кирпич, и человек видит, что это — кирпич; "вот и
довольно", говорит Толстой. Но подходит архитектор и начинает из кирпичей
складывать красивое здание. "Зачем?" — спрашивает Толстой, — "этого нет
в природе и потому это ложно"»2. Розанов доводит толстовскую мысль до
парадокса, до абсурда, чтобы яснее выразить свое, розановское.
Толстой против всего восстал, все стал раскидывать в стороны. «Что
это? — вопрошает Розанов. — Да просто — нигилизм, но не позитивный, не
материалистический, а мистический и страстный, но однако именно
нигилизм. Толстой именно "забылся", "распустился", стал величайшим эгои-
Розанов В. Толстой и литература // Новое Время. 1910.9 ноября. № 12451.
" Розанов В. Толстой и Достоевский об искусстве // Новое Время. 1906. 21, 28 ноября, 6
декабря. № 11025.11032,11040.
396

Розанов и Лев Толстой
стом своего творческого "я", —противопоставив его всему миру, всей
истории... Он не хотел творить рядом с другими, творить около Гёте, творить
около Шекспира, творить около скромной науки с ее "шаг за шагом". Он
хотел творить — один. Здесь-то его и "роковое": в нем не было маленькой и
совершенно необходимой для каждого черты — скромности».
И Розанов вновь выходит на семейный вопрос. В споре Толстого с
Софьей Андреевной он становится на сторону его жены и говорит, что она
решительно была права с семьей и со своими попечениями о семье.
«Софья Андреевна только раньше всей России, как ближе всех стоявшая к
Толстому, почувствовала "невозможность Толстого" и "непереносимость
толстовства"».
Толстой не мог вынести в искусстве кого-либо выше или вровень с
собой. Отсюда, говорит Розанов, толстовское: "Ничего нет скучнее Гёте",
"пьесы Шекспира — это сумбур" (конечно, Розанов, как всегда, не
цитирует, а пересказывает). Толстой мог идти за крестьянином-философом
В.К.Сютаевым (с которым познакомился в 1881 г.), потому что Сютаев был
"мужичок" тех же нравственных требований, что и Толстой. Всему можно
научиться у "мужичка Сютаева" и во все можно углубиться с "другом
Владимиром Чертковым".
Розанов сравнивал В.Г.Черткова в жизни Толстого с отцом Матвеем
Ржевским, сыгравшим неприглядную роль в последние годы жизни Гоголя:
«Яд Черткова... превратил или усиливался все время превратить льва в
"земноводное". Россия не скажет ему "спасибо" и в свое время произнесет
над ним жестокий суд»1.
Особое место занимает Толстой в трилогии Розанова2. В отличие от
своих газетных и журнальных статей здесь писатель создает как бы
художественный образ Толстого, отвечающий не столько реально-
историческому облику человека и мыслителя, сколько собственному
представлению Розанова о художнике, с которым ему довелось однажды в
жизни встретиться. Гений Толстого признается бесспорно, но не менее
бесспорно для Розанова и право на свое, личностное, нетрадиционное
отношение к великому писателю. И дело не в "правильности" или
"ошибочности" суждений Розанова, а в его желании передать единственно
свое впечатление от Толстого, прежде всего от человека, а не только
автора прославленных книг.
Лишь оговорив этот "розановский подход" к Толстому, мы позволим
себе привести его формулировки: "Толстой был гениален, но не умен"
(О.Л., 1, 40). Или в другом месте: "Толстой прожил собственно глубоко
пошлую жизнь... Это ему и на ум никогда не приходило" (У., 150). Или еще: "У
Розанов В. Где же "покой'* Толстому? // Новое Время. 1910. б ноября. .V» 12148.
" Розанов В.В. Уединенное. СПб., 1912; Опавшие листья. СПб., 1913; Опавшие листья. Короб
2-й. Пг,, 1915. Далее эти издания указываются в тексте.
397

Розанов и Лев Толстой
Пушкина даже в отрывках, мелочах и наконец в зачеркнутых строках —
ничего плоского или глупого... У Толстого плоских мест — множество..." (О.Л.,
1,294).
«Религия Толстого не есть ли "туда и сюда" тульского барина,
которому хорошо жилось, которого много славили, — и который ни о чем
истинно не болел» (О.Л., 1, 197). И это говорится после гимна Толстому,
пропетого Розановым в связи с кончиной писателя.
«Юродствующий во Христе помещик" предстает и на других
страницах трилогии. «Толстой искал "мученичества" и просился в Шлиссельбург
посидеть рядом с Морозовым. — Но какой же, ваше сиятельство, вы
Морозов? — ответило правительство и велело его напротив охранять» (О.Л., 1,
517).
Прием художественного отстранения и злой иронии использован в
следующей записи в "Опавших листьях": «Когда наша простая Русь
полюбила его простою и светлою любовью за "Войну и мир", — он сказал: "Мало.
Хочу быть Буддой и Шопенгауэром". Но вместо "Будды и Шопенгауэра"
получилось только 42 карточки, где он снят в 3/4, 1/2, en face, в профиль и
кажется "с ног", — сидя, стоя, лежа, в рубахе, кафтане и еще в чем-то, за
плугом и верхом, в шапочке, шляпе и "просто так"...» (1, 155). Здесь,
конечно, представлен и предстает перед нами не столько Толстой, "за плугом и
верхом", сколько сам Розанов со своей "разноцветной душой", вечно
стремящейся вырваться из своей оболочки и отправиться гулять "по
Невскому", наподобие гоголевского Носа.
Сравнивая Толстого с Достоевским, Розанов говорит: «Толстой
удивляет, Достоевский трогает. Каждое произведение Толстого есть
здание. Что бы ни писал или даже ни начинал он писать ("отрывки", "начала")
- он строит» (О.Л., И, 219).
Ставя Толстого как художника ниже Пушкина, Лермонтова и Гоголя,
Розанов видит в нем человека, который по духу, по благородству идеалов
выше их всех. Из мглы повседневной жизни и литературы он поднял
голову и провозгласил: «"К идеалу!"... В этом его первенство над всей
литературой» (О.Л., 1, 296).
Семейный вопрос, на котором строится все мировоззрение
Розанова, гораздо шире понятия "семья". Это выход для него к миру, к "роду", к
человечеству, к космосу, который он находит у Толстого. Но Толстой —
"великое исключение", а вся русская литература — «ужасно недостаточна и
неглубока. Она великолепно "изображает"; но то, что она изображает, —
отнюдь не великолепно и едва стоит этого мастерского чекана. XVIII век —
это все "помощь правительству": сатиры, оды — всё; Фонвизин, Кантемир,
Сумароков, Ломоносов, — всё и все, XIX век в золотой фазе отразил
помещичий быт.
398

Розанов и Лев Толстой
Татьяны милое семейство,
Татьяны милый идеал.
Да, хорошо... Но что же, однако, тут универсального?* Почему это нужно
римлянину, немцу, англичанину? В сущности, никому, кроме самих русских,
не интересно» (У., 36).
Величие Толстого и его "великое исключение" в том, что он отнесся
"с уважением к семье, к трудящемуся человеку, к отцам... Это впервые и
единственно в русской литературе" (У., 41-42). В победе людей труда
(лермонтовский Максим Максимыч) над "лишними людьми" (Печорин)
Розанов видит победу «одного из двух огромных литературных течений
над враждебным... Могло бы и не случиться... Но Толстой всю жизнь
положил за "Максима Максимовича" (Ник.Ростов, артиллерист Тушин,
Пл.Каратаев, философия Пьера Безухова, — перешедшая в философию
самого Толстого)» (У., 71).
Даже на декабристов Розанов взирает сквозь призму семейного
вопроса и потому видит в них неких "социал-женихов", то есть не трудовую
Русь, обзаводящуюся семейством и умножающую плоды своего труда.
Отсюда розановский вывод, что «не Пестель-Чацкий, а Кутузов-Фамусов
держит на плечах своих Россию, "какая она ни есть". Пестель решительно
ничего не держит на плечах, кроме эполет и самолюбия. Я понимаю, что
Фамусов немногого стоит, как и Кутузов — не золотой кумир. Но ведь и
русская история вообще еще почти не начиналась» (У., 69).
Диалектика истории сложна, и Розанов это ощущал всем своим
существом: "Есть вещи, в œ& диалектические, высвечивающие (сами) и одним
светом и другим, кажущиеся с одной стороны — так, и с другой — иначе"
(У.,38).
Из розановского понимания семейного вопроса как главного в
жизни народа следует и его заявление, эпатировавшее русскую
демократическую общественность того времени: "Народы, хотите ли я вам скажу
громовую истину, какой вам не говорил ни один из пророков...
- Ну? Ну?..
— Это — что частная жизнь выше всего" (У., 82).
Ведь именно этой идеей о превосходстве семейной жизни над любой
иной пронизана вся трилогия Розанова. Она начинается по существу
рассказом его о своей семье. Писатель с гордостью думает: «У меня за стол
садится 10 человек, — с прислугой. PI все кормятся моим трудом. Все около
моего труда нашли место в мире. И вовсе civis rossicus <русский гражданин> —
не "Герцен", а "Розанов". Герцен же только "гулял"...». Заметим кстати, что
"Герцен'* здесь лишь символ того "молодого человека", который, по словам
Розанова, рассуждает о "труде" и "революции", но сам не труди гея.
Завершая разговор о Розанове и Толстом, хочется вспомнить одно
раннее высказывание Розанова, прозвучавшее в статье, написанной в связи
399

Розанов и Лев Толстой
со смертью Страхова. Речь идет о неоконченном отрывке Толстого
"Декабристы", который читал ему вслух Страхов: "В превосходном
выразительном чтении Страхова я вдруг увидел в нем бездну для себя нового —
бездну значительного, и, что меня заняло — значительного для самого
Толстого... В силу дурного чтения, в силу неуменья читать, мы знаем, поняли и
оценили только малую долю тех сокровищ ума и дивного художества, какие
таятся в наших классиках... И, переносясь далее мыслью, я думал с досадой
о школе, где ничему, чему следует, не выучивают"1. К сожалению, вопрос
"школа и литература" остался по-настоящему не решенным и в наше время.
Розанов пытался "выучить Толстого", но вместо этого создал "своего
Толстого"; даже "новые начала жизни", провозглашенные Толстым в 80-е
годы, получили у него своеобразную "розановскую" интерпретацию как
попытка "насильственно ограничить свой разум"'. Розанов создал свое
восприятие Толстого в свете "семейного вопроса", дополняющее
традиционное, и судить об этом надо, согласно пушкинской формуле, по законам,
самим писателем над собой признанным.
1993
Розанов В.В. Литературные очерки. Сб. статей. Изд.2-е. СПБ.: Меркушев, 1902. С.254.
Гам же. С.32.
400

НАЙДЕННАЯ КНИГА
«Это еще что за "темные лучи"?.. Разве они бывают?» — таким
вопросом начал Розанов свое предисловие в книге "В темных религиозных
лучах". Мы могли бы продолжить его вопрос: "Да разве такая книга у
Розанова имеется? Нет ее, она уничтожена цензурой".
Так оно и считалось до недавнего времени, пока случаи ("Бог
изобретатель", как назвал его Пушкин) — неожиданная находка — не вернул нам из
далекого небытия "уничтоженное цензурой" сочинение. Поистине
рукописи не горят.
И вот мы листаем сохранившиеся чудом 12 глав раздела "Черточка к
черточке", чтобы восстановить их в ткань розановского труда, разъятого
когда-то на две части: "Темный лик" и "Люди лунного света". Теперь он
перед нами предстает таким, каким замыслил и подготовил его к печати
замечательный русский философ и писатель Василий Васильевич Розанов.
Тему1 наиболее спорной своей книги Розанов выразил в одной из
позднейших записей: "Смех — язычество, слезы — христианство". Хотя всю
жизнь сомневался, колебался: ведь высшие, "достигшие" христиане — в
вечной улыбке. Дионисийское, родовое, семейное начало, а с другой
стороны — аскетически-монашеское, христианское. На такой антиномии, на
этих "темных лучах" и построена книга.
Тема эта звучит уже в изящном эссе "Трепетное дерево",
открывающем книгу. Листочки осины, вечно трепещущие от малейшего движения
воздуха, дали повод к легенде о том, что когда Иуда предал Христа, то
почувствовал угрызения совести и удавился на осине, которая с тех пор
трепещет от страха.
И вот вместо того, чтобы любоваться чудесным деревом как
частицей красоты мироздания, человек заподозрил его в каком-то чудовищном
родстве с предателем Иудою, будто дерево дрожит от страха. "Какое
уродство в вымысле и смысле!" — восклицает Розанов.
Все началось с "церковного ослушания". В 1906 г. в Париже на
русском языке вышла книга Розанова "Русская церковь и другие статьи", в
которой представлено то, что он по цензурным условиям не мог напечатать в
России. Когда в 1909 г. книга была переиздана (в значительно сокращен-
401

Найденная книга
ном виде под названием "Русская церковь") в Петербурге, то это привело
автора на скамью подсудимых.
8 октября 1909 г. Петербургский комитет по делам печати обратился
к прокурору Судебной палаты с просьбой возбудить судебное
преследование за эту книгу. В донесении сообщалось, что первоначально "Русская
церковь" была напечатана на итальянском языке в изданном в Милане в
1905 г. сборнике, а затем со значительными сокращениями — на русском
языке в 1906 г. в журнале "Полярная звезда", выходившем под редакцией
П.Б.Струве.
О самой книге Розанова Комитет по делам печати сурово писал:
"Содержание ее заключается, с одной стороны, в целом ряде весьма
разных нападок на русскую церковь, с другой — в совершенно отрицательной
критике христианского вероучения. Рассматривая вопрос о влиянии
церкви на жизнь русского народа, автор категорически утверждает, что
влияние это в общем было весьма вредное. Особенно вредным оказалось оно в
отношении к семейной жизни русского народа"1. Далее Розанов обвинялся
в отрицании одной из важнейших христианских истин — учения Христа.
На книгу был наложен арест, к ответственности привлечены виновные в
ее напечатании и автор.
8 января 1910 г. Петербургский окружной суд постановил книгу
Розанова уничтожить. Однако Судебная палата в закрытом заседании 14
октября 1910 г. пересмотрела это решение и допустила ее к обращению, но с
исключением ряда мест.
4 марта 1911 г. старший инспектор типографий и книжной торговли
в Петербурге сообщил в Главное управление по делам печати, что из книги
Розанова сделаны надлежащие вырезки. Наконец, помощник
градоначальника сообщает в Главное управление по делам печати, что 28 апреля 1911 г.
в типографии градоначальника "в комиссии уничтожены посредством
разрывания на части вырезки из книги Розанова "Русская церковь" (Там же. Л.
37).
Василий Васильевич вступил в единоборство с церковью и Христом.
Он боролся с ними во тьме ночи, подобно библейскому Иакову,
оставшемуся после этой борьбы хромым.
Наиболее определенно эти тенденции сказались в книге "Темный
лик" (1911), где центральной стала статья "О Сладчайшем Иисусе и
горьких плодах мира", вызвавшая наибольшие споры.
В 1910 г. Розанов выпустил книгу "В темных религиозных лучах".
Книгу запретили, а тираж (2400 экземпляров) уничтожили. Но уже в
следующем году из материалов этой книги Розанов подготовил две другие:
"Темный лик" и "Люди лунного света". Название последней относится к
тем, кто уклоняется от деторождения. Замечательный поэт русского зару-
' ЦГИА, Петербург, Ф. 776. Оп. 9. Ед. хр. 1862. Л. 2.
402

Найденная книга
бежья Валерий Перелешин (1913-1992) писал в рецензии на переиздание
этой книги в 1977 г. в Германии: "Солнечный свет жизнетворен, он греет, а
лунный только светит, но не греет — приносит одни грезы, одни мечты,
одни неясные обещания. Для Розанова высшая онтологическая правда —
жизнь. Благо все то, что способствует утверждению жизни"1.
В книге "Темный лик" Розанов пишет о Христе как о духе небытия,
видя в христианстве религию смерти, апологию сладости смерти. Религия
рождения и жизни, проповедуемая Розановым, объявила непримиримую
войну Иисусу Сладчайшему, основателю религии смерти. Религия Христа,
по словам Розанова, лишь одно признавала прекрасным — умирание и
смерть, печаль и страдание.
Горячо полемизировавший с этими мыслями Розанова философ
Н.А.Бердяев так изложил их суть: "У Бога есть дитя — Христос и дитя —
мир. Розанов видит непримиримую вражду этих двух детей Божьих. Для
кого сладок Иисус, для того мир делается горек. В Христе мир прогорк. Те,
что полюбили Иисуса, потеряли вкус к миру, все плоды его стали горькими
от сладости Иисуса... Нужно выбирать между Иисусом и миром, между
двумя детьми Божьими. Нельзя соединить Иисуса с миром, нельзя разом их
любить, нельзя чувствовать сладость Иисуса и сладость мира"2.
При этом Бердяев отмечает, что розановская постановка вопроса
производит очень сильное впечатление, все возражения со стороны
апологетов христианства представляются "жалкими и слабыми". Однако он
считает ложной исходную точку зрения Розанова о противостоянии
Христа и мира. Полемика между Розановым и Бердяевым свелась к
оспариванию исходной позиции, которая для Розанова была аксиоматична.
Понимание вопросов жизни, философии, религии, искусства,
литературы зиждется у Розанова на центральной проблеме всего его творчества
— семье и поле. Если Бог утверждает пол, оплодотворение, рождение
(Ветхий Завет), то Розанов с Богом; если Христос за аскезу против пола и
плотской любви (Новый Завет), то Розанов против такого Бога. Пол это и
есть Бог, святое и чистое в человеческой жизни. В "Мимолетном" он
записывает 16 апреля 1915 г. о Ветхом Завете: "...да и вся та Старая Книга, —
Первая, — есть песнь пола... Песнь любви... Совокупления. И ничего еще в
ней не содержится. Ровно ничего. Боже, отчего они не видят? Столько лет
комментируют, изъясняют: и совершенно не понимают изъясняемого".
Отрицая Христа и Евангелие, Розанов любил русское духовенство,
простых и добрых людей русской церкви, хотя и о них подчас говаривал
нелицеприятные слова. Антицерковность уживалась у него с тягой к
бытовому православию, как антихристианство уживалось с христианством. Зи-
1 Новый журнал. Нью-Йорк, 1977. № 128. С. 303.
Бердяев H.A. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 235.
403

Найденная книга
наида Гиппиус вспоминала о розановском понимании Христа и мира:
"Христос — Он свой, родной, близкий. И для Розанова было так, точно вот
этот живой, любимый, его чем-то ужасно и несправедливо обидел, что-то
отнял у него и у всех людей, и это что-то — весь мир, его светлость и теп-
лость. Выгнал из дома в стужу"1.
В отличие от фрейдизма, сводившего интеллектуальную
деятельность к функции пола, к сублимации половой энергии, Розанов видел
истоки жизни в поле. Бог создал пол как незавершенность своего творения. В
соединении полов осуществляется то окончательное творение, которое
Бог оставил человеку: "Как бы Бог хотел сотворить акта: но не исполнил
движение свое, а дал его начало в мужчине и начало в женщине. И уже они
оканчивают это первоначальное движение. Отсюда его сладость и
неодолимость"'.
Ближайшим результатом "богоборчества" Розанова стало
предложение епископа Саратовского Гермогена о предании "явного еретика"
Розанова церковному отлучению (анафеме). 27 февраля 1911 г. в рапорте
Синоду Гермоген писал: "У нас в Саратове в книжных магазинах "Нового
Времени" стали теперь продавать брошюру В.Розанова "Русская церковь. Дух.
Судьба. Ничтожество и очарование". Брошюра анонсируется заманчивым
объявлением — "Освобождена от ареста по решению С.-Петербургской
Судебной палаты". Такого рода анонс привлекает к брошюре внимание со
стороны общества"'*. 16 июня 1911 г. тот же Гермоген направил в Синод
доклад и о другой книге Розанова — "Люди лунного света", в которой автор,
"воспевая гимны "священным блудницам", проповедует разврат,
превозносит культ Молоха и Астарты, осмеивает евангельское учение о высоте
девства, восхваляет язычество с его культом фаллоса... извращает смысл
монашества и клевещет на него и издевается над духовенством"4.
Дело с докладом Гермогена тянулось год за годом. Синод не спешил с
отлучением Розанова, памятуя, очевидно, неудачу с отлучением Льва
Толстого. В сентябре 1914 г. Синод вновь рассматривал рапорт и доклад к тому
времени уже бывшего Саратовского епископа Гермогена, но
окончательного решения не принял. Наступил 1917 год. В июне Синод вновь
обратился к докладу епископа Гермогена, требовавшего "пресечения возможности
широкого распространения этих книг", хотя тираж был давно распродан.
При наступившем бессилии судебной власти приводить в исполнение свои
решения Синод счел за благо закрыть это дело, сославшись на постановле-
Гинпиус 3. Живые лица. Прага, 1925. Вып. 2. С. 41.
' Розанов В.В. Уединенное. М., 1990. С. 104.
' ЦГИА. Ф. 796. On. 193. Е. х. 1226. Л. 5.
Там же. Л. 7.
404

Найденная книга
ние Временного правительства о свободе печати и "воспрещения
применения к ней мер административного воздействия".
Историк русской философии В.В.Зеньковский пишет по поводу
"богоборческих*' мотивов у Розанова: «Было бы неверно видеть в Розанове
человека, забывающего Бога ради мира; его упования и искания он так
глубоко держит в себе, что его религиозное сознание деформируется,
меняется для того, чтобы не дать погибнуть ничему ценному в мире. В споре
мира с Богом Розанов (как и Леонтьев) остается в плоскости религиозной,
— но если Леонтьев ради Божией правды, как он ее понимал, готов
отвернуться от мира, "подморозить" его, то Розанов, наоборот, ради правды
мира отвергает христианство за его "неспособность", как он думает, принять
в себя эту правду мира»1.
1994
Зеньковский В.В. История русской философии: В 2 т. Париж, 1950. Т. 1. С. 458.
405

МИФОЛОГЕМА НАЦИОНАЛЬНОГО
В ТВОРЧЕСТВЕ РОЗАНОВА
Загадки национальной души и жизни многих народов, особенно
древних египтян, иудеев и, конечно, русских, всегда волновали Василия
Розанова. В конце дней своих он писал о Египте как корне всей
европейской культуры: "Начала цивилизации на самом деле были положены не
греками и не евреями. Авраам, первенец от иудеев, пришел в Египет, когда
он уже сиял всеми огнями. Авраам лепетал, когда Египет говорил полным
голосом взрослого мужчины. Все народы — дети перед египтянами..."1.
Национальное своеобразие русской литературы Розанов
осмысливал, как правило, в сопоставлении: «Русские внесли нечто совершенно
новое во всемирную словесность. "Русская точка зрения" на вещи
совершенно не походит на французскую, немецкую, английскую... Вся русская
литература почти исключительно антропологична, — космологический интерес
в ней слаб... Вся сосредоточенность мысли, вся глубина, все проницание у
нас относится исключительно к душе человеческой, к судьбе человеческой,
— и здесь по красоте и возвышенности, по верности мысли русские не
имеют соперников. Но западные литературы в высшей степени космологичны,
они копаются не около одного жилья человеческого, как все русские,
всегда русские, — но озирают мир, страны, народы, судьбу народов»*.
Гуманизм Розанова по-своему проявился в его понимании
религиозно-нравственных аспектов национального вопроса. В любой конфессии —
христианстве, мусульманстве, иудаизме — его привлекало
общечеловеческое нравственное содержание. Так, прочитав русский перевод Талмуда,
он и в этой священной книге евреев обнаруживает удивительную
человечность как выражение заботы древних учителей о своем народе и его
потомках.
Интерес и благорасположение Розанова к истории иудаизма
особенно отчетливо отражены в его очерке "Юдаизм", опубликованном в журнале
"Новый Путь" в 1903 г. Писатель искал и находил в Ветхом Завете под-
Розанов В.В. Собр. Соч. В мире неясного и нерешенного. М., 1995. С. 339.
" Розанов В.В. Собр. Соч. О писательстве и писателях. М., 1995. С. 368-369.
406

Мифологема национального в творчестве Розанова
тверждение своей родовой теории, которая в обобщенной форме была
изложена в вышедшей в том же году его книге "Семейный вопрос в
России".
Во втором коробе "Опавших листьев" он вспоминал, что
"пробуждение внимания к юдаизму, интерес к язычеству, критика
христианства — все выросло из одной боли" — из семейного вопроса, из личного и
литературного, из того, что церковь не желала признать его детей от
второго брака, из того, что она по своим консисторским правилам забывала о
конкретном человеке. А юдаизм, напротив, был обращен к семье, браку,
"человеку рождающему" как высшему проявлению человеческой сущности.
Библия, Ветхий Завет, по словам Розанова, "универсальный
родильный дом", который жаждал обрести писатель и в России. К.Чуковский
назвал это чувство Розанова "страстной, безмерной любовью к цветущей,
чресленной, рождающей плоти"1.
Получив книгу Розанова "Люди лунного света", его друг — критик
М.О.Гершензон писал Василию Васильевичу: "Вы, несомненно для меня,
сделали великое открытие, подобное величайшим открытиям
естествоиспытателей, и притом в области более важной, — где-то у самых корней
человеческого бытия"2. Эти "корни человеческого бытия" находил Розанов в
Древнем Египте и Ветхом Завете, в иудаизме и христианстве, хотя
понимал их по-своему. Размышляя об этом в книге "В мире неясного и
нерешенного" (1901), он стремится осмыслить для себя древнюю религию,
обожествлявшую семя, пол, роды.
Осенью 1909 г., когда завязалась переписка Розанова с Гершензоном,
последний обвинил его в том, что он "чувствует национальность". Гершен-
зон считал это "звериным чувством". Розанов совершенно искренне
отвечал на это: «Антисемитизмом я, батюшка, не страдаю: но мне часто
становится жаль русских, — как жалеют и детей маленьких, — безвольных,
бесхарактерных, мило хвастливых, впечатлительных, великодушных, ленивых и
"горбатых по отце"». Что касается евреев, писал он, то «я как-то и почему-
то " жида в пейсах" и физиологически (почти половым образом) и
художественно люблю и, втайне, в обществе всегда за ними поглядываю и любуюсь...
Мне все евреи и еврейки инстинктивно милы»3.
После убийства ПА.Столыпина образ мыслей Розанова в этом
отношении меняется, и он пишет Гершензону в начале 1912 г.: "Я настроен
против евреев (убили — все равно Столыпина или нет, — но почувствовали
себя вправе убивать "здорово живешь" русских), и у меня (простите) то же
Чуковский К. Книга о современных писателях. М„ 1914. С. 172-173.
* Переписка В.В.Розанова и М.О.Гершензона, 1909-1918 // Новый мир. 1991. № 3. С. 231.
* Там же С. 225.
407

Мифологема национального в творчестве Розанова
чувство, как у Моисея, увидевшего, как египтянин убил еврея"1 (Моисей
"убил Египтянина и скрыл его в песке").
Василий Васильевич признавался, что когда он пишет дурно о
евреях, то всегда с болью думает: "Это будет больно Гершензону", которого он
любил. Но «что делать, после смерти Столыпина у меня как-то все
оборвалось к ним (посмел ли бы русский убить Ротшильда и вообще "великого из
ихних?). Это — простите — нахальство натиска, это "по щеке" всем русским
— убило во мне все к ним, всякое сочувствие, жалость»2.
Во вторую годовщину смерти Столыпина в Киеве был открыт ему
памятник. Как бы предчувствуя приближающееся лихолетье России,
Розанов писал, что только глубокая мечтательность русских и знаменитое
русское "долготерпение" мирились и выносили, что у нас иногда на долгие
десятилетия водружалось "безнациональное правительство"3.
Розанову как писателю всегда присущ антиномизм мышления, что
проявилось и в его отношении к еврейскому вопросу. Понимание и любовь
соседствуют с настороженностью, недоверием, ожиданием "беды для
себя".
В 1909 г. он писал: "Мне как-то пришлось прочесть, что нет ничего
обыкновеннее на улицах Иерусалима, как увидеть жителя (не помню,
сказано ли "еврея"), спешно идущего, который держит в руках цветок и
постоянно подносит его к носу. В Берлине и Лондоне этого невозможно
встретить. В другой раз я удивился, прочитав, что в иерусалимских
молитвенных домах евреи часто передают из рук в руки разрезанный пополам
свежесорванный лимон и все поочередно обоняют его, "дышат его
запахом". Ритуальный закон, что в субботу или в пасху евреи вдыхают запах
вина, — известен. Это обонятельное отношение к вину вместо вкусового или
впереди вкусового — замечательно"4. Розанов всегда с особым вниманием
относился к ритуальности иудаизма.
И вот через шесть лет он делает в "Мимолетном" такую
"программную" запись о евреях, может быть, наиболее характерную для
его умонастроений того "смутного времени": "Вот что: все евреи, от
Спинозы до Грузенберга, не могут отвергнуть, что когда произносится слово
"ЕВРЕЙ", то все окружающие чувствуют ПОДОЗРЕНИЕ, НЕДОВЕРИЕ,
ЖДУТ ХУДОГО, ждут беды себе. Что? Почему? Как? — Неизвестно. Но не
поразительно ли это общее беспокойство, и недоверие, и страх..."г>.
'Там же. С. 227.
* Там же. С. 232.
" Розанов В. К открытию памятника П.А.Столыпину // Новое Время. 1913. 5 сентября.
4 Розанов В.В. Уединенное. М, 1990. С. 465-466.
П Розанов В.В. Собр. соч. Мимолетное. М., 1994. С. 228.
408

Мифологема национального в творчестве Розанова
Эти два отрывка так же взаимоисключающи, как и статьи Розанова
"направо" и "налево" в "Новом Времени" и "Русском Слове". Свои
религиозно-философские построения он пытался прилагать к конкретным
историческим фактам, не задумываясь подчас о том общественном резонансе,
который это могло иметь.
В книге "Сахарна", написанной в 1913 г. и набиравшейся летом
1917 г. в типографии «Товарищества А.С.Суворина "Новое Время"»
(последний лист неоконченной корректуры датирован 5 августа 1917 г.),
Розанов продолжал основные темы "Уединенного" и "Опавших листьев",
придав им особую остроту. Например, о Гоголе, "самой центральной
фигуре XIX века", он писал с небывалой силой: "Гоголь — первый, который
воспитал в русских ненависть к России... Гоголь — все. От него пошло то
отвратительное и страшное в душе русского человека, с чем нет справы. И еще
вопрос, исцелится ли вообще когда-нибудь Россия, если не явится ум...". В
"Сахарне", как и в других книгах, Розанов превыше всего — политики,
религии, литературы — ставил живого человека, смысл и загадку его
существования. Он воспел женщину, силу рода и материнства ("пола" и
"беременности", по его словам) так, как никто в русской литературе ни до,
ни после него не сумел. И в то же время вся книга аутична, обращена к
самому себе ("единственно, кого мы хорошо знаем, — это себя"). Отсюда, в
частности, пространное рассуждение о том, что не давало покоя его
современникам, — участие писателя одновременно в двух газетах разного
направления (консервативная — "Новое Время" и либеральная — "Русское
Слово"). Сам Розанов усматривал в этом "нечто провиденциальное": свои
давние и самые упорные мечты — разрушить партии, политику, "ссоры",
шум газет ("все это должно пасть").
Осенью 1913 г. Розанов печатает несколько статей в газете
"Земщина" в связи с судебным процессом М.Бейлиса. Руководители
Религиозно-Философского общества, и прежде всего Д.С.Мережковский и
А.В.Карташев, поднимают вопрос об изгнании Розанова из своей среды за
статьи, написанные в связи с делом Бейлиса.
19.января 1914 г. Религиозно-Философское общество было собрано
для исключения Розанова. Разгорелась острая дискуссия. Раздавалось
много голосов в защиту Розанова. Председательствующий даже растерялся, и
заседание было отложено. М.М.Пришвин, присутствовавший на этом
первом заседании, записал в дневнике: "Когда-то Розанов меня исключил из
гимназии, а теперь я должен его исключить. Не хватало кворума для
обсуждения вопроса, но бойцы рвались в бой".
Через неделю, 26 января 1914 г., заседание Религиозно-
Философского общества возобновилось. Противники Розанова (на
заседания он не ходил) сплотились, народу привалило видимо-невидимо.
Выступивший друг Д.СМережковского Д.В.Философов заявил: "Или мы, или
409

Мифологема национального в творчестве Розанова
он"1. Ряд священников и философов выступили против суда над Розановым
и против его исключения. Рассуждали так: "Неужели только один Розанов
говорил нам жестокие вещи? Что же, мы стали бы изгонять из нашего
Общества и Константина Леонтьева, который тоже говорил жестокие вещи?"
Решительно против исключения Розанова выступил близкий друг А.Блока
Е.П.Иванов. "Вы, — сказал он, — прибегли к полицейской мере изгнания, не
будучи в силах справиться с врагом словом".
Самым блестящим было выступление поэта Вячеслава Иванова.
Выступавшие до него с попытками осуждения Розанова говорили "с робостью,
даже с нравственною трусостью", что не человека, мол, судят, что не смеют
судить человека. Кто же тогда остается, кто же осуждается — писатель? Но
писатель, как автор произведений, вообще суду не подлежит. «Писатель и
потомство, — полагал он, — посмеются над таким судом, если бы он мог
состояться... Писатель, целиком взятый, столь нежный и целостный
организм, что разбивать его на части и вырывать их из контекста нельзя. Тогда
пришлось бы исключить и Достоевского, и Сологуба, и, конечно,
Мережковского исключили бы 100 раз... Мы исключили бы и Гоголя, если бы
жили в эпоху "Переписки с друзьями", и проч., всякий раз поступали бы
смешно и неплодотворно». Василий Васильевич не призывал к погромам и
не унижал еврейский народ; если бы он призывал к кровопролитию, тогда
подобные призывы выпадали бы из сферы писательской деятельности и
подлежали бы суду и тогда, говорил Вяч. Иванов, он первый стоял бы за
"всевозможное опозорение" Розанова. "Но здесь дело иное. Я встречаю с
его стороны заявления, может быть, мне непонятные по своей
психологической и этической связи, заявления парадоксальные, больше того,
отвратительные, внушающие глубокое омерзение, — но если это омерзительное
стоит в связи с писательской деятельностью, то здесь мой суд умолкает...
Убеждаю вас не исключать Розанова".
Гневную речь против Розанова произнес А.В.Карташев.
Мережковский упорно повторял: "Или мы, или Розанов". Много лет спустя Зинаида
Гиппиус в книге о своем муже "Дмитрий Мережковский" вспоминала, что
не одни "архаровцы" из "Земщины", где были напечатаны статьи Розанова
о процессе Бейлиса ("Андрюша Ющинский", «Наша "кошерная печать"» и
др.), не поняли розановского взгляда на евреев, не поняли, что Розанов
«по существу, пишет за евреев, а вовсе не против них, защищает Бейлиса —
с еврейской точки зрения. Положим, такая защита, такое "за" было тогда, в
реальности, хуже всяких "против"; недаром даже "Новое Время" этих
статей не хотело печатать»". Розанов имел способность говорить интимно о
Записки С.-Петербургского Религиозно-Философского общества. СПб., 1914. Вып. 4. С. 12.
Далее цит. с. 20, 32, 48-49, 65.
Гиппиус 3. Дмитрий Мережковский. Париж, 1951. С. 207.
410

Мифологема национального в творчестве Розанова
национальном, совсем не задумываясь, как его могут понять и
перетолковать.
В августе 1918 г. Розанов писал критику А.А.Измайлову: "Я не
понимаю: евреи или не понимают себя, или забыли свою историю, или слишком
развращены русскими. Иначе ведь они должны бы, уже со статей в "Нов.
Пути**, — обнять мои ноги. Я же чистосердечно себя считаю... почти не
"русским писателем", но настоящим и воистину последним еврейским
пророком".
Памятное заседание Религиозно-Философского общества,
посвященное исключению Розанова, затянулось до глубокой ночи. Вместо
первоначальной резолюции об исключении на голосование была поставлена
другая формулировка: "Выражая осуждение приемам общественной
борьбы, к которым прибегает Розанов, общее собрание действительных членов
Общества присоединяется к заявлению Совета о невозможности
совместной работы с В.В.Розановым в одном и том же общественном деле". Такое
решение было принято 41 голосом "за" при десяти "против" и двух
воздержавшихся.
Формально Розанов оставался членом Общества до тех пор, пока 15
февраля 1914 г. не направил председателю Религиозно-Философского
общества письмо с просьбой исключить его из Общества, поскольку в члены
его должен был баллотироваться С.О.Грузенберг, которого Розанов
(сознательно или нет) спутал с О.О.Грузенбергом, защитником Бейлиса на
судебном процессе в Киеве.
В 1914 г. Розанов собрал свои статьи последних лет по еврейскому
вопросу и опубликовал их в книге "Обонятельное и осязательное
отношение евреев к крови", где речь шла о тайнах и ритуалах иудаизма, о деле
Бейлиса и отношении к нему печати.
Розанов думал и выговаривал разное, творил свои мифы, но всегда
болел за Россию. На вопрос, что он все-таки отрицает решительно и
однозначно, писатель отвечал: "Непонимание России и отрицание России".
Размышления о браке, семье, поле, о родовом, "чресленном начале",
воплощенном в Ветхом Завеге, об истории евреев по Ветхому Завету
отражают своеобразную ориентированность русской религиозной мысли
начала XX в., мировосприятие многих писателей Серебряного века. К данной
проблематике обращались С.Н.Булгаков и П.А.Флоренский — ближайшие
друзья Розанова, с которыми он постоянно обсуждал эти вопросы.
Размышления на подобные темы были характерны и для писателей-
символистов.
Иные представления господствовали в тех либеральных кругах,
которые, начиная с публикаций "Уединенного" и особенно "Опавших
листьев", выступали с резкой критикой писателя за его "недемократизм".
Розанов никак не мог понять их "странной аргументации", отказывался ее
принимать.
411

Мифологема национального в творчестве Розанова
Многие современники не понимали Розанова, а некоторые видели в
нем лишь "врага" демократии и еврейства как движущей силы ее.
Обращаясь к еврейскому вопросу с точки зрения своей историософии, Розанов
отнюдь не думал ущемить достоинство еврейского народа. Его
интересовало то особенное, что было в истории этого народа и что было близко его
собственной родовой теории. Он стремился выразить свое понимание
истории и России. Идея превосходства одного народа над другим была чужда
Розанову, но это отнюдь не исключало горячей любви к своему народу, как
к своей матери, своему дому, своему отечеству.
Размышления о евреях, еврейских обычаях и нравах в историческом
аспекте, еврейском вопросе в России — все это для Розанова составляло
некую мифологему, которую он пытался обосновать и изложить во
вневременном контексте. И тогда возникали такие его великолепные очерки,
как "Библейская поэзия" (1912) и др. Когда же Розанов обращался к
конкретным событиям, то из-под пера появлялись публицистические статьи о
реальной роли еврейства в подготовке "революционной ситуации",
приведшей к краху России, за которые перед смертью он как христианин
просил прощения у евреев и за которые иные и поныне склонны считать его
антисемитом.
Антиномии Розанова сказывались и здесь. Он был "православным
язычником" и потому творил миф об "обонятельном и осязательном
отношении" евреев к жертвоприношениям, поскольку это вытекало из
созданной им мифологемы. Его мало интересовали исторические реалии
(поэтому при переизданиях он отказывался исправлять факгические
неточности, на которые ему указывали). Прежде всего писателя заботила
виртуальная литературная мифологема, творимая им по своим
собственным внутренним законам. Современники же воспринимали его
мифологемы как прямое видение действительности.
За несколько дней до смерти Розанов просил прощения у всех — у
Мережковских и у М.Горького, с которыми давно рассорился, у врагов и у
друзей. Продиктовал он дочери и свое "послание к евреям": "Благородную
и великую нацию еврейскую я мысленно благословляю и прошу у нее
прощения за все мои прегрешения и никогда ничего дурного ей не желаю и
считаю первой в свете по назначению. Главным образом, за лоно Авраамо-
во в том смысле, как мы объясняем это с о. Павлом Флоренским.
Многострадальный, терпеливый русский народ люблю и уважаю"'.
В его предсмертной воле, написанной собственноручно, о евреях
говорится: "Веря в торжество Израиля, радуюсь ему, вот что я придумал.
Пусть еврейская община в лице московской возьмет половину права на
издание всех моих сочинений и в обмен обеспечит в вечное пользование
моему роду-племени Розановых честною фермою в пять десятин хорошей
Розанов В. Письма 1917-1919 годов // Литературная учеба. 1990. № 1. С. 86.
412

Мифологема национального в творчестве Розанова
земли, пять коров, десять кур, петуха, собаку, лошадь, и чтобы я,
несчастный, ел вечную сметану, яйца, творог и всякие сладости и честную
фаршированную щуку. Верю в сияние возрождающегося Израиля и радуюсь ему"1.
Ироническая "честная фаршированная щука" в "возрождающемся
Израиле" — московском правительстве, которое только и могло тогда
выделить пять десятин земли, говорит о слишком многом. Своих мифологем
Василий Васильевич никогда не забывал, но давал им новые и новые
прочтения, порождавшие все новые и новые вопросы.
М.М.Спасовский, редактор-издатель журнала "Вешние Воды",
познакомившийся с Розановым в 1913 г., писал позднее, уже в эмиграции, что в
книге "Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови" Розанов
никакой пропаганды против евреев не вел, — он вскрывал в ней отношение
евреев к крови в мистическом плане обрядовой стороны, так же как это он
делал, копаясь в "египетских пирамидах"2.
Розанов осуждал антисемитизм и его концентрированное
выражение — погромы, как он убедительно написал о том в "Апокалипсисе нашего
времени" ("Почему на самом деле евреям нельзя устраивать погромы?").
Но он всегда оставлял за собой право высказываться против тех, кто хотел
погрома России или клеветал на нее. "Не люблю и не доверяю", — говорил
он о таких независимо от национальности. И это было его право как
русского писателя, которое никто и никогда не мог отнять у него. Он не мог и
не желал одинаково относиться, "уравнять" "ненавидящих Россию и
вредящих ей" с "любящими Россию и служащими ей трудом, честью и
правдою"'.
Н.А.Бердяев, говоря о влиянии Розанова на формирование в России
"нового религиозного сознания", писал: "Основным было влияние
проблематики В.Розанова. Он был самой крупной фигурой собраний. В
сущности, произошло столкновение Розанова, гениального критика
христианства и провозвестника религии рождения и жизни, с традиционным
православием, монашески-аскетическим сознанием. Были поставлены проблемы
отношения христианства к полу и любви, к культуре и искусству, к
государству и общественной жизни"4. В 1914 г. в Религиозно-Философском
обществе, по его мнению, возобладали иные силы, иные люди, которым
Розанов с его русской идеей явно мешал.
Там же. С. 84. Этот вариант слегка отличается от текста ЦГФЛИ (см. выше "Возвращение
В.В.Розанова").
" Спасовский М.М. В.В.Розанов — личность и творчество // Возрождение. Париж, 1960. №
108. С 45.
* Розанов B.B. Собр. Соч. Мимолетное. М., 1994. С. 82.
4 Бердяев H.A. Собр. Соч. Париж, 1989. Т. 3. С. 691.
413

Мифологема национального в творчестве Розанова
В отзыве на книгу Бердяева "Смысл творчества", напечатанном в
"Новом Времени", Розанов высмеивал притязания национального
мессианизма. Он предостерегал от этой опасности, в каком бы народе она ни
проявлялась. "У русских — мессианизм славянофилов и главным образом
Достоевского, сказавшийся в знаменитом монологе Ставрогина о "народе-
Богоносце" и в речи самого Достоевского на открытии памятника
Пушкину. Удивительно, что никому не пришло на ум, как это место опасно. Т.е.
как опасно вообще и всемирно стремиться к первенству,
исключительности, господству"1.
Мифологемы национального в творчестве В.В.Розанова в наше
время звучат по-новому, заставляя о многом задуматься, когда национальные
проблемы нередко становятся определяющими в отношениях между
народами и государствами.
1998
Розанов В. Идея "мессианизма" // Новое Время. 1916.10 июня.
414

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ:
Эдгар По и Василий Розанов
В одном из рассказов великого американского писателя
повествуется, как убитый во время восстания 1781 г. в священном индийском городе
Бенаресе (Варанаси) английский офицер через полвека оказывается
перевоплощенным в американского молодого человека Огестеса Бедлоу,
джентльмена, чьи достоинства и любезные манеры снискали ему любовь
жителей городка Шарлоттсвилла в Виргинии.
Само упоминание славного Бенареса на берегу священной реки Ганг
— города столь памятного читателям восточных сказок, переносит нас в
мир фантастики. И действительно, судьба этого "молодого человека",
героя "Повести Крутых гор", оказывается до удивления странной. Он любил
ссылаться на свою молодость, но бывали минуты, когда чудилось, что ему
не менее ста лет. В течение долгого времени его лечил врач Темплтон,
человек весьма преклонного возраста, и между ними установилась отчетливо
выраженная магнетическая связь. Вскоре воля врача окончательно
возобладала над волею пациента, и он мог вызвать у того сон одним мысленным
приказанием.
При этом Эдгар По замечает, что только теперь, в 1845 г., когда
"подобные чудеса совершаются ежедневно на глазах тысяч свидетелей", он
осмеливается занести на бумагу, как неоспоримый факт, то, что
произошло и что на первый взгляд представляется немыслимым.
Однажды Бедлоу отправился утром гулять в холмы, окружавшие
город Шарлоттсвилл, в котором находится Виргинский университет, где
Эдгар По учился как раз в те времена, когда происходит действие рассказа.
Вернувшись вечером, мистер Бедлоу поведал о необычайных событиях, с
ним приключившихся.
На долину, по которой он шел, спустился густой туман, и им овладела
неописуемая тревога. Внезапно он услышал громкий барабанный бой, хотя
эти горы никогда не слышали барабана. Мгновение спустя мимо него с
воплем пробежал полунагой смуглый человек и так близко, что Бедлоу
почувствовал на своем лице его горячее дыхание. Не успел он исчезнуть в тума-
415

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
не, как следом за ним промчался огромный зверь с ощеренной пастью и
горящими глазами. Это была гиена!
Полагая, что это грезы, Бедлоу продолжил свой путь, пока
утомленный ходьбой и странной духотой, разлитой в воздухе, сел отдохнуть под
деревом. Вскоре туман стал рассеиваться, забрезжили слабые солнечные
лучи, и на траву легли прозрачные, но четкие тени листьев. Очертания
этих теней ошеломили его. Он поднял глаза вверх. Дерево было пальмой!
Он поспешно вскочил, ибо уже не мог убеждать себя, что грезит. Он
полностью владел всеми своими чувствами. Жара вокруг стала
невыносимой. Воздух наполнился странными запахами. Неясный гул, словно от
полноводной, но медленно текущей реки, достиг его ушей, смешиваясь с
каким-то далеким говором множества человеческих голосов.
И вдруг порыв ветра рассеял туман, — перед Бедлоу простиралась
бескрайняя равнина, по которой катила свои могучие воды
величественная река. На ее берегу раскинулся восточного вида город, о каких, говорит
рассказчик, мы читаем в арабских сказках, но своеобразием
превосходящий их все.
Кто знает Бенарес XVIII века, может подтвердить или опровергнуть
верность описания По, не выезжавшего из Америки далее, чем в Лондон,
но воссоздавшего вид старинного индийского города с поразительной
подробностью: "С того места, где я стоял высоко над городом, моему
взгляду были доступны все самые укромные его уголки, как будто я смотрел на
его план. Бесчисленные улицы вились во всех направлениях, беспорядочно
пересекая друг друга, — собственно говоря, это были даже не улицы, а узкие
длинные проулки, заполненные кишащими толпами. Дома поражали
причудливой живописностью. Повсюду изобилие балконов, веранд,
минаретов, святилищ и круглых окошек с резными решетками. Базары во
множестве манили покупателей бесконечным разнообразием дорогих товаров,
количество которых превосходило всякое вероятие, — шелка, муслины,
сверкающие ножи и кинжалы, великолепнейшие драгоценные камни и
жемчуг. И повсюду взгляд встречал знамена и паланкины, носилки с
закутанными в покрывала знатными дамами, слонов в расшитых попонах,
уродливых каменных идолов, барабаны, знамена, гонги, копья, серебряные
и позолоченные палицы. И среди этой толпы и суеты, по запутанному,
хаотичному лабиринту улочек, среди миллионов темнокожих и
желтокожих людей в тюрбанах, в свободных одеждах, с пышными кудрявыми
бородами, бродили мириады украшенных лентами храмовых быков, а
гигантские полчища грязных, но священных обезьян прыгали, лопотали и
визжали на карнизах мечетей или резвились на минаретах и в оконных
нишах. От заполненных народом улиц к берегу реки спускались
неисчислимые лестницы, ведшие к местам омовений, а сама река, казалось, с
трудом пролагала себе путь между колоссальными флотилиями тяжело
нагруженных судов, скрывавшими от глаз самую ее поверхность. За пределами
416

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
города к небу тянулись купы кокосовых и иных пальм, а также других
диковинных деревьев небывалой высоты и толщины. Там и сям взор встречал
рисовые поля, крытую листьями крестьянскую хижину, водоем, одинокий
храм, цыганский табор или грациозную девушку, которая с кувшином на
голове спускалась к берегу величавой реки".
Ф.М.Достоевский, написавший предисловие к одной из первых
публикаций рассказов Эдгара По в России, отмечал, что фантастика
американского писателя носит удивительно реальный характер. Эта
"материальность" фантастики По привлекла Достоевского прежде всего в
силу его собственных творческих интересов. Он восхищался этой
неповторимой особенностью гения писателя: "В Эдгаре По есть именно одна
черта, которая отличает его решительно от всех других писателей и
составляет резкую его особенность: это сила воображения. Не то чтобы он
превосходил воображением других писателей; но в его способности
воображения есть такая особенность, какой мы не встречали ни у кого: это сила
подробностей. Попробуйте, например, вообразить сами что-нибудь не
совсем обыкновенное или даже не встречающееся в действительности и
только возможное; образ, который нарисуется перед вами, всегда будет
заключать одни более или менее общие черты всей картины или
установится на какой-нибудь особенности, частности ее. Но в повестях По вы до
такой степени ярко видите все подробности представленного вам образа
или события, что наконец как будто убеждаетесь в его возможности,
действительности, тогда как событие это или почти совсем невозможно или
еще никогда не случалось на свете... В По если и есть фантастичность, то
какая-то материальная, если б только можно было так выразиться. Видно,
что он вполне американец, даже в самых фантастических своих
произведениях".
Усомнившись, не чудится ли ему все это, Бедлоу несколько раз
ущипнул себя и применил иные проверки, которые убедили его, что он
бодрствует. Вспомнил даже дневниковую запись немецкого писателя Но-
валиса: "Мы близки к пробуждению, когда нам снится, что нам снится сон".
Этой цитатой По лишь подчеркивает достоверность происходящего.
Спустившись в город, герой принимает участие в сражении
британских солдат с городской чернью и гибнет, когда черная змеевидная
отравленная стрела впивается в его правый висок.
И тут начинается инкарнация, составляющая главную суть рассказа.
В первые мгновения единственным ощущением убитого была бездонная
темнота, растворение в ничто и осознание себя мертвым. Затем его душу
как бы сотряс внезапный удар — ощущение упругости и света, который он
не увидел, а только почувствовал. Он, казалось, воспарил над землей, хотя
не обладал никакой телесной, видимой, слышимой или осязаемой
сущностью. Толпа на улице разошлась, смятение улеглось, и в городе воцарилось
спокойствие. Внизу под собой он увидел свой труп — из виска торчала
417

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
стрела, голова сильно распухла и приобрела ужасный вид. Все это Бедлоу
чувствовал, а не видел. Его ничто не интересовало. Даже труп, казалось, не
имел к нему никакого отношения. Но что-то побуждало его двигаться, и он
легко полетел прочь от города, следуя тому же пути, каким вступил в него.
Когда он достиг того места в долине, где видел гиену, то снова испытал
сотрясение, точно от прикосновения к гальванической батарее. К нему
вернулось ощущение весомости, воли, телесного бытия. Он снова стал самим
собой.
Прослушав историю приключений Бедлоу в Бенаресе, доктор
Темплтон сообщает, что в то время как его пациент грезил среди холмов,
он дома записывал историю гибели своего друга мистера Олдеба,
случившуюся более полувека назад в Бенаресе во время уличных беспорядков. Он
пал в схватке с толпой, пораженный отравленной стрелой бенгальца.
Доктор показал и портрет своего погибшего друга, который был сделан в те
далекие времена и, как оказалось, с неподражаемой точностью
воспроизводил черты нынешнего мистера Бедлоу, который при этом чуть не
потерял сознание.
Развязка рассказа наступает через неделю, когда в шарлоттсвиллской
газете появилось сообщение о неожиданной "кончине мистера Огастеса
Бедло". После прогулки в Крутые горы у него приключилась лихорадка, и
доктор Темплтон решил прибегнуть к местному кровопусканию. К вискам
больного были приложены пиявки, но он очень быстро скончался, и тогда
выяснилось, что в банку с медицинскими пиявками случайно попал
ядовитый кровосос. Его сходство с медицинской пиявкой (от которой он
отличается манерой извиваться, напоминающей движение змеи) привело к
тому, что ошибка была обнаружена слишком поздно.
Последний штрих этой фантастической истории дорисовывает
рассказчик, обратившийся к издателю газеты, в которой появился некролог
бедного Бедлоу, с вопросом, были ли у него какие-либо основания для
написания фамилии Бедлоу без буквы "у".
— Основания? — переспросил он. — Нет, это просто типографская
опечатка. Конечно, фамилия покойного пишется с "у" на конце — Бедлоу, и
я ни разу в жизни не встречал иного ее написания.
Рассказчик же, естественно, удивлен и не верит, ибо "Бедлоу*' без "у"
— это фамилия убитого в Бенаресе Олдеба, написанная наоборот: "А он
хочет убедить меня, что это просто типографская ошибка!"
Для Эдгара По "правда всякой выдумки странней". Этими словами из
байроновского "Дон Жуана" он завершает свою "Повесть Крутых гор".
Действительно, все события этого фантастического повествования
объясняются вполне "реально", все, казалось бы, можно истолковать вполне
разумно. Недаром Достоевский говорил, что нет ничего фантастичнее или
неожиданнее действительности, ничего даже невероятнее иногда
действительности.
418

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
Вместе с тем у По всегда остается подтекст, выраженный в
шекспировской формуле: "Есть многое на свете, друг Горацио, что не снилось
нашим мудрецам". Тайны и загадки человеческой психики неодолимо
влекли к себе Эдгара По, так же как затем и Достоевского.
Поверив в реальную возможность концовки рассказа По — смерть
Бедлоу от мерзкого кровопийца и объяснение рассказчиком опечатки в
газете, — читатель невольно начинает верить и всему предшествующему
ходу событий. Этим художественным приемом писатель искусно
пользовался и в других своих произведениях.
При этом главным для писателя было достижение единства
впечатления, или эффекта, как он называл это в своей программной статье
"Философия творчества". Эстетическая теория По многое объясняет в
построении его рассказов. Согласно этой теории, создавались и его стихи.
Обычно писатели, в особенности поэты, предпочитают, чтобы о них
думали, будто они сочиняют в некоем порыве высокого безумия, под
воздействием экстатической интуиции, и прямо-таки содрогнутся при одной мысли
позволить публике заглянуть за кулисы и увидеть, как сложно и грубо
работает мысль, бредущая на ощупь, утверждал По. Или, как сказала Анна
Ахматова, "когда б вы знали, из какого сора растут стихи". Как кропотливо
отбирают и отбрасывают, как мучительно делают вымарки и вставки или,
говоря словами Эдгара По, — увидеть "колеса и шестерни, механизмы для
перемены декораций, стремянки и люки, петушьи перья, румяна и мушки,
которые составляют отличительные свойства литературного лицедея".
Писатель дает развернутое обоснование того, что он называет
эффектом литературного произведения. В общепринятом способе
построения повествования имеется коренная ошибка. Тему дает или история, или
какое-то злободневное событие, или, в лучшем случае, автор сам начинает
комбинировать разительные события для того, чтобы составить простую
основу своего повествования и желая в целом заполнить описаниями,
диалогом или авторскими рассуждениями те пробелы в фактах или действиях,
которые могут постоянно бросаться в глаза.
«Я предпочитаю начинать с рассмотрения того, что называется
эффектом, — утверждает По. — Ни на миг не забывая об оригинальности —
ибо предает сам себя тот, кто решает отказаться от столь очевидного и
легко достижимого средства возбудить интерес, — я прежде всего говорю
себе: "Из бесчисленных эффектов или впечатлений, способных
воздействовать на сердце, интеллект или (говоря более общо) душу, что именно
выберу я в данном случае?". Выбрав, во-первых, новый, а во-вторых, яркий
эффект, я соображаю, достижим ли он лучше средствами фабулы или
интонации — обыденной ли фабулой и необычайной интонацией, наоборот
ли, или же необычайностью и фабулы и интонации; а впоследствии ищу
окрест себя или, скорее, внутри себя такого сочетания событий и интона-
419

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
ций, кои наилучшим образом способствовали бы созданию нужного
эффекта»1.
Эдгар По был непревзойденным мастером такого "общего эффекта".
Давно замечено, что зачины его рассказов сразу создают атмосферу всего
повествования и отличаются особенно выразительными, лишь им
свойственными чертами. Еще Бодлер писал, что каждое вступление к рассказу По
увлекает как вихрь: "Его торжественность поражает и заставляет ум быть
бдительным. Раньше всего чувствуется, что речь идет о чем-то важном...
Читатель, охваченный головокружением, принужден следовать за автором
в его увлекательных выводах"2.
Начало каждого рассказа обычно определяет тональность и ритм
всего произведения:
"Правда! Я нервный — очень даже нервный, просто до ужаса, таким
уж уродился; но как можно называть меня сумасшедшим?" ("Сердце-
обличитель").
"Сколь ни стараюсь, не могу припомнить, каким образом, когда и
даже где именно познакомился я с госпожой Лигейей. С той поры минули
долгие годы, и память моя ослабела от многих страданий" ("Лигейя").
"Ужас и рок подстерегали человека во все времена. Зачем же
указывать время, к которому относится мой рассказ?" ("Метценгерштейн").
"Уже давно опустошала страну Красная смерть. Ни одна эпидемия
еще не была столь ужасной и губительной. Кровь была ее гербом и печатью
— жуткий багрянец крови!" ("Маска Красной смерти").
Особый интерес к смерти, к изображению предсмертной агонии,
столь отличный от спокойной и уравновешенной картины смерти в
литературе Просвещения, — своего рода код романтизма Эдгара По. Его
рассуждения в "Месмерическом откровении" о неорганической и органической
жизни или в "Метценгерштейне" о единстве духовного мира близки
многим страницам его научной поэмы в прозе "Эврика".
В философской поэме "Эврика" По не только предвосхитил жанр
научно-художественной прозы нашего времени, но и попытался
синтезировать научное и художественное восприятие действительности. Он сделал
лишь первые шаги в новом жанре, многое оставалось у него еще несфор-
мировавшимся, органически не всегда связанным. То поэт брал верх над
мыслителем, и романтическая фантастика завладевала его воображением,
то вдруг воцарялась атмосфера строго научного, даже документального
повествования с математическими формулами.
Как мыслитель писатель поражает нас созвучием своих мыслей
"безумным" идеям наших дней. В поэме "Эврика", в которой современники
Эстетика американского романтизма. М., 1977. С. 110-111.
Бодлер Ш. Эдгар По. Жизнь и творчество. Одесса, 1910. С. 39.
420

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
соглашались видеть лишь научный трактат, По гениально предугадал
некоторые общие идеи, приведшие в XX столетии к великим открытиям в
области естественных наук. Поэт и математик, художник и пытливый
исследователь природы, психолог и фантаст уживаются на страницах этой
удивительной книги.
Начавшиеся уже в наш век многочисленные "экспертизы" научной
ценности и квалифицированности мыслей и соображений, высказанных
По, в частности в "Эврике" и в его так называемых "научных рассказах",
привели к довольно удивительным результатам. Посланные на отзыв
известному физику Полу Хейлу и одному из величайших астрономов-
теоретиков нашего времени Артуру Эддингтону, произведения По
снискали совершенно неожиданную оценку: отличаясь на уровне современных
знаний рядом существенных дилетантских погрешностей, в целом система
рассуждений писателя поражает современным, постэйнштейновским
характером мысли.
Специалисты без особого труда установили родство ряда идей По с
представлениями о пространстве в геометрии Лобачевского, со
статистическим и вероятностным методами, введенными в исследование проблем
физики Дж. Уиллардом Гиббсом, с логикой Готлоба Фреге и с гештальт-
психологией — с теориями, которые были по достоинству оценены лишь в
XX в., благодаря, в частности, усилиям Бертрана Рассела и Норберта
Винера.
В рассказе "Месмерическое откровение" По излагает некоторые
общие представления о месмеризме, который он понимает и трактует по-
своему. Для него это способность человека, воздействуя на партнера
только усилием воли, привести того в патологическое состояние, необычность
которого заключается в том, что оно по своим признакам очень близко
напоминает смерть. У человека, находящегося в подобном состоянии,
органы чувств почти теряют восприимчивость, но зато он воспринимает с
исключительной чуткостью явления, обычным органам чувств не доступные.
Уму его сообщается чудодейственная озаренность и проникновенность.
Между ним и внушающим ему свою волю устанавливается глубочайшее
взаимопонимание. При этом восприимчивость человека к подобному
внушению растет в прямой зависимости от частоты и регулярности
повторения сеансов, одновременно с чем и поразительные явления,
сопровождающие их, обнаруживают себя все полней и отчетливей.
Рассказчик проводит эксперимент, погружая пациента в месмериче-
ский сон и путем наводящих вопросов вызывает в нем самопостижение, на
которое не способен бодрствующий. Эта способность к углублению в себя,
к постижению тайн человеческого духа и составляет содержание рассказа.
Погруженный в месмерический сон человек говорит, что
вездесущий дух — это и есть Бог. Для каждого нового бытия отдельной личности
необходима материя. Дух, эта сверхматерия, существует исключительно
421

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
сам по себе. Для сотворения самостоятельного, мыслящего существа
необходимо воплощение частицы Духа Божия. Так человек получает личное
бытие.
"Без воплощения в телесную оболочку человек был бы просто
богом", — говорит испытуемый. Рассказчик просит объяснить это. И тогда
пациент поясняет, что если бы человек мог избавиться от отдельности
своего бытия, то стал бы богом. Но такого освобождения от плоти ему не
дано и никогда такого с ним не бывает. Иначе нам пришлось бы
представить себе деяние Божие обращающимся вспять на самого Бога —
бесцельным и бессмысленным. Человек — творение. Творения — суть мысли
Божий. А мысль по самой своей природе преходяща.
На вопрос рассказчика, что означает, будто человеку не дано вовеки
совлечь с себя телесную оболочку, пациент в месмерическом сне отвечает:
"Есть два вида телесности: зачаточная и полная — соответствующие
состояниям гусеницы и бабочки. То, что мы называем словом "смерть", —
всего лишь мучительное преображение. Наше нынешнее воплощение
преходяще, предварительно, временно. А грядущее — совершенно, законченно,
нетленно".
Как гусенице неизвестны ее дальнейшие метаморфозы, так
вещество, из которого состоит человеческое тело, по своим свойствам не
выходит за пределы восприятия органов этого тела. Или, говоря другими
словами, наши органы чувств соответствуют веществу, из которого вылеплено
наше тело, но материи нашего окончательного претворения,
преображения они не соответствуют. Таким образом, конечная наша телесность
недоступна нашим рудиментарным чувствам, и мы способны ощущать лишь
оболочку, которая спадет, чтобы истлеть, освободив скрытую форму. Но
эта сокровенная форма и ее оболочка равно доступны восприятию тех, кто
уже достиг конечного бытия.
Вот почему месмерический сеанс представляет особый интерес.
Месмерическое состояние весьма напоминает смерть. Оно похоже на
смерть, ибо приближается к конечному бытию. Когда человек погружается
в транс, его чувственные восприятия временно выключаются, и он
воспринимает внешние явления прямо, без опосредования их органами
чувств, то есть как в предстоящей жизни, в которой нет нашей
упорядоченности.
Человеческие органы приспособлены к условиям бытия и могут
реагировать только на них. Предстоящее бытие человека не нуждается ни в
какой упорядоченности, поскольку прямо подчинено Божией воле или
движению "нерасторжимой материи", как говорит испытуемый.
Как оказывается, рассуждения пациента, погруженного в
месмерический сон, оказываются идущими от человека уже умершего, но силою
гипноза продолжающего общаться со своим индуктором, который под ко-
422

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
нец восклицает: "Неужели и вправду усыпленный мною со своими
последними рассуждениями обращался ко мне уже из царства теней?".
Почти столетие спустя в Сергиевом Посаде близ стен Свято-
Троицкой Сергиевой лавры в доме писателя и философа Василия
Васильевича Розанова собрались его друзья — священник отец Павел Флоренский
и сотрудник журнала "Богословский вестник" Павел Николаевич Каптерев.
Разговор зашел о том, что здешняя земная жизнь уже таит корни неземной.
Как когда-то Эдгару По, Розанову пришла мысль: гусеница, куколка и
бабочка — одно ли это существо или несколько?
— Господа, — обратился он к своим друзьям, — в гусенице, куколке и
бабочке — которое же я их?
Каптерев молчал. Флоренский же, подумав, сказал: "Конечно,
бабочка есть энтелехия гусеницы и куколки".
"Энтелехия" — термин Аристотеля, один из знаменитейших
терминов, им самим придуманный для обозначения конечного результата
перехода от возможности к действительности. Говорят, один средневековый
схоласт прозакладывал черту душу, только чтобы хотя в сновидении он
объяснил ему, что в точности Аристотель разумел под этим термином.
Розанов припоминает, что у Аристотеля есть выражение, что "душа
есть энтелехия тела". "Тогда сразу определилось для меня, — продолжает
он, — из ответа Флоренского (да и что иначе мог ответить Флоренский, как
не — это именно?), что "бабочка" есть на самом деле, тайно и метафизически,
душа гусеницы и куколки. Так произошло это, космогонически-
потрясающее, открытие. Мы, можно сказать, втроем открыли душу
насекомых, раньше, чем открыли и доказали ее — у человека"1.
Бабочка "собирает нектар", "копается в цветках", но у нее
совершенно нет рта, нет ничего для питания и для принятия твердой пищи.
Каптерев заметил, как натуралист: "У них нет кишечника. — Значит ли это, что
нет и желудка? — Конечно! Что за странное... существо, бытие? "Не
питающееся". Да долго ли они живут? Есть "мухи-поденки". Но, во всяком случае
— они, и уже бесспорно все, — совокупляются. Значит, "мир будущего века",
по преимуществу, определяется как "совокупление": и тогда проливается
свет на его неодолимость, на его — ненасытимость".
И это "таинство, небесное и святое" есть и в животном, и в
растительном мире, а не только у одного человека. И именно в центральной
точке этого таинства — в совокуплении. Тогда понятна "застенчивость
половых органов": это — "жизнь будущего века", через которую входим в
"загробную жизнь", "в жизнь будущего века".
"Чем цветы представляются для бабочек?" — вопрошает Розанов.
Копаясь в громадных относительно себя половых органах цветов, насекомые
представляют "сад и цветы" раем. Так ведь оно и есть: "лето, тепло и —
Розанов В.В. Собрание сочинений. Мимолетное. М., 1994. С. 461.
423

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
Солнце", с цветов "собирают нектар". Нельзя не представить себе
"соединение нектара и души", и что "душа — для нектара", а "нектар — для
души". Отсюда миф: "боги на Олимпе питаются нектаром и амброзией".
Отчего же цветы пахнут и почему у растений цветы такие огромные, что в
них — "влезть целому насекомому"? — Величина цветов — именно чтобы
насекомому войти всему. "Сад", вообще всякий сад, "наш и земной", есть
немножко и не "наш" и не "земной", а тоже — "будущего", "загробного века".
Тогда понятно — "зима и лето", ибо из зимы и через зиму, пролежав зиму "в
земле", зернышко "встает из гроба". В сущности — как и "куколка" бабочки.
Таким образом, "наши поля" — "загробные поля", "загробные нивы".
Розанов был убежден, что через страсти и "оргии" таинственно
проглядывает "жизнь будущего века". Тогда понятно, откуда и почему
возникли все "оргии древности" и что "без оргий не было древних религий",
"нектара и амброзии" Олимпа.
На рисунках в своей книге "Из восточных мотивов" он объяснил ("не
смея словами") природу египетских мистерий, Элевсинских таинств, о
которых до того писали, что "ничего нельзя узнать о происходившем там".
"Да неужели в самом деле мог существовать в науке вопрос, — недоумевал
Розанов, — в истории вопрос, в богословии вопрос, в археологии вопрос, в
греческой литературе вопрос, в новом обществе тоже вопрос, — о том, "в
чем же состояли египетские, малоазийские, элевзинские, самофракийские,
критские и другие таинства?" Т.е. неужели существовал ум и умы, которым
не было известно, что если "заключение брака" есть пир и праздник, всем
открытый, ибо это только "предисловие", а не "книга", — то самое
осуществление его, однако, "от всех закрыто", "ни один человек, кроме участвующих,
туда не пропускается", и "никогда и никому об этом не рассказывается'7? И,
словом, что это "осуществление" несет в себе все до единой, все до
крупинки, все до "йоточки" черты, о которых согласно свидетельствует
древность: "египетских и малоазийских и прочих таинств никто не видел,
никто о них не рассказывает, и о них запрещено говорить"1.
И если бы даже у летописцев и историков, продолжает Розанов, по
причине какой-нибудь исторической или библиотечной катастрофы, не
сохранилось ни единого упоминания, что "в древности были таинства", то
мы, только взглянув на устроение халдейского храма, "с комнаткою
наверху", и на устроение финикийского храма, с "мужским фетишем" внутри его,
сказали бы: "в этих религиях несомненно существовали таинства", и даже:
"вот, приблизительно, в чем эти таинства состояли"... Все это понятно
решительно всем, кроме ученых; все это требует умозаключения до того
короткого, что оно не приходит на ум одним ученым. Старец Лобок, всю
жизнь занимавшийся Древностью, его не знал. Но 14-летняя Джульетта,
конечно, знала.
Розанов В.В. Из восточных мотивов. Пг., 1917. Вып. 3. С. 75.
424

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
"Конечно, — таинства!!! Разве можно же наружу?" — "На улице, от-
крыто?\Г — И она, девочка, ударила бы по щеке каждого, кто промямлил
бы: аА почему же и не открыто?" ,
Максимилиан Волошин как-то сказал, что "новое понимание
мистической Греции в лице Вячеслава Иванова" ведет дальше — ик новому
пониманию мистической сущности Египта, которое уже брезжит кое-где,
например, у Розанова"1. Свою страсть к Древнему Египту, его религии жизни
— смерти — воскрешения Розанов запечатлел во многих книгах: "В мире
неясного и нерешенного", "Люди лунного света", "Из восточных мотивов"
("Возрождающийся Египет"), "Апокалипсис нашего времени".
Переехав из провинции в Петербург, он буквально "кинулся в
Публичную Библиотеку "посмотреть египтян"... И вдруг я увидел... ну, что я
увидел -той увидел. Именно ту нежность и глубину, вечность и колоссы
безграничных религиозных углублений... И — везде неприличие, "показать
нельзя". Везде — фаллы, стоящие, огромные. "С неприличия-то и
начинается религия" (я). "Пока прилично — еще ничего нет". Нет храма, молитвы.
"Все религии по существу суть Венеричны"2.
Недавно было впервые опубликовано письмо Розанова от 8 августа
1918 г. к его молодому другу Эрику Голлербаху, в котором с предельной
откровенностью раскрываются воззрения Розанова на роль и значение пола
в "жизни после смерти": "Уже с приездом в Сергиев Посад мне разгадалось
учение египтян о бессмертии, вообще загробный мир. Знаете ли вы
таинственную затхлость запаха всех (т.е. обоих) половых органов. У меня и в
Питере мелькнула (и мелькала) мысль, что это есть какое-то таинственное
тление всех вещей, как бы лежалые, осенние травы, скошенное сено, а еще
вернее — сорванные, мокрые травы, гниющие, гробовые, И вот этот-то
тлеющий запах — более всего и манит. На них основывается влечение к обоня-
ниям. Поразительно"3.
Загробный мир ("запах тления", "мокрых сорванных трав", "запах
плесени", "погреба" и "гроба") имел для Розанова свою живую жизнь.
Каждый "половой орган", вот "он живой", на самом деле лежит "между
могилою" и "колыбелью" и принадлежит столько же колыбели ("я — рожу"),
сколько и "могиле" (его запах).
И это для Розанова самое удивительное, самое поразительное его
качество. Предлагая читателю обратиться к египетским рисункам в длинных
красных томах немецкого египтолога Рихарда Лепсиуса, Розанов пишет
Голлербаху: "Я никогда раньше не понимал "с ног сшибающих" удивлением
и ужасом изображений египетских: Изида и Нефтида по сторонам лежаще-
Волошин М. Лики творчества. Л., 1988. С. 414.
*" Письма В.В.Розанова к Э.Ф.Голлербаху / Публ. ЕТоллербаха // Звезда. 1993. № 8. С. ПО.
Там же. С. 111.
425

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
го в гробу Озириса — плачут, рыдают. А у Озириса "..." встал. И (иногда) —
он же (...) летит крылатый над балдахином гроба. Этот рисунок мне
объяснился только в Посаде — вот уже в 1918 г. А сейчас я пылаю только что
сделанным новым объяснением".
Когда-то в первые года в Петербурге Розанов с семьей летом жил на
даче в Лесном. Со службы в Государственном контроле он возвращался
домой на "верхотуре конки". Проезжая мимо садов в начале дач, он каждый
раз чувствовал, как хлещут деревья ветками листьев в лицо. И ему казалось
в его "вечной задумчивости", будто ветки говорят ему: "защити нас", "спаси
нас", "сохрани нас" (то есть от христианства, отрицающего святость
зачатия и рождения), а "мы невинны"1.
И тогда припоминались Розанову непонятные изображения
египетские, где боги с самыми грозными лицами, держа наотмашь нож
треугольной формы, защищают "сон Озириса" или вообще "его странствие по
подземному миру". По египетскому правилу "всякий умерший человек
становится Озирисом". Когда Розанов спросил об этом крупнейшего египтолога
Б.А.Тураева, тот лишь пожал плечами, не сумев ничего объяснить.
Для Розанова же это означает, что "человек умирает весь, в полном
составе души и тела, за исключением ростка, живчика, семени, (...). На самом
деле и всеконечно Озирис = ..., зерно, живчик, росток... "Грозные боги с
ножами" шептали мне то же самое, что ветки Лесного: "защити нас",
"сохрани нас".
Теософия Розанова носила фаллический характер. В этом эпизоде с
ветками Лесного он выступал как бог-с-ножом, который был готов
защищать и хранить покой того члена, который он обозначает тремя точками и
который может воскреснуть только при условии полного покоя, а как
только нарушен он — "свет", "огонь", "звук", даже "разговор", — так падает,
мертв, не деятелен.
Единственный человек, с кем Розанов до того говорил об этих своих
воззрениях, был Павел Флоренский, которого он называет
"необыкновенным явлением русской истории", "счастьем родины моей".
Он, по словам Розанова, о фаллизме все понимает, все и до глубины,
"ставит полный плюс на фаллос". И это у него сочетается с преданностью и
церкви, и Христу, что Розанов понимать отказывается.
Другой собеседник Розанова, естествоиспытатель Каптерев, впал в
задумчивость, а затем сказал на предложенный Розановым вопрос о
гусенице-бабочке: "Открыто наблюдениями, что в гусенице, обвившейся
коконом, и которая кажется — умершею, начинается после этого действительно
перестраивание тканей тела. Так что она не мнимо умирает, но —
действительно умирает... Только на месте умершей гусеницы начинает
становиться что-то другое; но — именно этой определенной гусеницы, как бы гусени-
Тамже.
426

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
цы-лица, как бы с фамилиею и именем: ибо из всякой гусеницы, сюда
положенной, выйдет — вон та бабочка, А если вы гусеницу эту проткнете, напр.,
булавкою, тогда и бабочки из нее не выйдет, ничего не выйдет, и гроб
останется гробом, а тело — не воскреснет"1.
Во время "пиршеств", особенно "домашних пирушек", египтяне
любили "проносить мумии". Это, говорит Розанов, не "окаянная угроза
христиан смертью", могущая прекратить всякую радость. Напротив — это
радость обещания вечной жизни и радость этой будущей жизни, ее прелести.
"Мы теперь радуемся еще не совершенно", "мы — в пире, но еще не
полном". "Лишь когда все кончится — мы войдем в полную любовь, в
совершенный пир... Но вино наше будет неистощимо, и пития наши —
сладостнее всех здешних, потому что это будет чистая любовь, и материальная же,
вещественная, но уже как бы из одних лучей солнца, из света и пахучести и
эссенции загробных цветов. Потому что уж если где цветы, то — за
гробом".
Известно, что феллахи, потомки древних египтян, плакали и
стреляли из ружей в европейцев, когда те перевозили мумии, извлеченные из
царских могил. Тем самым они "нарушали целость тела их (феллахов)
предков", как бы протыкали их булавкой и тем лишали их "воскресения".
Они как бы "разломили мумии пополам", "пронзали иголкой куколку",
после чего она приобщается смерти без бытия.
С присущей ему непосредственностью Розанов подтверждает
правильность своих взглядов на жизнь после смерти обращением к Древнему
Египту. «Мне разъяснилось и доказалось, что египтяне в мышлении и
открытиях "загробного существования" шли тем же путем, как я, т.е. "через
бабочку" и ее "фазы". Что это и для них был путь открытий и
"откровений", да ведь и вообще это — истинно. Тогда для меня ясны стали
саркофаги — мумии. Кто видел их в нижнем этаже Эрмитажа, тот не мог не
поразиться раньше всего — величиною. Зачем — такой большой, огромный
саркофаг — для мумии умершего, вовсе не большой? Но ведь это — "кокон"
куколки-человека; и строился саркофаг непременно и именно по образу
кокона. Вот такой же продолговато-гладкий, как решительно всякий кокон,
какой, безусловно, строит себе всякая гусеница — и египтянин себе
изготовлял, "окукливаясь". И тело клалось — в пелены, "завертывалось", как
гусеница, напр., шелковичного червя, прямо "выпуская из себя" шелковые
нити, прямо делает себе "шелковую рубашечку"»2.
Преклонение перед Египтом и его древней культурой доходило у
Розанова до того, что он, проникнувшись "египетским духом", писал о
египетских залах Эрмитажа: "Мне кажется, нельзя допускать этим птенцам в
Розанов В.В. Собрание сочинений. Мимолетное. С. 463-464.
" Там же. С. 464.
427

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
смокингах и в корсетах входить в музеи — не накинув "белого общего
халата", как не дозволяется без такого халата входить в операционные. Ведь
для мумий и сфинксов есть "операция", если глядит на него смокинг в
золотом пенсне. А служители (сторожа) должны быть одеты по-египетски.
Теперь же "египетский зал с посетителями" представляет невыносимую
какофонию. В нем "от смешанности души" наблюдатель ничего не может
понять"1.
И Розанов, и По сочетали серьезное, философское отношение к
проблеме жизни после смерти с образно-художественным, допускавшим
игровой момент. Именно "неохватность", непостижимость темы
человеческим разумом давала возможность выйти за пределы реального
повествования в мир фантастики и предположений.
Так, предположение о возможности воскрешения египетской мумии
посредством гальванического тока составляет сюжет рассказа По
"Разговор с мумией". Однако здесь целью является уже не проникновение в
потустороннюю жизнь, а сатира и насмешка над американской жизнью
времен Эдгара По.
Иной характер носит рассказ По "Правда о том, что случилось с
мистером Вальдемаром", русский перевод которого вышел в Петербурге в
1859 г. отдельным изданием, — случай достаточно редкий для того времени
и свидетельствующий об интересе к теме, затронутой американским
писателем.
Предполагая, что может ожить египетская мумия, пролежавшая пять
тысяч лет в гробнице, или что умерший человек может рассказать
посредством гипноза о состоянии своей души, По делает лишь одно
первоначальное допущение. И если читатель принимает его, то далее все
разворачивается вполне логично, без всякой видимой фантастики.
Пытаясь установить, как долго гипноз может задержать наступление
смерти и можно ли беседовать с погруженным в гипноз человеком уже "за
пределами жизни", гипнотизер начинает свой сеанс в последний час перед
смертью мистера Вальдемара. Сначала впавший в транс пациент отвечал,
что он спит и медленно умирает. Затем в лице спящего произошла
заметная перемена. Глаза его медленно раскрылись, зрачки закатились, кожа
приобрела трупный оттенок, а пятна лихорадочного румянца, до тех пор
ясно обозначавшиеся на его щеках, мгновенно погасли. Одновременно его
верхняя губа поднялась и обнажила зубы, которые она прежде целиком
закрывала, нижняя челюсть отвалилась с отчетливым стуком, и в широко
раскрывшемся рту показался распухший и почерневший язык. "Так
страшен был в тот миг вид мистера Вальдемара, что все отпрянули от постели",
— свидетельствует рассказчик.
1 Там же. С. 279.
428

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
Мистер Вальдемар не обнаруживал ни малейших признаков жизни.
Сочтя его мертвым, гипнотизер уже собирался покинуть его, как вдруг из
неподвижных разинутых челюстей послышался голос — такой, что
"пытаться рассказать о нем было бы безумием... Описать этот кошмарный
голос в целом невозможно по той простой причине, что подобные звуки
никогда еще не оскорбляли человеческого слуха". Голос доносился словно
издалека или из глубокого подземелья и действовал на слух так, как
действует прикосновение чего-то студенистого или клейкого.
Мистер Вальдемар заговорил и в ответ на вопрос, продолжает ли он
спать, заданный ему за несколько минут до того, сказал:
— Да — нет — я спал — а теперь — теперь — я умер.
Присутствовавших при этом охватил невыразимый, леденящий
ужас. Придя в себя, гипнотизер и его коллеги два доктора снова занялись
мистером Вальдемаром. Состояние его все время оставалось таким же, но
зеркало, поднесенное ко рту, уже не обнаруживало теперь никаких
признаков дыхания. Попытка пустить кровь из руки не удалась. Единственным
признаком месмерического влияния было теперь дрожание языка всякий
раз, когда гипнотизер обращался к нему с вопросом. Казалось, он пытался
ответить, но усилия оказывались недостаточными. К вопросам,
задаваемым другими, он оставался совершенно нечувствительным, хотя
гипнотизер и старался создать между ним и каждым из присутствующих
гипнотическую связь.
Подводя итоги проведенного опыта, гипнотизер пишет об
одолевших его сомнениях: "Мы не сразу решили, следует ли и возможно ли его
разбудить, однако скоро все согласились, что ничего хорошего мы этим не
достигнем. Было очевидно, что смерть (или то, что под нею обычно
разумеют) была приостановлена действием гипноза. Всем нам было ясно, что,
разбудив мистера Вальдемара, мы вызовем немедленную или, во всяком
случае, скорую смерть"1.
С тех пор в течение почти семи месяцев велись наблюдения над
спящим мистером Вальдемаром. Все это время он оставался в точности
таким, каким был сразу после "смерти".
Наконец, гипнотизер решил попытаться разбудить спящего. Чтобы
вывести мистера Вальдемара из гипнотического транса, он прибегнул к
обычным пассам. Когда появились первые признаки пробуждения, он
задал спящему вопрос:
— Мистер Вальдемар, можете ли вы сказать нам, что вы чувствуете
или чего хотите?
На щеки мгновенно вернулись пятна чахоточного румянца, язык
задрожал, вернее задергался во рту (хотя челюсти и губы оставались
окоченелыми), и тот же отвратительный голос произнес:
По Э.А. Полное собрание рассказов. М„ 1970. С. 641.
429

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
— Ради бога! — скорее! — скорее! — усыпите меня, или скорее! —
разбудите! скорее! — Говорят вам, чтояумер\
Не зная, на что решиться, гипнотизер попытался снова усыпить
пациента, но не сумев этого сделать, пошел в обратном направлении и
принялся его будить. Это вскоре удалось, но того, что затем произошло, не мог
ожидать никто.
Пока торопливо проделывались гипнотические пассы, а с языка
страдальца рвались крики: "Умер!", "Умер!", все его тело в течение минуты
осело, расползлось, разложилось. "На постели перед нами оказалась
полужидкая, отвратительная, гниющая масса". Так заканчивается этот рассказ,
породивший немало толков в различных кругах и даже, на взгляд автора,
"безосновательного возмущения".
Действительно, даже в далекой России рассказ этот не прошел
незамеченным. Послушник Оптиной пустыни Александр Башуцкий, до того
довольно известный журналист и беллетрист, сделал перевод рассказа По
("История о том, что происходило у господина Вальдемара") из одного
попавшего ему в руки французского журнала ("Иллюстрасьон" от 8 марта
1856 г.).
Номер журнала оказался в руках Башуцкого случайно,
"следовательно, о предшествовавших толках мы ничего не знаем", говорит
он. Имени Эдгара По он тоже ранее не слышал и потому отнесся к рассказу
всерьез, как к научной статье.
В рукописи Башуцкого, хранившейся в библиотеке Оптиной
пустыни, говорится о "гибельно-дерзком пути", на который наука увлекает
человека, посягающего на открытие тайн жизни и смерти. "Я и, может быть,
весьма многие, — пишет он, — не встречали нигде, ни в чем явления,
которое с тою поразительною, с тою ужасающею наглостью бесстрашия, как
приводимое ниже, представляло бы крайнюю степень окаянного
дерзновения ума и гибельной самонадеянности науки, до которой враг возмог в
нынешнее время уже довести создание разумное..." .
Обличая рассказ По как "венец безумия и безбожия", переводчик,
поверивший "доктору Эдгару По", заключает свое пространное
предисловие словами: "Приведенный ниже факт не мог совершиться, конечно, ни в
какой иной стране, как в той, где всеполнейшая свобода мысли, даровав
науке века всеполнейшее развитие и всеобъемлющую применяемость, —
изобрела свои религии, свои философии, свои формы жизни
государственной, общественной, частной, свою правд)' и кривду, свои законы
нравственные, свою совесть..."2.
1 Отдел рукописей РГБ. Ф. 214. Карт. 52. № 7. Л. 73.
2 Там же. Л. 74-74 об.
430

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
В 1859 г. с дозволения Санкт-Петербургского комитета духовной
цензуры вышла книжка под названием "Говорящий мертвец". Имя автора и
переводчика отсутствовало, однако сличение ее с рукописью Оптиной
пустыни, хранящейся ныне в Отделе рукописей Российской государственной
библиотеки, позволяет установить, что перед нами тот же перевод
рассказа По с еще более злобными рассуждениями А.Башуцкого.
Повторив некоторые из своих прежних доводов, он выступил
против всех соотечественников По — "американцев, из которых каждый, по
своему произволу, выдумывает себе религию, свою философию, свои
законы нравственные, свою правду и кривду, свою совесть, совершенно
независимо от всего того, чему учит Евангелие и древнеапостольская вера"1.
Но теперь Башуцкий не просто отрицает право человека на решение
проблем жизни и смерти, жизни после смерти, но указывает на Библию,
где "все это мы много раз читали, много слышали, а иные даже и видели
своими глазами". Серьезный Башуцкий и "новые научные факты" в
новелле По хотел бы облечь в традиционное библейское одеяние, не учитывая
иронического эффекта, который от того получается.
Перепечатав в 1901 г. текст брошюры "Говорящий мертвец" в
"Вестнике всемирной истории" (№ 5), писатель С.Сухонин не мог скрыть
своего удивления, каким образом автор брошюры впервые услышал о По
только через десять лет после его смерти. Принимая рассказ за научный
трактат, "ученый Башуцкий" обрушивается на американского писателя с
позиций Священного писания.
Когда после смерти Лигейи (в одноименном рассказе Э.А.По) ее муж
женился на леди Ровене, дух Лигейи возвратился, чтобы отравить новую
жену. Перевоплотившись в умершую леди Ровену, Лигейя встает с одра
смерти и, завернутая в саван, выходит на середину комнаты. Одним
прыжком изумленный герой бросается к ней, узнав эти "огромные, томные и
пылающие глаза" своей потерянной возлюбленной. Читатель остается в
неведении, что произошло между ними затем. Рассказ обрывается.
Американский исследователь Джеймс Гаргано видит в этой новелле
историю, человека, пытающегося во что бы то ни стало — хотя бы ценой
безумия — вернуть утраченный романтический идеал. Эта мечта
реализуется рассказчиком то ли в видении, то ли наяву: Лигейя даже после своей
смерти сохраняет чувственную страсть и является к нему, чтобы "снова
познать любовь и получить последнее удовлетворение, которое никогда не
бывает последним, от своего мужа"2.
Определяющая идея подобных произведений — прорваться сквозь
смерть к жизни после смерти. Это особенно ощутимо в поэзии Эдгара По.
Говорящий мертвец. СПб., 1859. С. 21.
Gargano J.W. Poe's "Ligeia": Dream and destraction // College English. 1962. February. Vol. 23.
N 5. P. 337.
431

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
Знаменитое его стихотворение "Эннабел Ли" венчает картина жизни
после смерти вместе с умершей невестой:
Если светит луна, то приносит она
Грезы об Эннабел Ли;
Если звезды горят — вижу радостный взгляд
Прекраснейшей Эннабел Ли;
Много, много ночей там покоюсь я с ней,
С дорогой и любимой невестой моей —
В темном склепе у края земли,
Где волна бьет о кромку земли.
(Пер. В.Рогова)
В английском оригинале последняя строка стихотворения звучит
еще яснее: "В могиле ее у края земли".
В том же ключе трактуется смерть и тайны вечной жизни в
стихотворении иУлялюм". Однако переводчики этого произведения на русский
язык не всегда достаточно отчетливо передают такой смысл его финала.
Иногда последняя ключевая строфа стихотворения просто опускается
(перевод Н.Чуковского, неоднократно публиковавшийся в советских
изданиях).
В самом известном поэтическом произведении По "Ворон"
полуночный гость из царства Смерти — черный Ворон — становится как бы
двойником рассказчика с его постоянными мыслями об умершей
возлюбленной. В лучшем русском переводе, принадлежащем Вл.Жаботинскому,
начальные строфы "Ворона" воссоздают чувство ожидания встречи с
умершей возлюбленной, вместо которой из потустороннего мира является
Ворон:
Как-то в полночь, утомленный, я забылся, полусонный,
Над таинственным значеньем фолианта одного;
Я дремал, и все молчало... Что-то тихо прозвучало —
Что-то тихо застучало у порога моего.
Я подумал: То стучится гость у входа моего —
Гость и больше ничего".
Помню все, как это было: мрак—декабрь — ненастье выло —
Гас очаг мой — так уныло падал отблеск от него...
Не светало... Что за муки! Не могла мне глубь науки
Дать забвенья о разлуке с девой сердца моего, —
О Леноре, взятой в Небо прочь из дома моего, —
Не оставив ничего.
Мы обратились к теме "жизнь после смерти" в творчестве двух
совершенно различных писателей, хотя проблему эту можно обнаружить у
многих литераторов. Но решалась она по-разному.
432

Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов
Вслед за Горацием, говорившим, что лучшая его часть избежит
похорон, наш Державин восклицал:
Так! — весь я не умру: но часть меня большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить.
И Пушкин тоже: "Нет, весь я не умру — душа в заветной лире...*'. Но
это, конечно, совершенно иное, чем та "жизнь после смерти", о которой
писали По и Розанов. Однако, лишь рассматривая проблему комплексно,
можно попытаться проникнуть в потаенный смысл загадки жизни,
тревожившей умы человечества со времен Древнего Египта.
433

IV
ЖУРНАЛ ДЛЯ СЕБЯ
(Воронеж — Киев. 1942 год)
"Этот журнал пишу я для себя и, следовательно, все,
что я в него ни брошу, будет со временем для меня
драгоценным воспоминанием".
АМО.Лермонтов. Герой нашего времени
"В то время как Россия была до половины завоевана и
жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополченье за
ополченьем поднималось на защиту отечества, невольно
представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди
от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать
собою, спасать отечество или плакать над его погибелью... В
действительности же это так не было. Нам кажется это так
только потому, что мы видим из прошедшего один общий
исторический интерес того времени и не видим всех тех
личных, человеческих интересов, которые были у людей того
времени. Большая часть людей того времени не обращали
никакого внимания на общий ход дел, а руководились только
личными интересами настоящего. И эти-то люди были самыми
полезными деятелями того времени".
ЛМ.Толстой. Война и мир
За шестьдесят лет - со времени моих первых записей в дневнике
времен войны до наших дней - многое изменилось, ушло в прошлое и в
России, и в людях. Но кое-что осталось. Эту память прошлого
хотелось мне сохранить, донести до людей XXI века. Посвящая эту книгу
будущему поколению, моим юным внучкам, Марии и Ольге, завещаю
им знать и помнить идела давно минувших дней*9.
434

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
3 июля 1942 г. Из Дневника
"Приехали из Ново-Животинного в Воронеж".
2 июля директор Пединститута вызвал моего отца, декана биофака.
— Где ваша семья?
— На биостанции в Ново-Животинном. .
— Город оставляют. Берите подводу и поезжайте за ними. Да, кстати,
захватите оттуда бочку с бензином.
Вечером того дня отец с этой тревожной вестью прибыл на подводе
в Ново-Животинное, старую помещичью усадьбу на берегу Дона в 25
километрах к северу от Воронежа, где в то время находилась биостанция
Пединститута.
На другой день в шесть утра на подводе с бочкой бензина я с
родителями навсегда покидал эти заповедные места, усадьбу Веневитиновых, где
провел пять школьных летних каникул. Из густой листвы и тени старого
парка лошадь медленно, неспешно вытащила груженую телегу на
пустынную в июльском солнце дорогу через поле. На Задонском тракте, ведущем к
городу, было тряско, и большую часть пути шли пешком. Мне было 14 лет,
и я забирался посидеть на подводе.
При въезде в город появились немецкие самолеты и начался
сильный зенитный огонь. Осколки сыпались вокруг, и мы, оставив лошадь
посреди улицы, укрылись в подъезде какого-то дома. "А как же лошадь?" —
навязчиво стучало у меня в голове. Но все мы, в том числе и лошадь, остались
невредимы и продолжили наш исход из жизни мирной в жизнь военной
поры.
Едва мы въехали в большой двор Пединститута, где был и наш дом,
стали разгружаться, как кто-то от директора погрузил бочку с бензином в
директорскую машину, которая тут же с директором и секретарем
парткома исчезла с наших глаз, оставив облака пыли у ворот.
На этом кончалась неусыпная забота "партии и правительства" о
нашей семье, и мы стали решать свою судьбу сами. Идти вслед за ними в
степи и поля за реку Воронеж с рюкзаком и чемоданом в руке - это значило
уходить на голод и нищету. В Пензенской области жили родственники, но
им самим несладко жилось в последнее время, особенно после ареста и
расстрела ("10 лет без права переписки") сестры моей матери. Тогда
бабушка обила все пороги в поисках правды в Москве у Вышинского.
Родители обсуждали "уходить или нет" при мне, сделав и меня
участником решения. Решили оставаться: "Кто его знает, до какого предела
дойдет немец". А через день и думать об этом стало поздно: Чернавский
мост через реку взорвали задолго до появления немцев в городе.
435

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Большой город как будто дремал в знойном мареве. Занятия в
школах давно окончились, город опустел. Дети жили на дачах, кто постарше
уехали на сельские работы. Немцы нагрянули неожиданно.
За Доном догорали закаты: фронт еще вчера был в 150 километрах
под Курском, напоминая о себе этими кровавыми заревами. Жизнь города
не приобрела устойчивые формы военной поры. Еще недавно этот
российский город был главным в ЦЧО — Центральная черноземная область
страны. Ни один недруг после татаро-монгольского нашествия - ни
поляки, ни Карл XII, ни Наполеон не доходили до этого центра Земли Русской.
А вот немцы дошли и уже полгода стояли в ощутимой близости.
В октябре 1941 года, когда дела под Москвой были плохи, собирался
в бегство и Воронеж: забивали ящики, складывали в мешки все
необходимое. Некоторые, имевшие основания опасаться, сразу уехали. Но вот от
Москвы угроза отлегла. Стали возвращаться иные уехавшие. И
поуспокоился город, затих, замер в ожидании своей судьбы, смахнув с лица
тревожное выражение неуверенности и страха.
Вернувшись 3 июля, я еще застал мирный город, хотя 1 июля немец
бомбил центр, рассказывали, что бомба попала в детский сад. Но я был еще
прежний, думал о Ново-Животинном, где начал читать и привез с собой
"Мертвые души", чтобы продолжить это чтение. Так в первый день долгого
пути человек еще живет мыслями об оставленном им доме и лишь позднее
обращает свой взгляд и тому, что ждет его впереди.
А впереди была вся жизнь и вся русская литература. Правда,
толстовские "Казаки" уже были прочитаны и в душу не могла не запасть фраза
об отъезде Оленина из Москвы: "Как всегда бывает в дальней дороге, на
первых двух-трех станциях воображение остается в том месте, откуда
едешь, и потом вдруг, с первым утром, встреченным в дороге, переносится
к цели путешествия и там уже строит замки будущего".
Действительно, в первый день в родном городе меня не оставляли
воспоминания о Ново-Животинном. Вот меня впервые привезли летом
1937 года в эту усадьбу, и я спрыгиваю с грузовой машины у входа в барский
белокаменный дом, где зимой была сельская школа, а летом здание
занимала биостанция Воронежского пединститута. На втором этаже в первой
комнате налево с большим балконом над входом располагалась богатая
библиотека, книги которой уже тогда захватили мое воображение.
"Вымирающей деревней" окрестил Ново-Животинное в 1907 году
кадет Андрей Иванович Шингарев, зверски убитый революционными
матросами в петроградской больнице в 1918 году. Так называлась его книга,
которую я впервые увидел в этой самой библиотечной комнате на втором
этаже. Может быть, она хранилась с дореволюционных времен, а может
быть привезла ее библиотекарша-краевед, что выдавала мне читать книги в
той большой комнате, стены которой были уставлены книгами.
436

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Ничего "вымирающего" в Ново-Животинном я не увидел (о том же с
восторгом писала тогда и местная областная газета "Коммуна"). Деревня
жила своей жизнью. Сама по себе была и усадьба рода Веневитиновых. По
углам барского дома сохранились огромные пирамидальные тополя, кото*
рые я потом видел только в Крыму. Перед домом большой круг какого-то
заморского кустарника, кажется, тутового — маклюр, уже наполовину
одичавшего, с какими-то яркими ягодами. Перед этой самой клумбой
кустарников белые каменные столбы ворот и сосновая аллея, ведущая в деревню.
Слева от дома, несколько в стороне, в небольшой роще, старая пузатая
(именно такое ощущение было в детстве) церковь, превращенная в склад с
закрытыми дверями. В ней гнездились рыжие удоды - птица нарядная с
красивым хохолком-веером и длинным тонким клювом. И кричит по
вечерам жалобно.
Здесь около церкви были заброшенные старые могилы. Очевидно,
была и могила младшего брата поэта Д.В.Веневитинова. В семье его звали
Пипинькой, в 1812 году вывезли из Москвы, и он умер в Ново-
Животинном.
По другую сторону от барского дома, ближе к берегу Дона,
раскинулся парк с липовыми аллеями, дорожками, акацией. Все это было в довольно
заброшенном состоянии, как и фруктовый сад с какими-то французскими
сортами слив, все еще плодоносящих, но заросших травой и крапивой.
Старые кряжистые яблони, выродившиеся вишни, посреди которых был
расчищен участок под наш огород.
Посреди сада был пруд, в котором выращивались отцом гибриды
рыб. Охранял пруд от набегов деревенской детворы дед Чус, маленький и
сердитый старичок, которого мы, ребята, не любили и над которым
однажды зло подшутили.
На бугре над прудом стоял его маленький шалаш, где он спал в
полуденный зной. Как-то, когда он ушел домой обедать, мой приятель Мишка
наложил кучу на лопушок, после чего мы внесли и положили этот
"подарок" в глубь темного шалаша. А сами спрятались в кустах, откуда
шалаш был хорошо виден. Вскоре вернулся дед Чус. Он на коленях забрался
поспать в свой маленький шалаш, но вдруг с проклятиями и размахивая
руками, выскочил из него. Мы пустились бежать. Виновные не были
найдены, но дед Чус стал еще злее.
Летом 1942 года, когда мы уехали из Ново-Животинного, дед Чус
открыто ждал прихода немцев (рассказывал после войны мой приятель
Мишка, оставшийся в деревне), готовился встречать их с хлебом-солью.
Видно, старик немало настрадался при раскулачивании. Но не дождался.
Его убило немецким снарядом на пороге дома (он жил в старых службах
позади главного дома). Прости, мир праху твоему, дед Чус, бедный и
обиженный русский человек, которого донимали даже злые дети.
437

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
За садом был родник, куда ходили за питьевой водой. В 1868 году в
Воронеж на открытие памятника Кольцову приезжал американский консул
Юджин Скайлер, и служивший тогда чиновником особых поручений при
воронежском губернаторе князе ВлАТрубецком помещик Михаил
Александрович Веневитинов свозил его к себе в деревню Ново-Животинное.
Там они вместе читали недавно опубликованное стихотворение
А.К.Толстого "Источник за вишневым садом...", которое американец
(автор первого английского перевода "Отцов и детей" Тургенева) тут же
перевел на английский язык.
Много лет спустя я прочитал и опубликовал воспоминания
М.А.Веневитинова о посещении американским консулом Ново-
Животинного. Во времена моего детства и до сих пор мост через Дон там
каждый год возводится заново после весеннего ледохода. Помню, меня это
поражало в детстве, а Веневитинов записал о впечатлении, произведенном
этим мостом на Скайлера: "Увидев мой мост на Дону, сколоченный на
сваях и покрытый соломою, притом без перил, он был удивлен
патриархальностью такого средства сообщения на реке в 70 сажен шириною и по этому
поводу рассказал мне об американском способе вколачивания свай. Вместо
бабки, подымаемой у нас на канате при звуках "Дубинушки" рабочих,
американцы уже в то время употребляли патроны с каким-то взрывчатым
веществом, которое при соприкосновении со сваей вгоняло ее на дно реки и
вместе с тем силою взрыва откидывало патрон вверх и зацепляло его на
крючок, где патрон вновь заряжался и опускался опять давлением
рычажной пружины".
Моей главной отрадой и забавой был каждое лето большой песчаный
остров, поросший лозняком и колючими кустами ежевики ("жевики", как
говорили местные ребята), находившийся в километре выше по течению
реки. Туда, на этот "остров Робинзона" мы отправлялись на весь день на
лодке. Но об этом как-нибудь в другой раз.
Когда через тридцать лет я вновь посетил те места, где провел пять
лет детства, то боле всего был поражен не полуразрушенным домом
нашим, не исчезнувшими старыми липами и пирамидальными тополями, а
тем, что травой в рост человека заросли дорожки, по которым по много
раз на день бегал купаться на Дон, к пруду, на огород. Этого перенести я не
мог и стал вновь протаптывать их, памятуя каждый изгиб, каждый стежок
той дальней тропинки детства. Но в детство возврата нет, и высокая трава
вновь распрямлялась под моими ногами.
4 июля 1942 г. Из Дневника
"Немцы перешли Дон у Костенок Гремяченского района... Живем в
бомбоубежище. Забили дверь. Налаживаем запоры. Вдалеке беспрестанно
бухает артиллерия.
438

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Утром шел дождик. К концу дня жарко. Радио молчит.
Электричество и вода есть. Вечером и в ночь сильнейшая бомбежка".
Этот день начинался еще как мирный, последний относительно
спокойный день для жителей города. Но вот поползли тревожные слухи:
немцы форсировали Дон, заняли Боево Лево-Россошанского района, Малыше-
во Гремяченского района, идут к Масловке Ново-Усманского района.
Смотрим по карте Воронежской области. Места известные, даже памятные
по детству, которое вчера, нет, сегодня, навсегда уходит в прошлое. Такая
резкая и четко обозначенная грань.
В начале 30-х годов летом жили в тех местах в селе Подклетное, где
на прудах была биостанция Пединститута. Мне шесть лет. Я иду по тонкому
мостику из двух досок над быстрым ручьем и приплясываю. Мать говорит:
"Не балуйся, а то упадешь!". - "Не упаду", — весело отвечаю я и в то же
мгновение, поскользнувшись на мокрой доске, падаю в ручей. Он
неглубокий, но холодный. Выскакиваю мокрый и во весь дух несусь домой в избу.
С тех пор все детские годы этот случай назидательно напоминается
мне, когда я не слушаюсь.
Водная стихия не раз угрожала мне в детстве. Впервые я тонул в
четыре года, когда отправился с отцом на лодке на заливное озеро возле
Отрожки, северного пригорода Воронежа. Там был плот с ящиками икры и
мальков, которые разводились при биостанции. Мы высадились на плот
посреди озера, отец привязал лодку к прибитому у края плота кольцу и
склонился над своими ящиками с сетчатым дном. Я играл на плоту,
потянулся за растущей рядом белой кувшинкой и моментально оказался в воде.
Плавать я не умел и тихо и мирно пошел ко дну. Единственное, что я успел
заметить, глядя кверху на исчезающий свет дня, — это вбитое в дно плота
металлическое кольцо, к которому привязывалась лодка.
Реакция отца на мое "бултых" в воду была самой быстрой: он
вытащил меня за волосы из воды и к моему удивлению не отругал. Мы как-то по-
мужски не спали обсуждать столь прискорбное событие, сели тотчас в
лодку и отправились домой.
Последний раз я тонул в тех же примерно местах после окончания
школы. Всем классом (это была мужская школа) отправились купаться
после сдачи экзаменов. Река Воронеж славилась тем, что при быстром
течении в этом нешироком, но коварном потоке летом тонуло немало народу,
даже хороших пловцов. Ямы, водовороты, течения подстерегали
неопытных. Перед войной городская газета "Коммуна" сообщала, что в иные
жаркие дни тонуло до 12-18 человек. Для города в триста с чем-то тысяч
человек цифры внушительные.
439

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Мои школьные друзья расположились на уединенном бережку играть
в карты, а я повел учить плавать Ваню Дровянникова. Стоя в воде, я
поддерживал его снизу руками, чтобы он плыл. Течение быстро влекло нас, я
уже терял дно под ногами, а Ваня, естественно, хватался за меня. Мы
начали глотать воду, я не мог уже крикнуть.
Может, мы и потонули, если бы не мой приятель Мишка,
наблюдавший за нашим "учением" с берега. Он поднял ребят, сидевших спиной к
реке, и все бросились к нам. Ваню вытащили, я выплыл сам. Но с тех пор
больше никого не учил плавать.
Сегодня, 4 июля, город еще пытается жить по-старому, хотя
прежний уклад рушится на глазах. Кто-то еще спешит уехать, уйти из города,
кто-то, наоборот, старается укрепиться в своем гнезде. Все думают о
надвигающемся, как о близящейся грозе, урагане, к которому надо
подготовиться, чтобы лучше пережить. Стряслось стихийное бедствие, и отдельный
человек, семья или целый дом бессильны что-либо предпринять или
предотвратить. Разве что забить двери, укрепить замки и ждать неизбежного.
Радио не сообщает уже ни тревожных, ни радостных вестей -
молчит. Радиоприемники были отобраны, снесены законопослушными
гражданами в дом Связи на центральной улице еще в первый месяц войны.
Никто не должен был слушать что-либо иное, кроме сводок Совинформбюро.
В тот день, 4 июля, оно извещало в Вечернем сообщении: "В течение 4
июля на Курском направлении наши войска вели тяжелые бои против танков
и пехоты противника. На одном из участков этого направления наши
войска отошли и заняли новые позиции".
За год войны мы привыкли, что, если сообщается какое-либо новое
"направление", это значит, что данный город отдан. "Курское
направление" существовало давно. Это же было первое сообщение об отходе наших
войск к Воронежу, что можно было понять лишь "между строк".
4 июля радио молчало, и этого известия мы не услышали. Накануне
же, 3 июля, Советское Информбюро сообщило, что оставлен Севастополь.
Лишь когда 7 июля в Воронеж вошли немцы и заняли весь город,
Совинформбюро оповестило, что идут "ожесточенные бои западнее
Воронежа".
Только cil июля стали сообщать о боях на подступах к Воронежу.
Действительно, в те дни наши войска вели бои на подступах к городу,
занятому немцами... Такова была словесная эквилибристика сводок
Информбюро.
13 июля, когда немцы уже основательно закрепились в городе и
надежды на скорое освобождение не было, Совинформбюро наконец
известило, что "группировка немецко-фашистских войск прорвалась в район
Воронежа", и в последующие дни шли сообщения о боях в районе города
(точнее было бы сказать: севернее и восточнее Воронежа). 22 июля газета
"Известия" писала, что в междуречье Дона и реки Воронеж, в районе горо-
440

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
да продолжаются кровопролитные бои. Это сообщение о новом нашем
поражении, в результате которого неожиданно был оставлен город Воронеж
со всем его населением, завершалось бодрой реляцией: "Враг ...
продолжает сопротивляться".
С 1 августа упоминания Воронова в сводках исчезают, а с 25 августа
появляются сообщения о новом месте "сопротивления врага" — на этот раз
уже в Сталинграде.
Обо всей этой игре в информацию я узнал лишь несколько лет
спустя, когда после войны в библиотеке Московского университета смог
перелистать подшивки газет за лето 1942 года. Тогда же, в июле 42-го, мы жили
не по сводкам Совинформбюро, а по реальной ситуации в городе.
Самое страшное началось ночью, когда легли спать в бомбоубежище,
то есть в подвале под нашим четырехэтажным домом. Волнами шли налеты
немецкой авиации. Конечно, при попадании бомбы нас бы всех там
засыпало (из подвала имелся лишь один выход), но никто не хотел залезать в
двухметровые "щели", вырытые в глинистой почве в саду еще прошлой
осенью и теперь, после зимы и весны, обвалившиеся и оползшие.
Бомбили расположенный невдалеке вокзал, бомбы падали и ближе.
Иногда казалось, что вот-вот накроет и наш дом. Вместо сна было
ощущение какой-то противной неизбежности и беспомощности. Как перед
операцией, исход которой неизвестен, но больной был вынужден на нее
согласиться. Мучило не только чувство страха, сколько тоскливой, сосущей
неопределенности: попадет или не попадет. Когда затихало, то хотелось
надеяться, что насовсем. Но вот вновь начиналось...
Наверное, со временем и к этому привыкают, как ко всему на войне,
но первый раз, в первую ночь было нехорошо и муторно на душе.
Заснули только под утро. Новый день не принес успокоения. Скорее
напротив. А ведь, казалось бы, в Воронеже война началась на пять дней
раньше, чем во всей стране. Дело в том, что еще 17 июня 1941 года в городе
объявили начало учебных воздушных тревог. Но об этом, как и о всей
военной подготовке до войны, как-то очень скоро забыли. "Броня крепка, и
танки наши быстры"... И доныне говорят о "неожиданном" нападении
Германии как причине наших поражений. Но не врасплох застали нас
немцы, а именно неготовыми к войне. И как всегда, Россия к войне была не
готова.
5 июля 1942 г. Из Дневника
"С утра нет воды и электричества. Вчера перестали давать
воздушную тревогу. Слухи о том, что немцы выбиты с левого берега Дона, о
приказе Сталина город не сдавать.
Днем шел дождик. Психическая атака. Город в южной и юго-
западной части горит".
441

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Еще вчера у баррикад на центральной улице города стояли
красноармейцы, пулеметы. По углам улиц кучками толпились бойцы, а люди
свободно ходили по городу. За ночь, видно, все переменилось.
Перестали давать воду и электричество. Днем ненадолго снова
потекла вода из крана и зажегся свет. Это как последняя агония гибнущего
города. Свет помелькал-помелькал и потух навсегда.
Зато потянулись обнадеживающие слухи об отступлении немцев. И
наряду с тем первый слух о том, что немцы объявили о взятии Воронежа.
Это, правда, не подтвердилось: они вошли в город только 7 июля, когда
наши войска сами отошли к северу, в пригородные места Отрожки, Сомо-
во, Сосновка, Дубровка.
Когда-то давно, в 1936 году, мы жили на даче в Сомово, в 13
километрах от Воронежа. Это было, как сказали бы теперь, престижное дачное
место воронежцев. Все улицы назывались по-советски: Кагановича, Косарева,
Маяковского. Еще были Кирова и Ежова, переименованная позднее в
Новую улицу. Мои родители снимали дачу в третьем доме от затона по улице
Жданова.
В этом затоне реки Усманки мы с моим приятелем Мишкой плавали в
деревянном корыте под парусом. Как-то вечером я купался там с
деревенскими ребятами. Они ушли раньше, а когда я вылез, то моих новых
красных трусиков на берегу не оказалось... Идти голым по улице я стеснялся и
долго сидел в воде. Стало смеркаться. Мимо шел отряд красноармейцев. Я
пристроился сзади него и в полутьме дошел до дому.
То лето 1936 года было памятным во всех отношениях. Сначала было
полное солнечное затмение 19 июня. Мы с двоюродным братом Виктором,
жившим с нами на даче, встали в 6 часов утра. Окна на улицу выходили
прямо на восток. Солнце было уже высоко. Накануне были закопчены
стекла и приставлены к стенке дома. Взяв их, мы внимательно смотрели на
надвигающуюся на солнце тень. Вокруг все вдруг потемнело, потянуло
прохладным ветром. Было таинственно и торжественно.
В те годы все превращалось в праздник труда советского народа.
Таким праздником стало и солнечное затмение, о котором газеты писали
наряду с Днепрогэсом, Магнитогорском и проектом Дворца Советов. Газета
"Известия" писала на следующий день после затмения (в день похорон
М.Горького), что в Ак-Булак в Оренбургской области съехалось 300
советских и 70 иностранных астрономов: "Около шести часов утра специальный
поезд прибыл из Оренбурга и остановился неподалеку от площадки. Из
вагонов высыпали сотни людей. Среди них - секретарь обкома т. Горкин и
председатель облисполкома т. Васильев... На открытых холмах
расположились с подзорными трубами астрономы-любители. Они съехались сюда
со всех концов страны". В начале следующего года таким всенародным
442

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
праздником стало 100-летие со дня смерти Пушкина, к которому начали
готовиться летом 1936 года.
18 июня умер М.Горький. Прибежала соседка по даче и сообщила об
этом. Я уже знал, что это великий писатель. Сам факт его смерти казался
мне торжественен, как то солнечное затмение, какое будет завтра. Только
о торжестве затмения все знали заранее, а с Горьким это случилось
неожиданно.
В Сомово у нас жила Марта Ивановна - немка, которая должна была
учить меня немецкому языку, чему я с неимоверным упорством
сопротивлялся. Ее преподавание было основано на методе Берлица в упрощенном
дамском варианте. Она рисовала в альбоме предметы с рифмующимися
названиями, чтобы таким образом я запоминал слова. Потом она начала
читать мне рассказы по-немецки и переводить. Но я быстро догадался
упростить и облегчить ее работу: я посоветовал ей читать по-русски. Она
была дама мягкая, уступчивая, всегда стремившаяся избегать конфликтов, и
согласилась. В отсутствие моих родителей она раскрывала книгу немецких
рассказов, и прямо переводила с листа на русский. И оба мы были
довольны.
Марта Ивановна была далеко не последней, кто безуспешно пытался
научить меня немецкому языку. В 1940-1942 годах этим занималась
благородная и строгая старушка Александра Андреевна Древинг, а весной 1942
года Элла Яковлевна Крузо, с которой произошел курьезный случай. Мама
попросила папу узнать, жива ли преподавательница английского языка
Крузо, у которой она училась в начале 30-х годов на курсах иностранных
языков, и хорошо известная в Воронеже того времени. Через несколько
дней отец объявил, что "сия особа" жива и такого-то числа во столько-то
часов приедет к нам дать мне первый урок. В назначенное время приходит
женщина средних лет (мама говорила, что Крузо старуха) с нормальными
глазами (мама рассказывала, что у Крузо бельмо на глазу). Я догадываюсь,
что какая-то ошибка, но молчу. Мамы не было дома, и учительница, дав
урок, уходит. Вечером я рассказал маме о своих наблюдениях. Когда Крузо
пришла во второй раз, мама выяснила, что Элла Яковлевна Крузо даже не
родственница той старой Крузо, родившейся в Англии, и, по словам Эллы
Яковлевны, которая ее знала, давно уже умершей. Так я стал заниматься с
Эллой, но тоже без видимых результатов. И так продолжалось до тех пор,
пока за неделю до прихода немцев в город решил сам с 1 июля заняться
изучением немецкого языка.
По вечерам на даче я бегал по нашей улице, выходившей прямо к
станции, встречать поезд, с которым приезжали родители. Иногда всей
семьей отправлялись в Сосновку на противоположной стороне железной
дороги или дальше, в Дубровку, тоже дачное место. И только недавно я
узнал, что в 1936-1938 годах там проводились массовые расстрелы
воронежских "врагов народа". Тогда об этом, конечно, никто не знал.
443

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Еще дальше была конечная станция пригородных дачных поездов -
Графское, где находился известный бобровый заповедник. За несколько
лет до Сомово мы жили там одно-два лста на даче, ходили по грибы в
сосновые леса, фотографировались на холмах песка, очевидно, привезенных
для строительства. Эти сохранившиеся фотографии как остановившееся
время детства с вечно юными лицами, молодым отцом и матерью,
маленькой девочкой Маргаритой, приезжавшей к нам с родителями. Хотя прошло
более полувека, никто не постарел, а девочка Маргарита, которую я с той
поры не видел, остается такой же маленькой девочкой с большими
красивыми глазами:
Не знает увяданья дева.
Не осыпается листва с ветвей!
(Дж. Ките)
6 июля 1942 г. Из Дневника
"Со складов, из домов тащат мешки продуктов, вещи... мануфактуру,
марлю, посуду. Во двор падают зажигательные бомбы. Сгорел сарай. Вчера
и сегодня уничтожаем, жжем... Слух об оставлении города. Плач. Пожары
ближе подходят к нам. Бомбежка почти прекратилась к вечеру".
Небо с утра затянуло дымом от пожарищ. Хотя горело далеко, в
центре города, воздух наполнен гарью. Начинался жаркий июльский день.
Тихо. Второй день не слышно зениток: видимо, выехали из города. Зато
поползли слухи: о сдаче Севастополя, о взрыве здания Обкома партии со всей
его документацией и деревянного моста, соединявшего поверх железной
дороги главную улицу города - проспект Революции (когда-то Большую
Дворянскую - но все забыли) с Троицкой слободой, теперь улицей Ленина.
Слухи волнуют больше, чем бомбежка и стрельба, слышная с улицы.
Стрельба утихает, а слухи нарастают. Опровержение ранее переданного
слуха еще важнее, чем сам слух. "Неверный слух" остается в памяти, на
него ложится новый, теперь, казалось бы, "верный слух". Но и этому верят
недолго: появляется другой и о другом. Что там в Крыму, в Москве, у
немцев, приход которых как бы нависает, ожидается с часу на час.
А слухи ползут и ползут, заполняя весь город. Как змеи, проникают
они во все щели, во все уголки, обвивают тело и душу, обезнадеживают
человека и сковывают разум его. Освобождение от них невозможно, ибо
отрицание ранее услышанного становится новым слухом, лишь по-новому
пленящим и возбуждающим чувства.
В нашем доме "ликвидируют" то, что считалось советским: большой
портрет Сталина, купленный мною, когда в декабре 1939 года отмечалось
444

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
его 60-летие (волосы зачесаны назад, волосок к волоску - это особенно
впечатляло) и с тех пор висевший в новой деревянной рамке в моей
комнате. Но куда девать рамку? Ведь она тоже "свидетель". На двери моей
детской комнаты прикреплен плакат с портретами всех членов Политбюро
ЦК ВКП, завершающийся новым "кандидатом в члены" — Л.П.Берия. С
этим было проще: от плаката следов не оставалось.
Над моей кроватью висела целая пирамида застекленных портретов
русских писателей в одинаковых металлических рамочках. Венчал
пирамиду, конечно, Пушкин; во втором ряду - Гоголь, Тургенев, Толстой; в
третьем ряду уже пятеро, а в последнем четвертом - семеро, кончая
Языковым. Все это было куплено в книжном магазине в последние
предвоенные годы и развешено мною "по ранжиру". Достоевского, помнится, не
было: еще не вышел в "кандидаты в члены", портрета его не продавалось. В
те годы все это было строго регламентировано и определено свыше.
Портреты русских писателей на стенке, конечно, остались. Как и
висевший рядом с окном почему-то в большой деревянной раме портрет
Шевченко. Своей "особостью" он невольно вызывал удивление и у меня,
хотя просто появился к очередному юбилею великого кобзаря. Чтобы
остеклить рамку под портрет, приходилось идти через весь город на Сенную
площадь: ехать в трамвае с большим стеклом мальчишке не разрешалось. В
городе и в умах был тогда "порядок".
Даже не взять у кондуктора в трамвае билет представлялось
немыслимым. Как-то возвращаясь из школы, я проехал несколько остановок,
стиснутый в дверях людьми, но, подъехав к дому, все-таки передал 20
копеек на билет и тут же вышел. Правда, потом меня долго мучила мысль: кому
же без меня достался "мой трамвайный билет".
Самое "крамольное" в моей комнате находилось под портретом
Сталина, между дверью и кроватью. На старом дедовском сундуке с кованной
блестящей оторочкой (так восхищавшей меня в детстве) стояла огромная,
величиной с большой письменный стол, рама стенгазеты, на которой
планками были разделены пять столбцов и заглавие наверху.
Между заглавием и столбцами деревянными планками отбита узкая
полоска для лозунга. Это, как помнится, были слова из 133 статьи
Конституции СССР: "Измена родине карается как самое тяжкое злодеяние" (у
меня было написано конкретнее и яснее: "расстрелом".)
Особенно же "устрашающе" звучало в те дни заглавие моей газеты.
Оно было раз и навсегда выведено красной тушью на ватманской бумаге
моим братом-художником и состояло из одного слова: "СТАЛИН".
История этого названия такова. Первую домашнюю стенгазету я стал
выпускать во втором классе (на старой квартире, где жили до лета 1939
года). После долгих раздумий я назвал ее "ЛЕНИН". Я просто не понимал,
как можно называть стенгазеты - явление жизни, казавшееся мне
необычайно великим и важным, - "Известия", "Правда", или "Коммуна"
445

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
(воронежская областная газета). Уж если называть, так называть! И вот
осенью 1937 года, в дни подготовки к празднованию ХХ-летия Октября,
этим "найденным словом'* для названия стал "Ленин", после 1939 года -
"Сталин". Смена идеологических ориентиров отчетливо запечатлелась в
детской голове и получила свое выражение.
Теперь же предстояло все это "ликвидировать", а рамку стенгазеты
засунуть обратной стороной за сундук. Пока я занимался чистой
идеологией, отца всегда беспартийного и избегавшего в доме разговоров на
политические темы, беспокоила моя пионерская принадлежность. Он
проследил, чтобы пионерский галстук, всегда лежавший у меня на видном месте
справа на столе, был засунут среди старого белья на шкафу, а зажим с тремя
языками пламени и пятью поленцами дров (как нам объясняли, это
означало: пять частей света в огне Третьего Интернационала) - этот красивый
зажим для галстука был заброшен через балкон далеко в сад. Мне было
жаль блестящего новенького зажима, но я понимал: ничего не поделаешь -
война!
Этот момент расставания с пионерской символикой мне запомнился,
пожалуй, ярче, чем официально-торжественное вступление в пионеры,
когда повязывали галстуки на сцене актового зала школы. Школа эта
помещалась в старом здании Духовной семинарии в центре города (на Малой
Дворянской, называвшейся в то время улицей Фридриха Энгельса) и была
отлично приспособлена для занятий. В большом высоком и красивом зале
проводилась встреча с участником Парижской коммуны, со 100-летней ска-
зательницей Марфой Крюковой (на самом деле ей было тогда чуть больше
шестидесяти), В углу зала стоял рояль, у которого чудаковатый, но милый
учитель пения с выдающейся фамилией Буденный разучивал с нами на
голоса "Сели звери на плетень" композитора Гречанинова, что, как я узнал
гораздо позднее, было не безопасно в 1937 году, ибо композитор-то
находился в белой эмиграции.
На школьном праздничном вечере после принятия в пионеры
обученный нашим учителем пения юный талант с курчавыми волосами
исполнил впервые тогда мною услышанную аПесню о Сталине". В ней
перечислялись народы Советского Союза, которых "поют эту песню". Я все ждал и
ждал, когда же дело дойдет до самой "этой песни", но ее так и не оказалось.
Может быть, то было первое, еще неосознанное разочарование, связанное
с именем вождя всех народов. Даже не разочарование, а ощущение
обманутого обещания: пообещали хорошую песню и не дали.
Нашего учителя пения вскоре уволили. Произошло это после ареста
директора школы, всеми ребятами любимого Ивана Васильевича,
красивого и стройного мужчины, который внушал любовь каждому маленьком)'
человечку, на кого он обращал свой лучистый взор. Потом говорили, что
он отбирал в свою школу, называвшуюся в те времена "образцовой",
наиболее одаренных детей из обеспеченных семей. Его обвинили в нарушении
446

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
"классового подхода" и ущемлении прав пролетариата, которому таким
образом мешали соединяться.
Теперь с моим пионерским прошлым было навсегда покончено.
Оставалось думать только о настоящем. Все вокруг что-то носили. Носили
отовсюду к себе домой. Может быть, на юридическом языке это называется
"мародерство", но как же это назвать, когда нет не только юридических
инстанций, но нет ничего - ни власти, ни закона, ни порядка, а каждый как
бы в пустоте и предоставлен самому себе, подобно Робинзону Крузо на его
острове. Ведь он тоже тащил с гибнущего корабля барахло к себе в хижину.
Я зашел в рабочую столовую, находившуюся в нашем дворе. Двери
были открыты, но внутри никого не было. На железном подносе стояло
целое полчище вымытых граненых стаканов. Больше, кажется, ничего не
было: все продукты уже унесли. Я взял весь поднос целиком и понес через
двор домой. По дороге никого не встретил. Принес и поставил. Просто
так. Для порядка.
Больше никогда я их не видел, этих стаканов. Не знаю, что с ними
сталось, но тайный, эмблематический смысл этого деяния долго не давал
мне покоя.
Иное дело взрослые. Они тащили целеустремленно и в больших
количествах: крупу, муку, сахар, рис, соль, мануфактуру, мебель, белье,
посуду. Они думали, что знают зачем. Но менее чем через месяц ни одного из
них уже не оставалось в городе, а все перемещенное со складов, магазинов
и квартир осталось, а затем погибло.
К вечеру распространился слух об оставлении городов. Непрестанно
бомбят расположенный невдалеке вокзал, горит Управление Юго-
Восточной железной дороги - крупнейшее здание города, занимающее
целый квартал, внутри которого, во дворе, сохранился старый
губернаторский дворец времен Екатерины IL Когда строили этот комплекс зданий,
провели ветку железной дороги, и долгие годы, почти до расстрела,
руководил всем этим первый секретарь обкома Центрально-Черноземной
области (как с 1928 года называлась Воронежская губерния) Иосиф Варейкис.
Сегодня люди как-то вдруг поняли, что происходит здесь, рядом с
ними, а не там, на войне. Война подошла к порогу. Кто-то плакал, кто-то
просто боялся. Пожары приближались. Тушить никто и не думал.
Страшились иного: когда загорится крыша над твоей головой. О соседней же
крыше никто не беспокоился. Город медленно и спокойно выгорал.
7 июля 1942 г. Из Дневника
"Пожарища дымятся. По городу ходят лишь мародеры. Через двор
прошла цепочка военных: просят переодеться. Пулеметные очереди.
Артобстрел, слышен свист летящих снарядов. Они рвутся, кажется, рядом.
447

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
При этом старухи, еле передвигающие ноги, горохом скатываются по
лестнице в бомбоубежище.
Агония города. Сгорело новое здание университета, летний театр в
Первомайском саду, филармония, поликлиника у деревянного моста, дом
ИТР, моя школа № 5.
Немцы уже за мостом. Здесь. Немец отобрал в парикмахерской ведро
водки".
Утром пожары поутихли, но дым от пепелищ заполняет воздух.
Ночевали, как и прежде, в бомбоубежище или попросту в подвале дома. Все в
каком-то ожидании, хотя всё, по-видимому, уже решено. Главное -
запасаются, несут все подряд - нужное и ненужное. Квартиры тех, кто бежал,
открыты, по ним свободно ходят, смотрят, берут. Первая книжка, которую я
взял, — "Немецко-русский карманный словарь". Нашел его в открытой
квартире бежавшей Картавых - секретаря парткома Пединститута,
страшной, но типичной партийки тех лет, травившей моего отца. В школе я
начал учить немецкий язык, и теперь надо было продолжить.
В моей памяти еще была немецкая бонна Марта Ивановна. А тут еще
профессор географии Швиттау, сидевший с нами в том же бомбоубежище,
начал для желающих рассказывать о Германии, где он учился и провел
молодость. Говорил о южной части страны, прогулках по холмам, поросших
редким лесом, о речках и озерах, — и все в таком духе, как будто мы не
сегодня-завтра отправимся туда на постоянное жительство. Мне же
вспоминались сказки братьев Гримм, повествующие о тех же местах.
Первый раз слушать его собралось почти все бомбоубежище.
Человек тридцать расселось на стульях и скамейках. На следующих лекциях
любопытных становилось все меньше, а вскоре они и совсем прекратились.
Профессор Швиттау действительно сразу после прихода немцев уехал в
Германию, и больше мы о нем не слышали. Но осталось воспоминание о
высоком красивом старике с белой бородой, подвижном и энергичном -
такими мне позднее представлялись немцы времен Шиллера и Гёте.
Откуда-то я принес две пишущие машинки. В нашем доме такого
инструмента никогда не бывало, но я инстинктивно почувствовал, что "надо".
Вообще же прогулка в этот день по брошенным квартирам в нашем
четырехэтажном доме с тремя подъездами вызвала во мне скорее удивление,
нежели желание что-нибудь взять. Вот спальня с туалетным столиком,
зеркалом, пудрой и духами. Как будто хозяева только что вышли и сейчас
вернутся. Никаких следов грабежа.
6 июля немцы заняли южные окраины Воронежа, а 7 июля без каких-
либо боев и весь город до расположенного в северном пригороде сельско-
448

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
хозяйственного института (СХИ), где, наконец, отходившие
красноармейцы остановились и закрепились.
До войны весь город находился на правом высоком берегу реки
Воронеж. На другом, низменном берегу, с которым связывал старый Чернав-
ский мост, располагался пригород по названию "Придача". Поскольку
Чернавский мост был по ошибке взорван задолго до прихода немцев,
чтобы они не попали на Придачу, то в сводках Совинформбюро не
сообщалось об оставлении Воронежа, но зато было объявлено, что 25 января 1943
года город освобожден.
Когда обитатели нашего бомбоубежища уже считали, что они
"ничьи": красные ушли, а немцы еще не пришли, вдруг через двор, через
сад прошла цепочка военных. После узнали, что наши. Просят белье,
чтобы переодеться. Значит, отступать некуда. Надежды никакой. Фронт
распался. Воронеж-то в центре России. Потом, уже в 1946 году, когда я учился
в Ленинградском университете, в спецотделе меня спрашивали, почему я
был у немцев. Я пытался объяснить, что не я был у них, а они пришли в мой
город. Тогда брали на особый учет тех, кто попал на оккупированную
территорию. На специальном регистрационном листе я написал: "Да" и
подписался. Большего не требовалось.
Но времена "регистрации" Бела Куна и Землячки (Роза Залкинд)
давно миновали, и прямых последствий тогда не было, хотя и сказалось на
мне и нашей семье через несколько лет. "Усатый" ничего не забывал и
всему вел счет.
И вот немцев уже видели за деревянным мостом на центральной
улице и, наконец, здесь, на нашей улице Ленина. Рядом с нами
парикмахерская, где я обычно стригся "под бокс". Сказали, что немец отобрал
там ведро водки. Они здесь, но мы их не видим.
Днем начался дождик. По нашей улице к северу в сторону Парка
культуры и отдыха им. Л.М.Кагановича пронеслось несколько танков.
Слышны автоматные очереди. Куда-то к северу со свистом летят снаряды.
Они рвутся, кажется, совсем близко, но уже по ту сторону фронта.
Город пал, но агония еще продолжается. Вездесущие слухи о том, что
и где сгорело. Летний театр в Первомайском саду, который назывался
раньше Городским. Напротив него на Большой Дворянской мужская
гимназия, где учился мой отец, а ниже по Петровскому спуску к Чернавскому
мост)', на углу Большой Девиченской - двухэтажный дом моего деда, врача,
учившегося на медицинском факультете Московского университета
одновременно с Чеховым. Дед первый в России стал делать операции
катаракты в условиях земской больницы и опубликовал в 1890-е годы несколько
статей об этом в киевском "Вестнике офтальмологии".
Во время русско-японской войны дед служил врачом в Маньчжурии, а
затем до 1918 года врачом в городской больнице Воронежа (на нынешней
улице Карла Маркса, около театра).
449

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
В отличие от теперешних врачей, дед получал достаточно, чтобы
приобрести дом с пятью флигелями во дворе и небольшим садом,
поднимавшимся по склону в сторону Большой Дворянской улицы. Через этот сад
мой отец и пробирался напрямик в гимназию.
После большевистского переворота дом деда национализировали,
вселили туда бедноту, а отца, вернувшегося из Москвы студентом, сделали
сборщиком квартплаты. У деда была грудная жаба, которую теперь
именуют ишемической болезнью сердца (ИБС). От всех огорчений и
переживаний болезнь обострилась, дед уехал на родину в село Березняги на юге
Воронежской губернии и там умер на Пасху 1918 года.
Пожары, одно время как будто затихшие, разгорались в городе с
новой силой. Сгорела филармония, где я еще первоклассником тщетно
пытался через окно рассмотреть знаменитого композитора Дунаевского,
приехавшего со своим концертом в Воронеж. Ведь именно фильм с его
музыкой "Веселые ребята" запомнился мне первым из того непременного
набора кинолент, что смотрели все до-военные ребята во всех кинотеатрах
всех городов страны.
Сгорела железнодорожная поликлиника у деревянного моста, куда
меня с ревом приволокли когда-то родители, чтобы сделать укол от
столбняка. Дело было так. Наша старая квартира на Студенческой улице
находилась против плаца кадетского корпуса, в котором с 1919 года разместился
переехавший Дерптский (Юрьевский) университет, где отец стал работать
тогда ассистентом.
В зданиях кадетского корпуса жили многие профессора Дерптского
университета, переехавшие вместе с университетом в Воронеж: профессор
Сент-Илер, юрист Пассек, член-корреспондент Козополянский,
арестованный в 1937 году профессор Степанов. В 1925 году за выездом иных в
Москву, иных на кладбище отец получил квартиру при университете,
женился на моей матушке и обосновался в этом доме.
На плацу, обнесенном чугунной оградой с пиками наверху (которые
особенно ценились у ребят, научившихся из сбивать), проводились
спортивные соревнования, репетиции первомайских демонстраций. Ребята
принимали во всем этом деятельное участие. Особой ловкостью и удалью
считалось перебежать дорожку перед самым носом несущегося
велосипедиста. Ребята подначивали друг друга: "Слабо!" Я тоже стоял у края
дорожки, но побежал не сам, а когда крикнули: "Слабо!". И, конечно, не успел.
Вернее, точно успел под колесо, которое - до сих пор не могу себе
представить - переехало посередине головы. Велосипедист упал по одну сторону, а
я, думая, что мне раздавили голову пополам, с криком бросился в калитку
плаца, ведущую прямо к нашему дому.
На этот раз все обошлось благополучно. Другое событие на том же
плацу оказалось для меня кровавым. Я нашел металлический лист с
вырезанным посередине большим овальным отверстием и нес через плац до-
450

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
мой, предполагая вставить в эту раму какой-нибудь новый портрет
великого человека. Лист был тонкий, стальной и в каком-то масле-мазуте. Я
держал его за отверстие изнутри. Навстречу двое ребят постарше. Наверное,
им тоже пришла идея, как использовать эту раму. Один из них с силой
рванул ее из моих рук. Тонкий металл вырвал мясо их пальцев левой руки.
Ребята убежали с трофеем, а я с окровавленной рукой бросился в ту же
калитку в ограде и домой. Рана была столь велика и загрязнена, что меня тут
же повели делать укол от столбняка.
Теперь все это горело, как и "Образцовая школа № 5", где я
проучился шесть лет (последний учебный год она трижды переезжала, сначала в
дом на Никитинской, описанный в романе Ан.Жигулина "Черные камни",
затем на проспект Революции против гостиницы "Бристоль". И наконец,
весной 1942 года в здание, известное под именем "Утюжок" (во дворе с
Пушкинской улицы).
Горело и выстроенное перед войной здание ИТР (инженерно-
технических работников) против Петровского сквера, где я в 10 лет купил
первый в своей жизни подарок женщине - заколку для волос за 80 коп.,
которую я и преподнес своей матушке в день ее рождения, о чем она потом
всегда с умилением вспоминала.
Горела вся прошлая жизнь. Горел тот Воронеж, который помнил
Яхтклуб на реке, заложенный Петром Великим во времена строительства
кораблей для Азовского похода. Горел Митрофаньевский монастырь,
основатель которого благословил Петра, горела книжная лавка поэта
Никитина на Большой Дворянской и домик А.В.Кольцова, горел город, откуда
родом был великий русский просветитель и издатель А.С.Суворин, где
писал свои книги Андрей Платонов.
Нынешний отстроенный заново Воронеж - это уже другой город с
новыми людьми и иным "необщим выраженьем" лица.
8 июля 1942 г. Из Дневника
"Тихо. Только изредка очереди пулеметов, слышна артиллерия. Во
двор влетел и вылетел на мотоцикле немец. По улице идут немецкие
автомобили. Во двор заходят немцы, с ними начинаются разговоры. Одеты они
чисто, с белыми воротничками. Два немца на кафедре ботаники
Пединститута изрубили топором портрет Сталина, после чего отдали хозяевам
топор и ушли. Сам я вблизи немцев еще не видал.
Принес полмешка книг из библиотеки и гири. Запасали дрова,
забили чердак. Вернулся студент, пробовавший уйти из города".
451

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
С утра было тихо, где-то за вокзалом горело. Люди в нашем
бомбоубежище ждали дальнейшего, как ждут, когда кончится гроза, перестанет
дождь, утихнет ветер. Стихия войны обрекала на пассивное ожидание.
Снова стали слышны с севера, за несколько кварталов, автоматные
очереди, рвущиеся снаряды. Туда, к северной окраине города, двигались
по улице Ленина немецкие автомобили - грузовые и легковые, мотоциклы.
Во дворе стали появляться немцы, обычно по двое. С ними
заводились разговоры. Многие преподаватели Пединститута из нашего
бомбоубежища объяснялись с ними по-немецки. Потом один немец даже
удивился: "Сколько же здесь профессоров в одном большом доме! У нас каждый
имеет свой дом".
Те, кто видел вчера и сегодня немцев, рассказывают, что они чисто
одеты, у каждого часы на руках (в то время наручные часы были для нас
большой роскошью). Единственное насилие со стороны немцев, о котором
довелось слышать в эти первые дни: два немца поднялись на кафедру
ботаники (старое здание у входа на территорию Пединститута), увидели
портрет Сталина, взяли у кого-то топор и изрубили его, после чего топор
вернули по принадлежности.
Когда-то давно, когда мы еще жили на старой квартире, этот
двухэтажный домик у ворот был не кафедрой ботаники, а просто агроучастком
Пединститута. Однажды меня привела туда моя тетка, сестра отца Юлия
Ивановна, работавшая там. Я ходил вдоль длинных грядок и участков с
различными сортами растений. Как раз на месте этих участков и
выстроили к 1939 году жилой дом для преподавателей, куда мы переезжали б и 12
июня того года. Сначала 6 июня со Студенческой улицы через город
потянулось шесть подвод с нашим домашним скарбом, а в следующий выходной
(по тогдашней шестидневке) 12 июня для окончательного переезда была
дана открытая грузовая машина. Помню, я ехал наверху, стиснутый какой-
то мебелью, и держал в руках длинную, выше меня ростом, стеклянную
трубку. Для чего она предназначалась в ихтиологии, я не знал, но отец
поручил мне ее беречь, и я крепко держал ее всю дорогу.
Чуть поодаль от кафедры ботаники на улицу выходил большой
деревянный дом, где жил директор Пединститута Стойчев, арестованный и,
как говаривали, расстрелянный в 1937 году. Именно этот дом был наскоро
восстановлен летом 1944 года, когда мы вернулись в Воронеж, и в нем
поселились четыре профессора Пединститута со своими семьями, в том
числе мой отец, знаток творчества Кольцова профессор Тонкое, географ
Мешков, доносивший на отца в 1948 году как на "вейсманиста-морганиста",
которого следует выгнать с работы. Но это было еще впереди.
Тогда же, летом 1942 года, между кафедрой ботаники и домиком
бывшего директора (ныне на этом месте большая клумба перед главным
входом в здание Воронежского пединститута - таким видел я это место в
452

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
последнее посещение города в 1984 году) находилось недостроенное новое
здание Пединститута, в котором размещалась библиотека.
Вот это место и притягивало меня больше всего. Когда я принес из
столовой поднос со стаканами, а затем - через день-другой, — снова зайдя в
столовую, увидел, что остались только гири, то забрал домой и гири. Я
подражал взрослым, тащившим к себе в дом все, что только можно.
Никто, кроме меня, не проявлял интереса к библиотеке. Я вошел в
нее. У места выдачи книг никого не было, и я беспрепятственно прошел в
книгохранилище. Никогда я не видывал такого обилия книг: они стояли
ровными рядами на полках от потолка до пола.
У нас дома, в моей комнате, было два книжных шкафа. Один с
дедовскими собраниями сочинений русских и иностранных писателей в
изданиях Маркса, Сойкина, Саблина. Помню, в собрании сочинений Шеллера-
Михайлова, известного своим романом "Лес рубят, щепки летят" (мне
представлялось, что это книга о лесозаготовках: как рубят деревья на
дрова), не было 23-го тома. Однажды, идучи из школы, я зашел в
букинистический магазин и увидел как раз 23-й том Шеллера-Михайлова (может быть,
похищенный из нашего полного собрания сочинений). И стоил он 3 рубля.
Во весь дух я пустился домой, чтобы получить деньги и купить
недостающий том. На полпути встретил отца и взахлеб рассказал ему, что нашел
недостающий том. Вопреки моему ожиданию, отец отнюдь не обрадовался,
а сказал: "Зачем? Ведь все не соберешь!".
Это было весной 1941 года. Не прошло и двух лет, как все 50 книг
Шеллера-Михайлова (приложение к "Ниве" за 1904-1905 гг.) вместе со
всей дедовской библиотекой погибли в огне. Мне часто затем
вспоминается этот эпизод детства. "Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и
ржа истребляют", — эти евангельские слова я прочитал лишь много лет
спустя.
В другом шкафу были мои детские книги. Первый же был передан
мне после того, как я тайно вытащил из него старую дедовскую "Синюю
книгу" (антологию русской литературы с синими картинками) и вырезал
все портреты писателей, чтобы наклеить их в отдельную, но мою тетрадку.
После такой деятельности на ниве отечественной словесности родители,
пожурив меня, сочли за благо передать всю дедовскую библиотеку в мое
пользование, здраво рассудив, что сам у себя я не стану похищать книги и
вырезать у них картинки.
И вот теперь в библиотеке Пединститута я был один на один с целой
сокровищницей книг. Более того, я понял, что могу считать себя хозяином
всего этого несметного царства-богатства. С тех пор все дни до 16 июля,
когда немцы выгнали из дома и всего района население, я проводил в
книгохранилище все время.
И каких только книг там не было! В свои 14 лет я уже мог отличить
хорошую книгу от "чтива", которое меня не привлекало. Думаю, что уни-
453

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
верситетский курс по истории русской литературы дал мне не больше, чем
это недельное пребывание в книгохранилище, богатый и разнообразный
состав которого я вполне оценил.
Поблизости горели дома, но люди следили, чтобы не загорелся их
дом. В таких условиях брошенная библиотека могла всегда сгореть. И
пропадут все эти книги. Мысль эта была мне непереносима. Я начал отбирать
наиболее ценное: ту классику, которой в моих двух шкафах не было. Найдя
мешок, я стал складывать в него самое нужное, понимая, что зараз больше,
чем полмешка не унесу.
Среди первых были три тяжелых тома в красных сафьяновых
переплетах "Божественной комедии" Данте с иллюстрациями Доре, "Собор
Парижской Богоматери" Гюго. Этих книг у нас в доме не было. И они мне
запомнились прежде всего.
А затем последовала почти вся "Историческая библиотека",
выходившая в предвоенные годы, из которой я прочитал до того лишь роман
"Сожженная Москва" Данилевского. Но это принес я уже в последующие
дни.
9 июля 1942 г. Из Дневника
"С утра слышен свист пролетающих снарядов. Сильнейшая за все
дни стрельба. На юге города дымят пожары. Два немца ходили по
студенческому общежитию, встретили двух ребят и дали им по прянику. На
вопрос взрослых, зачем они это сделали, они дали понять, что у них дома
остались свои. (Последняя фраза густо зачеркнута послевоенной
автоцензурой).
В доме кончается запас воды. Ходили за водой к заводу Трактороде-
таль. На улице по земле протянуты красные и обыкновенные провода.
Пединститут, некоторые квартиры в нашем доме разграблены, но не
немцами. (Последние три слова густо замазаны).
Население смотрит на немцев с опаской, тем же отвечают и они.
Вечером слышались песни немцев, расположившихся во дворе".
Примечание. В дальнейшем послевоенная автоцензура в дневниковых
записях не оговаривается.
Ночь провели в бомбоубежище, но большую часть дня находились в
квартире. Слышны автоматические очереди, свист пролетающих
снарядов, к которому начинаем привыкать. Слухи, что наши потеснили немцев и
подошли к городу. Потом стали говорить обратное. Слух ложится на слух.
454

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Над городом появляются наши самолеты, которые с земли и воздуха
атакуются немцами. В наступающие затишья хочется верить, что снова
установилась мирная жизнь. В один из таких перерывов в войне я решил
помыться - "первый раз в жизни при немцах", как записал в тот день в
Дневнике. В квартире никого не было, и я разделся на кухне. Но едва я
намылился, как забили орудия, началась перестрелка, автоматные очереди,
которые для меня ассоциировались с пулеметом "Максим" времен
гражданской войны, о котором мы, ребята, знали по кинофильмам. Пришлось
прекратить мытье и присесть...
Днем пошли с ведрами за водой к заводу Трактородеталь через
несколько улиц от нашего дома. Изредка встречаются немцы, но больше
видны следы их незримого присутствия: красные и обыкновенные провода,
змеящиеся вдоль улиц по направлению к передовой линии.
Весь район ходит за водой к этому бассейну у завода. У края толпится
много людей. Входит немецкий солдат и говорит: "Здравствуйте!". Ему
отвечают. Он берет чье-то пустое ведро с веревкой и достает себе воды.
Перелив воду в свое ведерко, отдает ведро и говорит: "Спасибо". Народ
внимательно смотрит за его действиями, потом рассказывает другим.
Придя в этот день в библиотеку, я увидел первые следы разорения.
Видимо, здесь побывали и другие ребята. На книгах и бумагах были
наложены кучи... Меня поразил не сам этот факт, а то, что таким образом
испортили книгу.
Правда, участников этих диких набегов, заинтересовавшихся, как и
я, библиотекой, я ни разу не встретил, хотя приходил каждый день и
подолгу лазал по полкам. По-видимому, любопытство моих сверстников к
сокровищам библиотеки было сполна удовлетворено одноразовым
присестом.
Я находил для себя все новые и новые пласты русской и мировой
классики. Передо мной открывался огромный мир в десятки полок от
Апухтина до Языкова, портреты которых висели над моей кроватью. Я
отбирал только тех, имена которых мне были знакомы. Места в мешке было
мало, а книг много. В него я опускал самое бесспорное. Писатели, имена
которых не вызывали во мне чрезвычайной радости, я складывал стопкой
на полу, надеясь прийти за ними в другой раз. Книги были как люди,
стоящие в очереди в магазине с той лишь разницей, что в очереди я никого не
знал, а здесь было много знакомых имен.
Это было похоже на страсть нумизмата, перед которым вдруг
открывалось огромное собрание монет, и он торопливо перебирает их, стараясь
выбрать самые ценные, полагаясь при этом на свое внутреннее чутье,
поскольку не все монеты ему известны: о многих он никогда не слыхивал.
Чтобы завершить библиотечно-фекальную тему этого дня, приведу
анекдот, записанный мною еще зимой 1941-1942 года. По занятому
немцами городу идет немецкий солдат и ищет уборную. Навстречу русский.
455

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
— Где здесь будет уборная? — спрашивает немец.
— Да иди ты вон к забору, там и...
— Э, так нельзя! - возражает немец. - Это непорядок.
— Эх, если бы у нас были порядки, мы давно бы весь наш Берлин
обоср...!
Перед войной и в первый год войны у меня была тетрадь, куда я
записывал анекдоты, обозначая когда и от кого я их услышал. Так, я знал,
поступают собиратели фольклора. Были там и политические, например,
известный анекдот о Сталине, которому сообщают об убийстве Троцкого.
За этот анекдот, как я узнал много десятилетий спустя, давали 10 лет
лагерей. В моей же тетради было точно указано имя ученика нашей школы,
рассказавшего анекдот на другой день после дня рождения Великого Вождя
всех народов и слышавшего его накануне от своих родителей. К счастью, я
никому не показывал и никому не читал свои фольклорные записи. Ни я,
никто другой не пострадал, как в то время известный собиратель устного
народного творчества Н.И.Кравцов, попавший за то в тюрьму.
Многие подобные записи, как и рассказы в Дневнике о немцах, с
которыми довелось встречаться за полтора года оккупации, были после
войны вырезаны и уничтожены мною или густо замазаны чернилами так, что
теперь я с трудом и неуверенно пытаюсь прочитать их. Страх в первое
послевоенное десятилетие заставил меня перечитать эти "крамольные"
записи, провести строгую автоцензуру. Анекдот о Сталине и Троцком остался,
потому что в нем вместо имени Сталина уже тогда из осторожности
написал: ...в Советской России скажут: "Ну и ... с ним!".
В первые дни немцы вели себя как добрые победители. Два танкиста,
вошедшие без опасений в бомбоубежище, полное русскими, угощали ребят
сгущенным молоком из банок. Очевидцы рассказывали, что в общежитии в
соседнем доме немцы раздавали ребятам пряники, говоря, что дома в
Германии у них остались свои дети...
И все же преобладающим чувством было настороженное опасение
перед завоевателями, которые могли сделать все, что угодно. Возвращаясь
из библиотеки с мешком книг, я как-то столкнулся с немцем, который
выразительно посмотрел на меня. Понимая, что в следующий раз это может
кончиться не столь благополучно, я заготовил, как мне казалось,
магическую объяснительную фразу: "Das sind die Bücher". Правда, применить мне
ее так и не пришлось: мои вылазки в библиотеку вскоре закончились.
Но случались и другие не менее острые моменты в моей
библиофильской деятельности. Однажды, выждав момент затишья в стрельбе, я
взвалил мешок с книгами на спину и отправился из библиотеки через
открытый со всех сторон обширный двор Пединститута к нашему дому. Едва
дошел я до середины, как начался сильнейший зенитный огонь, осколки
сыпались вокруг. Возвращаться обратно было поздно, а до дома еще
далеко. Рядом деревянная уборная для строителей нового здания Пединститу-
456

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
та. Я вскочил в нее, захлопнул дверь и взглянул наверх: крыша была из
тонкого теса с просветами. Осколок мог легко пролететь внутрь. Не говоря уж
о снаряде, прямое попадание которого оборвало бы мою жизнь не в самом
героическом месте. Последнее обстоятельство меня почему-то особенно
беспокоило, и я косился в глубокую яму под собою.
Но обстрел, как короткий летний дождь, вдруг сразу прекратился. Я
цел и невредим вышел из своего ненадежного убежища и продолжил путь.
10 июля 1942 года. Из Дневника
"Артиллерия, стрельба продолжается. Нет никаких слухов о
мародерстве, грабеже и убийстве немцами. Пришел немец с переводчиком,
говорит, чтобы население сделало запас хлеба и других продуктов на месяц,
взяв со складов на станции Воронеж-2.
Многие стекла в окнах квартиры вылетели от стрельбы. Мы
принесли (со строительства) 4 ящика оконных стекол. Я не прекращал занятий
немецким языком и чтение "Мертвых душ" ни на один день, даже 5 июля, в
день сильнейшей бомбежки города и нашего района.
Вечером на юго-западе разгорелся пожар с самым большим за все дни
пламенем. Так сильно пахло дымом, что мы в бомбоубежище опасались, не
наш ли дом горит. Как всегда носил книги (Даль, Снегирев, Иллюстров) из
литературного кабинета".
И еще один день настал, не принеся с собою ни успокоения, ни
чувства безопасности. Все то же ощущение неопределенности. Как будто на
нейтральной полосе между сражающимися сторонами.
Начитавшись за год газет и наслушавшись по радио рассказов о
зверствах и лютости захватчиков, все ждали, были готовы увидеть это воочию.
Ведь всякая война неизбежно несет с собой насилие над мирным
населением. А эта с фашистами! Но не только ничего такого не происходило в
нашем доме и дворе, но не было и слухов - этой первоосновы тогдашней
духовной жизни.
Немцы безучастно смотрят на горящий город. И хотя все подвалы,
дома, квартиры, все улицы и районы полны попрятавшимся народом,
никто не пытается тушить огонь или препятствовать его распространению.
Когда дом загорается, люди просто его покидают, переходят в другой.
Поэтому многие живут в чужим домах.
Л.Толстой утверждал, что оставленная французам пустая Москва
неизбежно должна была сгореть. 1942 год в Воронеже показал, что и полным-
полный русский город, захваченный врагом, может сгореть дотла. Догорал
457

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
он в сухом и ветреном августе, когда население уходило за Дон. Но сгорел,
повторяю, в июле при полном числе жителей.
Немцы, дотоле не обращавшие внимания на оставшееся население
целого города, вдруг начали как бы им интересоваться. Во двор пришел
немец с переводчиком и стал убеждать, что всем надо запастись
продуктами на складе у станции Воронеж-2. Народ на это предложение живо
откликнулся, ибо и сам думал так же. С мешками и сумками потянулся к
указанным складам. Потом рассказывали, что скопилось так много народа, что
кого-то насмерть засыпало то ли обвалом зерна, то ли соли. Начались
ежедневные хождения взрослых за продуктами.
Меня оставляли дома одного, я втихоря вел свой дневник, который
тщательно скрывал, учил по учебнику А.Берхиной и С.Ряжской немецкий
язык - за день по одному уроку - и читал понемногу "Мертвые души",
начатые в первый день по возвращении из Ново-Животинного. Читал
вдумчиво и не спеша, полагая, очевидно, что это делается один раз и навсегда.
Географические названия в книгах любил находить в атласе, не пропускал
ни слова, ни строки. Конечно, город NN, в котором происходит действие
романа Гоголя, искать на карте было невозможно, но я уже знал, что на
место действия его "Ревизора" претендуют "семь городов", в том числе
Сердобск Пензенской области, где я иногда проводил лето у тетки.
Относительно города NN у меня не было никаких известий, но я твердо верил,
что это вполне реальный и конкретный город, откуда можно доехать и до
Москвы, и до Казани.
От постоянных обстрелов стекла в окнах нашей квартиры,
выходящих на север, где шли бои, повылетали, и к зиме их надо будет вставлять.
Где-то недалеко нашли склад с оконными стеклами (стройка нового здания
Пединститута) и совместными усилиями с семьей Дольских перенесли
четыре ящика в их квартиру.
В отличие от выгоревшей Москвы осени 1812 года, где некому было
думать о стекле на зиму, в горящем Воронеже лета 1942 года оставшиеся
немногие дома их хозяева надеялись застеклить на зиму.
Наши родственники Юлия Ивановна (сестра отца) и ее муж
Дмитрий Васильевич Дольские после того, как их деревянный дом на Средне-
Московской улице, в самом центре города, был разрушен снарядами и
бомбами, перебрались в наш дом и заняли пустовавшую квартиру № 9 в том же
подъезде. С тех пор наши скитания до выхода за Дон были неразрывно
связаны с ними.
Завершив первоначальное знакомство с библиотекой Пединститута,
я открыл для себя еще более привлекательный источник пополнения
домашней библиотеки. В учебном корпусе находился литературный кабинет,
двери в который были открыты. В большой учебной комнате на столах и в
шкафах была собрана классика русской литературы от Ломоносова и Тре-
диаковского до наших воронежских Никитина и Кольцова. Было немало и
458

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
литературно-критических книг, которые я забирал с не меньшей охотой,
чем художественные тексты.
В Дневнике сохранились только три фамилии. Названия их книг
можно раскрыть следующим образом: "Пословицы русского народа"
В.И.Даля, "Русские народные пословицы и притчи" И.М.Снегирева,
"Жизнь русского народа в его пословицах и поговорках" И.И.Иллюстрова.
Целенаправленность отбора очевидна.
Если бы в этой моей деятельности не был положен предел, я перенес
бы за лето весь литературный кабинет. Книги уже давно не помещались у
меня в шкафах и выстраивались высокими стопками на полу около двери,
затем по всей комнате, загораживая подход к шкафам. Это непрестанное
накопление уже начинало напоминать сказку о волшебном горшочке,
который варил кашу безостановочно и день, и ночь, заполняя комнату, дом,
всю улицу.
А между тем я продолжал неспешно, по главе в день, читать
"Мертвые души", совершенно не заглядывая в принесенные книги. Они
предназначались на все будущее, которое представлялось столь же
необозримым, как и то множество книг, что росло в моей комнате. Я даже как-то
не сомневался, что каждая из них будет прочитана с такой же
тщательностью и столь же обстоятельно, как роман Гоголя.
До войны я коллекционировал марки всех стран, стремясь к их
полноте, пока в один прекрасный день, увидев печатный каталог марок
(владельцу которых я позавидовал), не понял, что это просто невозможно.
Поскольку полного каталога русских книг не было тогда, как и нет сегодня,
мне было трудно представить, что все книги, даже классиков, собрать, тем
более прочитать, невозможно. Но я всегда был максималистом и долго еще
пытался им оставаться в этой преходящей жизни.
Какова была бы судьба этих "перемещенных" книг, если бы и они, и я
остались целы в Воронеже до возвращения советской власти?
Н.С.Персональная рассказала поучительную историю. Когда в Елец
ненадолго вступили немцы, то в кинотеатре или в ином общественном
учреждении население растащило стулья, столы и прочую мебель. Вскоре в
город возвратилась советская власть. На дверях этого учреждения
появилось объявление, в котором объявлялась благодарность гражданам за то,
что теперь они могут снести мебель обратно. На следующее утро перед
домом в беспорядке нашли стулья, столы и прочее. Но без сознательных
граждан.
11 июля 1942 г. Из Дневника
"Во двор въехал немецкий танк. Несколько немцев вошли в бараки
рабочих, увидели сахар и взяли у каждой хозяйки по куску. Во двор
въезжают и выезжают на мотоциклах десятки немцев.
459

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Немец зашел в бомбоубежище и на вопрос: "Будет ли еще бомбежка?"
ответил: "Разве только со стороны русских". Говорящий по-русски немец
объявил, чтобы два дня на улицу не выходили, а завтра начнет свое
действие местная власть.
К вечеру танк со двора уехал, но много немецких легковых и
грузовых автомобилей. Два немца брились, ели, пили в нашем бомбоубежище.
Спали они в легковой машине. Стрельба к ночи уменьшилась".
В этот день мы вплотную познакомились с немцами. Сначала был
слух, что в первом подъезде они ломают дверь. Но вскоре их стало так
много вокруг, что вместо слухов каждый мог наблюдать их воочию.
Во двор медленно вполз танк и остановился у нашего дома. Двор
наполнялся машинами, немцами на мотоциклетах. Они безбоязненно
заходили в дома, в бараки, где жили строительные рабочие, что-то
спрашивали, брали так, как будто были среди своих. Их не пугались, не боялись
(хотя в глубине оставалась постоянная напряженная настороженность),
даже объяснились: в нашем бомбоубежище по-немецки, в других местах -
жестами.
Власти по-прежнему не было никакой, но вот пришло известие, что
назавтра начнут свое действие местные власти. Это должно было
успокаивать: в конце туннеля появился свет, надежда на мирную жизнь.
У входа в бомбоубежище остановилась легковая машина, вышли два
немца и направились к нам, видимо, уже зная, что здесь говорят по-
немецки. Попросили горячей воды, побрились, достали консервы, стали
есть и кого-то угощать. Разговор шел по-немецки. Они удивлялись, что
здесь так много русских говорит по-немецки. Я не понимал, мне кое-что
переводили, объясняли.
На протяжении всех полутора лет оккупации я не раз замечал, что
знание языка производит на них ни с чем не сравнимое впечатление.
Говорящий сразу же превращался из "нелюдя", с которым нечего считаться и
можно делать все, что угодно, в человека, которого необходимо если не
уважать, то во всяком случае не обижать. К неговорящему по-немецки
относились как к животному, которому надо приказывать, а если нужно, и
наказывать. Его как будто не видели, он был в затемнении, которое не
воспринималось немецким сознанием.
Когда же человек заговаривал по-немецки, то на свету оказывались
оба: и он, и немец, с которым шел разговор. А на свету уже не сделаешь
того, что можно сделать в темноте, не видя лица, не видя человека. Наверное
поэтому и грабители, и насильники предпочитают темноту. Все сразу
усвоили этот закон общения с немцами и выставляли вперед знающих язык
460

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
не столько для какого-то реального общения, а для создания
благожелательного отношения немцев к остальным.
И немцы это тоже прекрасно понимали. Поэтому охотно
расположились надолго в нашем бомбоубежище, как у себя дома. А один даже все
время напевал про русскую девушку Соню: "Зонья, Зонья, дайне шварце
харе../' (твои черные волосы).
Это были молодые ребята, фронтовики, вполне дружелюбно
относившиеся к нам. Они никогда не видели так много оставшегося населения в
занятом городе. Это их искренне удивляло. То были передовые части
немецкой армии, казалось, не имевшие никакого отношения ни к
коммунистам, ни к фашистам. Просто солдаты, офицеры, делающие свое нелегкое
дело с немецкой добросовестностью.
Фронт по-прежнему в одном-двух километрах к северу: немцы
заняли последние улицы на северной окраине города (Октябрьской
революции, Рылеева, Калинина), выходящие к Парку культуры и отдыха
(называвшемуся в народе "Ботаника" — от Ботанического сада, там
находившегося), а наши закрепились в СХИ (сельскохозяйственном
институте), расположенном дальше за городом, куда ходил трамвай.
Рассказывали, что как-то до войны к отцу, жившему в городе,
приехал из деревни сын. Они поехали на трамвае в СХИ. Дорога шла мимо
Архиерейской рощи и улицы Героев революции (где сейчас шли бои) под
гору, затем на гору и крутой поворот налево, на котором трамвай вдруг упал
на бок. Мальчик решил, что это обычное дело и спросил: "Папа, и часто
они здесь так падают?".
На этих "крутых поворотах" шли нынче кровавые бои, но в памяти
по-прежнему оставался тихий мирный СХИ. За ним был лес, дом отдыха
им. Максима Горького, где я в величайшей скуке провел 10 каникулярных
дней в январе 1938 года. А еще дальше, вверх по реке Воронеж, была
знаменитая Лысая гора, куда ходили как-то всей семьей купаться на реку, под-
мымавшую основание Лысой горы - большого песчаного оползня среди
поросшего лесом высокого и крутого берега.
Осенью 1941 года в Воронеже было создано народное ополчение,
куда записали и профессоров Пединститута. Фронт стоял в 150 километрах
под Курском. Однажды ополчение вывели на боевое учение и охрану
подступов к городу как раз на Лысой горе. Отец получил боевое оружие и был
поставлен ночью на охрану тропинки, ведущей к Лысой горе. Другой
профессор - Григорьев - был поставлен в дозор на другой тропинке. Надоело
ему стоять одному, ночь была темная, он и пошел искать своих коллег и
вышел прямо на моего отца. Тот услышал, вскинул винтовку и спрашивает:
"Кто идет?". Григорьев, узнавший отца, решил, что тот шутит, и
продолжал идти на него молча. Отец был готов выстрелить, когда Григорьев
наконец сказал: "Да это же я, Николай Иванович",
461

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Потом в ополчении, просуществовавшем ровно до того времени,
когда немцы стали подходить к городу, не раз вспоминали, как у Лысой горы
один профессор ночью чуть не застрелил другого.
Судьба этого народного ополчений, столь торжественно созданного
властями, но мгновенно рассыпавшегося, как только бежали эти самые
партийные власти, оставив город немцам, разделили и многочисленные
стены заграждений, составленные из железа, бетона и противотанковых
ежей посередине центральной улицы города с узкими проемами для
проезда одной машины. Эти проемы должны были перекрыть специально
приготовленными для того и стоявшими рядом щитами и ежами, если враг
пройдет в город.
В последний момент власти тайно бежали, спасая свои бесценные
партийные жизни, и все проезды в заграждениях остались открытыми. Да
так и стояли все время, пока немцы были в городе. Выгоняемое из города
население молча проходило мимо этих несбывшихся баррикад, мрачно
взирая на памятники недавнего гражданского энтузиазма. Партийные
власти сдали город без боя, а после войны Воронеж был назван городом-
героем. Так бесславная страница в истории партии и войны была
возведена в ранг героизма.
К вечеру стрельба уменьшилась, почти прекратилась. Мы
продолжали преобразования в нашей квартире. В ванной, давно лишенной воды,
находилось несколько кроликов. Теперь мы их переселили на балкон,
огородив досками и фанерой.
Где-то в Пединституте я обнаружил большую карту мира, приволок
ее домой и прибил во всю длину стенки в спальне родителей.
Географические карты и атласы вызывали во мне не меньшую страсть, чем книги. "Кто
может равнодушно смотреть на книги и карты (географические), для того
культура остается сама по себе, а он сам по себе", — записал я два года
спустя в свою "Записную книжку".
12 июля 1942 г. Из Дневника
"Снаряд попал в соседнюю квартиру нашего дома. Весь день сидим в
бомбоубежище. Несколько снарядов упало вблизи. Артиллерия
неистовствует с обеих сторон. Возникают пожары.
Вечером опять приехали на машине и ночевали два немца: один в
бомбоубежище, другой в машине. "Катюшу" они называют "Сталинский
орган". "Русские чуть не прорвали фронт, — говорит немец. - Еще бы
минута и..."
462

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Сегодня, когда я пишу все это, такой же жаркий июльский день в
Подмосковье, как тогда в Воронеже. Прошло ровно - день в день -
пятьдесят лет. Снаряды рвутся не в соседней квартире, а в соседних республиках:
Карабахе, Южной Осетии, Приднестровье. То, что происходило тогда, в
1942-м, — забыто. Выросли новые поколения. Писать о том времени - все
равно, что писать о Гражданской войне (большевики почему-то писали ее с
маленькой буквы, хотя она была одна в истории России), о русско-
японской войне или русско-турецкой, живых свидетелей и участников
которых я видел в детстве.
Отец родился в слободе Петропавловка Богучарского уезда
Воронежской губернии 30 ноября 1896 года и жил там до семи лет. Затем его
отец, служивший земским врачом, переехал в Воронеж, и семья снимала
квартиру на Острожском бугре (забыл, как теперь называется это место). В
следующем, 1905-м, отец пошел в подготовительный класс частной школы,
а семья переехала в купленный дом на Большой Девичинской, №48
(позднее № 50 по улице имени террористов Сакко и Ванцетти).
С 1906 года он учился в 1-й мужской гимназии, которую окончил в
1915 году. Летние каникулы проводил в селе Березняги Богучарского уезда
у родственников. Летом 1908 года ездил с отцом и младшей сестрой Юлей
в Ессентуки, а летом 1910 года по Волге от Царицына до Нижнего и затем
заезжали в Москву.
В 1915 году приехал поступать на естественное отделение
Московского университета. Приемная комиссия находилась в здании на углу
Большой Никитской и улицы Грановского (Шереметьевский пер.).
Ныне этот вход с угла замурован. В прошлое возврата не бывает:
дверь туда наглухо закрыта. А тогда, летом и ранней весной 1915 года, в нее
входила и выходила молодежь, из которой теперь едва ли кто остался в
живых.
"Неужели все, что идут по улицам, тоже умрут? Какой ужас", — писал
в страхе Василий Розанов в книге "Опавшие листья", появившейся в
магазинах в тот август 1915 года, когда отец шел по Большой Никитской.
Нет, они не думали о смерти, студенты 1915 года. Через два года
учение для многих из них оборвалось. В начале ноября 1917 года их вместе с
юнкерами постреляли у Никитских ворот. Хоронила вся честная Москва.
От церкви Большого Вознесения до Никитских ворот, где когда-то
венчался Пушкин и где теперь отпевали убитых юнкеров и студентов, огромная
процессия прошла по Тверскому бульвару до Страстной и повернула
налево. Далеко за Ходынкой на Братском кладбище их и похоронили. После
войны на этом месте построили кинотеатр "Ленинград"...
Тогда же отец, еще учившийся в университете и проходивший мимо
сходок студентов в университетском дворе (у арки, ведущей на Большую
Никитскую), встретил на углу Никитской и Долгоруковского перед входом
в Зоологический музей двух своих учителей: профессора Юрьевского уни-
463

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
верситета Алексея Николаевича Северцова и Бориса Степановича
Матвеева, будущего декана биофака МГУ, поселившегося после смерти
академика Северцова в его квартире в университетском дворе.
Северцов рассказывал, что его сын-студент убит у Никитских ворот.
Отца это впечатлило на всю жизнь, и он рассказывал мне об этом, когда мы
как-то проходили мимо Зоологического музея.
Осенью 1987 года, через 10 лет после смерти отца, я услышал по
радио в передаче к 70-летию Великого Октября, как старый красногвардеец,
доживавший свой страшный век где-то в Замоскворечье, с гордостью
вспоминал, как он "ложил" юнкеров у Никитских ворот осенью 1917 года.
Может быть, пуля этого Шарикова и настигла сына Северцова. Кто знает.
Наши судьбы так фантастически переплелись в XX веке.
Отец жил в студенческие годы в Хлыновском тупике перед
Никитскими воротами. Как-то в последние годы жизни он повел меня показать
свое студенческое жилье. По дороге рассказывал, как жил в одной комнате
со студентом Гущиным. В соседней комнате жила проститутка Настя.
Нередко ночью из ее комнаты раздавались крики и плач: сожитель нещадно
бил ее. В одну из таких ночей, когда спать было невозможно, отец, чтобы
успокоить Настю, вывел ее на улицу, и до утра гуляли они по спящей
Москве.
Теперь отец с одышкой поднимался по старой знакомой лестнице на
третий этаж (ныне в этом подъезде сделан лифт). Позвонили в дверь.
Сначала никто не откликнулся, а после второго звонка подошла старуха и
спросила: "Кто там?".
Мы молчали: было трудно объясниться через дверь. Наконец, отец
вспомнил о студенте-приятеле: "Гущин здесь живет?". С равным успехом он
мог бы назвать имя своего деда крестьянина Николая Самойловича Нико-
люкина.
Спускаясь обратно по лестнице, я сожалел, что не довелось повидать
студенческую комнату отца. Люди не любят пускать к себе прежних
жильцов. Только в Воронеже, куда я приехал через несколько десятилетий
после войны, меня пустили в дом, где я родился, и в квартиру, где жил по лето
1942 года. Но оба дома после пожара были выстроены по иному плану, так
что ничто не напоминало прежние комнаты, где памятен каждый уголок.
Новые стены по-новому делили пространство. И мне снова припомнилось:
в детство возврата нет.
В разруху и голод 1918 года отец вернулся домой в Воронеж, а с
марта 1919 года стал работать в лаборатории И.И.Шмальгаузена в
Воронежском университете, созданном на базе перевезенного из Эстонии
Юрьевского университета. Осенью 1919 года пришли белые, затем красные, но
отец этого ничего не видел: с октября 1919 года по март 1920 года
пролежал в университетском госпитале, где перенес подряд три тифа: брюшной,
сыпной и возвратный. И остался жив.
464

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
В 1921 году окончил Московский университет, летом ездил в
экспедицию на Мурманскую биологическую станцию, а в декабре 1921 года
выступал на Всероссийском съезде зоологов, анатомов и гистологов в
Петрограде (первая печатная работа его в Трудах съезда в 1922 г.).
В те же голодные годы отец чуть не погиб на озере Неро у Ростова
Великого, заблудившись в зимнюю метель, когда отправился за продуктами
в деревню. Шла обычная жизнь русского человека на изломе лет
большевистского беспредела, столь ярко описанная в "Сивцевом Вражке"
Михаила Осоргина. Прямые, резкие и открытые погибали. Шла мичуринско-
лысенковская селекция будущего Homo Sovieticus.
Я помню отца с начала 30-х годов, когда по утрам мы ели пшенный
кулеш, а в деревнях народ мёр от голода. В комнате, где стоял дедовский
рояль, появилось первое радио - черный репродуктор над черной
крышкой рояля. Из него лились бодрые песни и увлекавшие меня детские
передачи о таинственных странах и морях.
Дом наш был странной старой постройки. Цоколь сделан из больших
блоков камней, скрепленных скобами, залитыми свинцом. Мы, ребята,
старательно выбивали этот свинец отвертками и переплавляли в "чушки".
Собрав несколько горстей таких свинцовых кусочков, я поставил их в
посудинке на примус. Они долго стояли на огне, сохраняя свою форму. Я
решил попробовать их твердость, ткнув пальцем, однако в последний момент
все-таки догадался взять спичку: под верхней пленкой, сохранившей форму
кусочков, был жидкий свинец!
Мы жили на первом, правда, высоком этаже. Каждое окно имело
деревянные ставни от воров, запиравшиеся на деревянные болты-бруски,
вставляющиеся в металлические пазы. В доме водились огромные крысы, и
иногда отец проводил с ними сражения при помощи этих болтов. Из
спальни, где была и моя кроватка, двойные двери вели в аудиторию, где
отец читал лекции и велись практические занятия. В перерывы он
приходил домой пообедать или отдохнуть.
Летом под окнами допоздна на скамейках игрались городские
частушки, иногда под гармонь. Они были мне вместо колыбельных: под них я
засыпал, вслушиваясь в немудреные речитативы. С тех пор и полюбил
воронежские частушки.
В середине дома был колодец до самого подвала, а вокруг широкая
каменная винтовая лестница. Этажей было три, но высота комнат
доходила до пяти метров. На верхнем этаже за перилами лестницы были четыре
открытые площадки массивных столбов (около одного квадратного метра),
на которых мы с двоюродным братом Виктором проверяли нашу смелость.
Перелезть на них и стать на самом краю каменного колодца считалось
доказательством отваги.
Все квартиры в доме были профессорскими, и это привлекало
внимание инициативных людей. В семейном предании сохранились две исто-
465

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
рии о попытках краж. Однажды летом все отправились на речку купаться,
отец же остался дома поработать. Уходившие закрыли дверь на замок, и
это, видимо, дало вору основание полагать, что в квартире никого нет.
Когда отец из спальни, где был и его кабинет, услышал шаги в других
комнатах, он вышел и в кухне, разделявшей спальню и комнаты, столкнулся
лицом к лицу с вором.
— Вы что тут делаете? - вежливо спросил отец, беря его за руку.
— Я зашел по ошибке, — отвечал ему в том же духе вор, и в тот же
момент, оставив отца на кухне, закрылся в спальне, из которой отец вышел.
Окна оттуда были во двор, и вор решил спокойно выпрыгнуть из окна. Но
он не учел иного: из кухни во двор вел черный ход, через который отец
тотчас выбежал, и вовремя, чтобы насесть на прыгнувшего из окна вора.
Вор пытался вырваться, но отец держал его. На другом конце двора была
конюшня, и конюхи издали наблюдали сцену.
Наконец вору удалось бежать через ворота. Тогда отец обратился с
упреком к знакомым конюхам, что не помогли ему скрутить вора.
— Так мы думали, Николай Иванович, что вы боретесь со знакомым.
— Где же это вы видели, чтобы профессор боролся так во дворе, — с
достоинством отвечал им отец.
Другой случай мог обернуться трагедией. Поздно вечером мать
возвращалась домой с английских курсов и в огромном подъезде нашего дома
между двумя входными дверями увидела плачущую девочку лет десяти в
тонком и легком платье. Была зима, и мать привела ее в дом, стала
расспрашивать. Родители выгнали ее, и вот она замерзает и голодна. Ее
кормили и хотели оставить спать до утра, поскольку было очень поздно. А
назавтра разыскивать родителей.
Но отец решительно этому воспротивился. Тогда надели на девочку
теплую плюшевую куртку и мать с моей няней Нюрой повели ее к
родителям. Она привела к дому недалеко от вокзала и сказала, что боится
заходить. Мать вошла в указанную квартиру, но оказалось, что там никто ни о
какой девочке не слыхивал. Когда же мать вернулась на улицу, где с Нюрой
оставалась девочка, той уже не было - убежала. Поняв, что ее обманули,
мать отправилась домой, а Нюра пошла к вокзалу и там на площади увидела
девочку среди нескольких здоровых парней, которым, очевидно, она
ночью должна была открыть дверь нашей квартиры. Бесстрашная Нюра
бросилась к девчонке и схватилась за свою плюшевую куртку. Парни
врассыпную, а девочка, вывернувшись из куртки и оставив ее в руках Нюры, бежала
в соседние дворы. На том дело и кончилось. Преследовать ее было
небезопасно.
Но были и другие приметы того времени. Шло нравственное
формирование нового поколения, родившегося и выросшего после
революции. Когда мне было 10 лет, повсюду создавались пионерские отряды, дома
пионеров имени Павлика Морозова. В школе, на пионерских сборах ребя-
466

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
там внушали, что они должны быть похожи на него, достойны его,
бдительны, как он. Выпуская домашнюю стенгазету "Ленин", куда я наклеивал
вырезанные из "Пионерской правды" статьи, я не мог на это не
откликнуться.
И вот стал я замечать, что один из ящиков письменного стола отца
всегда на замке. Сначала меня разжигало любопытство, что же там
спрятано. А затем я с внутренним содроганием решил, что отец — "враг народа" и
скрывает там свои "черные дела'*. Как Павлик Морозов я должен об этом
донести. Борение в детской душе наступило страшное. Но я оказался
недостойным великого Павлика и смолчал.
Но меня с успехом заменила партия; через 10 лет она "разоблачила"
отца, как скрытого "вейсманиста-морганиста", то есть врага народа в
области биологии и выгнала его с работы, из квартиры, из города. У партии
было много способов расправиться с человеком и без помощи Павлика
Морозова.
Теперь, летом 1942 года, все это было либо в прошлом, либо в
будущем, которого мы еще не знали. Во дворе и в доме стояли немцы. Прежняя
жизнь ушла, и мы думали навсегда. Новая была неопределенна и
непонятна. Надвигалась очередная круговерть русской истории. И конца ее не
было видно.
13 июля 1942 г. Из Дневника
"Идет маленький дождик. Утром была радуга. Немцы меняют 10
рублей на одну марку. Мне дали 7 пфеннигов.
Немцы взяли у кого-то из наших портфель, просят часы и рубашки.
Жалуются, что русские говорят, что не понимают или показывают
неверную дорогу.
Я принес еще книг из литературного кабинета. Немец сказал, что
любит собак, но не любит евреев. В нашем дворе пехота, играет патефон.
Вечером почти все немцы уехали".
Еще один день прошел, и наступил новый. Из прежней жизни
остались лишь утренние дождики и радуга, радостно и весело полоснувшая
небо. Это было понятно, привычно. Вокруг же происходит нечто необычное,
непонятное....
Целый год шедшие по просторам России немцы расположились в
нашем дворе как у себя дома, завели патефон, пели, смеялись. Это были
вовсе не те немцы, о которых год писали газеты и говорило радио. Они не
убивали, не насиловали, даже не грабили. Правда, говорят, у кого-то взяли
467

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
портфель, интересовались часами. Наверное, это были не те немцы, о
которых нам вещала пропаганда. Те убивали и грабили в других городах.
И все же была заметна разница между передовыми частями,
танкистами, которые угощали ребят пряниками и сгущенным молоком, и массой
пехоты, заполнившей весь двор сегодня. Эти никого не угощали, норовили
сами что-либо ухватить.
В этот день продолжалась рутинная работа человеческого
муравейника, встревоженного вторжением чужой породы муравьев, устремленной
к дальнейшему продвижению и потому не слишком интересующейся теми,
что живут здесь.
Чтобы размещать книги из библиотеки и литературного кабинета, я
принес дополнительные полки к шкафу. Их явно было недостаточно, но
все же какая-то часть книг на них помещалась.
Два шкафа моих книг имели каталог. Новые книги я не успевал не
только расставлять, но и не записывал в старую тетрадь с перечнем двух
шкафов. Это было делом будущего. Но наступит ли это будущее: фронт в
одном-двух километрах от нас. С другой стороны, книг в библиотеке и
кабинете слишком много, чтобы надеяться на прекращение их потока в мою
комнату. Время и судьба сами разрешили этот вопрос. Сколько раз в жизни
приходилось мне убеждаться, что время само разрешает сложнейшие
вопросы.
Первое большое мое разочарование, обида, была в том, что в войне
погибла библиотека деда и вместе с ней новоприобретенное из
библиотеки Пединститута. Но только представить себе, что случилось бы,
сохранись все эти библиотечные книги у меня до освобождения города...
Вернулась бы наша славная советская система с партсекретарем Картавых, и
отцу зачли бы не только нахождение на оккупированной территории, но и
то, что его сын "расхитил социалистическую собственность". Едва ли кто
мог доказать, что я перенес книги к себе "для сохранности".
"Выявить врага" - этому учили нас в школе, особенно после
процессов 1936-1937 годов. В доме, где мы жили тогда, были квартиры
профессоров. Одного за другим их арестовывали. Когда арестовали профессора
Степанова, у детей которого, братьев Игоря и Света, я постоянно бывал, а
в 1935 году присутствовал на похоронах их древней бабы Дуни, помнившей
еще крепостное право, то однажды пришел телефонист, чтобы снять у
Степановых телефон. Он позвонил к нам, а когда ошибка выяснилась, то
весело сказал: — Вот профессор, а еще не арестован.
Действительно, отца должны были арестовать, и он чудом избежал
этой участи. Студентка-выпускница, комсорг покончила самоубийством на
любовной почве. Ее брат написал заявление о том, что ее затравил
беспартийный профессор Николюкин. Отца вызвали к прокурору. И не арестовал
только потому, что буквально за несколько дней до самоубийства студентки
выпускники сфотографировались с деканом Николюкиным, а на обороте
468

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
фотографии рукой этой самой девицы-комсорга были написаны слова
признательности "дорогому и уважаемому декану".
14 июля 1942 г. Из Дневника
"В школе немцы выбили стекла и поставили лошадей, кидали камни в
статую Ленина и разбили ее. Во двор ввезли две легкие пушки.
Дождит. Весь день в бомбоубежище. Артиллерия. Осколки как дождь.
В наш дом попало несколько снарядов. На балконе убит кролик и один
ранен".
Жизнь в бомбоубежище стала привычной. Наверх, в квартиру,
выходим ненадолго в промежутки относительного затишья. Все необходимое
перенесено в подвал, где у каждой семьи свой угол, отсек: стоят
раскладушки, столики, чемоданы, узлы и прочее. В разных местах большого неразго-
роженного подвала горят керосиновые лампы, и эти редкие огоньки одни
разгоняют влажный мрак. Сюда почти не доносятся звуки сверху, только
приглушенная артстрельба.
В подвале сложился свой общественный микроклимат. Жизнь
каждой семьи индивидуальна и автономна. Зато слухи - общее достояние. Они
сближают, чуть ли не роднят обитателей бомбоубежища, ибо в них общая
наша судьба, наше будущее.
Слухи - не только информация о происходящем, но и указание на то,
что надо делать. Чем большими слухами обладает человек, тем более
социально ориентирован он в том необычном социуме, в котором живет
население города.
Если в квартиру попал снаряд - это был факт и не более. Если
говорили, что к северу, около Облбольницы снаряды разрушили все дома, то
это означало, что подобное может ожидать и нас. Вместе с тем преобладал
некий бытовой квиетизм, пассивное приятие происходящего. Не делалось
попыток куда-то перебраться, чтобы укрыться от обстрела. Главное - ждать
и переждать это лихолетье, не вмешиваясь ни во что, не соучаствуя и не
сопротивляясь. Не было и какого-либо страха. Ведь все находились в своем
доме, где и стены охраняют и берегут.
Приятие жизни таковой, как она есть было присуще мне с детства.
Даже трагическое воспринимал я как естественное и потому спокойно.
В Ново-Животинном одно лето работала на биостанции Лидия
Сергеевна. Она была красива и ласкова к детям, у нее я смотрел газеты с
картинками к 100-летию Пушкина (очевидно, было лето 1937 года). Ласкова
она была, очевидно, и к мужчинам, потому что, как поговаривали, у нее
"кто-то был".
469

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
И вот на биостанцию приехал тоже сотрудник Пединститута,
коренастый, с черной бородкой, Александр Иванович. Он был охотник, в его
комнате висело ружье, которое, по законам жанра, должно было
выстрелить. Белое платье Лидии Сергеевны не раз появлялось под вечер с
кожаной курткой Александра Ивановича под окнами нашей комнаты, когда я
уже ложился спать: крылечко в ее комнаты было рядом.
Но кожаная куртка не поднималась на крылечко и тихо прощалась со
светлым в горошек платьем. Взрослые говорили о безответной любви
охотника к "этой интриганке", у которой в городе было "много мужчин". Я
не мог понять, зачем ей нужно было именно "много мужчин", которые, в
моем представлении, окружали ее все сразу, а она стояла среди них в своем
легком ситцевом платье в горошек и поворачивалась во все стороны.
Охотник вскоре уехал, а с окончанием летнего сезона уехали и мы. И
вот однажды осенью я вдруг слышу, что Александр Иванович застрелился
из-за Лидии Сергеевны. Его нашли в камышах на другой стороне реки, где
он нередко охотился. Рядом с ружьем лежала палочка, которой он спустил
курок - прямо в сердце. Все вновь осуждали "интриганку", которая
кокетством и игрой довела бедного Александра Ивановича до смерти. Я же,
вспоминая добрые глаза и руки ее, все равно был на ее стороне. Этот
чужой и немного грубый, мужиковатый охотник мне никак не нравился. Но с
тех пор я ее больше не видел: говорили, она была вынуждена уйти с
работы.
15 июля 1942 г. Из Дневника
"Лампу днем в бомбоубежище тушим по экономии керосина. Соль,
сахар, мука, постели, вещи - все отсырело, особенно на земляном полу.
Портфели, туфли покрылись плесенью. Из уборных в бомбоубежище
благоухает. Но несколько дней назад немцы сказали, что наше бомбоубежище
gut.
В школьном дворе рядом с нами похоронили убитого немца.
Говорят, что пострадавшему населению помогают немецкие врачи. Немцы
просят часы и какао. У них есть масло, яйца, конфеты, ветчина и прекрасный
хлеб - все частично немецкое, частично русское.
Из окрестностей СХИ приходят люди, выселенные немцами из
подвалов. Немцы жгут там дома".
Вчера в нашу квартиру попало два снаряда, также и в соседние. В
квартире на первом эгаже, где обосновались Дольские, от обстрела
лопнула стена. Все, конечно, сидят в бомбоубежище, которое даже немцы
признали хорошим укрытием. Их, правда, сегодня мало видно.
470

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
После того как вчера кролики на балконе пострадали от обстрела,
оставшихся поместили в уборную. Дверь на северный балкон заложили
кирпичами и забили досками. Трюмо из комнаты перенесли в коридор,
чтобы не разбилось от пуль и снарядов. Надеялись еще жить здесь и
смотреться в зеркало. Но то был последний день жизни в этой квартире:
назавтра немцы всех выгнали.
Осталось все. И все было разграблено и сгорело, подожжено после
освобождения от немцев в январе 1943 года. У меня в комнате висел
овальный барельеф Пушкина, сделанный из мягкого металла к 100-летию его
рождения в 1899 году. Еще в раннем детстве я нацарапал гвоздем на
обратной стороне свое имя: "Шура", причем букву "уи писал в другую сторону.
После возвращения летом 1944 года в Воронеж у своего школьного
товарища Петра Кондратова я как-то увидел в доме (он жил в тех
последних северных улицах города, где шли бои летом 1942 года) такой же
барельеф Пушкина. Я снял его со стены и на обратной стороне увидел
нацарапанное слово "Шура" с буквой "у", написанной в обратную сторону. Я
был так смущен и растерян, что ничего не сказал и повесил барельеф
обратно.
Много лет спустя, побывав в Воронеже, я вновь встретился с этим
моим школьным приятелем и спросил его о судьбе пушкинского барельефа.
К сожалению, он давно уехал из того дома и ничего не мог мне сказать
определенного.
Вместе с нашим домом погибли и мои детские рукописи. В том числе
"многотомная" (в нескольких тетрадях) написанная мною в 1936-1937
годах "Детская и взрослая энциклопедия". В начале ее значилось: "Эта
энциклопедия в память 100-летия со дня смерти великого русского поэта
Александра Сергеевича Пушкина".
Гостивший у нас в 1938 году брат отца Александр Иванович, агроном
и научный работник из Саратова, списал в письме к домашним несколько
страниц моей энциклопедии, благодаря чему фрагменты ее сохранились и
в 1954 году, когда мои родители жили в Саратове, были переписаны моей
матушкой и вновь вернулись ко мне.
Под № 1 значился, конечно, Пушкин. Помимо года и места его
рождения сообщалось: "Его убил подговоренный царем жандарм Дантес в 1837
г. К) февраля в 2 ч. 42 м. дня в Ленинграде (Петербурге). Под № 2
обозначен был Гоголь и тоже с четкой политической характеристикой: "Он
великий писатель, его замучили жандармы. Он умер в 1852 г. в Москве". Далее
шли такие же краткие справки о Крылове, Толстом, Ломоносове,
Лермонтове, Горьком, Чехове, Добролюбове, Чернышевском, Герцене и
Некрасове. Два Островских имели следующие различия между собой: один род. в
1904 году, умер в 1936 г. - "он жил при Николае II и при СССР", а другой
род. в 1823 г., умер в 1886 г. - "он писатель 19 века. Он жил при царях:
Александре I, Николае I, Александре II, Александре НГ\
471

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Под влиянием Энциклопедии Южакова, сохранившейся в дедовской
библиотеке, русская история делилась для меня по царям. Даже
составленный мною исторический чайнворд, отосланный в областную пионерскую
газету "Будь готов!", включал имена русских царей от Петра до Николая.
Пригласивший меня для беседы в редакции сотрудник с опаской спросил,
какого царя Николая я имею в виду - уж не Второго ли.
Из 39 большевиков в моей энциклопедии саратовский дядюшка
выписал только про Ленина: "Владимир Ильич Ленин род. в 1870 г. 22 апреля
в городе Симбирске (Ульяновске), умер в 1924 г. 21 января в 6 ч. 50 м. в
Горках под Москвой. Ленин жил при Александре II, Александре III,
Николае II и СССР. Он видный и знаменитый большевик и вождь революции".
Среди "всеядных и травоядных зверей" под № 15 (общий № 91,
считая писателей и большевиков!) значилась Морская свинка (была у меня
дома в детстве): "Морская свинка травоядная. Она ест траву, морковку,
молоко. Она живет до 7 лет. Она с крысу величиной. Морская свинка бывает
серая, белая, черная, оранжевая. Морскую свинку можно есть. Ее лет 200
назад в первый раз привезли в Лондон".
Про Мышь (№ 16, № 92 общий) сообщалось, что она всеядная: "Она
ест сметану, хлеб, кашу, молоко... Мышь живет до 3 лет. Она величиной с
воробья. Она серая, черная, белая".
О слоне (№ 20, № 96 общий) было сказано: "Слон травояден. Слон
ест траву, сладости. Слон живет до 100-150 лет. Слон величиной очень
большой. У слона есть хобот (длинный-длинный нос) и два клыка. Он
серый".
Среди хищных зверей числились волк, кит, кошка, лев, леопард,
лиса. О Медведе (№ 7, общий № 103) приводились такие сведения: "Медведь
ест ягоды, людей. Он живет лет до 35. Медведь живет в лесу. Он с лошадь.
Он бывает бурый, черный, белый, серый".
В конце пятого тома энциклопедии, посвященного животным и
написанным с 4 мая по 11 июня 1937 г., обозначены лица, у которых я черпал
сведения о животных: отец, мать, Мария Ивановна Тимофеева и др. с
указанием, кому из них сколько лет. Завершилась же сия летопись из устных
сведений словами: Писал А.Н.Николюкин, 8 лет".
16 июля 1942 г. Из Дневника
"Раненый красноармеец сказал, что открылся второй фронт в
Европе, наши взяли Орел и наступают на Воронеж: сегодня-завтра будут здесь.
Немцы уходят.
Пришли несколько немцев и сказали, чтобы выбирались из
бомбоубежища, но потом сказали, что не надо: не было приказа. В 15.45 пришли
много немцев и сказали, чтобы за 15 минут (затем за две минуты) очистили
дом и бомбоубежище. Револьверы и винтовки держали наготове. Подня-
472

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
лась паника, и мы пошли. Дошли до бомбоубежища Университета,
захватив с собой только немногие вещи. Когда мы шли, у нас на глазах убили
женщину".
И вот этот день настал. С утра такой сильный обстрел, что я впервые
не пошел умыться наверх в квартиру. Впечатление, что немцы уходят. К
тому же слухи, что открылся, наконец, второй фронт в Европе, наши
перешли в наступление и вот-вот освободят Воронеж.
Продолжается какая-то бессмысленная озабоченная деятельность: в
бомбоубежище сделали полку для вещей и посуды, со склада принесли еще
стаканы, поскольку ничего иного там не было. Эта деятельность отвлекала
от творящегося вокруг, как бы придавала смысл бессмыслице
происходящего.
В дом падают новые и новые снаряды, пули разбивают стекла, но к
этому привыкли, не обращают внимания, хотя на северную сторону, откуда
они летят, никто не выходит. Помнится, собирались обедать, когда у
бомбоубежища появилось несколько немцев с известием, что всем надо
покинуть дом и уходить. Но это еще не приказ, а как бы первый раскат грома
приближающейся грозы. Затем затишье, пауза. Все сразу успокоились,
занялись своими делами.
И вдруг в 15.45 (я записал точное время) к дому, к бомбоубежищу
набежало много немцев с оружием наготове. Приказ: быстро убираться
отсюда. Люди стали хватать вещи, собираться. Немцы, размахивая
револьверами, закричали: "Schnell! Schnell!" Люди выскакивали из бомбоубежища без
вещей. Я, видимо, выходил наверх недостаточно поспешно: стоявший у
выхода немец ткнул меня в спину. В считанные минуты все были выгнаны
и дворами потянулись к центральным улицам. Город севернее
железнодорожного полотна в тот день очистили от населения.
Шли налегке, поскольку успели захватить немногое. Запомнился
переход через линию железной дороги между сгоревшим деревянным
мостом и вокзалом. Когда мы перебирались через пути, со стороны
сгоревшего моста послышался оклик немца, стоявшего у танка. Прямо на него, к
танку по откосу поднималась женщина. Непонятно, зачем она стала
переходить пути перед танком, тем более идти на него. Немец крикнул еще раз
и выстрелил. Женщина упала. Группа людей, переходившая с нами пути,
панически бросилась к узкому отверстию в заборе, ограждающему пути на
другой стороне. Каждый стремился побыстрее пролезть через забор и уйти
из опасной зоны.
Хотя было и страшно, я понимал, что немец стреляет не в нас:
пропустив всех толпящихся в дыру в заборе, я после этого перелез и сам.
Очевидно, это было первое в жизни испытание на выдержку, чем я потом
473

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
внутренне гордился: Позднее рассказывали, что у убитой женщины
остались дети в СХИ, она почти сошла с ума: пошла на немца, он кинул в нее
песком, она в него и тогда он застрелил ее.
В тот день мы дошли до Университета, где в подвалах были свои
обитатели, знакомые отцу. Там мы и поселились, найдя свободный угол в
обширных университетских подземельях для ночлега. Днем же
располагались в комнате № 18 на первом этаже. Так начинался наш исход из родного
города.
Это был первый наш судьбоносный, как сказали бы потом, день. Весь
этот год и последующие - всего лишь последствие того дня. Он был весь
"сегодня", "сейчас". В жизни таких дней бывает очень мало. О них
вспоминают всю жизнь. Они сами становятся вечно сущим воспоминанием.
17 июля 1942 г. Из Дневника
"Артиллерия, пулеметы и выстрелы не перестают. Папа и Нюра
пошли на квартиру за вещами. На обратном пути немцы отобрали муку и
спрашивали сахар.
Я осмотрел пожарища Первомайского театра, Управления ж.д.
Москва — Донбасс, филармонии, воронки от фугасных бомб в Университете,
два подбитых танка на углу Студенческой и Университетской. К югу пожар.
Немецкий генерал предложил профессорам и преподавателям
Университета выбрать уполномоченных для переговоров об отъезде в эвакуацию (в
Киев)".
Перебравшись в подвалы Университета, мы значительно удалились
от линии фронта. Но и здесь слышалась артиллерия, автоматные очереди.
Народу в Университете было гораздо больше и жизнь упорядоченнее: в
столовой горела плита, выдавался завтрак, обед. Кто-то всем этим
руководил, организовывал.
Днем несколько человек, в том числе и отец, отправились в наш дом
за вещами и продуктами. На обратном пути немец, увидев отца с черной
бородкой, воскликнул: "О, Троцкий!" Отец попытался объясниться и
сказал: "Ихтиолог, ихтиолог". - "О, теолог!?" - вновь удивился немец. В те дни
немцы были еще добродушны.
Я осмотрел соседние улицы, кварталы, дома. Кругом дымились
пожарища: в Первомайском саду, где был театр, на Студенческой улице, где
мы когда-то жили, в огромном блоке зданий Юго-Восточной железной
дороги. В отличие от прифронтовой северной части города здесь народ
ходил по улицам, и я обошел знакомые с детства места, где знал каждый дом,
каждый переулок, каждое дерево.
474

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Иное сгорело, было разрушено бомбами, другое догорало. И музей
моего детства уходил в небытие. Я проходил мимо и отмечал про себя:
этого уже нет, то уже взорвано, а оставшееся вот-вот обратится в щебень и
пепел. Кладбище детства разрасталось на глазах.
Кладбища сыграли немалую роль в моем детстве. Это и сельское
кладбище в Ново-Животинном вокруг старого кургана первых веков нашей
эры, каких немало в придонских степях. Перед войной я мечтал разрыть
этот курган и, если бы не война, то, наверное, осуществил бы свой замысел
вместе с друзьями. И большое кладбище, переходящее в лес с озером в
Сердобске, где похоронены моя бабушка Екатерина Аполлоновна Кондю-
рина, ее дочь тетя Валя и ее муж дядя Гриша Разумовы. В детстве это было
место таинственных прогулок, после войны - не менее романтических и
страстных любовных свиданий, объятий в густых зарослях орешника,
купанья без одежд в черном озере, а затем погони фавна за обнаженной
нимфой со строгим следованием античным канонам Дафниса и Хлои.
Единственным отличием от античной классики было разве то, что все
совершалось в полном молчании, ибо громкие возгласы могли привлечь
внимание случайных прохожих, глаза которых не были рассчитаны на
античные сцены любви.
И совсем иное, строгое Чугуновское кладбище в Воронеже, от
которого, как я с грустью убедился в наше время, через сорок лет, остались
лишь чудовищно жалкие и одинокие могилы А.В.Кольцова и
И.С.Никитина прямо посреди бойкого уличного движения и
объезжающего их виражом трамвая...
Когда-то я искал самое старое кладбище Москвы. Потом понял, что
вся Москва стоит на одном сплошном кладбище, и чем ближе к Кремлю, к
началу жизни, тем гуще погосты.
18 июля 1942 г. Из Дневника
"В университетском бомбоубежище большой запас воды, ежедневно
столовая готовит суп (по половнику на человека), выдается керосин ддя
лампы или свечи.
Немцы объявили, что за переход линии железной дороги в северную
часть города (откуда нас выгнали) - расстрел. Ходили на Романихинский
склад за пшеницей. На складе висит немецкое объявление, что за
расхищение пшеницы - расстрел. Но все тащат ее, даже у немцев на виду.
Поездка в Киев оказывается почти невозможной: пешком до Кас-
торпой, а оттуда на поезде. Но все же семь семей согласились, ибо, по
словам немецкого генерала, почти все население города погибнет: Воронеж с
трех сторон окружают русские и скоро замкнут кольцо".
475

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Последнее, что я читал дома, прежде чем немцы выгнали из
"родного бомбоубежища", — это "Плоды просвещения*' Л.Толстого (успел
только первое действие). Потом было не до чтения.
И вот я в пустом здании Университета: все либо в подвалах, либо в
столовой на первом этаже. Длинным коридором иду в центральную часть.
Большой читальный зал и книгохранилище выходят во двор в виде апсиды.
И эта полукруглая стена сверху донизу срезана бомбой. Все покрывает
густой слой кирпичной пыли от рухнувшей стены. Через пролом светит
солнце. На полу длинные сколоченные из досок ящики, напоминающие гробы.
В них книги, приготовленные для эвакуации, но оставшиеся здесь лежать.
Верхние доски некоторых ящиков приподняты или оторваны, и под
ними видны старинные книги. Я беру одну, другую - все на латинском
языке, но год я все же мог прочитать: M D X У 11
Мне хочется найти что-нибудь понятное, но на русском ничего нет.
Я вижу, что передо мною ценные книги, но они мне бесполезны, и я кладу
их обратно в ящик. Все они позднее погибли вместе с университетским
зданием, книги, вывезенные в 1919 году из Юрьевского университета.
Днем шел дождь. Ничего не происходит. Жители бомбоубежища
ползают как сонные мухи. Бегают лишь дети. По-прежнему властвуют
слухи: наши вчера взяли Областную больницу на северной окраине города. Но
и к слухам привыкли. Они ничего не меняют, ничего не определяют.
Разговоры о выезде из города, начатые накануне, продолжаются, но
все туманно: на чем ехать, куда - в Киев или просто в тыл. Ясно лишь одно:
в городе, на окраинах которого идут бои, населению жить трудно, а долго -
невозможно.
Книги волновали меня с тех пор, как я научился читать и писать
печатными буквами. С книгами связаны и мои первые преступления. Об
одном из них я уже писал (вырезанные картинки из "Синей книги"). Еще
раньше, лет в 6-7 меня прельстили "Записки кота Мурра" в красивом синем
переплете с золотом. Они лежали в большом ящике привезенных из
Дерптского (Юрьевского) университета книг в прихожей квартиры Веры
Ивановны Бухаловой, доброй знакомой нашего дома, жившей этажом
выше.
Как-то при выходе из ее квартиры среди коридорного хлама я увидел
привлекший меня переплет книги про какого-то Кота и взял ее. Дома
родители, конечно, тут же обнаружили это приобретение и потребовали,
чтобы я вернул и извинился. Я долго упрямился, но потом все же поднялся
этажом выше, позвонил и сказал: "Я нечаянно взял эту вот книгу...".
Как я узнал потом, Вера Ивановна, человек весьма близкий нашему
дому, после этого случая не стала звать меня в гости, хотя едва ли когда-
нибудь хватилась бы этой книги.
476

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
19 июля 1942 г. Из Дневника
"Артиллерия и пулеметы очень близко. Люди боятся выходить из
подвала даже за водой. Фронт, несомненно, приблизился. К югу прошло
несколько немецких танков. В здание Университета попали снаряды.
Вчера осмотрел пожарище во дворе дома, где мы жили до лета 1939
г.: сгорели ясли, столовая, два жилых дома, Анатомикум.
Немцы бросали с аэропланов газету "Новая правда".
Днем продолжал осматривать разрушения в соседних улицах. Вчера
побывал во дворе моего детства на Студенческой. Все погорело,
разрушено. Тихо. Народу нет. Сидят по подвалам и лишь изредка выходят наверх.
Рядом, через улицу, в сторону вокзала - сгоревшее здание
Анатомикум. Помню, как оно впервые горело летом 1938 или 1939 года. Только что
построенное Мединститутом, оно вспыхнуло все сразу. Говорили, было
полно спирта. Я как раз шел из школы. Залез на столб на противоположной
стороне улицы, чтобы лучше видеть, но было страшно жарко от огня. По
балкону и карнизу горящего здания бегали какие-то студенты, пытались
тушить. Пожарные машины долго не приезжали.
Рядом с охваченным пламенем Анатомикумом находилась больница,
а через дом и наш корпус. Из больницы стали выносить лежачих больных и
куда-то увозить. Боялись, что бушевавшее пламя перекинется и на наши
дома. Но пожар удалось приостановить. Вернее, Анатомикум сгорел
целиком, а далее огонь не перебросился.
То был первый большой пожар в моей жизни. Потом пожаров было
много, но первый остался неповторимым. Он продолжался один-два часа.
Теперь же пожары вокруг шли неделями, к ним привыкли, как и к
остывающим пепелищам. Тогда горящий Анатомикум был чрезвычайным,
красочным событием. Теперь сама жизнь стала чрезвычайна, необычна.
Немцы сбросили с самолета газету-листовку ''Новая правда".
Очевидно, полагали, что наши люди ничего, кроме "Правды", читать не станут.
В газете говорилось, что германская армия несет освобождение от
большевистского ига, сообщалось об успехах немцев на фронтах. Интересно,
сохранился ли где-нибудь экземпляр этой листовки, которую с интересом и
тайным ожиданием чего-нибудь неведомого читали тогда все.
20 июля 1942 г. Из Дневника
"Ночью во двор Университета упала фугасная бомба.
477

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
За водой в университетское водохранилище ходит весь район. У
входа большая очередь, давка и толкотня. Говорят, что в это водохранилище
недавно упал пьяный и его вытащили только через два дня.
Мама, папа, Нюра, Наталья Ивановна и Юлия Ивановна пошли в
третий раз на нашу квартиру, чтобы принести вещи".
С утра шел дождь. Я осматривал большую воронку от упавшей ночью
во дворе под деревом фугасной бомбы. Кирпичи, листья и ветки
разбросаны метров на десять вокруг. Непонятно, в кого метил наш летчик: немцев
около нас нет, фронт севернее, за железной дорогой. Наверное, выполнял
задание по вылету.
Для записей в Дневнике я обычно куда-нибудь уединяюсь. Сегодня
обосновался на черной лестнице, ведущей на чердак. Ступени покрыты
слоем пыли, окурками, щепками, бумажками. Обвалившаяся от сильной и
близкой артстрельбы штукатурка обнажила невообразимо грязного цвета
стены. Рядом измазанная краской когда-то пожарная бочка с гниющей
водой, испускающей зловонный запах. Лестница вверх и лестница вниз, в
подвал.
Примостившись на ступеньке, которая почище, делаю очередную
запись в Дневник. Описываю эту заплеванную лестницу, стену, пытаясь
определить: "белая ли она, светло-голубая, желтая или же просто грязная,
облупленная". Таков "храм науки" в те июльские дни 1942 года.
Оставив меня одного, родители и родственники вновь отправились
за вещами и продуктами на нашу квартиру, куда, по слухам, возвращение
было запрещено под страхом расстрела. Но немцы далеко не всегда
приводили свои угрозы в исполнение. Без приказа ничего не делали.
Никому (и менее всего мне) не приходило на ум, что я стану делать,
если родители и родственники не вернутся из своей очередной вылазки в
запретный район города. Военная обстановка редко порождает мудрость в
людях.
Вернувшись благополучно к вечеру, родители рассказывали, что
около нашего дома от ночных бомбежек, которые регулярно проводят
наши, сгорело несколько деревянных домиков. В дом попали еще снаряды с
севера. Ковер, которым была занавешена дверь на северном балконе,
пробит в нескольких местах.
Входная дверь в квартиру с английским замком и вторая за ней с
висячим замком были взломаны (немцы предупреждали: двери не
закрывать!"). В коридоре у двери лежал большой географический "Атлас
командира РКК", вытащенный из-под стола в моей комнате, где теперь
поселились немцы (комната выходила на юг, то есть не под обстрелом с севера).
Дедовский сундук из моей комнаты выброшен в столовую и стоял откры-
478

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
тый и пустой. Все книги из моей комнаты выброшены в коридор и другие
комнаты, где толстым слоем устилали весь пол. Зато зеркало из столовой
немцы поставили в "свою" комнату.
Первый, кого мои родители встретили в нашей квартире, был немец
в черных очках и с маминой шляпой на голове. На естественное удивление
моей матушки он несколько смущенно объяснил, что нашел ее на лестнице
внизу.
Из оставшихся девяти кроликов был обнаружен только один,
занятый поеданием отрубей. Остальные исчезли бесследно. Пропали также все
продукты: мука, картофель, сухари. Оставались отруби и соль. Вещи же в
бомбоубежище целы. Очевидно, туда никто и не спускался.
В перечне пропавших из квартиры "ценных вещей" я записал в
Дневнике: "лучшее белье, патефон с пластинками, галоши, микроскоп".
Оставшееся было разбросано: в одном углу один валенок, а через полчаса в
другой комнате нашелся второй.
Рассказ обо всем увиденном моей матушки я воспринял как историю
о жизни в ином мире. Было ясно, что мы никогда уже не вернемся в наш
прежний дом, как нельзя дважды войти в одну реку. Его уже нет, а есть
нечто чужое, "с немцами".
Рассказ матушки произвел на меня большое впечатление. Может
быть большее, чем если бы я сам все увидел. Непередаваемый эффект ост-
ранения превратил реальные и мелкие факты быта в символы нового
военного бытия: мамина шляпа на голове немца, книги на полу, по которым
ходили; наконец, несчастный микроскоп, подаренный мне ко дню
рождения и теперь кому-то и зачем-то понадобившийся на войне.
Моя матушка Нина Аполлоновна (в девичестве Тимофеева) не
отличалась сентиментальностью, ее рассказ об увиденном носил деловой,
фактографический характер: как и отец, она была по образованию биолог.
Уже после войны она как-то по моей просьбе написала автобиографию.
Это краткая летопись судеб русской интеллигенции, которую в
послереволюционные годы трепали ленинские продразверстки, сталинские
унижения, весь беспредел партийного тоталитаризма. Приведу эту запись с
небольшими сокращениями.
"Я родилась в 1897 г. 27 января в г. Чердынь Пермской губернии.
Отец - дворянин из военной семьи, Аполлон Андреевич Тимофеев за
участие в студенческих беспорядках был исключен с 4 курса медицинского
факультета Московского университета без права поступления. Некоторое
время он служил ветеринарным врачом на границе Азии, а затем на разных
должностях в земстве.
Мать Екатерина Аполлоновна Кондюрина - дочь купца села Орда
Кунгурского уезда Пермской губернии. Без разрешения родителей уехала в
Петербург, но не вынесла, заболела чахоткой и вернулась больная домой.
Большую часть жизни учительствовала.
479

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
В период народных волнений в 1903 году отец в 24 часа был снят
губернатором с должности председателя уездной земской управы за
"неблагонадежность". Общественность провожала его очень тепло. Много
адресов, ценных подарков преподнесено при его отъезде.
Семья перебралась в губернский город Пермь. Жизнь стала
значительно труднее, семья большая, шесть человек детей. Здесь я окончила в 16
лет частную женскую гимназию Барбатенко. Хотя и получила золотую
медаль, но считалась озорной, часто нарушала дисциплину. Затем два года
учительствовала в 4-х классной школе на заводе Пашия. Никаким
авторитетом в школе у ребят я не пользовалась.
В 1916 году подала заявление и была принята на Высшие женские
курсы в Москве на романское отделение литературного факультета.
Учиться долго не пришлось, началась революция. Отец заболел и, так как на юг
пути были закрыты, врачи посоветовали ему уехать на Алтай. Постепенно
туда, в Усть-Каменогорск, перебралась и семья. Братья были на фронте,
старшая сестра Валя жила в Воронежской губернии (ее муж Григорий
Разумов был родом из Богучарского уезда). Отец умер в Усть-Каменогорске в
1920 г. от рака легких. Я работала делопроизводителем в Отделе народного
образования.
Получив командировку в Москву, я выехала, чтобы поступить в
университет, но дорогой меня обокрали "начисто*' и пришлось задержаться у
старшей сестры, которая в то время с мужем работала военным врачом в
Омском округе. Меня зачислили делопроизводителем в военный
госпиталь. Заразилась сыпным тифом, долго болела и снова уехала в Усть-
Каменогорск к матери.
В 1921 г. выехала в Томск для учения в университете. С осени была
мобилизована на перепись населения на Алтае, где пробыла три месяца.
Вернулась в Томск, а там в это время мобилизовали младшую сестру Галину
(расстрелянную в 1937 г. как "японскую шпионку") на продразверстку.
Видя, что год учебы у меня все равно пропал, я заменила сестру и выехала в
село Тайга Томской губернии. Продразверстка — работа опасная, два
студента из нашей группы были убиты при реквизиции хлеба. Крестьяне села
Тайга богатые, сумрачные. Разверстка шла нелегко. Я вела учет
поступавшего зерна, когда его привозили.
Уехать с продразверстки удалось только через год, прибегнув к
хитрости. По возвращении в Томск заболела малярией, и меня отправили по
месту жительства в Усть-Каменогорск в сопровождении сестры. Таким
образом, все мои попытки продолжить образование ни к чему не привели.
В Усть-Каменогорске малярия прекратилась, и после года работы я
выехала в Пермь к двоюродной сестре Донцовой. Оставшаяся в Перми
после нашего отъезда квартира из семи комнат была растащена, а ценные
вещи (пианино, шкафы и др.) реквизированы. Мы вернули только икону,
которая висела в зале.
480

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Я служила в Губфинотделе и поступила в Пермский университет.
Учеба шла туго, голодовка, неналаженная работа университета. Однако
годы пермской жизни наиболее интересные: жили кружком молодежи
голодно, но весело, не унывая.
Через два года мать и старшая сестра с мужем, которые демобилизи-
ровались из Красной Армии, проезжали через Пермь на родину мужа
сестры - в Воронежскую губернию. Я уехала с ними в город Богучар, где сестра
и ее муж устроились врачами. Через несколько месяцев я выехала оттуда в
Воронеж в надежде закончить образование. Никаких средств для жизни я
не имела. Поступила в университет на литературное отделение и слушала
курсы счетоводов.
Жили с сестрой Галиной в темном полуподвале в реквизированном
доме Николюкиных на Большой Девичинской улице (Николай Иванович
Николюкин был двоюродным братом мужа старшей моей сестры). Галина
приехала в Воронеж после того, как ей отказали в приеме в Пермский
университет. Бедная сестра. Три раза она сдавала экзамены хорошо на
математическое отделение, но каждый раз получала отказ. В ее метриках
значилось, что отец - "директор земского банка*. Директор банка - крупная
буржуазия! А что это "земский банк" - на это не обращали внимания, не
понимали, что все операции этого так называемого банка связаны с
крестьянством, которому земство оказывало помощь в приобретении машин,
зерна и т.п.
Жили с сестрой голодно, топили железную печку, приходилось
продавать вещи, чтобы вытянуть. Однако мы всегда были бодры и часто
слышался смех. Мне удалось устроиться счетоводом в Губфинотделе. Так и
жила: днем служба, вечером курсы или университет. В итоге дела в
университете начали запускаться, и наконец меня исключили как неуспевающую.
Прошел год. Служба шла хорошо, счетоводные курсы окончила и снова
добилась восстановления в числе студентов только не на литературном
факультете (очень низкий уровень преподавателей не привлекал меня), а на
общественно-экономическом, который окончила в 1932 г.
Сестра уехала к мужу в Ленинград, а я в 1925 г. вышла замуж за Нико-
люкина и перебралась в светлую, но маленькую комнатку во втором этаже
того же дома. Постепенно стала помогать в экспериментальной работе
мужу и в связи с этим закончила заочное отделение естественного факультета
университета и получила второй диплом вуза".
На этом заканчивается первая часть Автобиографии, относящаяся к
довоенному периоду. Того, что было позднее, стал свидетелем уже и я.
21 июля 1942 г. Из Дневника
"С утра тихо, но днем и к вечеру стрельба усилилась. Участвовал в
переносе ценнейших книг из читального зала университетской
библиотеки, разрушенного бомбой, в другие комнаты".
481

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
И в новом бомбоубежище дни становятся похожи один на другой.
Событий никаких. А когда прекращается стрельба и наступает тишина,
кажется, будто жизнь совсем остановилась. Стрельба свидетельствовала, что
мир еще существует. Не стало ее, и все погружалось в небытие.
Кто-то из старших организовал спасение книг. Несколько молодых
людей, в том числе и я, сносили книги из порушенной научной библиотеки
в какие-то аудитории. Ни одной книги я не запомнил, не записал. Ни одна
из них не вызвала во мне интереса. То ли это были латинские инкунабулы,
то ли книги, далекие от моих интересов.
Я собирал, записывал пословицы и поговорки, и потому книги Даля,
Снегирева, Иллюстрова, принесенные из библиотеки Пединститута, были
как свои. Я выписывал полюбившиеся мне необычные пословицы:
"Брюхо злодей - старого добра не помнит", "Вешний путь - не
дорога, пьяного речь - не беседа", "Выплюнув, слюни не поднять", "Восемь
пудов до обеда тянет, а после обеда и гирь недостанет", "И козлу недосуг:
надо лошадей на водопой провожать", "Криком избы не выстроишь", "Лесом
шел, а дров не видал", "Мое дело сторона, а муж мой прав", "Не евши
лучше, а поевши легче", "На тихеньких Бог нанесет, а резвенький сам
набежит", "На пьяном шапки не направляешься", "Пьют для людей, а едят для
себя", "Старый долг за находку", "Старуха три года на мир сердилась, а мир
того и не знал", "Тем море не испоганится, что собака воду лакала".
Особенно нравились мне длинные, обстоятельные пословицы:
"Акуля, что шьешь не оттуля? А я, матушка, еще пороть буду".
Воронежский (бывший Дерптский) университет, находившийся в
здании старого кадетского корпуса на Университетской улице, идущей от
входа в Первомайский сад к Студенческой улице, и разрушенный до
основания после нашего ухода из города, был для меня в детстве воплощением
высокой науки. Отец рассказывал, что когда-то, еще до моего рождения,
здесь происходил международный съезд естествоиспытателей, на котором
было немало иностранцев. На заключительном банкете отец сидел с каким-
то иностранцем, не говорившим ни по-русски, ни по-немецки, который
отец отчасти знал. Они объяснялись при помощи латыни - так
гимназические аористы не пропали даром.
Высокие залы и капитальные стены Университета внушали уважение
и наполняли душу каким-то трепетом. Я входил под эти своды,
исполненный некоей значимости самого моего нахождения здесь. Одно время отец
получал почту не домой, а на почте, расположенной в главном корпусе
Университета, и мне поручалось ходить туда. Я входил через левые ворота
и по дорожке, ведущей полукругом к центральному входу, подходил к
огромным тяжелым дверям. Преодолев их, иногда один, иногда с помощью
взрослых, я спускался влево вниз в полуподвал, где была почта.
482

Журнал ддя себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Прогулки эти в ранние школьные годы (Университет был через один
дом от нашего дома) запомнились мне потому, что на почте мне давали
иностранные марки с пришедших писем. Первые марки в моей коллекции
были из Португалии, Франции и Германии и происходили именно из этой
почты. И какими драгоценностями представлялись они мне тогда.
Особенно почему-то португальские марки.
22 июля 1942 г. Из Дневника
"Сегодня наиболее тихий день по сравнению с предыдущими. Дождь.
Ходили на склад за пшеницей. Папа с Нюрой в четвертый раз пошли на
нашу квартиру. В моей комнате живут два немца".
И еще один день прошел. Артиллерийская стрельба постепенно
стихает. Но все остается неясным, нерешенным. Пустота, бессмысленность
существования в родном городе, который уже не твой. Все в нем иное - от
сожженных домов до перемещенных в чужие подвалы людей.
Жизнь потеряла свой исконный смысл. Она свелась к одному
инстинктивному началу: запастись продуктами, ибо в будущем мог быть
только голод. Все другое как бы не существовало. И день за днем насельники
подвалов, именуемых гордо бомбоубежищами, ходили на склады, носили и
носили в свои норы все новые и новые запасы муки, а когда она кончилась,
то пшеницы, а когда кончилась пшеница - соли, чего угодно, лишь бы
запасаться, сносить к себе. Это накопительство не только оправдывало жизнь в
порушенном городе, но и позволяло забыться, отвлечься от всего
происходившего вокруг.
Жаркие июльские дни почти ежедневно орошались короткими
летними дождями. Слух ловил не щебет птиц, которые же наверное
оставались в садах и скверах зеленого города, а нарастающий или затихающий
гул стрельбы. Именно эти звуки определяли смысл жизни в городе, полном
укрывающихся в подвалах людей. Боялись начала эпидемий, боялись
чужих людей, хотя о мародерстве и насилиях не было слышно.
В книгах, которые я читал в детстве, говорилось о постоянных
спутниках войны - мародерстве и насилии. Татары уводили в полон русских
девушек. Крестьянская война в Германии дает страшные картины насилий.
Наполеоновские солдаты разграбили в Москве женский Георгиевский
монастырь и изнасиловали монахинь. О немцах и говорить нечего. Да и наши
солдатики хорошо погуляли в Германии в мае 1945 года.
23 июля 1942 г. Из Дневника
483

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
"Дождь. С утра полнейшая тишина. Слухи о взятии немцами
Сталинграда и даже Ленинграда, Калинина, о бомбежке Саратова. Говорят, что
все население города будут выселять (в леса или ближайшие деревни).
Город как мертвый, нигде ни звука, только поют кое-где птицы да изредка
проедет немецкая машина. На многие кварталы вдоль улицы не видно ни
души. Дома стоят с пустыми впадинами окон, обгорелые. Мама и папа два
раза ходили искать новую квартиру для жилья".
Дня как будто и не было. Прошел как во сне. Если бы не запись в
Дневнике, то не мог бы сказать: был или не был. Человеческая жизнь как
этот день: если что-то успеешь сделать и люди будут об этом помнить или
видеть (старинное: дом - книга - дерево - ребенок), значит этот день был,
как и человек был.
Меня с детства беспокоил вопрос: сколько книг ни написали
писатели, сколько их ни было на свете - хороших, посредственных и просто
плохих, — обо всех книгах сохранились известия. И сохранятся навсегда.
Неужели плохая, никудышная книга важнее человека? Ведь о людях сведений
не остается, кроме известных, "исторических" лиц.
Мы можем перечислить все книги, какие были сто, двести лет назад.
А людей? Никогда не узнаем всех людей, какие были, например, в
Воронеже сто, двести лет назад. Хотя их было немногим больше, чем теперь на
одной большой улице города. А вот поди ты - всех забыли, кроме
нескольких десятков избранных, попавших в историю. Память человеческая
короче книжной жизни.
Вот и сейчас лежит передо мной план Воронежа, подписанный к
печати в августе 1937 года. Обозначена на нем лишь одна авторская фамилия:
тсхредактор Гордиенко. Кто он, где он, когда умер, своей ли смертью
или...? Никто не узнает.
А карта (план) и ныне как живая, хотя и неполная. Нет на ней
крупнейших военных заводов тех предвоенных лет: двух авиационных (№ 16 и
№ 18), завода синтетического каучука (СК-2 им. Кирова). Немцы, правда, и
без нашего плана отлично знали, где они, и разбомбили.
Зато на плане были названия улиц, которые после 1937 года
поспешно переименовали, чтобы стереть из памяти имена "врагов народа". И
сделаны надпечатки на плане: вместо замазанной улицы Варейкиса - "20 лет
Октября", улица Бубнова стала "Молодежной", а переулок Тухачевского -
переулком Репина. Даже погибший при невыясненных обстоятельствах
Леваневский пострадал. Для верности его улицу отдали Молотову. Улицы
своего лица после революции не имели. Лицом их должен был стать
партийный синодик.
484

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
24 июля 1942 г. Из Дневника
"Вода в университетском водохранилище в самом глубоком месте не
более 2/3 метра, а половина бассейна уже сухая (всего воды бы было 2,5
метра). К нам ходят за водой за два километра.
Весь день и предшествующую ночь советские аэропланы сбрасывали
фугасные и зажигательные бомбы к северо-востоку от нас (около вокзала).
Там возникло несколько пожаров.
Встретил школьного товарища В.Ушакова. Большой дом, где он жил,
сгорел, и они живут во дворе во флигеле".
Все чаще вспоминается жизнь в нашем доме в последние дни перед
выселением. Одну ночь у нас в бомбоубежище ночевал директор
ювелирного магазина, чей-то родственник. С наступлением темноты все улеглись,
последним собирался ложиться Дмитрий Васильевич. Кто-то напомнил:
"Ну, дверь-то надо закрыть".
В последние дни мы на ночь стали закрывать дверь нашего
подземелья на крючок - боялись незваных посетителей.
Дмитрий Васильевич сумрачно возразил: "Да еще ювелирный
магазин не пришел".
Даже недавняя жизнь в подвале своего дома казалась теперь
невозвратно далекой. В университетских подвалах мы были беженцы. Потому
мои родители стали искать свободную квартиру в пустых домах, чтобы в
дальнейшем туда перебраться. Сегодня нашли нечто подходящее, ходили
смотреть, но почему-то не смогли открыть замок. Я хотел влезть через
балкон (второй этаж), но меня не пустили. И мы ушли, чтобы никогда больше
не вернуться, ибо на другой день жизнь снова переменилась. Стало уже не
до квартиры.
С годами жизнь человеческая все больше сводится к воспоминаниям.
Когда уже нет ничего в жизни, остаются воспоминания.
Но и сама жизнь начинается с воспоминания. Ведь мы не только
начинаем жить на втором-третьем-пятом году жизни, сколько сохраняем
первые воспоминания о том. У меня первым воспоминанием стало лето 1931
года. Мы у тети Вали в Нижнечирской станице (теперь, говорят, затоплена
Цимлянским морем). У меня малярия, мне жарко, я в кроватке с марлевым
верхом и прошу отогнать комариков, которые меня кусают. - Сейчас
отгоню, всех отгоню! - наклоняется ко мне тетушка.
И еще там же. На большой террасе, идущей вокруг дома, стоит
длинный обеденный стол, а в углу террасы куча дынь и арбузов. Перед обедом я
подкатываю большую дыню к столу, и взрослые поднимают ее на стол. В
другой раз это большой спелый арбуз.
485

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Вот и сегодня, встретив на улице своего одноклассника Володю
Ушакова, вспоминаю, как ловко, прямо по-шерлокхолмски уличил я его в
прошлом году в краже. Он был у меня дома, и я похвастался новинкой - только
что привезенным мне из Москвы черным тройником-переключателем.
Когда Вовка ушел, тройника на месте не оказалось (он был большой любитель
всякой техники, вся его комната была завалена радио- и электродеталями).
Я долго обдумывал ситуацию, понимая, что просто так он тройник не
отдаст. На другой день в школе я как бы мимоходом сказал ему:
— Ты зачем взял у меня эту черную штуку?
И он тут же выпалил ответ:
— Я не брал твоего тройника.
— А откуда же ты узнал, что это тройник?
Он стал изворачиваться:
— Так ты же сказал...
— Нет, я сказал "черную штуку"!
Он долго еще уверял, что не брал, но на другой день принес
злополучный тройник. Больше он в нашем доме не бывал.
25 июля 1942 г. Из Дневника
"Дождик. С утра средняя артстрельба. Говорят об эвакуации всего
населения города (в город Хохол).
Приказ об эвакуации из города. Паника. Русские наступают.
Связываем вещи (рис, сахар, соль, сухари, одежду) в узлы, мешки.
Говорят, что надо идти завтра в 5 часов утра, что по дороге будут
какие-то "пункты", где дадут "похлебку". Вообще же наверняка никто ничего
не знает".
Весь день в суматохе. С утра поползли слухи о скорой эвакуации,
впервые прозвучало название города Хохол в 30-40 км западнее Дона, куда
всех будут направлять и где мы действительно оказались через десять дней.
Один немец сказал, что фронт приблизился, русские наступают и все
население будет эвакуировано. Почему-то немцы считают оставшихся в
городе людей своим то ли имуществом, то ли инвентарем, о котором
заботятся. Свое возможное отступление они мыслят только вместе с городским
населением. Вернее, сначала переправить за Дон граждан, а затем уже
оставаться или уходить самим.
Слухи будоражат весь день. Вдруг передают приказ об эвакуации. Все
судорожно бросаются к своим вещам. Но из подвалов не выгоняют. Сидим
и ждем. Объявляют, что надо быть готовыми к пяти часам утра завтра.
486

Журнал ддя себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
В конце того отсека подвала, где расположилась наша семья, вечером
отец и я зарываем в песчаный пол три бутыли со спиртом. При этом
обнаруживаем шесть уже зарытых кем-то бутылок водки и спирта. Одну взяли, а
остальные зарыли опять. Ночь проходит тревожно. Взрослые не спят. У
меня же сон здоровый, и я сплю долго-долго.
И снится мне детство, Ново-Животинное. Однажды я с Мишкой
отправился на соседнюю пасеку за грушами. Мы забрались на дерево и стали
рвать груши в карманы. Но тут выбежал из дому хозяин и стал орать на нас.
Мы еще выше забрались на дерево. Тогда хозяин демонстративно ушел в
дом, сказав, что прощает нас, но в другой раз... Мишка сразу же спрыгнул
сверху и бежать. Я же стал спускаться ниже и спрыгнул как раз в тот
момент, когда притаившийся хозяин выскочил из дома и схватил меня. Я был
напуган, у меня узнали имя и фамилию и назавтра пожаловались
родителям. Смысл же внушения, сделанного мне отцом, сводился к тому, что если
идешь воровать груши, то не попадайся.
26 июля 1942 г. Из Дневника
"Один немец сказал, что во Франции высажен десант, миллион
человек.
С утра выселяют из подвалов Мединститута, из первых кварталов (от
сгоревшего деревянного моста) проспекта Революции. Скоро очередь и за
нами. Все меняется буквально каждые десять-двадцать минут. И если
вышел куда-нибудь на полчаса, то, воротясь назад в подземелье, спрашиваешь:
нет ли чего нового, или передаешь новости сам.
Примерно в то же время, как и 16-го числа, т.е. во второй половине
дня, в Университет пришли немцы (несколько десятков) и приказали
эвакуироваться в несколько минут. Видя, что из бомбоубежища никто не
выходит, немец ударом ноги разбил какие-то стекла, лампу и бросился с
кулаками на людей. Все, схватив вещи, устремились к выходу (некоторые
забыли даже документы и возвращались потом за ними). Во дворе
остановились, собирались.
Немцы заявили, что все оставшиеся будут расстреляны. Мы перешли
в подвал Дома научных работников на углу Студенческой и Карла Маркса
(Студенческая, 31).
Вчера перед сном, в полночь я вышел в университетский двор.
Прощался с этим временным убежищем, со всей прошлой традиционной
жизнью. Ведь сидения в подвалах — это тот же домашний образ жизни, только
спущенный на несколько этажей ниже. Те же нравы, те же интересы и
разговоры. Дом над головой - свой или университетский, куда еще недавно
487

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
ходил на почту за марками: собирал иностранные, и мне иногда выдавали,
отклеивали от приходивших в адрес Университета иностранных посланий
и книг.
Очень близко, в стороне нашего оставленного дома шел бой: через
каждые 10-20 секунд взлетали красные, розовые, синие ракеты, слышалась
беспрерывная стрельба, пулеметные очереди. Долго стоял и
прислушивался. Все давно уже спали. Я тоже спустился в наш подвал.
Утром ничего не произошло. Наш черед еще не настал: выселяют с
северных кварталов, постепенно приближаются к Университету,
расположенному почти в центре города.
Все ждали этого момента, но когда во двор выскочили множество
немцев с приказом немедленно выселяться, вдруг растерялись. Мы
готовились еще накануне: часть вещей отнесли на квартиру знакомых в центре
города, связали узлы. А туг как-то бестолково засуетились, забегали, пока
немец, потеряв терпение, стал бить стекла и вопить. Все моментально
выскочили наверх и сгрудились у ворот двора. Затем медленно потянулись по
улицам кто куда. Мы двинулись вверх по Студенческой мимо стадиона
"Пищевик", где когда-то в далеком теперь детстве я смотрел первый в
своей жизни футбольный матч. Играли вяло, сонно, и мне было скучно. Я
ушел, не дожидаясь конца игры. С тех пор футбол не вызывал у меня
интереса. Всегда вспоминался этот полупустой стадион "Пищевик**, где я в
одиночестве скучал, пока взрослые дяди бегали за мячом по большому полю.
В самом конце улицы, напротив завода им. В.И.Ленина был дом, куда
меня однажды привели в частную детскую группу. Весь день, пока дети
играли, я простоял лицом к гладкому черному комоду в комнате хозяйки и не
поддавался ни на какие уговоры. Больше меня туда не водили, но тот
единственный день в пять-шесть лет запомнился.
Теперь напротив того дома было новое здание Дома научных
работников, в подвале которого мы и остановились. Бомбоубежище, устроенное
под домом, было все заселено, и нам пришлось довольствоваться простым
сырым подвалом.
27 июля 1942 г. Из Дневника
"Чай кипятили на костре. Уже выселяют дома в начале Студенческой
улицы. Могут даже сегодня вечером выселить и нас, но мы надеемся, что
выйдем отсюда не раньше завтрашнего утра.
К 30 июля все население должно под страхом расстрела покинуть
город. И тут же слух ОБС ("одна бабка сказала"): эвакуация отменяется".
488

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Началась настоящая беженская жизнь. Еду готовим на костре во
дворе. Часть вещей перенесли к Дольским на Средне-Московскую. Двор их
дома был весь завален обломками: метровые куски кирпичных стен,
выброшенные бомбой на середину двора, искореженное железо с крыш,
дерево, домашняя утварь. В дом попало несколько бомб и все перевернуло.
Люди живут в маленьком подвале, который весь загружен мешками, узлами
и чемоданами.
В городе тихо. Стрельбы почти не слышно. ОБС: путь на запад для
эвакуации закрыт. Будут или не будут выгонять из города - это, пожалуй,
главный вопрос, волнующий всех. Все разговоры сводятся к этому. Все
поступки тоже определяются тем же. Но никто не знает, не может знать.
Дом моей тетушки Юлии Ивановны Дольской был одним из
примечательных мест моей довоенной жизни. Двоюродный брат Виктор был
постоянным участником моей детской жизни. В маленькой 16-метровой
комнате они жили вчетвером. Старший брат Коля, тремя годами старше
Виктора, не принимал участия в наших детских играх, учился играть на
скрипке. В комнате стояло пианино, на котором учили играть Виктора. Следуя
этой музыкальной традиции, отдали и меня учиться музыке. Я не хотел и
не любил играть (дома был старый беккеровский рояль от деда).
Музыкального слуха у меня не было, но считалось, что слух "можно развить*'.
В долгие годы насильственного обучения музыке (с 1936 по 1940 год)
единственным утешением мне была роскошная альбом-папка с красным
крученым шнуром и надписью: "Musique", в которой носил я ноты.
Учительница Ольга Александровна, жившая на улице Карла Маркса, не доходя
старинного каменного моста, одной из исторических
достопримечательностей города, давала уроки мне и Виктору. Я ходил к ней три раза в
шестидневку.
Особенно запомнилось мне одно из последних посещений зимой
1939/40 года. Я шел на урок из дома Дольских на Средне-Московской и на
полпути, переходя проспект Революции около здания "Утюжок",
почувствовал острые боли в животе. Вместо того чтобы вернуться (времени до
начала урока было в обрез), я продолжал путь. Подходя к знакомому дому на
углу, окаймленному полукруглым балконом, я решил мужественно войти и
сразу попроситься в уборную.
Сжав зубы от невыносимой боли, я медленно поднимался по
лестнице на второй этаж. Я нажал звонок у двери, отчего внимание мое на секунду
ослабло и - о ужас! - штаны мои наполнились тем, что я старался изо всех
сил удержать в себе... (рассказ об этом событии - один из любимых моим
братом-художником Виктором).
В тот же момент я услышал шаги по коридору идущего открывать
мне дверь. Честь была потеряна, но рассудок напряженно работал.
Взрослая дочь учительницы открыла дверь, и я сразу выпалил:
489

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
— Скажите, пожалуйста, Ольге Александровне, что я сегодня не
приду на урок.
После чего повернулся и осторожно пошел вниз по лестнице. Я был
плотно упакован в зимние одежды и благополучно доехал на трамвае до
дома, не садясь на пустовавшие места. Кажется, это был последний довод
для родителей, чтобы навсегда освободить меня от уроков музыки.
28 июля 1942 г. Из Дневника
"В это лето очень много мух. Говорят, что мост на переправе через
Дон поврежден русскими самолетами, но вскоре починен.
Папа был в комендатуре, и там отвергли слух о приостановлении на
два дня эвакуации".
Тихий день. Все заняты одним: надо ли или не надо уходить. В моем
Дневнике за этот день сохранилась запись: "Один профессор, уйдя сегодня
утром в эвакуацию, днем вернулся назад. Почему - малоизвестно (думаю,
что не к чему приводить много разных слухов об этом)".
В памяти не осталось ни кто был этот "один профессор", ни тех
"разных слухов", что возникли в связи с его неожиданным возвращением.
Интересней иное. Несмотря на видимую разобщенность, отсутствие того,
что принято называть "общественной жизнью", каждая семья чутко
следила за всеми действиями других, соотнося их с собственными. Кто первый
двинется в "эвакуацию", кто решится предпринять что-либо сам, не
понуждаемый приказом немцев.
Самостоятельность решения и действия "одного профессора", имя
которого не отложилось в Дневнике, нарушали правила того муравейника,
какой представляло собой население захваченного немцами города.
Никогда стадность сознания и поведения не проявлялись столь очевидно, как
тогда и в тех условиях. Это могло бы стать темой специального социально-
бихевиористского исследования.
Общество всегда стремится выработать определенное мнение о
человеке и утвердить его среди других. С этим я встречался с малолетства. В
Ново-Животинном жил одно время технический работник биостанции по
имени Денис. Не знаю, с чьей легкой руки за ним утвердилось
представление о необычной мужской сексуальной силе. Он был невысок, коренастый,
неразговорчивый, какой-то смурной. Когда ребята хотели выразить что-
нибудь похабно-грязное, то сравнивали с Денисом, который стал
олицетворением небывалых мужских потенций.
В жаркие летние дни наши гости спали на раскладушках под окнами
домика в парке. Раскладушки до войны были совсем иные: к двум длинным
490

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
круглым палкам крепился холст, а на концах этого полотнища
устраивались складные ножки в виде буквы "х". Сооружение громоздкое, но вполне
удобное для лежания.
Так вот на такой раскладушке легла спать под окном наша знакомая,
вечная девица Наталья Сергеевна, человек настолько душевно мягкий и
достойный, настолько непривлекательный и невыразительный с лица.
Мужчины не проявляли к ней никакого интереса. Была лунная душная
ночь, и не успела она заснуть, как увидела рядом с собой фигуру Дениса -
то ли он шел на Дон купаться ночью, то ли просто бродил по парку, но так
напугал бедную девицу, что она закричала. Он убежал, а она с тех пор не
ложилась спать на открытом воздухе.
29 июля 1942 г. Из Дневника
"В 7 часов утра мы по своей воле покинули подвал Дома научных
работников и пришли к Авдеевым (проспект Свободы, 31). Между прочим,
люди эти очень трусливы: не разрешают ставить во дворе горящий
самовар, как только начинает смеркаться. Во время артстрельбы спешно
закрывают двери, чтобы "не влетел снаряд от сквозняка", по словам Пелагеи
Давыдовны, добрейшей хозяйки.
Начали сооружать тележку. К сегодняшнему числу, по слухам, немцы
хотели взять Москву".
Разговор отца в комендатуре окончательно убедил нас, что уходить
из города придется. Чтобы подготовиться к этому, достать тележку, на
которой везти вещи, решили перейти в южную часть города, которую будут
выселять последней. Там в маленьком деревянном домике жили знакомые
Дольских - муж и жена Авдеевы. Пелагея Давыдовна, этакая воронежская
Коробочка, была создана для хлебосольных обедов и радушных приемов
гостей. Дом ее дышал тихим уютом патриархального жития. Да времена
нынче были не те.
Всего на свете боялась Пелагея Давыдовна, а чтобы покинуть свой
дом и уйти куда-то "в поле", как она говорила, и думать не могла. У нее мы
прожили три дня. То было последнее пристанище в родном городе, где мы
еще сытно ели. Перед дальней дорогой меня усадили во дворе на
табуретке, повязали плечи белой простыней, и Дмитрий Васильевич постриг "под
бокс'*, как я всегда стригся до войны. Это уже делалось с сознанием того,
что "в последний раз". Все уже было в последний раз.
Главное в те дни было найти тележку. Долго ходили по соседним
улицам и дворам мимо десятков воронок от фугасок, пока, наконец, отец
купил за бутылку спирта ось с двумя колесами. Вот на этой оси и стали со-
491

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
обща мастерить тележку, чтобы везти вещи трех семей: нашей, Дольских и
ученицы отца Натальи Сергеевны Персональной с ее матерью Зинаидой
Михайловной, живших после "уплотнения" осенью 1941 года в одной из
комнат нашей 4-комнатной квартиры.
Помню, у них был толстый энциклопедический словарь Павленкова,
ставший предметом зависти моего юного сердца. В нем можно было узнать
обо всем, были картинки, портреты. В этом ли словаре или в другом (я
любил читать словари подряд), мне запомнилась статья "Готтентотская
мораль" с ее ярким, понятным определением: если ты соблазнишь мою жену -
это зло, если я твою - это добро.
Много лет спустя я прочитал, как М.Алданов в романе
"Самоубийство" применил это понятие к большевикам-ленинцам и их
морали.
30 июля 1942 г. Из Дневника
"Почти весь день были заняты устройством тележки. Вчера
приходил немец и отобрал у соседки резиновые женские ботинки. Когда она
стала говорить, что это у нее последние, он вынул револьвер и пригрозил ей.
Затем этот немец зашел к нам со словами: "Zucker, Zucker! Eier, Eier!", но,
услышав в ответ немецкую речь Зинаиды Михайловны, смутился и ушел, не
взяв ничего.
Сегодня выселили всех жителей из Дома научных работников, за
исключением нескольких одиноких женщин, которых немцы оставили
(якобы) для уборки помещения, как рассказал дворник того дома. Сегодня
выселили Дольских, и они под дождем пришли к нам. Все эти экстренные
выселения (Дольских со Средне-Московской выселили за одну минуту), по
словам Юлии Ивановны, связаны с тем, что около Филармонии нашли
четырех убитых немцев и сразу расстреляли несколько мужчин из соседних
домов".
Первые слухи о немецких зверствах, расстреле заложников. Немец
взял какие-то вещи у женщины, на что та сказала: "Вы пишите в своих
приказах, что за грабеж - расстрел. А это что же? Не грабеж?". Немец вынул
револьвер и застрелил ее.
Никогда раньше я не видел такого множества мух в доме. Хотя стоит
жара, приходится надевать рубашку с длинными рукавами: мухи
ежесекундно садятся на руки, на голову, на лицо. Но и к этому привыкают,
перестают замечать.
Все постоянное скоро перестает замечаться, а разовое, даже мелкое,
запоминается. Когда я отвинчивал гайки будущей тележки, то волосы (я не
492

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
стригся с весны) легли на деготь колеса и потом приходилось выдирать
гребешком пучки волос.
Так и в воспоминаниях: иной раз мелочь остается в памяти на всю
жизнь, а крупное, значительное улетучивается. Все детство мною владели
различные страсти коллекционера. Так я собирал марки, фантики от
конфет (особенно ценились "Сухуми"), то афиши концертных выступлений,
расклеиваемые на круглых тумбах и специальных досках, откуда я сдирал
их еще сырыми, высматривая, как только их наклеят. То вдруг
коллекционировал номерки к почтовым ящикам.
Дело в том, что в те стародавние времена, в 30-е годы, при каждой
выемке писем из почтового ящика почтовый работник вставлял в
специальные пазы внизу ящика металлический жетон с цифрой от 1 до 6. То есть
за день проводилось до шести выемок писем. Рано утром ставился № 1,
затем вместо него № 2, после 12 часов — № 3 и т.д. Обычно до № 6 дело не
доходило - производилось обычно 4-5 выемок в течение дня. И вот эти
металлические бляхи с цифрами и стали предметом моего
коллекционирования. Они были разные: красивые металлические, аляповатые, выбитые и
даже просто написанные масляной краской. Особенно редки были №№ 5,
6 и 1. Ради № 1 я вставал в семь часов утра, а за номером шестым гонялся
поздно вечером. № 2 и № 3 ценились мало - их у меня было больше всего.
Все это привело в конце концов к тому, что в нашем почтовом ящике
на углу Студенческой и Университетской перестали появляться номерки.
Может быть, к тому времени они уже все были у меня. Я пытался смотреть
в других почтовых ящиках, но там они тоже исчезли. Очевидно, это
коллекционирование, получившее распространение среди ребят (мы
обменивались номерками), привело к тому, что почта отказалась от подобной
практики.
31 июля 1942 г. Из Дневника
"Далекая и редкая артстрельба. Немцы завели во двор несколько
евреев и расстреляли.
Сегодня окончили строить тележку и нагрузили ее вещами в
ожидании выселителей. Но поскольку они не пришли, вечером ее разгрузили, а с
утра нагрузили вновь".
Выселяют близлежащие улицы: Плехановскую, 9-го января. Значит,
не сегодня, так завтра придут к нам. Мы готовы. Тележка построена,
загружена и может в любой момент покатиться. Впереди перекладина на
трех человек: коренник и двое по бокам. Ждем до позднего вечера. Не
493

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
пришли (по ночам немцы спят). Тогда уносим в дом вещи, ложимся спать,
чтобы с раннего утра снова все увязать в один большой тюк на тележке.
Методичность действия немцев уже приучила к определенному
порядку: по команде покидать дома, по команде двигаться в определенном
направлении. Первый слух о расстреле заложников и еврейской семьи
тоже ложится в рамки немецкой методичности. У немцев свои правила игры:
победители отбирают у населения то, что им нужно, расстреливают за
убийство немцев первых же попавшихся мужчин, уничтожают евреев (как
мы потом узнали, и цыган). Русских не убивают, но обращаются как с
тягловым скотом. Исключения для тех, кто говорит по-немецки. Люди быстро
усвоили этот немецкий кодекс и поступают соответственно.
В детстве я был убежден, что не только все действительное разумно,
но и что все оно правдиво. Я как-то не понимал саму идею неправды.
Конечно, я знал, что люди могут врать. Но это как бы не имело никакого
отношения к моему миру правды, в который неправдивое просто не могло
проникнуть.
Следствием этой моей первичной философии стало печальное
событие. Однажды во дворе в большой куче песка, привезенного для
строительства нового дома, ребята вырыли глубокую яму и предложили мне
стать в нее и прижать руки к себе, чтобы засыпать меня по горло, а затем
откопать. Я охотно согласился, залез в яму, которая была как раз по моему
росту и прижал руки к бокам. Меня закопали и утрамбовали вокруг песок,
доходивший мне до подбородка. Когда же я сказал, чтобы раскапывали, то
ребята (малознакомые, с соседнего двора) засмеялись, бросили мне в глаза
горсть песку и убежали.
Я не мог сам откопаться, поскольку руки мои были закопаны, и долго
оставался в одиночестве. Мимо проходила какая-то женщина, и хотя я не
ревел, а стоял молча, пораженный тем, что со мной приключилось, она
сразу поняла ситуацию и стала меня откапывать. Как только появились
руки, я вылез из песка, пропитавшего всю мою одежду, и побежал домой.
Подобный же случай произошел, когда мне на спор предложили в
морозный день быстро лизнуть ступеньку железной пожарной лестницы у
нашего дома. Ступенька была круглая и толстая. Язык сразу примерз к ней.
С воем я отодрал его вместе с кровью и бросился домой.
1 августа 1942 г. Из Дневника
"Мимо дома проходит люди, загруженные мешками, чемоданами и
узлами: мужчины и женщины с ребятами, старухи и старики, не
встававшие много лет с кровати, больные — все сейчас идут. В 12 часов 30 минут во
двор пришли два немца и приказали (во дворе были одни женщины): — А
ну-ка, пролетарки, выселяйтесь!
494

Журнал для себя (Воронеж — Киев» 1942 год)
Все выехали с тележками. Проехали квартал, начался сильный
дождь, и мы под балконом пережидали его".
И вот последнее пристанище в городе. Все еще жива надежда: а
может быть, не выгонят совсем и навсегда...
Маленький домик на проспекте Свободы в южной части города как
последний бастион обреченной на сдачу крепости. Он подобен старому
халату, который, по словам поэта (Вяземского), совестно носить, и жаль
оставить.
С утра дождь. Отец и Зинаида Михайловна отправились в
комендатуру (в фармзаводе), чтобы договориться о переезде до Латного (на
железной дороге Воронеж-Курск). Разрешили, и то с трудом, престарелой
Зинаиде Михайловне с дочерью Н.С. - завтра, потому что сегодня машины не
идут из-за сильного дождя.
В эту ночь русские самолеты сбросили много фугасных бомб. Отдав
город полный людей, теперь спохватились и стали каждую ночь на город и
население сбрасывать бомбы. Людей гибло больше, чем от немецких
бомбежек. Высокому же начальству докладывали: "Велись бои в районе города
Воронежа".
И вспомнился мне май-июнь 1940 года, когда я сдавал экзамены за 4-
ый класс, а немцы взяли Париж. Однажды я возвращался из школы по
нашей улице Ленина, и вдруг меня осенило (до сих пор помню тот
деревянный дом на углу переулка, у которого пришла эта мысль): если так будет
продолжаться, я могу остаться без образования.
Не знаю, какими путями падение Парижа связалось в мальчишечьей
голове с учебой в воронежской школе, но именно эта мысль стала
причиной того, что уже с сентября 1940 года из едва-едва успевавшего на
"посредственно" (тогда еще не говорили, как в старых гимназиях, на "три"
или "тройку") я стал отличником, засел за учебники и систематическое
чтение.
Ведь вот какой феномен для историков: 12-летний мальчишка понял
реальную угрозу себе в падении Парижа, а великий "отец народов" не
понимал, что через год немцы будут под Москвой, а через два года - в Воронеже.
Конечно, о Сталине я тогда не думал. Думал о себе, о своем образовании. А
о ком думал он?
В этот день для нас начался окончательный Исход. По улицам
сплошные потоки дождевой воды. Маленький мальчик не может перейти
улицу, не промочив ног. Стоящий в охране немец переносит его через
воду. Подъехала женщина с маленькой тележкой. Немец помог перебраться и
ей.
495

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
На улице 20 лет октября (бывшая Варейкиса; как-то она именуется
теперь?!) нас снова настиг дождь, и мы укрылись в каком-то доме.
Воспользовавшись остановкой, Юлия Ивановна пошла к живущей недалеко Мар-
фуше. В ее отсутствие нас выгнали с этой временной стоянки и пришлось
идти встречать ее.
По дороге на юг движется бесконечная толпа: тележки, коляски,
повозки с ребятами и узлами. Иные тележки по дороге разваливаются. Мы
боимся, чтобы то же не случилось и с нашей - она нагружена скарбом трех
семейств. Запомнился мужик, снявший сапоги и выбрасывающий из
портянок в придорожную канаву советские деньги (сотенные), ставшие
простыми бумажками. Это впечатлило меня, как разрыв с прежней жизнью. И
никого эти бумажки не заинтересовали.
Проехав со своим двухколесным экипажем километра три, мы
остановились на ночлег в пустом здании школы, очевидно, последней на
южной окраине города.
В те дни многое обретало символический, как бы вечный смысл.
Таков последний эпизод воронежской жизни. У нас было много какой-то
ржаной муки, и моя матушка в тот вечер в школе пожарила много-много
лепешек. Они не были вкусными, на каком-то прогорклом масле. Не в
силах доесть очередную лепешку, я запустил ее в грязный угол под школьной
лестницей.
В дальнейшем, до окончания школы и в первые послевоенные годы
эта выброшенная под лестницу лепешка стала мерилом моей сытости или
голодности: когда по многу дней я бывал голоден в Киеве в 1942-1943
годах, а затем в 1944 году в Воронеже или учась зиму 1946-1947 годов в
Ленинградском университете, то с сожалением вспоминал выброшенную в
мусор под лестницей лепешку. Когда же наступали периоды сытости, то
воспоминание ее прогорклого вкуса вызывало отталкивающее чувство.
2 августа 1942 г. Из Дневника
"Ночью сильная бомбежка. Утром прошли эвакопункт, переправу
через Дон и несколько километров за Дон. Завтра месяц как не читаем
газет. Всего за день прошли около 16 км".
Город, еще полный жителями, каждую ночь бомбят "наши"
самолеты. Не знаю как у немцев - их в городе немного, но среди "наших" жертвы
имеются.
Ранним утром вышли из школы по направлению к понтонному мосту,
переправе через Дон. Почти каждый день переправу разбивают "наши"
самолеты, и немцы тут же восстанавливают. Ночью из-за Дона в город идет
496

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
немецкая техника, а днем - бесконечный поток выселяемых из города.
Бомбят в разное время, и ночью и днем. Хорошо бы пройти мост не во
время бомбежки. Вчера, говорят, мост разбомбили, когда по нему шли
жители. Очевидно, в ясный августовский день сверху не было видно, кто
идет...
Нам повезло, и мы перешли через Дон спокойно. На ночь
расположились невдалеке от берега Дона на широком поле созревающего зерна.
Ночью с высокого берега была видна и слышна бомбежка Воронежа и
окрестностей. Ракеты освещали поле как днем. По ту сторону Дона в небе
длинные изогнутые ленты красных, синих и зеленых светящихся пуль. Мы
видели, как над противоположной стороной реки загорелся самолет и
стремительно рухнул вниз.
Сегодня Воронеж остался позади. Кончилась целая эпоха в жизни.
Впереди был путь из детства в юность. Было ли между ними отрочество?
Меня крестила бабушка Екатерина Аполлоновна, назвали в честь
убитого на гражданской войне любимого брата мамы Александра
Тимофеева, белого офицера. Его портрет хранился в семейном архиве, но
рассказывать о дяде не было принято в те годы. Поэтому я мало что знаю о нем,
кроме того, что был он красив, поэтичен и музыкален (может, потому и
меня столь упорно пытались в детстве учить музыке).
В школьные годы я никогда и никому не говорил, в честь кого я
назван. Более того, я чувствовал даже какое-то смущение: мы все за
"красных", за Чапаева, а меня назвали по имени белого офицера. О моем
имени дома говорить избегали. Шура и Шура. Именно так в те времена
часто звали Александров, в том числе и моего погибшего дядю. Только в
школе после войны я вдруг стал Сашей.
3 августа 1942 г. Из Дневника
"Тронулись в путь очень поздно. За день проехали около 11 км.
Переехали маленькую речку, где я вымыл ноги. На ночлег расположились в
конце деревни".
Ночные бои в воздухе столь же ожесточенны, как и вчера. Но все уже
в большом отдалении, от Дона мы отошли порядочно. По дороге дважды
разводили костер, варили пищу.
Вчера из нашей восьмерки (я с родителями и Нюрой, Дольские
Юлия Ивановна и Дмитрий Васильевич, Персональные Зинаида
Михайловна и ее дочь Наталья Сергеевна) трое везли тележку, а остальные несли
мелкие, но тяжелые вещи. Сегодня уже все (кроме больной и престарелой
З.М.) везли тележку и только иногда один нес воду.
497

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Жизнь стала приобретать характерные беженские черты. Особенно
ценилась в эти жаркие августовские дни вода. Ее набирали в мелкой речке,
в случайном колодце в деревне. Еды было достаточно, воду же экономили.
Вокруг такие же, как мы. Одни движутся быстрее и ушли далеко
вперед. Другие останавливаются на дороге, и мы обгоняем их. Это движение в
Никуда, в пустоту, где ни у кого ничего нет. Но движение необходимо, ибо
оно - жизнь. Остановка, отставание - смерть, хотя сзади никто и не
подгоняет.
И снова вокруг нас разговоры, слухи, домыслы. За заезд тележки в
подсолнухи и зерновые культуры по краям дороги - расстрел. В деревне,
возле которой мы ночевали, уже есть староста, который имеет право дать
провинившемуся 15, а вторично 30 плетей. Турция объявила нам войну. И
вместе с тем другой слух: Молотов подписал в Германии соглашение о
мире и войне скоро конец. И совершенно обратное: война не кончится, пока
большевики остаются у власти.
Последнее предположение, как и слух о Молотове, в моем Дневнике
стерт мною в послевоенные годы, но я сумел все-таки прочитать.
Сказали, что речка и деревня, у которой мы останавливались на
ночевку, называется Еманча (или Иманча).
Странно, но я совсем не помню девочек в эти дни и месяцы
беженства. И ни слова о них в Дневнике. Как будто их не было. Их я просто не
видел, не замечал.
Моя первая детская влюбленность случилась во втором классе
школы. Ее звали Жанна, что мне очень нравилось. Она сидела на парте передо
мной, что давало мне возможность неотрывно смотреть на ее матроску и
синий матросский воротничок на спине. Она была самая маленькая в
классе и потому на уроке физкультуры шла в ряду последней. Я же, напротив,
был долговязый и шел вторым или третьим. Мы ходили вокруг зала, класс
был большой, так что первые почти что догоняли последних. Идучи
последней, она нередко оборачивалась и смотрела на меня (так мне во всяком
случае казалось) и даже улыбалась. Но дальше этого дело не пошло.
С началом первой эвакуации Воронежа в октябре 1941 года ее увезли
из города (ее фамилия была Хазанова). Но я помнил о ней. Уже студентом
в Москве я через адресный стол узнал, что живет она в студенческом
общежитии под Москвой, кажется, в Вишняках. Хотел поехать, но не мог
представить себе, что ей скажу и что скажет она. К тому же начался мой
первый московский роман, который занимал у меня все время.
Прошло еще несколько лет. В часы раздумий и воспоминаний я
снова вспомнил о Жанне и снова обратился в адресный стол. На этот раз мне
сообщили, что она сменила фамилию и живет в Старосадском переулке.
Теперь являться было уже поздно, хотя мое сознание продвинулось уже
настолько, что я не исключал возможности встретиться и в такой
ситуации. Это был конец 50-х годов, и новая любовь захлестнула меня. Жанна
498

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
осталась невостребованной. А может, и вообще то было лишь "пленной
мысли раздраженье".
4 августа 1942 г. Из Дневника
"За день прошли около 7 км. И заночевали в поле около хат уже в
Хохле. Прошли Петровку и долго шли вдоль реки. Один раз, в середине
дня, развели костер для варки еды".
И снова пыльная проселочная дорога на Хохол, куда движутся все
тележки, коляски и просто пешеходы. Что там - никто не знает. Живут
сегодняшним днем. Завтрашнего как будто и не будет.
Зато вспоминается вся воронежская жизнь. В ноябрьские праздники
последнего мирного 1940 года я отправился на главную улицу - проспект
Революции - смотреть демонстрацию, любимое занятие ребят довоенной
поры. Было холодно, и мне на голову надели только что купленную
роскошную, по моим понятиям, серую кубанку с выделкой под мех.
Я забрался на ступени недавно отстроенного Дома связи, чтобы
сверху лучше видеть. Рядом стояли такие же, как я и постарше, взрослые с
детьми. Вдруг какой-то мальчишка моего возраста, прельстившись
кубанкой, которую тоже счел роскошной, сорвал ее с моей головы и бросился
бежать в соседнюю улицу. Я, естественно, устремился за ним, хотя с
первого мгновения понял, что это бесполезно, что и бегу-то я за ним не ради
кубанки, которую не вернуть, а ради стоящих вокруг людей, молча
наблюдавших эту сцену. И если бы я не побежал или сразу перестал бежать, то
им, очевидно, было бы неприятно. Одно дело они не вмешались в этот
разбой - их дело сторона. Но если бы я проявил такое непозволительное
равнодушие к своей шапке, это бы их обидело. Чтобы не ставить себя и их
в неловкое положение, я добежал до поворота за угол Дома связи, чтобы
меня не было видно (к тому времени мальчишка с шапкой уже скрылся в
соседних дворах), и затем спокойно пошел в другую сторону, домой, с
чувством исполненного ритуала погони. Так я впервые осознал бессилие
человека в той среде, где он живет.
Но все это было давно, в "той жизни". А сейчас ползли лишь новые
слухи: вход в деревни по пути нашего следования для эвакуированных
запрещается (хотя в те деревни, что мы прошли, вход был свободный); в
Курске открылись первые базары; в Хохле несколько дней назад вблизи
центра наши самолеты сбросили две бомбы и т.п.
При ночевках в поле погода имеет особое значение. И я записываю в
Дневник: "Вчера было облачно и ночью тепло, а сегодня безоблачно и хо-
499

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
лодно". Все-таки нам повезло, что нас выгнали из города летом, а не в
зимнюю пургу...
Забавные вещи случаются в пути. Среди тысяч шедших вместе с нами
из Воронежа внимание привлек один уже довольно пожилой мужчина,
который нес на своих плечах козу, тяжело вздыхающую и стонавшую. Как
только он опускал ее на землю, чтобы немного передохнуть, она в
изнеможении валилась на бок. Выбившийся из сил хозяин козы горько жаловался:
у него было несколько килограммов муки и ему не хотелось бросать добро,
но и нести тоже не мог, поскольку было много груза. Чтобы не нести, он
решил скормить муку козе. Съев ее, коза занемогла, не смогла идти, и
бедному человеку пришлось нести ее...
5 августа 1942 г. Из Дневника
"За день прошли около 2 км. по Хохлу, ближе к центру, где
зарегистрировались на Харьков и получили кашу, раздаваемую эвакуированным.
Ночевали на лужку за хатами".
Хохол - село длинное-предлинное, растянувшееся вдоль дороги.
Отец узнал, что в центре села регистрируют научных работников для
отправки в города на Украине - Харьков, Киев, Одессу. Отец решил
записаться на Харьков, очевидно потому, что ближе, хотя в конечном счете
через пять дней мы были уже в Киеве.
Большое скопление народа в селе не могло не сказаться и на нас -
появились платяные вши, вечные спутники беженцев всех времен. Когда
потом мне довелось читать в "Тихом Доне" про "отступ" семьи Мелеховых
из станицы и о смерти старика-отца, тело которого было все покрыто
вшами, я невольно вспоминал нашу борьбу в 1942-1944 годах с этой
разновидностью Божьих тварей, надолго приобщившихся к нашей жизни. Юлия
Ивановна, человек жизненной практики и мышления, с уверенностью
утверждала, что вши - "от нервов'*. Действительно, они появляются как бы
ниоткуда. Не было - то вдруг есть. Сами собой.
Чем дальше от Воронежа, тем легендарнее сами воспоминания о
воронежской жизни. Один за другим всплывают эпизоды раннего детства.
Мы живем еще на Студенческой, то есть до лета 1939 года. В обширной
кладовой комнате, заставленной шкафами и сундуками, свалены чучела
каких-то диковинных птиц и зверей, привезенных при переезде в 1919 году
Дерптского университета. Я любил сидеть на огромном панцире
галапагосской черепахи. Все это старое, побитое и потому в зоологический музей
не попало, а свалено здесь.
500

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Панцирь черепахи был слишком тяжел и громоздок, чтобы я мог
поднять его. Иное дело чучела всяких фазанов, попугаев, белок, зайцев. И
хотя большая кладовка с окном была при нашей квартире, и я имел туда
относительно свободный доступ (родители не поощряли мои лазанья по
грудам ящиков, наполнявших холодную кладовку), мне все же хотелось
иметь что-либо из этих несметных сокровищ в своем полном владении.
Рядом с кладовкой была черная лестница, внизу под которой
хранился запас антрацита и дров на зиму, а вверх вела узкая лестница на чердак
нашего трехэтажного дома (потолки были по пять метров, поэтому после
войны дом переделали на четырехэтажный). Как-то, когда за мной никто
не смотрел, я выта1цил из ящика чучело белой белки. Впрочем, может
быть, то была и не белка, но как сейчас вижу эту белую шкурку с хвостом.
С бьющимся сердцем поднялся я с этой ношей вверх по черной
лестнице, куда на втором и третьем этажах выходили двери проживавших там
профессоров университета, боясь, что кто-нибудь выйдет и увидит меня с
чучелом. Забравшись на темный чердак, я вылез в слуховое окно,
выходившее во двор, и сбросил вниз свою добычу. Тут же спустившись вниз, я
вышел через черный ход во двор, но ничего на земле не обнаружил...
Недоумение мое было столь велико, что осталось в памяти до сих
пор: то ли кто прошел по дворовой дорожке и подобрал мой "сброс", то ли
он застрял где-то под крышей (поднять голову и посмотреть я не
догадался). Конечно, я мог бы легко и просто вынести чучело во двор через
черный ход, но это было бы неинтересно, а главное - мне пришлось бы
решать вопрос, что с ним делать дальше. К этому же я не был готов в свои
семь-восемь лет.
6 августа 1942 г. Из Дневника
"Днем переехали на несколько сот метров ближе к центру села, где в
школе была комендатура. Ночевали в хлеву во дворе дома, где живут H.G. и
G.G. Коноплевы. Я вымылся в речке. Много вшей".
Теперь все интересы сосредоточились на том, как бы быстрее
решилась судьба дальнейшего передвижения. Поэтому подъехали ближе к
комендатуре, где с немецкой пунктуальностью идет сортировка и
распределение людей. К вечеру решилось, что мы едем в Киев вместе с
Персональными, а Дольские остаются в соседней деревне.
По широкой главной площади шел большой отряд немецких
пехотинцев. Так близко в строю я их еще не видел. И вдруг я представил себе
(все-таки я был усердным читателем наших газет, знал по карте все города,
появившиеся в сводках Совинформбюро): а что если бы из пулемета по
501

Журнал ддя себя (Воронеж — Киев» 1942 год)
этим немцам, как Анка в любимом ребятами фильме "Чапаев". Но почему-
то тут же подумал, что сталось бы не только со мной, но и с теми сотнями
людей, что сидели и стояли вокруг, о чем герои, о которых писали в
советских газетах, никогда не думали.
Для беженцев бесплатно раздается каша (по предъявлению
паспорта), организована продажа колхозной капусты по 2 руб. за один килограмм
(но не более 5 кг.). Здесь в Хохле мы встретили сослуживцев родителей -
Нину Сергеевну и ее брата Сергея Сергеевича Коноплевых. Эти милые
"старосветские помещики*' были образцом тихих граждан, безропотных и
законопослушных. Он был столь вежлив и скромен, что в очереди всегда
несколько пожилых людей пропускал вперед себя. Они тоже затем попали
в Киев, жили где-то за памятником Богдана Хмельницкого, и когда зимой
1942 года мне пришла повестка ехать на работы в Германию, я несколько
дней укрывался у них, а потом в Пущей Водице на биостанции, где работал
отец и где, как оказалось, была партизанская явка у старого деда-сторожа.
Когда же он отлучался, то непонятные мне известия "для Василия"
передавал я, если кто-то заходил к деду.
Вошь одолевала беженца. Не помогало даже купанье в реке.
Казалось, она ползет с улиц, из домов, отовсюду. То было нашествие
непобедимое и непреодолимое. Можно было бы написать эпопею о вшах в военное
время. Это был знак, символ времени, столь же наглядный и очевидный,
как хлебные карточки, обязательные работы на разного рода объектах или
скорая на свершение военная любовь.
Вошь, как и военная любовь, разъедала и пожирала изнутри. Те, кто
был ею схвачен, и не пытались бороться. Очиститься стремились лишь
новички, кому и то и другое было внове. Помню, страшно испитые и
замученные девицы ходили летом 1945 года возле воронежского вокзала в
поисках подработки. Однажды я повздорил с отцом и ушел из дома. Была
тихая летняя послевоенная ночь, и я пошел ночевать на вокзал. Вот там я
впервые увидел этих девиц с розочками в волосах (знак профессии). Одна
из них, уже лет тридцати, то есть старуха в глазах семнадцатилетнего
парня, была особенно страшна. Пьяная, она пошатывалась и едва шла по
площади, заговаривая со встречными. Лицо ее было не старое, но все в
морщинах и какой-то голодной скукоженности на скулах. Я подумал: как же
надо напиться, чтобы лечь с такой!
Друтой случай был более романтический. Летом того же года я
готовился к экзаменам в девятом классе и в жаркий июньский полдень забрался
с учебником на плац на Студенческой улице. После войны он был
превращен в парк, засажен рядами кустов и деревьев. Я лег под кустами и
погрузился в учебник. Солнце припекало спину, но мне не хотелось переходить в
тень. Я услышал, как с другой стороны кустов почти рядом со мной сели
двое, говорящие шепотом. Я не обратил внимания и продолжал читать. Но
вскоре я явственно расслышал тонкий девичий голос, жалующийся:
502

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
"Больно! Ой, больно!". И голос немолодого мужчины, который, казалось,
успокаивал ее и уговаривал потерпеть еще немного. Девочка продолжала
хныкать, а мужской голос наставительно и даже властно велел ей терпеть.
Потом она приглушенно вскрикнула. Мне почему-то представилось, что
они перебинтовывают рану на девочке и отдирают присохшую повязку,
медленно и осторожно. Продолжалось это довольно долго, шепот то
затихал, то вновь становился слышен. Наконец меня одолело любопытство, я
встал, завозился и кашлянул. Парочка тотчас же поднялась и скрылась. Я
не спеша обошел вокруг кустов и на месте их встречи действительно
обнаружил марлю со следами алой крови. И потом долго размышлял о
подлинном характере этой встречи. Чего они так испугались? Или девочка была
малолетка?
7 августа 1942 г. Из Дневника
"Встали вместе с солнцем, за час собрали все вещи и до 10 часов
сидели перед комендатурой в ожидании подвод на Латное (15-17 км.). На три
подводы погрузили вещи профессоров, докторов, инженеров и юристов и
через несколько часов (через село Роза) пришли на станцию Латное (З.М.
ехала с вещами на подводе)... Через два часа выехали на поезде вместе с
Коноплевыми и Персональными в Киев. Минутные остановки в Кузихе,
Курбатове, Нижнедевицке, на разъезде или просто в поле. В Касторном
стояли около двух часов, где я заснул. Утром проснулся в Мармыжах".
День отъезда с воронежской жизни навсегда остался в памяти. Яркое
солнце разбудило с раннего утра. Спешно собрались к переезду на
ближайшую железнодорожную станцию Латное. И тут мы вступили в тесное
общение с семьями других профессоров из университета и других вузов.
Великовозрастный сын одного из профессоров, на вид лет 17
(Д.Б.Василевский) важно расхаживал перед гружеными подводами и
рассуждал: "Теперь надо говорить друг другу "господин", потому что
"гражданин" звучит низко и возможно для употребления лишь в тюрьме".
О слове "товарищ", естественно, и говорить было нечего. Припомнились
строки Зинаиды Гиппиус: "Тем зверьем, что зовутся "товарищи",
изничтожена наша земля".
Его отец профессор Б.А.Василевский (умерший в конце того же года
в Киеве) на прощанье сказал, сняв шляпу, немцу, отправлявшему нас на
подводах: — До свиданья, господин офицер! - и, не удовлетворившись
этим, добавил: — Хайль Гитлер!
503

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
В товарном вагоне ехали ни шатко, ни валко. Запомнился забавный
случай. На какой-то станции Нюра, взяв бидон, принесла кипяток для чая.
Когда потом стали наливать в кружки и стаканы и пить, мама спросила:
— Ты какой чай заваривала?
— Я не заваривала, — отвечала Нюра.
— Но ведь в бидоне чай заварен?...
Оказалось, что на дне бидона лежала коричневая сеточка-авоська,
которая и "заварила" чай.
G нашей домработницей Нюрой связаны воспоминания о всей моей
довоенной жизни. Она пришла в наш дом, когда мне было пять лет. До
этого была Поля, у которой я требовал, ухватившись за дверной косяк: "Эту
палку дай-ка!" - "Возьми, Шурочка, возьми", — спокойно отвечала Поля,
продолжая заниматься домашними делами. Тогда я подходил к другой
дверной раме и повторял просьбу, получая тот же благожелательный
ответ.
При Нюре в начале 30-х годов начались "разбойные" нападения на
наш дом, одно из которых я описал 12 июля. Другое было на моих глазах.
Однажды к нам на Студенческую пришли две женщины для переписи детей
для обеспечения улучшенного питания в те голодные годы (1933-1934).
Одна села за мой столик и стала писать, а мама отвечала на вопросы
анкеты. Я и Нюра стояли рядом, глядя на пишущую. Вторая женщина тем
временем стояла сзади, спиной к горке посуды. Нижнее стекло в горке
отсутствовало, и там лежали столовые серебряные ложки, наследие от моей
бабушки со стороны отца.
Нюра потом рассказывала, что, как только она взглядывала на эту
вторую женщину, страшные черные глаза, казалось, пронзали ее насквозь,
и Нюра вновь переводила взгляд на пишущую женщину. Вопросы, как
потом вспоминали, были довольно странные: какие книги любит читать
ребенок, как учится, какие любимые игрушки, куда ездит отдыхать летом,
какие друзья во дворе и т.п.
Когда они наконец ушли и мы сели обедать, то не досчитались двух
больших серебряных ложек. Тогда-то и открылся смысл столь подробного
анкетирования моего образа жизни, пока вторая женщина стояла у горки,
заложив руки за спину. В райисполкоме сказали, что никого с вопросами не
присылали.
8 августа 1942 г. Из Дневника
"Час или два стояли в поле, около часа в Щиграх, полчаса ждали
встречный поезд на каком-то полустанке в 20 км от Курска. Приехали в
Курск - город в нескольких километрах от станции. В 21.30 выехали все в
той же теплушке в Киев. Заснул в Льгове".
504

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
День в пути. За окном курские земли. Год назад, в августе 41-го я в
Ново-Животинном вместе со взрослыми убирал колхозную пшеницу.
Работали после полуденной жары до позднего вечера. Женщины вязали снопы,
а я с Мишкой стаскивал и складывал в копны. Было жарко и душно.
Скошенное поле по левому берегу Дона казалось бескрайним, до самого
Задонского шоссе. Его пересекали три лога - широких оврага, по которым
весенние воды стекали в Дон. Первый был пологий и неглубокий. Второй
глубже и каменистей. Самый "страшный" был третий, ближе к деревне Ку-
лешовка. Он весь зарос терном, и колючие лапы его цеплялись за одежду,
царапали голые руки и ноги, не отпускали. Даже в полуденный зной в нем
бывало прохладно и как-то боязно.
Среди работы в поле подъехала телега с бочкой воды, и все по
очереди пили из железной кружки. Я стоял у колеса, лошадь дернула, то ли от
облепивших оводов, то ли от скуки, — и мою ступню в сандале переехало
колесо. Не было больно, вообще ничего не почувствовал, но испугался: я
твердо знал, что если переедет ногу, то ее отрезают... Но никто не обратил
внимания. И нога осталась.... Так рассеялся еще один миф детства.
Работали допоздна, до звезды. Бунин писал в "Жизни Арсеньева": "А
про баб я уже знаю, что иногда они вяжут и ночью, если ночь лунная, —
днем слишком сухо, сыплется зерно, — и чувствую поэтическую прелесть
этой ночной работы... Много ли таких дней помню я? Очень, очень мало...
(1, VIII)
У меня так в памяти лишь один такой вечер, переходящий в ночь. И
не "зерно сыплется*', а просто днем жарко, но надо побольше связать
снопов, сложить копны. Вот в ночь и работают. И уже потемну усталые
возвращаемся домой.
9 августа 1942 г. Из Дневника
"Проснулся в Ворожбе, уже на Украине. Говорят, что немцы взяли
Сталинград, Новочеркасск, Сальск, станицу Цимлянскую.
В Конотопе стояли недолго, а в Бахмаче несколько часов, полчаса в
Нежине. Поздно вечером приехали в Дарницу напротив Киева. Долго
стояли. Ночью, когда я спал, переехали Днепр и рано утром 10 августа
наши два вагона с 91 человеком отцепили на Киеве пассажирском".
Снова весь день в пути. В теплушке едет 60 человек (при норме 40).
Наши два вагона прицеплены к поезду раненых немцев. До Конотопа я с
отцом ехал в пассажирском немецком вагоне, куда нас они пустили.
505

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Рассказывают, что в Киеве ходят советские деньги. В Курске стакан
мороженого - 30 рублей, сало - 500-600 рублей.
Из трех ночей до Киева я спал, и то только отчасти, последнюю - в
такой тесноте ехали, что можно было лишь сидеть или полулежать
скрючившись. В теплушке жара и духота.
Когда в Курске была пересадка, видел множество немцев -
приезжающих и отдыхающих. А теперь увидел мадьяр, болгар, сербов, чехов и
словаков. Казалось, вся Европа съехалась на эти железнодорожные
станции, где мы спрыгивали из теплушки - в Конотопе, Бахмаче, Нежине. На
всех станциях было много паровозов, и составы не задерживались долго.
Железная дорога работала с немецкой точностью, хотя, конечно, наши
вагоны не пропускали в первую очередь.
И вот мы в тылу. В глубоком тылу, в Киеве, где о войне как будто и не
слышно. Но это уже новая жизнь. Наступает Эпилог моего дневника. Но
сначала о том, почему немцы пришли в Воронеж.
Маршал А.В.Василевский, командовавший до 5 июля фронтом,
пишет в своих мемуарах "Дело всей жизни", что виной всему неразбериха в
командовании. "В ночь на 3 июля корпуса 5-й танковой армии заканчивали
сосредоточение к югу от Ельца. Немедленный и решительный их удар по
врагу, рвавшемуся к Воронежу, мог бы резко изменить обстановку в нашу
пользу... Однако танковая армия никаких задач от командования фронта не
получила....
В тот же день (4 июля) я получил указание Верховного
Главнокомандующего не позднее утра 5 июля быть в Ставке в связи с тем, что
осложнилась обстановка на правом крыле Юго-Западного фронта".
Таким образом, 5-я танковая армия не нанесла удара по флангу и
тылу немецкой группировки, вырвавшейся от Курска к Воронежу.
Командующим образованного Воронежского фронта (после сдачи города) стал
Н.Ф.Ватутин.
Так пишут военные историки. Но существует и иная версия, почему
немцы пришли летом 1942 года в Воронеж, в сердце России. Она
складывается из миллионов судеб людей России, расстрелянных, сосланных и
замученных в лагерях и тюрьмах великой своими страданиями советской
эпохи. Анна Ахматова писала о том времени:
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
Не только Ленинград, вся страна Советов ненужным придатком
болталась возле своих тюрем. Потому-то немцы и смогли прийти в Воронеж. А
нам рассказывали сказки о неожиданности и коварности нападения
Германии и прочие коммунистические байки.
506

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Все эти годы моя мать ждала сестру Галю, арестованную в
Ленинграде и приговоренную в 1937 году к 10 годам лагерей без права переписки.
Галя не вернулась в 1947 году, а после 1956-го стало известно, что такой
приговор означал на языке того времени расстрел. 16 сентября 1957 г.
Военный трибунал Ленинградского военного округа пересмотрел
постановление Комиссии НКВД и Прокурора СССР от 19 ноября 1937 г. в
отношении Тимофеевой-Волковой Галины Аполлоновны и отменил его за
отсутствием состава преступления, а расстрелянную реабилитировал
посмертно.
И тогда маме несколько раз снился один и тот же сон. Она стоит в
пустом тюремном дворе и видит лежачий один черный туфель.
Спрашивает, что это за туфель. Ей говорят, что туфель обронила Галина, когда ее
вели на расстрел. И больше ничего.
Тетя Галя была женой Анатолия Мелентьевича Волкова, одного из
первых советских военных летчиков, окончивших летное училище в Каче
под Севастополем. Я видел ее почти каждое лето - то в Сердобске, то у нас
в Воронеже. Летом 1937 года она с мужем приезжала в Ново-Животинное -
сохранилась ее фотография с красавцем-мужем, снятая там. Это была
последняя встреча. Для моей матери то была любимая младшая сестра, с
которой прошла вся юность.
В январе 1989 года я обратился в Комиссию Политбюро по
дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, с просьбой
ознакомить меня с расстрельным делом Г.А.Тимофеевой-Волковой или
ответить на четыре вопроса.
1. Какое обвинение было предъявлено ей?
2. Кем подписан договор о ее расстреле?
3. Когда, где и кем приговор был приведен в исполнение?
4. Где возможное место ее захоронения?
15 апреля 1989 г. военный прокурор Военной прокуратуры
Ленинградского военного округа Маркелов кратко известил меня, что
Г.А.Тимофеева-Волкова была признана виновной в шпионской
деятельности в пользу японской разведки и 19 ноября 1937 г. приговорена к
расстрелу. На остальные три вопроса ответа не было, а мое заявление переслано в
Управление КГБ СССР по Ленинградской области для ответа на другие
вопросы.
После моих многочисленных звонков и настоятельных просьб 19
сентября 1989 г. меня пригласили в приемную КГБ на Кузнецком мосту, и
два молодых сотрудника (А.А.Горьков и А.В.Назаров) долго и вежливо
беседовали. У них были выписки из расстрельного дела, но само дело мне не
показали: кто подписал приговор, сообщать не разрешено, а то будут
"погромы", как выразились они. Место захоронения неизвестно, хотя к
тому времени уже стало известно, что расстрелянных в тюрьмах
Ленинграда хоронили на Левашевском кладбище.
507

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Прошло еще три года. Наступили новые времена. В сентября 1992
года я вновь обратился в Управление Министерства безопасности
Российской Федерации по Санкт-Петербургу с просьбой выслать дело
Г.АТимофеевой-Волковой в Москву для моего с ним ознакомления. Через
год, в сентябре 1993 г. мне была предоставлена возможность в местном
отделении органов ознакомиться с присланным из Петербурга расстрельным
делом и снять с него копию.
Дело весьма небольшое и завершается Актом о расстреле с пометкой
"сов. секретно":
"24 ноября 1937 года мною, Комендантом УНКВД ЛО ст.
лейтенантом Госбезопасности Поликарповым А.Р. на основании предписания
Начальства УНКВД ЛО Комиссара Госбезопасности 1-го ранга тов. За-
ковского от 23-го ноября 1937 года за № 192 880 и отношения Наркомвну-
дела СССР от... 1937 года за № приговор в отношении
ТИМОФЕЕВОЙ-ВОЛКОВОЙ, Галины Аполлоновны приведен в исполнение.
Вышеуказанный осужденный РАССТРЕЛЯН.
Комендант УНКВД ЛО
Ст. лейтенант Госбезопасности
(подпись: Поликарпов)
24 ноября 1937 года".
(Полностью "расстрельное дело" опубликовано мною в "Российском
литературоведческом журнале". 1996. №8).
10 августа 1942 г. Из Дневника
"Сначала мы поселились в Киеве вблизи вокзала, в общежитии, на
нарах. Ходили в банк менять советские деньги на украинские: 1 рубль на 1
карбованец, 10 карбованцев равны 1 немецкой марке. Меняют лишь по 300
рублей на человека, только эвакуированным и немцам".
И вот мы на нарах какого-то общежития на бульваре Шевченко. Вши
беспрепятственно путешествуют по нарам от одной семьи к другой, никого
не забывая - надо лишь перебраться через низенькую, в одну доску высоты,
перегородку, отделяющую одни нары от других.
Жадно усваиваем, впитываем сведения о жизни в Киеве.
Электричество в квартирах только у немцев. В некоторых парикмахерских и
столовых обслуживают одних немцев. Нам, советским, это непривычно.
Канализация не работает, но водопровод почти везде.
508

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Поражает обилие вывесок, объявлений, приказов, газет на немецком
языке, меньше на украинском и почти совсем нет на русском. В Доме
ученых (Пушкинская, 30) работает Киевский комитет допомоги: беженцам
дают денежную помощь, бесплатное общежитие (комнату на семью),
ежедневный суп с куском хлеба. Дом ученых возглавляет Леонтович.
День этот, 10 августа, особенно памятен мне. С первых классов
школы у меня развивалась близорукость. Как-то возвращаясь домой, я
остановился и смотрел, как сваривают трамвайные рельсы. Стоял долго,
безотрывно глядя на яркий блеск электросварки. А ночью начались страшные
боли в глазах. В кошмаре мне представлялась борьба "неровной"
поверхности и "ровной", причем "неровная" постоянно подминала под себя,
уничтожала "ровную".
После третьего класса мне выписали очки, но я их стыдился: никто
из ребят в школе очков не носил. Это считалось смешным и позорным. Я
брал их с собой в кино и украдкой надевал, когда гас свет. В детском
кинотеатре "Пионер" шел фильм "Юность поэта". Слово "юность" было
написано на афише перед входом через два "н", но после того как мой дядя
учитель Д.В.Дольский обратил на это внимание, администрация исправила
ошибку. Но дело не в том.
Я пошел в кино один. Как только начался фильм, своим скрытным
способом я "незаметно" надел очки. Ребята постарше, сидевшие сзади, это
заметили и стали шептаться. Вдруг я почувствовал, как чья-то рука сзади
ощупывает мои уши и дужки очков. Я сидел ни жив, ни мертв, боясь
пошевельнуться. Удостоверившись, что на мне в самом деле очки, эти
любознательные питекантропы успокоились. Я покинул зал за несколько минут до
окончания фильма.
Конечно, в эвакуацию я взял с собой очки, но не надевал их. И вот
сегодня, выйдя утром с вокзала на бульвар Шевченко, где меня никто не
знал, я среди бела дня надел очки. Я был приятно поражен, что очки на
мне не вызвали никакого интереса у киевлян. Это было мое первое
завоевание в Киеве.
11 августа 1942 г. Из Дневника
"Перешли в настоящее общежитие (Гоголевская, 24, корпус 4, кв. 7).
За 40 карбованцев привезли вещи из камеры хранения вокзала, где за двое
суток хранения взяли 12 карб. Варили завтрак на костре около дома. Воду
берем из крана во дворе".
509

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
За этой короткой записью целый день первого обустройства. Город
сам по себе не произвел впечатления - народу мало, в иных домах и вовсе
не живут. Зато много немцев, которые не обращают никакого внимания на
"туземцев". На улице Короленко (Владимирская), за Золотыми воротами
по правой стороне, если идти от Оперы, находилось здание гестапо и
развевался большой флаг со свастикой. И вот там, в центре города, как-то
вижу, как немец пытается догнать другого и кричит на всю улицу идущему
впереди метров на 100 или более: "Генрих! Генрих! Генрих!'' - как будто в
поле, где вокруг никого. Люди с удивлением поглядывали на раскованного
немца, раскричавшегося на всю улицу.
Нравы патриархального довоенного Воронежа были иные. Не
помню, чтобы кто-нибудь кричал знакомому на другой стороне главной улице —
проспекте Революции. Скорее помнится другое. Как-то вечером я
возвращался с отцом из похода в бани. Они были на другом конце города, около
Круглых рядов, где в 1919 году вешали то ли белые красных, то ли красные
белых, очевидно, и те и другие попеременно. И вот идучи около нашей
школы №5 на углу Комиссаржевской, я встретил мальчика, с которым
учился (второй-третий класс), — Павла Икорского. Мы с ним не были
дружны, просто так. Он тоже шел с отцом. И он мне улыбнулся, немного
застенчиво. И я ему улыбнулся. Может быть впервые. И больше ничего -
ведь мы были с отцами.
И эта встреча запомнилась мне как одно из светлых впечатлений
детства. И вспоминал я ее в трудные и светлые часы жизни.
12 августа 1942 г. Из Дневника
"Сегодня с Сергеем Сергеевичем (Коноплевым) ходил на бульвар
Шевченко, дом 5, в столовую Киевского комитета допомоги за обедом (суп
с хлебом). С 8 августа не наедался досыта, но сегодня к вечеру
продовольственное положение улучшилось: кроме супа из ККД получили суп из
столовой Дома ученых и суп с кашей с вокзала. Все три супа одинаковые -
пшенные, каша тоже пшенная. Из Дома ученых получили паек: ? кг муки, ?
кг крупы, 2 кг соленых огурцов и ? кг патоки на человека".
Начинаю осваивать город, который весь теперь для немцев. Из
Германии в Киев выезжает 900 семей торговцев, коммерсантов, и для них
приготовлены квартиры с полной обстановкой.
Для меня необычно положение немцев в городе, где они живут и не
видят "туземцев". Поэтому мне не хочется общаться с городом, я не выхожу
за пределы Гоголевской улицы. Это напомнило мне жизнь нашего кота
Пупсика. Все коты, что когда-либо были в нашем доме в Воронеже, называ-
510

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
лись Пупсиками. Даже теперь, через полвека, у Нюры в Воронеже живет
очередной кот Пупсик. Король умер, да здравствует король!
Но у нас был один особо выдающийся Пупсик. Это был настоящий
сибирский кот, с длинной шерстью и очень ласковый. Летом он обычно
лежал под окном на крыше входа в подвал. Эта крыша была чуть ниже окна
из моей комнаты на Студенческой. Окно летом открывали, он выходил и
ложился на солнышке. Когда его звали с улицы, он охотно спускался вниз,
ласкался и затем вновь поднимался обратно на свое место. И никогда
никуда не уходил.
Однажды во дворе появились цыгане. Когда они ушли, исчез и
Пупсик. Очевидно, он пал жертвой своей доверчивости. Ходили, искали его -
напрасно. У него просто не было привычки уходить из дому.
13 августа 1942 г. Из Дневника
"Принес обед из ККД. Усиленно занимаюсь немецким языком".
Если в Воронеже главное были слухи, то Киев живет рассказаАми о
происшедшем. Одну из таких историй я записал. К Коноплевым в комнату
вселили рабочего с женой, который поступил работать полицейским. Они
жили в Запорожье, а когда пришли немцы, то мобилизовали их обоих на
работы в Германию. По дороге кормили яйцами, маслом и прочими
деликатесами. В Штеттине он работал на пароходе и кормили хорошо. Но жена
заболела сердцем, и ее вместе с ним отправили обратно, и они оказались в
Киеве. По дороге кормили гораздо хуже. Жизнь теперь определяется
возможностью еды.
Немцы обзаводились временными женами, наряжали их и водили
гулять по городу, в кино и театры. В Белой Церкви, куда мы попали весной
1943 года, я знал семью портного, чья 19-летняя дочь Ганна любилась с
молодым немецким лейтенантом. Этот белобрысый паренек заходил за ней в
6-7 вечера, и они торжественно уходили в "нехмецкий клуб". Возвращались
поздно вечером, а иногда и утром. На столе в доме ее родителей всегда
были в то голодное время масло, мясо, белый хлеб, яйца и прочее. Соседи
смотрели на нее с осуждением, иные же молодые девицы с тайной
завистью. Предложение явно превышало спрос, тем более в таком маленьком
городке, как Белая Церковь, где немцев было немного.
14 августа 1942 г. Из Дневника
"Позавчера для беженцев хотели устроить баню (в городе бани не
работают), но не вышло, и сегодня я мыл голову. Идет дождь. Впервые
511

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
увидел разрушенный Крещатик и ворота Ярослава Мудрого. Как и в
предыдущие дни, ходил за обедом на бульвар Шевченко, 5 (во дворе). Кино в
городе работает, как и радио, театры".
Говорят, что ввоз продуктов в Киев ограничен: не более десятка яиц,
одна курица и т.п. Масла, сахара, зерна вовсе нельзя.
Совершил первое путешествие по городу. Крещатик взорвался "сам
собой" через 10 дней после прихода немцев в сентябре прошлого года, т.е.
был уничтожен партизанахми. Поэтому никакой красоты я не обнаружил:
остовы разрушенных и сгоревших домов. Пустые, поросшие травой
переулки (в развалинах), идущие вверх от Крещатика направо (если идти от
Бессарабки к Днепру). Наиболее величественен лишь остов универмага на
углу Крещатика и Фундуклеевской (как стала называться улица Ленина).
И все же что-то от прежнего города осталось. Везде работает кино.
Когда в сентябре я начал время от времени бывать в кино, то был поражен
однотипностью немецких лент. Далекие от нынешних забот, войны, они
изображали картину легкой мирной жизни. Нехмецкий офицер в Герхмании
ухаживает за девушкой-немкой (арийские черты явно обозначены). Они
гуляют, флиртуют. Затем оказываются в ее доме, он ее обнимает, целует,
сладостно опускает на постель и выключает свет. Все легко и
целомудренно.
Такого я не припомню в наших довоенных фильмах. Герои их жили
общественной, политической, партийной жизнью ("Партбилет", "Ночь в
сентябре", "Депутат Балтики", "Член правительства" - да разве все
перечислишь!). Еще были исторические фильмы, но в основе было то же.
Сексуальные страсти их героев никогда не тревожили, они жили в стерильном
мире ханжества, а дети рождались если не в химических колбах, то в
результате чего-то, что происходило по ту сторону экрана в неведении
зрителей. Страсти и "разгул" в молодежной среде осуждались сначала как
"есенинщина", а затем "косаревщина". Даже фильм о праве молодежи на
любовь был запрещен Сталиным накануне войны.
Самый "рисковый" был, возхможно, фильм "Моя любовь", где под
"любовью" имелось в виду ухаживание. Даже слово "аборт", за который
тогда судили, звучало почти как матерное, неприличное. Статью под таким
названием в разделе происшествий в воронежской газете "Коммуна" моя
тетка-врач стыдливо не стала мне объяснять, когда я наивно спросил: "А
что такое аборт?".
Впрочем, недосказанность, ложь были основой всей советской
жизни. Уже взрослым, я часто вспоминал слова доброй учительницы на уроке
истории в пятом классе: "Запомните, дети: во Франции в XV веке
(Столетняя война) еще было людоедство. Запомните это".
512

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
5 марта 1922 года берлинская газета "Руль" писала о людоедстве в
советской России, приводя слова из самарской газеты "Коммуна" от
последних чисел января, где появилась статья "Страшное явление": "Голодные
семьи...вырывают трупы из могил и употребляют их в пищу. Но на этом
дело не останавливается. Трупоедство кое-где переходит в прямое
людоедство, людей режут, чтобы их съесть. Эти случаи носят единичный
характер, но о них нужно бить в набат".
Осенью 1942 года я видел, как за людоедство в Киеве был повешен
мужчина. Весь день он висел на изящном фонаре бульвара Шевченко,
справа при "выходе" бульвара на Крещатик. Вокруг стоял народ... В
советской России за людоедство не вешали.
15 августа 1942 г. Из Дневника
"Папа первый раз (к 8 часам) пошел на службу. Дождик.
Рассказывают, что зимой, при сильном морозе, немцы вели По городу на расстрел
матросов в одних трусах. Людей, которые хотели дать им одежду, немцы не
подпускали и били... Ходил на базар за русско-немецким словарем".
Отец определился на службу в Институт рыболовства Академии наук
(на ул. Короленко), во главе которого стоял немецкий профессор Мантей-
фель. Научным руководителем был проф. Белинг, работы которого отец
знал еще до войны, когда в апреле 1941 году опубликовал в немецком
журнале "Zoologischer Anzeiger (Leipzig, Bd 133. Heft 11\12. S. 277-285) свою
статью о гибридизации рыб. Оттиски этой статьи немцы прислали в самый
канун войны, и отец опасался затем лихих последствий для себя.
Рассказывают, что взрыв Крещатика через несколько дней после
вступления немцев в город потряс их. После этого немцы приказали всем
евреям, взяв с собой ценные вещи, явиться и увели их на кладбище (Бабий
Яр), где расстреляли и сровняли длинный ров в 8 метров длины и 4 метра
ширины.
При вступлении немцев в город некий парень выбежал из ворот и
бросил в машину с немцами фанату, и тут лее был убит. Зимой много
народу помирало от голода и холода.
Когда только началась война, в Киеве ловили немецких шпионов.
Идет по улице человек и спросит у прохожего "как пройти". Сейчас же
комсомольский патруль задерживал "неизвестного", а при попытке
убежать избивал и передавал милиции. Теперь нравы изменились. Рабочий на
аэродроме украл канистру бензина, и девчата, работавшие при немцах, тут
же донесли. Его расстреляли.
513

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Сегодня отправился на базар, где продается все: примусные горелки
и книги, старые гвозди и золото, бриллианты. Я искал русско-немецкий
словарь (немецко-русский у меня был из Воронежа). После долгих поисков
кто-то сказал мне, что только что видел его. Я спросил: "Где?", не
догадываясь, что надо было спросить: "Почем?**. В Воронеже я привык, что все
дешево, но ничего не достать. В Киеве при немцах совсем другая картина:
все есть, но очень дорого. Дойдя до этого русско-немецкого словаря, я
лишь облизнулся, узнав, что за него хотят 400 карб* (40 марок). Так
произошло приобщение к рыночной экономике.
Рядом лежали самые разные книги: "Капитал" Маркса и Библия,
"Путешествия по святым местам", "Мойдодыр", "Чапаев" Фурманова и
старое издание "Приключений Шерлока Холмса", книги о лесоразведении и о
проявлении негативов. И, конечно, Жюль Верн, Майн Рид и Дюма. Все
названия я старательно переписал в свой Дневник, а также некоторые
цены: нож с вилкой из нержавеющей стали - 100 карбованцев (10 марок),
чистая тетрадь - 3 карб., общая тетрадь - 5 карб. Продавец изрек: "Цены
знает не приценивающийся, а покупающий" (то есть при продаже цена
может быть снижена).
Моя страсть схватить момент действительности, будь то базарные
цены или случайный разговор, зародилась еще в Воронеже на
Студенческой, т.е. до 1939 года. По вечерам я выходил тогда на улицу и
пристраивался сзади какой-нибудь беседующей пары прохожих. Обычно это были
мужчина и женщина. Целый квартал я шел за ними, вслушиваясь в их
малопонятные рассуждения о деньгах, о детях, о каких-то людях, о поездках,
любовных историях и прочую болтовню. Запомнив все мелочи, я входил в
первый попавшийся подъезд и карандашом записывал услышанное в
записную книжку. Возможно, это было в 1937 году и отражало дух того
"бдительного" времени. Ребенок понимает все по-своему. Через несколько
лет я с интересом прочел эти малопонятные записи. Если бы я читал
Джойса или романы "черного юмора", то, наверное, нашел бы сходство...
Впрочем, все записи погибли в Воронеже.
16 августа 1942 г. Из Дневника
"Сегодня мы пошли в нашу квартиру, выделенную нам на
Пушкинской улице, дом 23, кв. 13 (на 6-ом этаже), с балконом, откуда открывался
вид на значительную часть Киева. Перевезя на тележке вещи с
Гоголевской, мы впервые ночевали в своей квартире".
514

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
Прошел ровно месяц с того дня, как немцы в Воронеже выгнали нас
с квартиры, где я прожил три года, может быть самые важные,
формирующие сознание.
Все началось, правда, еще в 1936/37 году, когда готовили и
праздновали 100-летие гибели Пушкина (именно праздновали юбилей, хотя
отмечалось 100-летие со дня смерти). И я мог бы повторить слова Бунина:
"Пушкин был для меня в ту пору подлинной частью моей жизни" ("Жизнь
Арсеньева, 3, VIII). Не могу сказать, что слышал о поэте с младенчества или
что имя его постоянно упоминалось в нашей семье. Нет, я открыл его сам,
когда в 1936 году началась подготовка к 100-летнему юбилею.
Это был общенародный праздник, первый в моей жизни. И я
воспринимал его как подлинно радостный праздник. В этот день, 10 февраля,
мне разрешили не готовить урок по музыке, и я с гордостью ходил около
большого черного Беккера, рояля, оставшегося от деда, не поднимая
крышки и с сознанием того, что никто не может заставить меня сегодня
играть ненавистные гаммы и экосез Гуммеля.
Вместо этого я целый день сидел за подготовкой своей
энциклопедии, о которой писал 15 июля. В течение 1937 года из маленькой тетрадки
она превратилась в "многотомную" (пять или даже более тетрадей)
рукопись, созданную по образцу старой дедовской энциклопедии Южакова,
которую я старательно читал. Все, что я ни делал в те годы, проходило под
знаком Пушкина, позднее - "Записок охотника" Тургенева, которым я
пытался подражать, выходя поутру в старый заросший парк в Ново-
Животинном "на этюды". Делая записи всего, что видел и слышал вокруг:
воздух, свет, шелест листвы, пение птиц, пейзаж заброшенного парка, свои
мысли...
А "страна" жила другим: бесчисленные героические подвиги
"советского народа", война в Испании, расцвет "многонациональной
культуры". Именно тогда в среде "новой советской интеллигенции" появилось
расхожее суждение, что "я и моя семья всем обязаны советской власти".
Действительно, только благодаря физическому уничтожению
большевиками духовенства (в одном Петрограде в 1918 году было расстреляно 500
священнослужителей!), дворянства, купечества, казачества,
интеллигенции, а затем и крестьян ("антоновщина"), матросов, рабочих, — некоторые
выходцы из крестьянства и рабочих смогли занять их место в духовной и
трудовой жизни России. Эта "новая советская интеллигенция" не хотела
вспоминать, что ее выдвижение произошло на крови миллионов
расстрелянных и сосланных. Тени убиенных и замученных советской властью за
семь десятилетий и поныне стоят за спиной тех, кто безнравственно
повторяет: "Всем в этой жизни я обязан советской власти, нашему советскому
строю".
Был в Воронежском пединституте профессор Смычников. пьянчуга,
жил напротив нашей квартиры. В анкете он с гордостью писал: "До рево-
515

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
люции меня всякая сволочь по морде била, а теперь я советский
профессор...". Так создавалась наша новая интеллигенция, "всем обязанная
советской власти". *
Но была тогда и другая интеллигенция. Один из сотрудников Музея
Л.Н.Толстого в Ясной Поляне - Хмелинин, который бывал у нас до войны,
рассказывал, что как-то в 20-е годы, когда директором Музея была
Александра Львовна Толстая, рабочие при переделке какого-то шкафа в доме
Толстого обнаружили тайник с потайным дневником жены писателя - Софьи
Андреевны. Александра Львовна была в отъезде, и дневник попал к Хмели-
нину. Он был занят и не прочитал его, однако его мать за ночь прочитала
находку. На следующий день приехала Александра Львовна и забрала
дневник, который не вошел в публикацию дневников Софьи Андреевны.
ЭПИЛОГ
(Киев - Белая Церковь. 1942-1943)
В начале сентября в Киеве стояли удивительно солнечные, тихие,
светлые дни и вечера. Бунин пишет ("Жизнь Арсеньева", IV, XII), что
после Ельца в Харькове его поразила хмягкость воздуха и то, что света в нем
больше. Такое же впечатление от Киева, на который я смотрел с балкона
шестого этажа, возникло и у меня.
Мысли лее возвращались к родному городу. Был слух, что 16 августа
красные взяли Воронеж. (Так я привык говорить с 1939 года, когда
отмечалось 20-летие взятие красными Воронежа). В Петровском сквере
раскачиваются повешенные немцами за то, что пытались пробраться в свои
квартиры в запретной зоне. Один повешен на руке статуи Ленина на площади
20-летия Октября (перед зданием обкома партии).
Из Воронежа приехала переводчица, служившая у немцев за питание
и 500 рублей (50 марок) в месяц. Говорит, что там ежедневные сильные
бомбежки русских.
В Киеве выходят три газеты: "Deutsche Ukraine Zeitung", "Нове ук-
рашське слово" и "Последние новости" (первые две ежедневные, третья по
понедельникам). Город говорит на трех языках: немецком, украинском и
русском. Немецкий все более вытесняет украинскую мову.
В Киеве спокойная тыловая жизнь, но по ночам по небу ползают
прожекторы, иногда летят светящиеся пули. На базаре (Бессарабке)
частые облавы для отправки на работы в Германии, подорожал хлеб и другие
продукты.
Единственным легальным союзом в Киеве был Дом ученых. Он
расширился до 700 членов, что вызывало недовольство нехмецкого командова-
516

Журнал Д/1Я себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
ния (откуда столько "ученых"!). Члены Дома ученых получают паек по 4-й
немецкой категории, т.е. самой последней. Другие союзы, "дома", артели,
объединения не разрешаются. Когда украинские письменники хотели
организовать свой союз, то организаторы были арестованы.
24 августа ездили всей семьей купаться на Труханов остров, прошли
мимо Владимирской горки. 3 сентября я впервые увидел памятник Богдану
Хмельницкому и Софийский собор. 13 сентября мы с Нюрой ходили в
Дарницу за картошкой, проходили вблизи Киево-Печерской лавры. 14
сентября я впервые увидел памятник Шевченко и университет. 27 сентября
ходили всей семьей в Киево-Печерскую лавру (ближние пещеры), по
дороге осмотрели могилу Аскольда (немецкий склад с часовым). Проходя в
апреле 1943 возле Аскольда, увидел огромное кладбище - тысячи желтых
крестов с черной свастикой, копали новый длинный ров, а по узким
дорожкам ходили немцы и немки, военные и штатские.
10 сентября, утром и в ночь с 13 на 14, сильная стрельба зениток.
Полицейский потом сказал, что советский самолет сбросил бохмбу.
Приехавшая вместе с нами из Воронежа Зельма Карловна Грюнберг
(жена профессора Пивоварова, преподававшая в Воронежском
университете немецкий язык) сразу вступила в фольксдёйче, что давало ей
преимущество в пайках. "Чистые" немцы назывались рейхсдёйче и были вне
конкуренции. Похмню, она пришла к нам домой на Пушкинскую, писала
Curriculum vitae для вступления в фольксдёйче и предлагала последовать ее
примеру и тоже "вступить". Мои родители в недоумении отказались, хотя
моя прабабка по материнской линии была голландка, что почти то же
самое, что и немка. Вступление в фольксдёйче было довольно свободное:
нужен был один или два свидетеля, которым и предлагала для нас стать
Зельма Карловна. В ноябре-декабре 1943 г. она жила с нами в деревне Песчаная
вблизи Белой Церкви и не раз предотвращала поборы и мародерство
немецких солдат, как только заговаривала с ними по-немецки, который знала
отлично.
Как-то осенью 1942-го года я взял билеты в киевскую оперу на
"Травиату". Мы с мамой сидели в бельэтаже рядом с молоденьким
немецким офицером. В театре были почти одни немцы. Виолетта пела по-
украински, Альфред - по-русски. В перерыве мы вышли в фойе, а когда
вернулись, немецкий лейтенант стал совать мне 75 карбованцев, которые я
де потерял. Я отказывался, ибо не терял.
И только когда матушка спросила у меня, где деньги, которые у меня
должны были быть, я полез в карман и понял, что каким-то образом
выронил их. Мне было страшно неудобно просить эти деньги обратно у
лейтенанта (как будто я теперь надумал присвоить их), но он, видимо, понял мой
разговор с мамой и с улыбкой протянул мне деньги. Это произвело на
меня, пожалуй, большее впечатление, чем впервые слышанная и так
полюбившаяся мне впоследствии ария Жермона.
517

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
После Сталинграда, когда над городом плыла по радио
торжественная музыка объявленного траура, продажа билетов в Оперу русским и
украинцам была запрещена.
Зиму 1942-43 мы голодали. Я вспоминал, с каким звериным
аппетитом приходил я в Воронеже из школы домой весной 1942 года. В мае, как
всегда, на улицах распускались свечи каштанов. Я подхожу к нашему дому,
весь заряженный аппетитом и чувством весеннего ветра. От избытка
брызжущих сил взбегаю одним духом на самый верх по лестнице.
Запыхавшись, останавливаюсь. Прислушиваюсь. Во всем мире как будто ни
души, кроме меня. Чуткое ухо тревожно ловит каждый звук. Громко стучит
сердце.... Успокаиваюсь. Осторожно спускаюсь домой. Какой вкусный
борщ - тарелка до краев, с черными сухарями, припасенными еще до
войны. Никогда не было так вкусно. Жизнь предстает во всей своей
чувственной полноте - запахах, вкусе, ощущениях тела и души. Раньше такое было
только однажды, когда купался в новой эмалированной ванне и вдруг всем
телом ощутил себя, свое естество в этой теплой, почти горячей воде.
В мальчишеской душе немало тайн, светлых и темных. Мне было 11
лет, когда к нам приехала погостить бабушка Екатерина Аполлоновна и
стала, как я заметил, с первого дня присматриваться ко мне, "наблюдать".
На другой день днем неожиданно остановились старинные дедовские часы
под стеклянным колпаком с маятником в виде круга, вращавшегося то в
одну, то в другую сторону. Эти позолоченные часы стояли на полке под
роялем.
Раз в год отец заводил их. Случилось так, что они остановились при
бабушке, но она не знала, что я это видел. Когда вернулись с работы
родители, они, конечно, напустились на "Шурку" т.е. на меня, что я лазал на
рояль и трогал часы. Я бесстрастно молчал, наслаждаясь тем, как бабушка
посматривает на меня из соседней комнаты и тоже молчит.
Наконец, когда все осуждающие слова в мой адрес были сказаны и я
безропотно перенес несправедливые упреки, бабушка подтвердила, что
часы остановились при ней сами собой. Позже бабушка, человек глубокой
духовности, читавшая Ганди, Тагора и индийскую философию, сказала
моим родителям: "Шура непростой мальчик, с чувством достоинства и
смирения. Он требует особого подхода к себе". Я понял, что мой эксперимент
над взрослыми удался.
Осенью 1942 Киев полнился анекдотами, главным образом
советскими, вырвавшимися, наконец-то, наружу. Я их записывал. 18 октября:
Человек заполняет анкету. На вопрос, где родился, отвечает - в
Петербурге. На вопрос, где получил высшее образование - в Петрограде. На вопрос,
где проживает - в Ленинграде. На вопрос, где желал бы умереть, отвечает -
в Петербурге. Пророческий анекдот!
12 ноября наступили холода, и вся наша семья, четыре человека,
перебралась из нетопленых комнат на кухню. Из незамазанного окна (вместо
518

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
выбитых стекол - фанера) так дует, что пламя коптилки, все время
трепетавшее от сильного наружного ветра, наконец совсем задуло, хотя оно
было далеко от окна, почти посередине кухни. Однажды коптилка упала,
керосин вспыхнул, бумаги на столе загорелись. Я едва успел потушить огонь.
В Дневнике причудливо сплетались выписки из советской
исторической литературы (например, мое рассуждение о 700-летней годовщине
победы Александра Невского над немцами на льду Чудского озера) и из речи
Гитлера накануне 19-й годовщины похода в Фельдгеррнгалле: "Всегда, даже
когда был ребенком, я старался - тогда, возможно, это было дурной
привычкой, а, возможно, и добродетелью - оставлять за собой последнее
слово. И все наши противники могут быть уверены: прежняя Германия
сложила оружие в три четверти двенадцатого, я же принципиально прекращу
борьбу только в пять минут первого!". И моя помета: "Посмотрим!".
Многое что я узнал впервые в оккупированном Киеве. 17 апреля 1943
года записал в Дневнике: "Только сегодня узнал, что немцы-фашисты
преследуют Гейне за его еврейское происхождение". Это отрицание своей
классики меня удивило и возмутило. Впрочем не в меньшей мере, чем за
две недели перед тем, когда я узнал, что украинские националисты в Киеве
"запретили Горького".
Голодную зиму 42-43 я жил в доме лесника в Пущей Водице под
Киевом (ходил туда трамвай). Окна домика выходили прямо в лес. Домик стоял
на бугре, а перед ним пруды с плотиной. Далее небольшая деревенька, с
которой при попутном ветре долетали иногда звонкие голоса петухов.
Изредка по дороге проезжали сани, а наши собаки яростно атаковали их.
Зайцы, в изобилии водящиеся в молодых ельниках, разбросанных по всему
лесу, но ночам подбегали к самым окнам, не давая спать собакам, всю ночь
напролет лаявшим на незваных гостей.
В феврале, после Сталинграда, население заволновалось: "Придут в
Киев или не придут?". В городе, куда я иногда приезжал из Пущей Водицы,
чувствовалось напряжение. 4 апреля по месту моей прописки на
Пушкинской улице пришла повестка - на работы в Германию. Мне уже почти 15
лет. Я перешел на нелегальное положение: сначала несколько ночей
ночевал у Коноплевых, с которыми мы уходили из Воронежа, затем в Пущей
Водице. Отец получил перевод по работе в Белую Церковь (пригородное
хозяйство Роток), и 24 апреля мы перебрались туда на машине. В начале
мая начались почти ежедневные бомбежки Киева, особенно нашего
центрального района.
Я в последний раз любовался великолепной картиной,
открывающейся с балкона шестого этажа. Опускаясь к горизонту, светло-оранжевый
диск солнца касается кончика креста Владимирской церкви. Накануне
солнце садилось сбоку храма и светилось сквозь розовый туман. Таково
было последнее впечатление от Киева. Когда я вернулся в Киев через 30
лет, меня с дочерью в квартиру не пустили, а на улице у входа висела мемо-
519

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
риальная доска, что здесь после войны жил какой-то выдающийся
композитор.
Когда немцы взяли Воронеж, то часы были переведены на час назад
(уничтожение гак называемого декретного времени). В начале ноября 1942
года в Киеве часы были переведены еще на час назад (переход с летнего на
зимнее время). Но как ни вертели стрелки в ту или иную сторону, время
шло своим чередом, обгоняя память, которая застревала на каких-то
поворотах пути, а другие месяцы и годы оставляла безо всякого внимания, как
бы навсегда выбрасывая из себя.
Но вдруг всплывают отрывочные воспоминания далекого прошлого,
из которого и вырастало настоящее. Из жизни хмаленького городка Сер-
добска, где до 1937 года я жил у тети Вали каждое лето. Однажды на поле за
городом приземлился самолет Водопьянова (так говорили). Отлично
помню, как по полю вправо от кладбища, уже за городом, бежали кучки народа,
взрослые и дети.
Похмню, как яркой лунной ночью (полная красная луна стояла низко
над горизонтом, подобно заходящему' солнцу) мы, человек семь,
возвращались из дальнего леса со сбора грибов. С правой стороны темный густой
лес, переходящий перед городом в кладбище, а с друтой огромное поле и
над ним "заходящее солнце" — восходящая луна. Мы идем и поем "У
самовара я и моя Маша...".
Краткие, как вспышка молнии, воспоминания. Записи более чем
полувековой давности рукой подростка ~ огоньки незатухающей памяти
среди ночи забвения, опустившейся на прошлое. Если бы не они, эти
светящиеся эфемериды былого, то своевольная память, отягощенная грузом
многих десятилетий, унеслась в такие дали и высоты, которые, как часто
бывает в воспоминаниях, имели бы лишь косвенное отношение к людям и
жизни того времени.
Наши деды мечтали об "огоньках" впереди (Короленко), которые
превратились во всепожирающее пламя революции, выжегшее Россию.
Память угасает вместе с человеком. Но остаются "огоньки" в ночи
прошлого. Пусть же они светят своим прерывистым, но ярким светом, эти
"огоньки позади".
И вот постскриптум. Летом 1946 года фронтовики-победители
пришли учиться в Ленинградский университет, обладая огромным
самомнением. Однажды в университетской столовой такой боевой офицер сидел со
мной за одним столиком. Неожиданно заметил в мой адрес:
— Желторотый птенец!
Я, действительно, пришел в университет из школы. И робко
спросил:
— А вам сколько лет?
— Двадцать четыре, — гордо ответил он.
520

Журнал для себя (Воронеж — Киев. 1942 год)
— Видите ли, мне, может быть, со временем и будет 24. А вот вам уже
никогда не будет 18.
На этом разговор оборвался.
Прошло полвека. Где-то он теперь, мой гордый знакомец.
Манихино - Коктебель - Москва, 1992-1996
521

БИБЛИОГРАФИЯ ТРУДОВ*
1955
Роман о простых людях Англии <Дж. Линдсей> // Коммунист. Саратов,
1955. 10 сент. № 215 (6315). С. 4.
1956
"Филантропы в рваных штанах" <Р.Трессел> // Иностранная литература.
1956. №4. С. 258-259.
Комментарии // Шоу Б. Избранные произведения: В 2 т. М.: "Худож. литЛ
1956. Т. 1. С. 719-733. Т.2. С. 653-665.
1957
Байрон, Шелли и современная им английская массовая поэзия // Известия
АН СССР. Отделение литры и языка. 1957. Т. 16. № 4. С. 311-323.
Антология чартистской литературы // Вощюсы литературы. 1957. № 5. С.
239-242.
Советская наука о революционной литературе Запада // Вопросы
литературы. 1957. № 8. С. 171-192 (В соавторстве).
Die Massenposie in England am Ende des 18. und zu Beginn des 19. Jahrhunderts //
Zeitschrift für Anglistik und Amerikanistik. 1957. Heft 4. S. 357-377.
1958
Забытые страницы английской поэзии // Вопросы литературы. 1958. № 3.
С. 165-187.
Глава 9. § 3. Роберт Трессел // История английской литературы. М.: Изд-во
АН СССР, 1958. Т. 3. С. 343-349.
Октябрь и зарубежная литература // Иностранная литература. 1958. № 5.
С. 180-192 (В соавторстве).
Зарубежные связи советской литературы 20-х годов // История русской
советской литературы: В 3 т. М.: Изд-во АН СССР, 1958. Т. 1. С. 471-489 (В соавторст-
В библиографию не вошли многочисленные рецензии и рефераты в журналах: "Новые
книги на рубежом'* (М.. 1954-1965). "Современная художественная литература за рубежом"
(М.. 1961-1973). "Бюллетени Совинформбюро" (М., 1960-1964), реферативный журнал но
литературоведению 111ШОН АН СССР — РАН (1976-2000)» американский реферативный
журнал "Abstracts of English studies'" (Champaign, Illinois. 1958-196f>).
322

Библиография трудов
ве). То же на венгерск. яз. в журнале "Filolôgiai közlöny". Budapest, 1959. № 3-4. 313-
327. old.
Forgotten pages of English poetry // Anglo-Soviet journal. London, 1958. P. 13-19.
1959
Готический роман // Вопросы литературы. 1959. Jsl9 2. С. 247-250.
1960
Наш друг Джек Линдсей (К шестидесятилетию английского писателя) //
Литература и жизнь. 1960. 19 октября. № 124 (394). С. 4.
Зарубежные связи советской литературы 30-х годов // История русской
советской литературы: В 3 т. М.: Изд-во АН СССР, 1960. Т. 2. С. 451-469 (В
соавторстве).
Конгресс американских компаративистов // Вопросы литературы. 1960. №
10. С. 219-224.
Всесоюзная дискуссия о взаимосвязях и взаимодействии национальных
литератур // Известия АН СССР. Отделение лит-ры и языка. 1960. Т. 19. № 3. С. 266-
269. То же на венгерск. яз. в журнале "Filolôgiai közlöny". Budapest, 1960. № 2.
Сучасний английський антиколотальний роман // Всесвгг. Кшв. 1960. № 5.
С. 127-130.
Комментарии // Марк Твен. Собрание сочинений: В 12 т. М.: "Худож. лит.",
I960. Т. 5. С. 653-664 (В соавторстве).
Ред.: Каталог выставки ''Взаимосвязи и взаимодействие национальных
литератур". М., 1960.
1961
Массовая поэзия в Англии конца XVIII — начала XIX веков. М.: Изд-во АН
СССР, 1961.275 с.
Содержание: Введение. С. 3-8; Глава I. Массовая поэзия корреспондентских
обществ. С. 9-64; Глава II. Поэты корреспондентских обществ (Томас Сиене, Джон
Телуол, Джеймс Монтгомери). С. 65-104; Глава III. Луддитские песни. С. 105-113;
Глава IV. Массовая радикально-демократическая поэзия начала XIX века. С. 114-
164; Глава V. Массовая революционно-демократическая поэзия начала XIX века. С.
165-190; Глава VI. Байрон, Шелли и современная им массовая поэзия. С. 191-210;
Глава VII. В эпоху чартизма. С. 211-223. Библиография. С. 224-270.
Рец.: Marton M. il Filolôgiai közlöny. 1963. № 1-2. 278-283. old.
Об особенностях взаимосвязей литератур в период буржуазных революций
конца XVIII в. // Взаимосвязи и взаимодействие национальных литератур.
Материалы дискуссии 11-15 января 1960 г. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 395-398.
Зарубежные связи советской литературы 40-50-х годов // История русской
советской литературы: В 3 т. М.: Изд-во АН СССР, 1961. Т. 3. С. 543-562 (В
соавторстве). То же на венгерск. яз. в журнале "Filolögiai közlöny". Budapest, 1960. № 3-4.
543-562. old.
Современная английская новелла — Modern English short stories / Составление.
M.: Foreign languages publishing house, 1961. 559 с 2-е изд. 1963.
523

Библиография трудов
Предисловие. // Там же. С. 3-21.
Критико-биографические справки о писателях. // Там же. С. 499-555.
Теккерей в России (К 150-летию со дня рождения) // Литература в школе.
1961. №3. С. 82-84.
Комментарии // Марк Твен. Собрание сочинений: В 12 т. М.: "Худож. лит.",
1961. Т. 10. С. 702-729.
Взаимосвязи и взаимодействие национальных литератур. Материалы
дискуссии 11-15 января 1960 г. / Подготовка текста. М.: Изд-во АН СССР, 1961. 439 с.
(Совместно с другими).
1962
Некоторые особенности взаимосвязей литератур в период буржуазных
революций конца XVIII века (На материале американской и английской массовой
поэзии) //Из истории литературных связей XIX века. М.: Изд-во АН СССР, 1962.
C. 15-36.
Рец.: Левин Ю.Д. // Вопросы литературы. 1963. № 12. С. 193-197.
Американский юморист (К 100-летию со дня рождения ОТенри) //
Литература в школе. 1962. № 4. С. 94-96.
Послесловие // Корделл А. Поругание прекрасной страны. Роман. Пер. с
англ. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1962. С. 319-326.
Р.Бейдж. — С.Беккет. — Э.Беллами. — А.Бен. — Э.Браунинг. — 'Вестник
иностранной литературы". — А. и Э. Во // Краткая литературная энциклопедия. М.:
"Советская энциклопедия", 1962. Т. 1. С. 496, 500, 511, 536,727-728, 948, 999.
Советская литература за рубежом. 1917-1960. М.: Изд-во АН СССР, 1962. 226
с. (В соответствии с Т.В.Балашовой и О.В.Егоровым).
Библиография. От составителя // Там же. С. 169-219.
Рец.: Голик И. // Иностранная литература. 1963. № 6. С. 262-264; Balan
D. // Romanoslavica. Bucureçti, 1964. P. 536-537; Weiss E. il Zeitschrift für Slawistik.
Berlin, 1965. Bd 10. Hf. 5. S. 776-780.
A Little-Known story: Bellamy in Russia // Edward Bellamy abroad: An American
prophet's influence/ Ed. by Sylvia E.Bowman. N.Y.: Twayne publishers. 1962. P. 67-85.
Публикация: Bellamy E. Some account of the propaganda work in America which has
followed "Looking Backward" // Там же. С .439-444.
Ред.: Взаимосвязи и взаимодействие национальных литератур.
Библиография (1945-1960). М.: ФБОН АН СССР, 1962. Ч. 1-3. 958 с. (Совместно с другими).
Рец.: Weiss Е. /7 Zeitschrift für Slawistik. Berlin. 1965. Bd 10. Hf. 4. S. 595-598.
1963
Психография — "новый метод" в литературоведении США // Вопросы
литературы. 1963. № 9. С. 126-128. То же на англ яз. в журнале "Soviet literature". 1964.
N 1. P. 155-157.
Примечания. — Краткий хронограф жизни и творчества Байрона. — Отзывы
современников. Библиография // Байрон. Дневники. Письма / Изд. подготовили
З.ЕАпександрова, А.А.Клистратова, А.Н.Николюкин. М.: Изд-во АН СССР, 1963. С.
359-423. (Литературные памятники). 2-е изд. 1965.
524

Библиография трудов
Байрон в России (К 175-летию со дня рождения великого английского
поэта) //Вечерний Ленинград. 1963. 22 января. № 18. С. 3.
1964
Становление американской национальной поэзии в эпоху войны за
независимость // Проблемы истории литературы США. М.: "Наука", 1964. С. 5-72.
"Писатель великого таланта" — так его назвал Чернышевский (Сто лет со
дня смерти Натаниела Готорна) // Литературная газета. 1964.21 мая. № 60. С. 4.
Примечания и подготовка текста // Луначарский A.B. Собрание
сочинений: В 8 т. М.: иХудож. литЛ 1964. Т. 4. С. 478-522 (Совместно с другими.
Готический роман. — Т.Гуд. — "Дейли уоркер". — Д.УДжерролд. — Э.Джонс.
— Т.А.Джэксон. — С.СДинамов // Краткая литературная энциклопедия. М.:
"Советская энциклопедия", 1964. Т. 2. С. SOI, 430-431,556, 649-650,657,664,696.
Ред.: Проблемы истории литературы США. М.: Наука, 1964. 483 с.
( Совмести о с другим и ).
Ред.: Вильям Шекспир: К четырехсотлетию со дня рождения. 1564-1964.
Исследования и материалы. М.: "Наука", 1964. 486 с. (Совместно с другими).
Ред.: Шекспир на русском языке (Библиография переводов и критических
работ) // Вильям Шекспир: К четырехсотлетию со дня рождения. 1554-1964.
Исследования и материалы. М.: "Наука", 1964. С. 403-476.
1965
Наследие чартистской литературы и современность // Генезис
социалистического реализма в странах Запада. М.: "Наука", 1965. С. 28-45.
Примечания и подготовка текста // Луначарский A.B. Собрание
сочинений: В 8 т. М.: "Худож. лит.", 1965. Т. 5. С. 645-730 (Совместно с другими); Т. 6. С.
517-610 (Совместно с другими).
Ред.: Жантиева Д.Г. Английский роман XX века. М.: "Наука", 1965. 346 с.
1966
Shakespeare in the Soviet Union: A collection of article / Ed. by R.Samarin and
A.Nikolykin. Moscow: Progress publishers, 1966.276 p.
Рец.: Rubinstein Annette// Science & Society. N.Y., 1968. P. 413-421.
К истории дружеских связей Т.Драйзера с Советским Союзом //
Филологические науки. 1966. № 4. С. 155-161.
Блудные дети Америки // Литературная газета. 1966. 22 декабря. № 151
(4074). С. 4.
Р.Карлейль. — Т.Карлейль. — Ч.Кингсли. — У.Коббет. — С.Т.Колридж. —
А.Копнард. — Корреспондентских обществ поэзия. — Дж.Ф.Купер. — Т.Купер. —
Т.Кэмпбелл. — Кюневульф // Краткая литературная энциклопедия. М.: "Советская
энциклопедия", 1966. Т. 3. С. 411-413, 517-518, 618, 667-669, 721, 758-759, 904-907,
944, 947.
1967
Изучение в Советском Союзе истории литературы Западной Европы и
Америки // Известия АН СССР. Серия лит-ры и языка. 1967. № 5. С. 420-431.
525

Библиография трудов
Джонс. 1819-1869 <статья и составленио // История эстетики. Памятники
мировой эстетической мысли. М.: "Искусство*, 1967. Т. 3. С. 827-832.
Американская литература XX века // Филологические науки. 1967. № 3. С.
136-139 (рец. на кн. Я.Н.Засурского. Изд-во МГУ, 1966).
Новая эпоха в мировой литературе // Известия. 1967. 12 июля. № 163
(15557). С. 3.
Генри Дэвид Торо // Литературная газета. 1967.12 июля. № 28. С. 13.
Слава Фенимора Купера // Литературная газета. 1967. 29 ноября. № 48. С.
13.
Die amerikanische Romantik und unsere Epoche // Zeitschrift für Anglistik und
Amerikanistik. 1967. Hf. 4. S. 347-374.
У.СЛендор. — ДЛессинг. — ДжЛиндсей. — У.Дж.Линтон. — Луддитские
песни. — Ч.Лэм. —Э.Макензи. — Т.Б.Маколей. — Дж.Макферсон. — Э.Маркс-Эвелинг. —
Международное объединение революционных писателей. — Дж.Масси. —
Дж.Монтгомери. — Т.Мур. — Э.Мур // Краткая литературная энциклопедия. М.:
"Советская энциклопедия", 1967. Т. 4. С. 116, 167, 200-201, 204-205, 239-240, 474,
519-520, 524-525, 530-531,628-629,681,727-728,950,1022,1023.
1968
Американский романтизм и современность. М.: "Наука", 1968. 411 с.
Содержание: Введение. С. 5-27; Глава 1. Первый поэт-романтик Нового
света. С. 28-48; Глава 2. Рождение романтизма в прозе. С. 49^75; Глава 3. Америка Ни-
кербокера. С. 76-93; Глава 4. "Естественный человек" и "новое общество"
(Социальный роман Джеймса Фенимора Купера). С. 94-188; Глава 5. Новеллистика
Эдгара По. С. 189-250; Глава 6. Иллюзия и реальность Америки (Натаниел Готорн).
С. 251-294; Глава 7. Человек против Белого кита. С. 295-355; Глава 8. Уолденский
мечтатель. С. 356-382; Глава 9. Живое наследие. С. 383-397. Библиография. С. 398-
404. Указатель имен.
Рец.: Ковалев Ю. // Вопросы литературы. 1969. № 7. С. 222-225;
Мулярчик A.C. // Филологические науки. 1969. № 4. С. 113-116; Урнов М. //
Литературная газета. 1969.27 февраля. № 9. С. 5; Gilenson В. // Moscow news, 1969. April 26; Riese
U. // Zeitschrift für Anglistik und Amerikanistik. 1970. JSfe 2. S. 202-205; Katona A. //
Hungarian studies in English. 1970, № 5; Yaroslavtsev G. // Soviet literature. 1969. № 7. P. 175-177.
Ирвинг В. История Нью-Йорка / Издание подготовили А-А.Елистратова,
А.Н.Николюкин, В.И.Ровинский. М.: "Наука", 1968. (Литературные памятники) 363
с.
"История Нью-Йорка" Вашингтона Ирвинга // Там же. С. 297-322.
Примечания. // Там же. С. 323-355.
"Интернациональная литература" // Очерки истории русской советской
журналистики. 1933-1945. М.: "Наука", 1968. С. 403-443 (В соавторстве с
С.А.Коваленко).
Жаркое лето 1831 года <У.Стайрон> // Литературная газета. 1968. 28
февраля. № 9. С. 14-15.
Глава 9. Зарубежные литературы. § 1 // Советское литературоведение за 50
лет. Л.: "Наука", 1968. С. 301-329 (В соавторстве с Р.М.Самариным).
Международные связи советской литературы 40-50-х годов // История
русской советской литературы: В 4 т. М.: "Наука", 1968. С. 499-520.
526

Библиография трудов
Ч.Мэтьюрин. — "Народная газета". — Р.Николл. — Дж.Оррлл. — "Панч*. —
Т.Пейн // Краткая литературная энциклопедия. М.: "Советская энциклопедия",
1968. Т. 5. С. 44,106,287,467,582-583,638-639. >
Ред.: Советское литературоведение за 50 лет. Л.: "Наука", 1968.429с. (Вместе
с другими).
Ред.: Взаимосвязи и взаимодействие литератур мира. Библиография (1961-
1965). М.: ФБОН, 1967 (на обложке 1968). Ч. 1-2.502 с.
1969
Сервантес в американской литературе // Сервантес и мировая литература,
М.: "Наука", 1969. С. 141-149.
Споры о национальном характере литературы США // Современное
литературоведение США: Споры об американской литературе. М.: "Наука", 1969. С. 49-
79.'
Американская секция МОРПа (Клубы Джона Рида) // Литературное
наследство. М.: "Наука", 1969. Т. 81. Из истории МОРПа. С. 459-486.
Английский роман начала ХГХ века // Вопросы литературы. 1969. № 8. С.
232-234.
Герман Мелвилл // Литературная газета. 1969.23 июля. № 30. С. 14.
Кодекс профессора Годеса // Литературная газета. 1969. 20 августа. № 34.
С. 15.
Ред.: Современное литературоведение США: Споры об американской
литературе. M.: "Наука", 1969.352 с. (Вместе с другими).
1970
Жизнь и творчество Эдгара Аллана По // По Э А. Полное собрание
рассказов. М.: "Наука", 1970. (Литературные памятники) С. 693-728.
Примечания. — Основные даты жизни и творчества Эдгара Аллана По //
Там же. С. 729-792. Примечания переизданы: По ЭА. Полное собрание рассказов.
СПб.: "Кристалл", 1999. С. 991-1083.
Реализм и модернизм в творчестве Нормана Мейлера // Проблемы
литературы США XX века. М.: "Наука", 1970. С. 30-47.
Международные связи советской литературы // История советской
многонациональной литературы: В 6 т. М.: "Наука", 1970. Т. 3. С. 594-608.
Русско-немецкие литературные взаимосвязи // Вопросы литературы. 1970.
№ 7. С. 233-234.
Горький и США (По неопубликованным материалам) // Горький и
современность. М.: "Наука", 1970. С. 440-445.
<Выступление на VI конгрессе славистов> // VI Международный конгресс
славистов в Праге. 7-13 августа 1968. Прага: Изд-во Чехословацкой академии наук,
1970. С. 416.
Ред. переводов: По ЭА. Полное собрание рассказов. М.: "Наука", 1970.
(Литературные памятники) 799 с.
527

Библиография трудов
Ред.: Проблемы литературы США XX века. М.: "Наука*', 1970 (Вместе с
другими).
1971
Shakespeare in der Sowjetunion // Shakespeare Jahrbuch. Weimar, Bd 107. S. 98-104
(В соавторстве с Р.М.Самариным).
Б.Проктер (Барри Корнуолл). — Р.М.Самарин. — Р.Саути. — "Северная
звезда" // Краткая литературная энциклопедия. М.: "Советская энциклопедия", 1971.
Т. 6. С. 34,634,689-690, 714.
Вальтер Скотт в России // Московский комсомолец. 1971.15 августа.
О возникновении романтизма в литературе США // Научная конференция
по проблемам литературы Просвещения (18-20 января 1970 года) М.: Изд-во
Московского университета, 1971. С. 75-77.
Примечания // Марк Твен. Приключения Тома Сойера. Приключения
Гекльберри Финна. Рассказы. М.: "Худож. лит.", 1971. (Библиотека всемирной
литературы) С.728-729.
1972
Массовая культура и литература в США // Идеологическая борьба и
современная культура. М.: "Наука", 1972. С. 172-183.
Эдгар Аллан По // По Э. Избранные произведения: В 2 т. М.: "Худож. лит.",
1972. Т. 1.С. 5-37 (В соавторстве с В.Неделиным).
Комментарии // Там же. С. 387-413.
Куда идет Америка или Вопрос без ответа // Бурджейли Б. Человек,
который знал Кеннеди. М.: "Прогресс", 1972. С. 5-13.
Литературоведение в США и антикоммунизм // Идеологическая борьба в
литературе и эстетике. Сб. статей. М.: "Худож. лит.", 1972. С. 98-121 (В
соавторстве).
Дж.Соммерфилд. — Т.Спенс. — США (Литература между Войной за
независимость и Гражданской войной). — У.Стайрон, — Н.И.Стороженко. — Дж.Телуол. —
Р.Трессол. — Х.Уолпол. — М.Уолстонкрафт. — М.В.Урнов // Краткая литературная
энциклопедия, М.: "Советская энциклопедия", 1972. Т. 7. С. 25-28,65,119, 136, 209-
210, 459, 612,816-818,833-834.
Карикатуры Элейн Рили // Литературная газета, 1972. 18 октября. № 42. С.
4.
Lotsen der Wissenschaften. Interview // Deutsche literarische Zeitung. 1972. № 26. S 7.
<Статьи об американской литературе и культуре> // Granma. Habana. 1972.
5,8, 16, 23 febr.
Realism and modernism in the works of Norman Mailer // Soviet criticism of American
literature in the sixties / Ed. by C.R.Proffer. Ann Arbor Ardis, 1972. P. 71-87.
1973
К типологии романтической повести // К истории русского романтизма.
М.: "Наука", 1973. С. 259-282.
Тема негритянского протеста // Основные тенденции развития
современной литературы США. М.: "Наука", 1973. С. 217-247.
528

Библиография трудов
Типология жанра романтической новеллы в восточнославянских
литературах в сравнительном отношении // Славянские литературы. VII Международный
съезд славистов. Варшава, август 1973 г. Доклады советской делегации. М.: "Наука",
1973. С. 319-337.
Антикультура: Массовая литература США. М.: "Знание", 1973.64 с.
Рец.: Засурский Я. // Литературная газета. 1973.6 июня.
Мир Фолкнера // Литературная газета. 1973.20 июня. № 25. С. 15.
5000 рецензий <аСовременная художественная литература за рубежом"> //
Литературная газета. 1973.10 октября. № 41. С. 3.
Крылатые строки русской поэзии // Наука и жизнь. 1973. № 10,11, 12; 1974.
№ 2, 3 (В соавторстве).
Past and present discussions of American national literature // New literary history. 1973.
Spring, Vol. 4. P. 575-590.
Ред.: Взаимосвязи и взаимодействие литератур мира. Библиография ( 1966-
1970). М.: ИНИОН, 1973. Ч. 1-2.564 с.
Ред.: Урнов Д.М. Робинзон, и Гулливер: Судьба двух литературных героев.
М.:аНаука\1973.88с.
1974
Massenliteratur und Gegenkultur// Weimarer Beiträge, 1974. Hf. 12. S. 35-52.
[Предисловие] // Писатели США о литературе. Сб. статей Пер. с англ. /
Составление А.Николюкина. М.: "Прогресс", 1974. С. 3-20 (Безуказания фамилии).
"Поэзия — это заря...": К 100-летию со дня рождения Роберта Фроста //
Литературная газета. 1974.27 марта. № 13. С. 3 (Без указания фамилии).
Х.Фредерик. — Ф.Френо. — Л.Хант. — Т.Холкрофт. — У.Хон. — Чартистская
литература. — Шекспир в СССР. — Р.У.Эмерсон // Краткая литературная
энциклопедия. М.: "Советская энциклопедия", 1974. Т. 8. С. 134, 145, 212-213, 305, 310,
443,675-676,890-891 (Без указания фамилии).
1975
Американский критический реализм на современном этапе и его
соотношение с другими творческими методами // Идейно-художественные особенности
современного литературного процесса. София: Изд-во Българската академия на
науките, 1975. С. 177-182.
Все начинается с детства ("Зарубежная детская литература") //
Литературное обозрение. 1975. № 9, С. 67-78. (под псевд. К.Кузнецов).
Единство и многообразие // Литературная газета. 1975. 26 ноября. № 48. С.
4. (под псевд. К.Кузнецов).
По Эдгар Аллан // Большая советская энциклопедия. М.: "Советская
энциклопедия", 1975. Т. 20. 1976. С. 187-188 (Безуказания фамилий).
1976
American literature and two revolutions // 20-th century American literature: \ Soviet
view. Moscow: Progress publishers, 1976. P. 19-47 (Без указания фамилии).
О "Непокоренных" Уильяма Фолкнера // Подъем. Воронеж, 1976. № 2. С.
109.
529

Библиография трудов
1977
Эстетика американского романтизма // Эстетика американского
романтизма. Пер. с англ. М.: "Искусство", 1977. С. 9-24.
Комментарии // Там же. С. 428-464.
Комментарии // Литературная история Соединенных Штатов Америки.
М.: "Прогресс", 1977. Г. 1. С. 577-602 (В соавторстве).
Ред.: Либман В А. Американская литература в русских переводах и критике.
Библиография. 1776-1975. М.: "Наука", 1977. 451 с.
Ред. переводов: Фолкнер У. Собрание рассказов. М.: "Наука", 1977.
(Литературные памятники) 631 с.
Сост.: Эстетика американского романтизма. Пер. с англ. М.: "Искусство",
1977.464 с.
1978
Комментарии // Литературная история Соединенных Штатов Америки.
М.: "Прогресс", 1978. Т.2. С. 514-525 (В соавторстве).
Примечания // Шоу Б. Полное собрание пьес: В 6 т. Л.: "Искусство", 1978.
Г. 1.С. 629-646.
1979
Комментарии // Литературная история Соединенных Штатов Америки.
М.: "Прогресс", 1979. Т. 3. С. 595-609 (В соавторстве).
Комментарии // Шоу Б. Полное собрание пьес: В 6 т. Л.: "Искусство", 1979.
Т. 2. С. 661-702 (В соавторстве). Т. 3. С. 621-622,647.
Америка и литература // Огонек. 1979. № 12. С. 25.
Ред.: Взаимосвязи и взаимодействие литератур мира: Библиографический
указатель (1971-1975). М.: ИНИОН, 1979. Ч. 1. 339 с. Ч. 2.259 с. (Вместе с другими).
1980
Введение. Достоевский и Америка. — Достоевский и Фолкнер //
Достоевский в современном литературоведении США. М.: ИНИОН, 1980. С. 5-13, 134-151.
Комментарии // Шоу Б. Полное собрание пьес: В б т. Л.: "Искусство", 1980.
Т. 4. С. 608-617,625-628,639,646-632. Т. 5. С. 696-707, 715-717,724.
Ред.: Достоевский в современном литературоведении США. М.: ИНИОН,
1980. 166 с.
1981
Литературные связи России и США: Становление литературных контактов,
М.: "Наука", 1981.406 с.
Содержание: Введение. С. 5-14; Часть первая. Первые вести из-за океана. 1.
"И нарекоша те островы именем Америка...". С. 15-25; 2. Русские просветители и
"словутая страна". С. 26-76; 3. Франклин в русской литературе. С. 77-106. Часть
вторая. Американский романтизм и русская литература. 1. Первые русские писате-
530

Библиография трудов
ли в Соединенных Штатах <В.Я.Баранщиков, Ф.В.Каржавин, А.Г.Евстафьев,
И.Я.Хвостов, Г.ИДавыдов, ПЛ.Свиньин, П.И.Полетиках С. 107-156; 2. У истоков
русской американистики: Журнал "Московский телеграф". С. 157-179; 3.
Вашингтон Ирвинг и ранние переводы американских писателей. С. 180-223; 4. Пушкин и
американская литература. С. 224-255; 5. Фенимор Купер и русская критика. С. 256-
326. 6. Эдгар По в России. С. 327-346; 7. Русская литература в Соединенных
Штатах. С. 347-370; Наследие американского романтизма и русская журналистика. С.
371-385; Приложения <Известие о нынешних аглинских и францусских селениях в
Америке. — Ф.Каржавин. Сказка показующая вкратце в какое время и в каких
местах я находился;^ С. 386-391.
Рец.: Болховитинов И. // Вопросы литературы. 1982. № 11. С. 250-256;
Гол овен ченко А.Ф. // Филологические науки. 1983. № 4. С. 92-93; Rogger H. // The
Russian review. Syracuse, N.Y., 1983. January. Vol. 42. Ns 1. P. 121-122.
Из истории русско-американских литературных связей // Вопросы
литературы. 1981. № 4. С. 180-199.
<Вступительная статья к роману У.Фолкнера иСвятилище"> // Сибирь.
Иркутск, 1981. № 1.С. 91-92.
Ред.: Зарубежные исследования по литературоведению. М.: ИНИОН, 1981.
Вып. 1. 192 с. (Вместе с другими).
1982
Американские писатели и литература // Писатели США о литературе. Пер.
с англ. М.: "Прогресс", 1982. Т. 1. С. III-XXVI.
Библиографические справки об источниках // Там же. Т. 1. С. 271-292. Т. 2.
С. 411-441.
Достоевский и новые работы литературоведов капиталистических стран //
Новые зарубежные исследования о Достоевском (Страны капитализма). М.:
ИНИОН, 1982. С. 5-16.
Фолкнер и молодежь // Студенческий меридиан. 1982. № I. С. 20-21.
Ред.: Зарубежные исследования по литературоведению. М.: ИНИОН, 1982.
Вып. 2. 171с.
Сост.: Писатели США о литературе. Пер. с англ. М.: "Прогресс", 1982. Т. 1.
294 с; Т. 2.455 с.
1983
И.С.Тургенев и американские писатели // Американский ежегодник. 1983.
М.: аНаука", 1983. С. 131-153.
И.С.Тургенев - Ю.Скайлеру // Вопросы литературы. 1983. № 9. С. 123-129.
Ред.: Взаимосвязи и взаимодействие литератур мира: Библиографический
указатель (1976-1980). М.: ИНИОН, 1983. Ч. 1. 234 с; Ч. 2. 208 с: Ч. 3. 262 с.
Ред. и сост.: Актуальные проблемы исследования славянских литератур (К
IX Международному съезду славистов в Киеве). М.: ИНИОН, 1983. 330 с.
531

Библиография трудов
1984
Жанры романтической прозы // Американская романтическая проза. М.:
"Радуга", 1984. С. 7-32.
К истории понятия "романтический" // Русская литература. 1984. № 4. С.
115-117.
Изучение литературы США в Советском Союзе // Либман В.А., Исаева
И.Н. Американская литература в русской критике: Библиографический указатель.
1976-1980. М.: ИНИОН, 1964. С. 7-17.
Романтизм и реализм в современном литературоведении США //
Зарубежное литературоведение 70-х годов. М.: "Наука", 1984. С. 311-346.
Американская художественная культура в социально-политическом
контексте 70-х годов XX века (Рец.) // США. 1984. № 1. С. 118-120.
Утраченные надежды (Американская литература и крушение "американской
мечты"). М.: "Знание", 1984. 64 с.
Творчество Гоголя и общественная жизнь России: Исследования
американских критиков. Обзор // Современные зарубежные исследования творчества
Н.В.Гоголя. М.: ИНИОН, 1984. С. 101-118.
Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики XVIII —
начала XIX века // Болдинские чтения. Горький, 1964. С. 134-151.
Ред.: Американская романтическая проза / Сост. А.Н.Николюкин. М.:
"Радуга", 1984. 528 с.
Ред.: Либман В.А., Исаева И.Н. Американская литература в русской критике:
Библиографический указатель. 1976-1980.116 с.
Ред.: Современные зарубежные исследования творчества Н.В.Гоголя. М.:
ИНИОН, 1984. (Вместе с другими).
1985
Эстетика Фолкнера // Фолкнер У. Статьи, речи, интервью, письма. Пер. с
англ. М.: "Радуга, 1985. С. 436-449.
Комментарии // Там же. С. 450-479.
Чехов и американская литература // Новые зарубежные исследования
творчества А.П.Чехова. М.: ИНИОН, 1985. С. 132-155.
Русская классика и американские писатели // Литературная учеба. Ï985. №
2. С. 176-182.
Лев Толстой и .Америка его времени // Вопросы литературы. 1985. № 12. С.
131-155.
Достоевский в переводе Констанс Гарнет // Русская литература. 1985. № 2.
С. 154-162.
М.Х.Абрамс. — НАрвин. — У.Бек. — Дж.Беккер. — РЛ.Белнеп. — Э.Р.Бентли.
— Дж. Л. Блотнер. — У.Бут. — М.Бьюли. — Э.Ч.Вагенкнехт. — Г.Видал. —
Дж.Ч.Гарднер. — П.Гудман. — Э.Кронин. — Э.О.Крэмер. — Дж. Кьюниц //
Современные зарубежные литературоведы. Справочник. Страны капитализма. М.:
ИНИОН, 1985. Ч. 1. 303 с.
532

Библиография трудов
Ред.: Современные зарубежные литературоведы. Справочник. Страны
капитализма. М.: ИНИОН, 1985. Ч. 1.303 с. (Вместе с другими).
Ред.: Новые зарубежные исследования творчества А.П.Чехова. М.: ИНИОН,
1985. 236 с. (Вместе с другими).
Ред.: Фолкнер У. Статьи, речи, интервью, письма. Пер. с англ. М.: "Радуга",
1985. 488 с.
1986
On the history of cultural relations between Russia and the USA // A Russian discovery
of America. Moscow: Progress publishers, 1986. P. 8-26.
Commentary // Ibid. P. 479-500.
Новые работы американских пушкинистов // Иностранная литература.
1986. № 6. С. 243-244.
Американская пушкинистика (История и современность) // Новые
зарубежные исследования творчества А.С.Пушкина. М.: ИНИОН, 1986. С. 84-103.
Джон Стейнбек и традиции американской литературы (Рец.) //В мире
книг. 1986. № 12. С. 85.
Комментарии // Байрон Дж. Избранное. М.; "Правда", 1986. С. 454-401.
Г Л евин. — Г.КЛерой. — Р Льюис. — РЛэнгбаум. — Дж. Майлз. —
Ф.О.Маттисен. — М.Миллгейт. — М.Пекем. — Р.Х.Пирс. — З.Пойриер. — Г.Н.Смит. —
Р.Спиллер. — Дж. Стайнер. — У.Стайрон // Современные зарубежные
литературоведы. Справочник. Страны капитализма. М.: ИНИОН, 1986. Ч. 2. 300 с.
Ред.: Современные зарубежные литературоведы. Справочник. Страны
капитализма. М.: ИНИОН, 1986. Ч. 2. 300 с. (Вместе с другими).
Ред.: A Russian discovery of America / Selected and edited by A.Nikoljukin. Moscow:
Progress publishers, 1986.507 p.
1987
Взаимосвязи литератур России и США: Тургенев, Толстой, Достоевский и
Америка. М.: "Наука", 1987. 351 с.
Содержание: Введение. С. 5-9; Предыстория. Типология русской и
американской романтической прозы. 1. К понятию "романтический". С. 10-13; 2. Общие
замечания о романтизме и реализме. С. 14-23; 3. Типология романтической
повести в русской и американской литературах (Н.А.Полевой, АА.Бестужев-
Марлинский, А.Погорельский — В.Ирвинг, Н.Готорн, Г.Мелвилл). С. 24-45; 4.
Романтическая фантастика (В.Ф.Одоевский, Н.В.Гоголь и ЭА.По). С. 46-68; 5.
Романтизм Тургенева и Достоевского и американские романтики. С. 69-71; 6.
Романтический роман (М.Н.Загоскин, И.ИЛажечников и романы Дж. Ф. Купера). С. 72-
7676; Глава первая. Тургенев и американские писатели. 1. Ю.Скайлер — первый
переводчик и критик Тургенева в США. С. 77-93; 2. Открытие Тургенева в Америке
(У.Д.Хоуэллс). С. 94-101; 3. История одной дружбы (Тургенев и Генри Джеймс). С.
102-121; 4. Тургенев в восприятии писателей (Дж. В. Кейбл, Х.Гарленд,
Дж. Лондон, Дж. Рид, Э.Синклер, СЛьюис, Ф.Харрис, ШАндерсон, У.Стивенс,
Ф.С.Фицджералд, У.Фолкнер, Э.Хемингуэй, Р.Джаррелл). С. 122-131; Глава вторая.
Лев Толстой и Америка. 1. Толстой о национальном характере американской
литературы. С. 132-153; 2. Толстой и Уитмен. С. L54-161; 3. Ю.Скайлер — первый
533

Библиография трудов
переводчик и критик Толстого в США. С. 162-168; 4. Американский
интерпретатор творчества Толстого (У.Д.Хоуэллс). С. 169-198; 5. Писатели-современники о
Толстом: Марк Твен, Дж. Киркленд, Х.Гарленд. Ф.Норрис, Ст. Крейн, Г.Джеймс,
Э.Синклер, ВЛиндзи). С. 199-213; 6. Толстой и писатели США XX в.: Дж. Рид,
ТДрайзер, ШАндерсон, Э.Глазгоу, У.Кэзер. Э.Уортон, Т.Вулф, Дж. Дос Пассос,
Э.Хемингуэй, Ф.С.Фицджералд, У.Фолкнер, Дж. Т. Фаррелл, У.Сароян,
У.Э.Б.Дюбуа, Дж. Гарднер. С. 214-237; Глава третья. Наследие Достоевского и
американская литература. 1. Первые отклики на романы Достоевского (Ю.Скайлер,
У.Д.Хоуэллс, Г.Джеймс, Ст. Крейн). С. 238-244; 2. "Взрыв" интереса к
Достоевскому (Р.Борн, Ф.Делл, Дж. Дос Пассос, Х.Крейн, ШАндерсон, Э.Синклер, Т.Драйзер,
Дж. Т. Фаррелл, Ф.С.Фицджералд, Т.Вулф, ЭЛемингуэй, Ю.О'Нил, Н.Мейлер,
У.Стайрон, Дж.Хеллер, Дж. К. Оутс, М.Маккарти). С.245-263; 3. Достоевский и
Фолкнер: типология схождений и различий. С. 264-284; Глава четвертая.
Американские писатели второй половины XIX в. в России. 1. Брет Гарт. С.285-296; 2.
Марк Твен. С. 297-301; 3. Генри Джеймс, У.Д.Хоуэллс, Бичер-Стоу. С. 302-306; 4.
Эдвард Беллами. С. 307-317; 5. Уолт Уитмен. С. 318-327; Переводы произведений
русских писателей в США. Отдельные издания. 1867-1900 гг. С. 328-336.
Америка глазами наших соотечественников (История и современность в
культурных связях СССР и США) // Взгляд в историю — взгляд в будущее: Русские
и советские писатели, ученые, деятели культуры о США. М.: "Прогресс", 1987. С.
599-623.
Комментарии // Там же. С. 627-700.
Литература американского континента. Введение // История всемирной
литературы: В 9 т. М.: "Наука", 1987. Т. 4. С. 550-551.
Как начинался Фолкнер-критик: К 90-летию со дня рождения //
Литературная учеба. 1987. № 5. С. 187-192.
Международное объединение революционных писателей // Литературный
энциклопедический словарь. М.: "Советская энциклопедия", 1967. С. 214-215.
Реквием по человеку <У.Фолкнер. "Реквием по монахине"> // Подъем.
Воронеж, 1987. № 6. С. 101.
Уроки мастерства: (Достоевский и Фолкнер) // Литературная учеба. 1987.
№ 1.С. 59-165.
А.П.Чехов и Америка // Взаимодействие культур СССР и США XVÏH-XX
вв. М.: "Наука", 1987. С. 143-152.
Ч.Файдельсон. — Л.Фидлер. — С.Э.Хаймен. — И.Хассан. — Г.Хикс. —
Ф. Дж. Хоффман. — Ф.Янг // Современные зарубежные литературоведы:
Справочник. Страны капитализма. М.: ИНИОН, 1987. 311 с.
Ред.: Современные зарубежные литературоведы: Справочник. Страны
капитализма. М.: ИНИОН, 1987. 311 с. (Вместе с другими).
Сост.: Взгляд в историю — взгляд в будущее: Русские и советские писатели,
ученые, деятели культуры о США. М.: "Прогресс**, 1987. 713 с.
1988
Целостность классики // Литературная учеба. 1966. № 4. С. 170-176.
534

Библиография трудов
В мастерской художника // Уоррен Р.П. Как работает поэт: Статьи,
интервью. Пер. с англ. М.: "Радуга", 1986. С. 470-483.
Живой свидетель истории США // Адаме Г. Воспитание Генри Адамса.
Пер. с англ. М.: "Прогресс", 1988. С. 603-627.
"Моя вера в человека безгранична" (У.Фолкнер. Собр. соч.: В 6 т.) //
Иностранная литература. 1988. № 4. С.235-237.
Человек выстоит: Реализм Фолкнера. М.: "Худож. лит.", 1988. 303 с.
Содержание: Введение. С. 3-17; Вселенная Фолкнера. С. 18-43; Модернизм
или реализм? С. 44-76; Фантастический реализм. С. 77-161; Мир фолкнеровского
рохмана. С. 162-231; Фолкнер и Хемингуэй. С. 232-260; Концепция гуманизма.
С. 261-278; Заключение. Фолкнер и "американская мечта" сегодня. С. 279-287; Вехи
писательского пути. С.288-299.
Ред.: Уоррен Р.П. Как работает поэт: Статьи, интервью. Пер. с англ. М.:
"РадугаМ988.544с.
Ред.: Взаимосвязи и взаимодействие литератур мира: Библиографический
указатель (1981-1985). М.: ИНИОН, 1988. Ч. 1. 312 с; Ч. 2.194 с; Ч. 3.204 с.
1989
В.В.Розанов — литературный критик // Розанов В.В. Мысли о литературе.
М.: "Современник", 1989. С. 5-40.
Комментарии // Там же. С. 530-604.
Литературное наследие США: Американская точка зрения // Литература
капиталистических стран в оценке современной зарубежной критики. М.:
ИНИОН, 1989. С. 162-205.
Необычный детектив // Фолкнер У. Ход конем: Повести. Рассказы. Пер. с
англ. М.: "Метафора", 1989. С. 5-12.
Притча о войне <У.Фолкнер. "Притча"> // Подъем. Воронеж. 1989. № 10.
С.115-118.
"Драйзер и сегодня смотрит на Россию" // Вопросы литературы. № 11. С.
173-175.
Ред.: Литература капиталистических стран в оценке современной
зарубежной критики: Сб. обзоров. М.: ИНИОН, 1989.241 с.
Сост.: Розанов В.В. Мысли о литературе. М.: "Современник", 1989. 607 с.
Сост.: Фолкнер У. Ход конем: Повести. Рассказы. М.: "Метафора", 1989. 174
с.
Ред.: Американская литература в русской критике: Библиографический
указатель. 1981-1985. М.: ИНИОН, 1989.207 с.
1990
Василий Васильевич Розанов: (Писатель нетрадиционного мышления). М.:
"Знание", 1990.64 с.
В.В.Розанов и его миросозерцание // Розанов В.В. Уединенное. М.:
Политиздат, 1990. С. 5-20.
535

Библиография трудов
Комментарии. — Книги и журнальные статьи В.В.Розанова
(Бибилиография) // Там же. С. 473-520.
Дж. Барло. — Ч.Б.Браун. — Х.Г.Брэкенридж. — М.Г.Ж. де Кревекер. — Дж. Ф.
Купер. — Г.У Лонгфелло. — Т.Пейн. — Дж. Теннер. — Б.Франклин. — Ф.Френо. —
У.Э.Чаннинг. — Х.Элджер // Писатели США: Краткие творческие биографии. М.:
"Радуга", 1990.624 с.
Последняя книга В.В.Розанова: Из судеб русской интеллигенции в
послереволюционные годы. Публикация "Апокалипсиса нашего времени" //
Литературное обозрение. 1990. № 1. С. 83-88.
В.В.Розанов в американской и русской критике // Русская литература в
зарубежных исследованиях 1980-х годов: (Розанов, Хлебников, Ахматова,
Мандельштам, Бахтин). М.: ИНИОН, 1990. С. 22-45.
Роман как художественная форма национального самосознания: Уроки
истории и современность // Современный роман: Опыт исследования. М.: "Наука",
1990. С. 44-56.
Бунт и кротость // Готорн Н. Алая буква; Бичер-Стоу Г. Хижина дяди Тома.
М.: "Худож. лит.", 1990. С. 3-20.
Малая проза Фолкнера // Фолкнер У. Пестрые лошадки: Повести и
рассказы. М.: "Высшая школа", 1990. С. 5-36.
Комментарии // Там же. С. 573-605.
"Верить собственной мечте": (Национальное пробуждение в публицистике
американского романтизма) // "Сделать прекрасным наш день...": Публицистика
американского романтизма. Пер. с англ. М.: "Прогресс", 1990. С. 3-28.
Ред.: Современный роман: Опыт исследования. М.: "Наука", 1990 (Вместе с
другими).
Сост.: "Сделать прекрасным наш день...": Публицистика американского
романтизма. Пер. с англ. М.: "Прогресс", 1990. 540 с.
Сост.: Розанов В.В. Уединенное. М.: Политиздат, 1990.543 с.
Сост.: Фолкнер У. Пестрые лошадки: Повести и рассказы. М.: "Высшая
школа", 1990. 607 с.
1991
"Эта радостная работа" (Книга жизни великого русского мыслителя) //
Толстой Л.Н. Круг чтения. М.: Политиздат, 1991. С. 5-17.
"Удивительно несвоевременный человек...": (В.В.Розанов в русской критике
1910-х годов) // Русская литературная критика начала XX века: Современный
взгляд. М.: ИНИОН, 1991. С. 49-74.
В.В.Розанов и П.А.Столыпин // Наш современник. 1991. № 3. С. 151-155.
Василий Розанов: "Хочу умереть с Русью" // Диалог. 1991. № 3. С. 11-19.
"Бросая вызов небесам": Американский романтизм и революция // Великая
французская революция и мировая литература. М.: ИНИОН, 1991. С. 69-82.
Розанов В.В. // Философский словарь. 6-е изд. М.: Политиздат, 1991. С. 392.
В.В.Розанов и Ф.М.Достоевский // Досгоевский и современность: Тезисы
выступлений на "Старорусских чтениях": В 2 ч. Новгород: Дом-музей
Ф.МДостоевского, 1991. Ч. 2. С. 136-138.
536

Библиография трудов
Введение. Русское зарубежье и литература. — Зинаида Гиппиус: Поэт в
эмиграции // Русское литературное зарубежье. М.: ИНИОН, 1991. Вып. 1. С. 5-36.
Ред.: Кто есть кто в русском литературоведении: Справочник. М.: ИНИОН,
1991.4.1.211с.
Ред.: Русское литературное зарубежье. М.: ИНИОН, 1991. Вып. 1. 253 с.
Сост.: Толстой Л.Н. Круг чтения. М.: Политиздат, 1991. Т. 1. 478 с; Т. 2. 399
с.
1992
Магия слова как философия: О своеобразии миросозерцания В.В.Розанова
// Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. М.: "Республика", 1992. С. 3-10.
Неизвестная книга В.В.Розанова ("Мимолетное. 1915 год") // Начала. 1992.
№ 3. С.4-6.
Ред.: Американская литература в русской критике: Библиографический
указатель. 1986-1990. М.: ИНИОН, 1992. 142 с.
Ред.: Кто есть кто в русском литературоведении: Справочник. М.: ИНИОН,
1992.4.2.231с.
Сост.: Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. М.: "Республика", 1992.
399 с.
1993
Завещание мудреца // Толстой Л.Н. Путь жизни. М.: "Высшая школа", 1993.
С. 3-23.
Комментарии // Там же. С. 509-517.
"Забытое возле Толстого" (В.В.Розанов и Л.Н.Толстой) // Российский
литературоведческий журнал. 1993. № 1. С. 101-123.
"Свершитель роковой безвестного веленья..." // Мережковский Д.С.
Наполеон. М.: "Республика", 1993. С. 288-293.
Русское зарубежье о Д.С.Мережковском (Материалы для Словаря писателей
русского зарубежья) // Русское литературное зарубежье. М.: ИНИОН, 1993. С. 17-
53.
Литература русского зарубежья в ИНИОН // Россия и современный мир.
1993. № 1.С. 175-177.
"Завтрашние радости" ("Черный огонь" В.В.Розанова) // Слово. 1993. №
1/2. С. 55-56.
"Дайте мне только любящую семью" (В.В.Розанов) // Измайловский
вестник. 1993. № 9 (84). Май. С. 5.
"Волшебный возраст, когда всего хочется..." (В.Розанов) // Очаг. 1993. № 8.
"А Достоевский живет в нас..." (Взгляд В.Розанова) // Достоевский и
мировая культура. СПб.: Общество Достоевского, 1993. Ч. 2. С. 41-57.
<Вступит. статья и публикация: В.Розанов. Мимолетное. 1915 год> //
Новый Журнал. Нью-Йорк, 1993-1994. № 190-194.
Гиппиус З.Н. // Писатели русского зарубежья (1918-1940): Справочник. М.:
ИНИОН, 1993. Ч. 1. С. 152-161; 2-е изд. 1994.
537

Библиография трудов
Ред.: Писатели русского зарубежья (1918-1940): Справочник. М.: ИНИОН,
1993. Ч. 1.238 с; 2-е изд. 1994.
Ред.: Русское литературное зарубежье. М.: ИНИОН, 1993. Вып. 2.183 с.
Ред.: Российский литературоведческий журнал. 1993. № 1. 313 с; № 2.266 с.
Сост.: Толстой Л.Н. Путь жизни. М.: "Высшая школа", 1993. 527 с.
1994
О целостности русской литературы (1920 — 30-е годы) // Российский
литературоведческий журнал. 1994. № 3. С. 3-7.
"Не в изгнании, а в послании**: Миссия литературы // Российский
литературоведческий журнал. 1994. № 4. С. 5-12. То же // Культурное наследие
российской эмиграции. 1917-1940: В 2 кн. М.: "Наследие", 1994. Кн. 2. С. 6-16.
Живописец русской души // Розанов В.В. Собрание сочинений. Среди
художников. М.: "Республика", 1994. С. 3-16.
Комментарии // Там же. С. 439-464.
Возвращенная книга // Розанов В.В. Собрание сочинений. В темных
религиозных лучах. М.: "Республика", 1994. С. 439-442.
Комментарии // Там же. С. 445-455 (В соавторстве).
Письма В.В.Розанова к Н.Н.Страхову (1888-1890) <Вступит. заметка и
комментарии // Российский литературоведческий журнал. 1994. № 5/6. С. 189-233.
Газетные статьи В.В.Розанова о литературе, философии и искусстве:
Библиография // Российский литературоведческий журнал. 1994. № 5/6. С. 252-275.
Комментарии // Розанов В.В. Собрание сочинений. Мимолетное. М.:
"Республика", 1994. С. 473-508.
Неизвестный Брюсов // Книжное обозрение. 1994.11 октября. № 41. С. 8.
Загадочная любовь (Тургенев и Виардо) // Слово. 1994. № 1-6. С. 14-19.
Мережковский Д.С. // Писатели русского зарубежья (1918-1940):
Справочник. М.: ИНИОН, 1994. Ч. 2. С. 98-105.
Ред.: Российский литературоведческий журнал. 1994. № 3.199 с; № 4.341 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Среди художников. <Т. 1>. М.:
"Республика", 1994.494 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Мимолетное. <Т. 2>. М.:
"Республика", 1994. 541 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. В темных религиозных лучах. <Т.
3>. М.: "Республика", 1994.476 с.
Ред.: Культурное наследие российской эмиграции. 1917-1940: В 2 кн. М.:
"Наследие", 1994. Кн. 2 (Вместе с другими).
Ред.: РЖ "Литературоведение" (зарубежная литература):
Библиографический указатель за 1973-1992 гг. М.: ИНИОН, 1994.255 с.
Ред.: Писатели русского зарубежья (1918-1940): Справочник. М.:ИНИОН,
1994. Ч. 2.288 с.
Ред.: Кто есть кто в русском литературоведении: Справочник. М.: ИНИОН,
1994.4.3.362 с.
538

Библиография трудов
Сост.: Марк Твен в воспоминаниях современников. М.: "Худож. лит.", 1994.
415 с.
1995
В.В.Розанов и Н.В.Гоголь: (По материалам периодики) // Гоголь:
Материалы и исследования. М.: "Наследие", 1995. С. 149-165.
Мережковский Д.С. // Русская философия: Малый энциклопедический
словарь. М.: "Наука", 1995. С. 340-343.
Эротическая дилогия Набокова // Набоков В. Ада, или Страсть: Хроника
одной семьи. Киев: "Атака", 1995. С. 5-10.
Новые тенденции в исследовании русской зарубежной литературы "первой
волны" // Теория и практика общественно-научной информации. М.: ИНИОН,
1995. Вып. 10. С. 92-106.
Зинаида Гиппиус о "Современных Записках" // Социальные и
гуманитарные науки. Литературоведение. 1995. № 4. С. 63-72.
В.В.Розанов об АЛ.Чехове // Там же. 1995. № 3. С. 55-67.
Комментарии // Розанов В.В. Собрание сочинений. О писательстве и
писателях, М.: "Республика", 1995. С. 679-704.
Комментарии // Розанов В.В. Собрание сочинений. В мире неясного и
нерешенного. М.: "Республика", 1995. С. 427-440 (В соавторстве).
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. О писательстве и писателях <Т. 4>.
М.: "Республика", 1995. 734 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Около церковных стен. <Т. 5>. М.:
"Республика", 1995.558 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. В мире неясного и нерешенного.
<Т. 6>. М.: "Республика", 1995.462 с.
Ред.: Набоков В. Ада, или Страсть: Хроника одной семьи. Пер. с англ. Киев:
"Атика", 1995. 608 с.
Ред.: Писатели русского зарубежья (1918-1940): Справочник. М.: ИНИОН,
1995. Ч. 3. 321 с.
1996
<Вступит. заметка и публикация: В.Розанов. Мимолетное. 1914 год> //
Новый Журнал. Нью-Йорк, 1996. № 203-204. С. 94-122.
<Вступит. заметка и публикация: В.Розанов. Последние листья. 1917 год> //
Российский литературоведческий журнал. 1996. № 8. С. 248-257.
Расстрельное дело № 34404 // Российский литературоведческий журнал.
1996. № 8. С. 295-304.
Комментарии // Розанов В.В. Собрание сочинений. Легенда о Великом
инквизиторе Ф.М.Достоевского. М.: "Республика", 1996. С. 642-646, 665-675.
Ред.: Российский литературоведческий журнал. 1996. № 7.350 с: № 8. 345 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Легенда о Великом инквизиторе
Ф.М.Достоевского. <Т. 7>. М.: "Республика", 1996. 702 с.
539

Библиография трудов
Ред.: Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918-1940). М.:
ИНИОН, 1996. Т. 2. 4.1. 300 с.
Ред.: Мережковский Д. Собрание сочинений. Иисус Неизвестный. <Т. 1>.
М.: "Республика", 1996.687 с. (Вместе с другими).
1997
"Я стою только за Русь" (Глава из книги о В.В.Розанове) // Российский
литературоведческий журнал. 1997. № 11. С. 269-281.
Русская литература и эротика // Русская любовная проза начала XX века.
М.: "Инфосерв", 1997. Кн. 3. С. 262-286.
Русские писатели в Англии // Русско-британская кафедра. 1997. № 2. С. 92-
108; № 3. С. 198-217 (Вступит, заметки, комментарии и публикации).
Комментарии // Розанов В.В. Собрание сочинений. Когда начальство
ушло... М.: "Республика", 1997. С. 605-634.
Гиппиус З.Н. — Мережковский Д.С. // Литературная энциклопедия
русского зарубежья. 1918-1940. М.: РОССПЭН, 1997. Т. 1. Писатели русского зарубежья.
С. 121-125,261-264.
"Меч" // Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918-1940). М.:
ИНИОН, 1997. Т. 2. Ч. 2. С. 53-64.
От редакции // Российский литературоведческий журнал. 1997. № 10. С . 3-
4.
"Идей бывает много — осуществителей мало..." // Книжное обозрение.
1997. 1 апреля. № 13. СЛЗ.
Ред.: Российский литературоведческий журнал. 1997. № 9. 338 с; № 10. 359
с.;№ 11.350 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Когда начальство ушло... <Т. 8>. М.:
"Республика", 1997.671 с.
Ред.: Литературная энциклопедия русского зарубежья 1918-1940). М.:
РОССПЭН, 1997. Т. 1. Писатели русского зарубежья. 511 с.
Ред.: Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918-1940). М.:
ИНИОН, 1997. Т. 2. Ч. 2. 320 с.
Сост.: Русская любовная проза начала XX века. М.: "Инфосерв", 1995-1997.
Кн. 1-3 (Вместе с А.Н.Гиривенко).
Ред.: Мережковский Д. Собрание сочинений. Лица святых от Иисуса к нам.
<Т. 2>. М.: "Республика", 1997. 366 с. (Вместе с другими).
1998
Голгофа Василия Розанова. М.: Русский путь, 1998.504 с.
Рец.: Блажнова Т. // Книжное обозрение. 1998. 16 июня. С. 6; Мирош-
кин А. // Книжное обозрение. 2001.4 июня. № 23-24. С. 7.
К вопросу о мифологеме национального в творчестве В.В.Розанова //
Розанов В.В. Собрание сочинений. Сахарна. М.: "Республика", 1998. С. 414—420.
Размышления над указателем // Библиотековедение. 1998. № 5. С. 80-84.
<Вступит. заметка, публикация и комментарии: В.В.Розанов. Последние
листья. 1916 год> / Наше наследие. 1998. № 45. С. 33-51.
540

Библиография трудов
"Русский эмигрант" // Литературная энциклопедия русского зарубежья
(1918-1940). М.: ИНИОН, 1998. Т.2. Ч. 3. С. 239-242.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Сахарна. <Т. 9>. М.: "Республика",
1998. 462 с.
Ред.: Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918-1940). М.:
ИНИОН, 1998. Т. 2. Ч. 3. 272 с.
Ред.: Образ России: Русская культура в мировом контексте. Библиография.
М.: "Азбуковник", 1998. С. 214-408.
1999
Зинаида Гиппиус и ее дневники (В России и эмиграции) / Гиппиус 3.
Дневники: В 2 кн. М: "Интелвак", 1999. Кн. 1. С. 5-32.
О книге Набокова и ее переводе // Набоков В. Комментарии к "Евгению
Онегину" Александра Пушкина. Пер. с англ. М.: "Интелвак", 1999. С. 5-9.
Гиппиус 3. Живые лица. — Синяя книга // Литературная энциклопедия
русского зарубежья (1918-1940). М.: ИНИОН, 1999. Т. 3. Кн. 1. С. 243-248.
Ильин В.Н. Эссе о русской культуре; Ковалевский П.Е. Зарубежная Россия;
Мережковский Д.С. Наполеон. — Данте; Набоков В.В. Комментарии к "Евгению
Онегину" Александра Пушкина // Литературная энциклопедия для русского
зарубежья: М.: ИНИОН, 1999. Т. 3. Кн. 2. С. 55-57,70-71, 172-174, 187-190, 283.
Ред.: Российский литературоведческий журнал. 1999. № 12. 287 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Во дворе язычников. <Т. 10>. М.:
"Республика", 1999.463 с.
Ред.: Мережковский Д. Собрание сочинений. Тайна Трех. <Т. 3>. М.:
"Республика", 1999. 608 с. (Вместе с другими).
Ред.: Гиппиус 3. Дневники: В 2 кн. М.: "Интелвак", 1999. Кн. 1. 736 с; Кн. 2.
720 с.
Ред.: Набоков В. Комментарии к "Евгению Онегину" Александра Пушкина.
Пер. с англ. М.: "Интелвак", 1999.1008 с.
Ред.: Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918-1940). М.:
ИНИОН, 1999. Т. 3. Ч. 1.249 с; Ч. 2. 367 с.
2000
Американские писатели как критики: Из истории литературоведения США
XV1II-XX веков, М.: ИНИОН, 2000.292 с.
Содержание: Введение. С. 4-12; Глава I. Возникновение литературной
критики в США (Эпоха романтизма). 1. Начало романтической критики (от Ф.Френо
до "Молодой Америки"). С. 13-44; 2. Первый профессиональный писатель-критик
Э.А.По. С. 44-54; 3. Эстетика трансценденталистов (Р.У.Эмерсон, Маргарет Фул-
лер, ГД.Торо). С. 54-66; 4. Писатели-романтики о литературе и творчестве
(Н.Готорн, Г.Мелвилл, ГЛонгфелло, У.Уитмен). С. 66-84; Глава П. Натурализм и
реализм в литературной критике. 1. Возникновение реалистической критики
(У.Д.Хоуэллс). С. 85-122; 2. Борьба продолжается (Х.Гарленд). С. 122-128; 3. Новые
горизонты (Ф.Норрис). С. 128-136; 4. Теория романа (Г.Джеймс). С. 136-152;
541

Библиография трудов
5. Вгляды на литературу Марка Твена. С. 152-155; 6. Критик-социалист (Джек
Лондон). С. 155-161; 7. Логика жизни и творчества писателя (Т.Драйзер). С. 161-180;
Глава III. Литературно-эстетические концепции писателей между двумя мировыми
войнами. 1. Новый реализм XX века (ШАндерсон). С. 181-194; 2. Критик в "век
джаза" (Ф.С.Фицджералд). С. 194-210; 3. Социальные мотивы в критике Синклера
Льюиса. С. 210-222; 4. Эстетика Томаса Булфа и русская литератур. С. 222-243; 5.
Маэстро отвечает на вопросы (Концепция Э.Хемингуэя). С. 243-266; 6. Реализм в
поэзии (Р.Фрост). С. 266-269; 7. Трагический гуманизм У.Фолкнера. С. 269-281;
Вместо заключения. С.282-283.
Два биографических романа Д.С.Мережковского // Мережковский Д.С.
Собрание сочинений. Данте. Наполеон. М-: "Республика", 2000. С. 3-10.
Foreword // Tolstoy L. Divine and human and other stories. London: Hodder & Stough-
ton,2000.P.X-XVIII.
<Публикация писем В.В.Розанова к Н.Н.Страхову. 1891 год> //
Литературоведческий журнал. 2000. № 13-14. С. 149-187.
<Вступит. заметка и комментарии к публикации письма В.В.Розанова
Л.Н.Толстому 11 марта 1903 г.> // Литературоведческий журнал. 2000. № 13-14. С.
201-208.
"Меч". — "Русский эмигрант". - "Новый журнал" — "Записки русской
академической группы в США" // Литературная энциклопедия русского зарубежья. М.:
РОССПЭН, 2000. Т. 2. Периодика и литературные центры. С. 224-230, 402-403,
552-553,534.
Комментарии // Розанов В.В. Собрание сочинений. Последние листья. М.:
"Республика", 2000. С. 343-362.
Комментарии // Розанов В.В. Собрание сочинений. Апокалипсис нашего
времени. М.: "Республика", 2000. С. 387-402.
Струве Г.П. Русская литература в изгнании // Литературная энциклопедия
русского зарубежья. М.: ИНИОН, 2000. Т. 3. Ч. 3. С. 97-99.
Роман Михайлович Самарин: Миф и реальность // Диалог. Карнавал.
Хронотоп. 2000. № 2 (31). С. 167-175.
<Публикация писем В.В.Розанова к Н.Н.Страхову. 1892 год> // Энтелехия.
Кострома, 2000. № 1. С. 90-97.
Ред.: Литературоведческий журнал. 2000. № 13-14. Ч. 1.208 с; Ч. 2.323 с.
Ред.: Литературная энциклопедия русского зарубежья. М.: РОССПЭН, 2000.
Т. 2. Периодика и литературные центры. 640 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Последние листья <Т. 11>. М.:
"Республика", 2000. 382 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Апокалипсис нашего времени. <Т.
12>. М.: "Республика", 2000.429 с.
Ред.: Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918-1940). М.:
ИНИОН, 2000. Т. 3. Ч. 3.294 с.
Ред.: Мережковский Д.С. Собрание сочинений. Данте. Наполеон. <Т. 4>. М.:
"Республика", 2000. 542 с.
542

Библиография трудов
2001
Розанов. М.: Молодая гвардия, 2001. (Жизнь замечательных людей. Вып.
788). 511с.
Содержание: Введение. С. 5-13; Житие Василия Васильевича, рассказанное
им самим и дополненное его родными и близкими. С. 14-16. Глава первая. Ветлуга
- Кострома. С. 16-27; Глава вторая. Симбирск - Нижний Новгород. С. 27-60; Глава
третья. Московский университет. Аполлинария Суслова. С. 60-85; Глава четвертая.
"Моя нравственная родина" (Елец). С. 85-135; Глава пятая. В Петербурге. С. L35-
163; Глава шестая."Новос время" и "Мир искусства". С. 163-197; Глава седьмая.
"Забытое возле Толстого...*'. С. 197-248; Глава восьмая. Открытие памятника
Гоголю. С. 248-272; Глава девятая. Философская трилогия и ее продолжение. С. 273-
322; Глава десятая. "Дайте мне только любящую семью...". С. 322-351; Глава
двенадцатая. "Я стою только за Русь". С. 381-407; Глава тринадцатая. Изгнание из
Религиозно-философского общества. С. 407-429; Глава четырнадцатая. "В этот смутный
год". С. 429-462; Глава пятнадцатая. Апокалипсис наяву (Сергиев Посад). С. 462-
482; Примечания. С. 483-503); Основные даты жизни и творчества В.В.Розанова.
С. 504-507; Указатель разделов о писателях и философах. С. 508; Краткая
библиография. С.509-510.
Рец.: Евстигнеев Д. // Независимая газета. Ex libris. 2001. 29 марта. С. 2;
Быков Д. // Огонек. 2002. № 8. 25 февр. С. 53.
Феномен Мережковского // Д.С.Мережковский: Pro et contra: Личность и
творчество Дмитрия Мережковского в оценке современников. СПб.: РХГИ, 2001.
С.7-28.
Комментарии. - Писатели и критики русской эмиграции о
Д.С.Мережковском: Библиография // Там же. С. 539-564.
Комментарии // "Я берег покидал туманный Альбиона...": Русские писатели
об Англии. 1646-1945. М.: РОССПЭН, 2001. С. 612-632.
Создатель нового жанра // Розанов В.В. Листва: Из рукописного наследия.
М.: "Лаком-книга", 2001. С. 5-18.
Антинигилистический роман. — Антироман. — Артуровекий роман. —
Балладная опера. — "Благородный дикарь". — Веймарский классицизм. — Веритизм. —
Вестерн. — Вкус. — Галантная литература. — Донжуанизм. — Жалоба. — Записки. —
Застольная беседа. — Каприччио. — Кельтское возрождение. — Королевская
строфа. — Лондонские романтики. — "Молодая Америка". — "Мюнхгаузиада". — Научная
поэзия. —Никербокеры. — Оссианизм. — Партийности принцип. —
Пинкертоновщина. — Поэты-кавалеры. — Психография. — Разговор. — Региональная литература.
— "Робинзонада". — Русского зарубежья литература. — Самиздат. — "Сатанинская
школа". — Список. —"Скриблеруса кружок". — Сравнительно-историческое
литературоведение. — Сумма. — Транскрипция писательская. — Триллер. —
Университетские умы. — Характеры. — Цензура. — Цитатное заглавие. — Чартистская
литература. — Шотландские чосерианцы. — Эвфуизм. — Экстраваганца. — Эскапизм (и
другие, всего 112 статей) // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М:
"Интелвак", 2001. 1600 стб.
543

Библиография трудов
Василий Васильевич Розанов (1856-1919) // История русской литературы
XIX века. 70-90-е годы. М.: Изд-во МГУ, 2001. С.702-720.
Ред.: Литературная энциклопедия терминов и понятий, М.: "Интелвак",
2001.1600 стб.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Литературные изгнанники:
Н.Н.Страхов. К.НЛеонтьев. <Т. 13>. М.: "Республика", 2001.477 с.
Ред.: Серия "Золотая проза Серебряного века**. М.: "Лаком-книга", 2001:
Гиппиус 3. Сочинения. Романы: В 2 т. М., 2001. Т. 1. 367 с; Т. 2. 415 с; Розанов В.
Листва: Из рукописного наследия. М., 2001. 368с; Белый А. Серебряный голубь. М.,
2001; Андреев Л. Избранное автором. Рассказы и повести. 1899-1907. М„ 2001;
Куприн А. "Все Бог сделал на радость человека". М., 2001; Толстой А. Хромой барин.
М.,2001.
Сост.: Д.С.Мережковский: Pro et contra: Личность и творчество Дмитрия
Мережковского в оценке современников. СПб.: РХГИ, 2001.568 с
Сост.: "Я берег покидал туманный Альбиона...'*: Русские писатели об Англии.
1646-1945. М.: РОССПЭН, 2001.648 с (Вместе с О.А.Казниной).
Ред.: Литературоведческий журнал. М.: ИНИОН, 2001. № 15. 324 с.
Ред.: Литературная энциклопедия русского зарубежья. М.: ИНИОН, 2001. Т.
4. Кн. 1.338 с.
2002
Без нас нет России // Русский Нью-Йорк: Антология «Нового Журнала».
М.: Русский путь, 2002. С. 9 - 24.
Любовь и ненависть // Гиппиус З.Н. Мечты и кошмар: Неизвестная проза
1920-1925 годов. СПб.: Росток, 2002. <Т. 1>. С. 5 - 28.
Данте и русская эмиграция // Дантовские чтения. М.: «Наука», 2002. С. 173
-182.
Комментарии // Русский Нью-Йорк: Антология «Нового Журнала». М.:
Русский путь, 2002. С. 435 - 444.
Комментарии // Гиппиус З.Н. Мечты и кошмар: Неизвестная проза 1920 -
1925 годов. СПб.: Росток, 2002. С. 509 - 556.
Сост.: Русский Нью-Йорк: Антология «Нового Журнала». М.: Русский путь,
2002.448 с
Сост. и ред.: Гиппиус З.Н. Мечты и кошмар: Неизвестная проза 1920 - 1925
годов. СПб.: Росток, 2002. 560 с
Ред.: Литературоведческий журнал. 2002. № 16. 382 с.
Ред.: Розанов В.В. Собрание сочинений. Возрождающийся Египет. <Т. 14>.
М.: «Республика», 2002.526 с.
Ред.: Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918 - 1940). М.:
ИНИОН, 2002. Т.4. 4.2. - 332 с.
Ред.: Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918 - 1940). М.:
РОССПЭН, 2002. Т.З. Книги.
544

ПЕРВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ ПЕЧАТАЕМЫХ СТАТЕЙ
I
О русской классике // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 170-176.
К истории понятия "романтический" // Русская литература. 1984. № 4. С.
115-117.
Типология романтической повести // К истории русского романтизма. М.:
"Наука", 1973. С. 259-282.
Из истории русско-американских литературных связей // Вопросы
литературы. 1981. № 4. С 180-199.
Пушкинский "Джон Теннер" в системе русской американистики XVIII -
начала XIX века // Болдинские чтения. Горький, 1984. С. 134-151.
И.С.Тургенев и американские писатели // Американский ежегодник. 1983.
М.. "Наука", 1983. С. 131-153.
Уроки мастерства (Достоевский и Фолкнер) // Литературная учеба. 1987.
№ 1. С. 159-165. Цитаты из Фолкнера приводятся по книгегФолкнер У. Статьи,
речи, интервью, письма. Пер. с англ. / Сост. А.Н.Николюкина. М., 1985.
Достоевский в переводе Констанс Гарнет // Русская литература. 1985. № 2.
С.154-162.
"Эта радостная работа" (Книга жизни Л.Н.Толстого) // Толстой Л.Н. Круг
чтения. М.: Политиздат, 1991. С. 5-17. Цитаты приводятся по этому изданию.
Завещание мудреца // Толстой Л.Н. Путь жизни. М.: Высшая школа, 1993.
С. 3-23. Цитаты приводятся по этому изданию.
Лев Толстой и Америка его времени // Вопросы литературы. 1985. № 12. С.
131-155.
А.П.Чехов и Америка // Взаимодействие культур СССР и США XVIII-XX
вв. М.: "Наука", 1987. С. 143-152.
Уолт Уитмен и Россия // Николюкин А.Н. Взаимосвязи литератур России и
США. М.: "Наука", 1987. С. 318-326. Печатается полный текст, который был
подвергнут цензурному сокращению: исключена оценка книги Уитмена "Листья
травы" Московским цензурным комитетом в 1911 г. Так советская цензура цензуриро-
вала царскую цензуру.
Русское открытие Америки // Взгляд в историю — взгляд в будущее. М.:
"Прогресс", 1987. С. 599-614. Цитаты приводятся по этому изданию.
С.В.Венгеров и его книга "Русская литература XX века" — предисловие к не-
вышедшей книге СА.Венгеров "Русская литература XX века", подготовленной к
печати в издательстве "Республика".
545

Первые публикации печатаемых статей
Размышления над библиографией// Библиотековедение. 1998. № 45.С. 80-
84.
II ,
Русского зарубежья литература // Литературная энциклопедия терминов и
понятий. М.: "Интелвак", 2001. С. 909-915.
О целостности русской литературы // Российский литературоведческий
журнал. 1994. № 3. С. 3-7.
"Не в изгнании, а в послании" // Российский литературоведческий журнал.
1994. №4. С. 5-12.
Феномен Д.С.Мережковского // Д.С.Мережковский: Pro et contra.
Личность и творчество Дмитрия Мережковского в оценке современников. СПб.:
РХГИ, 2001. С. 7-28. Цитаты приводятся по этому изданию.
Биографическая дилогия Мережковского ("Данте", "Наполеон") //
Мережковский Д.С. Собрание сочинений. Данте. Наполеон. М.: "Республика", 2000. С. 3-
10. Цитаты приводятся по этому изданию.
Любовь и ненависть (Зинаида Гиппиус) // Гиппиус З.Н. Мечты и кошмар.
Неизвестная проза 1920-1925 годов. СПб.: "Росток", 2002. <Т. 1>. С. 5-28. Цитаты
приводятся по этому изданию.
Зинаида Гиппиус и ее дневники // Гиппиус 3. Дневники: В 2 кн. М.:
"Интелвак", 1999. Кн. 1. С. 5-32. Цитаты приводятся по этому изданию.
Эротическая дилогия Набокова // Набоков В. Ада, или Страсть: Хроника
одной семьи. Киев: "Атика", 1995. С. 5-10.
Комментарии Набокова к "Евгению Онегину" // Набоков В. Комментарий
к "Евгению Онегину" Александра Пушкина. М.: "Интелвак", 1999. С. 5-9.
III
Возвращение В.В.Розанова // Розанов В.В. Уединенное. М.: Политиздат,
1990. С. 5-20.
Магия слова (О своеобразии миросозерцания Розанова) // Розанов В.В.
Религия. Философия. Культура. М.: "Республика", 1992. С. 3-10.
Розанов и Гоголь // Гоголь: Материалы и исследования. М.: "Наследие",
1995. С. 149-165.
Розанов и Лев Толстой // Российский литературоведческий журнал. 1993.
№ 1.С. 101-123.
Найденная книга // Розанов В.В. Собрание сочинений. В темных
религиозных лучах. М.: "Республика", 1994. С. 439-442.
Мифологема национального в творчестве Розанова // Розанов В.В.
Собрание сочинений. Сахарна. М.: "Республика", 1998. С. 414-420.
Жизнь после смерти: Эдгар По и Василий Розанов - печатается впервые.
IV
Журнал для себя (Воронеж- Киев. 1942 год) - печатается впервые.
546

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абенсеррахи • 59
Августин Блаженный- 276, 346
Авсрроэс • 339
Аверченко А.Т. • 233, 234, 239, 257
Адамович Г.В. • 234, 235, 240, 241, 245,
258, 259, 260, 276,317,321, 325
Айвазовский И.К. • 212
Айхенвальд Ю.И. • 215, 242, 243
Акимова Е.А. • 233
Аксаков К.С. -213
Аксаков СТ. ■ 294, 363
Аксёнов В.П. • 237
Алданов М.А. ■ 234, 240, 241, 260, 261,
318
Александр 1 • 205, 262, 272, 287,328, 396
Александр I, король Югославии • 276
Александр II • 263, 294, 351, 361
Александр 111-310
Александров В.А. ■ 98
Алексеев А.Д. ■ 234
Алексеев М.П. ■ 25, 48, 50, 57, 66, 81, 101
Алексей Петрович, царевич • 267
Альбов М.Н. • 223
А мал и я Христьяновна, экономка • 264
Амвросий Оптинский • 357
Аменхотеп ■ 287
АмиельА.Ф. - 140, 156
Амфитеатров A.B. • 233, 235, 241
Ангел ус Силезиус (Шеффлер И.) • 153,
154"
Андерсен Х.К. ■ 248
Андерсон Ш. ■ 104, 116, 183
Андреев Л.Г. ■ 88
Андреев Л.Н. - 183. 214, 224, 301
Аничков Е.В. 214
Анненков П.В. - 83. 191
Анненков Ю.П. • 234
Анненский И.Ф. • 214
Антоний, митрополит • 268, 392
Антуанетта, племянница жены русского
посла • 58
Аристотель • 56, 339, 423
Арнольд М. • 134, 135
Арцыбашев М.П. • 138, 217, 226, 228, 233,
241,243
Асмус В.Ф. • 136
Астафьев В. П.- ПО
Афанасьев А.Н. • 219
Ахматова A.A. • 25, 56, 235, 236, 246, 247,
249,279,289,302,329,419
Ачаир A.A. • 243
Ашукины Н.С. и М.Г. • 8
Бажин Н.Ф. • 64,65
Байрон Дж. Г. • 56, 214, 235, 248, 386, 418
Бак Р.- 163
Бакст Л.С- 267, 305
Бакунин М. А. • 211
Балабина М.П. • 363
Балтрушайтис Ю. ■ 214
Балу А.« 142, 159
Бальзак О. де ■ 186, 207, 209, 328, 354
Бальмонт К.Д. • 193-196, 212, 214, 216,
233, 239, 241, 243, 257, 260, 275, 302
Баратынский Е.А. ■ 246
Барзен Ж. 20
Барков И.С. -9, 219-221
Барсуков Н.П. • 354
Басаргин Н.В. • 205
Батюшков Ф.Д. -214
Бахрах A.B. 261,287
Башуцкий А.П. • 430, 431
Беатриче (Портинари Б.) • 282. 283
547

Указатель имен
Бедный Д. ■ 245
БейлисМ.Т.-409,410,411
БеккетС. ■ 186
Белинский ВТ. - 11, 15-19, 32, 36, 47, 49,
61-63, 205, 207, 214-216, 294, 338, 355
Белинький СМ. - 150
Беллами Э. ■ 169
Белый А. • 213, 214, 241, 243, 302, 311,
313,321,341,360
Вельский М. ■ 199
Беляев, священник • 331
БемА.Л. -241
Беранже П.Ж.-248,328
Берберова H.H. ■ 225, 230, 233, 307, 317,
320, 326
Берг Ф.Н.-340
Бердяев H.A. • 137, 146, 214, 236, 243, 267,
269-271, 275, 290, 292, 294, 318, 341,
347,350,403,413,414
Берковский Н.Я. ■ 25
БерхинаА. - 458
Бестужев (псевд. Марлинский) A.A. ■ 12,
13, 24, 26-28, 30-32, 43, 52, 55, 77
Бестужев H.A. • 54, 205
Бетховен Л. ван • 285
Бирюков П.И. • 18
Бицилли П.М. • 240, 277
Бичер-Стоу Г. - 86, 97, 102, 159, 169, 209
Благосветлов Г. Е- ■ 64. 210
Блок A.A. ■ 8, 10, 18, 19, 24, 52, 213, 214,
216, 217, 260, 262, 263, 270, 271, 297,
302, 31 I, 313, 319, 347, 348, 350, 410
Блоссвилль Э. - 79
Боабдил • 58
Боборыкин П.Д. ■ 10
Богаевскнй И. -69
Богданович П.И. • 68, 72
Богомолов H.A. • 234, 257
Бог рад В.Э. ■ 234
Бодиско В. • 211
Бодлер ULI. ■ 64, 194, 208, 266, 420
Бойессн (Бойезен) Я. * 90, 96-98, 100
Боккаччо Дж. • 223. 248
Болотов А.Т. • 20-23, 304
Болховитинов H.H. • 204
Бонди СМ.-213,327
Бонсл С • 159
БоссюЖ.Б.-69
Боткин В.П. ■ 62, 84
Ботлер (Батлер) С. • 31
БрайтХ.- 112
Браунинг Е.Б. • 235
Брехт Б.- 188
Брешко-Брешковский H.H. • 235
Бродский И.А. • 235
Бродский Н.Л. • 327
Брукс В. В. • 93
Брюсов В.Я. ■ 214, 217, 302, 305, 306, 311,
313,360
Будагов P.A. ■ 20
Будда- 134,398
Булгаков В.Ф. ■ 138, 151, 152, 169, 177,
234
Булгаков М.А. ■ 236, 246, 249, 298, 302,
358
Булгаков СН. -411
Булгаков ЯМ. 12
БулгаринФ.В. • 15
Бунаков-Фондаминский И.И.-317,318
Бунин И.А. • 139, 209, 212-214, 219, 222,
226-230, 234-236, 238-242, 245, 249,
252, 255, 257, 258, 260, 275, 287, 300,
301,318,321,348
Бурлюк Д.Д. • 243
Бурсов Б.И. ■ 109
Бурцев В.Л.-242,291
Бутина Н.Ю. • 233
Бэкон Ф. - 343. 386
Вагнер Р. ■ 394
Вайсберг, типограф • 358, 378
Ван-Бюрен М. • 36
Варшавский B.C. - 261
Василий III- 199
Вашингтон Дж. ■ 72, 201
Вебер К. М. фон - 37
Вейдле В.В. • 247, 248
Венгеров CA.-213-218
Венгерова З.А. - 214
Веневитинов М.А. • 85
Веревкин М.И. -72
Вересаев В.В.-214
Верещагин В.В. • 162,212
Верлен П. - 354
ВернЖ.-514
548

Указатель имен
Вертинский А.Н. • 235, 240
Веспуччи А.•199
Виардо П. ■ 97
Винавер М.М. ■ 291
Винер Н. • 421
ВиннерТ.Г. • 186
Винокур Г.О. • 327
Витковский В.В. • 212
ВитязевП.- 192
Вишняк М.В. • 305, 306, 318
Владимиров М.М. • 212
Владимов Г.Н. • 237
Воейков А.Ф. ■ 54
Войнович В.Н. • 237
Волков Г. • 14
Волконский С.Г. • 204
Волошин М.А. • 245, 425
Волынский А.Л. -214, 305
Вольтер -68, 138, 140,324
Воронина Т.Л. •261
Воронцов А. • 68
Врангель П.Н. • 240
ВулфВ. • 117. 183
ВулфТ. • ПО, 183
ВульфА. Н.-328
Вышеславцев Б.П. • 276
Вяземский П.А. • 12, 13, 20, 75, 77, 202
Газданов Г.И. - 239, 245, 260, 261
Галилей Г. ■ 282
Галич A.A. ■ 237
Гаргано Дж. • 431
Гарднер Дж. • 185
ГарлендХ. • 101, ! 69
Гариет К. ■ 5, 82, 87, 103, II6-131, 182
Гарнет Э: ■ 159
ГаррисонУ.Л. • 14!, 159, 173, 176
ГартФ.Б.-97, 169,182
Гаршин В.М. • 265
ГеН.Н.- 134
Гейне Г.-519
Георгиевский А.И. ■ 339
Герелль Г. • 303
Гермоген, епископ • 332, 404
Герцем А.И. • 156, 159, 207, 209, 211,215,
253, 294, 363, 399
Гсршензон М.О. ■ 215, 407, 408
Гершунин, типограф - 358, 378
Гессен И.В. • 236, 242
Гёте И.В. • 176, 282, 370,386, 397
Гиббон Э. 328
ГиббсДж.У.-421
Гизетти A.A. • 192
Гилдер Р.У. • 98
Гиленсон Б.А. • 88
Гинзбург Л.Я.-220
Гиппиус З.Н. • 5, 217, 233, 234, 237-242,
244, 245, 249, 257, 259-261, 263, 266-
268, 270, 271, 274-277, 283, 288-321,
332.341,347,350,404,410
Гиршфельд Л. • 22, 23
Гитлер А. ■ 283, 292, 302, 303
Гладков Ф. В. -245
Глазунов Н. • 56, 339
Гоголь Н.В. - 4, 6, 10-19, 24, 40-43, 45, 80,
86, 102, 104, 106, 130, 135, 149, 158,
159, 162, 165, 169, 178, 183, 211, 213,
215, 216, 219, 235, 255, 269, 323, 324,
346. 347. 358-373, 383-385, 389, 390,
395-398,409,410
ГойяФ. -41
Голдсмит О. • 69
Голицына П.А., кн. ■ 60
Голлербах Э.Ф. - 331. 333. 335, 341. 342,
345,348,351,372,425
Гольденвейзер А.Б. • 150, 173
Гомер ■ 282, 393
Гончаров И.А. • 10, 86, 205, 207. 213, 265,
267, 374, 378, 383, 386, 387
Гораций • 433
Горбунов-Посадов И.И.- 141, 142, 150-
152
Горбунов-Посадов Я. ■ 151
Горенштейн Ф.Н. ■ 237
Городецкий СМ. ■ 229
Горький М. • 10, 11, 12, 102, 104, 193, 197.
205, 212, 214. 217, 219, 224, 225. 233,
235, 238, 241, 245, 278, 300, 301, 306,
316, 317, 330, 332, 333, 347, 350. 354,
412
Готорн Н. • 26-30, 38. 97, 111, 169, 208,
209
Гофман МЛ. ■ 239
Гофман ЭХА.-31,32.39,54
Гребенщиков Г.Д. • 241
ГржебинЗ.И.- 19,241
549

Указатель имен
Грибоедов A.C. -119, 367, 371, 383, 385
Григорович Д.В. • 86
Григоровский СП. • 392
Григорьев В.В. - 85
ГринеусС. • 199
Грот Н.Я. • 233
ГротЯ.К. ■ 12,71
Гроций Г. ■ 68
Грузенберг О.О. -411
Грюнберг 3. К. -517
Губарев И.М. -42
Гуль Р. Б. -233, 243,244,261
Гульд Дж. • 176
Гумилев Н.С. • 235, 236
Гусев H.H. ■ 134, 135, 137. 140
Гутенберг И. ■ 347
Гутнов Е.А. • 241
Гюбнер (Гибнер) Я.И. • 200
Гюго В. 158,386
Давыдов Г.И. • 203
Данте ■ 5. 176, 233, 235, 237, 254, 255, 276,
279-283, 285, 287, 386
Дарвин Ч. ■ 265
Дебречни П.- 189
Декарт Р. ■ 233
Дельвиг A.A. -51,52, 77, 78
ДеляновИ.Д.-339
Демидов И. П.- 318
Деникин А.И. ■ 256, 273
Державин Г.Р. • 12, 71, 201, 433
Де Форест Дж.У. ■ 177-179
Джеймс Г. ■ 90, 91, 93-100, 102, 169, 189,
190
Джеймс У. • 94
Джексон Э. ■ 67, 207
Джонс К.- 101
Джордж Г. ■ 141, 156
Диккенс Ч. • 90, 94, 99, 103, 129, 158, 386
Добролюбов H.A. - 338, 355
Довлатов С.Д. - 237
Докшицкий М.М. ■ 138
Долгоруков Д.И. • 57-60
Долгоруков И.М. • 57
Достоевский Ф.М. - 4, 5, 9-12, 17, 46, 52.
53, 64, 89, 95, 102, 104, 106-127, 129-
131, 146, 149. 159, 162. 165, 169, 178,
183, 184, 186, 205-208, 211, 241, 248-
250, 264, 267-269, 271, 276, 284, 315,
324, 327, 328, 333, 334, 336, 340, 342.
344, 346, 347, 353-356, 359, 364-366,
369, 372, 373, 375, 383, 386-389, 396,
398,410,414,417,418,419
Доул Н.Х. • 163, 168
Драйзер Т.- 102, 116, 180, 183
Дружинин A.B. -213
Дудинцев В.Д. • 326
ДурылинСН.-331,341,342
Дягилев СП. -267, 315.341
Евстафьев А.Г. • 203
Екатерина II - 50, 201, 221, 304
Елагин И. • 237
Елизавета, императрица ■ 328
Елистратова A.A. - 93х
Епиктет • 134
Ерофеев ВВ. • 360
Есенин CA. ■ 248, 260, 302, 311
Жаботинский В.Е. ■ 432
Жанна д'Арк ■ 276, 371
Жданов А. • 245
Железняков А.Г. * 311
ЖелябовА.И. -351
Жирмунский В.М. • 213
Жуковский В.А. • 13,362
Журавлев И.К.-88
Заболоцкий H.A. • 260
Загоскин М.Н. - 10,51,77
Зайцев Б. К. • 214, 233-235, 239, 241, 243,
245, 249, 250, 255, 257, 260, 318
Зайцев К.И. ■ 242
Замятин Е.И. • 254, 358
Захаров И.И. 85
Зелинский Ф.Ф. - 214
Зеньковский ВлЗ. • 405
ЗёрновН.М.-241
Зиновьев Г.Е. • 288
Злобин В.А. ■ 274, 275, 288, 302. 313. 317,
318, 320
Золя (Зола) Э. - 140
ЗуровЛ-Ф. -241
Ибсен Г. ■ 140, 267
Иван IV Грозный • 199,238
Иванов A.A. ■ 371
Иванов В.И. 234, 236
Иванов Вс.В. ■ 243
550

Указатель имен
Иванов Вяч.И. • 213, 214, 260, 267, 275,
302,341,410,425
Иванов Г.В. • 230, 239, 240, 242, 243, 245,
257, 259, 260, 275, 302, 317, 318
Иванов Е.П.-410
Иванов-Разумник Р.В. -214,353
Игнатьевы.П. -351
Изабелла I, королева Испании ■ 58
Измайлов A.A. • 411
Измайлов А.Е. ■ 71
Иисус Христос • 133, 145, 148, 154, 267,
269-271, 275, 276, 281, 286, 292, 345,
346, 348, 352, 376,401-404,426
ИкменТ. • 189
Ильин И.А. • 236, 276, 287
Инбер В.М. • 250
Ингерсолл Р. Г. • 164
И играм Дж. • 82
Иоанн Креста св. • 277
Иоахим Флорский • 269, 281
Ирвинг В. • 24-27, 29, 31,47, 49-60, 71, 78,
79,205
Иуда Искариот • 401
Ишимова А.О. • 55
Кавацца А. • 135
Каддон Дж.Э. ■ 20
Казак В. • 234
Калинников И.Ф. • 231
Кальвин Ж. ■ 277, 386
Кальдерон П. • 267
Каменев Л.Б. • 333
Каменский А.П. - 225
Кампе И. ■ 68
Каннегисер Л.И. • 235
Кант И.-.138, 140, 144, 156,233
Кантемир А.Д. • 200, 398
Каптерев П.Н.-423,426
Каракозов Д.В. -87
Карамзин Н.М. ■ 12, 52, 70.71, 74, 217,
248,304,359,361
Карбасников Н.П. •339
Карвер Дж. • 73
Каржавин Ф.В. 2!, 201, 202
Карл V • 59
КарлейльТ. ■ 171.233.282
Карлинскии С. - 315
Карнеджн (Карнеги) Э. 176
Карташев A.B. ■ 275, 409,410
Касьян А. К. -83
Катарский И.М. - 129
Катков М.Н. -61. 176
Каченовский М.Т. • 55
Кашкин И.А. • 105
КейблДж.В. - 100,101
Кеннан Дж. ■ 164
Керенский А.Ф. • 291, 309, 310, 314, 316
Кертин Дж. • 176
Киреевские И.В. и П.В. 363
Киреевский И.В. ■ 55, 56, 216
КленовскийД. - 237
Клушин А.И. ■ 71
Ключевский В.О. • 335, 354
Кнут Д.-242, 258
Ковалевский М.М. • 100, 101, 212
Ковалевский П.Е. • 259
КоллесР.У. • 160,161
Колосова М.И.•241
Колумб X. • 34, 52, 199, 200, 201, 280
Колчак A.B. • 273
КольриджС.Т. - 144
Кольцов A.B. • 85
Компаньи Д. • 280
Конан-Дойл А. • 248
КонтО.-265
Конфуций- 135, 138
Корнилов Л.Г.-310
Короленко В. Г. • 205, 212, 265, 348
Косгрейв Дж. ■ 180
Коцебу А. • 75
Краевский A.A. • 129
Крандиевская Н.В. ■ 243
Краснов П.Н. ■ 235
КрейнС. • 101
Кристи А. • 10
Кристина, шведская королева ■ 72
Кропоткин П.А. • 233
Кросби Э.- 161
Крупская Н.К. - 233, 247, 248
Крылов И.А. • 16, 71, 248, 383, 385
Ксенофонт- 140
Кублановский ЮМ. - 237
Кузмин М.А. ■ 302
Кулиш П.А. • 269
551

Указатель имен
Купер Дж.Ф. • 25,47, 49-55, 60-63, 73, 76,
78, 182,205,207,264
Купреянова E.H. • 15
Куприн А.И. - 212, 225, 234, 238-240, 257,
260,261,275,392
Курбский A.C., кн. -212, 237
Куропятннк Г.П -81,88
Кускова Е.Дм. ■ 243
Кутузов М.И. • 399
Кэрролл Л. • 235
Кюхельбекер В.К. • 51
Ла Порт Ж. де • 72
Л абрюйер Ж. де • 152
Лавренев Б.А. • 81
Лавров П.Л. • 192,211
Ладыгин (Лодыгин) Д.М. • 72, 73
Лажечников И.И. ■ 10
Лакло П.А.Ф. Шодерло де • 219
Лакшин В.Я. ■ 135, 136
Лао-дзы (Лао-Тсе, Лаоцы) • 134, 135, 138
Ларошфуко Ф. де • 152
Лафонтен Ж. де • 248
Лебедев-Полянский П.И. • 247
Левин Ю.Д. ■ 69, 70, 100, 131
Левшин А.И.-60, 61
Ленин В.И. • 133, 148, 149, 210, 232, 238,
248, 250, 273, 293, 302, 380, 388
Леонардо да Винчи • 263, 267, 287, 386
Леонов Л.М. • 248
Леонтьев К.Н. 331, 333, 336, 346, 388,
405,410
Лепсиус Р. • 425
Лермонтов М.Ю. ■ 8, 9, 10, 45, 86, 119,
207, 219, 220, 256, 328, 355, 360-362,
371, 374, 383, 390, 395, 396, 398, 399
Лерх П.И. • 85
Лесков Н.С. 9-13, 248, 346, 354
Лессиш Г.Э. • 140
ЛиД.Ф. • 191
Ливотов И.И. ■ 73
Линней К. • 386
Лихтенбер! Г.К. • 138, 140, 156
Лобачевский Н.И. -421
Л опель - см. Лоуэлл Дж.Р.
Ломоносов М.В. ■ 71, 200, 201, 398
Лонгфелло Г.У. ■ 97, 159, 169, 192, 196,
209,212
Лондон Дж. • 101, 102,212
Лопатин Г.А. -310
Лопатин Л.М.-233
Лопухов Д.С. ■ 83
Лорис-Меликов М.Т. • 351
Лососий И.О. ■ 233
Лотман Ю.М. ■ 327
ЛоуренсД.Х. • 188
ЛоусонДж.Х. ■ 185
Лоуэлл Дж.Р. • 97, 159, 175, 176, 192
Лукиан ■ 45, 324
Лукьянов, обер-прокурор Синода • 392
Луначарский A.B. ■ 198, 348
Лунин М.С. 76, 204
Лутохнн Д.А. ■ 336
Львов Г.Е.,кн. ■ 310
Львов-Рогачевский В.Л. -214
Льюис С- 103, 184
ЛьюкасФЛ. -20
Лэнхем Ч. - 111
Лютер М. -277, 280, 281
Магомет- 145
Мадзинн- 141, 156
Майков А.Н. • 110, 210, 265, 267
Макгэн Дж. ■ 88
Маковицкнй Д.П. • 137, 150, 152, 153,
158, 161, 171, 173, 176
Маковский К.Е. -212
Маковский CK. • 241, 288, 318
Максим Грек- 199
Максимов В.Е. * 237
Максимович М.А. ■ 53, 54
Малашкнн СИ. • 231
Малори Л. ■ 156
Мандельштам О.Э. • 246
Мандельштам Ю.В. • 242
Мани Ю.В. ■ 20, ЗЭ, 360
Манцони (Мандзони) А. • 51
Мария, Богоматерь 283
Марк Аврелии ■ 134, 140, 266
Маркс К.-7,280,310
Марри М. ■ ! 16
Марьянов Б.М. • 66
Масарик Т. • 153
Маслин H.H.-28
Мах Э.-233
МачникЭ. ■ 117
552

Указатель имен
Мачтет Г.А. -212
Маяковский В.В. • 197, 250, 252, 260, 302,
318
Мейер Г. • 256
Мейлах Б.С. ■ 32
Меланхтон Ф. • 386
Мелвилл Г. • 25, 26, 38, 111 » 324
Мельгунов СП. • 242
Менделеев Д.И. • 212
Меншиков А.Д. • 290
Меньшиков М.О. • 133, 316, 332
Мерёжки Ф. * 263
Мережковские ■ 264, 267, 271-274, 276,
277, 288, 290, 291, 302, 305, 307-309,
312-315,317,319,320,412
Мережковский Д.С. • 5, 15, 214, 234, 239-
242, 244, 245, 249, 252, 257, 259-263,
265-287, 295, 302, 304, 305, 307, 308,
311,312,314,315,317-321,330,341,
386, 409, 410
Мережковский И.Ф. • 263
Мережковский К.С 265
Мережковский С. ■ 264
Мериме П. ■ 248
Меркатор Г. • 199
Метерлинк М. ■ 140, 233
МехлисЛ.З. - 245
Мнкеланджело Б. ■ 386
Миллер А.- 188, 189
Миллер Г. ■ 262
МиллетФ. 163
Милль Дж. - 265
Милославская CK. - 88, 93
Мильтон Дж. ■ 143
Милюков П.Н. 242
Минский Н.М. ■ 214, 270, 275, 305
Миицлов СР. ■ 243
Миролюбов B.C. ■ 267
Михаил, архимандрит ■ 268
Михаил Федорович, царь - 199
Михайлов МЛ. 209
Михайлов О.Н. 257
Михайловский Н.К. 265, 268, 303, 337,
351
Мицкевич А. ■ 146
МодЭ. • 159, 161
Моисей, пророк 143
Мольер Ж.Б, -214,265,386
Монтень М. • 267
Монтескье Ш.Л. • 69, 140
Мопассан Г. де • 158, 376
Морозов H.A. ■ 398
Моршен Н. • 237
Мотылева Т.Л. • 166
Мочульский К.В. • 292, 318
МурДж. • 102
Муратов П.П. • 243
Муромцева-Бунина В. Н. • 318
Муссолини Б. ■ 283
МэнсфилдК. • 184
МэтлоР. ■ 117, 127
МюнстерС • 199
Набоков В.В. • 233-235, 239, 255, 260, 308,
322-329, 358
Набоков В.Д. - 255, 256, 307
Надсон С.Я. • 265
Наполеон I Бонапарт -5, 107, 171, 179,
197, 276, 279, 284-287
Нахамкес (Стеклов) Ю.М. • 310
Некрасов В.П. • 237
Некрасов H.A. ■ 17, 128, 209, 213, 214,
272,319,347,372
Нерон ■ 238
Несмелое А.И. ■ 241, 243
Нибелунги • 393
Никифоров Л.П. ■ 161, 164
Николай I • 57, 86, 205, 273, 328, 361
Никольский Б.В. - 313
Николюкин А.Н. • 38, 82
Ницше Ф. - 233, 254, 262, 340, 346
H овал не -417
Новиков Н.И. • 21, 21, 68-75, 201, 202
Нокс Дж. • 386
НоррисФ. 101
Ньютон И.-282
Нэпп С 48
Оболенская В.Д. ■ 108
Обручев В.А.-210
Овидий • 237
Огородников П.И. ■ 211
Одоевский В.Ф. 12, 24, 26, 27. 29-40. 71,
84,85, 164
Одоевцева И.В. • 230, 243
Озеров В.А. ■ 20
553

Указатель имен
ОксманЮ.Г.-213
ОлбиЭ. ■ 188
Олдрич Т.Б.- 98
Олсуфьева СВ. - 331
Омулевский И.В. -64
ОнебринкЛ.- 101
О1 Нил Ю. ■ 103, 183
Орлов Г. Г. • 22!
Орловы А.Г. и Г.Г. ■ 12
Ослябя ■ 16
Осоргин М.А. • 233, 245, 249, 260, 261
Островский А.Н. • 366, 374, 387
ОутсД.К. • 186-188
Охрименко П.Ф. ■ 104
Оцуп H.A. ■ 240, 243, 259
Павел 1 - 263, 272, 287
Павел, ап. ■ 276
Павленко П.А. • 245
Павленков Ф.Ф. • 7,492
Павлова М.М. • 312
Панаев И.И. -61
Паркер Т. • 134, 135, 140, 142, 159, 173,
176
Парменид ■ 337
Паскаль Б. • 134, 135, 145, 152, 156, 277,
346
Пастернак Б.Л. • 235, 259, 260, 302
Пахмусс Т.А. - 273, 283, 289, 292, 316
Первое П.Д- • 339
Перелетим В.Ф. -241, 243, 403
Пересвет ■ 16
Перкинс М. ■ 183
Перри Т. ■ 88, 89
ПерцовП.П.-270,353
Пестель П.И. 73, 399
Петерсен В.К. ■ 342
Петр I ■ 88, 200, 244, 263, 264, 267, 287,
294,339,351,381,393,451
Петр, ап. • 281
Петров СМ.- 101
Петрова З.М. • 21
Пилсудский И. • 277, 314, 315
Пильняк Б.А. • 231
Пильский П.М. -241,243
Писарев Д.И. • 64, 209, 355, 363, 364
Писемский А.Ф. ■ 9, 10-13,86, 213, 248,
354
Платон- 143,233,365
Платонов А.П. • 246, 249, 358
Плеве В. К. • 352
'Плеханов Г.В. -210, 303
Плещеев A.A. -71
Плещеев А.Н. • 265
Плиний Младший * 267
Плутарх 140, 285
Пнин И.П. ■ 75
По Э.А. • 25-27, 34-45, 60,63-65,82, 97,
107, 169, 192-194, 1%, 207, 208, 266,
415-421,423,428-431
Победоносцев К.П. • 217, 267, 268
Погодин М.П. • 354
Погорельский А. • 30
Подвойский Н.И. • 238
Поджетто Б. дель • 279
Позойский С. • 379
Полевой Кс.А. • 55
Полевой H.A. • 24, 25, 47, 48, 53-55, 71,
78, 206
Полежаев А.И. ■ 220
Поленц В. фон • 158, 175
Полетика П.И. • 77, 78, 205, 206
Полонский Я.П. ■ 265
Полторацкий Н.П. ■ 247, 287
Поляк Л.М.-246
Поляков CA.- 196
Помяловский Н.Г. • 64
Поп А.-31
Поплавский Б.Ю, - 239, 240, 259, 260
Попов П.- 192, 193
ПоповА.- 199
Попов И. 83
Попугаев В.В. ■ 75
Постников СП. ■ 234
Потемкин Г.А. ■ 12
Прево А.Ф., аббат • 72
Пржевальский Н.М. • 88
Пришвин М.М. ■ 350, 409
Пруст М. • 326
Пугачев Е.И.-51.249
Пушкин A.C. -4, 5,7-11, 13, 14, 16, 17, 19,
25. 30, 31,45, 50-52, 56, 58.66-68, 70,
71, 73, 75-80, 86, 112, 145, 158, 162, 200,
201, 204-207, 211, 213-215, 219, 220,
235, 242, 243, 249, 251, 264, 267, 269,
554

Указатель имен
286, 294, 309, 317, 326-329, 333, 334,
342, 347, 355, 358, 359, 361, 363, 366-
368, 371, 378, 383, 390, 392, 394-396,
398,400,401,414,433
Пфейль И.Г. ■ 69
Пятницкий К.П. ■ 193
Рабинович В.И. ■ 21
Радищев А.Н. • 49, 50, 66, 67, 70, 73-75,
200, 202, 203
РадловЭЛ. -214
Раз — в — а, графиня • 60
Разин СТ. • 249
Разумов А. - 68
Разумовская М.Г. ■ 61
Рассел Б.-421
Рахманинов СВ. -212
Рахманинов, цензор ■ 57
Рачинскнй CA. ■ 340
Резанов H.П.- 181
Рейналь Г., аббат * 70
Рейхель И.Г. • 67
Ремизов A.M. ■ 233, 234, 239, 241, 245,
254, 255, 257, 260, 267, 318, 341, 347,
348
Репин И.Е.- 181, 197,328
Рерих Н.К.-241
РескинДж. ■ 140, 156, 171,233
Ржевский Л. ■ 237
Ржевский М. • 397
РидДж. ■ 102
РидТ.М. • 182,264
Робертсон В. • 73
Робертсон, полковник • 70
Робинсон Э. • 82
Розанов В. В. • 4, 6, 133, 140, 146, 149, 154,
155, 215, 219, 228, 230, 232, 251, 252,
254, 256, 258, 263, 267-271, 284, 294,
302, 305, 306, 310, 311, 316. 317, 323,
324,329-414,423-428,433
Розанов В.В., младший • 341, 353
Розанова В.Д. ■ 340, 353, 369. 391
Розанова Н.В. -340. 341
Розанова Т.В. 331, 341,353
Рокфеллер Дж. Д. 176
Роллан Р. 248
Ролстон У.Р.С. ■ 89
Романов PLC ■ 231
Ростопчина Е.П. 26, 34
Ротшильд • 408
Рубинштейн Н.Г. ■ 374
Руднев В.В.-318
Рузвельт Т. ■ 179, 180
Румянцев П.А. • 12
Русанов Г. А.- 135, 140
Руссо Ж. Ж. • 80, 137, 138, 140, 144, 346
Рылеев К.Ф. • 54, 77, 205
Рыскин Е.И. ■ 9
Сабашниковы М.В. и СВ. • 7
Саблин В.М. • 7, 141
Саванарола Дж. ■ 386
Савин А. - 68
Савинков Б.В. • 241, 314-316
СадД.А.Ф.де 262
Сазонов Е. ■ 294
Сакулин П.И. ■ 39
Сакулин П.Н. ■ 32
Салтыков-Щедрин М.Е. ■ 12, 205, 265,
347, 369, 372
СандЖ.94,95
СароянУ. - 184
Сведенборг Э. ■ 39
Светлов Л.Б.-21
Свиньин П.П. ■ 20, 50, 76-79, 203, 204, 206
Свистовский А. ■ 73
Святловский В.В. -212
Северянин И.В. ■ 233, 239, 241, 243, 257,
302
СейерстедП.Е. -90
Семенников В. • 49
Семенов Ю.Ф. • 242, 255, 256
Сенека - 140
Сенковский О.И. ■ 15
Серафим Саровский • 357
Сервантес М. де • 103, 112. 248. 267, 326,
371
Сергий Финляндский ■ 268
Серджел Р. ■ 104
Сидоров А. • 195
Синклер Л.- 102, 103, 184
Синклер Э. • 169. 179
Синявский А.Д. • 235, 237, 372
Скайлер Ю. - 81-88, 101,158, 164-168
Скальковский К.А. -212
Скаррон П. ■ 9
555

Указатель имен
Скобцова Е.Ю. • 292
Скоропадский П.П. • 255
Скотт В. 51, 55, 60, 61, 94, 95, 248, 386
Славннский Н.Е. • 212
Слоним МЛ. • 242
Слонимский Л.З. • 337
Смирнов Н.С. • 70
Смит Д.А. ■ 180
Смит Д.Ф. Д.- 21
Смоленский В.А. ■ 242
Сойкин П.П. • 7
Соколов А.Н. -26
Соколова Ю. • 56
Сократ- 134, 140
Солженицын А.И. • 237
Соловьев B.C. • 86, 233
Соловьев B.C. • 149, 213, 229, 294, 300,
355, 356, 362
Соловьев СМ. • 335
Сологуб Ф.К. • 214, 217, 229, 302, 313,
341,368,410
Сомов К.А. 267
Сомов О. M. • 51, 52, 55, 205
Сорока О. П.- 130
Сохряков Ю.И. • 186
Спасовский М.М. • 413
Спенсер Г. • 233, 265
Срезневский В. И.•135
Ставский В.П. • 245
Сталин И.В.- 146,292,299
Станиславский К.С • 306
Стасюлевич М.М. • 84
Стахович М.А. • 392
Стендаль ■ 328
Степняк-Кравчинский СМ. • 163
СгепунФ.А. • 243
Стефан, святой * 334
Стивене Т. • 173
СтпвенсУ.- 104. 108
Столыпин П.А. 407,408
Стороженко Н.И. 172
СтоуэллП.- 189, 190
Сгравинскии И.Ф. • 212
Страхов H.H. • 337-340, 346, 359, 400
Строганов С.Г. ■ 14
Стр*веГ.П.-247
Струве H.A. • 354
Струве П.Б. • 240, 242, 270, 348, 351, 352,
372, 402
СтэдУ. ■ 172, 173
Стюарт Дж. • 159, 160
Суворин A.C. ■ 176, 181, 240, 265, 341,
379, 409
Суворин М.А. • 240, 242
Суворов A.B. • 12
Сумароков А.П. • 71, 201, 398
Сургучев И.Д. • 239
Суслова А.П. • 336, 339, 340. 342
СухонинСС. 431
Сыздыкова Г. • 167
Сытин И.Д.-7, 140, 141,348
Сютаев В.К. - 266, 397
Тагер Е.Б. ■ 246
Талин СИ.-318
Тарасов К.К. • 233
ТаубеФ.В.-73
Твардовский А.Т. • 248, 260
Твен М. • 97. 98, 169, 194,212
Тверской П.А. ■ 212
Теккерей У.М. 88
Теннер Дж. • 50, 51, 53, 66, 67, 78-80, 206
Терапиано Ю.К. • 240, 259, 302, 316, 317,
320,321
Тереза Иисуса св. • 277
Тернавцев В.А. ■ 267, 270
Тиберий • 238
Тихон, патриарх • 250
Тихонравов Н.С. • 269
ТовеА. • 116
Токвилль А. • 79
Толстая А.Л. • 394
Толстая М.Н. ■ 138
Толстая CA. ■ 153, 394, 397, 516
Толстой А.К. • 176
Толстой А.Н. 219, 243, 245, 251
Толстой B.C. • 73
Толстой Л.Н. 4-6, 8-10, 12, 18, 83-86, 89,
92, 102, 104, 106, 109, 112, 117, 132-184,
186, 190, 193, 209, 211, 212, 216, 219,
221, 224, 232, 233, 245, 248-250, 266-
268, 276, 284, 302, 325, 328, 329, 332-
334, 343, 354, 356, 359, 361, 365, 366,
371,373-400,404
Томашсвский Б.В. • 327
556

Указатель имен
Торвальдсен Б. • 386
Торо Г.Д- • 36, 37, 136, 142, 152, 153, 159,
169, 170-177
Траубел (Тробел) Г. - 162-164, 169, 197
Тредиаковский В.К. ■ 200
Троицкий М.М. ■ 336, 339
Троцкий (Бронштейн) Л.Д. ■ 278, 293, 310
Трубецкой Вл.А. • 85
Тураев Б.А. ♦ 426
Тургенев Ал.И. • 14, 77
Тургенев Ан.И. • 204
Тургенев И.С. • 4, 5, 10, 15, 46, 75, 77, 81-
105, 159, 164, 166, 167, 168, 173, 182,
183, 186, 191, 205, 209, 211, 215, 219,
222. 232, 255, 354. 359. 361, 374. 377,
378, 383, 385-387
Турчин B.C. ■ 20
Тухачевский М.Н. -315
Тынянов Ю.Н.-213
Тэффи H.A. ■ 233, 234, 241, 318
Тютчев Ф.И. 13, 38, 84, 272, 377
Уайльд О. ■ 297
Убри П.Я. ■ 58
Уильяме Т.- 188
Уигьер(Уитиер)Дж.Г.« 159, 175, 192
Уитмен (Уитман, Уайтман) У. • 5, 97,
159-164. 168, 169. 191-198,212
УорнерЧ.Д. -90
Уоррен Р.П.- 185
Урицкий М.С. ■ 288
УриовД.М.-8
Успенский Г.И. 265, 266, 357, 363
УэллекР. • 190
Уэллс Г. • 248
Фабиус • 72
Фадеев A.A. -245. 251
Федин К.А. - 245, 248
Федоров A.M. 242
Федотов Г.П. 292, 318
Фельзсн Ю. - 243, 320
Фердинанд 1 ■ 58
Фидий 384. 385
Филипп 11-59
Филиппов Б. 237
Филиппов TU 340
Философов Д. В. -241, 242, 267, 270, 271,
274, 275. 288, 305, 307, 313-316, 377,
378, 409
ФицджеральдФ.С. -93, 105, 183, 183
Флобер Г.- 112, 158, 166,267
Флоренский П.А. • 149, 331, 411, 412, 423,
426
Фолкнер У. • 5, 105-116, 124, 130, 169,
184,185
Фонвизин Д.И. • 67, 202, 369, 394, 398
Фондаминский И.И. • 292
Фонтенель Б. • 200
Фостер Л.А. • 234, 235
ФрайР.-210
Франк С.Л.- 270, 275
Франклин Б. ■ 50, 51, 72, 202. 204
Франс А. • 158
Франциск Ассизский св. • 269, 276, 277,
279
Фреге Г. - 421
Фрейд 3. ■ 404
ФризК.де- 104
ФунсоЛ.Н.-88
Харламов В.И. • 233, 234
Хартманн К.С. * 160
ХаукБ.- 141
Хвостов H.A. - 203
ХейлП.-421
ХеллманЛ. • 188
Хельчицкий П. ■ 141
Хемингуэй Э. • 103. 105, 109-112, II6, 130,
131, 169, 184
Хеш>дИ.- 182
ХирнЛ.- 169
Хлебников В. • 197
Ходасевич В.Ф. • 233, 239-241, 243, 255,
257, 259-261, 291, 302, 316, 317, 329
Холмс О.У.-210
Холт Г. ■ 82, 83
Хомяков A.C. -331, 335, 356
Хоуэллс У.Д. • 88-94, 96, 102, 169, 177-
179, 182
Храповицкий A.B. • 50, 51
ХэзлштУ. • 171
ЦакпиН.П.-212
Цветаев Л.А. -78
557

Указатель имен
Цветаева М.И. - 233, 239, 248, 257, 259,
260, 292, 329, 350
Цвингли X. • 386
Цезарь Гай Юлий • 328
Цетлин М.О. • 235, 276, 285, 317
Цицерон ■ 140
Чаадаев П.Я. - 13, 14, 146, 149, 206, 215,
294, 363, 366
ЧагинА.И.-257
Чайковский П.И. • 212, 328
ЧаннингУ.Э, • 140, 142, 156, 159, 173, 176
Чел панов Г. И. • 233
Черный Саша ■ 239, 257
Чернышевский Н.Г. - 18, 64, 166, 169,
205, 209-211, 303, 326, 351, 356, 363,
364, 373, 378
Чертков ВТ. • 134, 140, 144, 172, 397, 397
Чехов А.П. • 4, 5, 8, 102, 104, 106, 117,
157, 181-190,205,211,213,219,223,
242, 262, 265, 306, 340, 378
Чешихин-Ветринский В.Е. - 336
Чиннов И.В. 243
Чириков E.H.-214,241,260
ЧисговаИ.-97, 191
ЧихачевП.А.-212
Чичерин Б.Н. -84
Чуковский К.И. ■ 161, 196-198, 209, 260,
352, 407
Чуковский Н.К. • 432
Шаликов П.И. ■ 54
Шаляпин Ф.И.-330
Шатобриан Ф.Р. де • 59, 60. 68, 78, 237,
324
Шатов М. • 234
Шаховская З.А. • 243
Шекспир У. ■ 31, 57, 176, 179, 214, 282,
326,327,386,397,419
Шелгунов Н.В. ■ 63-65, 208
ШелиховГ.И.-201
Шеллинг И.В.Ф. • 34
Шенрок В.И. • 269
Шереметев С.Д. ■ 77
Шестов Л.И. 185, 234, 275, 318
Шешковский СИ. - 50
Шиллер И.Ф. 214,326, 386
Школьник М. • 306
Шмалыаузен И.И. • 464
Шмелев И.С. ■ 234, 239, 241, 245, 249,
255, 257. 260, 275
ШмитЭ. • 173
Шолохов М.А. ■ 248, 249, 251
Шопенгауер А. ■ 138, 140, 233, 398
Шохор-Троцкий К.С. • 135
Штейн Э.А. ■ 234
Шувалов И.И. ■ 263
ЭганП.-327
Эддннгтон А. -421
Эзоп -31, 248
ЭйкенК. ■ 190
Эйнштейн А. • 421
Эйхгорн Г. фон • 255
Эйхенбаум Б.М. - 8, 213, 360
Элиот Дж. • 97
Элиот Т.С. • 183
Эмерсон Р.У. • 138, 140, 142, 143, 156,
169-176, 192
Эпиктет- 134, 140, 156
Эфрон С.Я. 292
Юденич H.H.-255, 273
Юлиан Отступник • 263, 267, 287
Юнг А. -22
Юрьев Ю.М. 309
Юферов А. ■ 64
Юшинекий А. -410
Яблоновский A.A. - 242
Языков М. 61
Языков Н.М. -64
Яковлев, певец • 374
Яковлева А. Р. 329
Ященко A.C. • 241
Àhnebrink L. ■ 101
AlbeeE. 188
Baker С- 105
BlotnerJ.L. • 184
Brewster D. • 183
BrynerC. ■ 130
Campbell H.H.- 104
Coleman M.M. ■ 84
Cuddon JA • 20
CurtinJ. • 176
Debreczeny P. ■ 189
EekmanTh.- 189
Elias R.H. • 102, 180
ErkstromK. • 101
558

Указатель имен
Fitzgerald RS. • 183
Friedland L.S. - 183
Garcia G. 59
Gardner J. • 185
GarganoJ.W. 431
Garland H. ■ 101
Garnett С ■ 182
Gerhardt D. 66
GettmannR.A. 82,92
Gwynn F.L. • 184
Hellman L. • 188
Hemingway E. • 105
Hendricks K.- 102
HiersJ.T. • 185
Howelis W.D. • 88, 90-92, 183
Irving Piere M. • 58
Jones H.M. ■ 104
Kennedy R.S. • 183
LaneL. Jr. • 177
LawsonJ. H. • 185
Meriwether J. В. • 185
Millgate M. ■ 185
Modlin Ch.E.- 104
Moore G.- 102
Mordell A.-97
MuchnicH. • 117, 130
Phelps G. ■ 116
Reeves P. ■ 183
RiggioTh.P. • 183
Schafer J.- 176
Seyersted P.E.-90,98
Shaw J.T. * 66
ShepardI. • 102
Sinclair U. ■ 179
Smith J.A. • 180
Smyth J.F.D.-21
Stevens Th. • 173
Stevens W. • 105
StowellH.P. • 189
Tschizewsky Dm. ■ 66
TurnbullA. • 183
WatkinsF.C. ■ 185
WellekN.D. • 190
White RJL. • 183
Williams T.- 188
Windham D. • 188
559

Александр Николаевич Николюкин
О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Оригинал-макет Л.Е.Каирский
Корректор Н.С.Сотникова
Лицензия: Серия ИД № 00748 от 18.01.2000 г.
Гигиеническое заключение
№ 77.99.6.953.П.5008.8.99 от 23.08.1999 г
Подписано к печати 25/XI-2002 г. Формат 60 х 84/ 8
Бум. офсетная № 1. Печать офсетная. Свободная иена
Усл.печ.л. 70.0 Уч.-нзд.л. 73 .0
Тираж 500 экз. Заказ № 8
Институт научной информации по общественным наукам РАН.
Нахимовский пр-кт, д. 51/21 Москва, В-418, ГСП-7, 117997
Отдел маркетинга н распространения информационных изданий:
Тел. (095) 120-4514
Факс (095) 120-4514
E-mail: market @lNION.ru
Отпечатано и типографии ИНИОН РАН
119890. Москва, М. Знаменский пер., д. 11. стр. 3
тел.: 291-28-87
042(02)9

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ НИКОЛЮКИН
доктор филологических наук, действительный член Российской
академии естественных наук, автор 12 книг о литературе Англии,
США, о русской литературе XVIII-XX веков, о литературных
связях. Главный редактор «Литературоведческого журнала»
(издается с 1993 г.), «Литературной энциклопедии русского зарубежья»
(Т. 1-4). Под его редакцией издана «Литературная энциклопедия
терминов и понятий» (2001), Собрание сочинений В.В. Розанова
(вышло 15 томов). Член Союза писателей России, главный
научный сотрудник Института научной информации по
общественным наукам РАН.
На фото -АН. Николюкин и кот Кузя за рабочим столом