Средние века: Сборник. Выпуск 77 (3-4)

Теги: средние века (v – xv вв) сборник средние века

ISBN: 978-5-02-039971-6

Год: 2016

Похожие

Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Выпуск 65

Средние века: исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени. Выпуск №75 (1-2) за 2014 год

Средние века. Сборник. Выпуск 79 (4)

Карл Великий. Реалии и мифы

Текст

УДК 94(100)“653”
ББК 63.3(0)4
С75

Издание основано в 1942 году
Ответственный редактор чл.-корр. РАН П.Ю. УВАРОВ
Редакционная коллегия:
к.и.н. В.М. ВОЛОДАРСКИЙ, д.и.н. О.В. ДМИТРИЕВА,
д-р истории М. ДЫГО, академик РАН С.П. КАРПОВ,
к.и.н. Г.П. МЕЛЬНИКОВ, д.и.н. Е.А. МЕЛЬНИКОВА,
д.и.н. Н.А. ХАЧАТУРЯН, д.и.н. С.К. ЦАТУРОВА (составитель
и ответственный секретарь), д.и.н. М.А. ЮСИМ
Редакционный совет:
д.и.н. А.А. СВАНИДЗЕ (председатель),
д.и.н. М.В. БИБИКОВ, д.и.н. М.В. ВИНОКУРОВА,
д-р истории П. ГИРИ, д.и.н. А.А. ГОРСКИЙ,
д-р истории Р. ДЕСИМОН, д-р истории Р. ЛЕ ЖАН,
д.и.н. В.Н. МАЛОВ, д-р истории К. МОДЗЕЛЕВСКИЙ,
чл.-корр. РАН Л.П. РЕПИНА, д-р истории К. УИКХЕМ,
д.и.н. В.И. УКОЛОВА, д.и.н. И.С. ФИЛИППОВ,
чл.-корр. РАН Б.Н. ФЛОРЯ, д-р истории К. ЭСТЕПА ДИЕС
Бригадиры Н.И. АЛТУХОВА, к.и.н. А.А. АНИСИМОВА
Администратор сайта издания к.и.н. Г.А. ПОПОВА
Рецензенты:
доктор исторических наук А.И. СИДОРОВ,
кандидат исторических наук И.Г. ВОРОБЬЁВА

ISBN 978-5-02-039971-6 © Институт всеобщей истории РАН, 2016
© Цатурова С.К., составление, 2016
© Российская академия наук и издательство
«Наука», продолжающееся издание
«Средние века» (разработка, оформление),
1942 (год основания), 2016
© ФГУП Издательство «Наука», редакционноиздательское оформление, 2016

Ушла из жизни Ада Анатольевна Сванидзе.
Большая часть ее жизни, свыше полувека, была связана с нашим Отделом и нашим журналом, как бы они не меняли свои названия. Пятнадцать лет, с 1988 по 2003 г., Ада Анатольевна возглавляла Сектор истории
Средних веков ИВИ РАН, с 1988 по 2006 г. была ответственным редактором «Средних веков» и до самого конца оставалась председателем нашего
Редакционного совета.
Добившись признания как знаток истории Швеции и других Скандинавских стран, она много времени уделяла экономической истории
и исторической урбанистике. Ее детищем стало четырехтомное издание «Город в средневековой цивилизации Западной Европы» (М.,
1999‒2000), большой успех снискал ее монументальный обобщающий
труд «Викинги – люди саги: жизнь и нравы» (М., 2014).
В начале своей трудовой деятельности Ада Анатольевна много
и успешно работала в средней школе. Страстным педагогом она оставалась всю жизнь, выступая автором учебных пособий и учебников, создав свою научную школу. Чрезвычайно важным она считала общение
с коллегами. Ада Анатольевна старалась отдавать долг памяти ушедшим, разбирая архивы и издавая их посмертные труды. Благодаря ей
деятельность историков продемонстрировала неожиданные грани: антология «Вторая муза историка» (М., 2002) показала, как много среди
нас интересных поэтов и художников. Сама же она была талантливой
поэтессой, чьи поэтические сборники становились все сильнее.
Пройдя трудную жизнь, она сохранила огромную любовь к своей
семье, но и всех нас, ее коллег, она воспринимала как большую семью,
не жалея для нее ни эмоций, ни своей, казалось, неиссякаемой энергии.
Об Аде Анатольевне можно писать очень много. Но лучше всего она
сказала о себе сама в стихотворении:
Учителям1
Вы ушли в холодильник истории,
где хранятся на полках имена и идеи.
Все уже повторялось – и будет повторено.
Вот и я вскоре заиндевею.
И что так волновало и вздымало цунами
в столкновении мнений, амбиций и позы,
тоже смерзнется
и уляжется там, меж рядами,
где еще много места для тех, кто попозже.
Но пока я пронизана соками жизни
и река моей памяти плещет волнами,
я люблю вас, мое вы гнездо и отчизна,
и душа моя все еще связана с вами.
1

Сванидзе А.А. Наедине с собой. М., 2001. С. 209.

ОТ РЕДАКТОРА

Дорогие коллеги!
10 лет назад «Средние века» в последний раз вышли в старом
формате ежегодника в твердой обложке. Затем появился первый
Список ВАК, из которого следовало, что научными изданиями отныне будут считаться исключительно журналы. Мы приложили
немало усилий, став ежеквартальным журналом, сначала получив
подписной индекс, а затем и зарегистрировавшись в Роскомнадзоре. Это дало возможность некоторое время работать в нормальном режиме.
Сегодня начинается новый виток борьбы за наше существование. Толчки тектонических сдвигов, сотрясавших Российскую
академию наук последние годы, дошли и до нас, поставив вопрос
об окупаемости издания. Раньше я призывал читателей цитировать наш журнал, теперь к этому добавляется призыв покупать
его и (или) если не подписаться самому, то добиться этого от своей университетской библиотеки. При отсутствии такой возможности связывайтесь с редакцией, мы что-нибудь придумаем.
На некоторое время, возможно уже со следующего выпуска,
мы вернемся к формату четырех номеров в год. Это создает трудности тем, кто привык покупать «Средние века» в магазине, но
имеет целый ряд преимуществ. Помимо уменьшения времени издательского цикла, это может быть полезно при дальнейших регистрациях в международных индексах изданий.
Перейдем к содержанию данного номера. Он открывается
статьями, которые я бы назвал апологетикой «идола истоков»,
о котором в свое время писал Марк Блок. Статьи А. А. Королева и Г. Е. Захарова посвящены периодам, хронологически предшествующим Средним векам, но рассматривают очень важные
вопросы о формировании процедур и институтов, без которых
Западное Средневековье трудно представить. Речь идет о формировании культа первых христианских мучеников и зарождении
агиографии, а также о создании прецедента использования легатов наследниками престола Св. Петра в Риме в период первых
Вселенских соборов. Конечно, и Абеляр, и Элоиза, и последний
значимый клюнийский аббат Петр Достопочтенный относятся
к совершенно иному периоду, но публикуемый О. С. Воскобойниковым текст имеет прямое отношение к оформлению того «иде-

От редактора

ального типа» философа, каким явился Абеляр для всех будущих
поколений средневековых мыслителей.
Следующий блок посвящен различным аспектам политической культуры. В статье С. К. Цатуровой Париж выступает не
как сцена, на которой разворачивалось так называемое восстание
Этьена Марселя, но как субъект политического действия, едва ли
не впервые заявивший о себе как об одном из атрибутов французской государственности. Если понятие «государство» или,
более осторожно, «государственность» не вызывает особых возражений у отечественных специалистов по истории Франции, то
германистам пользоваться ими гораздо сложнее. В этом смысле
обращение к наследию Петера Морава представляется весьма
плодотворным. Термин «открытости» государева двора позволяет
учесть специфические отношения региональных элит и правителя. Н. Н. Наумов применяет это к территориям Чехии и Венгрии,
находившимся в достаточно запутанных отношениях со своим
сюзереном.
Еще более сложной политической конфигурацией являлись
Ливонские земли. Статья Д. И. Вебера демонстрирует насколько осторожно следует подходить к понятию органов сословного представительства на этих землях, и это при том, что автор,
по-видимому, не читал блок, посвященный институтам представительства (Средние века. 2014. Вып. 75 (3–4)), и в частности
статью М. А. Бойцова, ставящего под сомнение сам термин «сословное представительство». И, наконец, статья Д. В. Кирюхина
возвращает нас к более привычной модели государства ранних
Тюдоров. Публикуемый им текст исповеди самозванца Перкина
Уорбека призван был выгодно оттенять заслуги Генриха Тюдора.
Отрадно, что уже несколько номеров подряд присутствует
аграрная проблематика, тем более на материале раннего Средневековья (А. Б. Целунов).
Публикация отзыва на студенческую работу санкт-петербургского студента 1918 г. примечательна тем, что речь идет о двух
по-своему «культовых» фигурах отечественной историографии – П. М. Бицилли, ярком представителе историко-культурного направления «серебряного века» российской медиевистики,
и О. Л. Вайнштейне, не менее ярком представителе «советского
стиля» в медиевистике. Обоих традиционно относят к санкт-петербургской школе, хотя и тот, и другой – выходцы Новороссийского университета в Одессе. Публикуемый документ интересен
тем, что он иллюстрирует повседневность академических «рабо-

От редактора

чих будней», а не оригинальность взглядов или специфику личности этих медиевистов.
Теперь о блоке памяти Ольги Игоревны Варьяш. 1 октября
2016 г. ей исполнилось бы 70 лет. С 1988 по 2000 г. она была ученым секретарем ежегодника «Средние века». Ученый секретарь –
душа издания, он знает тексты «на кончиках пальцев» и отвечает
за все, а это был период драматических перемен в жизни страны, института и нашего издания. Если собрать вместе выпуски
с 51-го по 61-й, то можно воочию увидеть все эти перемены. Сначала ухудшилось качество бумаги, потом посветлел цвет обложки,
потом изменился цвет заголовка от золотых букв до небесно-голубого, потом сборник стал выходить в мягкой обложке и даже
произошел сбой в периодичности (1998 и 1999 гг.). И только
с 60-го номера он обрел, наконец, твердую глянцевую обложку,
но это лишь внешнее отражение трудностей, с которыми сталкивалось наше издание в эти бурные годы. И все это время за
выпуск его в жизнь отвечала О.И. Варьяш, за что мы ей очень
благодарны.
***
Рецензии, а также все остальные материалы и отклики присылайте по адресу: sector-sv@list.ru или 119334 Москва, Ленинский
проспект, д. 32а, Институт всеобщей истории РАН, редакция журнала «Средние века».
Наш подписной индекс – 18969. Журнал «Средние века»
и другие книги можно приобрести в издательстве «Наука» (телефон (495) 334-76-79, факс (495) 334-98-59). Адрес сайта журнала – www.srednieveka.ru.
П. Ю. Уваров

ЦЕРКОВЬ, СООБЩЕСТВА И ИНДИВИД

УДК 94(37).08/.09

А. А. Королев
ОБРАЗЫ РИМСКИХ МУЧЕНИКОВ
В ПЕРВЫЕ ВЕКА ХРИСТИАНСТВА
В статье ставится вопрос о причинах недостоверности ранних агиографических сказаний о римских мучениках. Эту проблему можно в основном свести
к вопросу об источниках, которые использовал папа Дамас I, пытаясь собрать
сведения о римских святых. Предложенное объяснение основано на гипотезе
о расхождениях между «исторической» и «литургической» традициями ранней
Римской Церкви. Столичные христиане рассматривали мучеников и других святых как обитателей царства небесного и заступников перед Богом, но не стремились сохранить для потомков более подробные сведения об их земной жизни.
Отсутствие достоверных исторических данных заставило папу Дамаса I приступить к формированию агиографических легенд, снабдив мучеников «базовыми
характеристиками», которые позднее были положены в основу пространных
сказаний. Предложенный в статье тезис о слабости «исторической» традиции
Римской Церкви может быть подкреплен изучением истоков литургического поминовения святых в раннехристианском Риме.
Ключевые слова: раннехристианские мученики, формирование культа святых,
римская агиография, культурная память.

Эпоха гонений на христиан завершилась «миром Церкви»,
провозглашенным императорами Константином и Лицинием
в 313 г.1 После этого создано множество сочинений о христианских мучениках, но почти все они отличаются недостоверностью
и нередко изобилуют фантастическими вымыслами. В западной
части Римской империи «акты», «мученичества» и «страсти» мучеников в большом количестве стали появляться только на исходе
IV в. 2 Среди ранней агиографии выделяется обширный корпус
лагодарю за ценные замечания и помощь в работе над статьей сотрудников
Б
Церковно-научного центра «Православная энциклопедия» С. А. Моисееву,
Д. В. Смирнова и А. А. Ткаченко.
2
В римской Африке сказания о «старых» и «новых» мучениках создавались
в рамках донатистской традиции почти на всем протяжении IV в. (см.: Donatist
Martyr Stories: The Church in Conflict in Roman North Africa / Transl. M. A. Tilley.
1

А.А. Королев

сказаний о мучениках, пострадавших в Риме. Основная часть
этих произведений была создана в V–VI вв., а некоторые – еще
позже, в эпоху византийского господства 3. Из них почти невозможно почерпнуть достоверные сведения об истории римских
христиан в I–III вв.: напротив, эти тексты исполнены анахронизмов и прочих исторических ошибок 4. В них широко использовались агиографические топосы; шаблонные образы и мотивы переходили из одного текста в другой 5.
Можно задуматься над причинами недостоверности и даже
фантастичности почти всех сказаний о римских мучениках. Для
ответа на этот вопрос следует проследить формирование агиографических легенд, чтобы понять, восходят ли они к эпохе гонений
на христиан. Необходимо также выяснить, как ранние христиане, жившие до «мира Церкви», воспринимали мучеников и других святых. Развитие культа святых не обязательно проходило
синхронно во всех регионах империи, поэтому в данной статье
сделана попытка проследить становление агиографической традиции на основе преимущественно римских источников.
Предания о римских мучениках в том виде, в котором они изложены в многочисленных «страстях» (passiones), складывались
на протяжении десятилетий. Например, предание о мученичестве
св. Лаврентия, известное по «страстям» V–VI вв. 6, восходит к устLiverpool, 1996; Dalvit M. «Ecclesia martyrum»: Analisi del corpus martirologico
donatista: Tesi di dottorato. Università degli Studi di Padova, 2013).
3
Le Liber Pontificalis / Éd. L. Duchesne. Paris, 1886. Vol. 1. P. XCI–CI; Dufourcq A. Étude sur les Gesta martyrum romains. Paris, 1900. P. 279–321; см.
также: Pilsworth C. Dating the Gesta Martyrum: A Manuscript-Based Approach //
Early Medieval Europe. 2000. Vol. 9 (3). P. 309–324; Sessa K. The Formation of
Papal Authority in Late Antique Italy: Roman Bishops and the Domestic Sphere.
New York, 2012. P. 248–252.
4
Dufourcq A. Étude… P. 359–366; Lanzoni F. Le diocesi d’Italia dalle origini al principio del secolo VII (an. 604). Faenza, 1927. P. 41–53; Delehaye H. Étude sur le légendier romain: Les saints de novembre et de décembre. Bruxelles, 1936. P. 14–41.
5
См., например: Sessa K. Domestic conversions: Households and bishops in the late
antique ‘papal legends’ // Religion, Dynasty and Patronage in Early Christian Rome,
300–900 / Ed. K. Cooper, J. Hillner. Cambridge, 2007. P. 79–114.
6
«Страсти Сикста, Лаврентия и Ипполита» было написано не ранее V в. (BHL.
N 7811–7812; изд.: Verrando G. N. «Passio SS. Xysti Laurentii et Yppoliti»: La
trasmissione manoscritta delle varie recensioni della cosidetta Passio vetus //
Recherches Augustiniennes. 1991. Vol. 25. P. 181–221); более поздняя пространная версия легенды о Лаврентии представлена в агиографическом романе
«Страсти Полихрония», который датируется рубежом V и VI вв. (BHL. N4753;
изд.: Delehaye H. Recherches sur le légendier romain // Analecta Bollandiana. 1933.
Vol. 51. P. 34–98). Подробнее см.: Leclercq H. Laurent // DACL. 1929. T. 8(2).

Образы римских мучеников в первые века христианства

ной легенде, существование которой в последней четверти IV в.
засвидетельствовал Амвросий Медиоланский 7, а немного позднее – италийские и африканские проповедники 8. Схожая легенда послужила источником для поэмы Пруденция (около 400 г.) 9.
Примерно так же формировалось предание о мученице Агнесе,
которое получило отражение в кратких «Страстях Агнесы», сохранившихся на греческом языке 10, и в более поздней латинской
версии 11. Пруденций посвятил Агнесе небольшую поэму 12, а еще
раньше ее подвиг описал Амвросий 13.
Лаврентий и Агнеса были среди самых известных римских
мучеников: дни их памяти указаны в древнейшем церковном календаре «Depositio martyrum» (середина IV в.) 14; их богато украшенные гробницы в пригородных катакомбах привлекали многочисленных паломников. Таким образом, Лаврентий и Агнеса
Col. 1917–1961; Carletti S., Celletti M. C. Lorenzo // BSS. Vol. 8. Col. 108–129;
Benvenuti A., Giannarelli E. Il diacono Lorenzo tra storia e leggenda. Firenze, 1998.
P. 11–96; Serra S. Le fonti e l’archeologia: Alle origini del culto di san Lorenzo a
Roma // Il culto di san Lorenzo tra Roma e Milano: Dalle origini al Medioevo /
Ed. R. Passarella. Milano; Roma, 2015. P. 29–53; Королёв А. А. Лаврентий // Православная энциклопедия. М., 2015. Т. 39. С. 572–586.
7
Ambrosius. De officiis. 1.41, 2.28 // PL. Vol. 16. Col. 84–86, 141–142; Idem. Ep.
37(54).36–37 // Ibid. Col. 1093; Idem. Hymnus de S. Laurentio // PL. Vol. 17.
Col. 1216–1217; Early Latin Hymns / Ed. A. S. Walpole. Cambridge, 1922. P. 97–
104.
8
Nauroy G. Martyre de Laurent dans l’hymnodie et la prédication des IVe et Ve
siècles // Revue des Études Augustiniennes. 1989. Vol. 35. P. 44–82.
9
Prudentius. Peristephanon. 2 (Aurelii Prudentii Clementis Carmina / Ed.
M. P. Cunningham. Turnhout, 1966. P. 257–277 (CCSL; 126)); см.: Fux P.-Y. Les
sept Passions de Prudence (Peristephanon 2.5.9.11–14): Introduction générale et
commentaire. Fribourg, 2003. P. 149–232.
10
BHG. N 45 (V в.); изд.: Franchi de’ Cavalieri P. S. Agnese nella tradizione e nella
leggenda // Idem. Scritti agiografici. Città del Vaticano, 1962. Vol. 1. P. 355–360.
11
BHL. N 156–157 (начало VI в.); изд.: AASS. Ian. Vol. 2. P. 351–354. Подробнее см.: Allard P. Agnès // DACL. 1924. Vol. 1 (1). Col. 905–918; Franchi de’
Cavalieri P. S. Agnese… P. 293–382; Josi E., Aprile R. Agnese // BSS. Vol. 1.
Col. 382–411; Lanéry C. La légende de sainte Agnès: Quelques réflexions sur
la genèse d’un dossier hagiographique (IVe–VIe siècles) // Mélanges de l’École
française de Rome: Moyen Âge. 2014. Vol. 126 (1). [Электронный ресурс: http://
mefrm.revues.org/1702] (дата доступа – 1 .07.2016).
12
Prudentius. Peristephanon. 14 (Aurelii Prudentii Clementis Carmina. P. 386–389);
см.: Fux P.-Y. Sept Passions… P. 463–496.
13
Ambrosius. De officiis. 1.41 // PL. T. 16. Col. 84; Idem. De virginibus. 1.2 // Ibid.
Col. 189–191; Idem. Ep. 37.36–37 // Ibid. Col. 1093; Early Latin Hymns. P. 69–76.
14
Das Kalenderhandbuch von 354: Der Chronograph des Filocalus / Hrsg. J. Divjak,
W. Wischmeyer. Wien, 2014. Bd. 2. S. 497–514.

А.А. Королев

вовсе не были вымышленными агиографическими персонажами,
а их почитание скорее всего восходило к доконстантиновской
эпохе 15. Однако историческая основа преданий об этих мучениках неясна. Амвросий и более поздние авторы утверждали, что
Лаврентий был диаконом папы Сикста II, погибшего во время
гонения императора Валериана (253–260) 16. По-видимому, речь
идет не о достоверном факте, а о предположении, основанном на
близости даты поминовения Лаврентия (10 августа) ко дню памяти Сикста (6 августа) 17. В произведениях, посвященных Агнесе, нет хронологических указаний, поэтому нельзя даже понять,
когда, по мнению агиографов, жила мученица 18. Кроме того, обстоятельства ее гибели описываются по-разному. Это могло быть
связано с расхождениями между версиями легенды, бытовавшими в устной традиции.
Первым, кто обратился к преданиям о Лаврентии и Агнесе,
был старший современник Амвросия, папа Дамас I (366–384),
автор стихотворных эпитафий римским мученикам. Не сообщая
о Лаврентии ничего конкретного, Дамас подчеркивает силу его
веры, которая помогла мученику одержать верх над «палачами,
бичами, пламенем, пытками, оковами» (33) 19. Напротив, в эпитафии Агнесе присутствуют мотивы, впоследствии положенные
в основу агиографических сказаний об этой мученице. Юная девочка Агнеса добровольно сдалась гонителям и была сожжена заCp.: Delehaye H. Les légendes hagiographiques. Bruxelles, 1955. P. 104.
О гибели папы Сикста вместе с четырьмя диаконами 6 августа 258 г. упоминал Киприан Карфагенский (Cyprianus. Ep. 80.4 (S. Cypriani episcopi Opera.
Pars III, 2: Epistularium / Ed. G. F. Diercks. Turnhout, 1996. P. 627–628 (CCSL;
3C)). Киприан не сообщает, как звали диаконов. Дамас отождествлял их с мучениками Фелициссимом и Агапитом; позднее к ним добавили еще четырех
мучеников, так что в «Liber Pontificalis» у Сикста оказывается уже шестеро
диаконов (Liber Pontificalis. Vol. 1. P. 68–69, 155–156; см.: Amore A. I Martiri di
Roma / Ed. A. Bonfiglio. Todi, 2013. P. 145–147, 177–179).
17
Впоследствии в агиографическую легенду о Сиксте и Лаврентии был включен
мученик Ипполит (13 августа), чья гробница находилась недалеко от усыпальницы Лаврентия. Основные персонажи «Страстей Полихрония» – мученики,
поминавшиеся между 30 июля и 13 августа (см.: Das Kalenderhandbuch von
354. Bd. 2. S. 506–509).
18
Казнь Агнесы относят к гонениям Деция (Monaci A. Per la data del martirio di
s. Agnese // Nuovo Bullettino di Archeologia Cristiana. 1922. Vol. 28. P. 33–42),
Валериана (Dufourcq. Étude… P. 214–215) или Диоклетиана (Allard. Agnès.
Col. 913; Amore A. I Martiri. P. 75).
19
Здесь и далее нумерация стихотворений Дамаса дается по изданию А. Ферруа (Epigrammata Damasiana / Ed. A. Ferrua. Città del Vaticano, 1942; см. также:
Trout D. Damasus of Rome: The Epigraphic Poetry. Oxford, 2015).
15
16

Образы римских мучеников в первые века христианства

живо. Когда палачи сорвали с мученицы одежду, распустившиеся
волосы прикрыли ее наготу (37) 20.
Веру и мужество Лаврентия, юность и стыдливость Агнесы
можно назвать «базовыми характеристиками» этих мучеников,
которые затем были развиты и дополнены в устной традиции. Под
пером агиографов мученики превратились в олицетворения христианских добродетелей: Лаврентий воплощал стойкость и силу
веры, Агнеса – то трепетное, то воинственное целомудрие 21. Точно так же лишены индивидуальности герои других агиографических сказаний, написанных в Риме. Если это епископы, они представлены как самоотверженные пастыри, истинные наследники
апостолов, готовые отдать жизнь ради служения Христу. В «агиографических романах» иллюзия многогранности образа святого
могла создаваться за счет переплетения мотивов, заимствованных
из ранних сказаний о мучениках, апокрифических Деяний апостолов, восточных «монашеских романов» 22.
Если в основу римских преданий были положены «базовые
характеристики», которыми снабдил мучеников папа Дамас, следует уделить особое внимание творчеству этого понтифика, тем
более что многие исследователи приписывают ему ключевую роль
в становлении римской агиографии 23. Папу Дамаса нередко представляют как «импресарио» культа святых 24, занимавшегося об тот образ вполне мог быть связан со словами апостола Павла: «Судите сами,
Э
подобает ли женщине молиться Богу с непокрытой головой?.. Если женщина
отрастит длинные волосы, они будут для нее украшением, потому что волосы
даны ей в качестве покрывала» (1 Кор. 13–15).
21
Ср.: Milazzo V. Verginità e martirio: Agnese in Damaso, Ambrogio e Prudenzio //
Ex pluribus unum: Studi in onore di Giulia Sfameni Gasparro / Ed. C. Giuffré
Scibona, A. Mastrocinque. Roma, 2015. P. 397–413.
22
Whatley E. G. More than a Female Joseph: The Sources of the Late-Fifth-Century
‘Passio Sanctae Eugeniae’ // Saints and Scholars: New Perspectives on AngloSaxon Literature and Culture in Honour of Hugh Magennis / Ed. S. McWilliams.
Cambridge, 2012. P. 87–111.
23
О Дамасе см.: Carletti C. Damaso I, santo // Enciclopedia dei Papi. Roma, 2000.
Vol. 1. P. 349–372; Reutter U. Damasus, Bischof von Rom (366–384). Tübingen, 2009
(см. также рецензию В. Лёра: Journal of Ecclesiastical History. 2012. Vol. 63 (1).
P. 111–113); McLynn N. B. Damasus of Rome: A Fourth-Century Pope in Context //
Rom und Mailand in der Spätantike: Repräsentationen städtischer Räume in Literatur,
Architektur und Kunst / Hrsg. T. Fuhrer. Berlin; Boston, 2011. P. 305–325.
24
Thacker A. Rome of the Martyrs: Saints, Cults and Relics, Fourth to Seventh
Centuries // Roma Felix – Formation and Reflections of Medieval Rome / Ed.
É. Ó Carragain, C. Neuman de Vegvar. Aldershot (Hampshire); Burlington (Vt.),
2007. P. 31, 36; Sághy M. The Bishop of Rome and the Martyrs // The Bishop
of Rome in Late Antiquity / Ed. G. D. Dunn. Farnham (Surrey); Burlington (Vt.),
2015. P. 37; Trout D. Damasus of Rome. P. 39.
20

А.А. Королев

устройством подземных усыпальниц, где покоились мученики 25.
По выражению Ш. Пьетри, он опоясал город венцом святилищ 26.
Деятельность Дамаса часто связывают с фракционной борьбой за
епископский престол, подавлением схизматических группировок,
развитием папской идеологии. Дамас пытался сплотить римлян
вокруг себя как законного епископа и укрепить свой контроль над
культом святых в то время, когда главными «спонсорами» культа выступали император и аристократия, а гробницы некоторых
мучеников находились в распоряжении частных лиц и схизматиков 27. Папе Дамасу приписываются работы, следы которых остались почти во всех катакомбах: укрепление старых и прокладка
новых галерей, устройство дополнительных лестниц и световых
колодцев, расширение кубикулов, декоративное оформление
гробниц мучеников, облицованных мрамором, украшенных арками на пилястрах, резными трансеннами, но прежде всего – мраморными плитами со стихотворными надписями 28. Сохранилось
по крайней мере 26 более или менее пространных эпитафий (элогий) в честь римских мучеников и епископов 29.
Примеры легенд о Лаврентии и Агнесе показывают, что
в стихах Дамаса представлены самые ранние версии преданий
о мучениках. Однако в большинстве надписей содержатся очень
скудные сведения, а о многих мучениках не сообщается ничего
конкретного. Дамас пишет о победах мучеников над силами зла
и об их посмертном апофеозе, призывает почитать их гробницы,
обращается к ним с просьбами о заступничестве и покровительстве, воздает им благодарность. Из текста в текст повторяются
шаблонные формулы. Даже те надписи, которые можно назвать
ietri Ch. Roma Christiana. P. 514–546; Curran J. R. Pagan City… P. 142–147.
P
Pietri Ch. Concordia Apostolorum et Renovatio Urbis // Mélanges de l’École
française de Rome: Antiquité. 1961. Vol. 73. P. 303–304.
27
Pietri Ch. Roma Christiana. P. 603–617; см. также: Guyon J. Damase et
l’illustration des martyrs: Les accents de la dévotion et l’enjeu d’une pastorale //
Martyrium in Multidisciplinary Perspective: Memorial Louis Reekmans. Leuven,
1995. P. 160–162; Curran J. R. Pagan City… P. 152–157; Ságh M. The Bishop…
28
Spera L. Interventi monumentali di papa Damaso nei santuari delle catacombe
romane: Il ruolo della committenza privata // Bessarione. 1994. N 11. P. 111–127;
Eadem. Ad limina apostolorum: Santuari e pellegrini a Roma nella tarda antichità
e nell’alto medioevo // La geografia della città di Roma e lo spazio del sacro:
L’esempio delle trasformazioni territoriali lungo il percorso della Visita alle Sette
Chiese Privilegiate / Ed. C. Cerreti. Roma, 1998. P. 20–43; Reekmans L. Recherches
récentes dans les cryptes des martyrs romains // Martyrium in Multidisciplinary
Perspective. P. 31–70.
29
Подробнее см.: Trout D. Damasus of Rome. P. 53–56, 63–66.
25
26

Образы римских мучеников в первые века христианства

относительно подробными, содержат лишь отрывочные данные.
Например, о мучениках Нерее и Ахиллее сказано, что они были
воинами, приняли христианство, бежали из войска и претерпели
мученичество (8). Мученика Евтихия уложили на острые черепки и оставили без пищи на двадцать дней, после чего бросили
в глубокое подземелье, где он умер от ран (21). Пресвитер Ипполит был сторонником схизмы Новата (т. е. Новациана); когда
началось гонение, он посоветовал христианам присоединиться
к католической Церкви и вскоре был казнен (35). Сатурнин бежал из Карфагена в Рим, был схвачен и замучен неким Грацианом, который потом принял христианство (46). Епископ Сикст
наставлял христиан в катакомбах, когда внезапно появились воины; чтобы спасти паству, он сдался и был убит (17). Рассказы
о Нерее и Ахиллее, Евтихии и Агнесе проверить невозможно, тем
более что Дамас не сообщает, когда жили эти мученики. Ипполит,
один из духовных лидеров римских христиан, конфликтовал с папой Каллистом I (218–222) и в 235 г. был сослан на Сардинию.
Он не мог быть последователем схизмы Новациана, которая началась лишь после избрания папы Корнелия (251–253) 30. Сведения
Дамаса о гибели Сикста и Сатурнина в целом соответствуют данным, которые приводил Киприан Карфагенский 31.
Картина будет неполной, если не упомянуть о стремлении Дамаса восстановить почитание забытых мучеников: «Он разыскал
и обнаружил тела множества святых, о чем свидетельствовал
в своих стихах» 32. Показательна эпитафия Евтихия, чьи останки удалось обнаружить благодаря вещему сну: их «ищут, находят
и чтут» (queritur inuenta colitur), а обретенный мученик покровительствует своим почитателям 33. Сам Дамас нашел (monstrat) могилу мучеников Прота и Гиацинта, скрытую в толще земли (47).
В катакомбах Тразона он призывал верующих чтить усыпальницу мучеников, «чьи имена и число не смогло сохранить для нас
время» (nomina nec numerum potuit retinere uetustas, 42). Там же
покоились еще 62 безымянных мученика (43) 34. В некоторых эпи одробнее см.: Королёв А. А., Э. П. А. Ипполит // Православная энциклопеП
дия. М., 2011. Т. 26. С. 196–201; Ткаченко А. А. Ипполит Римский // Там же.
С. 202–222.
31
О Сиксте см. выше (примеч. 16). О карфагенянине Сатурнине, который в 250 г.
находился в римской тюрьме, упоминается в письмах исповедников Целерина
и Луциана (Cyprianus. Ep. 21.4.2, 22.3; см.: Amore A. I Martiri. P. 49–50).
32
Liber Pontificalis. T. 1. P. 212.
33
Amore A. I Martiri. P. 185–195; Trout D. Damasus of Rome. P. 122–124.
34
Trout D. Damasus of Rome. P. 162–164.
30

А.А. Королев

тафиях Дамас намекает на отсутствие надежных сведений о святых, используя выражения «есть предание, что…» (fama refert)
и «говорят, что…» (fertur). На преданиях основаны его рассказы об Агнесе (родители мученицы «некогда» передали потомкам
сведения о ней), о греческом происхождении мученика Гермеса
(48) и о гибели Ипполита: Дамас пересказывает услышанное,
а Христос подтверждает истинность изложенного (Haec audita
refert Damasus, probat omnia Christus). Неудивительно, что в стихах
Дамаса впервые появляются 13 мучеников, не названных в календаре «Depositio martyrum», а также три группы анонимных святых.
По-видимому, на римских кладбищах было похоронено «множество непризнанных мучеников»: установив их поминовение, Дамас
придал их культу официальный церковный статус 35. Впоследствии
количество римских мучеников постоянно увеличивалось: их становится заметно больше в Иеронимовом мартирологе, основанном
на римском календаре первой половины V в., и еще больше – в паломнических итинерариях VII–VIII вв. 36
Если принимать свидетельства Дамаса всерьез, получается, что
во второй половине IV в. римские христиане почти ничего не знали
о своих мучениках. О большинстве святых Дамасу было нечего сказать, кроме восхвалений самого общего характера. Из устной традиции он почерпнул только скудные и неконкретные сведения, достоверность которых вызывает серьезные сомнения 37. Хотя Дамаса
трудно заподозрить в недостаточной осведомленности, немного
времени спустя Амвросий гораздо больше него знал о важнейших
римских мучениках. Почему же Дамас не использовал легенды, известные Амвросию (если, конечно, они уже существовали), а изображал мучеников как клишированных персонажей, не имевших
собственных лиц?
Существуют разные объяснения неосведомленности Дамаса.
Л. Дюшен считал, что дамасовы эпитафии «лишены исторической
конкретики, непонятны и содержат одни только банальности», так
как римские христиане не смогли сохранить память о своих мучениках. Уступая требованиям плебса, жаждавшего новых святых, пон hacker A. Rome of the Martyrs. P. 33, 36; см. также: Saxer V. Früher Märtyrerkult
T
in Rom // Märtyrer und Märtyrerakten / Hrsg. W. Ameling. Stuttgart, 2002. S. 47–
58; Sághy M. The Bishop… P. 41; Trout D. Damasus of Rome. P. 44–45.
36
Kirsch J. P. Der stadtrömische christliche Festkalender im Altertum. Münster,
1924.
37
Например, о Лаврентии: Amore A. I Martiri. P. 93–94; Serra S. Le fonti e
l’archeologia. P. 37.
35

Образы римских мучеников в первые века христианства

тифик попытался «восстановить» утраченные сведения 38. О том,
что «христианские общины Рима сохранили удивительно мало
воспоминаний о своих первых свидетелях веры», писал и А. Тэкер:
«Все указывает на то, что в конце IV в. о римских мучениках почти
ничего не было известно. Фактически Дамасу не с чем было работать: его святые не имели истории, а иногда – даже имени». Ученый
справедливо рассматривает тексты Дамаса как свидетельство того,
что «жизни [мучеников] были tabulae rasae, которые романисты
IV и последующих веков могли заполнить всем, чем угодно». По
мнению Тэкера, ранние христиане Рима не стремились сохранить
память о святых, или же мученикам «пришлось ждать прославления до того времени, когда все знавшие их давно были мертвы» 39.
М. Саги предположила, что у мучеников не было публичного церковного культа, а память о них, сохранявшаяся в основном родными
и близкими, со временем утрачивалась 40. Однако гипотеза о «частном» или «семейном» почитании мучеников сама по себе нуждается
в обосновании. Календарь «Depositio martyrum», использовавшийся
в Римской Церкви в середине IV в., определенно свидетельствует
об официальном церковном поминовении по крайней мере некоторых мучеников. Позднее Саги стала рассматривать свидетельство
Дамаса как риторический прием, «изящное средство для того, чтобы подавить соперничающие культы или оттеснить от священных
гробниц схизматиков и еретиков». На самом деле, как считает исследовательница, римские христиане почитали мучеников и хранили память об их подвигах, но Дамас не мог контролировать эти
культы, поэтому предпочитал умалчивать о них 41. Это объяснение
тоже во многом гипотетично, тем более что понтифик явно имел некоторое отношение к усыпальницам святых, в которых он размещал
плиты со своими стихотворениями 42.
Предположим, что папа Дамас был искренен, и римские христиане не смогли сохранить память о своих мучениках. В данном случае нет серьезных оснований искать разрывы в «коллективной
Duchesne L. Histoire ancienne de l’Église. 4e éd. Paris, 1910. Vol. 2. P. 482–483.
Thacker A. Rome of the Martyrs. P. 20, 23, 36.
40
Sághy M. Pope Damasus. P. 1.
41
Sághy M. Renovatio… P. 248, 251–252.
42
Ср. деятельность Мелетия, епископа Антиохии и современника Дамаса, который укреплял культ местных мучеников, пытаясь искоренить память о своих
арианских предшественниках и подорвать влияние соперников (Soler E. La
mémoire des martyrs, les «martyria» et la restauration nicéenne à Antioche, à la
fin du IVe siècle // Autour des Morts: Actes du Ve colloque international sur la
sociabilité (Rouen, 19–21 novembre 1998). Rouen, 2001. P. 355–361).
38
39

А.А. Королев

памяти» христиан, связанные с жестокими репрессиями и пристальным надзором столичных властей, как вслед за Дюшеном
это делает Тэкер 43. На наш взгляд, суть проблемы заключается
в том, что представления о святых, распространенные в эпоху Дамаса, могли существенно отличаться от тех, которые бытовали среди ранних христиан. В эпоху торжествующего христианства было
принято собирать сведения о мучениках и придавать им литературные формы, но ранние христиане не обязательно придавали этому
большое значение.
Некоторые римские христиане, принявшие мученическую
смерть, позднее были забыты и не пользовались почитанием 44.
О гибели апостолов Петра и Павла, а также «великого множества
избранных» говорится в Первом послании Климента (§ 5–6) 45. Вероятно, речь идет о христианах, казненных по приказу императора
Нерона 46. Согласно Иринею Лионскому, мучеником стал епископ
Телесфор, который возглавлял Римскую Церковь в первой половине
II в. 47 Юстин Мученик описывает казнь христиан Птолемея и Луция
примерно в середине II в. 48 Из Рима происходят два ранних агиографических текста – «Акты Юстина» (между 163 и 167 гг.) и «Мученичество Аполлония» (ок. 185 г.), которое, правда, сохранилось в искаженном виде. 49 Примечательно, что в обоих текстах отсутствуют
культовые указания – даты гибели мучеников и данные об их погребении христианами (они были добавлены лишь в более поздние редакции «Актов Юстина» и в переработанное греческое сказание об
Аполлонии). По-видимому, эти тексты не имели непосредственной
Thacker A. Rome of the Martyrs. P. 23.
Amore A. I Martiri. P. 307–315.
45
The Apostolic Fathers: I Clement, II Clement, Ignatius, Polycarp, Didache / Ed.
B. D. Ehrman. Cambridge (Mass.); London, 2003. P. 42–46; рус. пер.: Писания
мужей апостольских / cост. А. Г. Дунаев. М., 2008. С. 138–140. О послании
см.: Никифоров М. В., Ткаченко А. А. Климент Римский. Послания к Коринфянам // Православная энциклопедия. М., 2014. Т. 35. С. 417–424.
46
См., например: Amore A. I Martiri. P. 307–310; McDowell S. The Fate of the
Apostles: Examining the Martyrdom Accounts of the Closest Followers of Jesus.
Farnham (Surrey); Burlington (Vt.), 2015. P. 67–73, 103–104.
47
Irenaeus. Adversus haereses. 3.3.3 (Irénée de Lyon. Contre les hérésies. Livre III /
Éd. A. Rousseau, L. Doutreleau. Paris, 1974. T. 2. P. 36–37) (SC; 211).
48
См.: Amore A. I Martiri. P. 312–313.
49
Сочинения древних христианских апологетов / cост. А. Г. Дунаев. СПб., 1999.
С. 341–416; см.: Bisbee G. A. The Acts of Justin Martyr: A Form-Critical Study //
Second Century. 1983. Vol. 3 (3). P. 129–157; Saxer V. L’apologie au Sénat du
martyr romain Apollonius // Mélanges de l’École française de Rome: Antiquité.
1984. Vol. 96 (2). P. 1017–1038; Amore A. I Martiri. P. 313–314.
43
44

Образы римских мучеников в первые века христианства

связи с поминовением мучеников и не использовались в культовой
практике. Римские христиане забывали даже тех мучеников, которые погибли при императоре Деции (249–251). В переписке Киприана Карфагенского неоднократно упоминается группа заключенных
исповедников, один из которых, пресвитер Моисей, не дожил до
освобождения и был признан мучеником 50. Согласно донатистской
хронике начала V в., тогда же погибли мученики Семпроний, Павел
и Эвпатер 51. При этом в календаре «Depositio martyrum» упомянуты
епископы Каллист, Понтиан, Фабиан и Сикст II, ставшие жертвами
гонений, а также несколько мучеников, погибших в 304 г., при августе Максимиане.
На основании всех этих данных И. Делеэ пришел к выводу, что
культ мучеников, сложившийся на Востоке во II в., был «довольно поздно» усвоен римскими христианами. Дни памяти мучеников
стали отмечать в Риме не ранее второй половины III в., возможно,
под влиянием африканского христианства 52. С точки зрения Тэкера,
церковный культ святых начал развиваться лишь при императоре
Константине Великом (306–337), когда стало возможно поминать
жертв правительственных репрессий. К середине IV в. в порядке
«эксперимента» началось регулярное поминовение мучеников, их
могилы стали привлекать паломников, после чего папа Дамас решил
упорядочить формы почитания святых 53. Строительство константиновских погребальных базилик рядом с усыпальницами Агнесы
и Лаврентия вполне могло способствовать укреплению их культа,
хотя мнение Тэкера об отсутствии почитания мучеников до этого
времени кажется не вполне оправданным: «Для литургии важен
лишь сам факт мученичества, но не его обстоятельства», поэтому
поминовение святых вполне могло не сопровождаться выяснением их биографических данных 54.
По мнению Делеэ и большинства других исследователей,
культ святых произошел из обрядов и верований, связанных с погребением и поминовением усопших 55. Римские христиане придавали большое значение достойному погребению мучеников:
yprianus. Ep. 27.4, 28.1, 31.1, 32.1, 37.1, 55.5; Euseb. Hist. eccl. 6.43.20; см.:
C
Amore A. I Martiri. P. 314–315.
51
Liber Genealogus. 624 (MGH. AA. Vol. 9. P. 196); см.: Delehaye H. Les origines
du culte des martyrs. Bruxelles, 1933. P. 263.
52
Delehaye H. Les Origines… P. 262–263; ср.: Ibid. P. 43–44.
53
Thacker A. Rome of the Martyrs. P. 23, 29–30.
54
Heid S. The Romanness of Roman Christianity // A Companion to Roman Religion /
Ed. J. Rüpke. Malden (Mass.), 2007. P. 423.
55
Например: Delehaye H. Les Origines… P. 26–33.
50

А.А. Королев

если верующие, на которых была возложена эта обязанность, пренебрегали ею, им грозила «серьезная опасность» 56. Более чем через сто лет папа Дамас отмечал заслуги некой Луциллы, которая
с почестями похоронила мучеников (28). Сам понтифик не захотел устроить себе могилу в папской крипте, чтобы не тревожить
прах погребенных там святых (16). В Риме издавна существовали
почитаемые христианами захоронения. Самое раннее упоминание
о «трофеях» – скорее всего, гробницах – апостолов Петра и Павла, основателей Римской Церкви, относится к рубежу II и III вв. 57
Остатки памятника Петру, сооруженного, вероятно, около 160 г.,
были найдены при раскопках под Ватиканской базиликой. Результаты раскопок дают простор для противоречивых интерпретаций,
но почти никто не сомневается, что речь идет о «трофее», который
христиане почитали по меньшей мере со II в. 58 Заслуживает внимания эпизод из апокрифического «Мученичества Павла» (II в.?), хотя
римское происхождение этого текста маловероятно: когда христиане молились на могиле апостола после его казни, среди них незримо присутствовал сам Павел 59. Первоначально могилы мучеников
в римских катакомбах III–IV вв. почти не выделялись среди прочих
захоронений. Как правило, это были простые локулы (погребальные
ниши), закрытые плитами с лаконичными надписями 60. Однако уже
при императоре Константине на месте захоронения апостола Петра
началось строительство грандиозной Ватиканской базилики, а на
других пригородных кладбищах – так называемых циркообразных
базилик. По указанию императора была возведена базилика рядом
с усыпальницей св. Лаврентия на Тибуртинской дороге, а его дочь
yprianus. Ep. 8.3.2; cp.: 12.1–2; см.: Saxer V. Morts, martyrs, reliques en Afrique
C
chrétienne aux premiers siècles. Paris, 1980. P. 88–89; The Letters of St. Cyprian of
Carthage / Transl. G. W. Clarke. Ramsey (N. J.), 1984. Vol. 1. P. 217–218.
57
Euseb. Hist. eccl. 2.25.5–7; см.: Thümmel H. G. Die Memorien für Petrus und
Paulus in Rom: Die archäologischen Denkmäler und die literarische Tradition.
Berlin; New York, 1999. S. 5–7.
58
См., например: Thümmel H. G. Die Memorien… S. 15–72; Lampe P. From
Paul to Valentinus: Christians at Rome in the First Two Centuries. Minneapolis,
2003. P. 104–116; Holloway R. R. Constantine and Rome. P. 124–146, 170–173;
Hall J. M. Artefact and Artifice: Classical Archaeology and Ancient Historian.
Chicago, 2014. P. 187–197, 202–204.
59
См.: Snyder G. E. Acts of Paul: The Formation of a Pauline Corpus. Tübingen,
2013. P. 43–44.
60
Например, захоронение мученика Гиацинта в катакомбах Сант-Эрмете, сохранявшее первоначальный вид до 1845 г.: «D(e)p(ositus) III idus septebr(es)
Yacinthus martyr» (ICVR X, 26662; см.: Delehaye H. Sanctus: Essai sur le culte
des saints dans l’Antiquité. Bruxelles, 1927. P. 142–143).
56

Образы римских мучеников в первые века христианства

Константина построила базилику около катакомбы св. Агнесы на
Номентанской дороге 61. Мемориальные и погребальные храмы
сооружались на средства аристократии и руководителей Церкви –
Юлия, Либерия и его преемника Дамаса 62.
Одно дело – достойно похоронить мученика и вспоминать
о нем с уважением к его подвигу, другое – чтить его как святого
и обращаться к нему с молитвами. В связи с этим важно понять,
как ранние христиане представляли себе святых. Чтобы ответить
на этот вопрос, невозможно ограничиваться одними лишь римскими источниками. Раннехристианские авторы были убеждены,
что мученики, в отличие от «обычных» людей, сразу после смерти отправляются к Богу. О пребывании избранных христиан на
небе говорится уже в Апокалипсисе, где души «убитых за Слово
Божье», получившие от Бога белые одеяния, находятся под небесным алтарем (Откр. 6.9–11). С точки зрения Климента Римского,
апостолы Петр и Павел находятся в «месте славы», или «святом месте», а Поликарп Смирнский писал, что Павел и другие апостолы
и мученики благодаря своим заслугам пребывают вместе с Богом.
На развитие культа святых повлияло представление о духовном единстве всех христиан, живых и мертвых, как граждан Царства Бога на небе и на земле (communio sanctorum). С точки зрения
апостола Павла, христиане – «сограждане святых», потому что их
Церковь основана на апостолах и пророках, а ее краеугольный камень – сам Христос (Эфес. 2.19–22). Эта идея получила развитие
в римском трактате «Пастырь» (ранее середины II в.), где Церковь
аллегорически описывается как здание из живых камней. Лучшие
камни – пророки, апостолы, епископы, учителя и диаконы, посвятившие себя распространению христианства и попечению о верующих; особую категорию составляют люди, отдавшие жизнь
за Христа, которые тем самым очистились от грехов 63. Ипполит
м., например: Fusco U. Sant’Agnese nel quadro delle basiliche circiformi di
С
età costantiniana a Roma e nel suo contesto topografico: Lo stato degli studi //
La basilica costantiniana di Sant’Agnese: Lavori archeologici e di restauro /
Ed. M. Magnani Cianetti, C. Pavolini. Milano, 2004. P. 10–28. – Описание константиновских гробниц апостола Петра и св. Лаврентия см.: Liber Pontificalis.
Vol. 1. P. 176–182.
62
Pietri Ch. Roma Christiana: Recherches sur l’Église de Rome, son organisation,
sa politique, son idéologie de Miltiade à Sixte III (311–440). Rome, 1976. P. 29–
77; Curran J. R. Pagan City and Christian Capital: Rome in the Fourth Century.
Oxford, 2000. P. 97–129; Holloway R. R. Constantine and Rome. New Haven;
London, 2004. P. 77–115.
63
Herm. Past. Vis. 3.5; Simil. 9.15–16, 25, 28.
61

А.А. Королев

и Ориген считали, что Небесную Церковь составляют ветхозаветные патриархи и пророки, ангелы, апостолы, мученики и все
святые, «жившие от начала века». Вместе с земными клириками
и девами они защищают и оберегают Церковь 64. Описывая Церковь как мистический корабль, Ипполит называет его парусами
«чины пророков, мучеников и апостолов, которые покоятся в царстве Христа» 65. По словам Киприана Карфагенского, царство небесное населено не только апостолами, пророками и мучениками,
но и другими праведными христианами – девами, победившими
плотские страсти, и милосердными людьми. Кроме того, христиане
вполне могли встретить там «множество наших близких – родителей, братьев, детей» 66.
К III в. в рамках идеи «communio sanctorum» возникает представление о возможности непосредственных контактов между живыми и мертвыми, а также между обитателями неба и земли. Пропасть, разделявшая эти миры, преодолевалась взаимной молитвой
и поминовением 67. Живые должны были помнить о мертвых, а те,
в свою очередь, должны были вспоминать о них перед Богом. Если
живые нуждались в молитвах усопших, то тем более они полагались на своих заступников – ангелов и святых 68. Христиане обращались не только к Богу, но и к его «друзьям» – «ангелам, душам
и духам» (πάντας τοὺς ἐκείνου φίλους ἀγγέλους καὶ ψυχὰς καὶ
πνεύματα), чьи молитвы обладали особой силой 69. Ориген утверждал, что некоторые виды молитвы – прошение (δέησις), ходатайство
или заступничество (ἔντευξις), благодарение (εὐχαριστία) – можно адресовать святым, которым дарована власть отпускать грехи 70.
ippolytus. In Danielem. 1.17 (Hippolyte. Commentaire sur Daniel / Éd. M. Lefèvre.
H
Paris, 1947. P. 103–105) (SC; 13); Origenes. In Canticum Canticorum. 2 (Origenes
Werke / Hrsg. W. A. Baehrens. Leipzig, 1925. Bd. 8. S. 154–156) (GCS).
65
Hippolytus. De antichristo. 59 (Hippolytus Werke / Hrsg. H. Achelis. Leipzig,
1897. Bd. 1 (2). S. 40) (GCS).
66
Cyprianus. De mortalitate. 26 (Sancti Cypriani episcopi Opera. Pars II /
Ed. M. Simonetti, C. Moreschini. Turnhout, 1976. P. 31 (CCSL. 3A)).
67
О молитве как «воспоминании» (μνεία) у Павла см., например: Barton S. C. Memory
and Remembrance in Paul // Memory in the Bible and Antiquity: The Fifth DurhamTübingen Research Symposium (Durham, September 2004). Tübingen, 2007. P. 321–339.
68
Delehaye H. Les Origines… P. 108–113.
69
Origenes. Contra Celsum. 8.64 (Origenes Werke / Hrsg. P. Koetschau. Leipzig,
1899. Bd. 2. (GCS). S. 280).
70
Origenes. De oratione. 14.6 (Origenes Werke. Bd. 2. S. 333); подробнее см.:
Kirsch J. P. The Doctrine of the Communion of Saints in the Ancient Church: A
Study in the History of Dogma / Transl. J.R. M’Kee. Edinburgh; London, 1910.
P. 45–51, 57–66.
64

Образы римских мучеников в первые века христианства

В свою очередь, ангелы, пророки, апостолы и вообще «все святые»
молятся за христиан и помогают им. Поэтому Ипполит обращается
к Вавилонским отрокам с просьбой не забывать о нем и помочь ему
стать мучеником 71. Незадолго до казни Фруктуоза, епископа Таррагоны (258 г.), верующие собрались в тюрьме, чтобы разделить
трапезу с мучеником и попросить его не забывать о них (ut eos in
mentem haberet) 72. Александрийские авторы утверждали, что мученик искупает не только собственные грехи, но и грехи других верующих, становясь своего рода искупительной жертвой. Отсутствие
новых мучеников беспокоило Оригена, поскольку без них христианам было трудно получить отпущение грехов 73. Еще раньше подобные взгляды осуждал Тертуллиан, который настаивал на том, что
каждый человек может отвечать только за себя. Бесполезно выпрашивать у мучеников и церковных иерархов прощение грехов, можно
только отдать жизнь за Христа: «Твоя кровь – единственный ключ
от рая». Поэтому Тертуллиан критиковал служителей Церкви, которые поощряли культ мучеников 74.
Представления римских авторов середины III в. мало отличались от тех, которые можно найти у других христианских писателей. По словам раскольника и мученика Новациана, святые – апостолы, мученики, девы – укрепляли Церковь, подавая пример
всем христианам 75. Руководители Римской Церкви писали Киприану, что в исповедании имени Христа заключена суть «таинства
веры». Для святых, которые совершили этот подвиг, Бог приготовил небеса и «покой» (refrigeria). Римские исповедники считали,
что души мучеников, одержавших победу над смертью, возносятся на небеса и присоединяются к ангелам. Отвергнув мир и освободившись от уз материи, они без промедления отправляются
к Богу в небесное царство 76. В ответ Киприан заявил, что римские мученики прошли «стезей доблести и веры» к радостным
поцелуям и объятиям Господа (ad conplexum et osculum domini).
Живых исповедников епископ просил помнить о нем (memores
ippolytus. In Danielem. 2.30.1.
H
Passio Fructuosi episcopi, Auguri et Eulogi diaconorum. 1 (Franchi de’ Cavalieri P.
Gli Atti di S. Fructuoso di Tarragona // Idem. Note agiografiche. Città del Vaticano,
1935. Fasc. 8. (ST. 65). P. 184–185).
73
См.: Kirsch J. P. Doctrine… P. 92–96.
74
Tertullianus. De pudicitia. 21–22; cp.: De anima. 55 (Tertulliani Opera. Turnhout,
1954. Pars 2: Montanistica. P. 862–863, 1326–1329(CCSL; 2)).
75
Novatianus. De Trinitate. 29.26 (Novatiani Opera / Ed. G. F. Diercks. Turnhout,
1972. P. 72(CCSL; 4)).
76
Cyprianus. Ep. 30.3.1, 7.2; 31.2.1, 3.

71
72

А.А. Королев

mei sitis) и молиться за него, так как Бог слышит и исполняет их
молитвы. Еще при жизни папы Корнелия, сосланного за исповедание Христа, Киприан стремился заручиться его молитвенной помощью: если Корнелий умрет первым, писал ему епископ Карфагена,
«да не прервется [твоя] молитва к милосердию Отца ради наших
братьев и сестер» 77.
Больше всего сведений о том, как римские христиане воспринимали святых, дают эпиграфические тексты. Почти все христианские
надписи – надгробные эпитафии в катакомбах 78. Многие из них содержат только имя усопшего, которое иногда сопровождается пожеланием мира (pax tecum, in pace, ἐν εἰρήνῃ и т. д.), т. е. вечного покоя
в загробном мире, где покойник живет «в Боге» или «во Христе» 79.
Встречаются обращения к усопшим, почивающим «в мире»: их
просят молиться (pete, roga) и помнить (in mente habeto) о родных
и близких. В некоторых надписях подчеркивается, что покойник
пребывает среди святых. Один из ранних примеров – эпитафия 279 г.
из катакомб Каллиста с пожеланием «живи среди святых вечно»
(uibas inter sanctis in aeternum, ICVR III, 8716). К доконстантиновскому времени относятся такие воззвания: «Кириака, твой дух среди святых» (Κυριακὴ τὸ πνεῦμά σου μετὰ ἁγίων, ICVR VI, 16851),
«Привата, живи со святыми» ([Pri]uata [ui]bes [cum sa]nctis, ICVR
IV, 9433), «Молись за нас среди святых» (…Εὔχου ὑπέρ ἡ[μῶν μετὰ
τ]ῶν ἁγίων, ICVR IX, 26162). Младенца Дионисия, похороненного
на рубеже III и IV вв. на Большом кладбище (Coemeterium Maius),
и «святых», среди которых он пребывал, призывали вспоминать его
родных в «ваших святых молитвах» (μνήσκεσθε… ἐν ταῖς ἁγίαις
ὑμῶν προσευχαῖς, ICVR VIII, 22792). Подобные обращения к усопшим часто встречаются в панегириках и надгробных речах IV–V вв.
Со временем прошения все чаще адресовали не «простым» усопCyprianus. Ep. 37.3.1, 4.1–2; 60.5.2; см.: The Letters of St. Cyprian. Vol. 1. P. 271.
Надгробные надписи появляются вместе с катакомбами на рубеже II и III вв.,
но такие тексты трудно датировать, прежде всего, из-за их крайней лаконичности. Древнейшая эпитафия с датой (273 г.) найдена в катакомбах Домитиллы (ICVR III, 6496; см.: Cooley A. E. The Cambridge Manual to Latin Epigraphy.
Cambridge; New York, 2012. P. 229–232; The Oxford Handbook of Roman
Epigraphy / Ed. C. Bruun, J. Edmondson. Oxford; New York, 2015. P. 448–450).
79
Pietri Ch. Inscriptions funéraires latines // Idem. Christiana respublica: Éléments
d’une enquête sur le christianisme antique. Rome, 1997. P. 1441–1444; Spera L.
‘Depositus in Christo: Valenze soteriche nella ridefinizione cristiana del
mondo funerario // Pagani e cristiani alla ricerca della salvezza (secoli I–III):
XXXIV Incontro di studiosi dell’antichità cristiana (Roma, 5–7 maggio 2005).
Roma, 2006. P. 765–777.
77
78

Образы римских мучеников в первые века христианства

шим, а мученикам: их просили принять душу покойника и позаботиться о ней 80.
Среди римских эпитафий выделяются тексты с упоминанием
«святых духов», т. е. праведников, которые обитают на небесах.
Один из ранних примеров – пожелание девочке Антонии Ирине пребывать «в мире» вместе со «святыми духами», которое содержится
в надгробной надписи III в. из катакомб Новациана (Antonia Irene
spirita sancta pue(lla) in pacae boviscum VII idus nobembres, ICVR VII,
20353; ср. VI, 16239). Цервонии Сильване, похороненной 1 апреля
291 г. в катакомбах Претекстата, овдовевший муж желал «покоиться со святыми духами» (refrigera cum spirita sancta, ICVR V, 13886).
В других эпитафиях «духов всех святых» просили принять и упокоить души младенца Павла (in pacem te suscip(i)an[t] omnium ispirita
santorum, ICVR I, 2703) и мальчика Леопарда (in pacem cum spirita
sancta acceptum eumte(m) abeatis innocintem, ICVR VI, 15913). На
граффити, процарапанном в первой половине IV в. в катакомбах
Домитиллы, грешник Басс призывал «святых духов» не забывать о нем и о его близких (Spirita sancta in mente habete Bassu
peccatorem cum suis omnibus, ICVR III, 8034). Иногда под «святым
духом» могли подразумевать усопшего (εισπειρειτω σανκτω τουω,
ICVR IX, 24315) 81. Позднее, на рубеже IV и V вв., появляются
надписи, в которых «святыми духами» названы конкретные мученики: например, граффити в катакомбах Каллиста с обращением к мученице Бальбине и папе Сиксту (domna Balbina pete
pro Marcianum… sancte Xuste in mente habeas in ho[rationibus]…
spirita sancta in mente havete, ICVR IV, 9522; ср. 9533).
Пожалуй, самые яркие свидетельства почитания святых в раннехристианском Риме были найдены во время раскопок под базиликой Сан-Себастьяно, построенной в первой половине IV в. как погребальная базилика Апостолов. В середине III в. (после 238 г.) там
была возведена так называемая триклия: в огороженном дворе находился портик со скамьей вдоль стен, небольшой мавзолей-триконх,
irsch J. P. Doctrine… P. 115–116; Delehaye H. Les Origines… P. 100–108; Idem.
K
Sanctus. P. 30–32, P. 151–153; см. также: Carletti C. Spazie e parola: L’epigrafia
dei cristiani a Roma tra tradizione e innovazione // Christiana Loca: Lo spazio
cristiano nella Roma del primo millennio. Roma, 2000. P. 86–88; The Oxford
Handbook. P. 456–457. – Примечательно, что ангелы редко упоминаются
в эпитафиях (Dresken-Weiland J. Angels in Early Christian Grave Inscriptions //
Angels: The Concept of Celestial Beings – Origins, Development and Reception /
Ed. F. V. Reiterer et al. Berlin; New York, 2007. P. 663–670).
81
Ориген тоже именовал «святыми духами» (πνεύματα ἅγια) души умерших христиан (см.: Delehaye H. Sanctus. P. 31–32).
80

А.А. Королев

подземный ход к роднику. Нет уверенности в том, что триклию построили христиане, но вскоре она превратилась в святое место, где
почитали апостолов Петра и Павла. О причинах этого до сих пор
ведутся дебаты 82. Примерно между 260 и 330 гг. на стенах триклии
появилось не менее 538 христианских граффити, связанных с культом апостолов, хотя имена Петра и Павла читаются только в 86
надписях (многие тексты сильно повреждены) 83. Почти все хорошо
сохранившиеся граффити содержат молитвенные обращения посетителей триклии к апостолам. Называя свои имена и имена близких,
живых и мертвых (всего около 290 человек), христиане просили
Петра и Павла помнить о них (in mente habete / εἰς μνείαν ἔχετε),
молиться за них (petite, orate, rogate), оказывать им помощь и покровительство (conseruate / (συν)τηρήσατε, subuenite, adiuuate). В двух
надписях содержатся молитвы о благополучном плавании (EDB
26650, 26678), а многочисленные изображения лошадей с плюмажами, возможно, имели отношение к скачкам в близлежащем цирке Максенция. По крайней мере одна молитва обращена к некой
усопшей Флоренции, которую просят заступиться за родных перед
апостолами (EDB 27036). В нескольких надписях Петр и Павел именуются «святыми мучениками» (EDB 26643, 26724, 26743) и «святыми духами» (EDB 26618, 26639, 26681) 84. По мнению А. Э. Фелле, авторы надписей в основном были выходцами из средних слоев
общества. Благодаря датированным граффити можно понять, что
они посещали святое место в разное время, с февраля по август 85.
м., например: Krautheimer R. et al. Corpus Basilicarum Christianarum Romae.
С
Città del Vaticano, 1970. Vol. 4. P. 99–147; Pietri Ch. Roma Christiana. P. 40–46,
366–380; Spera L. Ad limina apostolorum. P. 14–20; Eadem. Il paesaggio suburbano
di Roma dall’Antichità al Medioevo: Il comprensorio tra le vie Latina e Ardeatina
dalle Mure Aureliane al III miglio. Roma, 1999. P. 209–258; Thümmel H. G. Die
Memorien… S. 73–95; Bisconti F. La Memoria Apostolorum // Pietro e Paolo: La
storia, il culto, la memoria nei primi secoli / Ed. A. Donati. Roma, 2000. P. 63–65;
Eastman D. L. Paul the Martyr: The Cult of the Apostle in the Latin West. Atlanta,
2011. P. 71–114; Hal J. M. Artefact and Artifice. P. 197–201.
83
Mazzoleni D. Pietro e Paolo nell’epigrafia Cristiana // Pietro e Paolo. P. 67–72;
Diefenbach S. Römische Erinnerungsräume: Heiligenmemoria und kollektive
Identitäten im Rom des 3. bis 5. Jahrhunderts n. Chr. Berlin; New York, 2007.
S. 38–80; Felle A. E. Alle origini del fenomeno devozionale cristiano in Occidente:
Le ‘inscriptiones parietariae ad memoriam Apostolorum’ // Martiri, santi, patroni:
Per una archeologia della devozione: Atti X Congresso Nazionale di Archeologia
Cristiana. Arcavacata di Rende (Cosenza), 2012. P. 477–502.
84
Pietri Ch. Graffiti. P. 15–17; Diefenbach S. Römische Erinnerungsräume. S. 75.
85
Felle A. E. Alle origini… P. 494–495.
82

Образы римских мучеников в первые века христианства

Поэтому распространенное мнение, что христиане собирались
там 29 июня, в день памяти Петра и Павла, вряд ли обоснованно.
Начиная с И. Делеэ и особенно под влиянием исследований
П.-А. Феврие сложилось мнение, что триклия была предназначена
для поминальных или ритуальных трапез – рефригериев, которые
устраивались в память Петра и Павла 86. Внимание ученых привлекли граффити наподобие «Томий Целий устроил рефригерий для Петра и Павла» (EDB 26693) и «Далмаций дал обет устроить рефригерий» (EDB 26590). Хотя поминальные банкеты в честь мучеников
хорошо засвидетельствованы в IV – начале V в., в триклии они вряд
ли были основным ритуалом. После исследования надписей, проведенного Фелле, выяснилось, что упоминания о рефригериях не
столь многочисленны, как считалось ранее, и не все они поддаются
однозначному толкованию 87. Тем не менее, на основании этих данных Ш. Дифенбах предложил интересную гипотезу о происхождении культа святых, получившую поддержку П. Брауна. Используя
идею «communio sanctorum», Дифенбах рассматривал поминальные
трапезы как средство для общения между мирами живых и мертвых. Понятие «рефригерий» означало прежде всего загробный «покой», но этим же словом в значении «отдых, облегчение» называли
совместную трапезу верующих с исповедниками, ожидавшими казни. Участники трапезы ободряли друг друга и договаривалась о молитвах и взаимном поминовении. Примерно такой же смысл имели
ритуальные трапезы в триклии: накрывая стол для себя и для апостолов, христиане пользовались возможностью пообщаться с давно
усопшими святыми, попросить у них заступничества перед Богом
и прощения грехов 88. С точки зрения Дифенбаха, общение с умершими отличало христиан от язычников, которые отрицали возможность постоянных контактов с загробным миром и рассматривали
смерть как источник скверны. Для христиан такие контакты помо elehaye H. Sanctus. P. 135–140; Février P.-A. Le culte des morts dans les
D
communautés chrétiennes durant le IIIe siècle // La Méditerranée de Paul-Albert
Février. Rome, 1996. P. 39–129; см. также: Pietri Ch. Roma Christiana. P. 122;
Saxer V. Morts, martyrs, reliques. P. 148–149; MacMullen R. The Second Church:
Popular Christianity A. D. 200–400. Atlanta, 2009. P. 79, 86; Eastman D. L. Paul
the Martyr. P. 76–77; Thacker A. Rome of the Martyrs. P. 22.
87
Рефригерий как трапеза: EDB 26590, 26607, 26653, 26679, 26693, 26716, 26745;
рефригерий в значении «вечный покой»: EDB 26681, 26721, 27036; смысл неясен: EDB 26559, 26711, 26723, 26837, 26839, 26921, 27041; чтение реконструируется: EDB 26536, 26631, 26632, 26870. См.: Felle A. E. Alle origini…
P. 495–497.
88
Diefenbach S. Römische Erinnerungsräume. S. 63–66.
86

А.А. Королев

гали сохранять гармонию в обществе, потому что «покой» для усопших способствовал «миру» среди живых 89.
Свидетельства формировавшегося в Риме культа святых можно
найти не только в литературе и эпиграфических текстах, но и в изобразительном искусстве. Доконстантиновские изображения мучеников до сих пор не удалось обнаружить. По мнению Ф. Бисконти, до
папы Дамаса культ мучеников «не получил адекватного отражения
в иконографии» 90. Сохранились данные о серебряных светильниках
со сценами мученичества св. Лаврентия, подаренных императором
Константином, и о неком изображении мученичества Ипполита
в его усыпальнице 91. От убранства крипты св. Агнесы, выполненного по распоряжению папы Либерия, сохранилась мраморная трансенна с рельефной фигурой мученицы, стоящей в позе оранты.
Самые ранние изображения апостолов Петра и Павла на резных
саркофагах появляются на рубеже III и IV вв.: это сцены спасения
утопающего Петра, ареста апостола, чудесного открытия источника 92. Эти композиции мало отличаются от библейских сцен, хорошо
известных в раннехристианском искусстве, а сцена с источником,
по-видимому, имела символический смысл (Петр – новый Моисей,
предводитель Божьего народа) 93. Примерно в середине IV в. появляются композиции, в которых Христос вручает Петру и Павлу право
учительства и власть «вязать и разрешать» (Traditio legis, Traditio
clavium) 94. Однако характерные иконографические типы Петра
и Павла окончательно сложились лишь к V в., вероятно, под влиянием портретов философов 95. Ближе к концу IV в. изображения
апостолов и самых почитаемых римских мучеников появляются на
Ibid. S. 51–55.
Bisconti F. Dentro e intorno all’iconografia martiriale romana: Dal «vuoto figurativo»
all’«immaginario devozionale» // Martyrium. P. 247–292; Jensen R. M. Face to
Face: Portraits of the Divine in Early Christianity. Minneapolis, 2005. P. 173–179.
91
Liber Pontificalis. T. 1. P. 181; Prudentius. Peristephanon. 11 (Aurelii Prudentii
Clementis Carmina. P. 123–132).
92
Например: Pietro e Paolo: La storia, il culto, la memoria nei primi secoli /
Ed. A. Donati. Roma, 2000. P. 206–208.
93
Sotomayor M. S. Pedro en la iconografía paleocristiana: Testimonios de la tradición
cristiana sobre San Pedro en los monumentos iconográficos anteriores al siglo VI.
Granada, 1962. P. 57–63; cp.: Dresken-Weiland J. Petrusdarstellungen und ihre
Bedeutung in der frühchristlichen Kunst // Gelitten Gestorben Auferstanden:
Passions- und Ostertraditionen im antiken Christentum / Hrsg. T. Niklas et al.
Tübingen, 2010. S. 126–152.
94
Bisconti F. Pietro e Paolo: L’invenzione delle immagini: La rievocazione delle
storie. La genesi delle teofanie // Pietro e Paolo. P. 43–53
95
Jensen R. M. Face to Face. P. 186–191.
89
90

Образы римских мучеников в первые века христианства

гравированных стеклянных медальонах (vetri dorati) 96 и в живописных композициях, прежде всего в катакомбах, где святых представляли как покровителей и заступников верующих 97. Сначала такие
изображения помещали в основном в частных кубикулах, тогда как
папа Дамас, оформляя гробницы мучеников, все еще отдавал предпочтение сдержанному аниконическому стилю 98.
Еще бóльшим консерватизмом отличалась римская литургическая традиция. Идея «communio sanctorum» получила отражение в каноне мессы, где перечислены апостолы и самые известные
в Риме мученики (разделы «Communicantes» и «Nobis quoque»).
Самые ранние богослужебные тексты в честь святых, по-видимому, созданные в V–VI вв., отличаются крайней лаконичностью
и в этом отношении напоминают стихотворения Дамаса. Несмотря
на большое количество формуляров, подвиги святых неизменно
описываются в самых общих выражениях 99. Составители текстов
не интересовались индивидуальными особенностями мучеников,
рассматривая их только как представителей сонма святых, прославивших Церковь 100. В этом римские молитвы мученикам заметно
отличаются от аналогичных текстов из Галлии и особенно Испании,
при создании которых широко использовались агиографические легенды. Кроме того, в Риме не было принято читать сказания о мучениках во время богослужения 101. Возможно, существовал даже
прямой запрет, который, по мнению Ш. Пьетри, мог быть связан
с ужесточением епископского контроля над «народным благочести м.: Utro U. Raffigurazioni agiografiche sui vetri dorati paleocristiani // Atti della
С
Pontificia Accademia Romana di Archeologia. Rendiconti. Ser. 3. 2001–2002.
Vol. 74. P. 195–219; Croci C. Portraiture on Early Christian Gold Glass: Some
Observations // The Face of the Dead and the Early Christian World / Ed. I. Foletti.
Roma; Brno, 2013. P. 43–59.
97
Например: Proverbio C. Martiri e potenti: A proposito del cubicolo di Leone
in Commodilla // Martiri, santi, patroni: Per una archeologia della devozione:
Atti X Congresso Nazionale di Archeologia Cristiana. Arcavacata di Rende
(Cosenza), 2012. P. 425–436.
98
Filacchione P. ‘Presenze invisibili’: Considerazioni sulle assenze iconiche nelle
cripte martiriali damasiane // Studi sull’Oriente cristiano. 2007. Vol. 11(2). P. 67–
77; ср.: Guyon. Damase. P. 164–169.
99
Sacramentarium Veronense (Cod. Bibl. Capit. Veron. LXXXV[80]) / Hrsg.
L. C. Mohlberg et al. 2. Aufl. Roma, 1966; см.: Ткаченко А. А. Веронский сакраментарий // Православная энциклопедия. М., 2004. Т. 7. С. 723–724.
100
Bastiaensen A. A.R. Ecclesia martyrum: Quelques observations sur la témoignage
des anciens textes liturgiques // Martyrium. P. 333–349.
101
Gaiffier B., de. La lecture des Actes des Martyrs dans la prière liturgique en
Occident // Analecta Bollandiana. 1954. T. 72. P. 138–142.
96

А.А. Королев

ем»; среди других мер такого рода ученый называл борьбу с рефригериями и строгую неприкосновенность могил святых до эпохи
Каролингов 102. Несмотря на то что епископы Рима поддерживали
культ местных святых, мученическая агиография долго не привлекала внимания высшей иерархии. Так, из 96 проповедей папы Льва
Великого всего четыре были произнесены в дни памяти святых –
апостолов Петра и Павла (две проповеди), Лаврентия и Маккавеев. Легендами о римских мучениках мало интересовался даже папа
Григорий Великий 103.
***
В этой статье сделана попытка понять, как ранние христиане Рима представляли себе святых, в частности мучеников. Почитание святых было «фоновой практикой», которая редко удостаивалась внимания христианских писателей 104, поэтому отрывочные
сведения о нем приходится черпать из весьма разнородных источников. Однако даже на основании имеющихся данных можно заключить, что папа Дамас вряд ли лукавил: от эпохи раннего христианства он унаследовал всего лишь отрывочные и неопределенные
слухи о широко почитаемых святых. Нет свидетельств тому, что
предшественники Дамаса стремились запомнить время и обстоятельства смерти того или иного местного мученика. В более выгодном положении находились апостолы Петр и Павел, о жизни
которых можно было узнать из Нового Завета, а возможно, и из апокрифических Деяний. Так или иначе, апостолы пользовались особым почитанием среди римских христиан. В окрестностях города
было по меньшей мере три места, связанных с их культом (Ватикан,
некрополь на Остийской дороге и «Апостольская мемория» на Аппиевой дороге). От других римских святых остались только имена,
дни поминовения и, возможно, смутные предания, такие как легенда о св. Агнесе.
Pietri Ch. Roma Christiana. P. 603–617.
Leyser C. The Temptations of Cult: Roman Martyr Piety in the Age of Gregory the
Great // Early Medieval Europe. 2000. Vol. 9 (3). P. 289–307; Lake S. Hagiography
and the Cult of Saints // A Companion to Gregory the Great / Ed. B. Neil, M. Dal
Santo. Leiden; Boston, 2013. P. 225–246.
104
«К сожалению, свидетельства редки и не вполне конкретны» (Delehaye H. Les
Origines… P. 41); ср.: Kirsch J. P. Doctrine… P. 11; Heid S. The Romanness…
P. 406.
102
103

Образы римских мучеников в первые века христианства

Для ранних христиан было существенно, что святые, пребывающие с Богом на небесах, милостиво принимали молитвы грешников, нуждавшихся в заступничестве и искуплении. Когда живая
память о мученике угасала, он растворялся в сонме «святых духов»,
чье прошлое не имело особого значения. Христиане продолжали
считать его живым, и более того, бессмертным, поэтому они не собирали сведения о его жизни, но пытались установить с ним связь
через молитву. Стены подземных усыпальниц пестрели воззваниями, обращенными не только к святым, но и к обычным усопшим.
Можно согласиться с Дифенбахом в том, что традиция общения
между живыми и мертвыми, или, как он выражается, «коммуникативная память», обладала первостепенной важностью в глазах
христиан 105. Молитвы живых и заступничество мертвых были
более актуальными, чем поиск сведений о земной жизни мучеников 106. Напрашивается рискованная аналогия с манами, духами-покровителями римлян, которые тоже некогда были живыми
людьми, а после смерти помогали как живым, так и мертвым 107.
Впрочем, о восприятии манов в эпоху Поздней империи известно
еще меньше, чем о почитании христианских святых.
Изменение отношения к святым можно считать одним из последствий религиозной политики Константина Великого. Прекращение гонений, строительство грандиозных храмов, прославление христианских героев прошлого способствовали укреплению
культа святых. По мнению П. Брауна, широкое распространение
христианства и кризис первоначального эгалитаризма привели
к тому, что святых стали воспринимать как «патронов»: «подобно
влиятельным аристократам, они выступали ходатаями за обычных
верующих перед Богом, словно патроны и защитники, представлявшие своих покорных клиентов при дворе императора» 108. Признаком социального расслоения христианских общин стало появление
элитарных погребений «ad sanctos»: богатые и влиятельные люди
стремились упокоиться как можно ближе к могиле святого, от коDiefenbach S. Römische Erinnerungsräume. S. 77–80.
р.: Brown P. The Ransom of the Soul: Afterlife and Wealth in Early Western
С
Christianity. Cambridge (Mass.); London, 2015. P. 35–36.
107
King Ch. W. The Roman Manes: The Dead as Gods // Rethinking Ghosts in World
Religions / Ed. Mu-chou Poo. Leiden, 2009. P. 95–114.
108
Brown R. The Ransom of the Soul. P. 39; cp.: Idem. The Cult of the Saints: Its Rise
and Function in Latin Christianity. Chicago, 1981.

105

106

А.А. Королев

торой исходила спасительная сила 109. Не только Римский епископ
«выступает как посредник между мучениками и верующими» 110,
но и все христиане втягиваются в отношения клиентелы со святыми покровителями. По мнению Пьетри, люди, воспринимая
святых как личных патронов, придавали их образам недостающие
черты индивидуальности 111.
Определенную роль в изменении отношения к святым вполне
могла сыграть идеализация прошлого в условиях «кризиса христианской идентичности», о котором писал Р. Маркус. Слишком
велик был контраст между идеализированным прошлым и тревожным настоящим, в котором епископы стремились к власти и богатству, а Церковь постоянно раздирали конфликты – глобальный
арианский кризис, расколы новациан, донатистов и луцифериан на
Западе. Торжествующая Церковь IV в. всеми возможными способами пыталась восстановить духовную связь с гонимой Церковью
первых веков, которую рассматривали как сообщество мучеников
и праведников 112.
Разумеется, это далеко не все возможные факторы, повлиявшие
на папу Дамаса, который решил «восстановить» римскую церковную традицию. В меру своих возможностей он снабдил каждого
мученика «заготовкой» для легенды и в буквальном смысле вырезал плоды своего творчества на священных могилах, где они не
могли ускользнуть от внимания верующих. Конечно, этого было
недостаточно, чтобы надеть на каждого «святого духа» маску из
агиографического предания, но у Дамаса нашлись продолжатели:
Амвросий Медиоланский, Пруденций и анонимные римские авторы внесли посильный вклад в создание индивидуальных образов
святых. Известность и широкое почитание римских мучеников
в Средние века свидетельствуют о том, что агиографы не напрасно
трудились, создавая яркие и запоминающиеся маски для «святых
духов». Настоящие лица – это единственное, чего они не смогли
вернуть своим святым.
arletti C. Spazie e parola. P. 81–88; Cooley A. E. The Cambridge Manual.
C
P. 236–238; The Oxford Handbook. P. 447–448.
110
Sághy M. Renovatio… P. 248; cp.: Curran J. R. Pagan City… P. 150–151.
111
Pietri Ch. L’évolution du culte des saints aux premiers siècles chrétiens: Du témoin
à l’intercesseur // Les Fonctions des saints dans le monde occidental (IIIe–XIIIe
siècle): Actes du colloque de Rome (27–29 octobre 1988). Rome, 1991. P. 34–35.
112
Markus R. Between Marrou and Brown: Transformations of Late Antique
Christianity // Transformations of Late Antiquity: Essays for Peter Brown /
Ed. Ph. Rousseau, M. Papoutsakis. Farnham (Surrey); Burlington (Vt.). P. 8–9.
109

Образы римских мучеников в первые века христианства

БИБЛИОГРАФИЯ
Amore A. I Martiri di Roma / Ed. A. Bonfiglio. Todi, 2013.
Bastiaensen A. A.R. Ecclesia martyrum: Quelques observations sur la témoignage des anciens textes liturgiques // Martyrium in Multidisciplinary
Perspective: Memorial Louis Reekmans. Leuven, 1995. P. 333–349.
Brown R. The Ransom of the Soul: Afterlife and Wealth in Early Western
Christianity. Cambridge (Mass.); London, 2015.
Carletti C. Spazie e parola: L’epigrafia dei cristiani a Roma tra tradizione
e innovazione // Christiana Loca: Lo spazio cristiano nella Roma del primo
millennio. Roma, 2000. P. 81–88.
Cooley A. E. The Cambridge Manual of Latin Epigraphy. Cambridge,
2012.
Croci C. Portraiture on Early Christian Gold Glass: Some Observations // The Face of the Dead and the Early Christian World / Ed. I. Foletti.
Roma; Brno, 2013. P. 43–59.
Curran J. R. Pagan City and Christian Capital: Rome in the Fourth Century. Oxford, 2000.
Delehaye H. Les légendes hagiographiques. Bruxelles, 1955.
Delehaye H. Les origines du culte des martyrs. Bruxelles, 1933.
Delehaye H. Sanctus: Essai sur le culte des saints dans l’Antiquité.
Bruxelles, 1927.
Diefenbach S. Römische Erinnerungsräume: Heiligenmemoria und
kollektive Identitäten im Rom des 3. bis 5. Jahrhunderts n. Chr. Berlin; New
York, 2007.
Dufourcq A. Étude sur les Gesta martyrum romains. Paris, 1900.
Eastman D. L. Paul the Martyr: The Cult of the Apostle in the Latin
West. Atlanta, 2011.
Felle A. E. Alle origini del fenomeno devozionale cristiano in Occidente:
Le ‘inscriptiones parietariae ad memoriam Apostolorum’ // Martiri, santi, patroni: Per una archeologia della devozione: Atti X Congresso Nazionale di
Archeologia Cristiana. Arcavacata di Rende (Cosenza), 2012. P. 477–502.
Filacchione P. “Presenze invisibili”: Considerazioni sulle assenze
iconiche nelle cripte martiriali damasiane // Studi sull’Oriente cristiano.
2007. Vol. 11(2). P. 67–77.
Franchi de’ Cavalieri P. S. Agnese nella tradizione e nella leggenda //
Idem. Scritti agiografici. Città del Vaticano, 1962. Vol. 1. P. 293–382.
Fux P.-Y. Les sept Passions de Prudence (Peristephanon 2.5.9.11–14):
Introduction générale et commentaire. Fribourg, 2003.
Gaiffier B., de. La lecture des Actes des Martyrs dans la prière liturgique
en Occident // Analecta Bollandiana. 1954. Vol. 72. P. 134–166.
Guyon J. Damase et l’illustration des martyrs: Les accents de la dévotion et l’enjeu d’une pastorale // Martyrium in Multidisciplinary Perspective:
Memorial Louis Reekmans. Leuven, 1995. P. 157–177.

А.А. Королев

Hall J. M. Artefact and Artifice: Classical Archaeology and Ancient Historian. Chicago, 2014.
Heid S. The Romanness of Roman Christianity // A Companion to Roman Religion / Ed. J. Rüpke. Malden (Mass.), 2007. P. 406–426.
Holloway R. R. Constantine and Rome. New Haven; London, 2004.
Jensen R. M. Face to Face: Portraits of the Divine in Early Christianity.
Minneapolis, 2005.
Kirsch J. P. The Doctrine of the Communion of Saints in the Ancient
Church: A Study in the History of Dogma / Transl. J.R. M’Kee. Edinburgh;
London, 1910.
Lanzoni F. Le diocesi d’Italia dalle origini al principio del secolo VII
(an. 604). Faenza, 1927.
MacMullen R. The Second Church: Popular Christianity A. D. 200–400.
Atlanta, 2009.
Markus R. Between Marrou and Brown: Transformations of Late Antique Christianity // Transformations of Late Antiquity: Essays for Peter
Brown / Ed. Ph. Rousseau, M. Papoutsakis. Farnham (Surrey); Burlington
(Vt.). P. 1–13.
McLynn N. B. Damasus of Rome: A Fourth-century Pope in Context //
Rom und Mailand in der Spätantike: Repräsentationen städtischer Räume
in Literatur, Architektur und Kunst / Hrsg. T. Fuhrer. Berlin; Boston, 2011.
P. 305–325.
Pietri Ch. Concordia Apostolorum et Renovatio Urbis // Mélanges de
l’École française de Rome. Antiquité. 1961. Vol. 73. P. 275–322.
Pietri Ch. Graffiti // Idem. Christiana respublica: Éléments d’une enquête sur le christianisme antique. Rome, 1997. P. 1469–1490 (=Pietri Ch.
Christiana Respublica: Éléments d’une enquête sur le christianisme antique.
Rome, 1997. P. 1085–1133).
Pietri Ch. Inscriptions funéraires latines // Christiana respublica: Éléments d’une enquête sur le christianisme antique. Rome, 1997. P. 1407–1468.
Pietri Ch. L’évolution du culte des saints aux premiers siècles chrétiens:
Du témoin à l’intercesseur // Les Fonctions des saints dans le monde occidental (IIIe–XIIIe siècle): Actes du colloque de Rome (27–29 octobre 1988).
Rome, 1991. P. 15–36.
Pietri Ch. Roma Christiana: Recherches sur l’Église de Rome, son organisation, sa politique, son idéologie de Miltiade à Sixte III (311–440).
Rome, 1976.
Pietro e Paolo: La storia, il culto, la memoria nei primi secoli / Ed. A. Donati. Roma, 2000.
Sághy M. Pope Damasus and the Beginnings of Roman Hagiography //
Promoting the Saints: Cults and Their Contexts from Late Antiquity until the Early Modern Period: Essays in Honor of Gábor Klaniczay for His
60th Birthday / Ed. O. Gecser et al. Budapest, 2011. P. 1–15.
Sághy M. Renovatio Memoriae: Pope Damasus and the Martyrs of Rome //
Rome in der Spätantike: Historische Erinnerung im städtischen Raum /
Ed. R. Behrwald, C. Witschel. Stuttgart, 2012. P. 247–261.

Образы римских мучеников в первые века христианства

Sághy M. The Bishop of Rome and the Martyrs // The Bishop of Rome in
Late Antiquity / Ed. G. D. Dunn. Farnham (Surrey); Burlington (Vt.), 2015.
P. 37–55.
Saxer V. Morts, martyrs, reliques en Afrique chrétienne aux premiers
siècles. Paris, 1980.
Serra S. Le fonti e l’archeologia: Alle origini del culto di san Lorenzo a
Roma // Il culto di san Lorenzo tra Roma e Milano: Dalle origini al Medioevo /
Ed. R. Passarella. Milano; Roma, 2015. P. 29–53.
Sotomayor M. S. Pedro en la iconografía paleocristiana: Testimonios de
la tradición cristiana sobre San Pedro en los monumentos iconográficos anteriores al siglo VI. Granada, 1962.
Spera L. Ad limina apostolorum: Santuari e pellegrini a Roma nella tarda
antichità e nell’alto medioevo // La geografia della città di Roma e lo spazio
del sacro: L’esempio delle trasformazioni territoriali lungo il percorso della
Visita alle Sette Chiese Privilegiate / Ed. C. Cerreti. Roma, 1998. P. 1–104.
Thacker A. Rome of the Martyrs: Saints, Cults and Relics, Fourth to Seventh Centuries // Roma Felix – Formation and Reflections of Medieval Rome /
Ed. É. Ó Carragain, C. Neuman de Vegvar. Aldershot (Hampshire); Burlington (Vt.), 2007. P. 13–49.
The Oxford Handbook of Roman Epigraphy / Ed. C. Bruun, J. Edmondson. Oxford; New York, 2015.
Thümmel H. G. Die Memorien für Petrus und Paulus in Rom: Die
archäologischen Denkmäler und die literarische Tradition. Berlin; New York,
1999.
Trout D. Damasus of Rome: The Epigraphic Poetry. Oxford, 2015.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
AASS – Acta Sanctorum quotquot toto orbe coluntur / Ed. Socii Bollandiani.
Antwerpen, Bruxelles etc., 1643–1940.
BHL – Bibliotheca hagiographica Latina antiquae et mediae aetatis /
Ed. Socii Bollandiani. Bruxelles, 1898–1899; 1992.
BSS –
Bibliotheca Sanctorum. Roma, 1961–1970.
CCSL – Corpus Christianorum. Series Latina. Turnhout, 1953–.
DACL – Dictionnaire d’archéologie chrétienne et de liturgie. Paris, 1907–
1953. 15 t. in 30 vol.
EDB – Epigraphic Database Bari: Inscriptions by Christians in Rome (3rd–
8th cent. CE) (Эл. ресурс: http://www.edb.uniba.it/).
ICVR – Inscriptiones christianae urbis Romae. Nova series / Ed. A. Silvagni,
A. Ferrua. Roma, 1922–1983.
PL –
Patrologiae cursus completus. Series Latina / Acc. J.-P. Migne.
Paris, 1844–1864.
SC –
Sources chrétiennes. Paris, 1942–.

УДК 94(37)“32/38”

Г. Е. Захаров
ПАПСКИЕ ЛЕГАТЫ В ЭПОХУ АРИАНСКИХ СПОРОВ:
РАННЕХРИСТИАНСКИЕ ИСТОКИ
СРЕДНЕВЕКОВОГО ИНСТИТУТА*
Статья посвящена развитию института папских легатов в эпоху арианских споров (20-е–80-е годы IV в.). Автор показывает, что уже в IV в. возникла практика персонального неучастия римских епископов в соборах за пределами Рима.
В этой связи институт папских легатов приобрел особое значение, поскольку
позволял Римскому престолу обозначать свою позицию при принятии важнейших общецерковных решений и способствовал активизации его контактов
с восточными кафедрами. Кроме того, использование в качестве римских легатов епископов диоцеза Italia Suburbicaria свидетельствует об укреплении примата Римской кафедры в этом регионе. В то же время авторитет папских легатов
на соборах был не равен авторитету самого папы, поэтому римские посланцы,
как правило, не играли на них заметной роли. Иногда легаты вынужденно или
добровольно действовали вразрез с официальной позицией римского епископа,
что создавало дополнительные проблемы для Римского престола.
Ключевые слова: Папский престол, Рим, легаты, арианские споры, соборы,
Юлий I, Либерий, Дамас I, Афанасий Великий, Василий Великий.

Уже в эпоху поздней Античности церковные общины начинают активно использовать служение легатов во внутрицерковной
коммуникации и взаимоотношениях с государственной властью.
Особое значение данное служение приобретает в истории Римской церкви, для которой оно становится важным инструментом
осуществления ее вселенского и регионального примата. Несмотря на все историческое значение института папских легатов, его
ранняя эволюция редко становилась предметом специального изучения 1. В рамках настоящей статьи мы рассмотрим роль легатов
татья подготовлена в рамках проекта «Церковь, литература и язык в Средние
С
века (отдельные магистральные аспекты)», осуществляемого при поддержке
Фонда развития Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета.
1
Стоит отметить монографию К. Р. Ренни, которая, охватывая огромный период
(всю позднеантичную и раннесредневековую эпоху), построена в целом не по
хронологическому, а по системному принципу, что не позволяет автору подробно рассмотреть особенности служения легатов на каждом этапе его исторического развития. См.: Rennie K. R. The Foundations of Medieval Papal Legation.
Basingstoke, 2013.
*

Папские легаты в эпоху арианских споров

Римской кафедры в арианских спорах IV в. – первом масштабном церковном конфликте, в рамках которого «дистанционное»
участие Римского престола в церковных соборах, а также обмен
церковными посольствами между церковными общинами разных
регионов превращаются в устойчивую практику.
Институт церковного посланничества, как и многие другие
элементы системы церковной организации раннехристианского
периода, имел прототипы в общественно-политической жизни
античного социума. Глашатаи и послы играли значимую роль
в межполисных отношениях уже в Древней Греции 2, а также во
взаимоотношениях Римской республики с другими государствами и народами. Легаты зачастую также сопровождали во время
военных действий римских военачальников в качестве советников и помощников. В имперский период институт легатов превращается в важный элемент формирующейся системы управления
провинциями. В провинциях, находящихся под властью сената
и народа, легаты сопровождают наместников. В императорских
провинциях, в рамках которых проконсульской властью обладает
сам принцепс, именно легаты выполняют функции наместников,
действуя в качестве доверенных лиц императора 3.
Формирующийся в первые века христианской истории институт церковного посланничества соответствовал в большей мере
традиционной полисной, чем более поздней имперской модели 4,
поскольку был связан с общением между локальными церквами,
т. е. между самостоятельными городскими церковными община м.: Куле К. СМИ в Древней Греции: Сочинения, речи, разыскания, путешеС
ствия… М., 2004. С. 154–169.
3
Cм.: Schmitz L. Legatus // A Dictionary of Greek and Roman Antiquities /
Ed. W. Smith. London, 1875. P. 677–679.
4
В некоторой степени императорских легатов в провинциях напоминают так
называемые апостольские викарии. На рубеже IV и V вв. фессалоникийские
епископы получают статус папских викариев на Балканах. Позднее аналогичным статусом в Галлии были наделены арелатские епископы. В то же время
стоит указать на важную особенность – викарии не назначались на кафедру
папой, поэтому их служение не может интерпретироваться как посланничество. Папа лишь делегировал епископам Фессалоники и Арелата часть своих полномочий. В целом возникшие на Балканах и в Галлии викариаты были
формой консолидации локальных церквей в рамках отдельного региона, альтернативной по отношению к формирующимся в V–VI вв. на Востоке патриархатам. См.: Rennie K. R. Op. cit. P. 40–55. См. также: Захаров Г. Е. Иллирийские
церкви в эпоху арианских споров (IV – начало V в.). М., 2014. С. 335–344;
Захаров Г. Е., Фокин А. Р. Лев I Великий: (Жизнь. Сочинения) // Православная
энциклопедия. М., 2015. Т. 40. С. 229–231.
2

Г.Е. Захаров

ми. «Апостолы» – посланники – упоминаются уже в «Дидахи»,
причем очевидно, что речь идет не о новозаветных апостолах, а об
особом служении. Апостолам не разрешается оставаться в общине более трех дней, в противном случае они признаются «лжепророками» 5. Сопоставление апостолов с пророками указывает на их
высокий статус, поскольку в «Дидахи» именно пророки выступают в роли высших руководителей общин 6. О церковных посольствах упоминает и св. Игнатий Антиохийский. Он просит другие
церкви направить посланца в Антиохию в знак любви к общине этого города, которая с арестом св. Игнатия лишилась своего
предстоятеля 7. На исполнение членами ранних общин функций
посланцев косвенно указывает и активный обмен посланиями
между церквами 8, впрочем, письма, вероятно, могли передаваться не только официальными посланцами, но и просто с оказией.
Региональная централизация церковного управления и развитие
института собора в III–IV вв. приводят к трансформации института посланничества, которое превращается в инструмент общения
уже не только между отдельными церквами, но и целыми группами
церквей 9. Римская кафедра, включавшая в свою прямую юрисдикцию часть италийских общин и активизировавшая в IV столетии
свои контакты с другими церквами Запада и Востока, также использует церковных легатов в своих внешних взаимоотношениях.
В первую очередь речь идет о представительстве Римского престола на крупных церковных соборах, как западных, так
a doctrine des douze apôtres: Didache. XI / Introd., trad., not. par W. Rordorf et
L
A. Tuilier. Paris, 1998. (Sources chrétiennes (далее – S
C); Vol. 248 bis). P. 184.
6
Следует подчеркнуть, что функции упомянутых в «Дидахи» апостолов не
вполне ясны. Очевидно лишь то, что их служение предполагало путешествие.
Однако неясно, были ли они посланниками конкретных общин или странствующими проповедниками. В пользу первого говорит указание на то, что апостолы не могли оставаться в общине, которую они посещали, более чем на три
дня, что затрудняло какое-то активное участие в ее жизни. В пользу последнего – и
менование ложных апостолов лжепророками.
7
Ignatius Antiochenus. Epistula ad Philadelphiensis. 10 // Patrologiae cursus
completus. Ser. Graeca / Ed. J. P. Migne (далее – PG). Paris, 1857. Vol. 5. Col. 705–
706; Idem. Epistula ad Smyrnaeos. 11 // Ibid. Col. 715–718.
8
См., например: Hermas. Pastor. Visiones. 2. 4 // Hermas. Le Pasteur / Texte, intr.,
trad. et notes par R. Joly. Reimpression avec suppl.: Paris, 1968 (SC; Vol. 53 bis).
P. 96.
9
Cм., например, сообщение Фирмилиана Кесарийского о епископах-легатах, направленных африканским епископатом к папе Стефану: Cyprianus
Carthaginensis. Epistulae. 75. 25 // Corpus Scriptorum Ecclesiasticorum Latinorum
(далее – C
SEL). Vindobonae, 1871. Vol. 3, pars 2. P. 826.
5

Папские легаты в эпоху арианских споров

и восточных. Папа Сильвестр был представлен на Арелатском
соборе 314 г., созванном для окончательного разрешения донатистского спора, пресвитерами Клавдианом и Битом и диаконами Евгением и Квириаком 10. Участники собора в своем послании
к папе подчеркивали свое с ним единодушие и объясняли его отсутствие на соборе весьма любопытным образом: Сильвестр «совершенно не мог покинуть те места, где всегда восседают апостолы» (sed quoniam recedere a partibus illis minime potuisti, in quibus
et apostoli cotidie sedent) 11. Когда в 325 г. император Константин
созвал в Никее I Вселенский собор, Сильвестр вновь не покинул
Рим – Евсевий Кесарийский объясняет это преклонным возрастом папы – и послал вместо себя легатов-пресвитеров Вит(он)а
и Винцентия 12. Повторное упоминание Вита (Бита) в качестве легата указывает на то, что входит в практику исполнение подобного рода поручений одними и теми же клириками Римской церкви.
Обострение арианского кризиса на рубеже 30-х и 40-х годов IV в. и активное вовлечение в него Римской церкви еще
более способствовали развитию служения легатов. Как и папа
Сильвестр, папа Юлий I использовал в таком качестве римских
клириков. В начале 340 г. он направил на Восток пресвитеров
Елпидия и Филоксена, передав через них восточным епископам
послание с призывом явиться на собор в Риме для нового рассмотрения дела св. Афанасия Великого, низложенного сторонниками
господствовавшего в тот момент на Востоке евсевианского течения. Евсевиане ответили на это предложение отказом, и римские
легаты вернулись в Рим, привезя с собой возмущенное послание
от восточных епископов 13. Следует отметить, что восточные епи м.: Conciles gaulois du IVe siècle / Éd. J. Gaudemet. Paris, 2008. (SC; Vol. 241).
C
P. 58.
11
Ibid. P. 42.
12
Sacrorum Conciliorum nova et amplissima collectio / Ed. I. D. Mansi. Florentiae,
1759. Vol. II. Col. 692; Eusebius Pamphilus. Vita Constantini. III. 7 // PG. Vol. 20.
Col. 1061‒1062; Socrates. Historia ecclesiastica. I. 8 // PG. Vol. 67. Сol. 61‒62 (далее – Socrat. Hist. eccl., будут указаны только номера книг и глав); Sozomenus.
Histоria ecclesiastica. I. 17 // PG. Vol. 67. Col. 911‒912 (далее – Sozom. Hist.
eccl., будут указаны только номера книг и глав). См. также: Honigmann E. La
liste originale des Pères de Nicée: A propos de l’Évêché de «Sodoma» en Arabie //
Byzantion. 1939. Vol. 14. P. 17–76. Следует подчеркнуть, что папские легаты
не председательствовали на соборе. См.: De Vries W. Orient et Occident: Les
structures ecclésiales vues dans l’histoire des sept premiers conciles oecuméniques.
Paris, 2011. P. 32–34.
13
Athanasius Alexandrinus. Apologia contra arianos. 20–22 // PG. Vol. 25. Col. 279‒286
(далее – A
than. Alex. Apol. contr. ar., будут указаны только номера глав).

Г.Е. Захаров

скопы также использовали в контактах с папой клириков-легатов.
Так, еще в 338 г. евсевиане сообщили Юлию через пресвитера
Макария и диаконов Мартирия и Исихия о низложении с Александрийской кафедры св. Афанасия и о поставлении на его место
Писта. На восточных легатов было возложено дипломатическое
поручение добиться от папы признания принятых восточным
епископатом решений. Однако миссия полностью провалилась.
По утверждению папы, будучи посрамленными прибывшими
в Рим александрийскими пресвитерами, сами легаты предложили
папе созвать собор и тем самым выступить в роли третейского
судьи в конфликте между св. Афанасием и евсевианами 14. Сложно сказать, следовали ли легаты здесь заранее разработанной
восточными епископами инструкции или импровизировали. Последнее предполагает высокий уровень ответственности и компетенции легатов. Несмотря на очевидное сходство «римского»
и «восточного» посольств с точки зрения статуса участвовавших
в нем клириков, стоит указать на явное различие – восточное посольство имело соборный характер, римские же легаты, судя по
всему, представляли лично папу, поскольку соборное решение по
делу св. Афанасия в тот момент еще не было принято. Послание
Юлия с призывом явиться в Рим было написано от лица одного
только папы и адресовано лично Евсевию Никомидийскому, что
возмутило евсевиан 15.
Прошедший в конце 340 или в начале 341 г.16 в Риме собор
италийского епископата 17 оправдал осужденных на Востоке епископов св. Афанасия и Маркелла Анкирского от предъявленных
против них обвинений 18. Показательно, что для рассмотрения
дела последнего были привлечены римские пресвитеры, участвовавшие в Никейском соборе 19. Они засвидетельствовали папе
его ортодоксальность. Это обстоятельство указывает на то, что
значимость события, в котором участвовал легат, придавала ему
самому особый церковный авторитет. Не вполне понятно, каким
образом на Восток было доставлено дошедшее до нашего вреAthan. Alex. Apol. contr. ar. 22, 24.
Athan. Alex. Apol. contr. ar. 26.
16
См.: Pietri Ch. Roma Christiana: Recherches sur l’Eglise de Rome, son organisation,
sa politique, son idéologie de Miltiade à Sixte III (311–440). Rome, 1976.
P. 201. О хронологии переписки Юлия с евсевианами см.: Thompson G. The
Correspondence of Pope Julius I. Washington, 2015. P. 28.
17
Athan. Alex. Apol. contr. ar. 20.
18
Athan. Alex. Apol. contr. ar. 27, 32.
19
Athan. Alex. Apol. contr. ar. 32.
14
15

Папские легаты в эпоху арианских споров

мени послание папы Юлия и Римского собора к евсевианам, собравшимся в то же самое время на собор в Антиохии 20. В тексте
источника нет указаний на отправление на Восток официального
посольства. Вероятно, послание было передано с восточными клириками, присутствовавшими в Риме во время заседания собора.
Когда в 343 г. императоры Констант и Констанций II созвали
в Сердике новый вселенский собор для разрешения конфликта,
связанного с делом св. Афанасия и Маркелла, римский епископ
вновь не покинул свою кафедру. Юлий отправил на собор своих легатов пресвитеров Архидама и Филоксена и диакона Льва
(carissimorum fratrum et conpresbyterorum nostrorum Arcydami et
Filoxeni et carissimi filii nostri Leonis diaconi) 21. Упоминание Филоксена, уже участвовавшего в посольстве на Восток, еще раз свидетельствует о своеобразной «профессионализации» служения
легатов. Отсутствие папы на соборе вновь интерпретировалось
его участниками не как норма, а как следствие исключительных
обстоятельств. В своем послании к Юлию участники «западного» Сердикского собора указали, что у папы была уважительная
причина для неявки в Сердику (honesta fuit et necessaria excusatio
absentiae) 22. Отметим, что римские легаты не только не председательствовали на соборе, но, судя по всему, не играли на нем
какой-то заметной роли.
В то же время именно Сердикский собор впервые канонически
фиксирует особую роль Римского престола во Вселенской Церкви. Особое место в канонах собора отводится и статусу римских
легатов. Каноны 3, 4, 5 (или 3, 4, 7 в латинской версии) предусматривают следующую процедуру подачи апелляции к римскому
епископу: если какой-либо епископ был низложен провинциальAthan. Alex. Apol. contr. ar. 21–35.
Hilarius Pictaviensis. Fragmenta historica. II. 10 // CSEL. Vindobonae, 1916.
Vol. 65. P. 127 (далее – H
ilar. Pict. Fr., будут указаны только номера книг
и глав). В списке участников собора, который приводит св. Афанасий, папские
легаты-пресвитеры упомянуты на втором месте после соборного председателя
Осия Кордубского (Athan. Alex. Apol. contr. ar. 50). Следует обратить внимание
на тот факт, что участвовавшие в соборе италийские епископы (Винцентий
Капуанский, Януарий Беневентский и др.) не рассматриваются в источниках
IV в. как легаты Юлия. То же можно сказать и об Осии Кордубском (Hilar. Pict.
Fr. II. 15; Athan. Alex. Apol. contr. ar. 50). В этой связи не вполне обоснованным представляется утверждение К. Ренни о присутствии пяти папских представителей на соборе. Cм.: Rennie K. R. Op. cit. P. 131–132. Об искусственном
«расширении» римской делегации в источниках V–VII вв. см.: Pietri Ch. Op.
cit. P. 215.
22
Hilar. Pict. Fr. II. 9.
20
21

Г.Е. Захаров

ным собором, то он имеет право обратиться к папе с просьбой
о повторном рассмотрении дела 23. Римский епископ, если сочтет
нужным, может созвать собор епископов из соседствующих с областью обвиняемого провинций и прислать на собор своих легатов. В 5(7) каноне собора указывается, что легаты должны быть
римскими пресвитерами (e latere suo praesbyterum mittat). Также
подчеркивается, что они обладают авторитетом пославшего их
папы (habentes auctoritatem a quo destinati sunt). В то же время
в канонах нет указаний на то, что легаты должны председательствовать на подобном соборе или что у них есть на нем какие-то
особые судебные права. Отметим, что сердикская процедура апелляции, судя по всему, не была в полной мере реализована в церковной практике. В то же время каноны свидетельствуют о развитии в раннехристианской экклезиологической традиции идеи
универсального примата Римского престола, и служение легатов
рассматривается как один из инструментов его осуществления.
В период понтификата папы Либерия институт легатов получил дальнейшее развитие. Как и его предшественники, Либерий не покидал кафедру по собственной воле. В первые годы
его епископского правления прием и отправление легатов были
основным инструментом внешних контактов Римской церкви.
Так, Либерий отправил в Александрию легатов пресвитеров Луция, Павла и Гелиана с целью пригласить св. Афанасия приехать
в Рим для участия в новом соборе по его делу. Впоследствии папа
утверждал, что угрожал св. Афанасию лишением общения в случае неявки на собор (sciret se alienum esse ab Ecclesiae Romanae
communione) 24.
Показательно, что ключевую роль в этот период начинают
играть взаимоотношения Римского престола с императором Констанцием II, который, став владыкой не только восточной, но
и западной части Империи, пытался навязать западному епископату осуждение св. Афанасия. Стремление Либерия сыграть значимую роль в разрешении конфликта побудило его в 353 г. отправить в Галлию в ставку императора своих легатов, которыми на
этот раз стали не римские клирики, а кампанские епископы Винцентий Капуанский и Маркелл 25. Впрочем, первый из них еще
м. текст двух латинских и греческой версий канонов и обстоятельные истоС
рико-канонические комментарии к ним в работе Г. Хесса: Hess H. The Early
Development of Canon Law and the Council of Serdica. Oxford, 2002. P. 212–255.
24
Hilar. Pict. Fr. IV. 1.
25
Hilar. Pict. Fr. V. 2; VI. 3.
23

Папские легаты в эпоху арианских споров

в ранге пресвитера был римским легатом на Никейском соборе 26.
Целью посольства было убедить Констанция организовать представительный собор в Аквилее по делу св. Афанасия. Легаты приняли участие в соборе, созванном императором в Арелате. Под
давлением Констанция римские посланцы, как и другие участники собора, вынуждены были согласиться на осуждение св. Афанасия. Сам папа законность данного решения не признал, он также
не оставил попыток убедить императора в необходимости созыва
представительного собора для рассмотрения дела св. Афанасия 27.
С этой целью к Констанцию в Арелат 28 или в Медиолан 29 было
направлено новое папское посольство, участниками которого
были еп. Луцифер Калаританский 30, пресвитер Панкратий и диакон Иларий 31. По пути легаты заручились поддержкой еп. Евсевия Верцелльского 32, ранее бывшего клириком Римской церкви
ледует также отметить, что, уже будучи епископом, Винцентий действовал
С
далеко не всегда как представитель Римского престола. Как уже было указано, он участвовал в Сердикском соборе 343 г. (Hilar. Pict. Fr. II. 15; Athan.
Alex. Apol. contr. ar. 50). Затем вместе с Евфратом Колонским он был послан
императором Константом на Восток к его брату Констанцию II, чтобы провести переговоры о возвращении на Александрийскую кафедру св. Афанасия
(Theodoretus. Historia ecclesiastica. II. 8–9 // PG. Vol. 82. Col. 1017‒1020 (далее – T
heodoret. Hist. eccl., будут указаны только номера книг и глав)).
27
Hilar. Pict. Fr. V. 6.
28
Corti G. Lucifero di Cagliari: Una voce nel conflitto tra chiesa e impero alla metà
del IV secolo. Milano, 2004. P. 45–56.
29
Brennecke H. C. Hilarius von Poitiers und die Bischofsopposition gegen Konstantius II: Untersuchungen zur dritten Phase des arianischen Streites (337–361). Berlin; New York, 1984. S. 150; Barnes T. D. Athanasius and Constantius: Theology
and politics in the Constantinian Empire. Cambridge (Mass.), 1993. P. 116.
30
Интересно, что св. Афанасий называет Луцифера «митрополитом сардинских
островов» (ὁ μητροπόλεως τῶν κατὰ Σαρδινίαν νήσων) (Athanasius Alexandrinus.
Apologia de fuga sua. 4 // PG. Vol. 25. Col. 649‒650 (далее – A
than. Alex. Apol.
de fuga sua., будут указаны только номера глав). Ср.: Athanasius Alexandrinus.
Historia Arianorum ad monachos. 33 // PG. Vol. 25. Col. 731‒732 (далее – A
than.
Alex. Hist. arian., будут указаны только номера глав)). Вероятно, в областях,
входивших в юрисдикцию Римского престола (Центральная и Южная Италия, Сицилия, Сардиния и Корсика), начинают формироваться митрополии.
Однако верховенство Рима над всем регионом сохраняется. О Луцифере см.:
Захаров Г. Е. Луцифер, еп. Каралитанский // Православная энциклопедия. М.,
2016. Т. 41. С. 688–690.
31
Hilar. Pict. Fr. V. 6; Hieronymus. De viris illustribus. 95 // Patrologiae cursus
completus. Ser. Latina / Ed. J. P. Migne (далее – PL). Paris, 1845. Vol. 23.
Col. 697‒698 (далее – H
ieron. De vir. illustr., будут указаны только номера глав).
32
См. письмо легатов к Евсевию: Liciferus Calaritanus. Opuscula // CSEL.
Vindobonae, 1886. Vol. 14. P. 319.

Г.Е. Захаров

(ex lectore urbis Romanae) 33. Легаты доставили императору послание Либерия. Затем те же посланцы папы приняли участие
в Медиоланском соборе (355 г.). Констанций и епископы из его
окружения вновь добились осуждения св. Афанасия. Несогласные были отправлены в ссылку, в их числе и Луцифер Калаританский 34. Репрессиям подверглись и римские клирики-легаты 35.
Св. Афанасий упоминает о ссылке римского посланца – пресвитера Евтропия, вероятно, путая его с пресвитером Панкратием.
Александрийский епископ также указывает на то, что диакон
Иларий был подвергнут порке и затем отправлен в ссылку 36.
Состав римских посольств 50-х годов IV в. указывает на новую значимую тенденцию. Либерий использует в качестве своих
легатов не только римских клириков, но и епископов из области
его прямой юрисдикции (в данном случае из Кампании и с Сардинии). Данное обстоятельство указывает на то, что церковные
общины Suburbicaria 37 начинают восприниматься не как самостоятельные локальные церкви, а как часть Римской церкви или, во
всяком случае, как часть римского митрополичьего округа 38.
В скором времени сам Либерий был арестован и отправлен
в ссылку во Фракию. На место Либерия был поставлен новый епиHieron. De vir. illustr. 96.
Hilarius Pictaviensis. Ad Constantium liber I. 8 // PL. Vol. 10. Col. 562‒564;
Hilarius Pictaviensis. Contra Constantium imperatorem liber unus. 2 // PL. Vol. 10.
Col. 578‒579; Athanas. Alex. Hist. arian. 33, 46, 76; Athanas. Alex. Apol. de fuga
sua. 4; Sulpicius Severus. Chronicon II. 39. 4 // PL. Vol. 20. Col. 151; Rufinus.
Historia ecclesiastica. I (X). 20 // PL. Vol. 21. Col. 493‒494; Sozom. Hist. eccl. IV.
9; Theodoret. Hist. eccl. II. 15.
35
Hieronymus. Chronicon. An. 355 // PL. T. 27. Col. 501‒502.
36
Athan. Alex. Hist. arian. 41. Cм. также: Corti G. Op. cit. P. 71.
37
В диоцез Italia Suburbicaria, находившийся в церковном отношении в юрисдикции Римского престола, а в гражданском отношении – под управлением
vicarius urbis Romae, входили Центральная и Южная Италия, а также острова:
Сицилия, Сардиния и Корсика. См.: Петр (Л’Юилье), архиеп. Правила первых
четырех Вселенских Соборов. М., 2005. С. 97–112.
38
Следует отметить, что посольство Винцентия и Маркелла в 353 г., обозначенное Либерием как legatio nostra, может, исходя из текста послания Либерия
к Осию Кордубскому, рассматриваться как посольство Римского собора 353 г.
(multi ex Italia episcopi convenerunt), а не лично папы, хотя действия папы
и действия собора, созванного тем же папой, вряд ли в данном случае можно
четко различать. Cам Либерий подчеркивает, что италийские епископы поддержали его позицию и вместе с ним (mecum) просят Констанция созвать по
делу св. Афанасия новый собор в Аквилее (Hilar. Pict. Fr. VI. 3). В этой связи
важно подчеркнуть, что посольство 355 г. было отправлено без всякого соборного решения. Иероним Стридонский прямо говорит о Луцифере как о легате
Либерия (a Liberio episcopo, pro fide legatus missus) (Hieron. De vir. illustr. 95).
33
34

Папские легаты в эпоху арианских споров

скоп Феликс. В 357 г. Либерий согласился на осуждение св. Афанасия 39 и подписал одну из сирмийских формул 40. Показательно,
что во время своей ссылки Либерий написал послание к бывшему легату Рима в Никее и в Арелате Винцентию Капуанскому.
Папа призывал его созвать собор всего кампанского епископата
(convenire episcopos cunstos Campaniae) и засвидетельствовать
в письме к императору его единодушие и мир (de unanimitate
nostra et pace) 41.
Осуждение св. Афанасия позволило Либерию вернуться в Рим,
но престиж Римской кафедры оказался под большим вопросом.
Ни Либерий, ни антипапа Феликс не были никак представлены
на общезападном Ариминском соборе 359 г., который был частью
созванного Констанцием двойного вселенского собора. Вряд ли
это обстоятельство можно объяснить, вслед за Т. Джалландом 42,
исключительно наличием в Римской церкви двоевластия. После
так называемого «падения» Либерия, Констанций, судя по всему,
потерял к нему интерес и уже не стремился добиться от него одобрения соборных решений 43.
Неучастие Либерия в омийском («арианском») Ариминском
соборе уже после смерти Констанция в 361 г. парадоксальным
образом способствовало новому укреплению позиций Римского
престола, особенно в глазах восточных церквей. В конце 365 или
начале 366 г. Рим посетила делегация восточных омиусиан, которая имела соборный характер. Омиусиане смогли убедить папу
в своей ортодоксальности и были приняты в общение. Либерий
написал послание восточному епископату и передал его омиусианской делегации. Ответное римское посольство на Восток папа
не направил 44. Показательно также, что бывшие римские легаты
в этот период действовали крайне самостоятельно и, судя по всему, даже находились в конфликте с Либерием. Речь идет о вернувшемся из ссылки на Сардинию Луцифере Калаританском, кото ilar. Pict. Fr. IV. 1, VI. 5, 8, 11. Либерий утверждал, что лишил св. Афанасия
H
общения еще в начале своего понтификата за отказ явиться на собор в Рим.
40
Hilar. Pict. Fr. VI. 6.
41
Hilar. Pict. Fr. VI. 11.
42
Jalland T. The Life and Times of Saint Leo the Great. London; New York, 1941.
P. 255.
43
См.: Just P. Imperator et Episcopus: Zum Verhältnis von Staatsgewalt und
christlicher Kirche zwischen dem 1. Konzil von Nicaea (325) und dem 1. Konzil
von Konstantinopel (381). Stuttgart, 2003. S. 108; Pietri Ch. Op. cit. P. 261.
44
Socrat. Hist. eccl. IV. 12; Sozom. Hist. eccl. VI. 10. Посольство было направлено
от лица Лампсакского и Смирнского соборов.
39

Г.Е. Захаров

рый занял намного более ригористичную позицию по отношению
к епископам, подписавшим ариминские постановления, чем сам
Либерий 45. Луцифер был поддержан и диаконом Иларием, который, судя по всему, разорвал общение с римским епископом и занялся созданием в Риме раскольничьей общины 46.
В период понтификата папы Дамаса I, при всей его активности
в сфере укрепления позиций Римской церкви и развития учения
о папском примате, служение легатов оказалось фактически невостребованным. Хотя папа продолжает использовать авторитет
Винцентия Капуанского в качестве легата на Никейском соборе в своей антиарианской полемике 47, сам он уклоняется от отправления куда-либо представительных делегаций. Так, контакты
Рима с восточными мелетианами, в том числе и со св. Василием
Великим, осуществляются не через официальные делегации, а через отдельных клириков: медиоланского диакона Сабина 48, Дорофея – клирика Мелетия Антиохийского, пресвитера Евагрия,
антиохийца по происхождению, но долгое время жившего на Западе, пресвитера Санктиссима 49. Призыв св. Василия прислать
представительную западную делегацию на Восток 50 не встречает
расколе Луцифера см.: Rufinus. Hist. eccl. I (X). 27, 30; Socrat. Hist. eccl. III. 6,
О
9; Sozom. Hist. eccl. V. 12–13; Theodoret. Hist. eccl. III. 5; Hieronymus. Dialogus
adversus Luciferianos. 20 // PL. Vol. 23. Col. 175 (далее – Hieron. Adv. Lucifer.,
будут указаны только номера глав). О позиции Либерия cм.: Hilar. Pict. Fr. XII.
1–2.
46
Hieron. Adv. Lucifer. 21.
47
В послании Римского собора рубежа 60-х и 70-х годов IV в. «Confidimus
quidem» особым образом подчеркивается факт участия римских легатов в Никейском соборе (ex vice sanctissimi episcopi urbis Romae directi), а отвержение
Ариминского собора мотивируется его непризнанием римским епископом
и Винцентием, причем отмечается его многолетнее безупречное служение
в епископском чине (tot annos sacerdotium inlibate servavit), что может вызвать
удивление, учитывая действия Винцентия на Арелатском соборе 353 г. (См.:
Reutter U. Damasus, Bischof von Rom (366–384): Leben und Werk. Tübingen,
2009. S. 249).
48
В своей приписке к посланию «Confidimus quidem», сохранившейся в Codex
Veronensis LX, Сабин именует себя легатом, но не уточняет, кто его послал:
папа Дамас или Римский собор (Ego Sabinus diaconus Mediolanensis legatus…)
(Reutter U. Op. cit. S. 249).
49
См.: Pietri Ch. Op. cit. P. 791–840; Fedwick P. J. The Church and the Charisma of
Leadership in Basil of Caesarea. Toronto, 1979. P. 107–113; Rousseau Ph. Basil of
Caesarea. Berkeley; Los Angeles; London, 1994. P. 288–317.
50
Basilius Magnus. Epistulae. 69. 1; 92. 1; 242. 3; 243. 1 // PG. Vol. 32. Col. 431–
432, 479–480, 901–904 (далее – Basil. Ep., будут указаны только номера писем
и параграфов).
45

Папские легаты в эпоху арианских споров

в Риме понимания. В свою очередь, Дамас требует от мелетиан
направить в Рим для переговоров представительную (видимо,
епископскую) делегацию с посланием, в котором была бы дословно воспроизведена римская вероучительная формула (вероятно,
Confidimus quidem). Исполнение этих требований является условием отправления западного посольства на Восток 51. Поведение
Дамаса воспринималось св. Василием как проявление гордости
и высокомерия 52. Однако, на наш взгляд, папа хотел своими претенциозными требованиями скрыть определенную слабость Римской
церкви. Как показала история предыдущих понтификатов, опыт
римских посольств был скорее негативным: или легаты не имели на
соборах никакого веса, или же они начинали вести себя очень самостоятельно по отношению к самому римскому епископу, приобретая порой ореол исповедников веры 53. И то, и другое не устраивало
Дамаса. Он стремился сделать Рим центром принятия важных церковных решений. Поэтому папа инициировал проведение представительных соборов в самом столичном городе, вплоть до не слишком удачной попытки созыва здесь в 382 г. вселенского собора 54.
В этой связи показателен также отказ Дамаса отправить легатов на собор в Аквилее 381 г.55, на котором в то же время присутствовали официальные делегаты епископата Галлии, Африки
и первенствующий (по его собственному утверждению) епископ
Иллирика Анемий Сирмийский 56. На наш взгляд, не стоит расBasil. Ep. 138. 2.
Basil. Ep. 215.
53
Следует также отметить, что путешествия римских клириков на Восток
в правление сторонника омийства императора Валента (364–378) были небезопасными. Так, посланный Дамасом к Петру Александрийскому римский
диакон, после того, как епископскую кафедру занял омийский епископ Луций, был подвергнут пыткам и отправлен на каторжные работы в рудокопни
(Theodoret. Hist. eccl. IV. 22).
54
Ambrosius Mediolanensis. Epistilae extra collectionem. 9(13). 6 // CSEL. Vindobonae,
1982. Vol. 82, t. 3. P. 204; Hieronymus. Epistulae. 108. 6 // PL. Vol. 22. Col. 881 (далее – Ambros. Ep. ex. coll. Hieron. Ep., будут указаны только номера писем и параграфов). Большая часть восточных епископов в Рим не поехала. Вместо этого
был проведен собор в Константинополе (382 г.), который направил в Рим делегацию из трех епископов Кириака, Евсевия и Прискиона. Также в Римском соборе
приняли участие Павлин Антиохийский и Епифаний Кипрский (Theodoret. Hist.
eccl. V. 9; Hieron. Ep. 108. 6).
55
Dissertatio Maximini contra Ambrosium. 122 // Scolies ariennes sur le concile
d’Aquilée / Éd. R. Gryson. Рaris, 1980. (SC; Vol. 267). P. 304‒306 (далее будут
указаны только номера глав).
56
Gesta Concilii. Aquiliensis. 15, 16, 58 // CSEL. Vindobonae, 1982. Vol. 82, t. 3.
P. 335, 361; Ambros. Ep. ex. coll. 4(10). 3.
51
52

Г.Е. Захаров

сматривать неучастие Рима в этом соборе как результат конфронтации Дамаса с неформальным лидером собора св. Амвросием Медиоланским, хотя некоторые расхождения между ними
могли иметь место 57. Признание римского примата со стороны
Аквилейского собора 58, а также критика омийским епископом
Палладием его участников за чрезмерную преданность папе 59
свидетельствуют о стремлении св. Амвросия и его сторонников
действовать в союзе с Римом.
Подводя итог, отметим, что развитие института папских легатов в IV в. указывает на то, что процесс возвышения Римского престола в раннехристианскую эпоху носил очень сложный
и противоречивый характер. С одной стороны, представительство
Римской кафедры на различных церковных соборах и обмен посольствами с епископатом Востока укрепляли притязания Римского престола на вселенский примат, а использование в качестве
легатов италийских епископов свидетельствовало о консолидации локальных общин в рамках Suburbicaria. С другой стороны,
история римских посольств эпохи арианских споров показала на
практике малоэффективность данного института. Голос легатов,
как правило, не имел в глазах других епископов авторитета самого
папы. Кроме того, они были зачастую слишком самостоятельными фигурами и могли потом доставлять проблемы самой Римской
кафедре. Четкого следования папским инструкциям от легатов
также сложно было добиться, чему иногда способствовала резко меняющаяся церковно-политическая ситуация. Альтернативой «дистанционному» участию Римского престола в принятии
важнейших церковных решений могло стать превращение самого
Рима в центр вселенской соборной активности, однако стремление восточных церквей к ограничению вмешательств западного
епископата в восточные дела, а также трения между западными
и восточными императорами-соправителями привели подобные
попытки к провалу 60.
В V в. Римский престол вернется к использованию института легатов, что продемонстрирует история Карфагенского собора
419 г., Эфесского собора 431 г., Эфесского собора 449 г. и ХалCм.: Gryson R. Prêtre selon saint Ambroise. Louvain, 1968. P. 187–191.
Ambros. Ep. ex. coll. 5(11). 4.
59
Dissertatio Maximini contra Ambrosium. 122–127.
60
См.: Захаров Г. Е. Церковные соборы 381–382 годов и проблема поляризации
западной и восточной частей позднеантичного мира // Вестник древней истории. 2015. № 2. С. 151–169.
57
58

Папские легаты в эпоху арианских споров

кидонского собора 451 г.61 В последнем случае папа Лев Великий будет рассматривать своих легатов как церковных председателей вселенского собора и укажет в одном из своих писем на
невозможность (согласно традиции) для самого папы участвовать
в соборе за пределами Рима 62. Таким образом, данная практика,
имевшая в IV в. в глазах современников случайный характер,
будет открыто провозглашена в V в. особым обычаем Римской
церкви. Обозначенное папой Львом притязание на руководящую
роль его представителей на соборе указывает на то, что, по крайней мере, в глазах самих римских епископов легаты превращаются из ретрансляторов их позиции в их полномочных заместителей, обладающих в рамках своей миссии прерогативами римского
епископа. Именно этот принцип ляжет в основу служения легатов
в средневековую эпоху. Следует отметить, что функции легатов
в V в. также будут расширены. Римские епископы будут использовать их и для сбора информации о церковных делах в отдаленных областях 63, и для участия в политических переговорах между
представителями имперской администрации с целью их примирения 64. Также примечательно, что св. Лев Великий создаст институт постоянного представительства Римской церкви на Востоке, наделив соответствующими полномочиями доверенного ему
епископа Юлиана Косского 65. В эпоху «византийского папства»
(VI–VII вв.) римские постоянные представители (апокрисиарии)
в Константинополе приобретут особое значение. На это указывает хотя бы тот факт, что некоторые из них (включая св. Григория
Великого) взойдут впоследствии на Римский престол 66. В период централизации западных локальных церквей вокруг Папского
престола (VIII–XI вв.) легаты будут также активно использоваться Римом как в его взаимоотношениях с западным епископатом
и правителями, так и в контактах с церковными и государствен м., например: Пашков Д., свящ. Эфес и Халкидон: римские легаты на ВсеС
ленских Соборах // Журнал Московской Патриархии. 2013. № 7. С. 56–62;
Jalland T. Op. cit. P. 237–320.
62
Leo Magnus. Epistulae. 93. 1 // PL. Vol. 54. Col. 937‒938 (далее – L
eo Magn. Ep.,
будут указаны только номера писем и параграфов).
63
О посещении Мавритании Цезарейской посланцем папы Льва Великого еп.
Потенцием см.: Leo Magn. Ep. 12.1.
64
В 440 г. диакон Римской церкви Лев (будущий папа Лев Великий) был отправлен в Галлию в качестве посредника в переговорах между Аэцием и Альбином.
См.: Prosperus Aquitanus. Chronicum integrum. An. 440 // PL. Vol. 51. Col. 599.
65
Leo Magn. Ep. 111. 3.
66
О служении апокрисиариев см.: Rennie K. R. Op. cit. P. 55–64.
61

Г.Е. Захаров

ными властями Византии 67. В этой связи стоит вспомнить ту трагическую роль, какую папские легаты сыграли в церковном разделении между Западом и Востоком в 1054 г.68
Еще более возвысила статус легатов на Западе григорианская
реформа XI в. С нее, по справедливому замечанию К. Ренни, начинается новая эпоха в истории института легатов 69. Римский
престол претендовал теперь на включение всех локальных церквей в свою прямую юрисдикцию и на превращение римского епископа фактически во вселенского пастыря. Однако равное непосредственное участие папы в церковных делах во всех регионах
западно-христианского мира было, естественно, невозможно, поэтому практическое осуществление папского примата требовало
делегирования со стороны римского епископа части своей власти
легатам как своим официальным представителям. Григорий VII
настаивает в своем Dictatus papae на том, что папские легаты, независимо от их сана, должны председательствовать на региональных соборах и имеют право низлагать епископов (Quod legatus
eius omnibus episcopis presit in concilio etiam inferioris gradus et
adversus eos sententiam depositionis possit dare) 70. В конце XI в.
появляется институт постоянных папских легатов в заальпийских странах (legatus natus). Данное служение реализуется, как
правило, местными архиепископами. Легаты активно участвуют
в дипломатической деятельности Папского государства, играют видную роль в руководстве Крестовыми походами. Особым
почетом и властью пользуются легаты, приближенные к фигуре
понтифика (legatus a latere). Как правило, это были кардиналы,
действовавшие как полноправные представители папы 71. Таким
образом, служение папских легатов, реализуя на всех этапах сво м.: Rennie K. R. Op. cit.; Мереминский С. Г. Легат // Православная энциклопеC
дия. М., 2015. Т. 41. С. 346; Gaudemet J., Guyotjeannin O., Blet P. Legate // The
Papacy: An Encyclopedia. London; New York, 2002. Vol. II. P. 909.
68
Cм.: Бармин А. В. Столкновение 1053–1054 гг. // Византия между Западом
и Востоком: Опыт исторической характеристики / под ред. Г. Г. Литаврина.
СПб., 1999. С. 140–159.
69
Rennie K. R. Op. cit. P. 171.
70
Dictatus papae. IV // Lupoi M. The Origins of the European Legal Order. Cambridge,
2000. P. 523.
71
О служении папских легатов в эпоху классического Средневековья см.:
Gaudemet J., Guyotjeannin O., Blet P. Op. cit. P. 909–911; Мереминский С. Г. Указ.
соч. С. 346–347; Шафф Ф. История Христианской Церкви. СПб., 2008. Т. V:
Средневековое христианство: От Григория VII до Бонифация VIII. 1049–
1294 гг. по Р. Х. С. 480–481.
67

Папские легаты в эпоху арианских споров

его развития функцию представительства Апостольского престола, трансформировалось вслед за изменением на Западе статуса
самой Римской кафедры и окончательно превратилось в эпоху
классического Средневековья в инструмент внутреннего управления Римско-католической церкви и политического лидерства
Папского престола в западно-христианском мире, в то время как
в раннехристианскую эпоху оно представляло собой в первую
очередь средство общения между самостоятельными локальными
церквами и группами церквей.
БИБЛИОГРАФИЯ
Бармин А. В. Столкновение 1053–1054 гг. // Византия между Западом и Востоком: Опыт исторической характеристики / под ред. Г. Г. Литаврина. СПб., 1999. С. 140–159.
Захаров Г. Е. Иллирийские церкви в эпоху арианских споров (IV –
начало V в.). М., 2014.
Захаров Г. Е. Луцифер, еп. Каралитанский // Православная энциклопедия. М., 2016. Т. 41. С. 688–690.
Захаров Г. Е. Церковные соборы 381–382 годов и проблема поляризации западной и восточной частей позднеантичного мира // Вестник
древней истории. 2015. № 2. С. 151–169.
Захаров Г. Е., Фокин А. Р. Лев I Великий: (Жизнь. Сочинения) // Православная энциклопедия. М., 2015. Т. 40. C. 227–243.
Куле К. СМИ в Древней Греции: Сочинения, речи, разыскания, путешествия… М., 2004.
Петр (Л’Юилье), архиеп. Правила первых четырех Вселенских Соборов. М., 2005.
Мереминский С. Г. Легат // Православная энциклопедия. М., 2015.
Т. 41. С. 345–348.
Пашков Д., свящ. Эфес и Халкидон: римские легаты на Вселенских
Соборах // Журнал Московской Патриархии. 2013. № 7. С. 56–62.
Шафф Ф. История Христианской Церкви. СПб., 2008. Т. V: Средневековое христианство: От Григория VII до Бонифация VIII. 1049–
1294 гг. по Р. Х.
Barnes T. D. Athanasius and Constantius: Theology and politics in the
Constantinian Empire. Cambridge (Mass.), 1993.
Brennecke H. C. Hilarius von Poitiers und die Bischofsopposition gegen
Konstantius II: Untersuchungen zur dritten Phase des arianischen Streites
(337–361). Berlin; New York, 1984.
Corti G. Lucifero di Cagliari: Una voce nel conflitto tra chiesa e impero
alla metà del IV secolo. Milano, 2004.

Г.Е. Захаров

De Vries W. Orient et Occident: Les structures ecclésiales vues dans
l’histoire des sept premiers conciles oecuméniques. Paris, 2011.
Fedwick P. J. The Church and the Charisma of Leadership in Basil of
Caesarea. Toronto, 1979.
Gaudemet J., Guyotjeannin O., Blet P. Legate // The Papacy: An
Encyclopedia. London; New York, 2002. Vol. II. P. 907–913.
Gryson R. Prêtre selon saint Ambroise. Louvain, 1968.
Jalland T. The Life and Times of Saint Leo the Great. London; New
York, 1941.
Just P. Imperator et Episcopus: Zum Verhältnis von Staatsgewalt und
christlicher Kirche zwischen dem 1. Konzil von Nicaea (325) und dem 1.
Konzil von Konstantinopel (381). Stuttgart, 2003.
Hess H. The Early Development of Canon Law and the Council of
Serdica. Oxford, 2002.
Honigmann E. La liste originale des pères de Nicée: A propos de l’Évêché
de «Sodoma» en Arabie // Byzantion. 1939. Vol. 14. P. 17–76.
Pietri Ch. Roma Christiana: Recherches sur l’Eglise de Rome, son
organisation, sa politique, son idéologie de Miltiade à Sixte III (311–440).
Rome, 1976.
Rennie K. R. The Foundations of Medieval Papal Legation. Basingstoke,
2013.
Reutter U. Damasus, Bischof von Rom (366–384): Leben und Werk.
Tübingen, 2009.
Rousseau Ph. Basil of Caesarea. Berkeley; Los Angeles; L., 1994.
Schmitz L. Legatus // A Dictionary of Greek and Roman Antiquities /
Ed. W. Smith. London, 1875. P. 677–679.
Thompson G. The Correspondence of Pope Julius I. Washington, 2015.

УДК 930.85(44)“11”:: Петр Достопочтенный+Элоиза

О. С. Воскобойников
МОЛЧАНИЕ АБЕЛЯРА.
ПИСЬМО ПЕТРА ДОСТОПОЧТЕННОГО К ЭЛОИЗЕ *
В статье предлагается историко-культурный анализ и перевод послания аббата
Клюни Петра Достопочтенного Элоизе, написанного вскоре после смерти Петра
Абеляра. Это письмо имеет большое значение как в творчестве аббата, так и в традиции так называемого утешительного жанра, от «Утешения философии» Боэция
до крупнейших писателей и мыслителей XII столетия. Утешая, аббат также и наставляет и создает литературный портрет самой Элоизы, знаменитой своей ученостью не менее, чем супруг, но почти не оставившей сочинений. Кроме того, послание проливает свет и на последние годы жизни знаменитого схоластика: автор,
прекрасно знакомый и с жанром эпитафии, фактически конструирует посмертный
образ «философа Христа», во многом контрастирующий и с автобиографическим
«портретом», написанным самим Абеляром, и с отрицательными характеристиками, знакомыми нам по полемическим посланиям Бернарда Клервоского и Гильома
из Сен-Тьерри.
Ключевые слова: Абеляр, Элоиза, Петр Достопочтенный, Хильдеберт Лаварденский, Боэций, эпистолография, эпитафия, утешение.

21 апреля 1142 г. не стало Петра Абеляра. Незадолго до этого
он был повторно осужден на соборе в Сансе и отлучен от Церкви.
Как известно, Европа одновременно прославляла его как нового философа и нового же «диалектика», но и как «неуемного носорога»,
rhinoceros indomitus, а его «философию» переименовывало в «глупословие», stultologia. Двенадцатое столетие умело метко выразиться, не боясь неологизмов, как не боится их всякая по-своему
революционная эпоха 1. Абеляра, уже совсем не юного «выскочку»,
данной научной работе использованы результаты проекта «Общее и особенВ
ное в динамике культурного и политического развития на Востоке и Западе
Европы в X‒XVII вв.», выполненного в рамках Программы фундаментальных
исследований НИУ ВШЭ в 2016 г. Я благодарен Петеру фон Моосу и Джайлзу
Констеблу за ценные замечания и советы по работе с письмами XII в., а также
участникам организованной Лабораторией медиевистических исследований
ВШЭ конференции «Культ святых в средневековой христианской культуре Запада и Востока Европы: религиозное, политическое социальное», прошедшей
13‒14 ноября 2014 г. в Высшей школе экономики, где обсуждались фрагменты
предлагаемого здесь перевода.
1
S. Bernardus. Epistola 190 // Opera / Ed. J. Leclercq et alii. Roma, 1977. Vol. 8.
P. 17‒40.

О.С. Воскобойников

приютил аббат Клюни, Петр Достопочтенный. Он примирил его, по
крайней мере, формально, и с Бернардом Клервоским, и с Курией.
То было проявление личной привязанности, уважения, интеллектуальной и пастырской позиции. Клюнийская конгрегация находилась
на пике славы и представляла собой государство внутри res publica
christiana. Присутствие Абеляра, судя по всему, делало честь даже
Клюни и одновременно представляло ее вполне резонно как орден
более толерантный в сравнении с Сито и прежде всего с тем же Бернардом, менее просвещенным, чем Петр Достопочтенный, но более бескомпромиссным в вопросах правоверия. В этом контексте,
на заключительном этапе своеобразного состязания вокруг Абеляра
следует рассматривать письмо, которое аббат Петр написал Элоизе,
настоятельнице Параклета, более года спустя после кончины своего
тезки: это одно из замечательных писем, оставленных нам словоохотливым двенадцатым веком 2. Публикация его перевода, как мы надеемся, не только заинтересует коллег и читателей как замечательный памятник своего времени, но и напомнит о давно назревшей
необходимости нового научного издания «Истории моих бедствий»
и связанных с ней писем, апологий, инвектив и малых сочинений
Абеляра 3.
Абеляра, как попытался показать Питер Годман, заставили
замолчать, для его же блага, дав возможность спокойно писать
и даже проповедовать в стенах аббатства 4. Историк цензуры отчасти прав, наделяя клюнийского аббата не слишком лестным,
непереводимым на русский, эпитетом silencer. Но прав лишь
he Letters of Peter the Venerable. Letter 115. Ad Heloisam abbatissam /
T
Ed. G. Constable. Cambridge (Mass.), 1967. Р. 303‒308. Аббат Клюни находился
тогда в Испании, откуда вернулся в 1143 г. По мнению издателя, его следует
отнести к 1144 г., на что указывает и его положение в собрании писем (The
Letters of Peter the Venerable. Vol. 2. P. 177).
3
Петр Абеляр. История моих бедствий / изд. подгот. Д. А. Дрбоглав, Н. А. Сидорова, В. А. Соколов, В. С. Соколов. М., 1959. Перевод В. А. Соколова в серии
«Литературные памятники», которым еще можно пользоваться в дидактических целях, хоть и прошел достойную литературную редактуру, снабжен довольно тенденциозным послесловием, куцыми комментариями и сделан по
некритическому, устаревшему уже тогда изданию в «Латинской патрологии».
В научном плане издание в этой почтенной серии устарело примерно на три
четверти века. О новых бедствиях Абеляра в связи с переводами и интерпретациями С. С. Неретиной писал Л. М. Баткин, и с его критикой в целом нужно
согласиться. См.: Баткин Л. М. Пристрастия: Избранные эссе и статьи о культуре. М., 1994. С. 94‒113.
4
Godman P. The Silent Masters: Latin Literature and its Censors in the High Middle
Ages. Princeton, 2000. P. 13.
2

Молчание Абеляра

отчасти: симпатизировавший Абеляру великий шартрский магистр Теодорих, исключительно популярный грамматик и совсем
не монастырский молчальник по духу, тоже окончил свои дни
в обители, к тому же цистерцианской, заслужив едва ли не самую
красивую поэтическую эпитафию, дарованную интеллектуалу
в Средние века. Вот несколько строк:
Мог он проникнуть легко за покров многосмысленной речи,
И, не встречая препон, смысл сокровенный узреть.
Троицу низших наук и сложнейших наук четверицу
Братьям, усердно трудясь, ясно сумел преподать 5.

Схожей эпитафией, но не элегическим дистихом, а равносложным гекзаметром, наделил Абеляра и клюнийский приорат
Сен-Марсель на Соне, куда его направили, когда здоровье магистра ухудшилось:
Галльский Сократ, величайший Платон Гесперийского края,
Наш Аристотель, он всем диалектикам прежним и ровня,
И победитель, всему миру знакома ученость
Князя наук. Его ум, остротою и тонкостью славный,
Все мог осилить, найдя в красноречии новую силу.
Звали его Абеляр. Но последнюю в жизни победу
Он одержал, лишь приняв в Клюнийской обители постриг:
К истинной здесь перешел философии путник Христовой.
В ней он и благостно дни долгой жизни покойно закончил,
К добрым надеясь свое философам имя причислить
Всей душою, в одиннадцатый день майских календ 6.

Мотив перехода, выраженный глаголом transivit, здесь такой
же ключевой, как в нашем послании. Представленная в послании христианская кончина вчерашнего возмутителя спокойствия
не просто результат личной симпатии самого куртуазного из ве питафия Теодориху Шартрскому. Ст. 19‒22 / пер. Ю. В. Ивановой и П. В. СоЭ
колова // Космос и душа. М., 2010. Вып. 2: Учения о вселенной и человеке
в Античности, в Средние века и Новое время (исследования и переводы) / под
ред. А. В. Серегина. С. 346‒347.
6
«Gallorum Socrates, Plato maximus Hesperiarum, / Noster Aristoteles; logicis
quicunque fuerunt / Aut par, aut melior, studiorum cognitus orbi / Princeps. Ingenio
varius, subtilis et acer, / Omnia vi superans rationis et arte loquendi; / Abaelardus erat.
Sed tunc magis omnia vicit, / Cum cluniacensem monachum moremque professus, /
Ad Christi veram transivit philosophiam. / In qua longeve bene complens ultima
vite, / Philosophis quandoque bonis se connumerandum, / Spem dedit; undenas
Maio renovante Kalendas» (Les épitaphes d’Abélard et d’Héloïse au Paraclet et au
prieuré de Saint-Marcel, à Châlon-syr-Saône / Ed. C. Mews, Ch. Burnett // Studia
monastica. 1985. Vol. 27. P. 65).
5

О.С. Воскобойников

ликих аббатов того времени, но и парадигма, с умом и знанием
дела выстроенная в назидание потомкам. Письмо Элоизе, при
всей видимой его интимности, анахронистично было бы считать
«эго-документом»: монашескую переписку, конечно, не следует
смешивать с перепиской общецерковного или дипломатического значения, но она всегда рассчитана на чтение при свидетелях
и на дальнейшую литературную жизнь, как в школах риторики,
так и, в особенности, в составе «письмовников» 7. Наше послание тоже в какой-то степени манифест, умело сочетающий в себе
несколько литературных жанров, как сочетает их и «История
моих бедствий», формально «письмо другу», а не «автобиография», как хочется думать историку новоевропейского индивидуализма 8. Сознательное смешение нередко встречается у крупных
писателей и проповедников того времени, в том числе у Петра
Достопочтенного. Здесь и утешение, и наставление, и энкомий,
т. е. восхваление добродетелей аббатиссы, и, конечно, эпитафия
Абеляру, построенная по законам «описания праведной смерти»,
descriptio bonae mortis, во многом ориентирующаяся на «эпитафию матери» того же автора 9. «Все это, дражайшая во Христе
сестра, я говорю не лести ради, но для наставления (non adulando,
sed exhortando dico)» – так Петр объясняет наставительный тон
первой части письма.
Действительно, «наставление» – неотъемлемая часть «утешения». Двенадцатый век, зачитывавшийся Боэцием, прекрасно знал
об этом из «Утешения философией»: гневно сверкающая очами
Утешительница для начала прогоняет от постели «больного»
лицедеек-муз, а затем планомерно, перемежая прозу с поэзией,
берется за «лечение». И тогда сами страхи, надежды и сомнения
пленного Боэция обретают на глазах у читателя видимость философской объективности 10. Двенадцатый век, едва ли не самый
литературно изощренный из всех «средних» веков, так же умело
onstable G. Monastic Letter Writing in the Middle Ages // Filologia mediolatina.
C
2004. Vol. II. P. 1‒24.
8
Баткин Л. М. Ради чего Абеляр написал свою автобиографию? // Arbor mundi –
Мировое древо. 1994. Вып. 3. С. 25. См. также: Багге С. Автобиография Абеляра и средневековый индивидуализм // Там же. С. 58‒79.
9
Von Moos P. Consolatio: Studien zur mittellateinischen Trostliteratur über den
Tod und zum Problem der christlichen Trauer: Darstellungsband. München, 1971.
S. 224, 276‒277.
10
Garin E. Medioevo e Rinascimento. Roma; Bari, 1973. P. 47‒62; McKeon R. Poetry
and Philosophy in the Twelfth Century: the Renaissance of Rhetoric // Critics and
Criticism, Ancient and Modern / Ed. R. S. Crane. Chicago, 1952. P. 300.
7

Молчание Абеляра

использовал риторические приемы, как для выражения сложных
богословских и космологических идей 11, так и для создания у читателя определенного эмоционального настроя. Сама проза, подчиняясь ритму, брала на себя часть функций поэзии. Наше послание – не исключение. Для сравнения прислушаемся к чеканному
ритму первых фраз еще одного яркого утешения того времени:
«Прекрасно правя многими, ты все же никем не управляешь так
хорошо, как самим собой, ведь слава власти – в примере, а не
в мече. В первом – кроткое учение, бескровно бичующее нечестие, второй чаще ведом ненавистью, чем здравым суждением,
гневом, а не законом. Вам известно, что королю подобает прежде
быть государем над собой, затем уже – над народом, известно, что
вряд ли он победит врага, если прежде не совладает с собой. Потому-то и в беде твой дух бодрствует, радостный и спокойный лик
выражает его величие. Лик – зеркало души: лучше, чем слова, он
показывает, насколько внутренне свободен человек» 12. В такой
тональности поколением раньше Хильдеберт Лаварденский, епископ Ле Мана, начинает длинное соболезнование королю Англии
Генриху I, в 1120 г. потерявшему в крушении «Белого корабля»
единственного легитимного наследника, принца Уильяма Эделина, гибель которого повергла в ужас и государя, и подданных, резонно ожидавших в будущем кровопролитий и анархии. Вряд ли
стоит судить подобную риторику мерой нашего времени – читатели и слушатели таких «утешений» могли оценить по достоинству продуманное переплетение, казалось бы, тривиальных, образцовых качеств в человеке, когда он проходит через страшное
испытание смертью близкого человека.
Письмо Петра Достопочтенного к Элоизе хорошо известно в уже не обозримой историографии «Абеляра и Элоизы»,
Воскобойников О. С. Право на миф: Введение в поэтику Шартрской школы //
Polystoria: цари, святые, мифотворцы в средневековой Европе / отв. ред.
М. А. Бойцов, О. С. Воскобойников. М., 2016. С. 139‒182.
12
«Cum bene multis imperes, nulli melius imperas quam tibi. Majori siquidem laude
potestas exemplum promit quam gladium. Illud enim doctrina lenis est, et iniquitatem
flagello reprimit incruento. Hic autem odio saepius educitur, quam judicio; furore,
quam lege. Nostis profecto regis esse sibi primum, deinde populo dominari; nostis
principem, donec de seipso triumphet, obscure de hostibus triumphare. Hinc est,
quod in adversis animo crevisti; quod aliquid magnum de illo vultus hilaris et serenus
eloquitur. Vultus interpres animi est, et quam liber suus homo sit interior, constantia
melius quam voce denuntiat» (Hildebertus Cennomanensis. Epistola XII Ad Henricum
regem // PL. Vol. 171. Col. 172C‒173A; это старое издание писем Хильдеберта
сделано по нескольким рукописям и филологически вполне приемлемо).
11

О.С. Воскобойников

поскольку заканчивается одним из самых изящных в своей интимности рассказов об их отношениях, – не случайно в XIII в.
письмо было переведено на старофранцузский и включено, возможно, самим Жаном де Меном, в одну рукопись (BNF. Fr. 920)
со знаменитой перепиской, споры об аутентичности которой не
утихают с рождения медиевистики по сей день 13. Конечно, ситуация Абеляра и Элоизы, монахов и супругов, уникальна, и просвещенный аббат это знает и не скрывает, хотя мы никогда не
узнаем, читал ли он их переписку, и если читал, то в каком виде:
первоначальном или после литературной обработки, зафиксированной в форме epistolae duorum amantium. Эта интимность не
может не подкупать и нас сегодня: мы не погрешим против историзма, если позволим себе проникнуться вполне искренними чувствами, пусть и выраженными средствами риторики, отсылками
к не столь родным для нас классикам и ритмизованной прозой,
не легко передаваемой в русском переводе. Однако верно и то,
что он говорит ни больше, ни меньше того, что подобает сказать в рамках литературного этикета. Такова, возможно, вся средневековая традиция христианского утешения 14. Уход из жизни
близкого человека, его «блаженное успение» соединяет любовь,
родство, дружбу в таинственное ожидание будущего воссоединения в Боге, но не абстрактное, а, напротив, глубоко личное, молитвенное. Слова Петра Достопочтенного могут быть отголоском
молитвы, которую Абеляр просил читать Элоизу постоянно: «Ты
соединил нас, Господи, и разлучил, когда Тебе угодно было и как
Тебе угодно. Теперь же милостиво доверши, Господи, то, что по
милосердию Твоему Ты задумал: однажды разлученных с Тобой
в мире сем соедини с Собой навечно в небесах, упование наше,
достояние наше, ожидание наше, утешение наше, Господи, благословенный во веки. Аминь» 15.
ews C. Peter Abelard: Authors of the Middle Ages. Aldershot, 1995. P. 42‒44,
M
70‒73 (Historical and Religious Writers of the Latin West; II, 5); Idem. Abelard
and Heloise. Oxford, 2005; Von Moos P. Le silence d’Héloïse et les idéologies
modernes // Idem. Entre histoire et littérature: Communication et culture au Moyen
Âge. Firenze, 2005. P. 3‒43.
14
Von Moos P. Le silence d’Héloïse… P. 23‒24.
15
Conjunxisti nos, Domine, et divisisti quando placuit tibi et quo modo placuit. Nunc
quod, Domine, misericorditer cepisti misericordissime comple, et quod semel a
se divisisti in mundo, perempniter tibi conjungas in celo, spes nostra, pars nostra,
expectatio nostra, consolatio nostra, Domine, qui es benedictus in secula. Amen»
(Petrus Abelardus. Epistola V // Abélard. Historia calamitatum / Ed. J. Monfrin.
Paris, 1967. P. 125).
13

Молчание Абеляра

Читателю, знакомому с «Историей моих бедствий», нетрудно услышать трагические ноты в такой специфической молитве, «словно бы какая-то часть жизни оказалась погребена» 16, но
нельзя забывать, что сам Абеляр настоял на посвящении женской
обители, отданной в управление Элоизе, именно Духу Утешителю, хотя это посвящение прижилось не сразу. Активная и созерцательная жизнь в монастыре, согласно разработанным самим
основателем правилам, должна была, по его мысли, превратить
минутные горести в вечную радость, земную обитель – в преддверие рая, а грешную «Еву» – в праведную «Марию». Насколько добровольно и послушно Элоиза пошла по этой стезе – тоже
предмет давних, довольно интересных, но вряд ли разрешимых
споров 17. В любом случае в молитве Абеляра – не конец жизни,
но начало новой. Возможно, эту в целом совсем не новую в истории монашества мысль и развивает в своем послании Петр Достопочтенный, несомненно хорошо знакомый и с творчеством «неуемного носорога», и с последними мыслями умолкшего на склоне дней «философа Христа».
ПЕТР ДОСТОПОЧТЕННЫЙ. АББАТИССЕ ЭЛОИЗЕ

Почтенной, во Христе возлюбленной сестре, аббатиссе Элоизе брат Петр, смиренный аббат Клюни, желает спасения, обещанного Богом всем любящим Его.
Получив от тебя, возлюбленная моя, письмо, которое ты послала с моим сыном Теобальдом, я обрадовался и, помышляя
о пославшей, принял его дружески. Хотел в ответ сразу изложить
то, что было у меня на сердце, но не смог: помешали назойливые дела управления, обременяющие меня едва ли не постоянно.
Но как только выдался день, свободный от забот, я взялся за задуманное ранее. Я решил, что следует, по крайней мере, словами как можно скорее воздать тебе за любовь ко мне, очевидную
isch G. Geschichte der Autobiographie. Frankfurt am Main, 1959. Bd. III/I.
M
S. 678.
17
Питер Годман, тонкий и довольно язвительный читатель самых сложных текстов XII в., потратил немало сил, чтобы разобраться в ее душевном конфликте
с самой собой и с возлюбленным. Наверное, не случайно он назвал главу об
Элоизе «Sincere hipocrisy» (Godman P. Paradoxes of Conscience in the Middle
Ages: Abelard, Heloise, and the Archpoet. Cambridge, 2009. P. 138‒165).
16

О.С. Воскобойников

и по прежним письмам 18, и по дарам, и рассказать, какая великая
христианская любовь к тебе умещается в моем сердце. На самом
деле тебя, как я помню, любящую меня давно, и я полюбил не
сегодня: подростком, еще не перешагнув порога молодости, я услышал о славе твоего имени – не в делах веры, но в славных и достохвальных ученых занятиях. Рассказывали, что одна женщина,
еще не обремененная заботами века сего, все силы отдает изучению словесности, – и это большая редкость! – взыскует мирской
мудрости, и не могут оторвать ее от полезного познания искусств
услады, безделицы и развлечения нашей жизни. В те дни, когда
весь мир позорно забыл о науках, когда и пригоршни мудрости
не набрать даже в мужских душах, не говоря уже о женщинах,
из общества которых она изгнана с позором, явив всем свое радение, ты не только всех жен, но и мужей превзошла. Вскоре, по
слову Апостола, Он благоволил к тебе, избрал тебя от утробы
матери твоей и призвал благодатью Своей 19: став настоящим
философом среди жен, ты сменила изучение наук на нечто много
лучшее, избрала вместо логики Евангелие, вместо физики – Апостола, вместо Платона – Христа, вместо Академии – монастырь.
Сняв с пораженных врагов доспехи и пройдя путем пустыни, из
египетских сокровищ ты воздвигла в сердце своем драгоценную
скинию Богу 20. Когда утонул Фараон, вместе с Мариам ты воспела песнь хваления, как та некогда несла в руках кимвал смирения, ты, ученая тимпанистка, донесла до божественного слуха
новую мелодию. С самого начала ты уже попрала и поныне с помощью божьей попираешь вечно донимающего женщин древнего
осле кончины Абеляра Элоиза, в частности, просила Петра посодействоП
вать у парижского или иного епископа, чтобы найти занятие (т. е. пребенду)
для их сына Астралябия, на что получила ожидаемый во все времена ответ:
«Астралябию вашему, – а значит, и нашему, – я, как представится возможность, помогу получить пребенду при одной из благородных церквей. Дело
это, однако, сложное, потому что, как я не раз удостоверялся на собственном
опыте, когда речь заходит о пребендах в их церквах, епископы имеют обыкновение под всеми возможными предлогами выказывать очень обеспокоенный вид. Тем не менее, сделаю для Вас что могу и как только смогу» (The
Letters… 167‒168. P. 400‒402). Характерно, что Астралябий, известный нам
по «Истории моих бедствий» и по абеляровскому же «Наставлению Астралябию», никогда до этого не возникает в письмах Элоизы.
19
Гал. 1, 15.
20
Образ египетских сокровищ, забранных евреями перед уходом из Египта (Исх.
12, 34‒36), часто использовался метафорически, чтобы оправдать занятие светскими науками и обращение к интеллектуальному наследию язычников и неверных, в том числе, для решения сугубо христианских, богословских задач.
18

Молчание Абеляра

змия, наступив ему на главу 21, изгнав его столь далеко, что он
не посмеет зашипеть на тебя. Ты выставляешь и будешь впредь
выставлять на позорище горделивого князя мира сего, того, кто
по словам Бога к Иову зовется царем над всеми сынами гордости 22, ты вместе с живущими с тобой рабами божьими связала 23
и заставила стонать. Воистину чудо, невиданный подвиг, когда
заносчивого гордеца, которого, по словам пророка, кедры в саду
Божием не затемняли, ели не достигали вершины ветвей его 24,
побеждает слабый пол, могущественного архангела превозмогает
слабосильная женщина! Творцу в этом поединке великая слава,
лукавому же – бесчестие крайнее. Битва эта ему оскорбление:
он не просто безумен, но смешон в своем взыскании равенства
с высшей властью, если не выдержал и легкой схватки со слабой женщиной. На главу всякой победительницы его в награду
за победу Царь небесный возложит украшенный драгоценными
камнями венец, чтобы в меру истязания плоти в бою возросла
слава ее в вечности.
Все это, дражайшая во Христе сестра, я говорю не лести ради,
но для наставления: всей душой храни то высшее благо, в стремлении к которому ты уже выказала такое постоянство, словом
и делом возжигай на такое же состязание и святых жен, служащих Богу вместе с тобой по данной тебе благодати. Ведь ты, хотя
и женщина, одно из увиденных пророком Иезекиилем животных
и должна не просто гореть, как уголь, а гореть и светить, как лампада 25. Ты воспитанница истины, но по должности твоей – учительница смирения вверенным тебе. Бог возложил на тебя учительствовать в смирении и во всем небесном учении, заботиться
не только о себе, но о всей пастве твоей, за всех же получишь
и награду. Наверняка достанется тебе пальмовая ветвь, потому
что, как ты прекрасно знаешь, сколько побед над миром и князем
его они одержат, столько же и тебе триумфов и трофеев уготовят у вечного Царя и Судии. И как нет ничего необычного в мире
смертных в том, что жена управляет женами, так же случается им
и браться за оружие и даже сопровождать в битву мужчин.
браз явно относится к Деве Марии, которую изображают в том числе попиО
рающей змия. Характерный пример – статуя Девы Марии на трюмо центрального портала собора Нотр-Дам в Амьене, середины XIII в.
22
Иов 41, 26.
23
Ср.: Иов 40, 24.
24
Иез 31, 8. В Синодальном переводе «кипарисы не равнялись сучьям его».
25
Иез 1, 14.
21

О.С. Воскобойников

Если верно говорят, что «у врага надлежит поучиться» 26,
если верно написано, что среди язычников во время Троянской
войны царица амазонок Пентесилея сражалась не с мужами, но
с женами 27, если мы читаем, что и в божьем народе пророчица
Девора вдохновляла судью Варака против язычников 28, почему
же добродетельным женам не встать во главе Господнего войска,
идущего на вооруженного врага? Если та Девора, как бы странно
это не выглядело, своей рукой разила врага, почему бы и нашей
новой Деворе не сподвигнуть, не вооружить, не вдохновить на
божественную брань мужей? Победив царя Иавина, убив военачальника Сисару, уничтожив войско язычников, та Девора сразу
воспела песнь, благочестиво посвятив ее хвале Бога. По божьей
милости после дарованной тебе и твоим победы над много сильнейшим врагом и песнь твоя будет много более славной, и споешь ты ее с такой радостью, что радоваться и петь уже никогда
не перестанешь.
Поскольку, как твоя ученость наверняка знает, имя «Девора»
означает «пчела», быть и тебе Деворой, пчелой 29. Ты будешь приготовлять мед, но не для себя: все, что удастся тебе собрать хорошего от всех, примером, словом и всяким иным способом, ты
полностью раздашь своим сестрам и всем другим. За краткое вреОвидий. Метаморфозы. IV, 428 / пер. С. Ошерова. Фраза стала крылатой.
Петр мог знать об этом из «Энеиды» (I, 491; XI, 662).
28
Суд 4, 6‒9. Пророчица Девора, впрочем, была и судьей.
29
Не стоит видеть здесь свидетельство какого-то особого интереса автора
и адресата к ивриту. Значения «говорящих» имен и названий Ветхого Завета
были собраны еще Иеронимом в специальный словарь, Liber interpretationis
hebraicorum nominum, хорошо известный, активно использовавшийся в экзегезе и усовершенствованный на рубеже XII и XIII вв. Стефан Лангтон, как
и многие его современники, придавал особое значение не только правильной транскрипции, но и пониманию еврейских имен и названий, ибо они
для христианских мыслителей и внимательных читателей Писания обладали таким же сакральным значением, как любая другая, крупная или мелкая,
смысловая единица богодухновенного текста. «Знание значений еврейских
имен – что ключ от дома. Без этого ключа не войти в дом нехота, то есть
в дом благоухания», – пишет он в одном из своих библейских комментариев, намекая на скрытые смыслы Писания и не случайно бравируя знанием
иврита. «Interpretationes igitur nominum scire tam necessaria res quam clavis
domui reserendae. Absque tali clave in domum nechota non introitur, id est domum
aromathum» (Paris. Bibliothèque de l’Arsenal. Ms. 97. Fol. 2r). См.: Dahan G. La
connaissance de l’hébreu dans les correctoires de la Bible du XIIIe siècle // Revue
théologique de Louvain. 1993. Vol. 23. P. 178‒190; Idem. Lexiques hébreu / latin?
Les recueils d’interprétations des noms hébraïques // Les manuscrits des lexiques et
glossaires de l’antiquité tardive à la fin du Moyen Âge / Dir. J. Hamesse. Louvainla-Neuve, 1996. P. 481‒526.
26
27

Молчание Абеляра

мя этой смертной жизни ты и сама насытишься тайной сладостью
божественного писания, и сестер напитаешь открытой проповедью, пока, по слову пророка, не настанет обетованный день, когда
горы будут капать вечной сладостью и холмы потекут молоком
и медом 30. Конечно, это сказано о времени благодати, но ничто не
мешает – и тем оно сладостнее – принять сказанное и о времени
славы 31.
Сладко мне было бы вести с тобой долгую беседу: и ученостью твоей насладиться, и верой твоей, о которой многие мне рассказывают, вдохновиться можно. Если бы ты досталась нашему
Клюни! Если б заключила тебя вместе с чающими там небесной
свободы сестрами радостная темница Марсиньи! 32 Всем царским
сокровищам я предпочел бы тогда величайшее богатство науки
и веры и радовался бы, как в твоем присутствии воссияет новым
светом славная коллегия тамошних сестер. Стяжала бы и ты в том
немалую прибыль: подивилась бы, как вогнали здесь в пыль всю
знатность мира сего, всякую гордыню, увидела бы, как всевозможные удобства мира побеждены умеренностью, а зловонные
сосуды дьявола превратились в чистейшие святилища Святого
Духа, как дочери божьи, словно украденные у Сатаны и мира, на
основании невинности возводят высокие стены добродетелей,
венчая прекрасное здание шпилем в горних высях. Ты бы порадовалась тому, как рядом с цветами ангелического девства живут
чистейшие вдовы и как все они, помышляя о славе блаженного
и великого Его воскресения, спрятаны в узкой ограде своих жилищ, словно уже телесно погребенные в своей святой надежде.
Все это, а может, и большее ты вместе с Богом данными тебе
подругами обрела бы здесь, и хотя в том, что касается божественного знания, тебе уже ничего не прибавить, благодаря общению
с тобой немало, как я думаю, обогатилась бы наша община.
Ср.: Иоиль 3,18.
Сказанное о ветхозаветном Израиле («время благодати») типологически переносится на настоящее – «время славы», – поскольку последовавшее за Боговоплощением.
32
Крупный женский приорат Клюни, основанный св. Гуго Клюнийским
в 1054‒1056 гг., пользовался поддержкой бургундской знати и был связан
с Клюни обоюдными поминовениями усопших. Помимо нескольких особ королевского происхождения, здесь ушла из жизни мать Петра Достопочтенного
Райнгарда. Видимо, Элоиза по какой-то причине отказалась от приглашения
Петра Достопочтенного, столь же почетного для нее, как в свое время приглашение Абеляра в Клюни.
30
31

О.С. Воскобойников

Однако, хотя вершащее все божественное провидение отказало нам в тебе, оно даровало нам твоего слугу – того самого,
о котором всегда следует говорить с почтением, – настоящего философа во Христе, магистра Петра. Божий промысел в последние
годы жизни послал его в Клюни, украсив монастырь сокровищем
превыше золота и топаза 33. Коротко не расскажешь о святом,
смиренном и богобоязненном его житье среди нас, о чем любой
клюниец может свидетельствовать. Если не ошибаюсь, мне не
припомнить никого, кто сравнился бы с ним в смиренном поведении и обхождении, внимательному наблюдателю он, пожалуй,
показался бы аскетичнее Германа и беднее Мартина 34. И хотя по
моему настоянию он занимал в нашей пастве высокое положение, по незатейливой одежде он казался последним. Часто я дивился, а когда он, следуя обычаю, вместе с остальными во время
процессий проходил передо мной, поражался, как может столь
знаменитый человек так презирать себя, так унижать. Поскольку среди принявших обет есть такие, кто высоко мнят о своем
одеянии, он был в этом особенно воздержанным, довольствовался самым простым и ничего другого не просил. Такое правило
он соблюдал в еде, питье и всякой заботе о теле, порицая в себе
и других не то что лишнее, но все, кроме самого необходимого. Читал он постоянно, молился часто, молчал – всегда, если
только не заставляли его говорить в семейном монашеском кругу
или выступить с общей проповедью о божественном. По мере
возможности он участвовал в небесных таинствах, принося Богу
жертву бессмертного агнца, и в полной мере продолжал это делать после того, как моими письмами и трудами был возвращен
в апостольскую милость 35.
Что еще сказать? Душа его, язык его, дела его всегда о божественном, всегда о философском, всегда об ученом размышляли, учили, вещали. Этот простой и правильный, богобоязненный
и бежавший зла человек провел у нас таким вот образом некоторое время, а в последние дни, которые он посвятил Богу, отягченного чесоткой и другими телесными недугами, я отправил его на
покой в Шалон 36. Место я выбрал для него, уже красотой своей
превосходящее все земли Бургундии, удобное, рядом с городом,
Пс. 118, 127 (в Синодальном переводе: «золота чистого»).
Святые покровители франков Мартин Турский (†397) и Герман Осерский
(†448).
35
То есть было снято папское отлучение.
36
Шалон-сюр-Сон.
33
34

Молчание Абеляра

где Арар впадает в Сону. Там он, насколько позволяла болезнь,
возобновил прежние занятия, засев за книги, так что, как написано и про Григория Великого, он не пропускал ни минуты без
молитвы, чтения, писания или диктовки 37. За этим богоугодным
занятием застал его благовестник: не спящим, как прочих, но
бодрствующим. По-настоящему бодрствующим, говорю я, и не
как неразумную невесту, но как мудрую – призвал его на небесную свадьбу 38. С собой он взял лампаду, полную масла, – чистую
совесть, засвидетельствованную святой жизнью. Сломленный
усилившимся недугом, он вскоре пришел к последней черте, чтобы заплатить долг всех смертных. Как свято, как благочестиво,
как католично он исповедовал тогда сначала веру свою, затем
прегрешения, с каким открытым сердцем принял в дорогу, как залог вечной жизни, Тело Господа Спасителя, с какой верой предал
Ему тело свое здесь и на веки, – тому свидетели братья-монахи
и все насельники монастыря, где хранится тело святого мученика
Маркела.
Так окончил свои дни магистр Петр. Известный едва ли не
везде, едва ли не всему кругу земному своими уникальными познаниями, он, полный кротости и смирения ученик сказавшего:
Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем 39, отправился, как следует верить, к Нему. Того, почтенная возлюбленная во
Христе сестра моя, с которым ты после телесных уз соединилась
куда более крепкими и достойными узами божественной любви,
под чьим началом ты давно служишь Богу, ему, говорю я, вместо твоего лона даровал Он свое, упокоил его, словно тебя саму,
к тебе же он возвратится по милости Его, когда придет Господь,
архангелы возгласят, и трубы возвестят о том, что грядет Бог с небес. Помни же о нем во Христе, а если будет угодно, и обо мне,
братию же ордена нашего и всех сестер, повсюду подвизающихся
единому с тобою Богу, вверяй святым твоим сестрам, сослужащим с тобой Господу.

Иоанн Дьякон. Житие Григория Великого. I, 8.
Имеется в виду притча о десяти девах: Мф 25, 1‒13.
39
Мф. 11,29.
37
38

О.С. Воскобойников

БИБЛИОГРАФИЯ
Баткин Л. М. Пристрастия: Избранные эссе и статьи о культуре. М.,
1994.
Баткин Л. М. Ради чего Абеляр написал свою автобиографию? // Arbor
mundi – Мировое древо. 1994. Вып. 3. С. 25‒56.
Багге С. Автобиография Абеляра и средневековый индивидуализм //
Arbor mundi – Мировое древо. 1994. Вып. 3. С. 58‒79.
Воскобойников О. С. Право на миф: Введение в поэтику Шартрской
школы // Polystoria: цари, святые, мифотворцы в средневековой Европе /
отв. ред. М. А. Бойцов, О. С. Воскобойников. М., 2016. С. 139‒182.
Космос и душа. М., 2010. Вып. 2: Учения о вселенной и человеке
в Античности, в Средние века и Новое время (исследования и переводы) /
под ред. А. В. Серегина.
Петр Абеляр. История моих бедствий / изд. подгот. Д. А. Дрбоглав,
Н. А. Сидорова, В. А. Соколов, В. С. Соколов. М., 1959.
Abélard. Historia calamitatum / Ed. J. Monfrin. Paris, 1967.
S. Bernardus. Opera / Ed. J. Leclercq et alii. Roma, 1977. Vol. 8.
Constable G. Monastic Letter Writing in the Middle Ages / Filologia
mediolatina. 2004. Vol. II. P. 1‒24.
Dahan G. La connaissance de l’hébreu dans les correctoires de la Bible du
XIIIe siècle // Revue théologique de Louvain. 1993. Vol. 23. P. 178‒190.
Dahan G. Lexiques hébreu / latin? Les recueils d’interprétations des noms
hébraïques // Les manuscrits des lexiques et glossaires de l’antiquité tardive à
la fin du Moyen Âge / Dir. J. Hamesse. Louvain-la-Neuve, 1996. P. 481‒526.
Garin E. Medioevo e Rinascimento. Roma; Bari, 1973.
Godman P. The Silent Masters: Latin Literature and its Censors in the
High Middle Ages. Princeton, 2000.
Godman P. Paradoxes of Conscience in the Middle Ages: Abelard, Heloise,
and the Archpoet. Cambridge, 2009.
Hildebertus Cennomanensis. Epistola XII Ad Henricum regem // Patrologia
Latina / Ed. J.-P. Migne. Vol. 171.
Les épitaphes d’Abélard et d’Héloïse au Paraclet et au prieuré de SaintMarcel, à Châlon-syr-Saône / Éd. C. Mews, Ch. Burnett // Studia monastica.
1985. Vol. 27. P. 61‒67.
McKeon R. Poetry and Philosophy in the Twelfth Century: the Renaissance
of Rhetoric // Critics and Criticism, Ancient and Modern / Ed. R. S. Crane.
Chicago, 1952. P. 297‒318.
Mews C. Abelard and Heloise. Oxford, 2005.
Mews C. Peter Abelard: Authors of the Middle Ages. Aldershot, 1995.
(Historical and Religious Writers of the Latin West; II, 5).
Misch G. Geschichte der Autobiographie. Frankfurt am Main, 1959.
Bd. III/I.
Moos P. von. Consolatio: Studien zur mittellateinischen Trostliteratur über den
Tod und zum Problem der christlichen Trauer: Darstellungsband. München, 1971.
Moos P. von. Entre histoire et littérature: Communication et culture au
Moyen Âge. Firenze, 2005.
The Letters of Peter the Venerable / Ed. G. Constable. Cambridge (Mass.), 1967.

ВЛАСТЬ И ОБЩЕСТВО: СЦЕНАРИИ ДИАЛОГА

УДК 94(44)“1356/1358”

С. К. Цатурова
ПАРИЖАНЕ В ВОССТАНИИ ЭТЬЕНА МАРСЕЛЯ:
ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ СТОЛИЦЫ ФРАНЦИИ
В XIV ВЕКЕ
В статье на основе свидетельств современников и участников событий, а также последующей исторической традиции реконструируется роль широких масс
жителей Парижа в восстании Этьена Марселя (1356–1358 гг.). Констатируется
оформление единого «политического тела» города, состоящего из трех частей –
ремесленников и торговцев, духовенства и монашества, магистров и студентов
Парижского университета. Результаты и последствия политического кризиса
рассматриваются в контексте растущего значения Парижа как столицы Французского королевства.
Ключевые слова: политический кризис 1356–1358 гг., восстание под предводительством Этьена Марселя, Париж XIV в., власть и общество.

Политический кризис 1356–1358 гг. является одним из ключевых событий французской истории, а его главный персонаж – Этьен Марсель – входит в Пантеон национальных героев-мучеников Франции, располагаясь между Верцингеториксом
и Жанной д’Арк. Зримым воплощением этого высокого статуса стал памятник Этьену Марселю у здания парижской Мэрии,
открытый 14 июля 1888 г., – единственному из глав парижского
муниципалитета за всю его историю. Как всякое событие такого
масштаба, этот кризис веками вызывал интерес у историков, интерпретировавших его подчас диаметрально противоположным
образом. Либеральные историки XIX в. окрестили это событие
«парижской революцией» и «первой буржуазной революцией»,
видя в нем предвестие Великой Французской революции 1789 г.,
а его главу называли «Дантоном Средневековья» и «апостолом
либерализма» 1. В противовес этой романтической и политически
1

винтэссенцией этого подхода стала книга, написанная к 600-летию восстания
К
Этьена Марселя для серии «30 дней, создавших Францию»: автор называет
это событие первой из пяти французских буржуазных революций (Avout J. d’.
31 juillet 1358. Le meurtre d’Etienne Marcel. Paris, 1960).

С.К. Цатурова

мотивированной версии, продолженной в эпоху Второй Империи
шартистами-знатоками источников, а затем и марксистами, обозначился «критический поворот» 2. Пересмотру подвергся ключевой тезис – о чисто бюргерском характере этого восстания. Историкам – на рубеже XIX и XX вв. С. Люсу, а во второй половине
XX в. Р. Казелю – удалось доказать ведущее, если не решающее,
участие в этом событии дворян, как «естественных носителей
духа свободы», и университетских интеллектуалов в качестве
идейных вдохновителей программы реформирования власти 3.
Сейчас консенсус историков наблюдается в двух вопросах: выстоял термин революция применительно к событиям 1356–1358 гг.4,
а их суть квалифицируется как неудавшаяся попытка общества
навязать королевской власти во Франции аналог Великой хартии
вольностей 5.
Внимание историков концентрировалось на недовольстве властью и на проектах реформ, в фокусе историографии находились
заметные персонажи: либо «лидеры третьего сословия», «предтечи 1789 г.» (Этьен Марсель, Шарль Туссак, Жан Майяр), либо
«моторы реформ» (Робер Ле Кок, король Наваррский Карл Злой)
или их идейные вдохновители – университетские интеллектуалы
и теологи (Робер де Корби, Никола Орем, Симон де Лангр и другие). Куда меньший интерес вызывали настроения и действия па раткие обзоры основных вех историографии восстания Этьена Марселя см.:
К
Autrand F. Charles V le Sage. Paris, 1994. P. 221–224; Krynen J. Entre la Réforme
et la Révolution: Paris, 1356–1358 // Les Révolutions françaises / Éd. F. Bluche et
S. Rials. Paris, 1989. P. 89–95.
3
Luce S. Examen critique de l’ouvrage intitulé Etienne Marcel et le gouvernement
de la bourgeoisie au XIVe siècle (1356–1358) par F. T. Perrens // Bibliothèque de
l’École des chartes. 1860. Vol. 21. P. 241–282; Jourdain C. L’Université de Paris
au temps d’Etienne Marcel // Revue des questions historiques. 1878. Vol. 24.
P. 548–566; Cazelles R. Société politique, noblesse et couronne sous Jean II et
Charles V. Genève; Paris, 1982; Idem. Etienne Marcel, champion de l’unité française.
Paris, 1984.
4
Cazelles R. Société politique… P. 269; Bove B. Alliance ou défiance? Les ambiguités
de la politique des Capétiens envers leur capitale entre le XIIe et le XVIIe siècle //
Actes des Congrès de la Société des historiens médiévistes de l’enseignement
supérieur public. 36e Congrès. Istanbul, 2005. Les villes capitales au Moyen
Age. Paris, 2006. Р. 150. Характерно, что Л. Лакабан именовал «революцией»
убийство Этьена Марселя 31 июля 1358 г., т. е. «контрреволюцию» по версии
апологетов восстания (Lacabane L. Mémoire sur la mort d’Etienne Marcel //
Bibliothèque de l’École des chartes. 1840. Vol. I. P. 91) и авторов современных
исследований по истории Парижа.
5
Mollat M., Wolff Ph. Les Révolutions populaires en Europe aux XIVe et XVe siècles.
Paris, 1993. P. 120.
2

Парижане в восстании Этьена Марселя

рижан – жителей города, где разворачивались главные события
восстания 6.
Напрасно. Так, невнимание к атмосфере в Париже в 1356–
1358 гг. породило ложную периодизацию, где 22 февраля 1358 г.
трактуется как водораздел: в этот день толпы парижан во главе
с Этьеном Марселем ворвались в королевский Дворец на острове
Ситэ и убили в присутствии дофина Карла маршалов Нормандии
и Шампани. До этого якобы был мирный, законный, «парламентский» процесс борьбы за реформы, потом началась собственно
парижская революция и отход от нее дворян, клира и людей университета, не принявших этого акта насилия 7.
Сложность состоит в том, что позиция и действия жителей
города – это параллельный и даже отдельный процесс, со своей
логикой и задачами, хотя он служил фоном и опорой движения за
реформы. Изучать этот процесс трудно, поскольку мы не знаем
истинных мотивов парижан и можем лишь гадать о причинах тех
или иных их поступков и настроений 8. И все же некоторые выводы и предположения можно сделать, опираясь на исследование
событийного ряда и свидетельства современников. А сама заявленная в статье тема вписывается в важнейшую для политической
истории проблему диалога власти и общества. Именно в контексте этого конфликта, во многом уникального и судьбоносного для
власти и общества, события восстания Этьена Марселя приобретают свою ценность и подлинный масштаб. «Матрица» всех
последующих восстаний и революций в Париже, события 1356–
1358 гг. свидетельствуют о сложных взаимоотношениях монарха
и столицы Французского королевства.
Самый крупный город в Западной Европе того времени Париж
находился к середине XIV в. на пике своего экономического и интеллектуального могущества. Последствия Столетней войны и Черной смерти уже начали сказываться, но и вызвали рост политических притязаний столицы. В исследовании Н. А. Хачатурян события
ишь те, кто ставил в упрек Этьену Марселю следование за настроениями толЛ
пы, косвенно признавали ее большую роль в событиях: среди них Р. Делашеналь (Delachenal R. Histoire de Charles V: 5 vols. Paris, 1909–1928. Vol. I. P. 290).
7
Как пример живучести этой трактовки см.: Bove B. Alliance ou défiance? Р. 150.
8
Замечу попутно, что мотивы глав восстания также далеко не очевидны, и прежде всего это относится к Этьену Марселю, а исследователи реконструируют
их, опираясь на косвенные свидетельства. Автор самого авторитетного исследования этого периода Р. Делашеналь признавал, что Этьен Марсель – загадка:
мы знаем только, что он сделал, но что он хотел сделать и к чему стремился,
мы точно не знаем (Delachenal R. Histoire de Charles V. Р. 289).
6

С.К. Цатурова

1356–1358 гг. поставлены в контекст сословного самоопределения
горожан и роста их политической активности 9. Именно такой город
сформировал Этьена Марселя и придал ему силу. Недовольные ситуацией в стране горожане в 1354/1355 г. избрали купеческим прево Парижа Этьена Марселя, а в ходе восстания вновь переизбрали
(в 1357 г., поскольку прево избирался сроком на два года) и, значит,
поддержали его действия. Экономическая сила парижских буржуа
способствовала процветанию столицы и была основой их прочного
и взаимовыгодного союза с короной Франции. Париж был объявлен
первым из «добрых городов» и образцом для подражания. Прошли
те времена, когда король мог угрожать парижанам, что перенесет
столицу в другое место 10. Напротив, теперь корона сама зависела от
лояльности жителей Парижа 11.
Важно иметь в виду, что даже горожане к этому времени имели опыт владения оружием и сложившиеся военные традиции:
участие в боевых отрядах ополчения (битва при Бувине овеяла их
ореолом славы), проведение публичных ристалищ: так, в 1330 г.
на Гревской площади был устроен турнир горожан, избравших
темой «Илиаду».
Но объектом данного исследования являются парижане в широком смысле слова. При приоритете горожан, бюргерского и торгово-ремесленного населения города, надо понимать, что столица королевства населялась и другими социальными группами.
Их можно обозначить двумя категориями – Церковь и Университет: в Париже было множество церквей и несколько крупных
монастырей, и это был общепризнанный центр учености Запада.
Как следствие, купеческий прево Парижа Этьен Марсель был не
единственным носителем власти в городе, здесь было несколько
Завышенные амбиции парижан отражали статус столицы, но и вписывались
в резкую политизацию французского общества и в процесс консолидации городского сословия в общегосударственном масштабе, когда его голос отчетливо
зазвучал на ассамблеях депутатов Генеральных штатов (Хачатурян Н. А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв. М., 1989. С. 28–44, 182–185).
10
В 1321 г. депутаты Штатов под влиянием парижан отказались оплачивать унификацию мер и весов в королевстве, и Карл IV Красивый пригрозил, что перенесет столицу из Парижа в Орлеан (Chronique parisienne anonyme du XIVe
siècle (1316–1339) / Éd. A. Hellot. Paris, 1883. P. 62. (Mémoires de la Société de
l’Histoire de Paris et de l’Ile-de-France; Vol. IX)).
11
Характерно, что король Иоанн II Добрый написал из плена письмо Этьену
Марселю, называя город «chief principal de toutes les autres villes de nostre
royaume» (Цит. по: Cazelles R. Société politique… P. 239). Жители округи и соседних городов массово стекались в Париж в поисках защиты и безопасности,
повышая степень самооценки властей города.
9

Парижане в восстании Этьена Марселя

«центров силы» – епископ Парижский и клир, аббаты и монахи,
ректор, главы коллегий, магистры и студенты Университета. В то
же время дворяне, за исключением окружения короля и нескольких сеньоров земель в черте города, не присутствовали в политическом пространстве Парижа. Размах и острота происходивших
в городе событий, их драматургия и сценография уже сами по
себе предполагают вовлеченность в них самых широких кругов
парижского социума. В этой связи в статье речь пойдет о широких массах жителей Парижа, социально разнородных, но заявивших о себе как о некой политической общности.
Итак, обратимся к тем событиям 1356–1358 гг., в которых
фигурировали широкие массы парижан. В октябре 1356 г. дофин
Карл созвал в Париже Штаты с целью получить деньги для выкупа короля Иоанна II Доброго из английского плена, но натолкнулся на сопротивление и ясное намерение депутатов использовать
катастрофическую ситуацию для проведения глубоких реформ во
власти. Тогда Карл приостановил работу Штатов, отправился за
помощью и советом к дяде, императору Карлу IV на сейм в Меце,
а для получения хоть каких-то денег объявил смену курса монеты. Объявление 10 декабря 1356 г. нового курса монеты вызвало
возмущение парижан 12. Толпа горожан во главе с Этьеном Марселем направилась в Лувр к оставленному Карлом вместо себя
брату, герцогу Анжуйскому, и заявила, что не потерпит хождения
этой монеты, «ущемляющей народ и королевское достоинство» 13.
Напуганный герцог Анжуйский пообещал дать ответ, посоветовавшись с членами Совета дофина, но назавтра в четыре раза
большая толпа явилась прямо на заседание Совета, демонстрируя градус решимости в давлении на власть. В итоге 12 декабря
огромная толпа жителей, придя за ответом к герцогу Анжуйскому,
добилась победы: хождение новой монеты было приостановлено.
14 января 1357 г. дофин Карл, по сути, ни с чем вернулся из Меца
в Париж и был торжественно встречен парижанами 14. Однако
« le commun de Paris fu moult esmeu» (Chronique des règnes de Jean II et de
Charles V / Éd. R. Delachenal: 4 vols. Paris, 1917–1920. T. I. P. 92–93). По свидетельству автора этой официальной хроники, целью возмущения было не допустить получение дофином каких-либо денег в обход Штатов.
13
«in regie auctoritatis et plebis prejudicium vertebatur» (Lescot R. Chronique
(1328–1344) et Continuation de cette chronique (1344–1364) / Éd. J. Lemoine.
Paris, 1896. P. 107).
14
В церемонии встречи особо выделялись представители Церкви и Университета, оказывая почет Пьеру де Ла Форе, ненавистному канцлеру Франции, чьего
смещения требовали Штаты и кто по ходатайству дофина Карла стал теперь
архиепископом Руанским.
12

С.К. Цатурова

напряжение в городе сохранялось, и для его смягчения было решено пригласить Этьена Марселя для переговоров с советниками
дофина в королевскую церковь Сен-Жермен л’Оксеруа. 19 января
Этьен Марсель явился туда, но не один, а в сопровождении большого числа горожан, причем уже открыто вооруженных 15. На
просьбу «унять народ» (compesceret populum) и прекратить препятствовать хождению новой монеты Этьен Марсель и «другие
люди» ответили категорическим отказом. Более того, весь город
был охвачен волнениями, монетные дворы остановили работу,
все лавки закрылись, менестрелям запрещено было петь и играть,
а купеческий прево призвал всех вооружиться и сам ездил по городу в сопровождении воинов. В такой ситуации дофину Карлу
ничего не оставалось, как смириться с поражением: 20 января
1357 г., после ночного заседания Совета, он лично пришел в зал
Парламента во Дворце в Ситэ, где собралось множество горожан,
и сам (de sa bouche) объявил об отмене указа о курсе монеты. Это
была первая полная победа Этьена Марселя, и одержана она была
исключительно благодаря соучастию широких масс парижан 16.
3 марта 1357 г. в Большой палате Парламента был торжественно оглашен текст Великого мартовского ордонанса – квинтэссенции программы реформ, устанавливавшей контроль Штатов
над властью. Присутствие в этом зале большого числа парижан
придавало акту символическое одобрение «народом». Король
Иоанн II из плена попытался прийти на помощь сыну, но это только ухудшило ситуацию: 5 апреля 1357 г. в Париже было зачитано
королевское письмо о заключении в Бордо перемирия с англичанами, о запрете созыва Штатов и об отмене сбора любых налогов,
вотированных ими. Парижане вновь пришли в волнение, обратив
свой гнев на доставивших это письмо советников короля и назы« acompaigné de grant foisson de genz de la dicte ville de Paris armez à descouvert»
(Chronique des règnes de Jean II… P. 96); «inde multi commoti et quasi insanientes,
dimissis privatis operibus, illuc armati venerunt» (Lescot R. Chronique. P. 107).
16
Слова дофина Карла прямо свидетельствуют об этом: своей целью он назвал исполнение воли народа, кому монета должна быть «приятна и выгодна» (leur faire plaisir et refraindre la fureur du dit prevost des marchanz et des
autres de Paris… fust aggreable et prouffitable au peuple) (Chronique des règnes de
Jean II… P. 97–98). По свидетельству другого очевидца, дофин испугался провоцировать народ: «dux timens ne inde scandalum oriretur vel aliquid horrendum
perpetrarent… et parcens populo forefactum» (Lescot R. Chronique. P. 107). Р. Казель считал событие 20 января 1357 г. крупнейшей победой политического общества и, прежде всего, парижан (Cazelles R. Société politique… P. 241; Idem.
Etienne Marcel. P. 162).
15

Парижане в восстании Этьена Марселя

вая его обнародование «подлогом и предательством». «Послы»
от страха сбежали, в городе начались волнения, Париж перешел
на осадное положение, улицы были перегорожены цепями, ворота охранялись днем и ночью, в город впускали лишь тех воинов,
кого знали лично 17. В результате вопреки воле короля дофин Карл
вновь под нажимом парижан вынужден был отступить, и 15 апреля в Париже смогли собраться Штаты. О важной роли жителей
Парижа свидетельствует маневр дофина Карла летом 1357 г. В середине августа он пригласил к себе власти города – купеческого
прево и эшевенов, «кто были главными правителями» (principauls
gouverneurs), и объявил им о намерении отныне править самолично, без «кураторов», запретив им впредь вмешиваться в управление королевством, так что «им подчинялись больше, чем господину герцогу» (Нормандскому, дофину Карлу) 18. Угрозы Карл
подкрепил активным поиском союзников в других городах королевства, поэтому власти города вынуждены были умерить свой
пыл и пойти даже на видимые уступки. 1 октября 1357 г. состоялось символическое примирение вернувшегося в Париж Карла
и парижан, выставивших во исполнение этого в соборе Нотр-Дам
свечу «длиной в башню Парижа, горевшую день и ночь». Но
установившееся двоевластие (созыв очередных Штатов впервые
в истории был осуществлен параллельными письмами от дофина
Карла и от купеческого прево Парижа Этьена Марселя) и хрупкое
равновесие прикрывало «линию главного удара» – о свобождение
из тюрьмы короля Карла Наваррского, самого опасного на тот момент соперника правящей династии.
Считать ли увлечение парижан персоной Карла Злого загадкой, ложным обольщением рыцарем и отпрыском правящего
дома или тонким расчетом использовать угрозу смены монарха
как стратегию давления на власть (аналогии с ролью Жана Бесстрашного герцога Бургундского в гражданской войне бургиньонов и арманьяков начала XV в. напрашиваются сами собой),
появление короля Наваррского на политической сцене Парижа
нем лишь трое ворот у Большого моста были открыты, а ночью закрыты
Д
были все ворота города (Chronique des règnes de Jean II… P. 109; Chronique
latine de Guillaume de Nangis de 1113 à 1300 avec les continuations de cette
chronique de 1300 à 1368. Nouv éd.: 2 vols. N.Y.; L., 1965. T. 2. P. 245).
18
«que il vouloit, dès là en avant, gouverner et ne vouloit plus avoir curateurs, et leur
deffendi que ilz ne se mellassent plus du gouvernement du royaume, le quel ilz
avoient entrepris par tele maniere que l’en obeissoit plus à euls que l’en de faisoit
au dit monseigneurs le duc» (Chronique des règnes de Jean II… P. 112).
17

С.К. Цатурова

знаменовало принципиально новую форму борьбы за умы и сердца жителей столицы. Наступило «царство слов», соревнование
в красноречии, а главным объектом убеждения и арбитром споров сделались толпы парижан 19.
Освобожденный из тюрьмы 8 ноября 1357 г. своими сторонниками и отрядами горожан при поддержке наваррской партии на
Штатах, Карл Злой торжественно, «как сеньор и король», въехал
в Париж 29 ноября, встречаемый толпами парижан 20. А уже на
следующий день, 30 ноября он обратился к ним с речью, взойдя
на помост, который был возведен на Пре-о-Клер для короля Франции, любившего наблюдать оттуда за поединками. Около 9 часов
утра здесь собралось более 10 тысяч парижан, впервые удостоившихся чести быть арбитрами в споре короля Наваррского с королем Франции. Карл Злой был образованным и красноречивым
оратором (не случайно сразу же после освобождения из тюрьмы
он выступил с речью в Амьене, а после Парижа держал аналогичную речь в Руане), умел произвести впечатление и пустил в ход
это свое главное оружие, доведя публику до слез и заронив в душах сомнения в безупречности персоны короля Франции 21.
Давление сторонников Карла Наваррского – от членов царствующей фамилии до депутатов Штатов – и адептов реформ
достигло апогея к началу января 1358 г. Для политической кон« gouvernement par la parole» (Lot F., Fawtier R. Histoire des institutions
françaises au moyen âge: 3 vols. Paris, 1957–1962. Vol. 2 : Institutions royales.
P. 567); «l’alternance de verbosité… La parole règne» (Mollat M., Wolff Ph. Les
Révolutions populaires. P. 130).
20
Карла сопровождала блестящая свита знати, а во главе встречающих был епископ Парижский Жан де Мелён; почти 200 вооруженных парижан выехали
навстречу Карлу Наваррскому к Сен-Дени и сопровождали его до аббатства
Сен-Жермен-де-Пре на Левом, университетском берегу Парижа: «Et fust receu
le dit roy de Navarre à Paris comme s’il feust seigneur de la cité» (Chronique des
quatre premiers Valois (1327–1393) / Éd. S. Luce. Paris, 1862. P. 64; Chronique des
règnes de Jean II… P. 118–119; Lescot R. Chronique. P. 114).
21
Речь Карла Злого перед парижанами фигурирует во всех хрониках, описывающих события 1356–1358 г. Из важных деталей отметим выбор им темой
речи слова 10 псалма «Господь праведен, любит правду; лице Его видит праведника» (Пс. 10, 7). Обвиняя короля Франции в несправедливом преследовании, он намекал на поражение при Пуатье как на возмездие. Часть речи
произносилась на прекрасной латыни, пленив сердца университетской публики. Суть речи понималась современниками как плохо скрываемые нападки
на Иоанна II Доброго, а в последующей традиции – как открытое притязание
на французский престол (Chronique latine de Guillaume de Nangis. Р. 250–251;
Chronique des règnes de Jean II… P. 119–120; Chronique normande du XIVe siècle
/ Éd. A. et E. Molinier. Paris, 1882. P. 125).
19

Парижане в восстании Этьена Марселя

солидации города Этьен Марсель придумывает гениальный ход –
всем, кто поддерживает его действия, надеть сине-красные шапки
цветов герба Парижа, да еще с девизом «Во благо» (A bonne fin) 22.
О широкой поддержке этого призыва среди парижан свидетельствует изданный ректором Парижского университета запрет студентам и преподавателям носить эти знаки 23.
И тогда дофин Карл делает очень смелый шаг. По рекомендации ли опытных и верных советников или по собственному
наитию и политическому чутью, он решает обратиться напрямую
к парижанам. Об этом редко упоминается, но подняв перчатку,
брошенную ему Карлом Наваррским, дофин Карл явно уповал на
свой дар красноречия 24. Так, уже на первом заседании Штатов
в октябре 1356 г. Карл использовал свой дар убеждения: после
традиционного обращения канцлера к депутатам он решил произнести «мудрую и милостивую» речь 25. Оказавшись в критиче ак легче было определить своих сторонников и кардинально увеличить их
Т
количество, поскольку психологически человек присоединялся к общему поветрию. По свидетельству современника, Этьен Марсель воздействовал на
умы, бросив клич: «Кто любит город, пусть наденет сине-красную шапку»
(qui villam diligebat ex azuro et rubeo deferrent capucia) (Lescot R. Chronique.
P. 116). Другой очевидец и сторонник восстания Жан де Венетт называет это
знаком единения в защите общего блага: «ut omnes caperent capucia caerulea
ex una parte et ex altera rubea, deferenda in signum confoederationis rei publicae
defendendae» (Chronique latine de Guillaume de Nangis. Р. 248). Эти шапки и девиз как форма незаконного союза против власти упоминались впоследствии
в списке главных проступков парижан. С точки зрения эмблематики это считается редчайшим случаем – придумать цветовую гамму специально для восстания. См. об этом: Merindole Ch. de. Mouvements sociaux et troubles politiques à
la fin du Moyen âge: Essai sur la symbolique des villes // Violence et contestation
au Moyen âge: Actes du 114e CNSS (Paris, 1989). Paris, 1990. P. 289–290.
23
Подробнее см.: Цатурова С. К. Парижский университет в восстании Этьена
Марселя: (не только идеологические функции средневековых университетов) // Universitas historiae: Сборник статей в честь Павла Юрьевича Уварова.
М., 2016. С. 285–292.
24
Обычно о риторическом искусстве Карла V Мудрого говорится только в связи
с визитом императора Карла IV в Париж в 1378 г. и речью короля против притязаний англичан на французский престол. Кристина де Пизан, ни словом не
упоминая этот эпизод 1358 г., уверенно свидетельствует о склонности Карла
Мудрого к ученым спорам и упражнениям в ораторском искусстве с университетскими магистрами. Филипп де Мезьер также восхвалял его дар красноречия, блестящие знания и умение долго, легко и убедительно говорить на самые разные темы (Mézières Ph. de. Le songe du viel pèlerin / Ed. G. W. Coopland:
2 vols. Cambridge, 1969. Vol. 2. P. 296–297; Cazelles R. Société politique… P. 54).
25
«moult sagement et moult gracieusement» (Journal des états réunis à Paris au mois
d’octobre 1356 / Éd. R. Delachenal // Nouvelle revue historique de droits français

С.К. Цатурова

ской ситуации, дофин Карл идет на риск, но делает единственно
правильную ставку на эмоции и гордыню парижан, надеясь переломить их в свою пользу. Карл распорядился 11 января 1358 г.
созвать парижан на торговой площади Ле Аль и, как ни отговаривали его от этого шага Этьен Марсель и Робер Ле Кок, пугая непредсказуемостью толпы, в 10 часов утра верхом появился перед
огромным стечением народа. Сила произнесенной Карлом речи
заключалась в ее искренности и правде: он поклялся в готовности «жить и умереть с парижанами», а войска собрал не для их
грабежей, как наговаривают недруги, но для «защиты и охраны
народа Франции», чего не делают те, кто захватил управление
в стране; теперь он сам намерен править и сделал бы это раньше,
если бы имел в руках управление и хоть какие-то финансы; но
из собранных Штатами средств не получил «ни денье, ни обола»
и рассчитывает, что правившие до сих пор люди дадут отчет об
этих деньгах 26. Удар был нанесен точно в цель: парижане очень
чувствительно воспринимали денежный вопрос, коррупция и воровство стали одними из главных обвинений в адрес прежней королевской администрации на Штатах. Но залогом успеха и победы дофина Карла стал сам факт прямого обращения царствующей
персоны к широким кругам жителей города. Никогда ни до, ни
после этого фактический глава королевского дома не искал напрямую поддержки у народа, да еще в такой открытой форме.
О полном успехе свидетельствуют даже не столько записи
проправительственных хронистов, сколько реакция глав восстания: опасаясь потерять поддержку парижан, Этьен Марсель и его
сторонники спешно собрали назавтра, 12 января 1358 г. в СенЖак-де л’Опиталь, церкви на углу королевской улицы Сен-Дени,
et etrangers. 1900. N 24. P. 430). Возможно, такое отступление от протокола открытия Штатов обусловлено было крайней непопулярностью канцлера Пьера
де Ла Форе, члена ближайшей к королю Иоанну II Доброму команды советников, исчерпавших чашу терпения общества. См.: Delachenal R. Histoire de
Charles V. Р. 251; Cazelles R. Etienne Marcel. P. 148.
26
Речь Карла упоминается далеко не во всех хрониках даже современников.
Пьер д’ Оржемон приписывает идею поговорить с народом королевскому
окружению и считает речь успешной (que il parlast au commun de Paris… moult
agreable au peuple) (Chronique des règnes de Jean II… P. 134–136). Продолжатель Хроники Ришара Леско прямо называет целью акции добиться благосклонности парижан, признает красноречие Карла и констатирует успех:
«ad captandum benevolentiam Parisiensium… facundissime refferens… populo
mirabiliter placuierunt» (Lescot R. Chronique. P. 117). А вот Жан де Венетт, явно
симпатизируя восставшим, вообще не упоминает об этом эпизоде.

Парижане в восстании Этьена Марселя

парижан и попытались отыграть ситуацию. Но Этьен Марсель
оказался совсем не оратором 27, да и дофин Карл смешал все планы, явившись на место собрания, как только узнал о нем. Более
того, Карл перехватил инициативу и дал слово своему канцлеру,
Жану де Дорману, повторившему основные тезисы из речи дофина
накануне. Напрасно после ухода Карла со свитой эшевен Шарль
Туссак, оратор лучше Этьена Марселя, и адвокат Парламента Жан
де Сент-Од пытались переломить благодушный настрой парижан,
вновь обвинив королевских чиновников в воровстве, а генеральных правителей финансов и других уполномоченных Штатами
назвав честными людьми, не укравшими ничего из собираемых
налогов, тем более Этьен Марсель, все действия которого направлены «на благо, выгоду и спасение народа», но шум негодования
прерывал эти речи 28. Хотя собрание вроде бы завершилось единением парижан с Этьеном Марселем – в ответ на угрозу Шарля
Туссака, что купеческий прево уйдет в отставку, если он больше
не угоден, из толпы раздались крики в его поддержку, – но схватка
за умы и сердца парижан вступила в решающую фазу. Жители города превратились не просто в арбитров споров, но в подлинных
хозяев города 29.
Кардинально стереть благоприятное впечатление у парижан
от речи дофина Карла явно не удалось. Чувствуя наметившийся
перелом, Карл решил закрепить успех, пригласив в королевский
Дворец большую группу горожан из среды ремесленников 30. Это
то первым подметил Р. Делашеналь (Delachenal R. Histoire de Charles V. Р. 289).
Э
«pour le bien, le proffit et le sauvement de tout le peuple» (Chronique des règnes de
Jean II… P. 136–139). Пьер д’Оржемон приписывает демарш Этьена Марселя
благосклонности парижан к герцогу Нормандскому и страху, как бы народ
не взбунтовался против глав восстания. Аналогичную интерпретацию дает
и Продолжатель хроники Ришара Леско: «timens ne in eos insurgeret… ut plebem
ad amore ducis revocarent… ad mutandum mentes plebis» (Lescot R. Chronique.
P. 117–118). Возможно, Карл обманул Этьена Марселя, без содействия которого невозможно было организовать никакое собрание в городе, относительно
целей сбора людей 11 января; позднее Этьен Марсель прямо обвинял Карла
в попытке возбудить против него «малый люд» Парижа (Autrand F. Charles V.
P. 289).
29
Это признает ряд исследователей (Cazelles R. Etienne Marcel. P. 247–248;
Mollat M., Wolff Ph. Les Révolutions populaires. P. 121; Coville A. Les premiers
Valois et les débuts de la Guerre de Cent Ans, 1328–1422 // Histoire de la France au
moyen âge: IIIe siècle – 1492 / Sous la dir. de E. Lavisse. Paris, 1982. T. 5. P. 143).
30
Долгое время историки не могли прийти к единому мнению, кого же Карл
пригласил во Дворец 13 января 1358 г., из-за разночтения одного ключевого
слова в рукописи «Хроники царствования Иоанна II и Карла V». То ли это
27

С.К. Цатурова

приглашение само по себе уже было честью для них, что укрепляло взаимопонимание. Карл просил их быть «добрыми подданными», сам обещая быть им «добрым сеньором». В ответ те
выразили готовность «жить и умереть с ним», посетовав, что он
слишком долго ждал, прежде чем взять управление в свои руки 31.
О царящем в городе нервном напряжении и равной решимости к действию обоих враждующих лагерей – проправительственного и прореформаторского – красноречиво свидетельствует дело
Перрена Марка и его последствия. В другой обстановке это прошло бы почти не замеченным, в сущности, как бытовой конфликт.
24 января пополудни на улице Новой Сен-Мерри встретились два
парижских менялы, давно враждовавших: Жан Байе, с 1355 г. еще
и казначей герцога Нормандского дофина Карла, близкий ему
человек, и Перрен Марк, уже имевший криминальное прошлое
(в 1353 г. был освобожден из тюрьмы, причины ареста остаются неизвестными) 32. Повод для их ссоры до конца не ясен, зато
последствия оказались весьма знаменательными. Перрен Марк
ударил сзади ножом Жана Байе ниже плеча, а сам укрылся в ближайшей церкви Сен-Мерри, рассчитывая на церковное право убежища. Но герцог Нормандский и его окружение, похоже, были
решительно настроены навести, наконец, в городе порядок. Посланные дофином воины во главе с маршалом Нормандии Робером де Клермоном и королевским прево Парижа Гийомом Стезом взломали двери церкви, выволокли Перрена Марка, бросив
были maistres de Paris, т. е. университетские магистры, и на этом основании исследователи строили теорию о нейтральности позиции Университета
(Jourdain C. Op. cit. P. 12); то ли это были mestiers de Paris, т. е. представители
цехов Парижа. Последнее удалось неопровержимо доказать Р. Делашеналю,
опубликовавшему наиболее достоверный список хроники – BNF. Ms. fr. 2813
(См. о ней: Chronique des règnes de Jean II… T. 3). Эта важная встреча упоминается только в официальной хронике, написанной по прямому распоряжению короля Карла V, местами чуть ли не под его диктовку; возможно, потому
что об этой встрече знал узкий круг лиц.
31
«parla à euls moult amiablement et leurs requist que ilz luy vousissent estre bons
subgiez, et il leur seroit bon seigneur. Les quelz li respondirent que ilz mourroient
et vivroient avecques luy, et que il avoit trop attendu à prendre le gouvernement»
(Chronique des règnes de Jean II… P. 139).
32
В «Хронике царствования Иоанна II и Карла V» Байе назван близким герцогу
человеком [moult acointé de lui] (Chronique des règnes de Jean II… P. 142); что
касается личности Марка, исследователи долгое время ошибочно именовали
его «слугой менялы»; их ввело в заблуждение выражение vallet changeur; между тем слово vallet обозначало респектабельное и важное лицо, но не клирика
и не рыцаря (См.: Cazelles R. Etienne Marcel. P. 250).

Парижане в восстании Этьена Марселя

в тюрьму Шатле, а назавтра отвели его на место преступления
и отрубили палец, затем повесили 33. В «Хронике первых четырех Валуа» содержится очень любопытная деталь, раскрывающая
царящую в Париже атмосферу напряжения: ведя Перрена Марка
на виселицу, Робер де Клермон якобы пригрозил собравшимся,
что так же поступят с куда более влиятельными и почтенными
людьми. Угроза была услышана и напугала горожан 34. Были или
нет произнесены эти слова, сама реакция дофина Карла на это
убийство не оставляет сомнений в его намерении противостоять попыткам давления. И они не заставили себя ждать. Епископ
Парижский Жан де Мелён, чье возмущение нарушением прав
церкви подкрепляла неприкрытая пронаваррская позиция, явился
к Карлу с обвинениями и угрозой наложить на Париж интердикт,
если нарушители, преданные им анафеме, не будут наказаны 35.
И это были не пустые слова, епископ Парижский подкрепил их
действиями, явно направленными на воодушевление парижан.
По его приказу тело Перрена Марка было снято с виселицы и перенесено в церковь Сен-Мерри для последующего захоронения.
А 27 января 1358 г. в Париже состоялось знаменательное действо – параллельные (чтобы не сказать оппозиционные) похороны: траурный кортеж с участием дофина Карла сопровождал тело
Жана Байе, другой кортеж, следовавший за телом Перрена Марка, возглавлял Этьен Марсель. Более убедительной демонстрации
тревожного двоевластия, установившегося в Париже, трудно вообразить. В котором из двух кортежей было больше парижан? На
чьей стороне были их симпатии или жалость? Трудно сказать, но
равновесие сил стало теперь очевидным и провоцировало на решительный перелом.
о официальной версии, акция осуществлялась по приказу дофина Карла,
П
разгневанного убийством своего казначея; «Нормандская хроника» приписывает ее совету маршала Нормандии, хоть и не отрицает гнева Карла; Продолжатель Хроники Ришара Леско подспудно осуждает подобную акцию, не приводя объяснения ее причин. См.: Chronique des règnes de Jean II… P. 142–143;
Chronique normande du XIVe siècle. Р. 93; Lescot R. Chronique. P. 118.
34
«Robert de Clermont disoit que ainsi feroit on des plus grans et des plus suffisans
de Paris, et moult soulloit les diz bourgeoiz de sa parole et menaçoit» (Chronique
des quatre premiers Valois. P. 68).
35
Об анафеме упоминает Продолжатель хроники Ришара Леско (Lescot R. Chronique. P. 118); об угрозах интердикта – автор «Нормандской хроники» XV в. Пьер Кошон (Chronique de la Pucelle ou Chronique de Cousinot, suivie
de la Chronique normande de Pierre Cochon relatives aux règnes de Charles VI et
de Charles VII. Paris, 1859. P. 94).
33

С.К. Цатурова

В этом контексте события 22 февраля 1358 г. приобретают
совершенно особый смысл. Они единодушно считаются водоразделом, кардинальным изменением всей ситуации. Вооруженная
толпа под предводительством Этьена Марселя врывается в королевский Дворец, вламывается в личные покои дофина Карла
и убивает на его глазах двух маршалов, Робера де Клермона, маршала Нормандии, и Жана де Конфлана, маршала Шампани. То ли
до этого, то ли после был убит и королевский адвокат в Парламенте Рено д’Аси: толпа гналась за ним и настигла в доме, где он
пытался укрыться. Интерпретаций событий 22 февраля слишком
много, чтобы признать хоть одну из них исчерпывающей и убедительной, но все они имеют под собой веские основания. Амплитуда интерпретаций колеблется от версии случайного убийства
первых попавшихся под разгоряченную спором на повышенных
тонах руку до неудавшегося плана убийства самого дофина Карла. Версии современников и участников событий тоже далеки от
единодушия: неясны изначальные цели всего демарша, непонятен до конца выбор именно этих трех жертв, причем резкое ухудшение отношений с самим Карлом, его ближайшим окружением,
не говоря уже о гарантированной обиде Нормандии и Шампани,
были более чем прогнозируемыми.
Так зачем Этьен Марсель собрал утром 22 февраля толпы вооруженных парижан и повел их к королевскому Дворцу? Зачем
убил двух маршалов, смертельно напугав дофина Карла и отрезав
себе все пути к миру и согласию в Париже? Разумеется, испугать
Карла и принудить его пойти на уступки реформаторам могло
быть целью акции. Но акция была слишком демонстративной, нарочитой и оскорбительной для самолюбия любого правителя; тех
же целей скорее можно было достичь иным, менее публичным
способом. А вот если поставить всю эту сцену в общую драматургию соучастия парижан в борьбе за реформы, тогда события
22 февраля получают более глубокий смысл.
Предлагаю рассмотреть всю сценографию этого ключевого
события парижского восстания. Итак, по приказу Этьена Марселя утром 22 февраля около трех тысяч вооруженных горожан
(в основном ремесленников и торговцев) 36 собрались у церкви
Сент-Элуа рядом с королевским Дворцом в Ситэ. Знали ли они
36

« tous les mestiers de Paris» (Chronique des règnes de Jean II… P. 148); по версии
автора «Хроники первых четырех Валуа», это, напротив, были представители верхушки горожан: «la plus grant partie des plus puissans, tant de corps, que
d’avoir» (Chronique des quatre premiers Valois. P. 68).

Парижане в восстании Этьена Марселя

о целях сборища? Неизвестно. Далее сам Этьен Марсель и, скорее всего, небольшая группа его сторонников заходят во Дворец
и поднимаются на второй этаж в покои герцога Нормандского,
над Торговой галереей. Остальные – тысячи – о стаются на улице.
Что они делают? Непонятно. В принципе, королевский Дворец
в Ситэ после реконструкции 1296–1313 гг. был самым открытым
для публики местом в Париже, так что отряд парижан вполне мог
войти туда беспрепятственно. Правда, оружие в их руках несло
угрозу, а входить в личные покои без приглашения и вовсе было
преступлением. По одним версиям, здесь состоялся диалог на повышенных тонах между Этьеном Марселем, упрекавшим Карла
в бездействии против грабящих народ банд то ли наваррцев, то ли
сторонников самого дофина, и Карлом, который посетовал, что
охотно бы защитил людей, если бы имел на то средства, денежные прежде всего, и скорее сам Этьен Марсель должен сделать
то, что требует от него 37. По другим версиям, словесная перепалка произошла между Этьеном Марселем и двумя маршалами,
давно настраивавшими Карла против парижан и Штатов 38. Наконец, по официальной версии, которой вторят и очевидцы, никакой
перепалки не было вообще: вошли, сказали Карлу «не удивляться
и принять всё как должное, ибо это решено и надлежит совершить» 39.
колкой и едкой с обеих сторон перепалке подробно пишет Жан Ле Бель
О
(Chronique de Jean Le Bel / Éd. J. Viard et E. Deprez: 2 vols. Paris, 1904–1905.
Vol. 2. P. 252). Ему вторит Жан Фруассар (Froissart J. Oeuvres (Chroniques) /
Publ. par M. le baron Kervyn de Lettenhove: 25 vols. Osnabruck, 1967 (Reempr.
1867–1877). Vol. 6. P. 37–40).
38
Такова версия хроники Пьера Кошона: здесь вся эпопея 22 февраля предстает
как следствие дела Жана Байе и Перрена Марка, конкретнее – угроз Робера
де Клермона в адрес парижан. В этой версии вся сцена во Дворце – это заранее назначенная встреча по поводу угроз от маршала Нормандии. Друзья
Этьена Марселя якобы пожаловались, что «дофин Карл слишком круто обходится с парижанами» (commenchoit à mener trop dure vie à bourgeois de Paris).
Первоначально дофин и маршалы якобы вызвали Этьена Марселя в Лувр,
но того предупредили, что ничего хорошего там его не ждет (pour nul bien),
и тогда Этьен Марсель сам попросил перенести встречу во Дворец в Ситэ,
куда и явился с толпой вооруженных горожан (Chronique normande de Pierre
Cochon. P. 94).
39
«Sire, ne vous esbahissiez de choses que vous veez… car il est ordené et convient
que il soit fait» (Chronique des règnes de Jean II… P. 149). Пьеру д’Оржемону вторит и другой современник: «Domine mi dux, nolite expavescere nam nos
habemus alique exequi in hoc loco» (Lescot R. Chronique. P. 120). Жан де Венетт
слово в слово повторяет то же самое (Chronique latine de Guillaume de Nangis.
Р. 248).
37

С.К. Цатурова

Дальнейшее общеизвестно и прочно закреплено в исторической памяти французов как «серия пасхальных открыток», по
выражению Ф. Отран 40. Толпа бросается на маршала Шампани
Жана де Конфлана, закалывает его, забрызгав кровью постель
и одежду дофина; всё его окружение бросается врассыпную, но
толпа преследует только маршала Нормандии Робера де Клермона и убивает его в соседних покоях. Дрожащий от страха Карл
прямо спрашивает у Этьена Марселя о своей участи, тот успокаивает его и «спасает», обменявшись с ним шапками, так что
Карл вынужден был носить какое-то время шапку сине-красных
цветов Парижа. Для закрепления эффекта обнаженные тела двух
маршалов вытащили и бросили прямо под окнами покоев Карла,
где он в одиночестве и ужасе получил возможность сделать «правильные выводы».
Обычно на этом месте описания событий 22 февраля заканчиваются. Но это было только начало. Дальнейшее, на мой взгляд,
раскрывает подспудный и подлинный смысл всего этого действа.
О дальнейшем мы знаем только от современников-очевидцев:
из официальной версии «Больших Французских хроник» Пьера
д’Оржемона, писавшего этот эпизод явно под диктовку самого
Карла, и от Продолжателя Хроники Ришара Леско.
Этьен Марсель выходит к собранной им утром толпе парижан,
которая уже переместилась на Гревскую площадь к недавно купленному «Дому с колоннами», ставшему отныне и навсегда местом парижской Ратуши (мэрии) 41. Произошедшее здесь 22 февраля было подлинной инаугурацией этого прообраза мэрии, ее
«боевым крещением». Из окна Ратуши Этьен Марсель обращается к собравшимся с речью, в которой заявляет, что «совершенное
менно подробный и точный рассказ «Больших Французских хроник»
И
сформировал национальную память французов об этом событии (Autrand F.
Charles V. P. 273).
41
«que l’en appeloiz la maison de la ville». Парижу не разрешено было иметь
ни коммуну, ни иные органы городского самоуправления, дабы избежать его
излишней самостоятельности. Неким подобием муниципалитета была старейшая корпорация купцов на водах, монопольно контролировавшая весь
торговый путь по Сене до Руана и всю торговлю в Париже. Институты купеческого прево и эшевенов возникли при Людовике IX Святом. Сначала их резиденция – Parloir aux bourgeois – располагалась на Правом берегу близ Шатле
и Большого моста, в начале XIV в. переехала на Левый берег, у восточной
части нынешнего Люксембургского сада. А 7 июля 1357 г. Этьен Марсель выкупил Maison aux pilliers на Гревской площади у королевского советника Жана
д’Осерра за 2880 ливров и перенес туда аппарат городской администрации
(Cazelles R. Etienne Marcel. P. 21–22).
40

Парижане в восстании Этьена Марселя

им сделано для блага королевства», а убитые были «злыми людьми и предателями». Тут же он просит у народа одобрить его действия. В ответ раздались крики поддержки и готовности «жить
и умереть» с прево. Но и это не все. Получив таким своеобразным
способом поддержку post factum, Этьен Марсель возвращается во
Дворец (путь не близкий) к дрожащему от страха Карлу и объявляет тому, чтобы тот не обижался, ибо такова была «воля народа»
(volenté du peuple), и дабы избежать худшего (намек на угрозу его
жизни). Более того, он требует «от имени народа» (de par le dit
peuple) у Карла «ратифицировать» совершенное и «быть вместе
с народом», простив совершенные убийства 42.
Подведем итог событиям 22 февраля 1358 г. Никто из исследователей, даже упоминавших эти «хождения» Этьена Марселя
к толпе и обратно во Дворец, не попытался объяснить, зачем он
это делал, зачем вообще собрал три тысячи парижан с оружием,
если убийство совершал небольшой отряд его сторонников. Лишь
в контексте роли парижан это становится понятно. Этьен Марсель не обладал даром слова, зато он умел действовать как никто,
смелость и политическое чутье были его главным оружием, и он
блестяще его использовал. После активной роли города начиная
с декабря 1356 г., после попыток главных участников конфликта
склонить парижан на свою сторону, в ситуации грозного равновесия сил Этьен Марсель решил пойти ва-банк и бесповоротно
привязать жителей столицы к своим планам, исключив возможность их переориентации на дофина Карла. Надо было решительно стереть симпатии парижан к Карлу после его речи 11 января 43.
Лучшим средством для этого была, бесспорно, кровь, соучастие
в убийстве. Поэтому Этьен Марсель вслепую собирает огромную
толпу, совершает убийства, а затем требует их оправдать и тем
hronique des règnes de Jean II… P. 150–151; более краткое описание:
C
Lescot R. Chronique. P. 120–121. Назавтра, 23 февраля Этьен Марсель вновь
собрал парижан и депутатов от городов, съехавшихся на Штаты, у церкви
Августинцев напротив садов Дворца, вдоль набережной: здесь речь в защиту
действий Этьена Марселя произнес магистр Парижского университета Робер
де Корби, прося и депутатов «ратифицировать» (ratiffier) убийства, совершенные якобы по единодушному решению трех частей Парижа – Церкви, Университета и Города. Депутаты городов ответили согласием – из страха, по версии
Пьера д’Оржемона (Chronique des règnes de Jean II… P. 154–155).
43
Единственный исследователь, трактующий события 22 февраля 1358 г. как последствие страха Этьена Марселя после речи Карла 11 января, это А. Демюрже (Demurger A. Temps de crises, temps d’espoirs. XIVe–XVe siècle. Paris, 1990.
P. 28. (Nouvelle histoire de la France médiévale; Vol. 5)).

С.К. Цатурова

самым стать соучастниками. Массовая поддержка горожан, полученная не совсем честным способом, дала ему преимущество перед Карлом, переломила ситуацию в его пользу. Редко упоминаемая, но самая красноречивая деталь свидетельствует об истинных
амбициях и полной победе Этьена Марселя: весь день 22 февраля
он гордо щеголял по городу в шапке дофина Карла, символизировавшей превращение его в единовластного хозяина Парижа 44.
Отныне победить его можно было, только лишив поддержки
парижан и изменив их настроения. С этой точки зрения, события 22 февраля были высшей точкой глав восстания, за которой
последовал стремительный упадок. 1 марта 1358 г. Карл принял
титул регента королевства, 14 марта объявил об этом, что резко
расширило его властные полномочия, пусть даже в ущерб находящемуся в плену королю, но точно не для безропотного исполнения приказов Этьена Марселя, а 25 марта он покинул столицу,
чтобы вернуться туда победителем. Это был удар по Этьену Марселю: лишь персона царствующей фамилии придавала действиям
парижан ореол легитимности. И потому Карла жестко охраняли,
превратив почти в заключенного. За попытку освободить Карла
из-под опеки парижан, когда тот находился в замке Сент-Уэн под
Парижем, был 19 марта обезглавлен и повешен на Гревской площади Филипп де Репанти, экюйе 45.
Регент начинает собирать вокруг себя противников парижан, которых становилось все больше, едет на Штаты Пикардии
и Шампани, где делегация от Парижа встретила такой афронт, что
никакие слова «любви и примирения» уже не помогали 46. С апреля 1358 г. четко обозначилась тенденция изоляции Парижа и его
н ведет себя соответственно. 24 февраля Этьен Марсель с вооруженной толО
пой сторонников врывается на заседание Совета дофина в Парламенте и, ссылаясь на «недовольство народа», требует ввести в состав Совета нескольких
горожан; 26 февраля толпы вооруженных парижан радостно встречают Карла
Злого, а Этьен Марсель заставляет дофина помириться с ним и исполнить все
его требования; наконец, он посылает дофину, принцам крови и всем их чиновникам сукно сине-красных цветов, дабы они сшили себе шапки и носили
их в знак единения с народом и «взаимной любви» (in signum mutue dilectionis)
(Lescot R. Chronique. P. 121; Chronique des règnes de Jean II. P. 153–157).
45
После ареста он признался в намерении «захватить регента Карла», но многие считали, что «замышлялось не зло, а освобождение от рук парижан»
(Chronique des règnes de Jean II… P. 162–163).
46
О жесткой реакции шампанцев на речь посланного от Парижа мэтра Университета Робера де Корби, призывавшего «успокоиться» и принять факт убийства их маршала, см.: Chronique des règnes de Jean II… P. 163–168; Chronique
latine de Guillaume de Nangis. Р. 254.
44

Парижане в восстании Этьена Марселя

полный разрыв с регентом. Карл избрал самое действенное средство «вразумления» парижан – деньги и желудок. Регент устанавливает блокаду Парижа, ожидая, когда инстинкт выживания
откроет горожанам глаза.
Первой естественной реакцией парижан было договориться
по-хорошему. К регенту Карлу вереницей потянулись посольства
с целью вызвать жалость и смягчить гнев. Первую скрипку играл
Парижский университет, позиционируя себя как нейтральную
сторону 47. Но Карл был неумолим: Париж должен выдать главных зачинщиков, и только так будет восстановлено «прежнее взаимное благорасположение» 48. Это была обычная процедура сдачи
города, вот только Париж сдаваться не собирался, парижане все
еще «были полны гордыни» 49. А благодаря возведенным Этьеном
Марселем укреплениям город был неприступен. Резонно опасаясь за свою жизнь, Этьен Марсель делает в один и тот же день
два важных шага в начавшейся смертельной схватке с регентом
Карлом: 18 апреля он захватывает артиллерию, размещенную
в Лувре, и перевозит ее в Ратушу; и пишет открытое письмо регенту, делая публичным достоянием претензии и обиды парижан.
Поскольку именно их Этьен Марсель заявил в качестве главных
зачинщиков восстания: «ваш народ Парижа весьма ропщет на вас
и ваше правление… и знайте, что добрые люди Парижа не считают себя подлыми, но суть люди почтенные и честные… и говорят,
что подлы те, кто совершает подлости» 50.
« rogans ut multitudini parceret»; «iram ejus mitigaret». Как свидетельствуют очевидцы – Жан де Венетт и Продолжатель хроники Ришара Леско – Университет
всем сердцем (libenti animo) воспринял эту миротворческую миссию, поощряемый и папой Римским. В числе заступников парижан был замечен и Карл
Наваррский: 2 мая он встретился с регентом и говорил о прощении, но получил ответ, что тот любит Париж, однако зло должно быть наказано; за Париж
просила и королева Жанна (Chronique latine de Guillaume de Nangis. Р. 255;
Lescot R. Chronique. P. 124–126; Chronique des règnes de Jean II… P. 173–174).
48
«seipsum intimum amicitia sicut antea reformaret» (Chronique latine de Guillaume
de Nangis. Р. 255). Требуя выдать наиболее скомпрометированных лиц и обещая им жизнь, Карл якобы говорил о «небольшом количестве людей, десяти
или двадцати, или пяти-шести». Другой современник утверждает: Карл затребовал пять или шесть человек и в их числе назвал прямо Этьена Марселя и его
«сообщников» (Lescot R. Chronique. P. 124).
49
«car ceulz de Paris se tenoient tousjours fiers et haulz» (Chronique des règnes de
Jean II… P. 189).
50
«vostre peuple de Paris murmurent très-grandement de vous et de vostre
gouvernement… les bonnes gens de Paris ne se tiennent pas pour villains, mais
sont prudes hommes et loiaulx... et disent outre que tuit sont villains qui font les
villainies» (Avout J. d’. Op. cit. P. 301–303).

С.К. Цатурова

Казалось бы, Этьен Марсель полностью владеет городом, раз
вещает от его имени, а у Карла не такое уж большое поле для маневра, особенно после ультиматума о добровольной сдаче Парижа,
к тому же неприступного. Но и брать силой столицу означало бы
пиррову победу 51.
Дальнейшие события позволяют проследить, как сначала незаметно, постепенно, но необратимо настроения парижан меняются,
и вместо активных соратников Этьена Марселя мы увидим лояльное власти население, своими руками убившее и «на блюде» принесшее головы прежних кумиров. Эта метаморфоза изумляла не
только историков, но и современников, единогласно объявивших
свершившееся «Божьим чудом».
Первый предвестник грядущей перемены обозначился в конце мая: 29 числа по приказу Этьена Марселя на Гревской площади
были казнены (обезглавлены, а части тел развешаны на воротах Парижа) мэтр-хранитель Большого моста Жан Перре и главный королевский плотник Анри Метре, по подозрению в намерении открыть
ворота города войскам регента Карла. Возможно, с самого начала
обвинение выглядело сомнительным, но случившийся на глазах собравшихся приступ эпилепсии у палача (по прозвищу Рауле) сразу
же после казни Перре и вовсе породил смятение. Парижане стали
шептаться, называя случившееся Божьим знаком несправедливости приговора. Пришлось даже прибегнуть к профессиональному
красноречию адвоката Шатле мэтра Жана Годара, обратившегося
к толпе из окна Ратуши с призывом не удивляться, ведь Рауле давно болел этой болезнью 52. Но «осадок остался», и не случайно это
внешне рядовое событие упоминается во многих хрониках 53.
«Нормандской хронике» приводится очень интересное обсуждение на СовеВ
те регента летом 1358 г., как поступить с парижанами, которые «так жестоко
нанесли ущерб ему и его друзьям». И там Карлу объяснили, что если он даст
бой парижанам и даже если этот бой выиграет, а город отдаст на милость дворян, то понесет большой урон и очень расстроит короля Иоанна Доброго; если
же он проиграет бой, а его люди будут убиты, ему и вовсе придется покинуть
пределы Франции (Chronique normande du XIVe siècle. Р. 132).
52
Пьер д’Оржемон пишет, что лично видел всю эту сцену с приступом эпилепсии
палача и свидетельствует о ропоте горожан вполне уверенно (Chronique des
règnes de Jean II… P. 178–180).
53
По версии другого свидетеля, палача сразил приступ в самый момент казни
первого осужденного, так что он не смог отрубить ему голову, а присутствующие сочли это знаком несправедливости приговора (Lescot R. Chronique. P. 128);
В «Нормандской хронике», где Жан Перре назван мэтром вод, также приступ
эпилепсии сразил палача до казни, и встав, он уже не смог рубить головы, а потому тела осужденных расчленили (Chronique normande du XIVe siècle. Р. 126);
51

Парижане в восстании Этьена Марселя

Остро нуждаясь в легитимации своих действий, в ситуации блокады города и начавшегося «брожения умов» парижан, Этьен Марсель совершает роковую ошибку, faux pas: он решает опереться на
Карла Наваррского и сдать ему город, а в перспективе и страну 54.
Отпрыск королевского дома с обеих сторон, Карл Злой вполне мог
претендовать на трон Франции и больше не скрывал своих притязаний. Въехав в Париж 15 июня победителем над Жакерией, Карл
Наваррский обратился из Ратуши к горожанам, собравшимся на
Гревской площади, и прямо объявил, что «очень любит королевство
Франции… и принадлежит к цветам лилии со всех сторон, и будь его
мать мужчиной, она была бы королем Франции как единственная
дочь Людовика X… любит парижан и готов жить и умереть с ними».
Вслед за ним выступил искусный оратор Шарль Туссак, дабы поддержать притязания Карла Злого на трон Франции с помощью наскоро
изобретенного чина «капитана Парижа и всего королевства» (capitain
universal par tout le royame): королевство-де в упадке, дурно управлялось и нужен капитан, который хорошо станет править, лучшим
же кандидатом будет Карл Наваррский. Дело оставалось за малым:
убедить парижан поддержать этот «проект». Судя по описанию официозного свидетеля Пьера д’Оржемона, народ не горел энтузиазмом:
якобы крики «Наварра» в толпе были организованы заранее, большинство же молчало и негодовало, но не осмелилось возражать. Любопытно, что и в иных свидетельствах так или иначе фигурирует это
недоумение и охлаждение парижан к Карлу Злому 55. Лишь Жан де
в «Хронике первых четырех Валуа» упоминается только хранитель Большого
моста, который якобы должен был обеспечить Карла лодками и по реке ввести
войска в город (Chronique des quatre premiers Valois. P. 82).
54
Этот союз Этьена Марселя и Карла Злого однозначно трактуется как «государственная измена» и предательство – и современниками, и историками. Любопытно, что Пьер Кошон винит в этом Карла Наваррского, который якобы держал на коротком поводке и Этьена Марселя, и парижан (Chronique normande
de Pierre Cochon. P. 95); в то время как Жан Фруассар, напротив, винит Этьена
Марселя, угрозами и шантажом заставившего Карла Злого пойти на конфронтацию с регентом Карлом, напомнив, что именно парижане освободили его из
тюрьмы, привезли в Париж, убили трех человек – его врагов – во Дворце 22 февраля, сделав его своим правителем и королем (Froissart J. Chroniques. Р. 65).
55
Chronique des règnes de Jean II… P. 185–186; так, в «Нормандской хронике»,
где ошибочно объединены разные по времени речи Карла Злого, его открытое притязание на трон Франции также сопровождается неудовольствием
парижан, не решающихся противоречить «суверенным правителям Парижа»
(Chronique normande du XIVe siècle. Р. 125–126); Фруассар вообще приписывает парижанам неудовольствие из-за ссоры Этьена Марселя с регентом,
а бездействие объясняет тем, что купеческий прево всех держал за горло, так

С.К. Цатурова

Венетт, последовательный сторонник Этьена Марселя, оправдывает
приглашение Карла Злого капитаном Парижа непримиримой позицией регента и заявляет, что тот обещал защищать парижан от всех, за
исключением короля Иоанна II Доброго, находящегося в Англии, т. е.
подчеркивает сохранение парижанами лояльности 56.
Однако грозное молчание и недовольство парижан провоцировалось не столько сомнительностью заявляемых Карлом Злым
прав на французский престол, сколько пришедшими вместе с ним
в город наемниками, большей частью англичанами, нанятыми,
к тому же, на деньги города. Присутствие в Париже большого
числа англичан – «главных», «старинных врагов короля и королевства» 57 – никак не могло способствовать миру и спокойствию.
Англичане вели себя, как обычно, словно в завоеванном городе, –
напивались по тавернам, сорили деньгами (полученными от парижан!), дрались. Даже если кто-то искренне верил вначале, что
Карл Злой и англичане станут защитниками, прозрение парижан
наступило довольно скоро. Прежде всего, из-за двойной игры
Карла Наваррского, который хотел обмануть и регента Карла, пообещав тому помирить с парижанами, и самих парижан ложными
клятвами о союзе против регента 58. Несколько неудачных стычек
с войсками регента Карла, где пострадало множество парижан,
усилили их недовольство 59. Судя по официальной версии, парижане вроде бы уже искали прощения у регента и готовы были зачто никто не осмеливался ему противоречить из боязни тут же быть убитым
(Froissart J. Chroniques. Р. 61).
56
«ut esset eorum capitaneus et defensor contra suos quoscumque adversarios, excepto
contra dominum regem Franciae Johannem qui in Anglia tenebatur» (Chronique
latine de Guillaume de Nangis. P. 259).
57
«ennemis du Roy et du royaume de France» (Chronique des règnes de Jean II…
P. 189); «Anglici, qui erant regni inimici capitales» (Chronique latine de Guillaume
de Nangis. P. 266); «les purs ennemis de leur droit seigneur le roy de France»
(Chronique des quatre premiers Valois. P. 80).
58
Парижане теперь открыто обвиняли Карла Злого в заключении мира с регентом «без них» (sans euls) и угрожали, что обойдутся без его помощи. Тот
передал им якобы новое условие от регента: в обмен на уплату парижанами
600 тысяч экю в качестве начального выкупа за короля им обещано прекращение уголовного преследования. На это парижане ответили, что не заплатят
ни денье (que ilz n’en paieroient ja denier) (Chronique des règnes de Jean II…
P. 189–195).
59
Первая имела место 11 июля возле укреплений Парижа, у Корбейля, вторая –
14 июля у наскоро возведенного людьми регента из лодок моста через Сену
(Шарантонский мост), у Сент-Антуанских ворот, причем там появился сам регент Карл. Потери были с обеих сторон, но парижане потеряли больше людей
(Chronique des règnes de Jean II… P. 193–194, 196–198; Lescot R. Chronique. P. 129).

Парижане в восстании Этьена Марселя

ключить с ним мир, но только на своих условиях: все прежние соглашения остаются в силе, а Карл снимает блокаду 60. Сторонник
восставших Жан де Венетт оправдывает парижан, вполне удачно
защищающихся от всех, кто им вредит, а всю вину за потери возлагает на Карла Злого 61.
Глухое недовольство тупиковой ситуацией вылилось 21 июля,
после стычки в одной из таверн, в массовые столкновения парижан с англичанами. Более тридцати англичан были убиты, самые
знатные (около 50 человек) заключены под стражу в Нельском замке, еще 400 человек – по другим замкам Парижа. Вот тут впервые
ясно обозначился конфликт глав города, Этьена Марселя прежде
всего, и масс парижан. Убийства и аресты англичан были и незаконны, и несправедливы 62. Это попытался разъяснить собранным
22 июля на Гревской площади людям Карл Злой. Но привычное
красноречие не помогло: толпа скандировала, что всех англичан
следует перебить, и призвала Этьена Марселя, Карла Злого и других «правителей города» присоединиться к парижанам и дать бой
английским наемникам 63. За первым конфликтом Этьена Марселя
с парижанами последовали уже открыто предательские действия
купеческого прево: сначала он предупредил англичан о грозящей
им опасности, так что поход парижан в Сен-Клу закончился их разгромом и потерей до 600 человек убитыми, а 27 июля «вопреки воле
народа» освободил без выкупа заключенных в Лувре англичан 64.
Даже без свидетельств хронистов можно себе представить,
как теперь парижане относились к Этьену Марселю. Официальный хронист Пьер д’Оржемон утверждает, что люди с тех пор
арактерно, что когда обнадеженные этими переговорами люди регента, в их
Х
числе казначей Матье Гет, попытались 20 июля войти в город, их не впустили; а узнав, что они от Карла, парижане ответили: «Так и ступайте к нему»
(Chronique des règnes de Jean II… P. 199–200).
61
«sed bene a quibuscumque eis nocere volentibus se defenderent resistendo»
(Chronique latine de Guillaume de Nangis. P. 260–261).
62
Автор «Хроники первых четырех Валуа» прямо обвиняет парижан в нарушении правил, ведь англичане прибыли по их приглашению и «для их же
защиты», и считает последующие действия англичан против парижан справедливым возмездием: «Et en eurent tort ceulx de Paris de les occire, en cas
qu’ilz estoient venuz à leur mandement et pour eulx aidier» (Chronique des quatre
premiers Valois. P. 81–82).
63
Chronique des règnes de Jean II… P. 201–202; Chronique des quatre premiers
Valois. P. 81.
64
Само помещение арестованных англичан в Лувре могло быть способом спасти
им жизнь, так как парижане намеревались перебить их всех, а Этьен Марсель
уговорил взять за них выкуп, сыграв на меркантильности горожан.
60

С.К. Цатурова

стали роптать, и приводит любопытный эпизод: когда освобожденных англичан вели к воротам Сент-Оноре, конвоиры угрожающе вопрошали у толпы, «не хочет ли кто что-то сказать по
этому поводу?»; и никто не решился, хоть и очень были «опечалены и разгневаны сердцем». Автор «Нормандской хроники» тоже
упоминает о ропоте парижан и их отношении к Этьену Марселю
как к предателю; а Фруассар подытоживает: «парижане были разгневаны Этьеном Марселем и больше не любили его как прежде,
говоря, что он их предал» 65.
Вслед за этим взрывом «патриотизма» парижане продемонстрировали и вовремя проснувшуюся лояльность. Вне зависимости
от того, была или нет внутри группы нотаблей Парижа проправительственная партия, осуществившая в итоге 31 июля физическую
ликвидацию предводителей восстания во главе с Этьеном Марселем, ясно, в какой благоприятной атмосфере она действовала.
Без обиды парижан и ощущения ими предательства Этьена Марселя действия этой партии не были бы столь успешными. Показательно, что убийца Этьена Марселя Жан Майяр, произнесший
речь перед толпами парижан 31 июля, напомнил о предательстве
купеческим прево интересов жителей города. Официальная версия, поддерживаемая всеми хронистами, квалифицирует события 31 июля как Божий промысел по спасению города и людей 66.
« forment à murmurer… en fussent moult dolens de la dicte ville de Paris… en estoit
le peuple de Paris forment esmeu en cuer contre le dit prevost des marchans et contre
les autres gouverneurs» (Chronique des règnes de Jean II… P. 204–205); «le peuple
de Paris prist à murmurer, et le prindrent pour trahiteur» (Chronique normande de
XIVe siècle. P. 134); «en furent durement couroucié sur lui, ne oncques depuis de
l’amèrent tant que devant… trop durement blamés li prévos des marchans de la
communauté de Paris, et dissent que il les avoit trahis» (Froissart J. Chroniques.
Р. 67, 69).
66
«Toutesvoies, Dieux, qui tout voit et qui vouloit la dicte ville sauver, ordena
en la maniere qui s’ensuit… dont plusieurs tenoient que c’estoit ordenance de
Dieu» (Chronique des règnes de Jean II… P. 205, 210); «Sed unum proponit
homo, aliter ordinat Deus et disponit» (Chronique latine de Guillaume de Nangis.
P. 270); «Causam suam Deo beate Virgini Marie et beato Dyonisio devotissime
commendavit… civitas ad obedientiam ejus venit» (Lescot R. Chronique. P. 132);
«Par la voulenté de nostre seigneur Jhesu Crist et par droicte inspiration divine…
recours à leur droit seigneur, monseigneur le regent… Nostre seigneur Jhesu Crist
et sa benoicte doulce mere garantirent la noble cité de Paris d’estre desolée… par
inspiration divine et la misericorde de Dieu que la dicte cité ne fust ou eust esté
pillie, destruicte et degastée, et les gens occiz, que Dieu ne voult, la syenne grace et
merci» (Chronique des quatre premiers Valois. P. 83, 86); «espira et esvilla Dieux
aucuns bourgeis de Paris» (Froissart J. Chroniques. Р. 74).
65

Парижане в восстании Этьена Марселя

Впоследствии появились версии о чудовищных планах Этьена Марселя и его «секты» по «усмирению парижан»: якобы он
намеревался тайно впустить в Париж войска Карла Злого, дабы
те силой подчинили его, убив всех несогласных, чьи дома уже
помечены были особыми знаками (предвестие Варфоломеевской
ночи); по версии Фруассара, наоборот: лишь дома, помеченные
крестом (или иным знаком на дверях и окнах), нельзя было трогать, все прочие были приговорены 67. Но подобное вряд ли было
возможно, учитывая количество недовольных парижан. Эти маловероятные версии призваны скрыть затруднение при описании
диаметрально противоположного поведения парижан, за десять
дней до того отказавшихся оплатить полное прощение некоторой
суммой в счет выкупа короля из плена, а теперь дружно стекавшихся под штандарт (banniere du roy de France) короля по боевому
кличу «Монжуа». Этьен Марсель был убит у Сент-Антуанских
ворот своими же приближенными во главе с Жаном Майяром, но
парижане активно поддержали этот переворот, рыская по городу
и убивая других глав восстания. А когда заключенных в Шатле
прежде любимого оратора Шарля Туссака и других «народных
кумиров» вели на казнь на Гревскую площадь, народ кричал им
вслед «Монжуа» и потрясал оружием 68. Больше всех смущен этой
переменой Жан де Венетт, удивляясь поведению парижан, и как
быстро они попрятали сине-красные шапки, которые прежде но« et homines sibi contrarios tales et tales, quorum ostia signatu reperiret, trucidaret»
(Chronique latine de Guillaume de Nangis. P. 269); «regi Navarre civitatis
dominium pollicendo, jam contradicentium sibi ostia domorum signari fecerant
ut sic in ingressu suo cogniti variis suppliciis interirent» (Lescot R. Chronique.
P. 132); «on lui ouverroit les portes, et ainsi pourroient occire touz leur nuisans
(Chronique normande de XIVe siècle. P. 134); «s’il venoit à Paris o le dit roy de
Navarre et ses gens d’arme aussi, la cité de Paris seroit destruicte, pillée et gastée»
(Chronique des quatre premiers Valois. P 83); «et devroient courir et rober toutte
le chité, et ochire hommes et femmes sans pité et sans merchy, excepté chiaux et
celles qui demouroient ens ès hostels et ès maisons où ungs signes de croix, tels
qu’il devisèrent, devoit estre fais et escrips… pour courir et destruire Paris, les
devoient trouver toutes ouvertes, et ne devoient li dit coureur déporter homme, ne
femme, de quel conversation que il fuissent, mès tout mettre à l’épée, où uns signes
que li ennemi devoient cognoistre, ne seroit trouvés as huis et as fenestres de chiaus
de Paris» (Froissart J. Chroniques. Р. 74, 76).
68
Пьер д’Оржемон, описывая эти расправы, обращает особое внимание на то,
что убитые были раздеты и брошены на публичное поношение, как сами они
поступили с телами маршалов 22 февраля (Chronique des règnes de Jean II…
P. 207–210); это же находим и у Продолжателя Хроники Ришара Леско
(Lescot R. Chronique. P. 132–133); позднее эта деталь была упомянута в поэме
Эсташа Дешана (Froissart J. Chroniques. Р. 482–483).

С.К. Цатурова

сили, и радовались казням прежних своих вожаков 69. В нормандской летописной традиции эту расправу и вовсе отнесли на счет
регента Карла: якобы он в обмен на прощение парижан потребовал убить всех заключенных в тюрьмы сторонников восстания,
иначе его ноги не будет в Париже 70. Автор «Хроники первых
четырех Валуа» недвусмысленно намекает на холодный прагматизм парижан, и это ближе всего к истине: главная причина перемены – голод и коллапс торговли по Сене, основного источника
процветания Парижа, вследствие чего там порешили, что регент
и парижане – это части «единого тела», и он их охотно пощадит
как свое будущее наследие 71.
Расправа парижан над заправилами города стала еще одним
доказательством важной роли широких масс в восстании. Париж
представлял теперь абсолютную ценность для короны и королевства, так что Карл в письме брату позднее радовался, «что Бог
вернул ему сердца подданных и спас город от разрушения» 72.
Но торжественный въезд регента Карла в Париж 2 августа 1358 г.
был совсем не триумфальным. Въехал он вооруженным, что было
символом завоевания города, пусть и без боя, хотя встречен был
с почестями и «радостно» 73. По многим свидетельствам, ему
было неприятно видеть выставленные по ходу кортежа трупы
убитых «бунтовщиков» – якобы для демонстрации лояльности,
а на деле – г розное предупреждение о решимости жителей защи« et odium quod contra ducem regentem prius habebatur, in contrarium commutatum
est… illi qui cum praeposito villam antea gubernabant, et de quorum consilio
in omnibus agebatur; inter quos fuerunt aliqui burgenses multum solemnes et
eloquentes» (Chronique latine de Guillaume de Nangis. P. 272–273).
70
«il mande que ceulz qui estoient emprisonnez feussent mis à mort et qu’il n’entreroit
à Paris tant que ilz feussent en vie (Chronique normande de XIVe siècle. P. 135–
136); «en disant que jamès en Paris n’enstreroit jusques à tant qu’il lui eussent
rendu le prevost des marcheanz ou mort ou vif» (Chronique normande de Pierre
Cochon. P. 101).
71
«Lequel comme nostre chief nous gardera comme ses membres et sa cité deffendra
de ses ennemis et les noz comme son propre heritage» (Chronique des quatre
premiers Valois. P. 84).
72
Копию этого письма обнаружили в архиве Турина: «notre bon peuple… sans
notre sceu, avec nos dis amis se esmut contre le dit prévos et nos autres traîtres… nous avoit rendus les cuers de nos bons subgiés» (Опубликовано в: Froissart J. Chroniques. Р. 476).
73
«le regent s’en vint à Paris en fait d’armez descouvertez, et fu recheu à grant
noblesche et à grant honnour» (Chronique normande de Pierre Cochon. P. 101);
«villam pacificus cum suo exercitu ingrediens honorifice receptus est» (Lescot R.
Chronique. P. 133).
69

Парижане в восстании Этьена Марселя

щать свои интересы всеми средствами. Не случайно при въезде
в Париж регент распустил свое войско, опасаясь вводить иностранных наемников и помня о недавней участи англичан 74.
О тревожной для власти атмосфере свидетельствует эпизод,
рассказанный Кристиной де Пизан спустя полвека в панегирике Карлу V Мудрому. Во время следования кортежа Карла при
вступлении в Париж 2 августа 1358 г. кто-то из толпы громко выкрикнул: «Клянусь Богом, сир, если бы меня послушались, вы бы
никогда не вошли сюда; но и теперь вас здесь ничего хорошего
не ждет». Карл остановил порыв графа Танкарвиля, ехавшего рядом, наказать наглеца 75. Мало того, Карл велел собрать парижан
на Гревской площади перед Ратушей 4 августа и вновь обратился
к ним с речью. Он не обвинял, а убеждал в преступности зачинщиков восстания и призывал всех к прощению и примирению
ради мира и единства 76.
Несмотря на подчеркнуто примирительную позицию Карла
в Париже сохранялось напряжение и готовность защищаться. Париж не был покорен и мог взорваться в любую минуту. Спустя
пару месяцев в городе был раскрыт заговор, 25 октября 1358 г.
начались аресты, а 29 октября парижане «по наущению друзей»
арестованных (21 человек из лучших фамилий города) пошли
толпами к Ратуше, требуя у нового купеческого прево обратиться
к Карлу и освободить арестованных или назвать причину их ареста. Переживали они не столько за этих конкретных лиц, сколько за себя, говоря, не без основания, что так же можно поступить со всеми парижанами, и их теперь будут брать одного за
другим, ведь они почти единодушно соучаствовали в действиях
Этьена Марселя и глав города. Купеческий прево Жан Кюльде
«против воли» отправился к Карлу в Лувр, тот согласился вновь
прийти на Гревскую площадь и назвать причину, пообещав, что
отпустит всех, если парижане после его слов снова этого захотят.
hronique des quatre premiers Valois. P. 86.
C
«Par Dieu, Sire, se j’en feusse creues, vous n’y fussiez jà entrés; mais, au fort, on y
fera peu pour vous» (Christine de Pisan. Le livre des fais et bonnes meurs du sage
roy Charles Quint. Paris, 1836. P. 619 (Nouvelle collection des mémoires relatives
à l’histoire de France / Éd. J-F. Michaud, J. J. Poujoulat; T. I)).
76
Chronique normande de XIVe siècle. P. 136; по свидетельству официального
хрониста Пьера д’Оржемона, только тут из речи Карла парижане с удивлением узнали, что многие, чьи дома были помечены знаками, избежали смерти:
«avoient esté plusieurs maisons de Paris signées à divers seingz; dont moult de
gens estoient forment esbahiz en la dicte ville» (Chronique des règnes de Jean II…
P. 212).
74
75

С.К. Цатурова

Так и поступил: 30 октября на Гревской площади Карл давал парижанам объяснения о причинах арестов. Назвав арестованных
«предателями и сторонниками Карла Злого», он даже представил
толпе свидетеля – зятя одного из арестованных, который подтвердил истинность сказанного регентом. После такого никто уже не
осмелился требовать освобождения арестованных, но их все же
23 ноября освободили 77.
Когда в 1359 г. нависла угроза вторжения англичан, и короне нужны были все возможные соратники, в том числе король
Наваррский, регент не осмелился впускать того в Париж, не заручившись согласием парижан, собрав их представителей в зале
Парламента и спросив у них позволения впустить Карла Злого.
От имени властей и жителей города ответ дал мэтр Жан де Марэ,
адвокат Парламента: парижане разрешают Карлу Наваррскому
въехать в Париж, но чтобы в его свите не было «предателей», перечисленных поименно 78.
Это были последние прямые отголоски восстания Этьена
Марселя. Но память о нем сохранилась в тех изменениях во взаимоотношениях Парижа с верховной властью, которые раскрывают истинный масштаб произошедших событий для короны и общества.
Резко повысился политический вес Парижа. События восстания высветили способность столицы повести за собой страну.
Впервые Париж выступил на политической сцене как «единое
тело», состоящее из трех частей – Города (ремесло и торговля),
Церкви (клир и монастыри) и Университета (магистры и студенты). Активность парижан заставила власти отныне с ними считаться и учитывать их интересы. Карл V с тех пор всегда советовался с парижанами при принятии важных решений; в союзе
с парижанами он осуществил и часть реформ в духе мятежных
Штатов 1356‒1358 гг.79
В политическом плане альтернативы Парижу больше не было:
он сделался центром принятия решений, он один мог вместить
и формирующиеся органы королевской власти, и растущий двор.
Но и Парижу для экономического процветания и политического
hronique des règnes de Jean II… P. 220‒224.
C
«ne le voult-il ou n’osa faire venir à Paris jusques il eust parlé au peuple sur ce…
se ce n’estoit de leur gré» (Ibid. P. 244‒245).
79
Autrand F. Charles V. P. 369; Cazelles R. Les mouvements revolutionnaires du
milieu du XIVe siècle et le cycle de l’action politique // Revue historique. 1962.
Vol. 228. P. 304‒305.
77
78

Парижане в восстании Этьена Марселя

веса необходимы были король и двор 80. Осознание обеими сторонами взаимного интереса помогло быстро залечить рану. Карл V
стал самым «оседлым» сувереном, он сделал Париж своей главной, предпочтительной резиденцией, не покидал надолго город,
а летом не уезжал за пределы Парижского бассейна.
Власти сделали ставку не столько на легальное насилие,
сколько на любовь парижан. Карл начал сражение за сердца
людей умело и энергично. Он намеренно отказался от мщения,
а все казни состоялись до его возвращения; сразу по его возвращении в Париж городу было даровано 10 августа 1358 г. общее
прощение (abolition) – единственному из всех городов, участвовавших в восстании; на генерального прокурора короля и других
судейских была наложена печать молчания (silence perpetuelle)
обо всем произошедшем 81. Органы городской администрации
(выборные купеческий прево, эшевены и штат их помощников)
никак не пострадали. Прощения и милости рекой полились на
отдельных участников восстания и их родственников 82. Не были
обойдены поощрениями исполнители переворота 31 июля – Жан
Майяр, Пипин дез Эссар и верные власти чиновники. Прощены
были ряд глав восстания, например, университетский теолог Робер де Корби, а его потомок, Арно де Корби, сделал блестящую
чиновную карьеру, став канцлером Франции при Карле VI. В индивидуальных письмах помилования неизменно повторялось
как заклинание, что парижане сами наказали главарей восстания
и добровольно повернулись к законной власти, прося о снисхождении.
В среде чиновников, ставших в ходе восстания «козлами отпущения» за ошибки власти, понимали вынужденность этой по а эту взаимную заинтересованность короны и парижан прозорливо указал
Н
Б. Гёне: Guenée B. Paris et la cour du roi de France au XIVe siècle // Villes, bonnes
villes, cités et capitales: Etudes d’histoire urbaine (XIIe‒XVIIIe siècle) offertes à
B. Chevalier / Éd. M. Bourin. Tours, 1989. P. 259‒265.
81
В тексте указа перечислены прегрешения парижан (15 пунктов), прощение же
обосновывалось их доверчивостью, незнанием и верой в то, что это служит
общему благу, а также их любовью и верностью, доказанными путем уничтожения «предателей, бунтовщиков и врагов королевства» (Ordonnances des rois
de France de la troisième race: 22 vols. Paris, 1723‒1849. Vol. IV. P. 346‒348).
82
Не забыты милостями были даже вдова Этьена Марселя и его брат Жан,
а также вдовы Шарля Туссака и Жиля Марселя: все получили пенсионы или
часть конфискованного имущества, а также прощение, восстановление репутации и доброго имени (Luce S. Pièces inédites relatives à Etienne Marcel //
Bibliothèque de l’École des chartes. 1861. T. XXI. P. 81‒82, 91).
80

С.К. Цатурова

литики всепрощения. А что еще оставалось делать? Не воевать
же с Парижем, не наказывать же поголовно гигантский город?
Спустя сто лет потомственный королевский чиновник Жан Жувеналь дез Юрсен приводил в пример поведение Карла V Мудрого,
когда упрекал его внука, короля Карла VII в небрежении Парижем
из-за обиды на парижан после бегства весной 1418 г. (при вступлении в город войск герцога Бургундского). Он писал: «Да, вы
потерпели от них неудовольстие, но ведь вы все простили, и надо
там бывать, ведь это столица королевства. Карл Мудрый тоже
много от парижан претерпел обид, но как только город вернулся
под его руку, он обосновался там и смог таким манером отвоевать и возвысить королевство» 83. Эта мудрая политика ухода от
конфронтации веками обеспечивала устойчивость власти и прочно закрепилась в исторической памяти: яркий образец исторической мифологии – картина Люсьена Меленга (1879 г.), на которой
22 февраля 1358 г. Этьен Марсель спасает дофина Карла от разгоряченной толпы, надев на него шапку цветов Парижа.
Однако дух всеобщего прощения и забвения обид был глубоко
чужд идеологии легистов, последовательно и рьяно выстраивавших новый образ королевского суверенитета. Да и никто в обоих
лагерях не забывал об этих событиях, никого не обманули восхваления в королевских указах «взаимного прощения». Спустя
30 лет, после куда менее опасного и кровавого восстания «майотенов» в Париже в 1382 г. дяди короля Карла VI взяли реванш
и сурово наказали горожан, лишив их права избирать городскую
власть; должность купеческого прево станет надолго назначаемой королем en garde, и в этой расправе чувствуется месть за восстание Этьена Марселя, остававшееся неотмщенным в полной
мере 84.
Власть, вынужденная считаться с Парижем, теперь всегда была
начеку. «Революционные цвета» Парижа (сине-красный) были
запрещены и заменены на бело-зеленые 85. Король Карл V покинул Дворец на острове Ситэ, навсегда изменив местопребывание
монарха в Париже. Эта старейшая королевская резиденция отныJ uvénal des Ursins J. Écrits politiques / Éd. P. S. Lewis: 2 vols. Paris, 1978‒1985.
Vol. 1. P. 370.
84
Части людей, наказанных в 1383 г., припомнили их участие в событиях 1356‒1358 гг., например, Жану де Марэ и Никола Фламену (См.:
Bove B. Alliance ou défiance? Р. 145‒147).
85
Использовались парижанами во время торжественных въездов королей в Париж после коронации в 1364 и 1380 гг. См.: Mérindole Ch. de. Op. cit. P. 294.
83

Парижане в восстании Этьена Марселя

не исполняла лишь «представительские функции», но оказалась
слишком открытой для толп парижан, опасных и ненадежных 86.
Допустимо ли считать восстание Этьена Марселя проигранным парижанами, их неудачей? Восхваляя Великий Мартовский
ордонанс 1357 г., Жюль Мишле так определял его новаторство
и одновременно обреченность на неудачу: «он передавал власть
народу, когда народа еще не было» 87. Проделанное исследование,
надеюсь, показывает: народ уже был и умел добиваться своих целей, хотя и не столь масштабных, как хотелось участникам реформаторских Штатов. «Великую хартию вольностей» получить
не удалось. Но определяющим лейтмотивом функционирования
политического общества Франции и национальным мифом становится идея об особой «французской свободе», которую корона
обязана уважать, если не хочет, в том числе, и повторения кровавой драмы в Париже 1356‒1358 гг.
БИБЛИОГРАФИЯ
Хачатурян Н. А. Сословная монархия во Франции XIII‒XV вв. М.,
1989.
Цатурова С. К. Парижский университет в восстании Этьена Марселя: (не только идеологические функции средневековых университетов) // Universitas historiae: Сборник статей в честь Павла Юрьевича
Уварова. М., 2016. С. 285‒292.
Цатурова С. К. Формирование института государственной службы
во Франции XIII‒XV веков. М., 2012.
Autrand F. Charles V le Sage. Paris, 1994.
Avout J. d’. 31 juillet 1358: Le meurtre d’Etienne Marcel. Paris, 1960.
Bove B. Alliance ou défiance? Les ambiguités de la politique des
Capétiens envers leur capitale entre le XIIe et le XVIIe siècle // Actes des
congrès de la Société des historiens médiévistes de l’enseignement supérieur
public. 36e congrès. Istanbul, 2005. Les villes capitales au Moyen Age. Paris,
2006. Р. 131‒154.
Cazelles R. Etienne Marcel, champion de l’unité française. Paris, 1984.
Cazelles R. Les mouvements revolutionnaires du milieu du XIVe siècle et
le cycle de l’action politique // Revue historique. 1962. Vol. 228. P. 279‒312.
ак и задумывалось при реконструкции Дворца в 1296‒1313 г., в соответствии
Т
с создаваемым новым образом королевской власти. О символическом и политическом значении Дворца в Ситэ подробнее см.: Цатурова С. К. Формирование института государственной службы во Франции XIII‒XV веков. М., 2012.
С. 454‒467.
87
Michelet J. Histoire de France. Paris, 1879. Vol. 3. P. 304.
86

С.К. Цатурова

Cazelles R. Société politique, noblesse et couronne sous Jean II et
Charles V. Genève; Paris, 1982.
Coville A. Les premiers Valois et les débuts de la Guerre de Cent Ans,
1328‒1422 / Sous la dir. de E. Lavisse. Paris, 1982. T. 5: Histoire de la France
au moyen âge: IIIe siècle – 1 492.
Delachenal R. Histoire de Charles V. Paris, 1909‒1928. 5 vols.
Demurger A. Temps de crises, temps d’espoirs: XIVe‒XVe siècle. Paris,
1990. (Nouvelle histoire de la France médiévale; Vol. 5).
Guenée B. Paris et la cour du roi de France au XIVe siècle // Villes,
bonnes villes, cités et capitales: Etudes d’histoire urbaine (XIIe–XVIIIe
siècle) offertes à B. Chevalier / Éd. M. Bourin. Tours, 1989. P. 259‒265.
Jourdain C. L’Université de Paris au temps d’Etienne Marcel // Revue
des questions historiques. 1878. Vol. 24. P. 548‒566.
Krynen J. Entre la Réforme et la Révolution: Paris, 1356‒1358 // Les
Révolutions françaises / Éd. F. Bluche et S. Rials. Paris, 1989. P. 87‒112.
Lacabane L. Mémoire sur la mort d’Etienne Marcel // Bibliothèque de
l’École des chartes. 1840. Vol. I. P. 79‒98.
Lot F., Fawtier R. Histoire des institutions françaises au moyen âge:
3 vols. Paris, 1957‒1962. Vol. 2: Institutions royales.
Luce S. Examen critique de l’ouvrage intitulé Etienne Marcel et le
gouvernement de la bourgeoisie au XIVe siècle (1356‒1358) par F. T. Perrens
// Bibliothèque de l’École des chartes. 1860. Vol. 21. P. 241‒282.
Merindole Ch. de. Mouvements sociaux et troubles politiques à la fin
du Moyen âge: Essai sur la symbolique des villes // Violence et contestation
au Moyen âge: Actes du 114e CNSS (Paris, 1989). Paris, 1990. P. 267‒302.
Michelet J. Histoire de France. Paris, 1879. Vol. 3.
Mollat M., Wolff Ph. Les Révolutions populaires en Europe aux XIVe et
e
XV siècles. Paris, 1993.

УДК 94(430+439+437)“1368/1437”

Н. Н. Наумов
КОНЦЕПЦИЯ «ОТКРЫТОСТИ» ТЕРРИТОРИЙ ПЕТЕРА
МОРАВА ПРИМЕНИТЕЛЬНО К ПОЛИТИЧЕСКОЙ
СИСТЕМЕ СИГИЗМУНДА ЛЮКСЕМБУРГСКОГО
(К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ)
В первой части статьи рассмотрены научные взгляды немецкого историка Петера Морава, в частности его трактовка института двора в позднесредневековой
Империи (ок. 1350 – ок. 1450) и предложенная им классификация корпораций
и территорий в зависимости от их «открытости» королю или императору. Во
второй части рассматриваются перспективы применения данной концепции
к изучению политической системы Сигизмунда Люксембургского (1368–1437),
в том числе его взаимоотношений с политической элитой Венгерского и Чешского королевства.
Ключевые слова: Сигизмунд Люксембургский, королевский двор, социально-политическая история.

Западногерманский медиевист Петер Морав (1935–2013) внес
свой вклад в изучение истории позднесредневековой Европы, однако центральной темой его исследований являлась королевская /
императорская власть в Германии в свете социально-политической истории 1. Взаимоотношения короля с имперской элитой, королевский двор как орган управления, королевская и княжеская
власть и институционализация Империи в XV в. (так называемая
«имперская реформа») – эти проблемы активно разрабатывались
Моравом 2 и изучаются его учениками – Паулем Йоахимом Хай Хабилитационная диссертация, защищенная Моравом в 1971 г. («König, Reich
und Territorium im späten Mittelalter: Prosopographische Untersuchungen zur
Kontinuität und Struktur königsnaher Führungsgruppen»), осталась неизданной.
Результаты исследований представлены историком в статьях.
2
Наиболее значительные статьи Морава по данным темам: Moraw P. Beamtentum
und Rat König Ruprechts // Zeitschrift für die Geschichte des Oberrheins. 1968.
Bd. 116 (Der neuen Folge 77. Bd.). S. 59–126; Idem. Personenforschung und
deutsches Königtum // Zeitschrift für historische Forschung. 1975.Bd. 2. S. 95–108;
Idem. Franken als königsnahe Landschaft im späten Mittelalter // Blätter für deutsche
Landesgeschichte. 1976. Bd. 112. S. 123–138; Idem. Versuch über die Entstehung
des Reichstags // Politische Ordnungen und soziale Kräfte im Alten Reich / Hrsg.
von H. Weber. Wiesbaden, 1980. S. 1–36; Idem. Wesenzüge der «Regierung» und
«Verwaltung» des deutschen Königs im Reich (ca. 1350–1450) // Histoire comparée
de l’administration (IVe–XVIIIe siècles) / Publ. par W. Paravicini et K. F. Werner.
1

100

Н.Н. Наумов

нигом, Райнером Кристофом Швингесом и Сабиной Веферс 3.
И тот, кто исследует правление Сигизмунда Люксембургского
(1368–1437) – германского короля и императора, короля Венгрии
и Чехии – не может проигнорировать труды Морава, хотя историк посвятил этому правителю лишь одну статью 4. Морав был
представителем того поколения ученых, которое в 1960–1980-х
годах попыталось пересмотреть подходы к немецкой «конституционной истории» и поставить ряд вопросов, которые в то время
представлялись неочевидными. Какими ресурсами располагал
германский король, чтобы «утвердить себя» в Империи? 5 В чем
специфика двора как инструмента управления в средневековом
обществе? 6 Какие факторы определяли поведение главных игроMünchen, 1980. P. 149–167; Idem. Fürstentum, Königtum und «Reichsreform» im
deutschen Spätmittelalter // Blätter für deutsche Landesgeschichte. 1986. Bd. 122.
S. 117–136; Idem. Was war eine Residenz im deutschen Spätmittelalter? // Zeitschrift
für historische Forschung. 1991. Bd. 18. S. 461–468; Idem. Regionen und Reich
im späten Mittelalter // Regionen und Föderalismus: 50 Jahre Rheinland-Pfalz /
Hrsg. von M. Matheus. Stuttgart, 1997. S. 9–29; Idem. Politische Landschaften
im mittelalterlichen Reich: Probleme der Handlungsdichte // Landschaften im
Mittelalter / Hrsg. von K.-H. Spieß. Stuttgart, 2006. S. 153–166.
3
Heinig P.-J. Reichsstädte, freie Städte und Königtum, 1389–1450: Ein Beitrag zur
deutschen Verfassungsgeschichte. Wiesbaden, 1983; Idem. Kaiser Friedrich III
(1440–1493): Hof, Regierung, Politik. 3 Bde. Köln, 1997; Schwinges R. Cr. Deutsche
Universitätsbesucher im 14. und 15. Jahrhundert: Studien zur Sozialgeschichte des Alten
Reiches. Stuttgart, 1986; Wefers S. Das politische System Kaiser Sigmunds. Stuttgart,
1989; Eadem. Das Primat der Außenpolitik: Das politische System des Reiches im 15.
Jahrhundert. Berlin, 2013.
4
Moraw P. König Sigismund in der Herrscherabfolge des deutschen Spätmittelalters //
Sigismund von Luxemburg: Kaiser und König im Mitteleuropa / Hrsg. von J. Macek,
E. Marosi, F. Seibt. Warendorf, 1994. S. 27–43.
5
Морав П. Вормский рейхстаг 1495 г. // Средние века. 1997. Вып. 60. С. 202–222
(особенно – с. 207). Следует отметить, что сходные вопросы занимали и тогдашних венгерских и чешских историков в контексте их собственной истории.
Так, Пал Энгель полагал, что придворные должности и королевские замки
были одним из подобных ресурсов, позволявших венгерскому королю приблизить и привязать к себе того или иного феодала и добиться осуществимости
своей воли путем поддержания баланса сил. В работах Зд. Фиалы и И. Спевачека рассматривается проблема взаимоотношений королевской власти и знати
в предгуситской Чехии. См.: Engel P. Királyi hatalom és arisztokrácia viszonya
a Zsigmondkorban: 1387–1437. Budapest, 1977; Fiala Zd. Předhusitské Čechy:
1310–1419. Český stat pod vládou Lucemburků. Praha, 1968; Spěvaček J. Dualismus
politické moci v pojetí vlády Karla IV.: (k otázce vzájemného vztahu titulu českého
krále a římského císaře // Sborník Společnosti přátel starožitnosti. 1992. Sv. 3.
S. 77–84.
6
Moraw P. Personenforschung und deutsches Königtum… S. 95–98; Idem.
Organisation und Funktion der Verwaltung im ausgehenden Mittelalter… S. 21–65.

Концепция «открытости» территорий Петера Морава

101

ков – германского короля и князей? 7 В этой связи представляется целесообразным дать характеристику теориям Петера Морава
и обосновать их перспективность для исследования взаимоотношений между Сигизмундом и элитой Империи и королевств.
В настоящей статье будут рассмотрены взгляды историка на институт двора, а также связанная с ними концепция «открытости»
территорий.
Государство и двор. В 1950-е–1960-е годы (время становления
Морава как историка) в западногерманской исторической науке обозначился отказ от основных положений классического немецкого
историзма, восходящего к Леопольду фон Ранке и Генриху Риккерту: под французским влиянием история стала пониматься как наука
не об индивидуальных людях, объектах и ситуациях, но «об общественных изменениях, элементах континуитета в социальной структуре, закономерностях в развитии» 8. Стали заметны недостатки
общепонятийного аппарата, в выработке которого немецкоязычная
медиевистика прежде ориентировалась на современную ей действительность XIX–XX вв. Отто Бруннер выдвинул тезис о необходимости введения в оборот новых терминов применительно к средневековым сообществам, которые не имели «конституции» (нем.
Verfassung), «государства» (нем. Reich / Staat), «народа» / «нации»
(нем. Volk) и «общества» (нем. Gesellschaft) в современном смысле 9.
В результате подобной критической рефлексии возникли либо были
актуализированы новые термины, более подходящие для познания
О причинах прежней непопулярности этой темы в западной медиевистике см.:
Хачатурян Н. А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. М.,
2008. С. 228.
7
Moraw P. Von offener Verfassung zu gestalteter Verdichtung: Das Reich im späten
Mittelalter 1250 bis 1490. Frankfurt-am-Main, 1989.
8
Iggers Georg G. Deutsche Geschichtswissenschaft: Eine Kritik der traditionellen
Geschichtsauffassung von Herder bis zur Gegenwart. München, 1971. S. 351.
9
Brunner O. Land und Herrschaft. Grundfragen der territorialen Verfassungsgeschichte
Österreichs im Mittelalter. Wien; Wiesbaden, 1959 (4. veränderte Auflage). S. 111–113,
163. Бруннер сформулировал свой тезис так: «Если Георг фон Белов захотел бы
интерпретировать древние источники современными терминами, то он потерпел
бы неудачу». Социальная история в этом смысле была для Бруннера «точкой зрения, которая ставит в центр рассмотрения внутреннюю структуру людских объединений», все равно каких, необязательно «народа» и «нации». Точно так же
и политическая история «имеет своим предметом не политику… в современном
смысле как борьбу за власть», но любые устремления действующих лиц, стремящихся «политически самоутвердиться». Взгляды Бруннера оказали на Морава
большое влияние. См.: Brunner O. Neue Wege der Sozialgeschichte. Göttingen, 1956.
S. 7–9.

102

Н.Н. Наумов

средневековой действительности. Они либо обобщали содержание,
так что оказывались употребимыми по отношению ко всем этапам
исторического развития («устройство» – нем. Verfasstsein 10; «социальная сочлененность» – нем. Vergesellschaftetsein 11), либо же,
наоборот, его конкретизировали («старая Империя» – нем. das Alte
Reich 12), либо же делали и то и другое. В последнее свой вклад внес
и Петер Морав, предложив концепцию «двора-государства» (нем.
Hof-«Staat») 13.
Историк не раз подчеркивал вслед за Бруннером, что термин
«государство» уже сам по себе задает структуру политической
и социальной жизни определяемого явления 14, вызывая ассоциации с «государством-учреждением» (нем. Anstaltstaat), обладающим централизованными структурами абстрактного – бюрократического – управления (чиновничеством и регулярной армией)
для осуществления монополии на физическое насилие 15. Подобные институты в позднесредневековой Империи отсутствовали, и «лишь в Новое время будут предприняты попытки создать
управление из одного-единственного центра». Однако власть
тем не менее осуществлялась, и предпосылкой для этого были
«связи, основанные на взаимных интересах» 16. Ведь «ни один король не был в состоянии править в одиночку; ему приходилось
делиться властью на своем дворе с окружающей его элитой» 17.
Dunn Th. Die richtige Verfassung: Ein Beitrag zum Problem des richtigen Rechts.
Zürich, 1971. S. 107.
11
Brunner O. Neue Wege… S. 14, 31.
12
Politische Ordnungen und soziale Kräfte im Alten Reich / Hrsg. von H. Weber.
Wiesbaden, 1980.
13
Морав использовал термин «государство» (нем. Staat), однако всегда заключал его в кавычки, показывая, что речь идет не о современном государстве,
а об общем понятии властных отношений. Сочетание этого термина с другими, его конкретизирующими, давало подходящие рабочие обозначения:
«Staats»-volk – политический народ (привилегированные сословия во главе
с королем, обладающие монополией на власть), «Staats»-zweck – предназначение власти / понимание власти. См.: Moraw P. Von offener Verfassung zu
gestalteter Verdichtung… S. 68.
14
Moraw P. Personenforschung… S. 98–99.
15
Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft: die Wirtschaft und die gesellschaftlichen
Ordnungen und Mächte. Tübingen, 2014. Abt. 1: Schriften und Reden, Bd. 23:
Wirtschaft und Gesellschaft; Soziologie: unvollendet 1919‒1920 / Hrsg. von
K. Borchardt. S. 212.
16
Moraw P. Wesenzüge… S. 165–167.
17
Moraw P. Gedanken zur politischen Kontinuität im deutschen Mittelalter //
Festschrift für H. Heimpel zum 70. Geburtstag. Göttingen, 1972. Bd. 2. S. 45–60
(особенно – S. 53).
10

Концепция «открытости» территорий Петера Морава

103

Институт двора применительно к позднему Средневековью Морав определял «в духе Макса Вебера, как образование, выстроенное в первую очередь на личных связях носителей должностей
с господином» 18. Потому историк полагал, что в непосредственном управлении позднесредневековой Империей (ок. 1350 – ок.
1450) большую роль играют не институты двора – совет, канцелярия, суд, а группы приближенных короля (нем. königsnahe
Personenverbände). Эти группы, образовывавшиеся, укреплявшиеся и функционировавшие под воздействием разнообразных
социальных факторов 19, определяются Моравом через принадлежность к отдельным территориям и сословиям (например,
нюрнбергское бюргерство или франконские графы и бароны) 20.
Императорский двор, по Мораву, обладал «относительно широкой социальной базой» 21, представлял собой «центр социальной
системы» (нем. soziales Zentrum), непосредственно – через эти
самые территориально-сословные группы – связанный с управляемой территорией – Империей. Эта характерная черта двора
германского короля представлялась Мораву важнее, чем его «формальные» структуры, в том числе резиденция 22. «Чем говорить
о резиденции, было бы лучше вновь вернуться к теме двора» 23, –
такими словами заключил Морав свою критическую рецензию на
первый сборник комиссии по исследованию резиденций Гёттин Moraw P. Wesenzüge… S. 154–155.
Некоторые из выделенных Моравом в 1980 г. факторов («расположение и благодарность», «родство», «патронат и клиентелизм») почти в точности соответствуют тем, которые обозначил в своей работе 1979 г. Вольфганг Райнхард, попытавшийся перенести на немецкую почву так называемый «сетевой анализ».
Тот выделил следующие основные факторы возникновения социальных связей (нем. Verflechtung) внутри правящих кругов: «дружба», «родство», «происхождение из одной местности» (нем. Landsmannschaft) и «патронаж». См.:
Reinhard W. Freunde und Kreaturen: «Verflechtung» als Konzept zur Erforschung
historischer Führungsgruppen: Römische Oligarchieum 1600. München, 1979.
S. 19. В отечественной историографии Н. А. Хачатурян сходным образом
утверждает, что именно социальные связи – отношения родства, публичной
и частной службы, дружбы и солидарности – «делали эту общность (королевский двор. – Н
.Н.) корпорацией», пусть и не конституированной формально.
См.: Хачатурян Н. А. Власть и общество… С. 233.
20
Moraw P. Wesenzüge… S. 157–158.
21
Moraw P. Personenforschung… S. 102–104.
22
Moraw P. Was war eine Residenz im deutschen Spätmittelalter? (Zugleich
Rezension von: Vorträge und Forschungen zur Residenzenfrage / Hrsg. von
P. Johanek. (Residenzenforschung, Bd. 1). Sigmaringen, 1990) // Zeitschrift für
historische Forschung. 1991. Bd. 18. S. 463.
23
Ibid. S. 468.
18
19

104

Н.Н. Наумов

генской академии наук. Институт же двора историк толковал предельно широко – как «двор-государство», подразумевая, что вся
политическая структура Империи представляла собой иерархию
дворов, в той или иной мере связанных с верховным – королевским – двором 24.
Территории и группы. Одно из первых исследований Морава, предварявших его диссертацию, посвящено чиновной элите
и совету при короле Рупрехте из династии Виттельсбахов (1400–
1410), предшественнике Сигизмунда Люксембургского, и освещает проблему континуитета королевской власти в Германии 25.
Проанализировав состав лиц, историк пришел к выводу, что несмотря на смену правящей династии в 1400 и 1410 гг. в составе чиновной элиты и совета сохранялась группа «нетерриториальных» носителей должностей и советников 26 – т. е. тех, кто не
принадлежал к домену смещенного короля Венцеcлава (Чехия)
или к оплоту Рупрехта (Пфальц). Большую часть ее составляли
выходцы из Южной Германии – Франконии и пограничных с ней
территорий 27. Морав особенно подчеркнул, что наиболее успешные из них входили в число приближенных короля «как до, так
и после Рупрехта». Историк видел роль этой группы в «сохранении преемственности королевской власти» и «передаче представителю новой династии опыта, обретенного при дворе предшественников» 28. В конце работы Морав выдвинул гипотезу,
что «эта элита из клириков и мирян, знати и экспертов различ Moraw P. Versuch über die Entstehung des Reichstags… Wiesbaden, 1980. S. 14–
15. М. А. Бойцов высказал мнение, что «двор-государство» Морава больше
соответствует «системе управления еще франкского времени», чем той, которая существовала в Империи XIV в. Термин «двор-государство» М. А. Бойцов
воспринял как «особую форму политического устройства, при которой все
государственные функции концентрируются исключительно в деятельности
королевского двора» (Бойцов М. А. Имперские собрания в Германии во второй половине XIV века: Дисс. … канд. ист. наук. М., 1987. С. 23). Однако
здесь Морав подразумевал скорее не конкретно королевский двор, обладающий некоей монополией на власть, а «двор-государство» (нем. Hof-«Staat»)
как идеальный тип, противопоставленный «государству-учреждению» (нем.
Anstaltstaat) и обозначающий систему дворов: «не было двора без других дворов: к примеру, двор маркграфов Мейсенских во второй половине XIV века
невозможно представить без давления императорского двора в Праге». См.:
Moraw P. Was war eine Residenz im deutschen Spätmittelalter?… S. 463.
25
Moraw P. Beamtentum und Rat König Ruprechts… S. 59–126.
26
Ibid. S. 125.
27
Ibid. S. 106–109.
28
Ibid. S. 109.
24

Концепция «открытости» территорий Петера Морава

105

ного происхождения… словно выступала носителем государства
и, служа королевской власти из глубоко осмысленных собственных интересов, продвигала ее вперед, получая взамен покровительство и поддержку» 29. Впоследствии, историк, обозначивший
эту группу собственным термином «königsnah» (букв. – «близкий
к королю»), рассмотрел свое предположение на примере Франконии. Франконские графы в позднесредневековой Империи были,
по Мораву, подобной группой, «традиционно близкой к королевской власти», выступавшей по отношению к королю не только
в роли слуги (как остальная имперская элита, обязанная оказывать правителю «помощь, совет и содействие»), но также и «партнера» 30. С одной стороны, король защищал эту группу от более
крупных господ, стремившихся укрупнить за ее счет свои владения, с другой – сам нуждался в этой группе по трем причинам:
1) франконская знать была не столь сильным, но все же союзником его против князей, и притом в важнейшей части Империи;
2) отпрыски франконских родов пополняли группу тех, кому король мог поручить исполнение той или иной придворной должности; 3) при смене династии новоизбранный король находил в лице
франконских графов и господ своих первых союзников в Империи 31. В силу этих факторов Франкония, располагая весьма слабым весом в Империи в целом, имела крайне весомое значение
в глазах короля, а соответственно в его политической системе 32.
В цитируемой статье Морав подчеркивает, что при подобном
анализе «следует исходить в большей степени из исторической
просопографии, чем из политической истории» 33, т. е. именно
устойчивый тип поведения элитарных групп позволяет определить ту или иную территорию как в том или ином роде «открытую» / «закрытую» для королевской власти. Именно от степени
«открытости» (нем. königsoffen) территорий в конечном счете зависела перспектива осуществления в них королевских решений.
Наиболее «открытыми» историк считал наследные территории
королевской династии, на которые распространялась непосредственная территориальная власть короля (нем. Landeshoheit).
Франкония, Швабия и Средний Рейн определяются Моравом как
«близкие» территории (нем. Königsnahe Landschaften), чью эли Ibid. S. 126.
Moraw P. Franken als königsnahe Landschaft im späten Mittelalter… S. 128–138.
31
Ibid. S. 133–134.
32
Ibid. S. 138.
33
Ibid. S. 124.
29
30

106

Н.Н. Наумов

ту германские короли XIV–XV вв. традиционно брали на службу. Северные земли, романизированный Запад и Юго-Запад были
пространством, «географически удаленным» от короля (нем.
geographisch königsferne Landschaften), где его власть оказывалась менее осуществимой в силу более редких контактов местных элит с королем. Наиболее сложной задачей для короля было
добиться исполнения своей воли на «политически удаленных»
от него территориях под властью соперников из параллельных
династий и тех из курфюрстов, которые их поддерживали (нем.
politisch königsferne Landschaften) 34.
Концепция «открытости» территорий 35 вызвала интерес
и одобрение в западногерманской медиевистике. Без упоминания
о ней не обходится ни одно исследование по взаимоотношениям центральной и местной власти в Германии. Обзорные труды
сделали ее частью классического знания о позднесредневековой Империи 36. Однако при этом сам Морав признавал ограниченность своей теоретической схемы: «С тех пор всякий знает,
какие части некогда составляли политическую карту Германии,
одному мне неясно» 37. Эрнст Шуберт, историк, вместе с Бруннером и Моравом стремившийся к пересмотру путей германской
«конституционной истории», попытался уточнить ключевое понятие концепции (нем. Königsnähe – «близость» к королю). Он
пришел к следующим выводам. Во-первых, Франкония эпохи
Карла IV была лишена «характерной черты любой “близкой” территории – сети отношений между землей и королевским двором,
Данная классификация была представлена Моравом с незначительными отклонениями в 1983 и 1997 гг.: Moraw P. Organisation und Funktion von Verwaltung im ausgehenden Mittelalter… S. 24; Idem. Regionen und Reich im späten
Mittelalter… S. 18–19.
35
Термин «степень открытости… императору или королю», равно как эпитеты «близкий» / «далекий» применительно к территориям были предложены
М. А. Бойцовым как перевод семантического поля königsnah ‒ königsoffen ‒
königsfern (Бойцов М. А. Германский император XIV в.: инструменты реализации власти: (к постановке проблемы) // Власть и политическая культура
в средневековой Европе / под ред. Е. В. Гутновой. Москва, 1992. С. 107). Перевод, данный А. Ю. Прокопьевым («имперскоблизкие» / «имперскодальние»
территории), мне представляется не столь точным. Об Империи в этом смысле Морав считал уместным говорить лишь со времени Вормского рейхстага
1495 г. См.: Прокопьев А. Ю. Иоганн Георг I, курфюрст Саксонии (1589–1656):
Власть и элита в конфессиональной Германии. СПб., 2011. С. 22–23.
36
Krieger K.-F. König, Reich und Reichsreform im Spätmittelalter. München, 1992.
37
Moraw P. Politische Landschaften im mittelalterlichen Reich: Probleme der
Handlungsdichte… S. 154.
34

Концепция «открытости» территорий Петера Морава

107

составленной из множества личных связей» 38. По оценке Шуберта, лишь один франконец фигурирует при дворе в числе тех,
кто относительно долго занимал какую-либо должность: придворный судья Конрад фон Хайдек. Автор подчеркнул, что Карл,
как и его сын Вацлав, задействовал в своей имперской политике
в большей степени представителей чешской аристократии и рыцарства 39 – выходцев из собственного домена, Чешского королевства. (Как показал Морав, сходным образом поступал и Рупрехт,
большая часть советников которого происходила из Пфальца.)
Во-вторых, во Франконии – регионе, непосредственно граничившим с чешскими наследными владениями Люксембургов –
Карл как король чешский заключил серию брачных и союзных
договоров с Цоллернами (династией нюрнбергских бургграфов)
(1351), а также договоры о наследовании земель Вюрцбургского
епископства (1373) 40. В этом Шуберт видит «стремление расширить поле богемского влияния» за счет имперских земель. При
этом Карл стремился поддерживать мир в среде своих союзников, находившихся друг с другом в постоянном соперничестве,
как в случае с Нюрнбергом и вышеупомянутыми бургграфами 41.
В-третьих, конфликты возникали также между самим королем
и «близкими» персонами, некоторые из которых, например Людвиг Мейсенский, епископ Бамберга, не одобряли стремление Карла завладеть Бранденбургской маркой 42. Таким образом, Шуберту
удалось показать, что «близость к королю» – это явление неоднозначное и многоаспектное. Самое же главное заключение – что
король не обязательно действовал из собственных королевских,
а не каких-либо иных – также собственных – интересов. Карл IV
реализовывал во Франконии интересы свои как чешского короля, иначе говоря, приоритеты собственного дома Люксембургов.
Если рассмотреть иерархическое устройство имперской элиты, то
эти интересы можно назвать княжескими, но не королевскими.
Развивая мысль Шуберта, можно сказать, что в политической системе Карла Франкония – не только «близкая территория», партнер королевской власти, но и объект экспансии со стороны той
же королевской власти. Если бы судьбы Чешского королевства
Schubert E. Franken als königsnahe Landschaft unter Kaiser Karl IV // Blätter für
deutsche Landesgeschichte. 1978. Bd. 114. S. 869.
39
Ibid. S. 871.
40
Ibid. S. 872.
41
Ibid. S. 873.
42
Ibid. S. 887.
38

108

Н.Н. Наумов

и Империи не разошлись в середине XV в., то соседняя Мейсенская марка, а может быть и Франкония оказались бы впоследствии
поглощены им, подобно тому, как многие мелкие княжества были
поглощены своими более крупными соседями в ходе так называемой «территориализации».
Можно выделить следующие достоинства концепции «открытости» территорий Петера Морава: 1) новизна – прежде никто не
попытался взглянуть на Империю и имперскую элиту с «субъективной» точки зрения ее правителя; 2) надтерриториальность –
Морав не только рассмотрел историю отдельной земли в общеимперском контексте, но и представил устойчивые связи между
двором германского короля и территориями как предпосылку осуществления королевских решений; 3) антропоцентризм – предметом исследования служит устойчивое поведение индивидов
и групп, на основании которого делаются выводы о территориях.
Однако историк не успел реализовать все возможности подобного подхода, оставив почти без внимания политическую систему
такого правителя как Сигизмунд Люксембургский.
Применение любой концепции на практике зачастую приводит к обнаружению множества исключений. В окружении Сигизмунда можно встретить персоны, явно занимавшие близкое
положение к правителю, но происходившие из «удаленных географически», а то и «политически» регионов. Эберхард Виндеке,
фамилиарий короля и автор его своеобразной биографии – «Книги императора Сигизмунда» – происходил из Майнца и одновременно был слугой курфюрста Майнцского Конрада, одного
из организаторов оппозиции курфюрстов, заключившей союз
в Бингене-на-Рейне в 1424 г.43 «Географическая удаленность» так
же противоречива. Если принять во внимание периоды долгого
отсутствия короля в Германском королевстве (1411–1414; 1415–
1416; 1419–1422; 1423–1430; 1432–1433; 1435–1437) 44, то может
возникнуть ощущение, что вся Империя севернее Альп «далека от короля». Сходная позиция, обратно сформулированная –
О Виндеке см.: Наумов Н. Н. «Книга императора Сигизмунда» Эберхарда Виндеке: автор и проблема жанра // Петербургский исторический журнал. 2016. № 1 (9). С. 65–83. Подробнее об оппозиции курфюрстов см.:
Mathies Cr. Kurfürstenbund und Königtum in der Zeit der Hussitenkriege: die
kurfürstliche Reichspolitik gegen Sigmund im Kraftzentrum Mittelrhein. Mainz,
1978.
44
См. итинерарий Сигизмунда, составленный Йоргом Хеншем: Hoensch J. Itinerar
König und Kaiser Sigismunds von Luxemburg: 1368–1437. Warendorf, 1995.
43

Концепция «открытости» территорий Петера Морава

109

«король далек от Империи» – не раз встречается у немецких историков XIX в 45. В то же время, в 1415–1416 гг. швейцарская конфедерация охотно приняла на себя роль слуги и партнера королевской власти 46, хоть она и считается, по Мораву, «географически
отдаленной»: она помогла Сигизмунду в усмирении австрийского герцога Фридриха IV Габсбурга и отняла у того многие владения, получив на это санкцию от короля. Иоганн Шеле, епископ
Любека, происходил из «далекого от короля» Севера, однако
в 1430-х годах он – советник короля и участник Базельского собора – предложил проект реформы в Империи, в котором видят
первоисточник так называемой «Реформации императора Сигизмунда» 47. Морав оставил без рассмотрения и примыкавшие ко
Франконии территории, например Мейсенскую марку, где правил
один из «близких» Сигизмунду персонажей – Фридрих IV Сварливый, маркграф Мейсенский из династии Веттинов, ставший по
милости правителя в 1423 г. саксонским курфюрстом. Как показано в недавнем исследовании А. Ю. Прокопьева, взаимоотношения этого аристократического рода с императорами строились
на основе соседства и партнерства не только при Люксембургах
в XIV–XV вв., но и при Габсбургах в XVI–XVII вв., несмотря
на конфессиональный раскол Империи в раннее Новое время 48.
В заключение следует заметить, что вряд ли следует за Моравом
относить все австрийские владения Габсбургов к числу территорий, «далеких» от Сигизмунда. Никакая династия не представляла собой политическое целое с единой волей, и Сигизмунд,
притеснявший Фридриха Габсбурга, успешно взаимодействовал
с его племянником, собственным зятем Альбрехтом V, в борьбе
против гуситов.
Классификация территорий применительно к эпохе правления представителей трех разных династий (ок. 1350 – ок. 1450) –
сложная задача, ведь, как заметил сам Морав, «близкие группы
Например, Quidde L. König Sigmund und das Deutsche Reich von 1410 bis 1419.
Göttingen, 1881.
46
Schuler-Adler H. Reichsprivilegien und Reichsdienste der eidgenössischen Orte
unter König Sigmund: 1410–1437. Bern; Frankfurt-am-Main; New York, 1985.
S. 202–203.
47
О Шеле см.: Hödl G. Zur Reichspolitik des Basler Konzils: Bischof Johannes
Schele von Lübeck (1420–1439) // Mitteilungen des Instituts für österreichische
Geschichtsforschung. 1967. Jg. 75. S. 46–65; Koller H. Kaiserliche Politik und
Reformpläne des 15. Jahrhunderts // Festschrift für H. Heimpel zum 70. Geburtstag.
Göttingen, 1972. Bd. 2. S. 61–79.
48
Прокопьев А. Ю. Иоганн Георг I… С. 56.
45

110

Н.Н. Наумов

возникают, расцветают и уходят, частично из-за изменений, предпринимаемых королем, а также смены династии, равно как перемен, происходящих в контингенте самих этих групп» 49. Главной
целью историка было выявить те группы, «близость» которых не
была подвержена воздействию упомянутых факторов. Долговременным проектом может стать выявление персон, групп, территорий и пунктов, составлявших – не только в Империи, но и в королевствах Венгерском и Чешском – опору власти Сигизмунда,
в том числе и в регионах, которые представляются «политически
или географически удаленными». Но для начала следует остановиться на взаимоотношениях этого правителя с группами, происходившими из «традиционно близких» к королевской власти
территорий.
***
Существовали ли в королевствах оплоты власти короля подобно Франконии? Следует заметить, что в венгерской и чешской
историографии концепция «открытости» территорий королевской власти не устоялась. Высказывается мнение, что подобный
подход невозможно перенести с имперской почвы на какую-либо
другую, так как Венгрия и Чехия в социально-политическом отношении разнились как от Империи, так и между собой 50. В частности, в королевствах ленные связи между королем и знатью были
заметно более редкими, так как основу существования последней составляли наследственные родовые владения. Пожалование
придворных должностей и передача королевских замков в управление или залог были, вероятно, единственным инструментом,
которым король мог вызвать у некоторой части элиты интерес
к непосредственному сотрудничеству. Однако чешский король
располагал в своем королевстве заметно меньшим доменом, чем
венгерский. Эти различия не следует упускать из виду. Тем не менее, рассматриваемый типологический подход применим и здесь,
так как любое политическое пространство можно разделить на
зоны, подконтрольные власти в большей, либо меньшей степени.
Здесь представляется возможным дать лишь приблизительный
набросок подобной классификации.
49
50

Moraw P. Wesenzüge… S. 157–158.
Novotný R. Dvorská a zemská hierarchie v pozdně středověkých Čechách // Dvory
a rezidence ve středověku. Praha, 2006. Suppl. 1. S. 145–161 (особенно – s. 152).

Концепция «открытости» территорий Петера Морава

111

В отличие от Империи в Венгерском королевстве XIV–XV вв.
не назревали процессы так называемой «территориализации» –
образования государственных институтов не на общеимперском,
но местном – княжеском – уровне. Очевидно, что племенное расселение венгров не имело заметных политических последствий
в отличие от того, которое произошло у германских племен. Венгерские аристократические роды, не сформировавшие собственных династий, которые могли бы соперничать за престол, в большей степени ориентировались на службу королю и королевству,
стремились получить в управление королевские замки и должности 51. Так называемым «малым королям» (венг. kiskirályok) начала XIV в. – крупнейшим магнатам, участвовавшим в войне за наследство Арпадов – иногда приписывают королевские амбиции.
Однако они скорее стремились стать «серыми кардиналами» при
номинальных королях. К примеру, Мате Чак, северовенгерский
«малый король», воевал с Карлом Робертом из династии Анжу
как сторонник другого претендента на венгерский трон – чешского короля Вацлава II 52. В 1380-х годах группировки Хорвати /
Лацкфи-Канижаи таким же самым способом стремились поставить на трон «собственного короля» (венг. pártkirály): Карла Малого из неаполитанских Анжуйцев или Сигизмунда из чешских
Люксембургов 53.
Если, следуя Мораву, взглянуть на карту Венгерского королевства глазами ее правителя – в данном случае Сигизмунда, то легко обнаружить территории, слабо подконтрольные ему на первом
этапе его правления: Южные области (венг. Délvidék), где в 1387–
1388 гг. ему пришлось усмирять местную знать во главе с родом
Хорвати 54, и Затисье (венг. Tiszántúl), оплот «старой аристократии», поднявшей мятеж против Сигизмунда в 1401–1404 гг.55
Эти регионы объединяет географическая и политическая удаленность от столицы и короля. Более того, их роль в политической
системе короля и королевства была относительно невелика. Секешфехервар – традиционное место коронации венгерских королей, Эстергом – резиденция архиепископа, который традиционно
его короновал, а вместе с ними королевская резиденция (Вишеград) и большая часть королевских и частных замков – все это
Fügedi E. Ispánok, bárok, kiskirályok. Budapest, 1986. 259–260. l.
Ibid. 170–175. l.
53
Ibid. 332. l.
54
Mályusz E. Zsigmond király uralma Magyarországon. Budapest, 1984. 30. l.
55
Ibid. 53. l.
51
52

112

Н.Н. Наумов

находилось в северо-западной части Венгрии. Озамкованию этого региона венгерские короли уделяли особенное внимание начиная с XIII в., и, вероятно, имели на это свои причины 56.
Можно предположить, что Северо-Западная Венгрия была
ключевым регионом не только для Белы IV, но и для Сигизмунда. То, что в 1403 г. Штибор из Штибориц, представитель верной
Сигизмунду иностранной элиты, сумел удержать здесь комитаты Нитра, Тренчин и Пожонь и пришел с чешскими наемниками
на помощь королю, деморализовало мятежников и в совокупности с другими факторами (обладание короной Св. Иштвана, контроль над Вишеградом и Будой) предопределило победу короля
в 1404 г.57 Когда после 1408 г. король решил пойти на компромисс
с венгерской знатью – побежденной, но сохранявшей потенциал сопротивления, то он в первую очередь возвысил отпрысков
северо-венгерских родов, в том числе, по замечанию Пала Энгеля, и не столь знатных 58: Шимона Розгони 59, Матюша Палоци 60,
Петера Берзевици 61. И, наконец, северовенгерские города и замки: Пожонь (нем. Пресбург, совр. Братислава), Вишеград, Нитра,
Надьсомбат (совр. Баньска-Быстрица), Кашша (совр. Кошице) –
места, где Сигизмунд часто останавливался на пути в Империю
или Чехию и один из плацдармов для наступления на гуситов 62.
Эрик Фюгеди с удивлением отметил, что замки, построенные в 1240–1270-х
годах, были сконцентрированы на западной границе, тогда как вероятным импульсом к озамкованию послужило нашествие монголов, пришедших с восточной стороны. См.: Fügedi E. Castle and Society in medieval Hungary (1000–
1437). Budapest, 1986. P. 59. Однако следует вспомнить, что венгерский король
Бела IV в обозначенный период активно участвовал в войне за наследство Бабенбергов и конфликтовал с чешским королем Пршемыслом II Отакаром. Бела
мог рассматривать систему замков на северо-западной границе как плацдарм
для захвата австрийских земель. С другой стороны, вышеупомянутые центры
Венгерского королевства располагались именно здесь, что вполне объясняет
усилия венгерских королей по укреплению в этом регионе собственной власти.
57
Dvořáková D. Rytier a jého kráľ: Stibor zo Stiboric a Žikmund Luxemburský.
Bratislava, 2003. S. 84, 94.
58
Engel P. Királyi hatalom és arisztokrácia viszonya a Zsigmondkorban: 1387–1437.
Budapest, 1977. 62–64. l.
59
Государственный судья (1409–1414). См.: Engel P. Magyarországi világi
archontológiája: 1301–1457. Budapest, 1996. 207. l. Köt. 2.
60
Ишпан Боршодаи Хевеша (1409–1427), Абауя (1409–1427), Саболча (1409–
1435), капитан замка Диошдьёр (1410–1427). См.: Ibid. 185. l.
61
Ишпан Сепеша (1411–1433). См.: Ibid. 34. l.
62
Hoensch J. Op. cit.
56

Концепция «открытости» территорий Петера Морава

113

Вопрос о группах и территориях в Чешском королевстве времен Сигизмунда сходен с проблемой его чешских союзников
в Гуситских войнах, пока недостаточно разработанной 63. На настоящий момент можно сказать, что сторонники короля и католической веры концентрировались на окраинах королевства 64,
в то время как центральные регионы вместе с Прагой оказались
пространством «политически враждебным» королю. Главной его
опорой оказалась высшая шляхта, которая действовала из собственных интересов, не всегда совпадавших с королевскими.
Так, Олдржих из Рожмберка – южночешский магнат и советник
Сигизмунда – из практических соображений и вопреки королю
пошел на перемирие с Табором в 1420 г., затем даже участвовал
в Чаславском съезде, низложившем Сигизмунда, но во время второго крестового похода вновь взял его сторону и даже был облагодетельствован пожалованиями 65. Король был вынужден мириться с подобным поведением, так как нуждался в поддержке
знати, особенно в условиях войны.
Если рассматривать, по Мораву, «близость к королю» как высшую степень «возможности реализации управленческих действий
короля» 66, то я бы предположил, что одной из наиболее «близких» к Люксембургам территорий среди земель чешской короны
Общий разбор политического значения и военного потенциала «стороны Сигизмунда» в Гуситских войнах дан в неизданной диссертации Франтишка
Кавки: Kavka Fr. Strana Zikmundova v husitské revoluci. Praha, 1948. Некоторые
результаты автор опубликовал в своей биографии Сигизмунда: Idem. Poslední
Lucemburk na českém trůně: Králem uspostřed revoluce. Praha, 1998. В настоящий момент исследование продолжает др. Петр Элбель (Брненский унив.
им. Т. Масарика, Чешская республика) в рамках проекта «Zikmundova strana
v husytských Čechách».
64
Так, на стороне Сигизмунда выступил Плзенский ландфрид – объединение
западночешской знати, Олдржих из Рожмберка – крупнейший из земельных господ в Южной Чехии, так называемая опоченская группировка в Северо-Восточной Чехии, моравская знать до 1421 г. и большая часть силезских князей. См.: Bystrický V. Západní Čechy v husytskích válkách. České
Budějovice, 2013; Kubíková A. Oldřich II. z Rožmberka. České Budějovice, 2005;
Šandera M. Zikmundovi věrní na českém Severovýchodě: Opočenská strana v
husitské revoluci. České Budéjovice, 2005; Elbel P. «Scio, quod vos Moravi
estis timidi et michi non fideles»: Moravané ve strukturách dvora Zikmunda
Lucemburského // Medievalia Historica Bohemica. Praha, 2006. T. 12/2. S. 43–
132; Čapský M. Věvoda Přemek Opavský: Ve službách posledních Lucemburků.
Brno; Opava, 2005.
65
Kubíková A. Op. cit. S. 50–52.
66
Moraw P. Organisation und Funktion der Verwaltung im ausgehenden Mittelalter…
S. 24.
63

114

Н.Н. Наумов

была Нижняя Силезия или польское Поодрье. Там правили князья
из польской династии Пястов, которые только недавно, в 1320-х
годах присягнули Иоанну Люксембургскому, королю чешскому,
и окончательно подчинились чешской короне в 1348 г. по договору в Намслау между Карлом IV и польским королем Казимиром
Великим 67. В ходе Гуситских войн подавляющая часть князей выступила на стороне Сигизмунда 68. Пока остается неясным, какие
факторы этому способствовали: политико-географическая удаленность региона от Праги и центральных земель, находившихся
под властью гуситов, политический вес Вроцлава – города, по выражению Мартина Чапского, «последовательно стремившегося
обрести роль представителя королевской власти во вроцлавском
княжестве» 69; традиционная верность мелких нижнесилезских
князей династии Люксембургов, или же их определенные собственные интересы, а может быть и комбинация этих факторов,
ведь многие из князей и при Карле IV, и при его сыновьях Вацлаве и Сигизмунде имели статус при королевском дворе.
Заметно, что территории, «близкие» Сигизмунду в 1420-е
годы – Мейсен, Франкония и Австрия; Северно-Западная Венгрия;
Западная Чехия и Силезия, располагались на окраинах Империи
и королевств, причем в некоторой степени даже касались друг друга, что позволяет предположить, что оплотом Сигизмунда, иногда
именуемого «королем без вотчины в Империи» 70, была совокупность «близких» земель в Центральной Европе. Именно их потенциал следует изучать, чтобы оценить действительные возможности
власти этого короля и императора, рождавшиеся в диалоге между
королевской властью и «близкими» группами. Этот диалог проходил при королевском дворе, который таким путем был способен
охватить и задействовать локальные структуры. Однако королевская власть не всегда была склонна к подобному диалогу. Карл IV
и Вацлав, опиравшиеся на сильное Чешское королевство, не имели
необходимости активно взаимодействовать с «близкими» территориями в Империи, в отличие от не столь влиятельного Рупрехта
Čapský M. Zrození země: Komunikující společenství pozdně středověkého Slezska.
Praha, 2013. S. 13.
68
Лишь Болеслав V Опольский сознательно примкнул к гуситам. Некоторые
князья были вынуждены заключить соглашение с таборитами под непосредственной угрозой разграбления их княжеств отрядами Прокопа Голого
в 1428 г. См.: Palacký Fr. Dějiny národa českého v Čechách a na Moravě. Praha,
1851. Díl 3, č. 2. S. 79.
69
Čapský M. Zrození země… Praha, 2013. S. 15.
70
Wefers S. Das politische System Kaiser Sigmunds. Stuttgart, 1989. S. 3.
67

Концепция «открытости» территорий Петера Морава

115

Пфальцского. Представляется, что Сигизмунда к диалогу особенно
подталкивал гуситский кризис. Мятеж в королевстве не давал ему
добраться до собственного домена в Империи, так необходимого
ему, чтобы «утвердить себя в ней» по образцу своего отца. С другой стороны, вся имперская элита, а особенно соседние с Чехией
мейсенские маркграфы чувствовали в гусизме угрозу для христианского миропорядка, поддерживать который эта элита считала себя
призванной. Общий вызов создал почву для взаимодействия между
королевской властью и «близкими» к ней элитами приграничных
территорий Империи и Королевств. И в ходе этого взаимодействия
его участники задолго до Вормского рейхстага и завершения институционализации и территориализации Империи нащупывали контуры собственной власти, крайне аморфные в «открытом устройстве»
Империи XV в.
БИБЛИОГРАФИЯ
Бойцов М. А. Германский император XIV в.: инструменты реализации
власти: (к постановке проблемы) // Власть и политическая культура в средневековой Европе / под ред. Е. В. Гутновой. Москва, 1992. С. 106‒114.
Бойцов М. А. Имперские собрания в Германии во второй половине
XIV века: Дисс. … канд. ист. наук. М., 1987.
Морав П. Вормский рейхстаг 1495 г. // Средние века. 1997. Вып. 60.
С. 202–222.
Наумов Н. Н. «Книга императора Сигизмунда» Эберхарда Виндеке: автор и проблема жанра // Петербургский исторический журнал. 2016. № 1
(9). С. 65–83.
Прокопьев А. Ю. Иоганн Георг I, курфюрст Саксонии (1589–1656):
Власть и элита в конфессиональной Германии. СПб., 2011.
Хачатурян Н. А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века.
М., 2008.
Brunner O. Land und Herrschaft: Grundfragen der territorialen Verfassungsgeschichte Österreichs im Mittelalter. 4. veränderte Auflage. Wien;
Wiesbaden, 1959.
Brunner O. Neue Wege der Sozialgeschichte. Göttingen, 1956.
Bystrický V. Západní Čechy v husytskích válkách. České Budějovice, 2013.
Čapský M. Věvoda Přemek Opavský: Ve službách posledních Lucemburků.
Brno; Opava, 2005.
Čapský M. Zrození země: Komunikující společenství pozdně středověkého
Slezska. Praha, 2013.
Dunn Th. Die richtige Verfassung: Ein Beitrag zum Problem des richtigen
Rechts. Zürich, 1971.
Dvořáková D. Rytier a jého kráľ: Stibor zo Stiboric a Žikmund Luxemburský. Bratislava, 2003.

116

Н.Н. Наумов

Elbel P. «Scio, quod vos Moravi estis timidi et michi non fideles»: Moravané ve strukturách dvora Zikmunda Lucemburského // Medievalia Historica
Bohemica. Praha, 2006. T. 12/2. S. 43–132.
Engel P. Királyi hatalom és arisztokrácia viszonya a Zsigmondkorban:
1387–1437. Budapest, 1977.
Engel P. Magyarországi világi archontológiája, 1301–1457. Budapest,
1996. II. köt.
Fiala Zd. Předhusitské Čechy, 1310–1419: Český stát pod vládou
Lucemburků. Praha, 1968.
Fügedi E. Castle and society in medieval Hungary (1000–1437). Budapest,
1986.
Fügedi E. Ispánok, bárok, kiskirályok. Budapest, 1986.
Heinig P.-J. Kaiser Friedrich III (1440–1493): Hof, Regierung, Politik.
Köln, 1997. 3 Bde.
Heinig P.-J. Reichsstädte, freie Städte und Königtum: 1389–1450: Ein Beitrag zur deutschen Verfassungsgeschichte. Wiesbaden, 1983.
Hödl G. Zur Reichspolitik des Basler Konzils. Bischof Johannes Schele
von Lübeck (1420–1439) // Mitteilungen des Instituts für österreichische Geschichtsforschung. 1967. Jg. 75. S. 46–65.
Hoensch J. Itinerar König und Kaiser Sigismunds von Luxemburg: 1368–
1437. Warendorf, 1995.
Iggers Georg G. Deutsche Geschichtswissenschaft: Eine Kritik der traditionellen Geschichtsauffassung von Herder bis zur Gegenwart. München, 1971.
Kavka Fr. Poslední Lucemburk na českém trůně: Králem uspostřed revoluce. Praha, 1998.
Kavka Fr. Strana Zikmundova v husitské revoluci. Praha, 1948.
Koller H. Kaiserliche Politik und Reformpläne des 15. Jahrhunderts // Festschrift für H. Heimpel zum 70. Geburtstag. Göttingen, 1972. Bd. 2. S. 61–79.
Kubíková A. Oldřich II. z Rožmberka. České Budějovice, 2005.
Mályusz E. Zsigmond király uralma Magyarországon. Budapest, 1984.
Mathies Cr. Kurfürstenbund und Königtum in der Zeit der Hussitenkriege:
die kurfürstliche Reichspolitik gegen Sigmund im Kraftzentrum Mittelrhein.
Mainz, 1978.
Moraw P. Beamtentum und Rat König Ruprechts // Zeitschrift für die Geschichte des Oberrheins. Karlsruhe, 1968. Bd. 116 (Der neuen Folge 77. Bd.).
S. 59–126.
Moraw P. Gedanken zur politischen Kontinuität im deutschen Mittelalter // Festschrift für H. Heimpel zum 70. Geburtstag. Göttingen, 1972. Bd. 2.
S. 45–60.
Moraw P. Franken als königsnahe Landschaft im späten Mittelalter // Blätter für deutsche Landesgeschichte. 1976. Bd. 112. S. 123–138.
Moraw P. Fürstentum, Königtum und «Reichsreform» im deutschen Spätmittelalter // Blätter für deutsche Landesgeschichte. 1986. Bd. 122. S. 117–136.
Moraw P. König Sigismund in der Herrscherabfolge des deutschen Spätmittelalters // Sigismund von Luxemburg: Kaiser und König im Mitteleuropa /
Hrsg. von J. Macek, E. Marosi, F. Seibt. Warendorf, 1994. S. 27–43.

Концепция «открытости» территорий Петера Морава

117

Moraw P. Personenforschung und deutsches Königtum // Zeitschrift für
historische Forschung. 1975. Bd. 2. S. 95–108.
Moraw P. Politische Landschaften im mittelalterlichen Reich: Probleme
der Handlungsdichte // Landschaften im Mittelalter / Hrsg. von K.-H. Spieß.
Stuttgart, 2006. S. 153–166.
Moraw P. Regionen und Reich im späten Mittelalter // Regionen und
Föderalismus: 50 Jahre Rheinland-Pfalz / Hrsg. von M. Matheus. Stuttgart,
1997. S. 9–29.
Moraw P. Versuch über die Entstehung des Reichstags // Politische Ordnungen und soziale Kräfte im Alten Reich / Hrsg. von H. Weber. Wiesbaden,
1980. S. 1–36.
Moraw P. Von offener Verfassung zu gestalteter Verdichtung Das Reich im
späten Mittelalter 1250 bis 1490. Frankfurt-am-Main, 1989.
Moraw P. Was war eine Residenz im deutschen Spätmittelalter? //
Zeitschrift für historische Forschung. 1991. Bd. 18. S. 461–468.
Moraw P. Wesenzüge der «Regierung» und «Verwaltung» des deutschen
Königs im Reich (ca. 1350–1450) // Histoire comparée de l’administration
(IVe–XVIIIe siècles) / Publ. par W. Paravicini et K. F. Werner. München, 1980.
P. 149–167.
Novotný R. Dvorská a zemská hierarchie v pozdně středověkých Čechach //
Dvory a rezidence ve středověku. Praha, 2006. Suppl. 1. S. 145–161.
Palacký Fr. Dějiny národa českého v Čechách a na Moravě. Praha, 1851.
Díl 3, častek 2.
Quidde L. König Sigmund und das Deutsche Reich von 1410 bis 1419.
Göttingen, 1881.
Reinhard W. Freunde und Kreaturen: «Verflechtung» als Konzept zur Erforschung historischer Führungsgruppen: Römische Oligarchie um 1600.
München, 1979.
Šandera M. Zikmundovi věrní na českém Severovýchodě. Opočenská strana v husitské revoluci. České Budéjovice, 2005.
Schubert E. Franken als königsnahe Landschaft unter Kaiser Karl IV //
Blätter für deutsche Landesgeschichte. 1978. Bd. 114. S. 865‒890.
Schuler-Adler H. Reichsprivilegien und reichsdienste der eidgenössischen orte
unter könig Sigmund: 1410–1437. Bern; Frankfurt-am-Main; New York, 1985.
Schwinges R.Cr. Deutsche Universitätsbesucher im 14. und 15. Jahrhundert: Studien zur Sozialgeschichte des Alten Reiches. Stuttgart, 1986.
Spěvaček J. Dualismus politické moci v pojetí vlády Karla IV: (k otázce
vzájemného vztahu titulu českého krále a římského císaře // Sborník Společnosti
přátel starožitnosti. 1992. Sv. 3. S. 77–84.
Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft: die Wirtschaft und die gesellschaftlichen Ordnungen und Mächte. Tübingen, [2014]. Abt. 1: Schriften und Reden,
Bd. 23: Wirtschaft und Gesellschaft, Soziologie: unvollendet 1919‒1920 / Hrsg.
von K. Borchardt.
Wefers S. Das politische System Kaiser Sigmunds. Stuttgart, 1989.
Wefers S. Das Primat der Außenpolitik: Das politische System des Reiches
im 15. Jahrhundert. Berlin, 2013.

УДК 94(474.2+474.3+474.5)“14/15”

Д. И. Вебер
ОРГАНИЗАЦИЯ
СОСЛОВНО-ПРЕДСТАВИТЕЛЬНЫХ СОБРАНИЙ
В ЛИВОНИИ В СРЕДНИЕ ВЕКА
И РАННЕЕ НОВОЕ ВРЕМЯ *
В статье рассматривается специфика ливонских ландтагов, игравших важную
роль в жизни Ливонской конфедерации в XV–XVI вв. Эта территория представляла собой конгломерат земель, подчинявшихся нескольким ландесгеррам, в том
числе ландмайстеру Немецкого ордена и архиепископу Рижскому. Подобное политическое устройство привело к формированию сословно-представительного
органа, отражавшего расстановку сил в этой части Прибалтийского региона,
в частности политическое влияние ганзейских городов и местного рыцарства.
Основы Ливонской конфедерации были заложены ландтагом в Валке в 1435 г.
Ключевые слова: ганзейские города, сословия, ландтаг, Ливонская конфедерация, архиепископ Рижский, Немецкий орден, ландмайстер.

Сословно-представительные органы неоднократно становились объектом внимания как отечественных, так и зарубежных
исследователей, ввиду важности этой практики для политической
системы Европы в Средние века и Раннее Новое время 1. Однако
Статья подготовлена в рамках проекта РНФ 16-18-10393 «Самоорганизующиеся структуры средневекового города: генезис, классификация, механизмы функционирования».
1
Ввиду обширной историографии сословно-представительных учреждений
(несмотря на отсутствие подобного термина в зарубежной историографии)
предлагается только краткий историографический обзор. Хачатурян Н. А.
Сословная монархия во Франции в XIII–XV вв. М., 1989; Рогачевский А. Л.
О взглядах немецкого бюргерства XIV–XV вв. на природу и назначение городских органов власти // Правоведение. Л., 1989. Вып. 6. С. 46–52; Buchda G.
Reichsstände und Landstände in Deutschland im 16. und 17. Jahrhundert // Die
geschichtlichen Grundlagen der modernen Volksvertretung: Die Entwicklung von
den mittelalterlichen Korporationen zu den modernen Parlamenten. Darmstadt, 1974.
Bd. 2: Reichsstände und Landstände. S. 211–241; Wild J. Quellenlage zum Alten
Landtag // Der bayerische Landtag vom Mittelalter bis zur Gegenwart: Probleme
und Desiderate historischer Forschung. München, 1995. S. 127–139; Harding E.
Landtag und Adligkeit: ständische Repräsentationspraxis der Ritterschaften von
Osnabrück, Münster und Ravensberg, 1650 bis 1800. Münster, 2011; Kommunikation
in der ländlichen Gesellschaft vom Mittelalter bis zur Moderne / Hrsg. W. Rösener.
Göttingen, 2000; Krüger К. Die landständische Verfassung. München, 2003; и др.
*

Организация сословно-представительных собраний

119

подобные политические институты прибалтийских земель исследованы в меньшей степени, чем аналогичные образования Западной или Центральной Европы, в особенности в Ливонии или Ливонской конфедерации.
При рассмотрении этого политического образования анализ
института ландтагов играет одну из главных ролей. Несмотря
на то, что Ливония представляла собой периферию, она все же
являлась частью Священной Римской империи. Это обусловило
политическую связь региона с Центральной Европой, в то время
как экономические контакты поддерживались благодаря влиянию
Ганзейского союза. Вместе с тем, часть Ливонии являлась Орденским государством (Ordensstaat) схожим с Пруссией, главным
отличием от которой было наличие политического противовеса
в лице архиепископа Рижского и подчиненных ему епископств.
В Пруссии же к XVI в., к моменту секуляризации орденских
владений в герцогство в 1525 г., окончательно завершилась инкорпорация епископских структур в орденские, что на практике
обусловило укрепление власти духовно-рыцарской корпорации
в качестве единоличного сюзерена. На территории же Ливонии
в конце XV–XVI вв. окончательно оформилось несколько ландесгерров (Landesherr), Немецкий орден, архиепископ Рижский,
епископ Эзельский, епископ Курляндский и епископ Дерптский.
Благодаря политическим, культурным и экономическим связям Прибалтийского региона со Священной Римской империей,
правоприменительная практика созыва ландтага ландесгерром
распространялась и на Ливонию. Сравнение с имперскими сословно-представительными собраниями заслуживает отдельного
внимания. Однако, прежде чем перейти к подобному сопоставлению, необходимо определить, что представлял собой этот институт в Прибалтике. С одной стороны, степень участия ландтагов в политической жизни рассматриваемого региона достаточно
освещена. Но с другой – механизмы функционирования данного
сословно-представительного органа остаются не достаточно ясными, учитывая существующую дискуссию о том, что такое Ливонская конфедерация. Несмотря на то, что термин закрепился
в зарубежной историографии 2, споры относительно внутреннего
2

öbler G. Historisches Lexikon der deutschen Länder: Die deutsche Territorien
K
vom Mittelalter bis Gegenwart. München, 1988. S. 386; Sach M. Hochmeister
und Großfürst: die Beziehungen zwischen dem Deutschen Orden in Preußen und
dem Moskauer Staat um die Wende zur Neuzeit. Stuttgart, 2002. S. 99; Kreem J.

120

Д.И. Вебер

содержания этого политического образования и его институтов
ведутся до сих пор.
Внимание к ливонскому сословно-представительному органу обозначилось еще в XIX в. Речь идет в данном случае не об
общих исследованиях по истории Ливонии, а о работах, посвященных непосредственно ландтагам. Это может быть обусловлено двумя обстоятельствами. Во-первых, общей направленностью прибалтийско-немецкой историографии, связанной в то
время с императорскими реформами второй половины XIX в.
в сфере судебно-правовой системы, городского самоуправления
и т.д 3. В таких политических условиях эпизодическое обращение
к становлению местных сословных органов было естественным.
Во-вторых, немаловажную роль играла полемика со славянофилами, что приводило к подчеркиванию собственной культурной
и исторической специфики, в том числе и внутриполитической,
что видно, например, в исследованиях Юлиуса Экардта 4. В начале XX в. изучение данной проблематики происходило на фоне
революционных событий 1905–1907 гг., в том числе в Прибалтийских губерниях. Именно к этому времени относится начало серии публикаций внушительного корпуса источников по
сословным собраниям в Ливонии, инициированная Л. Арбузовым – старшим 5.
Одним же из современных инициаторов дискуссии вокруг
лантагов и сословий в Ливонии можно, соглашаясь с утверждением П. Пииримяе, считать польского историка Яна Костржака,
который, подчеркивая политическое единство Ливонии, использовал термин «феномен общеливонского ландтага» 6.
Der Deutsche Orden und die Reformation in Livland // The military ordersand the
Reformation. Utrecht, 2006. S. 43; и др.
3
Бессуднова М. Б. Россия и Ливония в конце XV в.: Истоки конфликта. М., 2015.
С. 25.
4
Eckardt Ju. Der livländische Landtag in seiner historischen Entwicklung // Baltische
Monatsschrift. 1861. Bd. 3. S. 38–78, 116–159. О нем см.: Garleff M. Julius Eckhardt
als baltische Historiker // Geistwissenschaften und Publizistik im Baltikum des 19.
und frühen 20. Jahrhunderts / Hrsg. N. von Angermann, W. Lenz, K. Meyer. Berlin,
2011. S. 313–337 (Schriften der Baltischen Historischen Komission; Bd. 17).
5
Akten und Rezesse der livländischen Ständetage / Hrsg. O. von Stavenhagen,
L. Arbusow. Riga, 1907–1938. Bd. I–III. (Далее – AR).
6
Kostrzak J. Die Ständeprobleme in Altlivland im 15. Jahrhundert // Die Anfänge
der ständischen Vertretungen in Preußen und seinen Nachbarländern. München,
1992. S. 156. Idem. Narodziny ogólnoinflanckich zgromadzeń stanowych od XIII
do połowy XV w. Warszawa; Poznań; Toruń, 1985. S. 48.

Организация сословно-представительных собраний

121

Латвийский историк Илгварс Мисанс, один из специалистов
по истории Ливонии, в свою очередь охарактеризовал ландтаг
как «цельный политический организм» 7. Ландтаг был важным
институтом, объединявшим ландесгерров и сословия. По мнению
Пэртель Пииримяе, без его существования нельзя было бы говорить о единой Ливонии в политическом смысле 8. Балтийско-немецкий историк Хайнц фон цур Мюлен 9, характеризуя этот политический организм, предложил две возможности: Ливония XVI в.
была или «Staatenbund» или «Ständestaat». П. Пииримяе не согласен с подобной постановкой вопроса, считая ее анахронизмом,
поскольку это больше соответствует реалиям Нового времени,
связанным с принципом суверенитета 10. В связи с этим, указанный конструкт не представляется подходящим для рассмотрения
политических структур Средневековья и раннего Нового времени 11, учитывая, что Ливония порой рассматривается как часть
Священной Римской империи 12.
В значительной степени, точка зрения Костржака связана
с идеями историка права XIX в. Фридриха Георга фон Бунге,
который, анализируя средневековые политические структуры
Ливонии, в первую очередь акцентировал внимание на «общеливонском» взаимодействии сословий, однако практически не
уделял внимания тому, каким образом проявлялись территориальные интересы епископств или Ордена в рамках этого взаимодействия на ландтагах. По мнению Бунге, формирование этого
сословно-представительного органа происходило на фоне возраставшего влияния рыцарства и становления так называемых
isāns I. Wolter von Plettenberg und der livländische Landtag // Wolter von
M
Plettenberg und das mittelalterliche Livland / Hrsg. von N. Angermann, I. Misāns.
Lüneburg, 2001. S. 55–71.
8
Piirimae P. Staatenbund oder Ständestaat? Der livländische Landtag im Zeitalter
Wolters von Plettenberg (1494–1535) // Forschunden zur baltische Geschichte.
Tartu, 2013. Bd. 8. S. 40.
9
Mühlen H. v. z. Livland von der Christianisierung bis zum Ende seiner
Selbständigkeit // Baltische Länder. Berlin, 1994. S. 126–129.
10
Piirimae P. Die livländische Landtag… S. 41.
11
Gustafsson H. The Conglomerate State: A Perspective on State Formation in Early
Modern Europe // Scandinavian Journal of History. 1998. Vol. 23. P. 189–213;
Elliott J. H. A Europe of Composite Monarchies // Past and Present. 1992. Vol. 137.
P. 48–71.
12
Hellmann M. Altlivland und das Reich // Felder und Vorfelder russischer Geschichte:
Studien zu Ehren von Peter Scheibert. Freiburg im Breisgau, 1985. S. 61–75; Idem.
Livland und das Reich: Das Problem ihrer gegenseitigen Beziehungen. München,
1989. S. 26.
7

122

Д.И. Вебер

«landständischen Verfassung» 13. Тезис о роли второго сословия
в развитии ландтагов впоследствии поддержали Юлиус Экардт 14
и Аксель фон Гернет 15.
Эта гипотеза была опровергнута в 1991 г. Прийтом Раудкиви,
подчеркнувшим, что ввиду нестабильности внутри Ливонии, указанный процесс перманентно подвергался внешнему влиянию 16.
По мнению П. Раудкиви ландтаги возникали, прежде всего, по
инициативе ландесгерров, отчасти сохраняя баланс двух политических сил этих земель – Ордена и архиепископа Рижского.
Повышение активности рыцарства Раудкиви объяснил участием
ландесгерров в формировании представительства, в то время как
города отстаивали свои собственные интересы, неоднократно находясь в оппозиции к другим политическим силам. Я. Костржак,
описывая ситуацию XV в., также отметил, что обычно ландтаг
был собранием представителей ливонских «малых государств»,
под которыми понимались земли епископств, архиепископства
Рижского и орденские владения. Одним из признаков «малого государства» («Kleinstaat»), по мнению исследователя, была практика приема делегации представителей сословий каждым сюзереном отдельно 17.
Несмотря на различные точки зрения относительно природы
сословно-представительного органа, исследователи отмечают
значительную роль, которую эти собрания играли в политической
жизни Ливонии. Ландтаги были важным средством коммуникации между сословиями и ландесгерром. Они способствовали,
с одной стороны, вовлечению сословий в обсуждение возможных
вариантов разрешения политических, сословных или конфессиональных проблем, а с другой – урегулированию сословных конфликтов.
B
unge F. G. v. Geschichte des Gerichtswesens und Gerichtsverfahrens in Liv-, Est- und
Kurland. Reval, 1874; Idem. Geschichtliche Entwickelung der Standesverhältnisse in
Liv-, Esth- und Kurland bis zum Jahre 1561 // Forschungen aus dem Gebiete der liv-,
esth-, und curländischen Rechtsgeschichte. Dorpat, 1838. Beit. 1. S. 80f.
14
Eckardt Ju. Op. cit. S. 38–78, 116–159.
15
Gernet A. v. Die Anfänge der livländischen Ritterschaften. Reval, 1895; Idem. Der
Ursprung des altlivländischen Landtages // Baltische Monatsschrift. 1896. Bd. 46.
S. 277–288.
16
Raudkivi P. Maapäeva kujunemine: Peatükk Liivimaa 14. –15. Sajandi ajaloost
[=Die Herausbildung des Landtags: Ein Kapitel aus der livländischen Geschichte
des 14. –15. Jahrhunderts], Tallinn, 1991. S. 27.
17
Kostrzak J. Die Ständeprobleme… S. 157. Idem. Narodziny ogólnoinflanckich…
P. 157.
13

Организация сословно-представительных собраний

123

В качестве одного из индикаторов роли ландтагов в политической жизни Ливонии можно рассматривать частоту и регулярность их проведения. Так, существование регулярных учреждений может быть важным, если не необходимым условием для
формирования или развития политических структур. В этой связи
можно согласиться с Пииримяе, отметившим, что существование
институтов на регулярной основе могло бы способствовать формированию возможностей для дальнейшей взаимной интеграции
отдельных территорий в Ливонии 18.
Первая попытка организовать собрание сословий в Ливонии
на регулярной основе, была предпринята в 1422 г. Хотя сословия
собирались и раньше, теперь была предпринята попытка сделать
эти собрания ежегодными 19. Предполагалось, что место и время
встречи проведения ландтага будет определено архиепископом
Рижским в согласии с другими ландесгеррами. Это было важным
компромиссом между архиепископом и ландмайстером Немецкого ордена. Однако зафиксированные в рецессе положения не
принесли результата. Последующие годы показали, что такое согласие могло быть достигнуто лишь при наличии баланса власти
между двумя ландесгеррами. Перерывы между ландтагами могли
быть значительными: 1495–1498 и 1504–1507, 1508–1512, 1526–
1530. Тем не менее, считается, что именно ландтагу Ливонская
конфедерация обязана своим существованием. Местом собрания
сословий в начале декабря 1435 г., после битвы под Вилькомиром, на котором было подписано соглашение между ландесгеррами при участии сословий, считающееся основой конфедерации,
был Валк 20.
Долгое время ливонский ландтаг созывался в разных местах.
Каждый раз ландмайстер Ордена и архиепископ должны были согласовывать место встречи. В XV в. ландтаги проводились, как
правило, в малых городах в центре Ливонии – Валк, Вольмар или
Венден 21. В XVI в. сословно-представительный орган эпизодически собирался также в Феллине, как, например, в 1534 г. Однако
Piirimae P. Op. cit. S. 44.
R. Bd. I. Nr. 299. § 15; Jähnig B. Verfassung und Verwaltung des Deutschen
A
Ordens und seiner Herrschaft in Livland. Berlin, 2011. S. 56.
20
Brück T. Konflikt und Rechtfertigung in der Geschichtsschreibung Alt-Livlands:
Christoph Forstenau – Silvester Stodewescher – Herman Heleweg // Geschichtsschreibung im mittelalterlichen Livland / Hrsg. M. Tumser. Berlin, 2011. S. 103.
21
Gernet A. v. Der Urspung des livländischen Landtages // Baltische Monatschrift.
Reval, 1896. Jg. 38. Bd. 46. S. 277.
18
19

124

Д.И. Вебер

большинство ландтагов проводилось в Вольмаре, особенно, с начала XVI столетия. Таким образом, представляется, что архиепископ и ландмайстер пришли в XVI в. к согласию избрать Вольмар местом проведения сословно-представительных собраний.
Возможно, этот выбор был обусловлен тем, что город располагал
крупным залом совета, церковью, залом гильдии, а также подходящими жилыми помещениями 22.
Нерегулярность созывов ландтагов, свидетельствует о необходимости наличия политического влияния для организации этого
процесса. Так, в остальных землях Империи право созыва ландтага было суверенным правом местного ландесгерра 23. В землях, где
в качестве ландесгерра выступало духовное лицо, зачастую для созыва сословно-представительного собрания требовалось согласие
местного соборного капитула 24. В случае со светским сюзереном
созыв сословий оставался в юрисдикции ландесгерра 25.
Несмотря на то, что право созывать ландтаг исходило от сюзерена, имеются документальные свидетельства давления на него
со стороны с целью организации собрания 26. Иначе обстояло дело
isāns I. Organisation und Ablauf der Livländischen Land- und Städtetage //
M
Jahrbuch für die Geschichte Mittel- und Ostdeutschlands. München, 2006. Bd. 51.
S. 54–59.
23
Below G. v. Die landständische Verfassung in Jülich und Berg, Düsseldorf, 1885–
1891;. Aalen, 1965; Greindl G. Untersuchungen zur bayerischen Ständeversammlung im 16. Jahrhundert: Organisation, Aufgaben und die Rolle der adeligen Korporation. München, 1983 (Miscellanea Bavarica Monacensia; 121); Hegel K. v.
Geschichte der mecklenburgischen Landstände bis zum Jahr 1555. Rostock, 1856;
Krause H. System der landständischen Verfassung Mecklenburgs in der zweiten
Hälfte des 16. Jahrhunderts. Rostock, 1927; Köhle K. Landesherr und Landstände
in der Oberpfalz von 1400–1583: Sozialstruktur und politische Repräsentanz eines
frühneuzeitlichen Territoriums. München, 1969 (Miscellanea Bavarica Monacensia; 16); Müller U. Die ständische Vertretung in den fränkischen Markgraftümern
in der ersten Hälfte des 16. Jahrhunderts. Neustadt an der Aisch, 1984; Reden A. v.
Landständische Verfassung und fürstliches Regiment in Sachsen-Lauenburg (1543–
1689). Göttingen, 1974; Sapper N. Die Schwäbisch Österreichischen Landstände
und Landtage im 16. Jahrhundert. Stuttgart, 1965 (Schriften zur südwestdeutschen
Landeskunde; 6); Schubert E. Die Landstände des Hochstifts Würzburg. Würzburg,
1967; Speck-Nagel D.K.G. Die vorderösterreichischen Landstände im 15. und 16.
Jahrhundert. Tübingen, 1991. Teil 1: Zu Geschichte, Institution und Wirkungsbereich der Landstände in Elsaß, Sundgau, Breisgau und Schwarzwald.
24
Bachmann S. Die Landstände des Hochstifts Bamberg: Ein Beitrag zur
territorialen Verfassungsgeschichte. Bamberg, 1962. S. 112. Kostrzak J. Narodziny
ogólnoinflanckich … P. 125.
25
Kostrzak J. Narodziny ogólnoinflanckich… P. 124–126.
26
AR. III. 96.
22

Организация сословно-представительных собраний

125

с так называемыми маннтагами – собраниями сословий не общеливонского, а локального уровня. Так, в епископстве Эзельском,
как и в архиепископстве Рижском, ландесгерры под давлением
сословий отказались от своего права созывать подобные собрания и инициатива перешла в руки местного рыцарства и городов,
собиравшихся практически ежегодно, начиная с 1524 г. для решения местных вопросов 27.
Общеливонские сословно-представительные собрания созывались исключительно ландесгеррами. Об этом может свидетельствовать наличие часто используемой формулировки в рецессах
ландтагов. Во многих из них говорится о том, что архиепископ
и ландмайстер «bestimmet» и/или «vorschreven» 28. Тем не менее,
использование этих формулировок в рецессах и в приглашениях
не дает понимания того, кто был действительным инициатором
того или иного ландтага. Это можно предположить, исходя из политической обстановки. К сожалению, корреспонденция между
ландмайстером или архиепископом, которая могла бы пролить
свет на этот вопрос, практически не сохранилась 29. На основании
косвенных источников можно предположить, что если сословно-представительный орган собирался с целью решения внешнеполитических вопросов, то его инициатором, скорее всего, являлся глава духовно-рыцарской корпорации. Если же обсуждались
внутренние проблемы общеливонского характера, то архиепископ и ландмайстер могли совместно выступить в качестве организаторов. Однако, это могло произойти только в случае равновесия политической власти. События первой половины XVI в.,
напротив, рисуют многогранную картину, связанную и с политической, и с конфессиональной ситуацией в регионе. В этих условиях ландмайстер неоднократно выступал в качестве единственного инициатора созыва ландтага 30. Во многом, это было связано
с ослаблением власти архиепископа, особенно в конце 20-х – начале 30-х годов XVI в. Однако, даже в этот момент ландмайстер
должен был получать согласие архиепископа. Одной из ярких ил iirimäe P. Ständischer Dualismus und territoriale Verselbständigung: Über
P
die Verfassung des Bistums Dorpat im letzten Jahrhundert Alt-Livlands // Zur
Geschichte der Deutschen in Dorpat / Hrsg. H. von Piirimäe, C. Sommerhage. Tartu
1998. S. 38–61.
28
AR. III. 237.1; AR III 10; AR. III. 12; AR. III. 15; AR. III. 21; AR. III. 35; AR. III.
38.1; AR. III. 53.1; AR. III. 54.1; AR. III. 57.2; AR. III. 66; AR. III. 99; AR. III.
135.
29
Piirimäe P. Op. cit. S. 48.
30
Подробнее см.: Piirimäe P. Op. cit. S. 48–49.
27

126

Д.И. Вебер

люстраций являются события февраля 1530 г. Тогда посланники
архиепископа дали ландмайстеру понять, что их сюзерен имеет
право на участие в назначении даты и места следующего ландтага 31. Это напоминание может свидетельствовать о том, что глава
Ордена попытался решить вопрос без согласия на это со стороны
архиепископа Рижского. В результате неопределенности ситуации созыв ландтага был отложен.
Помимо организации сословно-представительного собрания,
наличие двух ландесгерров побуждает исследователя к рассмотрению процессуального вопроса. Каким образом созывались
представители сословий? К сожалению, трудно дать на него точный ответ. С одной стороны, до нас дошел документ, регламентирующий эту процедуру. Это рецесс ландтага 1495 г.32 Согласно
ему, архиепископ как глава церковного института в данном регионе приглашал епископов и других прелатов, а ландмайстер –
гебитигеров и своих вассалов. При этом ленники архиепископа
или епископа не упоминаются. Остается неясным, кто приглашал
их. Известно лишь, что в ландтагах участвовали главы рыцарств
отдельных земель (Ritterschaftshauptmann). В епископстве Эзельском эта избираемая должность, включавшая представительские
функции на ландтаге, возникает в 1527 г.33, а в области Харриен – Вирланд – в 1557 г.34 Скорее всего, они выполняли главным
образом представительские функции.
О процедуре созыва ландтага можно судить и по исходящей
корреспонденции ландесгерров. В частности, сохранилось несколько приглашений ландмайстера Ордена, направленных Ревелю 35 и аналогичное письмо от архиепископа Рижского епископу
Эзельскому 36. К сожалению, публикаций таких приглашений,
обращенных к сословиям, в особенности к рыцарству, на сегодняшний день не известно, и поиск их в архивах Прибалтики явAR. III. 272. 19.
AR. III. 2. 4.
33
Russwurm C. Nachrichten über das Geschlecht Ungern-Sternberg. Breslau, 1876.
T. I. № 167.
34
Bunge F. G. v. Archiv für der Geschichte Liv-, Est und Kurlands. Reval, 1857. Bd. I.
S. 16; Brandis M. Chronik oder aelteste livlaendische Geschichte und Collectanea
oder die Ritter-Rechte des Fuerstenthums Ehsten // Monumenta Livonica Antiquae.
Riga; Leipzig, 1842. Bd. III. S. 116.
35
Liv-, Est- und Curländisches Urkundenbuch 1/1–12, 2/1–3 / Hrsg. F.G. von Bunge,
H. Hildebrand, Ph. Schwartz, L. Arbusow, A. Bulmerincq. Reval; Riga; Moskau,
1853–1915. Bd. 2, Nr. 651; AR. III. 291.
36
Например, AR. III. 99.
31
32

Организация сословно-представительных собраний

127

ляется дальнейшим этапом исследования. Однако имеющиеся
письма уже позволяют нам понять приблизительный временной
интервал между отправкой приглашения и началом ландтага.
Так, ландмайстер отправил приглашение Ревелю за пять недель.
В свою очередь, епископ Эзельский в ответном письме архиепископу указал, что не может присутствовать на ландтаге, поскольку получил известие лишь за шесть недель и поэтому ему будет
сложно прибыть вовремя 37. Учитывая разницу расстояния, преодолеваемого к началу собрания представителями сословий из
разных областей Ливонии, можно предположить, что приглашения высылались в разное время. Однако, приведенные примеры,
показывают, что интервал между отправкой приглашения и началом сословно-представительного собрания мог составлять около
месяца (есть свидетельства о приглашениях, отправленных за две
недели 38, однако это, скорее всего, исключение).
Другим вопросом, не менее важным, чем процедура приглашения на ландтаг, является его структура. Она описана достаточно подробно в послании ливонских сословий от 1562 г. Николаю
Радзивиллу. Его проанализировали Фридрих Георг фон Бунге 39
и Юлиус Екардт 40. Согласно посланию, ландтаг состоял из четырех
курий: 1) архиепископ Рижский, епископы Эзельский, Дерптский,
Курляндский и Ревельский, аббаты Фалькенау и Падиса; 2) ландмайстер Немецкого ордена с гебитигерами и рыцарями; 3) рыцарство Ливонии совместно с советниками ландесгерров; 4) представители городов – Риги, Дерпта, Ревеля, Пернау, Вендена, Вольмара,
Нарвы, Феллина и Кокенхаузена и главы замков. Возникает вопрос,
насколько это описание отражало реальную ситуацию. Дело в том,
что это послание было отправлено Радзивиллу в момент формирования герцогства Курляндского и Семигальского. Оно могло
в большей степени описывать то, каким ландтаг должен был быть.
В пользу этого предположения говорит несоответствие списка городовучастников ландтага существующей практике. Только Рига, Ревель
и Дерпт имели право отправлять своих делегатов на сословно-представительное собрание 41. Также, в рецессах отсутствует упоминание об участии аббатов Фалькенау и Падиса. Тем не менее, источPiirimäe P. Op. cit. S. 50.
Ibid. S. 49.
39
Bunge F. G. v. Geschichtliche Entwickelung… S. 97f.
40
Eckardt Ju. Op. cit. S. 49.
41
Bunge F. G. v. Geschichtliche Entwickelung… S. 83; Eckardt Ju. Der livländische
Landtag… S. 52.
37
38

128

Д.И. Вебер

ник указывает на существование определенной структуры ландтага,
состоящего из четырех «курий».
После 1561/2 г., когда Ливонская конфедерация прекратила
свое существование, значение ландтагов продолжало оставаться
в политической жизни, хотя и не на столь высоком, как прежде,
но все же на значительном уровне 42.
Некоторые детали остаются спорными и требуют дальнейших исследований. Несмотря на это, ландтаг отражал структуру
общества. С одной стороны, участники собрания выступали как
представители того или иного сословия с его политическими интересами, а с другой – как ленники своего сюзерена, встроенные
в вассально-ленную иерархию отдельных земель Ливонии. Роль
ландтагов в системе взаимоотношений в этом регионе противоречива. Возникновение этого политического института может
свидетельствовать об усилении сословий. Однако обращает на
себя внимание нерегулярность его созывов, а также сопряженные с этим сложности, связанные, зачастую, с необходимостью
достижения компромисса между ландмайстером и архиепископом Рижским. Кроме того, политическая проблема, внутренняя
или внешняя, для решения которой созывался ландтаг, должна
была быть достаточно серьезной. Эти доводы могут говорить
о незначительном месте ландтага в политической системе Ливонии. Однако невозможность решения многих важных вопросов
без созыва сословий, свидетельствует о росте влияния последних. Это было обусловлено как важной ролью ганзейских городов
и в экономическом, и политическом смыслах, так и стремлением
сохранить или получить поддержку рыцарства ливонских земель.
Эта потребность была спровоцирована внутренними и внешними
политическими процессами. Рост необходимости созыва ландтагов, несмотря на их нерегулярность, может свидетельствовать
о высоком значении этого сословно-представительного института в Ливонии первой половины XVI в. Во второй половине этого
столетия ландтаг продолжал играть важную роль, несмотря на
изменение условий, связанных с трансформацией политического
статуса ливонских земель в результате распада Ливонской конфедерации и секуляризации орденских владений.
42

айде Ю. Ливония под властью Речи Посполитой // Quaestio Rossica. ЕкатеХ
ринбург, 2014. № 2. С. 113–114; Szabaciuk A. Organizacja samorządu ziemskiego
szlachty bałtyckiej na terytorium Inflant w latach 1561–1920 // Annales universitatis
Mariae Curie-Scłodowska. Lublin, 2008. Vol. LXIII. P. 68–69.

Организация сословно-представительных собраний

129

БИБЛИОГРАФИЯ
Бессуднова М. Б. Россия и Ливония в конце XV в.: Истоки конфликта. М., 2015.
Рогачевский А. Л. О взглядах немецкого бюргерства XIV–XV вв. на
природу и назначение городских органов власти // Правоведение. Л.,
1989. Вып. 6. С. 46–52.
Хайде Ю. Ливония под властью Речи Посполитой // Quaestio Rossica.
Екатеринбург, 2014. № 2. С. 113–143.
Хачатурян Н. А. Сословная монархия во Франции в XIII–XV вв. М.,
1989.
Akten und Rezesse der livländischen Ständetage / Hrsg. O. von Stavenhagen, L. Arbusow. Riga, 1907–1938. Bd. I–III.
Bachmann S. Die Landstände des Hochstifts Bamberg: Ein Beitrag zur
territorialen Verfassungsgeschichte. Bamberg, 1962.
Below G. v. Die landständische Verfassung in Jülich und Berg. Düsseldorf
1885–1891; Aalen, 1965.
Brandis M. Chronik oder aelteste livlaendische Geschichte und
Collectanea oder die Ritter-Rechte des Fuerstenthums Ehsten // Monumenta
Livonica Antiquae. Riga; Leipzig, 1842. Bd. III.
Brück T. Konflikt und Rechtfertigung in der Geschichtsschreibung
Alt-Livlands: Christoph Forstenau – Silvester Stodewescher – Herman
Heleweg // Geschichtsschreibung im mittelalterlichen Livland / Hrsg. M. von
Tumser. Berlin, 2011. S. 87–133.
Buchda G. Reichsstände und Landstände in Deutschland im 16. und 17.
Jahrhundert // Die geschichtlichen Grundlagen der modernen Volksvertretung:
Die Entwicklung von den mittelalterlichen Korporationen zu den modernen
Parlamenten. Darmstadt, 1974. Bd. 2: Reichsstände und Landstände.
S. 211–241.
Bunge F. G. v. Archiv für der Geschichte Liv-, Est und Kurlands. Reval,
1857. Bd. I.
Bunge F. G. v. Geschichte des Gerichtswesens und Gerichtsverfahrens in
Liv-, Est- und Kurland. Reval, 1874.
Bunge F. G. v. Geschichtliche Entwickelung der Ständesverhältnisse in
Liv-, Esth- und Kurland bis zum Jahre 1561 // Forschungen aus dem Gebiete
der liv-, esth-, und curländischen Rechtsgeschichte. Dorpat, 1838. Beit. 1.
S. 80f.
Bunge F. G. v. Geschichte des Gerichtswesens und Gerichtsverfahrens in
Liv-, Est- und Kurland. Reval, 1874.
Eckardt Ju. Der livländische Landtag in seiner historischen
Entwicklung // Baltische Monatsschrift. [1861]. Bd. 3.
Elliott J. H. A Europe of Composite Monarchies // Past and Present.
[1992]. Vol. 137. P. 48–71.
Garleff M. Julius Eckhardt als baltische Historiker // Geistwissenschaften
und Publizistik im Baltikum des 19. und frühen 20. Jahrhunderts / Hrsg. von

130

Д.И. Вебер

N. Angermann, W. Lenz, K. Meyer. Berlin, 2011. S. 313–337 (Schriften der
Baltischen Historischen Komission; Bd. 17).
Gernet A. v. Der Urspung des livländischen Landtages // Baltische
Monatschrift. Reval, 1896. Jg. 38. Bd. 46. S. 277–288.
Gernet A. v. Die Anfänge der livländischen Ritterschaften. Reval, 1895.
Greindl G. Untersuchungen zur bayerischen Ständeversammlung im 16.
Jahrhundert: Organisation, Aufgaben und die Rolle der adeligen Korporation.
München, 1983 (Miscellanea Bavarica Monacensia; 121).
Gustafsson H. The Conglomerate State: A Perspective on State Formation
in Early Modern Europe // Scandinavian Journal of History. 1998.Vol. 23.
P. 189–213.
Harding E. Landtag und Adligkeit: ständische Repräsentationspraxis
der Ritterschaften von Osnabrück, Münster und Ravensberg, 1650 bis 1800,
Münster, 2011.
Hegel K. v. Geschichte der mecklenburgischen Landstände bis zum Jahr
1555. Rostock, 1856.
Hellmann M. Altlivland und das Reich // Felder und Vorfelder russischer
Geschichte: Studien zu Ehren von Peter Scheibert. Freiburg im Breisgau,
1985. S. 61–75.
Hellmann M. Livland und das Reich: Das Problem ihrer gegenseitigen
Beziehungen. München, 1989.
Jähnig B. Verfassung und Verwaltung des Deutschen Ordens und seiner
Herrschaft in Livland. Berlin, 2011.
Krause H. System der landständischen Verfassung Mecklenburgs in der
zweiten Hälfte des 16. Jahrhunderts. Rostock, 1927.
Köbler G. Historisches Lexikon der deutschen Länder: Die deutsche
Territorien vom Mittelalter bis Gegenwart. München, 1988.
Kostrzak J. Die Ständeprobleme in Altlivland im 15. Jahrhundert // Die
Anfänge der ständischen Vertretungen in Preußen und seinen Nachbarländern.
München, 1992. S. 151–157.
Kostrzak J. Narodziny ogólnoinflanckich zgromadzeń stanowych od
XIII do połowy XV w. Warszawa; Poznań; Toruń, 1985.
Köhle K. Landesherr und Landstände in der Oberpfalz von 1400–
1583: Sozialstruktur und politische Repräsentanz eines frühneuzeitlichen
Territoriums. München, 1969 (Miscellanea Bavarica Monacensia; 16).
Kreem J. Der Deutsche Orden und die Reformation in Livland // The
military orders and the Reformation. Utrecht, 2006. S. 43–59.
Krüger К. Die landständische Verfassung. München, 2003.
Liv-, Est- und Curländisches Urkundenbuch 1/1–12, 2/1–3 / Hrsg.
F.G. von Bunge, H. Hildebrand, Ph. Schwartz, L. Arbusow, A. Bulmerincq.
Reval; Riga; Moskau, 1853–1915. Bd. 2.
Misāns I. Wolter von Plettenberg und der livländische Landtag // Wolter
von Plettenberg und das mittelalterliche Livland / Hrsg. von N. Angermann,
I. Misāns. Lüneburg, 2001. S. 55–71.

Организация сословно-представительных собраний

131

Misāns I. Organisation und Ablauf der Livländischen Land- und
Städtetage // Jahrbuch für die Geschichte Mittel- und Ostdeutschlands.
München, 2006. Bd. 51. S. 49–62.
Mühlen H. v. z. Livland von der Christianisierung bis zum Ende seiner
Selbständigkeit // Baltische Länder. Berlin, 1994. S. 126–129.
Müller U. Die ständische Vertretung in den fränkischen Markgraftümern
in der ersten Hälfte des 16. Jahrhunderts. Neustadt an der Aisch, 1984.
Piirimäe P. Staatenbund oder Ständestaat? Der livländische Landtag im
Zeitalter Wolters von Plettenberg (1494–1535) // Forschunden zur baltische
Geschichte. Tartu, 2013. Bd. 8. S. 40.
Piirimäe P. Ständischer Dualismus und territoriale Verselbständigung:
Über die Verfassung des Bistums Dorpat im letzten Jahrhundert AltLivlands // Zur Geschichte der Deutschen in Dorpat / Hrsg. H. von Piirimäe,
C. Sommerhage. Tartu, 1998. S. 38–61.
Raudkivi P. Maapäeva kujunemine. Peatükk Liivimaa 14. –15. Sajandi
ajaloost [=Die Herausbildung des Landtags: Ein Kapitel aus der livländischen
Geschichte des 14. –15. Jahrhunderts]. Tallinn, 1991.
Reden A. v. Landständische Verfassung und fürstliches Regiment in
Sachsen-Lauenburg (1543–1689). Göttingen, 1974.
Rösener W. (Hg.) Kommunikation in der ländlichen Gesellschaft vom
Mittelalter bis zur Moderne. Göttingen, 2000.
Russwurm C. Nachrichten über das Geschlecht Ungern-Sternberg.
Breslau, 1876. T. I.
Sach M. Hochmeister und Großfürst: die Beziehungen zwischen dem
Deutschen Orden in Preußen und dem Moskauer Staat um die Wende zur
Neuzeit. Stuttgart, 2002.
Sapper N. Die Schwäbisch-Österreichischen Landstände und Landtage
im 16. Jahrhundert. Stuttgart, 1965 (Schriften zur südwestdeutschen
Landeskunde; 6).
Schubert E. Die Landstände des Hochstifts Würzburg. Würzburg, 1967.
Speck-Nagel D.K.G. Die vorderösterreichischen Landstände im 15.
und 16. Jahrhundert. Tübingen, 1991. Teil 1: Zu Geschichte, Institution
und Wirkungsbereich der Landstände in Elsaß, Sundgau, Breisgau und
Schwarzwald.
Szabaciuk A. Organizacja samorządu ziemskiego szlachty bałtyckiej na
terytorium Inflant w latach 1561–1920 // Annales universitatis Mariae CurieScłodowska. Lublin, 2008. Vol. LXIII. P. 67–78.
Wild J. Quellenlage zum Alten Landtag // Der bayerische Landtag
vom Mittelalter bis zur Gegenwart: Probleme und Desiderate historischer
Forschung. München, 1995. S. 127–139.

УДК 94(410).05 “1499”

Д. В. Кирюхин
«ИСПОВЕДЬ» ПЕРКИНА УОРБЕКА И ЕЕ РОЛЬ
В СИСТЕМЕ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ И ПРОПАГАНДЫ
ВЛАСТИ ПЕРВЫХ ТЮДОРОВ
В статье анализируется опубликованная при Генрихе VII «Исповедь» мятежника и самозванца Перкина Уорбека, по свидетельствам придворных авторов
П. Вергилия и Б. Андре, зачитанная им публично перед казнью в 1499 г. Автор приводит выполненный перевод данного документа вместе с комментариями к нему и делает вывод о том, что этот материал являлся важным средством
в создаваемой Тюдорами системе репрезентации собственной власти, так как,
в частности, не только в негативном свете «демонстрировал самого автора», но
и выдавал его сообщников, а также связывал воедино противников короля – других претендентов на английский престол.
Ключевые слова: Перкин Уорбек, Генрих VII, Тюдоры, политическая история,
репрезентация власти.

В настоящее время вопросы, связанные с тематикой репрезентации королевской власти и выполненные в рамках направления новой политической истории 1, приобретают все большую
популярность. В британской историографии подобные исследования начали развиваться благодаря сочинениям общества «The
Society for Court Studies» 2, в отечественной медиевистике стоит
особенно отметить труды научной группы «Власть и общество»,
изучающей процесс репрезентации правителя как форму диалога власти и социума, интеллектуальной элиты 3. Отечественная
историография пока располагает весьма ограниченным числом
монографических сочинений и развернутых статей по данной тематике, очень многие исторические источники лишь ждет перевод на русский язык и профессиональный комментарий историка.
Кирюхин Д. В. Репрезентация власти первых Тюдоров в рамках новой политической истории // Вестник Мининского университета. Сетевое издание.
[Электронный ресурс]. URL: http://vestnik.mininuniver.ru/upload/iblock/03c/
kiryukhin.pdf (дата доступа: 9.06.2016).
2
Starkey D. The English Court from Wars of the Roses to the Civil War. London,
1987.
3
Хачатурян Н. А. Суверенитет, закон и «вся община»: взаимодействие и дихотомия власти и общества // Власть, общество, индивид в средневековой Европе.
М., 2008. С. 5–8.
1

«Исповедь» Перкина Уорбека

133

В данной статье мы обратимся к противоречивой фигуре Перкина Уорбека и его «Исповеди», рассматриваемой нами как одно
из средств пропаганды династии Тюдоров.
Появившись на политической арене, Перкин Уорбек (ок.
1474–1499) объявил себя выжившим принцем Ричардом Шрусбери, герцогом Йоркским, младшим сыном Эдуарда IV и довольно быстро снискал поддержку в Англии и за ее пределами, что
представляло серьезную угрозу для только что воцарившейся
династии Тюдоров. Неизвестность обстоятельств гибели принца
Ричарда и личности его убийцы несомненно сыграла на руку самозванцу 4. Впервые Уорбек появляется в 1491 г. в Ирландии, где
он не получает поддержки у местных лордов и вскоре покидает
остров. Король Франции Карл VIII и сестра Эдуарда IV Маргарита Йоркская признают самозванца, организуют ему радушный
прием и оказывают военную помощь. В 1495 г. Уорбек решает
высадиться в Кенте с небольшим отрядом, но терпит поражение
и вынужден бежать в Ирландию, а затем в Шотландию, где в его
поддержку выступает король Яков IV, рассматривающий Уорбека в качестве средства борьбы с английским троном. В сентябре
1496 г. шотландцы вторгаются в Англию, однако после нового
поражения сторонников Уорбека Яков IV решает заключить с англичанами мир. Высадка Уорбека в Корнуолле и его обращение
к крестьянам с обещанием снизить высокие налоги 5 послужили
причиной Второго восстания в Корнуолле 7 сентября 1497 г. Однако при известии о приближении королевских войск Уорбек запаниковал и покинул свою армию, был захвачен в плен и помещен
в Лондонский Тауэр. Во время содержания в Тауэре к пленнику
был проявлен живой интерес со стороны короля Генриха VII, который часто беседовал с ним, узнавая подробные детали его мятежа. Возможно, тогда канцелярией короля был составлен документ, авторство которого приписано Уорбеку – его «Исповедь».
Упоминая об этом документе, придворный поэт и историограф первых Тюдоров Бернар Андре пишет в параграфе 78 своей
«Истории жизни и достижений Генриха VII»: Уорбек «смело
рассказал всю историю своей жизни и своей дерзости, и затем
король повелел опубликовать это в виде документа в качестве
Берг Т. Ричард III – «отродье сатаны» или «добрый король»? // Шекспир У. Ричард III: Трагедия в пяти актах / пер. Г. Бена. СПб., 2005. С. 214.
5
Поулсен Ч. Английские бунтари / пер. с англ. С. В. Кибирского; ред., предисл.
и коммент. С. Н. Бурина. М., 1997. С. 92.
4

134

Д.В. Кирюхин

устрашения для злоумышленников» 6. «Исповедь» была напечатана в 1499 г. и, по свидетельству другого придворного историка, итальянца Полидора Вергилия, автора 27-томной «Истории
Англии» 7, активно распространялась как в Англии, так и на континенте. Однако создание и тиражирование данного документа,
скорее всего, было осуществлено с несколько иной целью, нежели устрашение.
В «Исповеди» сухим официальным языком автор рассказывает детали своей родословной, начиная с места рождения – г. Турне во Фландрии 8. Уорбек также описывает обучение нескольким
языкам, болезнь, упоминает имена людей, с которыми общался
или жил вместе. Примечателен отрывок, повествующий о его
прибытии в Ирландию. Если верить «Исповеди», Уорбек хотел
увидеть другие страны, поэтому поступил на служение к некоему
бретонцу по имени Прежент Мено, вместе с ним они прибыли
в город Корк, жители которого приняли Уорбека за сына герцога
Кларенса, его они видели до этого в Дублине. Уорбек отказывается признать это и в присутствии мэра клянется на кресте и Евангелии, что не является принцем. Затем его находят заговорщики
Стефан Пойтрон и Джон Уотер, которые пытаются убедить молодого человека как можно скорее взять в свои руки власть и готовы
помогать ему. Уорбек, согласно «Исповеди», и тогда отказывается
выступить против английского короля, и мятежникам приходится
заставлять его силой исполнять их преступные намерения. Что
касается самых важных сведений о мятеже (помимо его участников, вступивших в сговор) – дат и мест выступлений, высадки, противостояния королевским войскам, то об этом «Исповедь»
ничего не сообщает, ограничиваясь кратким отчетом о передвижениях самозванца. В тексте мы не найдем ни слова о действиях Уорбека, предпринятых им против королевской власти. Либо
данные факты были широко известны читателям и слушателям
«Исповеди», либо королю не хотелось вдаваться в подробности,
André B. De Vita atque Gestis Henrici Septimi Historia // The University of
California, Irvine. Par. 78. [Электронный ресурс]. URL: http://www.philological.
bham.ac.uk/andreas/ (дата доступа: 9.06.2016).
7
Vergil P. Anglica Historia: Latin text and English translation / Ed. and trans. by
D. J. Sutton // Library of Humanistic Texts at the Philological Museum of University
of Birmingham’s Shakespeare Institute, 2005. [Электронный ресурс]. URL: http://
www.philological.bham.ac.uk/polverg/ (дата доступа: 9.06.2016).
8
Warbeck Р. Confession // Bewsher F. W. The Reformation and the Renaissance
(1485‒1547). London, 1913. P. 14.

«Исповедь» Перкина Уорбека

135

связанные с противостоянием королевским войскам сил, поддерживавших Уорбека.
Примечателен тот факт, что если верить «Исповеди», Уорбека как самозванца принимали за трех разных людей, являвшихся на тот момент претендентами на трон. Впервые жители Корка принимают его за сына Джорджа Плантагенета, 1-го герцога
Кларенса (1449–1478), 1-го графа Уорика и 1-го графа Солсбери,
брата королей Эдуарда IV и Ричарда III – Эдварда Плантагенета
(1475–1499). После воцарения Генриха VII в 1485 г. Эдвард был
заключен в Тауэр, где находился до 1499 г., когда появился самозванец, а после пленения Уорбека был раскрыт заговор с целью побега Эдварда. 21 ноября 1499 г. последний был осужден
и признан виновным, а уже неделю спустя обезглавлен. Затем
заговорщики, согласно тексту «Исповеди», начинают убеждать
Уорбека в том, что тот является Джоном Глостерским (ок. 1468 –
ок. 1499), незаконнорожденным сыном короля Ричарда III. Джон
Глостерский был назначен отцом капитаном Кале в марте 1485 г.,
но с приходом новой династии Тюдоров потерял свою должность.
Точных данных о жизни и гибели Джона Глостерского нет 9, свидетельством его пленения и казни является в том числе и текст
«Исповеди», утверждающий, что в момент организации заговора
тот «оказался в руках короля» (что и стало причиной для Уорбека
стать Ричардом Шрусбери). Именно «Исповедь», возможно, становится тем документом, который упоминает всех прямых противников Генриха VII – претендентов на престол, раскрывая для
возможного читателя общность их преступных намерений. Также
вероятно, что события восстания Уорбека король умело использует, чтобы публично (в случае Эдварда и Уорбека) и тайно (Джон
Глостерский) расправиться со своими противниками.
Как мы видим, основную часть «Исповеди» занимает освещение родословной Уорбека: сообщаются имена родителей, наиболее известных и почитаемых дальних родственников, среди которых, однако, нет представителей дворянства или высшей знати.
Таким образом, «Исповедь» развенчивает все слухи о существовании достойного соперника Генриху VII Тюдору в праве на английский престол, а также в выгодном свете демонстрирует преимущества последнего перед подобными Уорбеку самозванцами.
9

The History of King Richard the Third by Sir George Buck, Master of the Revels /
Ed. by A. N. Kincaid. London, 1982. P. 170; Campbell W. Materials for a History
of the Reign of Henry VII. London, 1873. Vol. 1. P. 328; Kleyn D. M. Richard of
England. [S. l.], 2013. P. 206.

136

Д.В. Кирюхин

Как пишет Д. Хэй, исследователь творчества Полидора Вергилия, Генрих VII уделял особое внимание тем материалам, которые можно было напечатать и тем самым быстрее и в большем
количестве распространить 10. Именно с этой целью «Исповедь»
Уорбека была напечатана в 1499 г. одновременно с изображениями генеалогического древа династии Тюдоров и тиражировалась
не только в Англии, но и на континенте. Особое внимание Короны к такому документу и личности Уорбека демонстрирует и тот
факт, что «Исповедь» была дважды публично зачитана самим самозванцем в 1498 г. в Вестминстерском аббатстве и Чипсайде 11.
В июне 1499 г. Уорбек бежал из заключения, но был скоро вновь
схвачен и казнен 23 ноября 1499 г. Некоторые исследователи отмечают, что этот побег был подстроен, чтобы дать повод для официальной публичной казни.
Патрик Фрейзер Тайтлер в «Истории Шотландии» пишет:
«Это разоблачение стало роковым ударом для йоркистов. Их замысел, по-видимому, состоял в том, чтобы провозгласить Уорбека
королем в Англии, пока его многочисленные сторонники готовились восстать в Ирландии, в то же время шотландский монарх
должен был во главе войска нарушить границы и вынудить Генриха разделить свои силы» 12. О том, каким было первоначальное
отношение европейских авторов к Генриху VII Тюдору, можно узнать, например, из труда французского дипломата и историка Филиппа де Коммина (ок. 1447–1511). В своих «Мемуарах» (1524)
он так отзывается о Генрихе VII: «Господь очень быстро послал
королю Ричарду врага, у которого не было ни гроша за душой
и, как кажется, никаких прав на корону Англии…» 13 Важность
создания и тиражирования документа подобного «Исповеди»
Уорбека в этот период, таким образом, является более чем очевидной.
Hay D. The Life of Polydore Vergil of Urbino // Journal of the Warburg and
Courtauld Institutes. 1949. Vol. 12. Р. 132‒151.
11
Gairdner J. History of the Life and Reign of Richard the Third: To which is added
the Story of Perkin Warbeck. New York, 1968. P. 263–266.
12
Tytler P. F. Tytler’s History of Scotland: with illustrative notes from recently
discovered State documents, and a continuation of the history, from the Union
of the Crowns to the present time, including an account of the social and
industrial progress of the people; also an essay on Scottish ecclesiastical history.
London, 1873‒1877. [Электронный ресурс]. URL:. http://archive.org/stream/
tytlershistoryof01tytluoft#page/n1/mode/2up (дата доступа: 31.01.2013).
13
Филипп де Коммин. Мемуары / пер., ст. и примеч. Ю. П. Малинина. М., 1986.
С. 249–250.
10

«Исповедь» Перкина Уорбека

137

Кроме того, «Исповедь» стала своеобразной вехой для придворных историков первых Тюдоров – не без помощи этого документа почти все лояльные новой династии авторы воссоздают
образ самозванца и конструируют полумифический образ противостоящего ему короля. О мятеже Уорбека пишут Бернар Андре в «Истории жизни и достижений Генриха VII» 14, Полидор
Вергилий в «Истории Англии» 15, Томас Мор в «Истории Ричарда III» 16, Фрэнсис Бэкон в «Истории правления Генриха VII» 17
и многие другие авторы последующих поколений, которые практически без изменений транслируют этот образ. Согласно традициям тюдоровской интерпретации истории, Уорбек – это человек
низкого происхождения, однако, вероятно, талантливый, с аристократической внешностью, который из-за своего юношеского
стремления к путешествиям попадает в руки заговорщиков, а те
в свою очередь вынуждают его пойти против короля. Уорбек, как
представитель недворянского сословия, не умеет воевать, боится
смерти, поэтому, хотя его и обучают придворным манерам и тому,
как должен себя вести принц, он сбегает с поля боя, оставляет
соратников и потому попадает в плен. Совершенно очевидно,
«Исповедь» представляет собой сочинение, отражающее историческую реальность лишь отчасти, демонстрирующее нам лишь
то, что правящая династия победителей желала бы видеть запечатленным в анналах истории. Таким образом, данный документ
является историческим источником, повествующим не столько
о жизни самого Уорбека, сколько о системе репрезентации и пропаганды власти династии Тюдоров.
Красочному образу самозванца и мятежника, созданному тюдоровской системой пропаганды, были посвящены работы британских исследователей Дж. Герднера 18 и Д. Данлопа 19, но что
касается реальной исторической личности Уорбека, многое и по
André B. De Vita atque Gestis Henrici Septimi Historia // The University of
California, Irvine. [Электронный ресурс]. URL: http://www.philological.bham.
ac.uk/andreas/ (дата доступа: 9.06.2016).
15
Vergil P. Op. cit.
16
Мор Т. Эпиграммы. История Ричарда III. М., 1973.
17
Бэкон Ф. История правления короля Генриха VII / ст. и общ. ред. М. А. Барга,
коммент. В. Р. Рокитянского. М., 1990.
18
Gairdner J. History of the Life and Reign of Richard the Third: To which is added
the Story of Perkin Warbeck. New York, 1968.
19
Dunlop D. The «Masked Comedian»: Perkin Warbeck’s Adventures in Scotland
and England from 1495 to 1497 // Scottish Historical Review. 1991. Vol. 70, N 90.
Р. 97–128.
14

138

Д.В. Кирюхин

сей день является дискуссионным. Историки сходятся в едином
мнении о том, что появление Уорбека не было случайностью, да
и сам он едва ли был тем простолюдином из города Турне, как
нас в этом хотят убедить авторы первых Тюдоров. А. Роу предполагает, что Уорбек не был самозванцем, а действительно являлся принцем Ричардом, косвенно это подтверждают нестыковки
тюдоровской версии: в частности, остается неясным, зачем было
заговорщикам обращаться к иностранцу неблагородного происхождения и тратить время на то, чтобы обучать его тонкостям придворного языка и манер 20. Однако прямых доказательств в пользу
этой версии происхождения Уорбека на настоящий момент нет, во
многом по причине отсутствия или обозначенной выше специфики сохранившегося источникового материала.
БИБЛИОГРАФИЯ
Берг Т. Ричард III – «отродье сатаны» или «добрый король»? // Шекспир У. Ричард III: Трагедия в пяти актах / пер. Г. Бена. СПб., 2005.
С. 205–232.
Бэкон Ф. История правления короля Генриха VII / ст. и общ. ред.
М. А. Барга, коммент. В. Р. Рокитянского. М., 1990.
Кирюхин Д. В. Репрезентация власти первых Тюдоров в рамках новой политической истории // Вестник Мининского университета. [Электронный ресурс]. URL: http://vestnik.mininuniver.ru/upload/iblock/03c/
kiryukhin.pdf (дата доступа: 9.06.2016).
Мор Т. Эпиграммы. История Ричарда III. М., 1973.
Поулсен Ч. Английские бунтари / пер. с англ. С. В. Кибирского; ред.,
предисл. и коммент. С. Н. Бурина. М., 1997.
Филипп де Коммин. Мемуары / пер., ст. и примеч. Ю. П. Малинина.
М., 1986.
Хачатурян Н. А. Суверенитет, закон и «вся община»: взаимодействие и дихотомия власти и общества // Власть, общество, индивид
в средневековой Европе. М., 2008. С. 5–8.
André B. De Vita atque Gestis Henrici Septimi Historia // The University
of California, Irvine. Par. 78. [Электронный ресурс]. URL:. http://www.
philological.bham.ac.uk/andreas/ (дата доступа: 9.06.2016).
Campbell W. Materials for a History of the Reign of Henry VII. London,
1873. Vol. 1.
Dunlop D. The «Masked Comedian»: Perkin Warbeck’s Adventures in
Scotland and England from 1495 to 1497 // Scottish Historical Review. 1991.
Vol. 70, N 90. Р. 97–128.
20

Wroe A. Perkin: A Story of Deception. London, 2004.

«Исповедь» Перкина Уорбека

139

Gairdner J. History of the Life and Reign of Richard the Third: To which
is added the Story of Perkin Warbeck. New York, 1968.
Hay D. The Life of Polydore Vergil of Urbino // Journal of the Warburg
and Courtauld Institutes. 1949. Vol. 12. Р. 132‒151.
Kleyn D. M. Richard of England. [S. l.], 2013.
Starkey D. The English Court from Wars of the Roses to the Civil War.
London, 1987.
The History of King Richard the Third by Sir George Buck, Master of
the Revels / Ed. by A. N. Kincaid. London, 1982.
Tytler P. F. Tytler’s History of Scotland: With illustrative Notes from
recently discovered State Documents, and a Continuation of the History,
from the Union of the Crowns to the present Time, including an Account of
the social and industrial Progress of the People; also an essay on Scottish
ecclesiastical History. London, 1873‒1877. [Электронный ресурс]. URL:.
http://archive.org/stream/tytlershistoryof01tytluoft#page/n1/mode/2up (дата
доступа: 9.06.2016).
Vergil P. Anglica Historia: Latin Text and English Translation / Ed.
and trans. by D. J. Sutton // Library of Humanistic Texts at the Philological
Museum of University of Birmingham’s Shakespeare Institute, 2005. [Электронный ресурс]. URL: http://www.philological.bham.ac.uk/polverg/ (дата
доступа 9.06.2016).
Warbeck Р. Confession // Bewsher F. W. The Reformation and the
Renaissance (1485‒1547). London, 1913. P. 14–16.
Wroe A. Perkin: A Story of Deception. London, 2004.

Перкин Уорбек
ИСПОВЕДЬ
(1499) 21

Прежде всего, известно, что я родился в городе Турне 22 во
Фландрии, и имя моего отца Джон Осбек 23, и названный Джон
Осбек состоял на службе в названном городе Турне, а имя моей
матери – Екатерина де Фаро 24. И моим предком по отцовской линии был покойный Дерик Осбек 25. После его смерти моя бабушка
Перевод выполнен по изданию: Warbeck Р. Confession // Bewsher F. W. The
Reformation and the Renaissance (1485‒1547). London, 1913. P. 14‒16.
22
Турне – в настоящее время бельгийский город в провинции Эно на реке Шельде.
23
В тексте «John Osbeck».
24
В тексте «Katherine de Faro».
25
В тексте «Diricke Osbecke».
21

140

Д.В. Кирюхин

вышла замуж за Питера Фламина 26, который был сборщиком налогов в названном выше городе Турне и возглавлял лодочников,
которые плавали по реке, названной Шелт 27. А моим предком по
материнской линии был Питер де Фаро 28, который хранил ключи
от ворот храма Святого Иоанна вышеназванного города Турне.
Также у меня был дядя, именуемый Господином Джоном Стейлином 29, проживавший при приходе Святого Пия в том же городе, который женился на сестре моего отца, чье имя было Джоан
Джейн 30, с которыми я прожил вместе некоторое время. Затем
я был направлен моей матерью в Антверпен 31, чтобы обучаться
фламандскому языку в доме моего двоюродного брата, бывшего
служащим упомянутого города по имени Джон Стейнбэк 32, с кем
я провел вместе около полугода. После этого я снова вернулся
в Турне из-за войн, которые в это время разразились во Фландрии.
И в течение следующего года я был послан с купцом названного
города Турне по имени Берло 33 на рынок Антверпена, где впоследствии я заболел, и моя болезнь продолжалась около пяти месяцев.
Затем названный Берло отправил меня на проживание в дом кожевенника, который находился рядом с домами англичан. И с его
помощью затем я был переправлен на ярмарку в Барроу 34 и поселился на постоялом дворе «У старика» 35, где я пробыл два месяца.
После этого названный Берло отправил меня с торговцем
из Мидлсбро 36 для обучения языку, чье имя было Джон Стрю
(Стрев) 37, с кем я провел время от Рождества до Пасхи, а затем
В тексте «Peter Flamin».
В тексте «Schelt», Шельда (на территории Бельгии и Нидерландов; зап.-флам.
Schelde, нидерл. Schelde / Эско (на территории Франции и Бельгии; фр. Escaut,
валлон. Escô) – река во Франции, Бельгии и Нидерландах.
28
В тексте «Peter de Faro».
29
В тексте «Master John Stalin».
30
В тексте «Johne Jane».
31
Антверпен – в настоящее время город во Фламандском регионе Бельгии. Город расположен на обоих берегах реки Шельды.
32
В тексте «John Stienbeck».
33
В тексте «Berlo».
34
Имя Барроу в Англии носят сразу несколько городов в графствах Глостершир,
Камбрия, Ланкашир, Ратленд, Сомерсет, Суффолк, Шропшир, Саут-Йоркшир.
35
В тексте «Sign Of The Old Man».
36
Мидлсбро – в настоящее время большой город, расположенный на южном
берегу реки Тиса в графстве Северный Йоркшир, на северо-востоке Англии.
Однако скорее всего имеется в виду Мидделбург – город в юго-западной части
Нидерландов на острове Валхерен.
37
В тексте «John Strew».
26
27

«Исповедь» Перкина Уорбека

141

отправился в Португалию в компании жены Сэра Эдварда Бремптона 38 на судне, названном кораблем королевы 39. И когда я прибыл туда, то был послан служить рыцарю, проживавшему в Лиссабоне 40, чье имя было Питер Вакс де Когна 41, и с названным
одноглазым рыцарем я провел целый год. И поскольку я желал
увидеть другие страны, я получил его разрешение и стал служить
бретонцу по имени Прежент Мено 42, который взял меня с собой
в Ирландию. И как только мы прибыли в город Корк 43, жители
города (из-за того, что я был одет в шелковое платье моего господина) пришли ко мне, угрожали мне и утверждали, что я должен
быть сыном герцога Кларенса 44, которого они видели до этого
в Дублине 45.
Но так как я упорно и долго отрицал это, мне были принесены евангелия и крест мэром города, чье имя Джон Ллельюйн 46,
и в присутствии его и других я принес свою клятву (что было
правдой), что я не являюсь ни сыном названного герцога, ни каким-либо другим его родственником по крови. После этого ко мне
подошел англичанин по имени Стефан Пойтрон 47 и еще один ан В тексте «Sir Edward Brampton».
В тексте «queen’s ship».
40
В тексте «Lushborne», Лиссабон – столица, крупнейший город и главный порт
Португалии.
41
В тексте «Peter Vacz de Cogna».
42
В тексте «Pregent Meno».
43
Корк – в настоящее время город на юго-западе Ирландии.
44
Джордж Плантагенет, 1-й герцог Кларенс (1449–1478 гг.) – герцог Кларенс
с 28 июня 1461 г., 1-й граф Уорик и 1-й граф Солсбери с 25 марта 1472 г.,
наместник Ирландии в 1461/1462 – марте 1470 г., главный камергер Англии
с 20 мая 1472 г. Сыном герцога Кларенса и Изабеллы Невилл был Эдвард
Плантагенет, 17-й граф Уорик (1475–1499 гг.). Он был возможным претендентом на английский трон в период правления Ричарда III и Генриха VII и являлся последним законным представителем дома Йорков по мужской линии.
После гибели Ричарда III в битве при Босворте в 1485 г. десятилетнего Эдварда поместили в Тауэр по приказу Генриха VII. Он находился в заключении
до 1499 г., пока не вспыхнуло восстание под руководством П. Уорбека и был
раскрыт заговор с целью побега графа Уорика. 21 ноября 1499 г. Эдуард был
осужден судом в Вестминстере и признан виновным. Неделю спустя он был
обезглавлен, а голова и тело были захоронены в аббатстве Бишам в Беркшире.
Со смертью Эдуарда пресеклась прямая законная мужская линия Плантагенетов.
45
Дублин – в настоящее время город-графство в Ирландии, столица страны.
46
В тексте «John Llellewyn».
47
В тексте «Stephen Poitron».
38
39

142

Д.В. Кирюхин

гличанин Джон Уотер 48, и они поклонились мне и стали клясться,
что точно знают, что я незаконнорожденный сын Короля Ричарда 49, и им я ответил с теми же клятвами, что я им не являюсь.
Затем они посоветовали не бояться и смело брать то, что мне принадлежит, в чем они готовы оказать мне полную помощь и содействие всеми силами против Короля Англии и не только они одни,
так они уверяли, что Граф Десмонд 50 и Килдэр 51 сделают то же.
И поскольку они принудили меня сделать то, на что сам я не
соглашался, с целью отомстить Королю Англии они вопреки моей
воле и желанию заставили меня учить английский язык, объясняя,
что я должен был говорить, как вести себя и что делать. После
этого они стали именовать меня Герцогом Йорком, вторым сыном Короля Эдуарда IV 52, поскольку бастард Короля Ричарда был
в руках Короля Англии. И после этого названные Уотер, Стефан
Пойтрон, Джон Тайлер 53, Хьюберт Бург 54 и многие другие, так
же как и названные выше графы, вступили в вероломный сговор,
В тексте «John Water».
Джон Глостерский (ок. 1468 – ок. 1499) – незаконнорожденный сын короля
Англии Ричарда III, родившийся, когда его отец был герцогом Глостерским.
Джон прибыл в Кале в ноябре 1484 г. и был назначен отцом капитаном Кале
11 марта 1485 г. После того, как в битве при Босворте был убит Ричард III, новый король Генрих VII снял Джона с поста капитана Кале, однако преследованиям Джон подвергнут не был, 1 марта 1486 г. ему были назначены ежегодные
выплаты в размере двадцати фунтов. В XVII в. Джордж Бак утверждал, что во
время казни Уорбека и Эдуарда, графа Уорика, в Тауэре в 1499 г. «туда был перевезен неблагородный сын короля Ричарда III и тайно содержался там задолго до ареста». Бак, который не называет Джона по имени, утверждает, что он
был казнен, чтобы предотвратить его попадание в руки некоторых ирландцев,
которые хотели видеть его своим предводителем или принцем. Однако точных
данных ни о казни, ни о дальнейшей жизни Джона Глостерского нет.
50
Морис Фицджеральд, 9-й граф Десмонд (1487–1520). Десмонды и Килдэры –
две ветви могущественного англо-ирландского рода Фитцджеральдов.
51
Джеральд Фицджеральд, 8-й граф Килдэр, по прозванию Великий граф (ок.
1456–1513) – англо-ирландский аристократ, лорд-протектор Ирландии из рода
Фицджеральдов, пэр Ирландии. Участвовал в тайной поддержке антианглийского движения местной аристократии, но был выдан английским властям
предателем. В 1494 г. был лишен королем звания лорда-протектора, два года
спустя был осужден на процессе перед парламентом Ирландии в Дроэде и отправлен для заключения в Тауэре. Через два года Фицджеральд был помилован королем Генрихом VII, ему был возвращен титул лорда-протектора.
52
Перкина Уорбека, по его словам, стали выдавать за Ричарда из Шрусбери,
1-го герцога Йоркского (1473 – после 1483), второго сына английского короля
Эдуарда IV и его жены Елизаветы Вудвилл.
53
В тексте «John Tiler».
54
В тексте «Hughberg Burgh».
48
49

«Исповедь» Перкина Уорбека

143

и через короткое время и другие присоединились к ним. Французский Король 55 отправил в Ирландию посла по имени Луи Лукас 56
и господина Стефана Фрихэма 57 для того, чтобы пригласить меня
во Францию. И затем я отправился во Францию, а потом во Фландрию, а из Фландрии в Ирландию, из Ирландии в Шотландию,
а затем в Англию.
Пер. с англ. Д. В. Кирюхина

Карл VIII Любезный (1470–1498) – король Франции с 1483 г., из династии Валуа. Карл VIII принял Уорбека при дворе, где тот был признан теткой Ричарда
и сестрой Эдуарда IV Маргаритой Йоркской, вдовой Карла Смелого, герцога
Бургундского.
56
В тексте «Loit Lucas».
57
В тексте «Stephen Friham».
55

ПРОБЛЕМЫ АГРАРНОЙ ИСТОРИИ

УДК 94(450).02

А. Б. Целунов
ЛИБЕЛЛЯРНЫЙ КОНТРАКТ В ПОСТВИЗАНТИЙСКОЙ
СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ ИТАЛИИ VIII‒X ВЕКОВ
Статья посвящена проблеме аграрного контракта либеллярного типа на территории поствизантийской северо-восточной Италии в раннее Средневековье
(VIII‒X вв.). Рассматриваются причины появления этого типа долгосрочной земельной аренды на землях патримония Равеннской церкви, а также социальное,
экономическое и правовое положение земельных съемщиков на землях бывшего
Равеннского экзархата.
Ключевые слова: поствизантийская Италия, либеллярии, церковное землевладение.

Настоящая статья посвящена анализу либеллярного контракта поствизантийской северо-восточной Италии – одного из самых
массовых типов документальных памятников, дошедших до нас
из церковных архивов раннесредневековой Равенны. Значительная часть этих контрактов заключалась с Равеннской архиепископией – крупнейшим собственником земли на территории бывшего Экзархата. Основу корпуса документов VIII–X вв. составляют
аграрные контракты преимущественно двух типов: либеллярные
аренды, заключавшиеся, главным образом, с непосредственными производителями на условиях натуральной ренты (iusticia),
и эмфитевтические аренды, заключавшиеся с представителями
элит и промежуточных групп, вносивших, как правило, льготную денежную плату (pensio). Первый тип аренды преобладает
в документации конца IX – середины X в., после чего его роль
неуклонно снижается, хотя либелла и не исчезает полностью.
Указанные черты аграрных контрактов представляют характерную особенность поствизантийской северо-восточной Италии:
на территории бывшего Римского дуката в X–XI вв. доминирует
иная модель, в соответствии с которой оба типа контракта, так
или иначе, соотносятся с широкой прослойкой «промежуточных
групп» и носят, таким образом, нетрудовой характер; кроме того,

Либеллярный контракт в поствизантийской северо-восточной Италии 145

здесь в гораздо большей степени выражена «отраслевая» специализация, согласно которой либеллярные контракты в значительной степени относились к аренде виноградников в пригородных
зонах 1. В свою очередь, серьезные отличия либеллярного договора Романьи и северной Марке от аналогичных ему форм земельных сделок в остальных регионах северной и средней Италии,
детально изученных Л. А. Котельниковой 2, превращают изучение
этого типа частноправовых актов в самостоятельную проблему,
являющуюся ключом к пониманию сущности аграрного строя
изучаемой эпохи. Нельзя сказать, что эта проблема не попадала в поле зрения зарубежной и, в первую очередь, итальянской
медиевистики 3; тем не менее, лишь появление современных научных публикаций актового материала позволяет решить ее на
надлежащем теоретическом уровне.
В римское время термин libellus (βιβλίον) означал лишь
письменное прошение, обращенное к собственнику (dominus)
о предоставлении имущества на тех или иных условиях, будь
то эмфитевсис, locatio или iure perpetuo 4. Известно, что в хозяйственных распоряжениях, оставленных Григорием Великим, редко использовался термин «эмфитевсис», а церковные арендаторы, державшие земли в двух основных формах (locatio и более
распространенный эмфитевсис), арендуют землю, в частности,
sub libellorum speciem 5. Рискнем предположить, что скорее всего
именно в этом значении используется термин libellus в отношении самого раннего известного нам романского эмфитевтического контракта, упомянутого в дарственной грамоте 639 г.6: в ней
говорится о двух экземплярах (facti sunt… libelli emfiteutici), составленных писцом и врученных обоим контрагентам. Не менее
ickham C. Medieval Rome: Stability and Crisis of a City, 900‒1150. Oxford,
W
2015. P. 78‒85.
2
Котельникова Л. А. Либеллярии в Северной и Средней Италии в VIII‒X вв.:
(к вопросу об образовании зависимого итальянского крестьянства) // Средние
века. 1957. Вып. 10. C. 81‒100.
3
Andreolli B. Le enfiteusi e I livelli del «Breviarium» // Ricerche e studi sul
«Breviarium Ecclesiae Ravennatis» (Codice Bavaro). Roma, 1985. (Istituto storico
italiano per il Medio Evo. Studi Storici; Fasc. 148‒149). P. 163‒177.
4
Pivano S. I contratti agrari in Italia nell’alto Medio evo. Torino, 1904. P. 159‒168.
5
Gregorii I Registri L. VIII‒XIV cum indicibus et praefatione. Berlin, 1899.
(Monumenta Gernaniae Historica. Epistolae; 2). P. 95. (Далее – M
GH. Epp.)
6
Marini G. I papiri diplomatici raccolti ed illustrati dall’abate Gaetano Marini. Roma,
1805. N 95. (Далее – Marini) = Tjäder J.-O. Die nichtliterarische lateinischen
Papyri Italiens aus der Zeit 445–700. Lund, 1955. Bd. I, N 22.
1

146

А.Б. Целунов

интересен акт 681 г.,7 где речь идет о нетрудовой аренде представителями военной верхушки (префектом и магистром армии)
нескольких casalia, заключенной на условии денежной ренты на
правах locatio длительностью 19 лет, а арендодателем выступает
Аквилейская церковь. Здесь следует видеть опять-таки эмфитевсис, составленный в форме hos libellos a nobis factos. В этом же
(техническом) смысле термин libellus (petitionis), синонимичный
cartula petitionis, крайне редко употребляется в некоторых равеннских контрактах поствизантийского времени 8.
В северной Италии и Тоскане либеллярные контракты получили массовое распространение начиная с первого десятилетия
IX в. 9, как полагают некоторые исследователи, в связи с кризисом
мелкой и средней собственности 10. Это объяснение едва ли применимо к Романье, где мелкая крестьянская собственность всегда
была маргинальным явлением. Высказываются и мнения об определяющей роли лангобардских регионов в распространении на
территории Романьи контракта либеллярного типа 11. Все эти мнения не выходят за рамки анализа тех или иных частных заимствований формуляра, совершенно игнорируя социальную и экономическую природу этого договора и причины его распространения.
Временем массового распространения в Экзархате либеллярной
аренды с непосредственными производителями следует считать
70‒80-е годы IX в. (начиная с 870 г.), а в Пентаполе (в частности,
в Озимо) – 40‒50-е годы IX в. (правление архиепископа Равенны
Деусдедита), однако в Экзархате из-за высокой доли актов перезаключения (до 47% за 700‒900 гг.) и лучшей сохранности источников справедливо возводить этот тип аренды к более раннему
antuzzi M. Monumenti Ravennati de’ secoli di mezzo per la maggior parte inediti.
F
Venezia, 1804. Vol. VI. N 98 (a. 681): Unde si placet hec oblatio libellorum
nostrorum unum a duobus libellis pari tenore prescriptis manu vestra subscriptis
suscipere dignemini.
8
Fantuzzi M. Monumenti Ravennati… Venezia, 1801. T. 1. N 45 (a. 970): Laurencius
suprascripto libello peticionis rogatus me testes… (Далее – F
antuzzi 1801).
9
Fumagalli V. Introduzione del feudalesimo e sviluppo dell’economia curtense
nell’Italia settentrionale // Structures féodales et féodalisme dans l’Occident
méditerranéen (Xe‒XIIIe siècles): Actes du colloque de Rome (10‒13 octobre
1978). Roma, 1980. P. 319.
10
См. об этом прежде всего: Andreolli B., Montanari M. L’azienda curtense in
Italia: Proprietà della terra e lavoro contadino nei secoli VIII‒XI. Bologna, 1983;
Andreolli B. Per una semantica storica dello «ius libellarium» nell’alto e nel pieno
Medioevo // Bullettino dell’Istituto Storico Italiano per il Medio Evo e Archivio
Muratoriano. 1980/1981. Vol. 89. P. 170‒177.
11
Castagnetti A. Arimanni in «Romania» fra conti e signori. Verona, 1988. P. 17.
7

Либеллярный контракт в поствизантийской северо-восточной Италии 147

времени. Из постановлений синода 861‒862 гг. нам известно, что
Равеннская церковь уже тогда активно использовала в своих владениях этот тип аренды 12. Наконец, хорошо известно, что еще
в 804 г. жители Истрии, как следует из Placitum de Rizano, хорошо различали эти два типа контрактов 13. Самый первый контракт
этого типа датируется 783 г. Несмотря на то, что он был составлен местным табеллионом из Имолы, его формуляр, если не принимать во внимание наличие архаизированных выражений (locare
cummiterequae, quemque tangit et populum 14), соответствовал типичной церковной либелле IX‒XI вв., в частности наиболее ранним известным нам контрактам 70-х годов IX в. (когда либелла
и получила широкое распространение в Экзархате): следовательно, этот тип договора был знаком равеннскому делопроизводству
как минимум в конце VIII в. Использующиеся в формуляре грамоты выражения duobus livellus pari tenure conscriptus, hos livellos,
pagina livellorum nostrorum говорят, конечно же, о спектре старых
семантических значений, живо напоминающих грамоту 681 г.,
однако нет никаких сомнений, что перед нами – полноценный
юридический акт livellario nomine, формуляр которого будут впоследствии воспроизводить десятки контрактов вплоть до XII в.
В пользу местного происхождения этого контракта говорит тот
факт, что на церковных землях внедрение либеллярной аренды
не сопровождалось ломкой существующих обычаев; напротив,
в некоторых арендах можно встретить указание на нормы обычая
в изъятии натуральной ренты (secundum consuetudinem et usum
ipsius loci) 15. Из всего этого следует, что либеллярные контракты
icolai I papae epistolae / Ed. E. Perels. Berlin, 1925. (MGH Epp.; 4). N 105/ P. 614
N
(a. 861–862): Praedia, quae praeceptis disruptis a iure sancti Petri ad ius sancti
Apolenaris transtulisti et per enfiteosi sive libellos ea singulis hominibus contulisti.
13
Placitum de Rizano // Manaresi C. Placiti del «Regnum Italiae». Roma, 1955 (a. 804):
quaecumque chartulae emphitheoses, aut libellario jure, vel non dolosae commutationes
nunquam ab antiquum tempus corrupta fuerunt, ita, ut nunc fiunt. Отсюда, кстати,
следует, что ius libellario был знаком землевладельцам Истрии много раньше
804 г. и восходит, вне всяких сомнений, к византийским временам.
14
Это выражение, восходящее к III в., времени существования муниципальной собственности, встречается и в равеннских папирусах VI в. (Marini 114),
однако изредка его можно встретить и в актах IX и X вв. См.: Muzzioli G.
Le carte del monastero di S. Andrea Maggiore di Ravenna. Roma, 1987. [Vol.] I:
(896‒1000). N 11, 14, 21, 23, etc. (Далее – M
uzzioli).
15
См.: Breviarium Ecclesiae Ravennatis (Codice Bavaro). Secoli VII‒X / A cura di
G. Rabotti. Roma, 1985. N 53, 149‒151. (Далее – BER); Benericetti R. Le carte
ravennati del decimo secolo: Archivio arcivescovile. Faenza, 2002. [Vol.] III:
(aa. 976‒999). N 214 (a. 980), etc. (Далее – B
enericetti 2002a).
12

148

А.Б. Целунов

были известны северо-восточной Италии как минимум в конце
VIII в., однако их интенсификация во второй половине IX в. нуждается в объяснении. Думается, что причиной тому послужили
политические события, имевшие глубокие социально-экономические последствия. В нашем регионе распространение церковной
аренды libellario nomine, вероятно, в какой-то степени было интенсифицировано усилиями церковных собственников (в первую
очередь, Равеннской архиепископии), вынужденных прибегнуть
к хозяйственной перестройке подконтрольных архиепископии
территорий в Романье и Марке. Причиной тому, вероятно, стала
утрата экономически важных сицилийских владений по итогам
либо императорских конфискаций (прямых подтверждений тому
в источниках мы не находим), либо, что более вероятно, арабского завоевания Сицилии династией Аглабидов из Ифрикии
(827‒902): хорошо известна огромная экономическая роль сицилийского патримония в структуре доходов Равеннской церкви 16.
Существенная особенность равеннской либеллярной аренды 700‒1000 гг., отличающая ее от эмфитевтического держания,
заключается в ее преимущественно экономическом характере.
Он проявляется в следующих характеристиках: 1) в отличие от
эмфитевсисов, где в аренду нередко сдавались огромные территориальные комплексы знатным лицам за льготную, а то и символическую ренту, что нередко маскирует ту или иную политическую стратегию, как правило, в большинстве случаев речь идет
о нельготной трудовой аренде относительно скромных наделов:
унций, парцелл (sortes et porciones) или пеций (peciae) от тех или
иных имений, 2) более компактное расположение арендуемых
имуществ, совпадающее с трудовыми возможностями отдельных
крестьянских семей или многосемейных коллективов. Л. М. Гартман справедливо характеризует таких съемщиков как Kleinpächter.
К этому можно добавить еще одно соображение. Несмотря на
формальные запреты отчуждения земли в пользу третьих лиц, они
повсеместно игнорировались. Помимо перераспределений в рамках родственных групп и совладельцев-соседей – контрагентов
коллективных либеллярных договоров, которые допускались условиями контрактов такого рода, земля продавалась и покупалась
даже людьми, формально принадлежащими к слою лично зависимых церковных работников (famuli). Фактически, церковь была
16

osentino S. Ricchezza ed investimento della chiesa di Ravenna tra la tarda antichità
C
e l’alto medioevo // From One Sea to Another: Trading Places in the European and
Mediterranean Early Middle Ages. Turnhout, 2012. P. 419.

Либеллярный контракт в поствизантийской северо-восточной Италии 149

заинтересована лишь в непрерывности поступления натуральной
ренты (iusticia) с ее земель, проявляя слабый интерес к конкретным обстоятельствам смены держателей, которые были достаточно распространенными. Обращает на себя внимание и отсутствие
приоритета тех или иных наследников в наследовании земли.
Общей чертой большинства либеллярных контрактов являлось преобладание натуральной ренты в виде фиксированной
доли от урожая, главным образом зерновых культур, льна и вина,
некоторых сеньориальных платежей («дар» – exenium, glandaticum
и herbaticum, соответственно, «желудевый» и «травный» поборы),
уплачивавшихся натурой или деньгами, и сравнительно небольшим числом отработочных повинностей (operas). Либеллярная
аренда земель церквей, монастырских корпораций и некоторых
светских собственников часто предполагала уплату денежного
взноса (calciarium), размер которого, правда, был скромнее сумм,
уплачиваемых эмфитевтами. Присутствие calciarium приближает
романскую либеллу к общеитальянскому типу: в ряде других областей Северной и Средней Италии этот взнос был распространен
под названием libellaticum 17. Он мог являться необходимым условием перезаключения договора: это, в частности, прямо оговорено
в контракте 870 г. из Феррары 18. Понимание связи договора
с уплатой продуктового чинша сохранялось на всем протяжении
VIII‒XII вв. Дарственная 1060 г. в пользу одного из монастырей
разрешает реципиенту сдавать новоприобретенное имущество
в либеллярную аренду ad fruges reddendum 19. Наконец, характерной чертой большинства либелл были фиксированные сроки: как
правило, в подавляющем большинстве случаев это 29 лет: срок,
сознательно выбранный для обхода нормы права, согласно которой крестьянин, обрабатывавший землю в течение 30 лет, прикреплялся к ней. Едва ли современники понимали юридические
истоки этого условия. В некоторых либеллах и пактах XI в. земля
сдается уже на 30-летний срок 20.
Pivano S. I contratti agrari… P. 188‒198.
Benericetti R. Le carte ravennati dei secoli ottavo e nono. Faenza, 2006. N 25
(a. 870): et post vero viginti et nove(m) annos completo salvo calciario domnico
dandu(m) livell(um) renoventur. (Далее – B
enericetti 2006).
19
Fantuzzi 1801. N 110 (a. 1060): nisi tantummodo per enfiteusim aut per pactum
renovare sive per libellum ad fruges reddendum, etc.
20
Ibid. N 113 (a. 1069): habendum tenendum cultandum laborandum propaginandum defensandum et in omnibus meliorandum in annis advenientibus triginta ad
renovandum.
17
18

150

А.Б. Целунов

В условиях унификации формуляра либеллярного контракта
и отсутствия в Романье особой социально-правовой категории
«либелляриев» единственным возможным способом классификации материала является социально-экономический критерий.
На территории поствизантийской северо-восточной Италии
в VIII‒XI вв. можно выделить два типа либеллярного контракта: 1) нельготная аренда, заключавшаяся, в основном, с непосредственными производителями (колонами) на условиях натуральной (реже нельготной денежной) 21 ренты, и 2) значительно
более редкая льготная либелла, заключавшаяся главным образом
с представителями некрестьянского населения: знати, сельской
элиты, духовенства и городской верхушки, на условиях уплаты
льготной денежной или небольшой фиксированной натуральной
ренты 22. В ряде случаев, как по формуляру, так и по фактическому содержанию, она приближалась к эмфитевтическому типу.
Предложенной нами классификации явно недостаточно. Не всегда и не везде либеллярная аренда, заключавшаяся с представителями промежуточных социальных групп, могла носить льготный
характер, хотя, несомненно, значительная часть повинностей ложились на плечи субарендаторов, зависимых или наемных работников (homines), а съемщики могли быть избавлены от уплаты
«сеньориальных» платежей (exenium, glandaticum, herbaticum),
которые подчеркивали бы их неравноправный статус 23. Кроме
того, размеры и качество арендуемых земель могли допускать
льготы и для производителей-колонов. Наконец, широко были
распространены льготы, связанные с корчевками или введением
в сельскохозяйственный оборот новых земель, в особенности,
под виноградники; как правило, в последнем случае взималась
меньшая доля вина 24. Например, колоны Феррары, пожелавшие
таких случаях речь идет, в первую очередь, об аренде рыболовных угодий
В
в долине реки По, где церковь была заинтересована, в первую очередь, в доле
с продажи улова.
22
Под последним подразумевается фиксированный объем продукции, выраженный в абсолютных величинах: модиях, секстариях, квартариях (для сыпучих
и некоторых жидких тел, например, оливкового масла), амфорах или bicungio
(для жидких тел) и т. д.
23
Benericetti R. Le carte del decimo secolo nell’Archivio arcivescovile di Ravenna.
Ravenna, 1999. [Vol.] I: 900‒957. N 4 (a. 905). (Далее – B
enericetti 1999);
Benericetti 2002a. N 202 (a. 977), 214 (a. 980).
24
См.: Muzzioli. N 3 (a. 911); Benericetti 1999. N 4 (a. 905), 7 (a. 907), 8 (a. 907),
49 (a. 943), 53 (a. 944), 72 (a. 957); Federici V. Regesto di S. Apollinare Nuovo.
Roma, 1907. N 13 (a. 1000), 15 (X‒XI вв.), 16 (a. 1005), etc. (Далее – F
ederici).
21

Либеллярный контракт в поствизантийской северо-восточной Италии 151

осваивать новь (ronco facere), на три года освобождались от податей, а высаженный виноградник не облагался рентой в течение
9 лет 25.
Таким образом, важно определить, носила ли аренда трудовой характер. В большинстве случаев арендаторы, заключавшие
либеллярный контракт на нельготных условиях, являлись непосредственными производителями. Как правило, объектом аренды становились парцеллы (sortes et porciones) в рамках отдельных имений (fundi). Во многих случаях съемщики называли себя
«колонами» (coloni). Убедительным доводом являются и формулы перезаключения аренды 26, где содержатся глаголы lavorare
и colonicare, не оставляющие сомнений в том, что арендаторы выступают и непосредственными работниками. Тем не менее, статус
колонов, заключающих письменный договор аренды с церковным
собственником, остается дискуссионным в связи с присутствием
на их землях зависимых работников (homines), встречающихся
приблизительно в 20% хозяйств, и наличием среди них лиц, приближающихся по своему положению к сельской элите. Провести
грань между производителем, нередко являвшимся зажиточным
крестьянином, и мелким вотчинником здесь крайне сложно. Как
бы то ни было, лишь в тех случаях, когда либеллярный контракт
заключался на льготных условиях с представителями некрестьянского населения, он полностью утрачивал свой чисто экономический характер, приближаясь к эмфитевтическому держанию,
в связи с чем оказался, в свою очередь, приемлемым инструментом формирования сети вассалов среди крупной франкской аристократии. Типичным примером может служить знатный франк
Адам, inlustris vir, арендующий у графини Ингельрады церковь
(monasterium) с принадлежащими ей землями и угодьями за льготную ренту в 6 денариев 27. Таких примеров сравнительно мало.
Рассмотрим теперь социальный облик равеннских либелляриев, называемых в актах «колонами» (coloni). Эта социальная
категория употребляется в отношении более чем 81% либеллярных земельных съемщиков IX‒X вв. Конечно же, этот термин
enericetti R. Le carte ravennati del decimo secolo: Archivio arcivescovile.
B
II (aa. 957‒976). Faenza. 2002. N155 (a. 971). (Далее – B
enericetti 2002).
26
Benericetti 2006. N 32 (a. 880): ad manibus nostris tenere et laborare visi sumus;
40 (a. 891); 41 (a. 891): sortes et porciones quas a manibus nostris tenere et laborare
videmur ex corpora mas[se Mer]olarie, etc.
27
Benericetti 1999. N 15 (a. 909). Также Benericetti 2006. N 51–52 (a. 896) =
Muzzioli. N 1; Benericetti 1999. N 17 (a. 910).
25

152

А.Б. Целунов

начиная с позднеримской эпохи включал в себя самые разные
категории производителей, однако представляется небесполезным попытаться проинтерпретировать его конкретное содержание на нашем материале, не забывая при этом, что присутствие
в документе социальной характеристики само по себе не так уж
много дает для понимания социально-экономического положения
арендатора. На протяжении IX‒X вв. в языке делопроизводства
существовало представление о колонах как об особой социально-экономической группе, отличающейся от других категорий
держателей (residentes) 28, в том числе пенсионариев (по всей видимости, мелких эмфитевтов или льготных либелляриев, уплачивающих денежную ренту), церковных рабов (famuli) 29 и лично
зависимых работников в хозяйствах светской знати (servi) 30. По
всей видимости, они обладали личной свободой: среди социально-правовых групп, которые названы в постановлении собора
861 г., упомянуты, помимо «свободных людей» (homines liberi),
«свободнорожденные колоны» (coloni qui ingenui sunt) 31, подчиненные, наравне с homines liberi, юрисдикции Рима 32: несмотря
на лично свободный статус колонов, они противопоставлены
homines liberi, включающих как nobiles, так и ignobiles. Здесь
справедливо замечание А. Кастаньетти, допустившего, что термин «колон», сам по себе не предполагающий несвободного состояния, все же скрывает за собой особое правовое положение,
отличное от полной свободы 33. Т. Браун, проанализировав некоторые имевшиеся в его распоряжении аграрные контракты,
пришел к выводу, что связи зависимости (по всей видимости,
он имел в виду связи личного характера) между колоном-арендатором и церковным собственником не прослеживаются 34. Тем
enericetti 2002. N 151 (a. 970): et de omnibus aliis meis colonis et residentibus
B
habitatoribus in rebus quod est in iuris sancte nostre Ravennatis ecclesie.
29
Ibid. N 109 (a. 963): cum familiis et collonis atque collonas seo ressidentibus
utriusque sexus rertinentibus.
30
Federici. N 2 (a. 973).
31
В этой связи любопытно отметить, как различались нюансы словоупотребления в разных регионах. Например, в Сен-Жерменском полиптике colonus
прямо противопоставлялся термину ingenuus (см.: Филиппов И. С. Средиземноморская Франция в раннее Средневековье: Проблема становления феодализма. М., 2000. С. 516).
32
Nicolai I papae Epistolae / Ed. E. Perels. Berlin, 1925 (MGH Epp.; 6). N 105.
P. 614.
33
Castagnetti A. Arimanni in «Romania»… P. 18‒19.
34
Brown T. S. Gentlemen and Officers: Imperial Administration and Aristocratic
Power in Byzantine Italy: A.D. 554‒800. Rome, 1984. P. 200.
28

Либеллярный контракт в поствизантийской северо-восточной Италии 153

не менее, неравноправный характер договора не исчерпывался
экономической зависимостью арендатора, коль скоро те регулярные выплаты (iusticia, exenium, glandaticum, herbaticum) и единовременные взносы (calciario), которые вытекали из прав собственника на землю и угодья и соответствовали экономическим
интересам Церкви, имели не только экономическую, но и символическую природу, призванную подчеркнуть неравноправный характер взаимоотношений арендатора и церковного собственника.
Символические подношения, такие, как exenium и выпасные платежи, имели двоякую функцию, не сводимую лишь к скромному
обложению придомного хозяйства. Сюда же следует отнести ряд
типично феодальных повинностей, в частности предоставление
постоя представителю церковной администрации (receptio) и связанные с ней продуктовые подношения (brachiatica). Во многих
регионах Экзархата 35 крестьянам запрещалось молотить хлеб
(tritulare, excutere) и собирать виноград (vindemiare) без разрешения собственника. Этот запрет существовал и в конце XIII в 36.
В большинстве либеллярных petitiones встречаются такие обращения, как patronus, vestra dominatione, подчеркивающие неравноправное положение колонов.
Тем не менее, понятие о колонах вообще и представления о колонах, заключавших договоры аренды земли с Церковью, могли
сильно различаться. Резонно предположить, что сам факт заключения письменного контракта возвышал крестьянских съемщиков
над основной массой земледельческого населения, чьи отношения с архиепископией не были зафиксированы на бумаге 37. Показательно и то, что инициатива в таких случаях исходила от самих
крестьян. Бытовавшие в Экзархате скромные размеры натуральной ренты (1/7 и 1/10 доли пшеницы) ставили таких земельных
съемщиков в сравнительно «привилегированное» положение,
сопоставимое с византийскими мортитами. Обращает на себя
внимание и социальный облик арендаторов. Если мы обратимся
к сенигалльским регестам так называемого «Баварского кодекса»,
картулярия, составленного в конце X в., то обнаружим, что из
enericetti 2006. N56 (a. 899): et non abeamus licensiam tritulare aut vindemiare
B
sine iussionem domnica vestra; Benericetti 2002. N147 (a. 970); Benericetti 2002a.
N 208 (a. 979), N 217 (a. 980), N 233 (a. 984), N 239 (a. 987), N 245 (a. 989), N 262
(a. 994), N 271 (a. 997); Federici. N 7 (a. 982‒983), N 8 (a. 983), N 10 (a. 983).
36
Federici. N 370 (a. 1293): et non liceat nobis metere neque triturare sine vestra
iusione.
37
Montanari M. Contadini di Romagna nel Medioevo. Bologna, 1994. P. 48, 91.
35

154

А.Б. Целунов

17 договоров нельготной земельной аренды в Сенигаллии 5 заключаются лицами, имеющими определенный статус среди земледельческого населения (клирик, священник, вилик и 2 агеллария –
мелких собственника). Нагляднее всего эта ситуация проступает
в актовом материале. Среди либелляриев, названных в аграрных
контрактах «колонами», можно встретить сельских администраторов – виликов 38, духовных лиц 39, включая приходских священников 40, табеллионов 41, ремесленников 42, а также мельников 43
(всего ок. 14%): последние находились в экономически привилегированном положении: уплачивая собственнику долю с помола,
они могли брать плату за пользование мельницей с окрестных
крестьян. Некоторые колоны проживали в городе 44. С конца IX в.
колоны пользовались трудом homines 45, которые нередко присутствовали в хозяйствах зажиточных арендаторов, снимающих
парцеллы в нескольких fundi 46, причем в некоторых случаях 47
условие supersedendum, связанное с обязательством «сидеть» на
арендуемой земле, имея там домохозяйство, распространяется
только на homines. О социальном статусе и имущественном положении homines нам не известно ничего, однако представляется
enericetti 2006. N 32 (a. 880); Benericetti 1999. N 195 (a. 977).
B
Benericetti 1999. N 21 (a. 911): uti nobis Martinus presbiter et Iohannes seu et
Vitali seu Lutje et Heosie. Fantuzzi M. Monumenti Ravennati… Venezia, 1802.
Vol. II. N 8 (a. 955): uti nobis Stefanus qui vocatur Castaldio et Sigilinda jugali
Lupicinus qui vocatur de Ardoino et Martinus nepoti … Petrus qui vocatur de Leo
presbiter atque Petrus qui vocatur […].
40
Benericetti 1999. N 32 (a. 919): uti nobis Leoni diaconi Ferrariensis ecclesie
tantumdem libellario nomine concedistis nobis rem iuris plebe Sancti Georgii qui
est fundata in loco qui dicitur Tamara, que nunc a manibus nostris tenere et laborare
visi sumus quantascumque pertinent de iura sancte vestre Ravennatis ecclesie ad
ipsam plebem quas an[tea … tenue]runt manibus.
41
Benericetti 2002a. N 232 (a. 984): Martino tabellio.
42
Benericetti 2002. N 155 (a. 971): Stefanus faber, Maria fabrissa cum nepoti suo;
Muzzioli. N 3 (a. 911): Martino qui vocatur Fabber; N 27 (a. 975): Gregorius
callegarius de civitate Faventie.
43
Benericetti 1999. N 24 (a. 914); Muzzioli. N 47 (a. 993): Petro qui vocatur Molinario… et si aquimolum ibi in nostra ripa edificaveritis reddere debeatis quantum
inter nos convenerit.
44
Benericetti 2002, N 137 (a. 968).
45
Benericetti 2006. N 32 (a. 880); Benericetti 1999. N 5 (a. 906), N 7 (a. 907), N 12
(a. 908), N 13 (a. 909), N 14 (a. 909), N 24 (a. 914), N 39 (a. 929), N 61 (a. 948),
N 91 (a. 957), N 130 (a. 967); Benericetti 2002a. N 202 (a. 977); Muzzioli. N 3
(a. 911), N 42 (a. 988), N 45 (a. 991); Federici, App. 1 (a. 980).
46
Benericetti 1999. N 14 (a. 909).
47
Benericetti 1999. N 12 (a. 908); Benericetti 2002. N 130 (a. 967).
38
39

Либеллярный контракт в поствизантийской северо-восточной Италии 155

неслучайным, что субстантивированное причастие supersedentes
(как позже и manentes) станет к концу XI в. синонимом для лично
зависимых крестьян вообще 48. Неясен и характер (постоянный
или сезонный) эксплуатации труда homines. Как бы то ни было,
из 91 либеллярного контракта IX‒X вв., где арендаторы называют себя coloni, в 14 договорах содержится прямое указание на
homines, в двух случаях эксплуатация чужого труда вытекает
из аренды крупных земельных комплексов 49, в одном контракте включающих крестьянские держания (colonicatum). Наконец,
«гибридная» либелла 977 г. разрешает съемщикам-виликам сдавать землю в субаренду colonicio more 50. Таким образом, около
19% колонов IX‒X вв., в большей или меньшей степени, эксплуатировали чужой труд, приближаясь по своему положению к зажиточным крестьянам и мелким вотчинникам, и, шире – к представителям сельской элиты. У нас нет точных сведений о размере
арендуемых земель, однако в ряде контрактов отдельные семьи
колонов арендовали парцеллы в нескольких не граничащих друг
с другом fundi 51. В отношении некоторых либелляриев, возможно, намеренно избегается употребление термина «колон»: они
могут именоваться подчеркнуто нейтральным термином petitores.
В этой неоднородной группе попадаются вилики и прочие церковные управляющие 52, торговцы 53, духовные лица 54, табеллионы 55 (всего около 29%). Среди них, аналогичным образом, встре antuzzi 1801. N 114 (a. 1069): do et concedo cum introitu et exitu suo et cum omF
nibus supersedentibus videlicet Rasum et Albertum Rasum et Jonannes filius Marie… qui debeant vobis servire et obedire cum suis filiis et heredibus in perpetuum.
49
Benericetti 2006. N32 (a. 880); Benericetti 1999. N 24 (a. 914): объектом аренды
колона Родульфа выступают 5 пеций размером 50 торнатур, а также мельница
на заболоченном островке посреди реки Sapis (совр. Савио) близ Чезены.
50
Benericetti 2002a, N 202 (a. 977).
51
Benericetti 2006. N 43 (a. 892): una petia vinea infra Clausura de Caucame, et alia
petia terre in vallicella qui vocatur Insuria… ; Benericetti 1999. N 14 (a. 909); N 55
(a. 945), N 61 (a. 948); Benericetti 2002. N 130 (a. 967): uncia una qui est posita
in casale qui vocatur Vitjniano, simulque et una alia uncia in fundo qui vocatur
Gallianum; N 141 (a. 968): sortes vel porciones nostras… in duorum fundorum
quorum vocabula sunt Caniano et Muriola seu et una pecia terre qui vocatur Clausura Natali, posita iuxta terra domnicata; N147 (a. 970); Benericetti 2002a. N 242
(a. 988), 245 (a. 989).
52
Benericetti 2006. N 39 (a. 890); Benericetti 2002a. N 263 (a. 995), 273 (a. 983‒998).
53
Benericetti 1999. N 4 (a. 905).
54
Benericetti 2006. N 48 (a. 803); Benericetti 1999. N 4 (a. 905).
55
Benericetti 2002a. N 273 (a. 983‒998).
48

156

А.Б. Целунов

чаются арендаторы, пользовавшиеся трудом homines 56 (ок. 29%).
В целом, социально-экономическое положение petitores мало отличается от тех, кто назван в источниках колонами. Кроме того,
часто выяснение социальной категории арендатора наталкивается на неразрешимые трудности лексико-терминологического
характера. В одном случае в устойчивой формуле, описывающей
обработку винограда, coloni заменяются на petitores, что не может
быть случайным, однако далее в тексте акта либеллярии, располагающие дополнительной рабочей силой (homines) и, следовательно, эксплуатирующие чужой труд, все же фигурируют под
термином «колоны» 57. Таким образом, среди всех либеллярных
земельных съемщиков IX‒X вв. около 20% используют в хозяйстве дополнительную рабочую силу, приближаясь по своему имущественному и социальному положению к категории зажиточных
крестьян и мелких вотчинников.
Гораздо сложнее обстоит вопрос о пределах личной свободы
церковных арендаторов, фигурирующих в источниках под термином coloni. Приблизительно 30% либеллярных контрактов 58
(из них около 50% приходятся на Римини) содержат указания на
подчинение арендатора сеньориальной юрисдикции архиепископа и его администраторов, ответственных за рассмотрение исков,
связанных со спорами по поводу арендуемой собственности. Уже
в акте 872 г. имолийские колоны обязуются обращаться с исками, касающимися арендуемого имущества и доходов с него,
только к церковному управляющему и оставаться в юрисдикции
(districsione atque iudicias) архиепископа 59. Выход из сеньориальной юрисдикции, как и нарушение других условий либелB
enericetti 2006. N 48 (a. 893); Benericetti 1999. N 59 (a. 948); Benericetti 2002.
N 157 (a. 971); Benericetti 2002a. N 237 (a. 986), N 259 (a. 993); Muzzioli, N 46
(a. 992).
57
Muzzioli. N 42 (a. 988).
58
Benericetti 2006. N26 (a. 872), 27 (a. 872), 33 (a. 882), 39 (a. 890), 41 (a. 891),
49 (a. 893), 53 (a. 896): Benericetti 1999. N6 (a. 905–906), 7 (a. 907), 8 (a. 907),
9 (a. 908), 13 (a. 909), 14 (a. 909), 23 (a. 912), 28–30 (a. 918), 47 (a. 941); Benericetti
2002. N127 (a. 967), 141 (a. 968), 163 (a. 972), 177 (a. 973); Benericetti 2002a.
N 232 (a. 984), 234 (a. 985), 249 (a. 991), 259 (a. 993), 262 (a. 994), 263 (a. 995),
266 (a. 997), 267 (a. 997), 268 (a. 997).
59
B
enericetti 2006. N 26 (a. 872): et si aliquas ortas fuerit intension pro suprascripta rem
au de frugibus nulli extranea persone inter[pellacionem f]acere nisi au de res sancte
vestre Ravennatis ecclesie et in vestra districsione atque iudicias permanere debeamus.
56

Либеллярный контракт в поствизантийской северо-восточной Италии 157

лярного договора, может караться штрафом 60. В риминийской
либелле 905‒906 гг. можно прочитать о запрещении «…подавать
жалобу [относительно имущества], пока нас не рассудит actor» 61.
В других риминийских либеллах фигурирует запрет ad publicum
ministrum hire racionem mittendi 62. Фактически это означает изъятие колона из юрисдикции прочих публичных институтов. Нечто
подобное мы читаем в либелле 912 г. из Монтефельтро, где колоны
подтверждают, что «…не вправе обращаться с имущественным
иском к посторонним лицам, за исключением архиепископа» 63.
Не менее важно подчеркнуть, что, помимо некоторых контрактов,
заключенных с колонами, там, где производители избегают называть себя этим термином 64 или являются представителями локальных привилегированных групп, например, клира 65, а также
в некоторых случаях, когда колоны располагают дополнительной
рабочей силой или являются зажиточными крестьянами, арендующими крупные земельные комплексы 66, упомянутые формулировки избегаются. За исключением очень немногих контрактов 67,
enericetti 2006. N 27 (a. 872): et si quod absiet in o[m]nibus obediens non
B
steterimus d ea que superius legitur, et minime fecerimus, et de vestra[a districcione
atqe iu]dicia subertere voluerimus et in aliqua fraude vel dolo sit a te innventi
fuerimus, tunc daturi vos promittimus a parte sancte ves[tre Ravennatis ecclesie,
ante om]nem litis inisio aut interpellacionem pene nomine auri uncias duas.
61
Benericetti 1999. N 6 (a. 905‒906): immo eciam non habeamus licentjam de
districtjone […] de hoc querelare nisi ipse actor nos iudicet […].
62
Benericetti 1999. N 8 (a. 907): verum e[c]iam in alio venerabili loco relinquere
vel de districtjone dominatjone vestra nos subtrahere de ipsa res aut de actoribus
vestries vel ad publicum ministrum hire racionem mittendi; N 47 (a. 941), N 28‒30
(a. 918); Benericetti 2002. N 163 (a. 972).
63
Benericetti 1999. N 23 (a. 912): sed ita tamen promittimus nos suprascrip[ti
coloni]s una cum nostris filiis et nepotibus si aliqua fuerit orta intentjo inter nos
de suprascriptas res vel de quibuscumque causis nulli extranaee gentis personam
interpellatjonem facere debeamus nisi vobis […vest]rae Ravennatis ecclesie sicut
superius legitur licentjam habeatis sed in districtione atque iuditja vestra permanere
debeamus.
64
Benericetti 2006. N 48 (a. 893); Benericetti 1999. N 72 (a. 952); Benericetti 2002.
N 157 (a. 971), 172 (a. 972); Benericetti 2002a. N 237 (a. 987), 258 (a. 993).
65
Benericetti 1999. N 4 (a. 905), 21 (a. 911), 32 (a. 919); Benericetti 2002a. N 214
(a. 980), 216 (a. 980).
66
Benericetti 1999. N 5 (a. 906), 12 (a. 908), 24 (a. 914), 39 (a. 929), 61 (a. 948);
Benericetti 2002. N 91 (a. 957), 130 (a. 967), 155 (a. 971).
67
Benericetti 2002. N 127 (a. 967): et ita tamen de istas res que superius legitur nos
petitoris in vestro patronato permaneamus districtum et de vestries successoribus;
Benericetti 2002a. N 262 (a. 994): neque de ipsa vestre re in nullius district stare
nisi in vestra ipsius patronatum.
60

158

А.Б. Целунов

элементы сеньориальной юрисдикции отсутствуют и на землях
равеннских церквей и монастырских корпораций.
Кроме того, в некоторых контрактах конца X в., заключающихся с колонами, нам иногда встречается загадочная клаузула
salva nostra libertate, завершающая упомянутую выше формулу 68. По всей видимости, она скрывала опасения арендаторов за
утрату определенного объема своих свобод (libertas), но также
демонстрирует и очень ограниченный характер самой церковной юрисдикции. В одном (пожалуй, наиболее интересном) случае колоны сочли нужным дополнить эту клазулу фразой sicut
boni arimanni 69. Таким образом, крестьяне идентифицировали
свою личную свободу с особой социально-правовой категорией,
в раскрытии которой, видимо, лежит ключ к пониманию их социального положения. Это предположение, высказанное А. Кастаньетти, исследовавшего институт arimannia на романском материале 70, можно косвенно подтвердить следующими данными,
требующими дальнейших уточнений. Очень редко начиная с X в.
в аграрных контрактах можно встретить прилагательное romanus,
которое в своем привычном значении обессмысливает формулу
отчуждения недвижимости, регулирующую круг лиц, способных
вступить во владение арендуемой контрагентом землей 71. В одном случае – наиболее показательном – мы встречаем оппозицию
romanus и servus 72, живо напоминающую нам знаменитую римскую правовую формулу (omnes homines aut liberi aut servi sunt),
знакомую нам, в частности, из Институций Гая. Туманный термин обретает смысл только в том случае, если мы предположим,
что он связан с лично свободным состоянием, и здесь напрашивается достаточно логичный вывод: этимология прилагательного
enericetti 2002a. N 232 (a. 984): ei insuper non habeamus licentjam ad publicum
B
ministrum ire ratjonem mittendi aut aliquam funtjonem facere nisi vobis vestrisque
successoribus vel actoribus sancte vestre Ravennatis ecclesie per nullum ingenium
vel argumentum salva nostra libertate; N 249 (a. 991), 263 (a. 995), etc.
69
Castagnetti A. Arimanni in «Langobardia» e in «Romania» dall’età carolinga
all’età comunale. Verona, 2014. App. N 9 (a. 956): et non abeamus licenciam ad
nullum publicum ministrum ire racione mitendi aut aliquam funccionem facere set
sub districcione sancte vestre Ravennatis ecclesie persistere debeamus; hec omnia
cum fide et puritate agree debeamus sine fraude vel dolo, salva nostra libertate,
sicut boni arimanni.
70
Castagnetti A. Arimanni in «Romania»… P. 32.
71
Benericetti 1999. N 11 (a. 909): et dedistis nobis licentjam aliis hominibus
propincuis nostris romanis scriptum faciendum s[…] sicut superius legitur.
72
Benericetti 1999. N 35 (a. 022): post autem amborum nostrorum obitum succedat
nobis unum nostrum propincuum parentem romanum aut servum.
68

Либеллярный контракт в поствизантийской северо-восточной Италии 159

romanus едва ли связана с этнокультурной принадлежностью; не
исключено, что она кроется в варианте написания германского по
своему происхождению термина (h)arimannus.
Изучение аграрных контрактов, заключавшихся, главным образом, с колонами, соотносившими свое положение с «ариманнами», особой правовой группой лично свободного населения, вкупе с данными о наличии в 20% хозяйств дополнительной рабочей
силы, наводят на мысль о сравнительно высоком общественном
положении крестьянства Романьи (или, по меньшей мере, той
его привилегированной верхушки, которая фиксировала свои
отношения с Церковью на бумаге). Таким образом, низкая рента хотя бы отчасти соответствовала фактическому социальному
положению этой категории лично свободных производителей.
Она дополнялась сравнительной автономностью крестьянского
держания, в которой хозяйственно-регулирующая деятельность
церковной администрации была сведена к минимуму, а «сеньориальная» юрисдикция ограничивалась имущественными вопросами, касающимися арендуемой недвижимости. Сохранение этого
положения вещей (и здесь мы также обнаруживаем черты прямой
преемственности с византийской эпохой) было бы невозможным
в условиях деградации публично-правовой власти Церкви: заметное снижение роли аграрного контракта либеллярного типа во
второй половине X в. напрямую связано с изменением политики управления патримонием, когда архиепископы предпочитали
иметь дело преимущественно с феодализировавшейся знатью
местного и заальпийского происхождения, которая получала от
них в эмфитевтическую аренду крупные земельные комплексы
с проживавшими там производителями. Что же касается ренты,
то, в той или иной мере, эта сравнительно «мягкая» система просуществовала вплоть до второй половины XII в., когда сочетание
аграрного перенаселения, дефицита земли и растущего спроса
на хлебную продукцию со стороны городских коммун вынудило
собственника прибегать к печально известному половничеству,
или медзадрии (ит. mezzadria), отраженному в множестве либеллярных аренд XIII в. и выраженному в изъятии половины урожая. Именно тогда, с развитием процессов феодализации, получает широкое развитие и институт серважа среди крестьянского
населения.

160

А.Б. Целунов

БИБЛИОГРАФИЯ

Источники
Benericetti R. Le carte ravennati dei secoli ottavo e nono. Faenza, 2006.
Benericetti R. Le carte del decimo secolo nell’Archivio arcivescovile di
Ravenna. Ravenna, 1999. [Vol.] I.: 900‒957.
Benericetti R. Le carte ravennati del decimo secolo: Archivio
arcivescovile. Faenza, 2002. [Vol.] II: (aa. 957‒976).
Benericetti R. Le carte ravennati del decimo secolo. Archivio
arcivescovile. Faenza, 2002. [Vol.] III: (aa. 976‒999).
Breviarium Ecclesiae Ravennatis (Codice Bavaro). Secoli VII‒X /
A cura di G. Rabotti. Roma, 1985.
Fantuzzi M. Monumenti Ravennati de’ secoli di mezzo per la maggior
parte inediti. Venezia, 1801. Vol. I. 1802. Vol. II. 1804. Vol. VI.
Gregorii I Registri L. VIII‒XIV cum indicibus et praefatione. Berlin,
1899. (MGH. Epp.; 2).
Marini G. I papiri diplomatici raccolti ed illustrati dall’abate Gaetano
Marini. Roma, 1805.
Muzzioli G. Le carte del monastero di S. Andrea Maggiore di Ravenna.
Roma, 1987. [Vol.] I: (896‒1000).
Placitum de Rizano // Manaresi C. Placiti del «Regnum Italiae». Roma,
1955. P. 48‒55. (Istituto storico italiano per il Medio Evo. Fonti per la storia
d’Italia; Vol. 1).

Литература
Котельникова Л. А. Либеллярии в Северной и Средней Италии
в VIII‒X вв.: (к вопросу об образовании зависимого итальянского крестьянства) // Средние века. 1957. Вып. 10. C. 81‒100.
Филиппов И. С. Средиземноморская Франция в раннее Средневековье: Проблема становления феодализма. М., 2000.
Andreolli B. Le enfiteusi e I livelli del «Breviarium» // Ricerche e studi
sul «Breviarium Ecclesiae Ravennatis» (Codice Bavaro). Roma, 1985.
P. 163‒177. (Istituto storico italiano per il Medio Evo. Studi Storici; Fasc.
148‒149).
Andreolli B., Montanari M. L’azienda curtense in Italia. Proprietà della
terra e lavoro contadino nei secoli VIII–XI. Bologna, 1983.
Andreolli B. Per una semantica storica dello «ius libellarium» nell’alto
e nel pieno Medioevo // Bullettino dell’Istituto Storico Italiano per il Medio
Evo e Archivio Muratoriano. 1980/1981. Vol. 89. P. 170‒177.
Brown T. S. Gentlemen and Officers. Imperial Administration and
Aristocratic power in Byzantine Italy. A.D. 554‒800. Rome, 1984.
Castagnetti A. Arimanni in «Romania» fra conti e signori. Verona, 1988.

Либеллярный контракт в поствизантийской северо-восточной Италии 161

Castagnetti A. Arimanni in «Langobardia» e in «Romania» dall’età
carolinga all’età comunale. Verona, 2014.
Cosentino S. Ricchezza ed investimento della chiesa di Ravenna tra la
tarda antichità e l’alto medioevo // From One Sea to Another: Trading Places
in the European and Mediterranean Early Middle Ages. Turnhout, 2012.
P. 417‒439.
Fumagalli V. Introduzione del feudalesimo e sviluppo dell’economia
curtense nell’Italia settentrionale // Structures féodales et féodalisme dans
l’Occident méditerranéen (Xe‒XIIIe siècles): Actes du colloque de Rome
(10‒13 octobre 1978). Roma, 1980. P. 313‒325.
Montanari M. Contadini di Romagna nel Medioevo. Bologna, 1994.
Pivano S. I contratti agrari in Italia nell’alto Medio Еvo. Torino, 1904.
Wickham C. Medieval Rome. Stability and Crisis of a City: 900‒1150.
Oxford, 2015.

ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МЕДИЕВИСТИКИ

УДК 930(47)“19”:: П. М. Бицилли+О.Л. Вайнштейн

Л. Б. Вольфцун, Т. Галчева
УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК:
ОТЗЫВ П. М. БИЦИЛЛИ
НА СОЧИНЕНИЕ О. Л. ВАЙНШТЕЙНА
Статья посвящена неизвестному эпизоду научно-педагогической деятельности
выдающегося ученого П. М. Бицилли (1879‒1953). В ней впервые публикуется
отзыв Бицилли 1918 г. на отмеченное медалью студенческое сочинение «Начало
раскола в францисканском ордене» его ученика по Новороссийскому университету О.Л. Вайнштейна, впоследствии известного советского медиевиста.
Ключевые слова: П. М. Бицилли, О. Л. Вайнштейн, Новороссийский (Одесский)
университет, францисканский орден.

Расцвет медиевистики в России в первые десятилетия XX в.
обычно рассматривается в контексте изучения работ представителей петербургской школы И. М. Гревса 1. К этому научному
сообществу, хотя и с некоторыми оговорками, следует причислить и двух ученых, сверстников, – Петра Михайловича Бицилли
(1879–1953) и Владимира Эдуардовича Крусмана (1879–1923),
наиболее ярко представлявших эту дисциплину в Императорском
Новороссийском университете. Им, однако, не суждено было создать вокруг себя школу учеников и последователей: революция
ворвалась в студенческие аудитории и задавила в самом зародыше эту попытку. Вихрь событий, захлестнувший Одессу в годы
революции и гражданской войны, унес и разбросал свидетельства
о том как рождалась и с каким трудом утверждалась университетская традиция: погибла библиотека В. Э. Крусмана, в ее поисках
он и сам нашел свою смерть. Петру Михайловичу Бицилли, по
1

См.: Каганович Б. С. Петербургская школа медиевистики в конце XIX – начале
XX в.: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Л., 1986; Он же. Русские медиевисты
первой половины ХХ века. СПб., 2007; Свешников А. В. Петербургская школа
медиевистов начала ХХ века: Попытка антропологического анализа научного
сообщества. Омск, 2010.

Учитель и ученик

163

критериям того времени, повезло: вместе с семьей он эвакуировался, вывез часть своих книг и с 1920 г. преподавал всеобщую
историю в филиале Белградского университета в г. Скопье (Королевство сербов, хорватов и словенцев), а после 1924 г. до 1948 г.
заведовал кафедрой всеобщей истории Софийского университета
(Болгария).
Одним из самых известных одесских учеников П. М. Бицилли
был Осип Львович Вайнштейн (1894–1980), видный советский
историк медиевист и историограф 2, с 1935 по 1950 г. заведовавший кафедрой истории Средних веков Ленинградского университета 3. Став «ортодоксальным марксистом» и в общем придерживаясь в своих трудах «генеральной линии», жестко диктуемой
партийными «кураторами» исторической науки, О. Л. Вайнштейн
сохранил уважительное отношение к своему учителю Бицилли,
выдающемуся мыслителю, стоявшему вне всяких доктринерских схем, и сумел найти modus vivendi с работавшими на его
кафедре крупнейшими представителями старой петербургской
школы И. М. Гревсом и О. А. Добиаш-Рождественской. Судьба О. Л. Вайнштейна сложилась относительно благополучно
(он не был арестован, не сидел в лагере), хотя в годы борьбы
с космополитизмом был лишен кафедры, уволен из университета и снят с должности директора университетской библиотеки.
После изгнания из ЛГУ О. Л. Вайнштейн несколько лет работал
в Киргизии, а с 1955 г. до конца жизни в Ленинградском отделении Института истории АН СССР (ЛОИИ, теперь СПб. ИИ РАН).
Свои первые шаги в науке Осип Львович сделал еще будучи студентом Новороссийского университета, который он окончил в 1919 г. На последнем курсе он написал сочинение на тему
«Начало раскола в францисканском ордене». Решением Ученого
совета работа была удостоена золотой медали и рекомендована
к публикации в «Трудах университета», но в условиях Гражданской войны публикация не состоялась.
Именно на это сочинение и был написан публикуемый
ниже отзыв П. М. Бицилли, сохранившийся в архиве О. Л. Вайн См.: Научные труды О. Л. Вайнштейна // Средние века. 1988. Вып. 51.
С. 325‒332.
3
См.: Рамм Б. Я. Научная и общественная деятельность Осипа Львовича Вайнштейна (1894‒1980) // История и историки: Историографический ежегодник,
1982‒1983. М., 1987. С. 258‒270; Лебедева Г. Е., Якубский В. А. Cathedra Medii
Aevi: Материалы к истории ленинградской медиевистики 1930‒1950-х годов.
СПб., 2008.
2

164

Л.Б. Вольфцун, Т. Галчева

штейна 4. Отзыв интересен с разных точек зрения и в том числе
тем, что показывает как происходило воспитание и становление
студентов в до- и первые послереволюционные годы. О первом
научном сочинении О. Л. Вайнштейна до сих пор известно, что
оно было написано «по предложенной […] П. М. Бицилли теме» 5.
Сам П. М. Бицилли несколько лет спустя вспомнил об этой работе. В тяжелых условиях эмигрантского одиночества, он упомянул
о ней в переписке с другой представительницей петербургской
школы – Клавдией Васильевной Флоровской (1883–1965): «На
этих днях я имел письмо […] от Вайнштейна, которого Вы знаете:
он у меня написал превосходную работу о начале Францисканского ордена» 6. Благодаря личному участию Бицилли началась
и долгая научная карьера будущего советского историка, именно
автор «Салимбене» «30 апреля 1919 года […] подает заявление
руководству факультета с просьбой оставить О. Л. Вайнштейна
для подготовки к научной работе по кафедре всеобщей истории» 7.
Можно также предположить, что отношения между преподавателем и студентом не исчерпывались служебными вопросами.
Они, вероятно были проникнуты личной, человеческой симпатией. Иначе было бы трудно объяснить тот факт, что в 1921–
1923 гг. в переписке П. М. Бицилли с К. В. Флоровской только
лишь имя О. Л. Вайнштейна упоминается в качестве источника
информации о том, что происходит в родном университете: «Дорогая Клавдия Васильевна, хочу с Вами поделиться тем немногим, что опять узнал об Одессе от Вайнштейна, получившего мое
письмо и приславшего ответ…» (письмо от 7 марта 1922 г.) 8. Сообщения из родного города, следует полагать, регулярно поступали в Скопье, они содержали сведения о судьбе близких людей:
«Дорогая Клавдия Васильевна, на днях получил от Вайнштейна
известие о кончине Крусмана. Он умер от тифа – в августе – в Мо Выражаем свою признательность Б. С. Кагановичу, который обнаружил этот
отзыв и обратил на него наше внимание.
5
Попова Т. Н. К истории бицилливедения: общий абрис // Българите в Северното Причерноморие: Изследвания и материали. Одеса, 2013. Т. 12. С. 37–38.
6
Письмо П. М. Бицилли к К. В. Флоровской от 31 января 1922 г. (Цит. по: Галчева Т.Н., Голубович И. В. «Понемногу приспособляюсь к “независящим обстоятельствам”»: П. М. Бицилли и семья Флоровских в первые годы эмиграции.
София, 2015. С. 57).
7
Попова Т. Н. Историография в лицах, проблемах, дисциплинах: Из истории
Новороссийского университета. Одесса, 2007. С. 367.
8
Галчева Т. Н., Голубович И. В. Указ. соч. С. 66.
4

Учитель и ученик

165

скве, по пути в Харьков, куда поехал на выручку библиотеки… »
(письмо от 23 февраля 1923 г.) 9.
Нам не известно, продолжалась ли переписка между П. М. Бицилли и О. Л. Вайнштейном после 1923 г. Не сохранились и упомянутые письма. С увереностью, однако, можно предположить,
что бывший студент, уже реализовавшийся ученый, продолжал
следить из Советского Союза за работами своего давнего преподавателя. В книге 10, опубликованной в 1964 г., О. Л. Вайнштейн
не только процитировал несколько раз «Салимбене», но и сослался на опубликованную в 1932 г. на французском языке работу
П. М. Бицилли 11.
***
Значение публикуемого отзыва, как нам представляется, заключается в следующем. Прежде всего, в биографическом аспекте изучения личности П. М. Бицилли. Мы плохо представляем
его как преподавателя: сохранившиеся воспоминания его болгарского студента 12, во‑первых, относятся к другому, более позднему периоду; во‑вторых, являются свидетельством другого типа.
В отзыве на студенческую работу О. Л. Вайнштейна перед нами
впервые предстает служебный текст 13, стиль которого несколько отличается от знакомых работ автора «Салимбене». Бросается
в глаза сдержанность автора: он пространно критикует недостатки оцениваемого сочинения и очень скупо выделяет преимущества. Ясно просматриваются академические критерии в отношении работы начинающего автора: умение реально пользоваться
разнообразными источниками на нескольких языках, формули Там же. С. 107.
Вайнштейн О. Л. Западноевропейская средневековая историография. М.;
Л., 1964. С. 244. Ср., однако, более раннее упоминание: «Л. П. Карсавин
и П.Б. (опечатка) Бицилли, ныне белоэмигранты, изучали преимущественно
проблемы духовной культуры средневековья» (Вайнштейн О. Л. Историография Средних веков в связи с развитием исторической мысли от начала Средних веков до наших дней. М.; Л., 1940. С. 327).
11
Bizilli P. La place de la Renaissanse dans l’histoire de la civilization // Revue de
litérature comparée. 1934. № 3.
12
Гандев Х. Петър Михайлович Бицилли (по случай 100 години от рождениетои
му) // Векове. София. 1980. № 2. С. 61–71.
13
Отметим также то обстоятельство, что недавно в Софии были обнаружены
и опубликованы источники того же порядка – доклады проф. П. М. Бицилли
о научной деятельности проф. В. А. Мякотина: Колева И. Документални свидетелства за проф. Пьотр Бицили, съхранявани в Архива на Софийския университет // Класика и канон в руската литература: Чуждият поглед. София,
2013. С. 253–257.
9

166

Л.Б. Вольфцун, Т. Галчева

ровать собственное мнение, изложить его в правильно структурированной работе. Далее, отзыв о сочинении О. Л. Вайнштейна
свидетельствует о том, как воспитывается исследовательский интерес в конкретной области истории. Во многом возникновение
традиции обусловлено умением преподавателя привлечь студента
к своим собственным интересам, приоткрыв для него свой мир
размышлений. Изучение раннего францисканства на семинарах
было для П. М. Бицилли продолжением темы его магистерской
работы над хроникой Салимбене Пармского, и он старался увлечь
своих студентов нерешенными вопросами, показать им методологию работы с источниками. Даже в узких рамках официального
отзыва, не считаясь с жанровыми ограничениями, педагог расширяет горизонты своего ученика, вносит уточнения в его формулировки, а в некоторых местах вступает в полемику с высказанными мнениями. Отзыв, таким образом, интересен еще и тем, что
Бицилли развивает в нем свои взгляды на эволюцию францисканства. Так, на вид скучноватый служебный документ оказывается
ценным источником, реконструирующим живой диалог между
студентом и преподавателем.
Отзыв о работе О. Л. Вайнштейна репрезентативен и потому,
что в нем сделан акцент на еще одно отличительное свойство
академического стиля: умение прислушиваться к заключениям
предшественников и признавать их авторитет. Во фразе П. М. Бицилли о недооценке влияния методологии Л. П. Карсавина на работу О. Л. Вайнштейна упрек доходит до иронического сарказма,
но это не является самоцелью. В основе объективного научного
анализа лежит умение оценить достоинства предыдущего опыта, и наставник не постеснялся напомнить своему ученику о том,
что в академической среде действуют строгие этические нормы.
П. М. Бицилли, как преподаватель и в дальнейшем, как рецензент,
при изучения рассматриваемого материала неизменно ожидал
и требовал от автора уважения к опыту предшественников.
Отзыв П. М. Бицилли публикуется впервые по автографу,
хранящемуся в личном фонде О. Л. Вайнштейна вместе с текстом рецензируемого сочинения в Научно-историческом архиве
Санкт-Петербургского Института истории РАН (Западноевропейская секция. Ф. 15. Ед. хр. 80. Л. 155‒166). Текст написан чернилами на полулистах половинного формата с одной стороны, без
абзацев. Отзыв печатается по современной орфографии с сохранением некоторых особенностей авторской манеры.

Учитель и ученик

167

БИБЛИОГРАФИЯ
Галчева Т. Н., Голубович И. В. «Понемногу приспособляюсь к “независящим обстоятельствам”»: П. М. Бицилли и семья Флоровских в первые годы эмиграции. София, 2015.
Каганович Б. С. Русские медиевисты первой половины ХХ века.
СПб., 2007.
Лебедева Г. Е., Якубский В. А. Cathedra Medii Aevi: Материалы
к истории ленинградской медиевистики 1930‒1950-х годов. СПб., 2008.
Попова Т. Н. Историография в лицах, проблемах, дисциплинах:
Из истории Новороссийского университета. Одесса. 2007.
Рамм Б. Я. Научная и общественная деятельность Осипа Львовича
Вайнштейна (1894‒1980) // История и историки: Историографический
ежегодник, 1982‒1983. М., 1987. С. 258‒270.
Свешников А. В. Петербургская школа медиевистов начала ХХ века:
Попытка антропологического анализа научного сообщества. Омск, 2010.
ОТЗЫВ ШТАТНОГО ДОЦЕНТА П. БИЦИЛЛИ О СОЧИНЕНИИ
ПОД ДЕВИЗОМ «L’AMOR CHE MUOVE IL SOLE E L’ALTRE STELLE» 14
НА ТЕМУ «НАЧАЛО РАСКОЛА ВО ФРАНЦИСКАНСКОМ ОРДЕНЕ
В ОСВЕЩЕНИИ НОВЕЙШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ», ПРЕДСТАВЛЕННОГО
НА СОИСКАНИЕ МЕДАЛИ

Тема, на которую написана подлежащая отзыву работа, наметилась в семинарии 1916/17 г. по средней истории при разборе
текстов раннего францисканства 15. Мною было тогда указано слу «Любовь, что движет солнце и светила» – заключительная строка 33-й песни
«Рая» «Божественной комедии» Данте (пер. М. Л. Лозинского).
15
На сегодняшний день полностью реконструирована только преподавательская
деятельность П. М. Бицилли во время его работы в Софийском университете (1924–1948), см.: Петкова Г. Курсове, четени от проф. П. Бицили в Историко-филологическия факултет: (според Разписа на лекциите на Софийския
университет) // Класика и канон в руската литература: Чуждият поглед. София, 2013. С. 319–335. Т. Н. Попова перечислила наименования некоторых
курсов и темы практических занятий, к которым П. М. Бицилли привлекал
студентов в 1911–1919 гг.: Попова Т. Н. Историография в лицах, проблемах,
дисциплинах: Из истории Новороссийского университета: К 75-летию Исторического факультета. Одесса, 2007. С. 355–358. Упоминание о том, что изучалось в 1916/17 г., составляет один из немногих источников для дополнения
биографии историка в этот период, если учитывать факт, что после 1915 г. не
публиковались и выходившие до того регулярно «Обозрения» («Обозрение
преподавания в Императорском Новороссийском университете (на осеннее
и весеннее полугодие) на историко-филологическом факультете», подробнее
об этом см.: Галчева Т. Н., Голубович И. В. «Понемногу приспособляюсь к “независящим обстоятельствам”»: П. М. Бицилли и семья Флоровских в первые
годы эмиграции. София, 2015. С. 160–161.
14

168

Л.Б. Вольфцун, Т. Галчева

шателям, что при решении вопроса о локализации францисканских источников во времени полезно принимать во внимание те
споры, которые с очень ранней поры разделяли орден: подхватывая намеки на те или другие временные разногласия, рассыпанные в источниках 16, возможно строить догадки о времени возникновения последних.
Так как в последнее время, после известных трудов Сабатье 17,
в исторической литературе трудная работа над установлением
хронологического соотношения францисканских источников,
в частности над выделением из позднейших компиляций более
ранних частей, выдвинута была на первый план, то мне и представлялось интересным предложить моим слушателям сделать
попытку подвести этой работе итоги, познакомиться с тем, насколько в самом процессе ее совершенствовались в сторону достижения большей тонкости и точности методологические приемы, как постепенно создавались все более и более надежные
критерии оценки источников с точки зрения времени их происхождения и достоверности и, наконец, с тем какие факты истории раннего францисканства можно в результате этой работы
признать более или менее точно установленными в науке. Тему,
таким образом, можно было бы развивать в 2-х направлениях:
углубляясь преимущественно либо в формальную, либо в материальную сторону дела и в соответствии с этим, при изучении научной литературы останавливаясь либо на исследовании
и оценке методологических приемов Мюллера 18, Сабатье, Геца 19,
В своей магистерской диссертации П. М. Бицилли утверждает, что в первой
половине XIII в. в составе францисканского ордена существовали отдельные
группы, между которыми «не могло не быть прений, разногласий, интриг
и ссор». Эти различия, однако, по мнению историка, не настолько велики,
чтобы к тому времени привести к разделению ордена на партии. См.: Бицилли П. М. Салимбене: очерки итальянской жизни ХIII века. Одесса, 1916. С. 234.
17
В «Салимбене», в списке научной литературы, Бицилли цитирует только одну
работу П. Сабатье: Sabatier P. Vie de S. François d’Assise. Библиографическое
описание неполное – отсутствуют место и год издания (1-е изд. – Paris, 1894).
Однако из текста второго экскурса выясняется, что автору было доступно
38-е издание книги Сабатье (Бицилли П. М. Салимбене. С. 343). Множественное число в отзыве на работу О. Л. Вайнштейна отсылает к предположению,
что Бицилли был знаком и с другой книгой Сабатье, не исключено, что это:
Sabatier P. Un nouveau chapitre de la vie de S. François d’Assise. Paris, 1896.
18
В «Салимбене» П. М. Бицилли указывает на следующую работу: Müller K. Die
Anfӓnge des Minoritenordens und der Bußbrüderschaften. Freiburg im Breisgau. 1885.
19
В «Салимбене» существует ссылка: Goetz W. König Robert von Neapel
(1309‒1343): seine Persönlichkeit und sein Verhältnis zum Humanismus.
16

Учитель и ученик

169

Эрля 20, Алансона 21 и др., либо на их социологических, конфессиональных, философско-исторических и т. д. предпосылках методологической работы и на их исторических выводах.
Само собою разумеется, что ограничиться исключительно
одной из указанных сторон было бы нежелательно и автор представленной работы хорошо сделал, предпослав своему изложению самого хода развития раскола в Ордене, введение, где он подвергает разбору источники, вокруг которых возгорелись наиболее
оживленные споры, и где он пытается охарактеризовать приемы
исследования отдельных представителей современной науки.
Нельзя сказать, чтобы работа, выполненная в этой части автором, была вполне свободна от упреков. Слишком часто автор
ограничивается кратким пересказом результатов чужих исследований, не вникая в их методологическую ценность и не показывая, на чем собственно основываются их те или иные отдельные
выводы. Так, повторяя вслед за некоторыми позднейшими историками взгляд, что в своей попытке реконструировать «древнейшее
правило» Франциска К. Мюллер задавался задачей по существу
невыполнимой, автор не обосновывает этого взгляда как следует,
что прямо-таки недопустимо по отношению к такому авторитету, как автор сделавшей эпоху книги «О начале францисканского ордена». Другой пример голословности находим в той части
введения, где (стр. 89, 90) автор касается вопроса о так называемом Speculum I, той редакции «Зерцала совершенства», которую
большинство исследователей считает первичной и где, изложив
мнение Лемменса на отношение Speculum I к Speculum редакции,
изданной Сабатье 22, автор говорит, что это мнение «встречает
Tübingen. 1910. Проблемам изучения исторических источников посвящено издание: Goetz W. Die Quellen zur Geschichte des hl. Franz von Assisi: Eine
kritische Untersuchung. Gotha, 1904.
20
В «Салимбене» П. М. Бицилли назвал кардинала Франца Эрле (1845‒1934)
«крупным авторитетом» (С. 227) и включил следующие его книги в список научной литературы: Еhrle F. Die Spiritualen: Ihr Verhältniss zum Franciscanerorden
und zu den Fraticellen // Archiv für Literatur- und Kirchengeschichte des
Mittelalters. Berlin, 1885. Vol. 1; 1886. Vol. 2; 1887. Vol. 3; 1888. Vol. 4; Idem. Zur
Vorgeschichte des Concils von Vienne // Archiv für Literatur- und Kirchengeschichte
des Mittelalters. Berlin, 1886. Vol. 2.
21
П. М. Бицилли имеет в виду работы французского историка Édouard d’Alençon
(1859–1928).
22
Сборник «Зерцало совершенства» является одним из источников, повествующих о жизни и добродетелях Франциска Ассизского. Он был опубликован
в разных редакциях и споры вокруг его датировки и авторства длились долгие годы. В отзыве П. М. Бицилли упоминает следующие издания: Speculum

170

Л.Б. Вольфцун, Т. Галчева

необоснованные возражения лишь со стороны Геца, считавшего
Speculum I позднейшим извлечением из Speculum II». Там, где,
как в вопросе о происхождении и развитии францисканской литературной традиции все так неясно, ни от одного нельзя просто отмахиваться и, если автору мнение такого во всяком случае
внимательного и добросовестного исследователя, как Гец, в таком первостепенном для историка францисканства вопросе, как
вопрос о взаимоотношении двух редакций важнейшего памятника, казалось неубедительным, то он должен был выставить свои
мотивы, а не ссылаться на communis opinio 23.
Из этого не следовало бы однако заключать о критической
беспомощности автора; напротив, из других мест введения явствует, что он очень хорошо умеет разбираться в детальных вопросах критики источников. Так, например, очень удачной следует признать выполненную им работу над датировкой письма
Франциска «Ad quendam ministrum» (стр. 26 слл.). Из отдельных
маленьких этюдов, на которые распадается вводная часть сочинения, наибольший интерес представляет этюд о происхождении
так называемого intentio regulae. Автор примыкает к мнению тех,
которые считают этот небольшой трактат произведением брата
Льва, особенно подробно он останавливается на аргументации
Карсавина, сделавшего попытку установить, когда именно трактат мог быть написан Львом. Л. П. Карсавин сближает Intentio
с determinationes Бонавентуры и, обращая внимание на некоторые стилистические совпадения и главным образом на то, что
в intentio разбирается вопрос о материале, из которого разрешается строить францисканские обители, вопрос, который как видно
из determinationes, одно время очень волновал братьев, приходит
к выводу о современности intentio трактату Бонавентуры. Автор
отчетной работы расходится с Л. П. Карсавиным в этом пункте
и предлагает свою датировку: не 60-е, а 90-е годы XIII столетия.
Аргументация автора сводится к тому, что отвергнув правильность сближения Intentio с determinationes на том основании,
что в Intentio «центр тяжести не в материале для построек, что
главным образом занимает автора determinationes, а в отношении братьев к постройкам вообще и что соприкосновения в одном только пункте недостаточно для утверждения о какой-либо
Perfectionis seu, S. Francisci Assisiensis legenda antiquissima, auctore fratre
Leone / Nunc primum edidit Paul Sabatier. Paris, 1898; Speculum Perfectionis /
Ed. L. Lemmens. Quaracchi. 1901.
23
Communis opinion (лат.) – общее мнение.

Учитель и ученик

171

связи между трактатами» (с. 80, 81) – он в свою очередь сближает intentio с буллой quo elongati, намекая, что предполагаемый
трактат Льва был как бы ответом на буллу: утверждению папы
Григория IX, что ему известна настоящая тенденция (intentio).
Правилам Франциска брат Лев как будто противопоставляет свое
утверждение, что intentio regulae ближе всех открыто тем, которые были неразлучны со святыми (nos qui cum ipso fuimus…).
Догадке автора нельзя отказать в остроумии, но чем она с методологической стороны отличается от догадки Л. П. Карсавина?
Оба они пользуются методом сближения единичных специфических черт, и если автор позволяет это себе, то почему он запрещает это Л. П. Карсавину? Вопрос о датировке трактата кажется
автору наиболее трудным. Что касается авторства, то тут у него
сомнений не возникает: intentio «несомненно принадлежит перу
Льва» (с. 89). Против этого «несомненно» хотелось бы спорить:
в маленьком трактате весьма значительную часть занимают рассказы о том, как св. Франциск боролся против стремления братьев
иметь у себя книги, причем все эти рассказы сводятся в сущности
к одному, на несколько ладов пережевываемому анекдоту о новиции, который выпрашивал позволения сохранить свою Псалтырь.
Весьма сомнительно, чтобы в записях лица, ссылавшегося на
то, что всему, рассказываемому им о святом, он был свидетелем,
нашли себе место различные версии очевидно одного и того же
рассказа; очевидец сумел бы остановиться на одной. Скорее всего перед нами компиляция. Свидетельство же спиритуалов конца
XIII и начала XIV ст. об авторстве Льва отнюдь не такого сорта,
чтобы могло устранять для нас все сомнения. А между тем здесь
это свидетельство – единственная опора категоричности нашего
автора (впрочем не его одного).
Разбив свое введение на ряд главок-этюдов об отдельных
источниках, автор не дал общей формулировки состояния вопроса о францисканской литературной традиции и не показал, как
эволюционировали приемы исследования этих своеобразных
источников. Только в одном месте он отделывается малозначащей
фразой, что «все перечисленные приемы (Сабатье, Геца и Карсавина) одинаково субъективны, но и одинаково законны и приемлемы, поскольку они связаны с свободным от всякой предвзятости стремлением к раскрытию истины» (с. 49). Автор упустил из
виду, что дело не в одной «субъективности»: «стилистический
критерий» Карсавина, оцениваемый автором в месте, заключение которого я только что привел, при всей его «субъективности»

172

Л.Б. Вольфцун, Т. Галчева

все же, конечно, надежнее критерия Сабатье или Вальтера Геца –
критерия, состоящего в выискиваньи в источниках «францисканского аромата» и оценивающего степень их надежности в меру
этой «ароматичности», – ибо не покоится, по крайней мере, на основной логической ошибке: ведь в чем состоит настоящий «францисканский аромат», это извлечено исследователями из тех самых
источников, которых оценку они дают по признаку «ароматичности». Тут получается порочный круг, в который не дал себя заманить Л. П. Карсавин, и в этом его неоспоримое методологическое
преимущество. Эта недооценка быть может спорного, часто неудовлетворяющего нас, но оригинального и плодотворного метода
выдающегося русского исследователя должна быть зачтена в пассив автору отчетной работы, на которую, кстати сказать, в общих
ее частях влияние Л. П. Карсавина отразилось весьма заметно.
Если задача, которой посвящена вводная часть работы, выполнена автором с весьма существенными погрешностями, то
вторая задача, – изображение эволюции ордена до 40-х годов
[неразб. – Л.В., Т.Г.], когда орден окончательно стал тем, чем он
остался навсегда, чисто церковным учреждением, орудием курии,
осуществлена и с надлежащей полнотой, и с большим историческим тактом: автор обнаружил здесь уменье разбираться в достоинствах и недостатках своих руководителей и большую ловкость
в пользовании источниками, в комбинированьи отрывочных данных для получения выводов там, где он считал нужным восполнить пробелы, существующие в новейших трудах синтетического
характера по францисканству. Хорошее историческое чутье автора сказалось в том, что он решительно и без колебаний примкнул
к представителям эволюционистского направления, восходящего
к Мюллеру, рассматривающему то, что автор называет клерикализацией ордена, а также отступление его от идеала «совершенной»
бедности как неизбежный внутренне закономерный результат
заложенных в свойствах самого идеала св. Франциска внутренних противоречий, которые постепенно стали раскрываться, едва
только детище святого вступило в жизнь. Использовав все, что
добыто ценного трудами Сабатье и его школы, автор, однако,
не дал себя соблазнить ее увлечениями: всего важнее то, что автор действительно доказывает при помощи детального анализа
источников, как не нужно предположение о каких-то зловредных замыслах курии, о «коварстве» Григория IX или Илiи Кортонского. Особенно удавшимися автору следует признать место,
где он изображает постепенную эволюцию поземельного владе-

Учитель и ученик

173

ния ордена (с. 135 слл.), а также остроумное и хорошо обоснованное изображение процесса превращения братства из отчасти
трудовой общины в нищенствующий орден – в связи с развитием
в нем научных занятий. Автор очень убедительно показывает, как
прошение милостыни первоначально имевшее значение аскезы,
обратилось для массы членов ордена в профессию именно потому, что физический труд, будучи только аскезой, не был с самого
начала организован и что с того времени, когда в силу перевеса клерикального элемента единственно истинным видом труда
стал рассматриваться труд умственный, для труда физического,
так сказать, не оставалось места (с. 159 слл.)
Очень жаль, что в конце работы историческое чутье в одном
месте как будто изменило автору: я имею в виду сопоставление
францисканского движения с движением апостольских братьев
(с. 292, примеч.): автор, конечно, прав, когда говорит, что успех
новых нищенствующих организаций, исповедовавших культ совершенной бедности, объясняется тем, что францисканский орден к концу XIII в. отошел от народа. Но из этого не следует то,
что сказано далее: «Если судьба обоих орденов была неодинакова, то причиной этому является не столько различие в сущности
обоих движений, сколько в различном отношении к ним римской
курии. Иннокентий IV, быть может, менее нуждался в поддержке
со стороны мирян, нежели его великий предшественник (здесь
очевидный lapsus, порожденный тождеством имен, т. к. автор несомненно имеет в виду Иннокентия III), а Григорий Х, предписавший уничтожить новый орден, уже совсем не походил на Григория IX, столь чуткого к запросам простого народа». Не говоря
уже о том, что все, сказанное об Иннокентии IV и Григории Х
исторически неверно – надлежит поставить под вопросом и общую концепцию автора: в истории ничто не повторяется, и религиозные деятели конца XIII в., воображавшие, что они воскрешают заветы Франциска, на самом деле стояли от него очень далеко.
Да и народные массы не были теми, что прежде, и их запросы
и настроения изменились в сторону большего радикализма, увлечения мистически-радикальными, политически-реформаторскими и отчасти социалистическими течениями. Надо, впрочем,
оговориться, что указанный промах автора относится к явлениям, выходящим за пределы его исследования. К тому же вообще исследователю, работающему над столь трудной и сложной
проблемой, какова проблема развития известной социальной среды, взятой как некоторое психическое единство, нелегко уложить

174

Л.Б. Вольфцун, Т. Галчева

свою мысль в формулы, которые не оставляли бы места чувству
известной неудовлетворенности у читателя.
Приведу в пример характеристику деятельности Илiи Кортонского у автора. Автор совершенно, на мой взгляд, правильно отмечает, что во многих отношениях Илiя был гораздо скорее верным продолжателем, нежели разрушителем дела св. Франциска,
и именно в том, что старался сохранить за орденом характер
братства мирян; однако он не оговаривается ни словом, что в том,
как это делал Илiя – в его гонениях на клириков было нечто, диаметрально противоположное духу и тенденциям Франциска (см.
с. 274‒279). Формулировка автора не то, чтобы не верна, она одностороння; автор не отметил, что Илiя запутался во внутренних
противоречиях, присущих ордену и стал жертвой своего слишком грубого понимания воли Франциска, сделавшись тем самым
ее нарушителем. Другой пример: описывая процесс выделения
в ордене своего рода аристократии, клерикального элемента,
автор хорошо показывает, что буквальное соблюдение запрета
Франциска учиться «неученым» братьям приводило в то время,
когда, напротив, клерикальный элемент решительно пошел по
пути «учености», к понижению положения братьев-мирян; но его
утверждение, что фактически братья-миряне «обратились в конверсов» (с. 289) следует признать совершенно неправильным, результатом погони за чересчур категорическими (и потому обязательно неточными) формулировками.
Во всяком случае эти и некоторые другие неточности не вредят общей убедительности, с которой автор развивает свой главный тезис: раскол в ордене есть результат развития в нем клерикального элемента. Мне кажется, что автор прав, возводя начало
этого процесса к очень ранней поре; его отдельные самостоятельные догадки и построения, подкрепляющие общие положения, подчас бывают очень остроумны и удачны. Таково, например, предположенное им понимание [неразб. – Л.В., Т.Г.] Иоанна
Капеллы (с. 220‒227), образцовый разбор предания Джордано
Джьано 24, в особенности ценным в этой части работы является
объяснение событий на капитуле 1220 г. (с. 223, автор дает единственно, как кажется, приемлемый перевод seniors у Джордано,
см. прим. 2-ое). Попадаются в работе кое-где lapsus, погрешности
речи, неясности в выражении мысли, недоговоренности; останавливаться на всех этих мелочах – значило бы удлинять без нужды
24

Сейчас принято написание Джордано да Джано.

Учитель и ученик

175

и без того разросшийся отзыв. К своему сочинению автор приложил указатель литературы на нескольких языках, из работы видно, что литература эта действительно использована им. Если бы
обстоятельства были бы благоприятны, я счел бы своим долгом
настоятельно ходатайствовать перед факультетом о напечатании
в Записках нашего Университета второй части отчетной работы
как представляющей несомненный научный интерес.
Во всяком случае, принимая во внимание, что работа дает
исчерпывающий ответ на тему как она была понята автором,
обнаруживает прекрасное знакомство с литературой вопроса
и с источниками, а также хорошее уменье автора пользоваться
приемами исторической критики, – считаю возможным высказаться за награждение автора золотой медалью.
П. Бицилли
На обороте л. 12 карандашом: Примеч. Автору сочинения,
студенту О. Л. Вайнштейну историко-филологическим факультетом присуждена золотая медаль (пост. 31 октября / 13 ноября
1918 г.)
Публикация Л. Б. Вольфцун, Т. Галчевой

ПАМЯТИ О.И. ВАРЬЯШ

УДК 94(460)“13”

О. И. Варьяш, И. И. Варьяш
ПРАВОВЫЕ И РЕЛИГИОЗНЫЕ НОРМЫ:
СРЕДНЕВЕКОВЫЙ ОПЫТ ПРЕОДОЛЕНИЯ
ПРОТИВОРЕЧИЙ*
В статье поднимается тема взаимосвязанности и противоречивости религиозных и правовых норм в эпоху классического Средневековья. На конкретноисторическом материале Арагонской Короны XIV в. ставится вопрос о способах
поведения власти и сообщества в правовом и социальном пространстве при конфликте, который возникает в результате введения новой религиозно-правовой
нормы, нарушающей существующий правовой уклад.
Ключевые слова: право, мононорма, норма, религия, мораль, обычай, шариат,
Арагонская Корона, королевская власть, Вьенский Собор.

Вся сознательная жизнь человека бьется в заколдованном
треугольнике между «можно», «нельзя» и «дóлжно». Между
этими понятиями могут существовать переходы – принято, рекомендуется, обычно… Содержание дозволенного, недозволенного и обязательного меняется с течением времени и трансформацией общественного устройства и ментальных установок вплоть
до наоборот. Но это не отменяет существование императивов как
таковых, ибо они суть основа отношений внутри человеческого
сообщества.
Хорошо известно, что эти императивы могут облекаться в разные формы. В своем историческом развитии, как это сегодня нам
видится, они воплощаются в мононормах 1 первобытного обще*
1

В статье использованы материалы из личного архива Ольги Игоревны Варьяш.
Мононорма – известный в истории права термин, который применяется для
обозначения общественных императивов на архаической стадии развития, когда сознание еще воспринимает сакральное, религиозное, моральное и поведенческое, связанное с правом, в единстве.

Правовые и религиозные нормы

177

ства, религиозных представлениях и доктринах о греховном и добродетельном, этических представлениях и учениях о том, что
«такое хорошо, и что такое плохо» и почему; наконец, наиболее
отчетливое оформление они получают в праве: в представлениях
и учении о преступлении прежде всего, а также – затем – о правах
и обязанностях члена сообщества.
Распадение мононормы было длительным процессом. Однако
и по завершении этого процесса в узком смысле слова, т. е. появлении норм, осознаваемых по преимуществу как моральные,
религиозные или правовые и существующих параллельно, они
сохранили изначальную связь друг с другом, если не с точки зрения интенсивности взаимопроникновения, то с точки зрения учета позиции каждой отрасли. Последний тезис требует пояснений.
С момента расчленения мононормы мораль, право и религиозные установления получают определенную самостоятельность.
Синкретизм бытия и сознания, однако, постоянно окрашивает
мораль и право в «сакральные тона». В то же время они нередко вступают в противоречия, которые разрешаются по-разному
в разных обществах (наиболее яркий пример – христианская заповедь «не убий» и судебная практика и правовые предписания
средневековой Европы, да и не только; здесь же – трактовка войны, рыцарского предназначения, дуэлей и т. п.).
Эта «запутанность» отношений между моралью, религией
и правом, родившаяся вместе с их оформлением в качестве отдельных отраслей общественного сознания и не исчезнувшая до
сих пор, усугубляется отсутствием монолитности каждой из них.
Хорошо известны различия между народной религиозностью,
религиозными доктринами и религиозностью интеллектуальной
элиты; давно признано существование разных моральных установок у членов разных социальных страт; не менее изучено сосуществование в одном социуме разных форм права и правовых
отношений. Речь идет прежде всего о сочетании устного права
и писаного, обычного и исходящего от верховного центра власти,
светского и церковного, права разных уровней сообщества.
Хочется подчеркнуть, что все эти явления – и проблемы – вечные; соотношение разных видов права может меняться, они сами
по себе могут трансформироваться, но неоднородность правового пространства как таковая – константа общественного бытия.
Исследования последних лет в области антропологии и антропологии права показывают это весьма отчетливо.

178

О.И. Варьяш, И.И. Варьяш

И в каждом случае, в каждой неповторимой ситуации индивид, человек, попавший между молотом и наковальней – религии и права, морали и права, права и права, не только по-разному
решал для себя эту дилемму, но и имел разные возможности
и предпосылки для этого, исходя из собственных представлений 2
и представлений, присущих обществу и страте, из отношения закона и права к человеку и обществу.
Противоречивость правовых и религиозных норм становится
еще очевиднее, если сообщество включает в себя разноконфессиональные группы, а право допускает сосуществование разных
правовых систем. Такая ситуация хорошо известна для стран Пиренейского полуострова. В частности, право христианских королевств (например, Арагонской Короны, о праве которой прежде
всего и будет идти речь дальше) признает в качестве правомочного элемента общего пространства мусульманское право. Общины мусульман, в большом количестве сохранявшиеся здесь на
протяжении XII–XV вв. (и даже прираставшие в числе с ходом
Реконкисты), обладали письменно зафиксированным правом на
отправление правосудия по своим законам перед своими судьями.
Мусульманские судьи и правоведы вплоть до XV столетия
получали традиционное для исламского мира образование. Их
право учиться по своим книгам и хадисам, читать Коран нередко
также прописывалось в привилегиях, которые общины получали
от своего сеньора, будь то король или епископ 3. Нормы шариата,
судя по тому, что нашло отражение в документах эпохи и в «Книге Сунны и Шариата мавров», также не претерпели изменений
и в том, что касалось внутриобщинного судопроизводства, правовых представлений исламских юристов и правосознания сарацин,
в целом соответствовали классическим нормам.
В то же время потеря исламом политически доминирующего
положения, подчинение общин верховной власти христианского
сеньора, подчинение христианским должностным лицам во всех
внешних для сообщества делах (подати, штрафы, судебные дела
смешанного типа и т. д.), наконец, просто повседневное плотное
См. публикации в сб.: Казус: Индивидуальное и уникальное в истории. М.,
1997‒2002. Т. 1‒4.
3
Miller K. Guardians of Islam: Religious Authority and Muslim Communities of
Late Medieval Spain. N. Y., 2008. Burns R. I. Muslims, Christians and Jews in
the Crusader Kingdom of Valencia: Societies in Symbiosis. Cambridge, 1984.
Apendixes.
2

Правовые и религиозные нормы

179

соприкосновение с христианами не могло не привнести в жизнь
и право мусульман новое.
Действительно, постепенно, начиная с XIII в., в рамках королевского права начали оформляться нормы, которые шли в разрез
с положениями шариата, могли или не учитывать их, или прямо
противоречить им. Тем самым не только ущемлялись права сарацин, но и каждый мусульманин оказывался между двумя разными, противоположными требованиями двух правовых систем.
Чаще всего, что естественно, такая ситуация складывалась
в той сфере права, которая имела религиозный характер. Мусульмане Арагонской Короны творили молитву, следуя установлениям шариата, но с начала XIV в. эта сфера их жизни и культа
стала предметом регламентации со стороны христианских властей: сначала церковных, потом светских. В результате, сарацины, вассалы христианских королей, подчинявшиеся нормам
королевского права, оказались в ситуации, которая должна была
восприниматься как в высшей степени конфликтная: ибо нормы
шариата и нормы королевского права являлись взаимоисключающими.
В 1311 г. на соборе во Вьене призыв на молитву и публичное
упоминание имени Аллаха и Мухаммада были признаны оскорбительными действиями для христианской веры. В 1315 г. эта
норма была введена на королевских землях Арагона, но не получила статуса общекоролевского установления.
В 1318 г. архиепископ Таррагоны, ссылаясь на статут папы
Климента V и книгу декреталий, обнародованную папой Иоанном XXII 4, просил короля Жауме II (1291–1327) ввести подобную
норму в королевстве Валенсия (находилась в составе Арагонской
Короны). Статут запрещал мусульманам публичный призыв на
молитву, и его положения были отражены в королевской грамоте
следующим образом: «господин папа Климент отныне запретил,
дабы совершалось такое, чтобы в каких бы то ни было частях
мира, подвластных христианским государям, в которых иногда
отдельно, иногда смешанно с христианами живут мусульмане, их
священники, обычно именуемые сабасалы, в своих мечетях, куда
приходят сарацины, молились вероломному Махомету, (и) каждый день, в определенные часы, с любого возвышенного места
громким голосом призывали и возглашали имя этого Махомета
4

Статут вошел в декреты Вьенского собора, а затем в «Седьмую книгу декреталий», более известную как «Клементина», при папе Иоанне XXII, что было
подробно прописано в королевской грамоте 1318 г.

180

О.И. Варьяш, И.И. Варьяш

так, что слышат и христиане, и сарацины, и в его честь публично
произносились слова…» 5.
Король направил грамоту своим должностным лицам – заместителю прокурадора и главному байлу королевства Валенсия – с распоряжением о нововведении: «дабы отныне в городе
Валенсия, замках, деревнях и прочих местечках, в которых мы
(король. – И.В.) осуществляем юрисдикцию, в мечетях или других местах сабасалы или другие громким голосом или публично
не возглашали и каким-либо образом не произносили имя Махомета, налагайте на тех, кто преступит это установление, высшую кару… настоящее наше установление повелите обнародовать, и после оглашения карайте тех, (кто преступит настоящее
установление), смертной казнью без средства (избежать наказание)…» 6.
Письма, содержащие это королевское установление, были
разосланы всем значительным сеньорам королевства Валенсия,
а также Арагона и Каталонии: членам королевской фамилии, епископам и духовным орденам, крупнейшим светским сеньорам,
в землях которых жили мусульмане 7.
Новая норма прямо сталкивала королевское право и шариат,
а заложенный в ней императивный заряд был отчетливо выражен
положением, согласно которому право не предусматривало никакой возможности избежать наказания: все, в том числе и вполне
традиционные для этого времени (например, королевское проще Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona Сatalano-Аragonesa en el segle XIV:
Segregació i discriminació. Barcelona, 1987. Apéndice documental. Doc. 24: «quod
in quibusdam mundi partibus principibus christianis subiectis, in quibus interdum
seorsum interdum vero permixtim cum christianis habitant sarraceni, sacerdotes
eorum, çabaçala vulgaliter nuncupati, in mesquitis suis, ad quas iidem conveniunt
sarraceni, ut ibidem adorent perfidum Mahometum, diebus singulis, certis horis,
in loco aliquo eminenti eiusdem Mahometi nomen, christianis et sarracenis
audientibus, alta voce invocant et ex[to]llunt ac verba quedam in illius honorem
publice profirentur, dictus dominus papa Clemens, dicto Vienensi sacro aprobante
consilio, predicta in terris christianorum fieri deinceps inhibuit».
6
Ibidem: «ne deinceps in civitate Valencie, castris, villis aut locis aliis, in quibus
nos iurisdiccionem exercemus, in mesquitis vel aliis locis per çabaçalanos vel alios
Mahometi nomen alta voce seu publice invocetur seu aliquatenus, extollatur, apposita
pena ultimi suplicii contra illos qui [pre]sens ausi fuerint mandatum infrigere vel ei
aliquatenus contrahire et siquos in [ve]neritis, ex quo presens mandatum nostrum
publicari feceritis, dictis proclamacionibus uti, [ipsos] ultimo supplicio absque
remedio puniatis».
7
Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona… P. 88–90.
5

Правовые и религиозные нормы

181

ние), способы смягчения приговора в данном случае исключались.
Кроме грамоты с новым установлением на местах были получены королевские письма, содержавшие распоряжение собрать
представителей от мусульманских общин – по шесть от каждого
крупного региона или города – и разъяснить им необходимость
введения подобной нормы, указав на обязанность короля следовать папскому предписанию, но специально подчеркнув, что запрет касается исключительно публичного призыва на молитву 8.
Королевская власть не без оснований опасалась, что сарацины не подчинятся запрету и прибегла к диалогу. По сути с мусульманскими общинами было заключено негласное соглашение
о соблюдении нормы, вероятно, при условии, что им будут гарантированы все прочие привилегии.
Через месяц байлу 9 Тортосы была направлена грамота, где
вновь было обозначено положение о королевском запрете публично
возглашать имя Махомета в мечетях с возвышенных мест – со ссылкой на архиепископа Таррагоны. Из этого документа становится
известно, что новая норма была по-своему интерпретирована местными властями: они не только следили за тем, чтобы не осуществлялся призыв на молитву, но и стали заходить в мечети и школы
и препятствовать совершавшимся там чтениям мусульман 10. Сарацины Тортосы и соседней Риберы дель Эбро пожаловались королю,
отметив, что местные христианские должностные лица превышают
свои полномочия, несмотря на то, что сабасалы новой норме подчинились и блюдут ее 11. В своем распоряжении байлу король подчеркивал: «мы не запрещаем ничего кроме (принятого) у них призыва,
который обычно называется салат…, который совершается и возглашается их сабасалами в мечетях, с возвышенных мест» 12.
Ibid.
Байл – королевский официал, наделенный полномочиями управлять делами
мусульманской общины во всем, что касается ее взаимодействия с христианским обществом и властью.
10
Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona… Apéndice documental. Doc. 25:
«intromititis vos super scolis et mezquitis eorum et lecturis ipsorum sarracenorum».
11
Ibid.: «quamvis çabaçalani eorum nomen dicti Mahometi non pronunciant vel
extollant alta voce…»
12
Ibid.: «unde vobis significamus quod nos non prohibemus nisi tantum
proclamacionem eorumdem predictam, que la çala vulgaliter nuncupatur…
que proclamabatur et extollebatur per eorum çabaçalanos in mezquitis et locis
eminentibus eorumdem».
8
9

182

О.И. Варьяш, И.И. Варьяш

Через двадцать лет после введения новой нормы мусульмане
вернулись к ее обсуждению: на этот раз ко двору Пере Церемонного (1336‒1387), который находился в этот момент в Валенсии,
была направлена делегация из кади разных общин королевства
Валенсия, которые на королевской аудиенции просили смягчить
и умерить наказание, установленное дедом короля, Жауме II.
Важно отметить, что кади ссылались на существовавший до
введения новой нормы обычай, согласно которому наказание состояло в 150 ударах плети или бича 13. Для мусульманских общин
обращение к королю имело прежде всего, конечно, политический,
а не юридический смысл. Пере IV принял петицию благосклонно
и ввел изменения в норму – теперь публичное возглашение имени
Махомета и призыв на молитву на королевских землях должны
были без милости караться 150 ударами плети 14.
Это положение имело силу только в течение месяца, а потом,
«после более полного изучения дела» и признания, «что умягчение ведет к оскорблению Творца» 15, монаршей волей норма была
восстановлена в полном объеме, включая смертную казнь без
права на прощение 16.
Следует специально подчеркнуть, что королевская власть
тоже оказалась в трудном положении: ей было необходимо подчиниться религиозному установлению Рима и не нарушить социальный порядок, поддерживавшийся правовым укладом, принятым в собственных землях. Выбранная арагонскими государями
в этих условиях линия поведения на протяжении всего XIV в.
была ориентирована на сохранение мусульманского населения
и мира в стране.
Установление Жауме Справедливого от 1318 г. во многом рассматривалось и короной, и ее должностными лицами на местах,
и владетельными сеньорами как своего рода правовой жест, необходимая декларация, сплошь и рядом не применявшаяся в ре Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona… Apéndice documental. Doc. 44:
«prout, antequam dictus dominus avus noster mandatum predictum fecisset,
extiterat usitatum centum quinquaginta açoti sive flagella, prout dari assueta sunt».
О самом «обычае» сказать что-то еще затруднительно: на чем основывалась
такая норма, когда и кем была введена неизвестно. Кроме данного документа
она более нигде не упоминается.
14
Ibid.: «absque mercede».
15
Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona… Apéndice documental. Doc. 45:
«nunc, recognito plenius negocio supradicto, reperimus dictum statutum nostrum
et mitigacionem cedere in contumeliam Creatoris…».
16
Ibidem: «non admissa excusaсione aliqua».
13

Правовые и религиозные нормы

183

альной жизни. Практически неизвестны случаи казни мусульман
за публичный призыв на молитву или возбуждения процесса по
такого рода делам 17. Напротив, материалы церковного Собора
в Таррагоне 1330 г., синода в Тортосе 1359 г., некоторые королевские грамоты ясно говорят о том, что установление не соблюдалось – и не только в землях сеньориальной юрисдикции, но
и в землях орденов и короны.
Более того, с середины XIV в. корона активно жаловала разным городам и местечкам право публичного призыва на молитву:
например, в 1357 г. община Хативы, одного из крупнейших городов королевства Валенсия со значительной мусульманской общиной, испросила привилегию свободного призыва на молитву
с минаретов, заплатив за это 500 су. В 1365 г., возвращая под свою
руку потерянные во время войны с Кастилией замки и местечки,
населенные сарацинами, Пере IV подтвердил их право призывать
на молитву. В актах, подписанных королем с общинами замка
и долины Эслиды, Ассуэбара, Кастре и Фондегии было записано:
«Также просят, чтобы могли призывать на молитву согласно тому,
что у них в обычае. Угодно господину королю.» 18
В 1370 г. в королевскую курию было направлено дело факиха
и муэдзина (alfaquini et almuhaden) из Аспа, обвиненных в том,
что «они публично призывали на молитву и подавали знак к молитве звуками трубы (tube) или арабской трубы (nafil), как у сарацин принято (moris est)». Король приказал тотчас же освободить мусульман из заключения, если этого еще не было сделано,
и вернуть им все, что было взято с них в качестве залога или поручительства 19. Это обстоятельство заставляет думать, что, если
местные власти и привлекали мусульман к ответственности за
М. Т. Феррер-и-Майол приводит имя только одного сарацина из Хативы, осужденного по делу данного типа в 1322 г., и один случай привлечения к ответственности факиха местечка д’Анна, чья дальнейшая судьба, впрочем, неизвестна. См.: Ferrer i Mallol M.T. Els sarraïns de la Corona… P. 91.
18
См., например: Ferrer i Mallol M. T. La frontera amb l’Islam en el segle XIV:
cristians i sarraïns al País Valencià. Barcelona, 1988. Apéndice documental. Doc. 96,
98, 99: «ĺtem, demanen que puxen cantar la çalà, segons que han acostumat».
19
Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona… Apéndice documental. Doc. 94:
«ipsi cantatur çala et fecerunt signum oracionis ad sonum tube sive nafil, prout
sarracenorum moris est». И далее: «vobis dicimus et mandamus expresse quatenus
dictos sarracenos a predictorum carcerum vinculis, nisi liberatis fuerint, protinus
liberetis, cancellando et anullando quascumque capleutas vel fideiussiones
propterea inde receptas seu oblatas…».
17

184

О.И. Варьяш, И.И. Варьяш

публичный призыв на молитву, то прежде всего с целью заставить
их откупиться.
За факиха и муэдзина заступилась вся община мусульман
Аспа в лице аламина и старейшин, которая предпочла испросить
у короля право призывать на молитву, нежели платить каждый раз
местным должностным лицам. Ссылаясь на то, что сарацины во
множестве живут в Аспе издавна, а после войны с Кастилией их
численность резко сократилась, Пере Церемонный распорядился
в грамоте привилегии записать: «настоящим жалуем вам: факиху,
муэдзину, аламину, старейшинам, а также альхаме и каждому ее
(члену), нынешним и будущим, ‒ лицензию и безусловное разрешение (facultas plenaria), дабы вы и каждый из вас могли по
праву (licite) без страха и угрозы какого бы то ни было наказания
призывать на молитву и подавать знак к молитве звуками трубы
или арабской трубы в мечети этого местечка так же, как обычно
призывают на молитву и трубят на арабской трубе в своей мечети
сарацины городов Валенсия и Хатива…» 20.
В 1371 г. король отклонил требование Валенсийских кортесов
запретить мусульманам использовать трубу для призыва на молитву. В актах кортесов указывалось на то, что дважды в день, на
заре и вечером, звуки арабской трубы сливались с колокольным
звоном христианских церквей, не дожидаясь, когда вторые смолкнут. Пере Церемонный полагал, что, приняв такое установление,
он только лишится своих подданных-мавров, и ответил кортесам,
что мавры и так не имеют права призывать на молитву громким
голосом, а игра на трубе не является оскорбительной 21.
Инициатива кортесов была, хотя и в усеченном виде, поддержана уже в XV в. при Мартине I (1399–1410), не без оснований
прозванном “Церковником” (“Eclesiastic”). В 1403 г. на кортесах
королевства Валенсии он подтвердил запрет публичного призыва на молитву и ввел новый – на использование арабской трубы
Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona… Apéndice documental. Doc. 95:
«vobis, alfaquino, almuhaden, alamino, veteribus atque aliame et singularibus
eiusdem, presentibus et futuris, perpetuo licenciam et facultatem plenariam
concedimus cum presenti quod vos et vestri singuli possitis licite sine metu vel
incursu alicuius pene cantare çala et signum facere oracionis ad sonum trompete
sive nafil intus mezquitam loci iamdicti, prout sarraceni civitatum Valencie et
Xative cantare dictam çala et sonare dictum nafil utuntur in mezquitis eorumdem».
21
Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona… Apéndice documental. Doc. 98:
«Respon lo senyor rey que ço que demanen no seria àls sinó perdre los moros, siˑls
ho otorgava, cor prou són estrets, que no gosen cridar la çalà alta veu, majorment
que tocar la trompeta no és senyal desonest.»
20

Правовые и религиозные нормы

185

в городе Валенсия. В случае нарушения этих установлений королевские мавры карались смертной казнью, а сеньориальные ‒ выплачивали 60 су штрафа своему господину 22.
Созданная в начале XIV в. норма поставила в затруднительное
положение всю мусульманскую общину, поскольку касалась публичной части отправления культа. Альхамы и их лидеры (кади,
аламины, факихи, старейшины) оказались между жесткими
запретами королевского права, прямо связанными с религиозной
риторикой, и противоположными правилами, традиционно существовавшими в религиозной практике шариата. Ситуация, разумеется, усугублялась тем, что новая норма противоречила уже
пожалованным сарацинам привилегиям 23, и, безусловно, расценивалась как угроза групповой идентичности. Обращение с петициями в королевскую курию, отстаивание своих интересов со
ссылками на обычай в этом контексте приобретает для исследования права особенное звучание.
Право в той своей части, которая получила отражение в новой
норме, продемонстрировало крайне жесткое отношение к сообществу валенсийских мусульман и к его членам в лице духовных
лидеров (сабасала). Негибкость писанного установления, однако,
не означает, что право в целом было лишено механизмов дополнительного регулирования отношений.
На практике сарацины и король нашли с юридической точки
зрения «чистый» способ сохранить, пусть и не в изначальном полном, но допустимом виде, обычай отправления культа. В статуте
Климента V ничего не говорилось ни о музыкальных инструментах, ни о призыве на молитву как таковом ‒ все внимание было
сконцентрировано на запрете славословия пророку. Муэдзины,
призывая единоверцев к молитве, использовали арабскую трубу,
а королевская власть санкционировала правомерность этого мусульманского обычая в правовом пространстве королевства.
Кроме того, самим королевским правом, основанным на
частносеньориальном принципе, были предусмотрены способы
выхода из общественно опасных, грозящих социальной дестабилизацией ситуаций – королевское прощение, пожалование привилегий, освобождающих от необходимости соблюдать новую
норму.

22
23

Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona… Apéndice documental. Doc. 150.
См. об этом: Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona… P. 88, n. 10.

186

О.И. Варьяш, И.И. Варьяш

Применяя разные правовые формы, представляющие собой
разновидности королевского права, источником для которых является воля монарха, корона решала сложные социально-политические задачи, среди которых значились и поддержание социального мира, и следование общеевропейскому политическому
запросу.
Обращение к авторитету обычного права, традиции, старины
обычаев – весьма характерное и для прошений мусульманских
общин, и для куриальных документов этого периода – имело первостепенное значение для обеспечения гибкости королевского
права. Именно через категорию обычая европейское право XIII–
XIV вв. сохраняло связь с реально существовавшим живым обществом и человеком.
БИБЛИОГРАФИЯ
Варьяш И. И. Сарацины под властью арагонских королей. СПб.,
2016.
Казус: Индивидуальное и уникальное в истории. М., 1997‒2002.
Т. 1‒4.
Burns R. I. Muslims, Christians and Jews in the Crusader Kingdom of
Valencia: Societies in Symbiosis. Cambridge, 1984. Apendixs.
Catlos B. A. Muslims in Medieval Latin Christendom c. 1054–1614.
Cambridge, 2014.
Ferrer i Mallol M. T. Els sarraïns de la Corona Сatalano-Аragonesa en el
segle XIV: Segregació i discriminació. Barcelona, 1987.
Ferrer i Mallol M. T. La frontera amb l’Islam en el segle XIV: cristians
i sarraïns al País Valencià. Barcelona, 1988.
Miller K. Guardians of Islam: Religious Authority and Muslim
Communities of Late Medieval Spain. N. Y., 2008.
Tolan J. V. Saracens. Islam in Medieval European Imagination. N. Y.,
2002.

УДК 94(469)“1415”

Н. М. Антониa
ВЗЯТИЕ СЕУТЫ В 1415 году:
ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕКОНКИСТЫ ИЛИ НАЧАЛО
ПОРТУГАЛЬСКОЙ ЗАМОРСКОЙ ЭКСПАНСИИ?
Цель статьи состоит в выявлении особенностей и специфических черт завоевания Сеуты по сравнению с другими этапами португальской заморской экспансии. Автор предпринимает попытку рассмотреть аргументацию сторонников
двух противоборствующих лагерей: одни полагают, что взятие Сеуты в 1415 г.
стало продолжением Реконкисты, другие считают его началом португальской
заморской экспансии.
Ключевые слова: Португалия, Сеута, Реконкиста, колониальная экспансия.

Хотя завоеванию Сеуты посвящено много исследований, в настоящей статье мы решили затронуть этот сюжет, частично освещенный нами в диссертации (выполнена под руководством О. И. Варьяш, защищена в 1990 г.) 1, поскольку некоторые аспекты данной
работы до сих пор представляются актуальными. Доказательством
этого может служить возобновление в ходе отмечавшегося в 2015 г.
в Португалии 600-летия взятия Сеуты дискуссий о причинах этого
события и его значимости для португальской короны.
Нельзя не согласиться с Л. М. Дуарте: «Прошло шесть столетий со времени португальского завоевания Сеуты. Это замечательный повод, но не для того, чтобы отметить эту годовщину
(что именно следует отмечать?), а чтобы по-новому взглянуть на
это событие, вновь его осмыслить, задать новые вопросы прошлому, в том числе те, что возникают в связи со смутными переживаниями о нашем настоящем и будущем, и это может быть
полезным для понимания настоящего и будущего» 2.
Чтобы попробовать «по-новому взглянуть» на взятие Сеуты, были организованы многие научные мероприятия. Почти все
исторические факультеты лиссабонских университетов провели
научные конференции 3. Конференции состоялись и в Сеуте. Были
Антониа Н. М. Начальный этап колониальной экспансии Португалии в ХV в.:
Дисс. … канд. ист. наук. М., 1990.
2
Duarte L. M. Ceuta: 1415. Lisboa, 2015. P. 9.
3
Следует особо упомянуть конференцию, организованную Португальским
обществом средневековых исследований (SPEM – Sociedade Portuguesa
1

188

Н.М. Антониа

опубликованы новые монографии 4 и сборники статей 5, организованы выставки и другие мероприятия.
Другим важным событием стала, организованная Лиссабонским
муниципалитетом совместно с Лиссабонским университетом и властями города Сеуты (Ciudad Autónoma de Ceuta), выставка «Лиссабон – 1415 – Сеута». Опираясь на документы, хранящиеся в муниципальном архиве, и на результаты археологических раскопок,
проведенных в Сеуте Лиссабонским университетом, эта выставка
продемонстрировала историческую связь двух городов 6. Интерес
к данной теме можно понять, если учесть, что Лиссабон был колыбелью Ависской династии, став свидетелем получения престола
Жуаном I в ходе событий 1383‒1385 гг. Будучи главным торговым
портом Португалии, Лиссабон сыграл центральную роль в подготовке к походу на Сеуту, именно оттуда отправился в путь военный
флот, который 21 августа 1415 г. после 13 дней сражения захватил
этот марокканский город.
Однако 600-летие данного события отмечалось не только в Лиссабоне, но и в других городах, в той или иной мере принимавших
участие в подготовке завоевания Сеуты. Были организованы конференции, подготовлены к изданию научные материалы. В качестве
примера можно назвать г. Торриш-Bедраш, где в 1415 г. состоялось
заседание королевского совета, принявшее решение об организации
военного похода 7.
de Estudos Medievalistas) – «VIII Jornadas Luso-Espanholas de História Medieval – “De ambos os lados do Estreito: A propósito de Ceuta (sécs. VIII‒XV)”»
(подробнее см.: http://spem.org.pt/).
4
Среди них важными являются: Monteiro J. G., Costa A. M. 1415: A Conquista de
Ceuta. Lisboa, 2015; Braga P. D. Uma lança em África: História da conquista de
Ceuta. Lisboa, 2015; Duarte L. M. Op. cit.
5
См.: Ceuta e Lisboa – 600 anos // Cadernos do Arquivo Municipal. 2015. 2ª Sér.
N 4 (julho‒dezembro). [Электронный ресурс]. URL: http://arquivomunicipal.
cm-lisboa.pt/pt/gca/index.php?id=700&preview=1 и [Электронный ресурс]
URL: https://issuu.com/camara_municipal_lisboa/docs/cadernos4 (дата доступа:
13.06.2016).
6
О данной выставке см.: [Электронный ресурс]. URL: http://www.cm-lisboa.
pt/noticias/detalhe/article/exposicao-lisboa‑1415-ceuta; [Электронный ресурс].
URL:
http://www.fcsh.unl.pt/faculdade/mais_lisboa/explorar/lisboa‑1415-ceutahistoria-de-duas-cidades (дата доступа: 13.06.2016).
7
A conquista de Ceuta: Conselho Régio de Torres Vedras / Coord. C. G. Silva. Lisboa,
2015. (Encontro de Turres Veteras. XVII. Torres vedras, 2014).

Взятие Сеуты в 1415 году

189

Завоевание Сеуты стало одним из главных событий правления
короля Жуана I 8. В начале XV в. вся внутренняя политическая
жизнь Португалии сосредоточилась вокруг проблемы сначала завоевания, потом сохранения под властью португальской короны
этого региона 9. Данная проблема будет сопровождать Ависскую
династию на протяжении всей ее истории 10.
Причины, подтолкнувшие Жуана I к завоеванию Сеуты, стали
предметом бурных исторических дискуссий, в ходе которых были
выделены стратегические, социальные, экономические мотивы.
В 90-х годах XX в. Луиш Филипе Томаш отстаивал тезис
о том, что взятие Сеуты было естественным продолжением Реконкисты, противостоя традиционному подходу португальской
историографии, расценивавшей это событие как «первый шаг
заморской экспансии». Продолжая свои рассуждения, этот автор
задается вопросом: «Началась ли с этого события новая эпоха?»
На этот вопрос он отвечает отрицательно. По его мнению, спустя
19 лет после плавания к мысу Божадор во взятии Сеуты видели
лишь очередной региональный средиземноморский эпизод 11.
С мнением этого исследователя согласуется и тот факт, что
институциональная система донатарий, впервые опробованная на
Мадейре и впоследствии перенесенная в Бразилию, демонстрирует скорее континуитет между средневековыми институтами
и колонизацией Нового времени, нежели полную оригинальность
последней. В другом исследовании Л. Ф. Томаш говорит о «квазифеодальных структурах в рамках португальской экспансии» 12.
Как отмечала О. И. Варьяш: «В результате событий 1383‒1385 гг. в Португалии
происходит укрепление политических и экономических позиций торговой верхушки горожан и той части дворянства, которая была с нею связана. Поскольку
основу благосостояния этих слоев предопределяла главным образом заморская
торговля, видимо, именно необходимость удовлетворения их интересов порождала экспансионистские и колонизаторские устремления Португалии. Взятие Сеуты, проникновение в глубь Африканского континента, освоение островов Атлантического океана явилось результатом предшествующего развития
и в то же время фактором новых изменений в португальском обществе» (Варьяш О. И. Португало-кастильские отношения в XV в. // Она же. Пиренейские тетради: Право, общество, власть и человек в Средние века. М., 2006. С. 241‒242).
9
См.: Антониа Н. М. Начальный этап колониальной экспансии… С. 31.
10
См.: Antónia N. M. Ceuta: muy bom sumydoiro de gente de uossa terra e darmas e
de dinheiro // Cadernos do Arquivo Municipal de Lisboa. 2ª Sér. 2015. N 4 (julho–
dezembro). P. 145.
11
Thomaz L. F. De Ceuta a Timor. 2ª ed. Lisboa, 1998. P. 21.
12
Thomaz L. F. Estruturas quási-feudais na expansão portuguesa // Actas do
I Colóquio Internacional de História da Madeira (1986). Funchal, 1989. Vol. 1.
P. 80‒87.
8

190

Н.М. Антониа

Это мнение частично совпадает с тезисом, выдвинутым нами в диссертации, где мы показали, что португальская заморская экспансия
в XV в., до открытия морского пути в Индию в 1498 г., имела феодальный характер.
Мы согласны с позицией Л. Ф. Томаша, который отмечает, что
целью было как эффективное использование захваченной территории, вплоть до ее вассализации, наподобие того, что проделала
Кастилия с землями пиренейских тайф, так и создание опорного
пункта для будущих военных походов: проект вторжения в Марокко, в связи со своей идеологической значимостью, древностью
и связью с предшествующей национальной историей, сохранял неисчезающую притягательность на протяжении XV и XVI вв. и был
похоронен только с гибелью короля Себаштиана на поле Эль-Ксарэль-Кебира 13.
Кажется очевидным, что взятие Сеуты и вся последующая экспансия в Марокко вплоть до правления короля Жуана III (1521‒1557),
учитывая ее причины и характер, ее связь с Реконкистой, ставшей
ее идеологической основой, географическое пространство, где она
протекала, ее социальную базу в большей степени является последним эпизодом средневековой истории, чем первой страницей Нового времени 14.
Что касается идеологии, иберийское вторжение в Марокко осуществлялось как естественное продолжение Реконкисты, так как
часть территории Марокко принадлежала вестготам, наследниками
которых считали себя пиренейские короли. Говоря о географическом пространстве, мы рассматриваем два берега пролива как единое пространство Средиземноморья и Северной Африки. Что же
касается социальной базы, то, как и в случае Реконкисты, ее составляла знать, заинтересованная в марокканских завоеваниях и преследовавшая многочисленные выгоды: получение должностей как при
королевском дворе, так и на завоеванных землях, право разграбления и прочие привилегии 15.
Эти выводы соотносятся с тем, что писала О. И. Варьяш
в 1985 г.: «Реконкиста, понимаемая как широкое военно-колонизационное движение, включала в себя заселение и освоение
Thomaz L. F. De Ceuta a Timor… P. 22.
Ibid. P. 28‒29.
15
Ibid. P. 26. Это мнение поддерживается в нашей диссертации и в уже упомянутой статье, написанной по поводу 600-летия завоевания Сеуты.
13
14

Взятие Сеуты в 1415 году

191

захваченных территорий» 16. В 1996 г. она уточнила: «Как известно, в современной исторической литературе под Реконкистой
в узком смысле слова понимается отвоевание земель Пиренейского полуострова у арабов государствами с христианской религией,
возникшими на полуострове после падения вестготского королевства. В широком смысле слова, чаще всего употребляемом в отечественной исторической литературе (в работах А. Е. Кудрявцева,
А. Р. Корсунского, Л. Т. Мильской, И. С. Пичугиной), Реконкиста
мыслится как широкое военно-колонизационное движение, включавшее в себя не только захват, но и хозяйственное освоение земель. Причиной ее считается не только и не столько религиозная
рознь, но и захватнические устремления феодалов» 17.
Жуан Говейя Монтейру утверждает, что причины завоевания
и сохранения крепости складываются из сочетания «различных
и взаимодополняющих факторов» (религиозных, политических,
торговых, гео-стратегических), подчеркивая важность для португальской короны международного признания, которое не вызвало бы столкновения с интересами Кастилии и «смыло бы клеймо
незаконнорожденности» с новой династии. Кроме того, он доказывает, что марокканские земли не просто были предназначены
для сброса напряженности, которая возникала в королевстве изза большого числа младших сыновей знатных фамилий, не имевших возможности достичь положения в обществе, но также были
идеальным пространством для военных успехов этих фидалгу,
ищущих славы и доходов, которые были недоступны им в самой
Португалии 18.
На наш взгляд, также нельзя пренебрегать радикальной точкой зрения Жуана Козме, заключающейся в том, что взятие Сеуты
и сохранение власти над нею в течение правления нескольких монархов может рассматриваться как «акт политического маркетинга», как форма легитимации королевской власти на внутреннем
и международном уровне, который осуществлялся сначала королем Жуаном I, а впоследствии его преемниками 19.
Португалия находилась в составе владений испанской монархии с 1580‒1581 гг., когда в результате династического кризиса ее
Варьяш О. И. Становление Португалии // Социально-политическое развитие
стран Пиренейского полуострова при феодализме. М., 1985. C. 16.
17
Варьяш О. И. Два очерка о Реконкисте // Средние века. 1996. Вып. 59. С. 117.
18
Monteiro J. G., Costa A. M. 1415: A Conquista de Ceuta…
19
Cosme J. A tomada de Ceuta em 1415: um acto de marketing politico // A conquista
de Ceuta: Conselho régio de Torres Vedras… P. 103‒113.
16

192

Н.М. Антониа

корону унаследовал испанский король Филипп II. Суверенитет
Португалии был восстановлен только в 1640 г. По Лиссабонскому миру 1668 г. Испания признала новую королевскую династию
в Португалии. Сеута отошла к Испании, не признав Жуана IV королем 20. Период, когда Сеута оставалась под властью португальской короны (1415‒1668), в основном совпадает со временем становления, укрепления и заката Ависской династии (1385‒1640).
Завоевание Сеуты, вызывавшее и продолжающее вызывать
споры в историографии, не принесло Португалии ни почета,
ни славы. Луиш Мигел Дуарте утверждает, что для Португалии
«Сеута стала огромной ямой, бездонной бочкой, без конца требовавшей людских и материальных ресурсов; она была худшей
“государственно-частной компанией”, настоящей злокачественной опухолью на финансах страны» 21. Еще раньше Алешандре
Лобату отмечал, что не было «никакой четкой причины – на национальном, общепиренейском или международном уровне – для
завоевания Сеуты. Речь идет о грандиозном и бесполезном деле,
подобном строительству конвента в Мафре в XVIII в.» 22.
В любом случае, проблема взятия Сеуты в рассмотренных исследованиях позволяет продемонстрировать различные пути понимания одного и того же исторического события, исходя из различных политических и социально-экономических контекстов.
Нет сомнений, что именно с этой битвы началась новая фаза
истории Португалии. Хотя тогда и не существовало «глобального
плана» заморской экспансии или, тем более, создания империи,
раскинувшейся на нескольких континентах, но именно Сеута стала первым шагом к этому.
Пер. с португ. А.В. Русанова
БИБЛИОГРАФИЯ
Антониа Н. М. Начальный этап колониальной экспансии Португалии в ХV в.: Дисс. … канд. ист. наук. М., 1990.
Варьяш О. И. Становление Португалии // Социально-политическое
развитие стран Пиренейского полуострова при феодализме. М., 1985.
С. 4‒26.
Варьяш О. И. Два очерка о Реконкисте // Средние века. 1996.
Вып. 59. С. 116‒129.
Черных А. П. Восстановление суверенитета Португалии // История Испании.
М., 2012. Т. 1: С древнейших времен до конца XVII в. С. 565‒570.
21
Duarte L. M. Ceuta: 1415… P. 240.
22
Lobato A. Ainda em torno da conquista de Ceuta // Clio. 1985. Vol. V. P. 21‒28.
20

Взятие Сеуты в 1415 году

193

Варьяш О. И. Португало-кастильские отношения в XV в. // Она же.
Пиренейские тетради: Право, общество, власть и человек в Средние
века. М., 2006, С. 241‒242.
Черных А. П. Восстановление суверенитета Португалии // История Испании. М., 2012. Т. 1: С древнейших времен до конца XVII в.
С. 565‒570.
Antónia N. M. Ceuta: muy bom sumydoiro de gente de uossa terra e
darmas e de dinheiro // Cadernos do Arquivo Municipal de Lisboa. 2ª Sér.
2015. N 4 (julho–dezembro). P. 125‒152.
Braga P. D. Uma lança em África: História da conquista de Ceuta.
Lisboa, 2015.
Cosme J. A tomada de Ceuta em 1415: um acto de marketing
politico // A conquista de Ceuta: Conselho Régio de Torres Vedras / Coord.
C. G. Silva. Lisboa, 2015. P. 103‒113.
Duarte L. M. Ceuta: 1415. Lisboa, 2015.
Lobato A. Ainda em torno da conquista de Ceuta // Clio. 1985. Vol. V.
P. 21‒28.
Monteiro J. G., Costa A. M. 1415: A Conquista de Ceuta. Lisboa, 2015.
A conquista de Ceuta: Conselho Régio de Torres Vedras / Coord.
C. G. Silva. Lisboa, 2015. (Encontro de Turres Veteras. XVII. Torres Vedras,
2014).
Thomaz L. F. De Ceuta a Timor. 2ª ed. Lisboa, 1998.
Thomaz L. F. Estruturas quási-feudais na expansão portuguesa // Actas
do I Colóquio Internacional de História da Madeira (1986). Funchal, 1989.
Vol. 1. P. 80‒87.

УДК 94(460)“11/13”

Э. Бенито Руано
«В ТОЛЕДО ЗА ЧЕРТЯМИ»*
Памяти Ольги Варьяш,
ученого-испаниста и дорогого друга
В статье анализируется формирование образа средневекового Толедо как города со зловещим прошлым, связанным с присутствием мусульман. Исследуются представления об этом городе как центре изучения магических искусств
и астрологии, где собирались знатоки подобных предметов. Зарождение этого
комплекса идей относится к XII‒XIII вв. Слава Толедо как города, где можно
овладеть магией, распространилась не только по всей Испании, но и далеко за
ее пределами.
Ключевые слова: Толедо, магические науки, астрология, городские легенды,
Элинанд из Фруамона, историческая память о мусульманах в Испании.

На странице 933 первого тома «Истории Испании» Педро Агуадо Блейе, книги, которая с момента ее первого издания для курса
бакалавриата (Вальядолид, 1914) так много значила для открытия
истории многими поколениями молодых испанцев, я в свое время
прочел: «Клирики отправлялись в Париж изучать свободные искусства, в Болонью – своды законов, в Салерно – снадобья, в Толедо – ч
ертей… и некуда было поехать за добрыми нравами».
Этот отрывок покорил меня своей выразительностью и яркостью, но и озадачил отсылкой к Элипанду. Как мог Толедский
архиепископ VIII в. упоминать о школах или об университетах
как об учебных центрах, якобы уже в его время специализировавшихся по упомянутым предметам?
Только спустя годы после первого прочтения этого отрывка и закономерной неудачи в поисках цитаты в опубликованных
сочинениях Элипанда, я выяснил, что речь идет не о Толедском
*

татья выдающегося испанского историка-медиевиста Элоя Бенито Руано
С
(1921‒2014), посвященная памяти Ольги Игоревны Варьяш, была передана
российским коллегам спустя несколько лет после выхода в свет мемориального издания «Historia animatа: Сб. статей» (М., 2004. Ч. 1‒3). Публикация
этой статьи в нынешнем выпуске журнала «Средние века» станет данью памяти о дружбе и сотрудничестве двух прекрасных историков, которых уже нет
с нами (Примеч. переводчика).

«В Толедо за чертями»

195

архиепископе, а о Элинанде, цистерцианском монахе фламандско-французского происхождения, подвизавшемся в XIII в. в аббатстве Фруамон в Бовэ. В книге Хелен Уаделл «Странствующие
ученые», изданной в 1954 г., я прочел английскую версию приведенной цитаты: «В Париже ученые ищут свободные искусства,
в Орлеане – тексты древних, в Болонье – своды законов, в Салерно – снадобья, в Толедо – чертей, и нигде – добрые нравы» 1. В сноске на той же странице давалась точная отсылка к оригинальному
тексту и указывалось имя автора. В «Patrologia Latina» (Vol. 212.
Col. 603) в тексте Четвертой проповеди на праздник Вознесения
Господня, произнесенной в 1229 г. монахом Элинандом, читаем:
«Ecce quaerunt clerici Parisius artes liberales, Aurelianus auctores,
Bononiae codices, Salerni pixides, Toleti daemones, et nusquam
mores». Абзацем раньше значилось: «Долго путешествуют люди
ради познания. Многие переносят многое ради сокровища (знания); по городам и весям скитаются школяры, так что из-за многих писаний делаются нездоровы» (Longe peregrinantur homines
ad discendum. Multi multa tolerant, propter lucrum; urbes et orbem
circuire solent scholastici, ut ex multis litteris efficiantur insani.).
А следом было написано: «Я не говорю, что (добрые) нравы становятся целью поиска в последнюю очередь, но (утверждаю), что
их не ищут вовсе. Повсюду ищут знания и нигде жизни… каковая
же по сути есть книга знания, сиречь Божьей мудрости» (Nam
de moribus non dico ultima, sed nulla fit quaestio. Ubique quaeritur
scientia, et nusquam vita… qui etiam est liber scientiae, hoc est Dei
sapientia.).
Эти короткие и выразительные строки исчерпывающе характеризуют отношение монаха Элинанда к мирскому знанию и к сочинениям, которые занимали умы ученых его времени и отнюдь
не были чужды ему самому.
Что касается исключения из кастильского перевода этой цитаты упоминания о школах Орлеана, специализировавшихся на
сочинениях по логике и риторике, то мы предполагаем, что цитату в таком виде П. Агуадо Блейе заимствовал у дона М. Менендеса Пелайо, который, по его собственному признанию, нашел
ее в «ценнейшем труде Компаретти “Вергилий в Средние века”».
Однако сантандерский издатель верно передает имя автора высказывания, дав его в кастильском варианте написания: Elinandо.
1

Waddell H. The Wandering Scholars. London, 1954. P. 156. Эту книгу я получил
от своего коллеги Д. У. Ломакса, знавшего о моем интересе к вопросу о происхождении этой цитаты.

196

Э. Бенито Руано

Видимо, П. Агуадо Блейе посчитал, что «n» было напечатано по
ошибке вместо «p». Aliquando dormitat Homerus, и многовековое
расстояние между Элипандом и Элинандом исчезает.
Об Элинанде известно, что он происходил из знатной фламандской семьи, укрывшейся во Франции после убийства графа
Фландрии Карла Доброго (1127). Учился в Бовэ у грамматика Рауля, который в свою очередь был учеником знаменитого Абеляра.
Элинанд получил обширные познания в области классической
словесности и философии, а также хорошо знал творения Отцов
церкви. В юности, будучи по натуре беспокойным и увлекающимся, он снискал при дворе французского короля Филиппа II
Августа славу поэта, автора пламенных канцон и едких сатир.
«Неспособный к какому-либо серьезному труду, восхвалял
одних и унижал других, легкомысленный словно птаха, которая
только и знает, что порхать» – так он характеризует себя в сочинении «De reparatione relapsi» 2. Около 1206 г. трувер обращается в монаха, вступив в аббатство Фруамон. С этого момента он
погружен лишь в изучение теологических трудов, столь строгое,
что даже Аристотеля считает достойным того, чтобы оказаться
в одном ряду с монстрами 3.
Он – автор «Стихов о смерти», написанных на французском
языке, которые стали широко известны в его время 4. Также он
составил «Всемирную хронику», скомпилировав сочинения других авторов. Из нее сохранились книги с 45 по 49, описывающие
события с 634 по 1200 г.5 Винсент из Бовэ включил в свое «Историческое зерцало» обширные отрывки из проповедей Элинанда
(«Цветочки» Элинанда), которые считал наилучшими. Именно
в этом жанре, предназначенном для произнесения перед аудиторией, автор наиболее подробно излагал свои взгляды на мораль.
Рассуждения о морали составляют основу проповедей «О благом
порядке правления», «О власти и о честности», «О долге служащих», «О возрождении падшего», а также в проповеди «О познании себя». В них значение любой мирской деятельности и светского знания оценивается как ничтожное по сравнению с теми
Patrologiae cursus completus. Ser. Latina / Ed. J. P. Migne. Paris, 1855. Vol. 212.
Col. 745‒760.
3
См.: Histoire littéraire de la France, par des religieux bénédictins de la Congrégation
de Saint-Maur. Paris, 1868. Vol. 9. P. 184.
4
Hélinand de Froidmont. Les vers de la mort / Ed. Fr. Wulf, E. Walberg. Paris, 1905.
5
Изд.: Bibliotheca Patrum Cisterciensium / Ed. B. Tissier. Paris, 1669. Vol. VII.
P. 206‒306.
2

«В Толедо за чертями»

197

занятиями, которые имеют целью познание сверхъестественного:
«Все сиюминутное – тлен», утверждает Элинанд. И «…знание,
искомое философами и преподаваемое в школах, скорее опасно,
нежели полезно, если оно отвращает учащегося от добродетели».
Не составляет никакого затруднения поместить в контекст
подобных рассуждений тот отрывок, который послужил поводом
для нашего нынешнего обращения к этому автору.
Слава о нем, его сочинениях и образе мыслей получила широкое распространение далеко за пределами его обители. Уже в преклонном возрасте (1229 г.) Элинанд получил от кардинала Романо
Бонавентуры приглашение преподавать вместе с другими наставниками в недавно основанный университет Тулузы, где наш автор
и скончался предположительно в 1237 г.
Слава средневекового Толедо как средоточия сект магов зародилась благодаря легендам о пещере Геркулеса, о дворце, запертом на семь замков, и о баснословных сокровищах, которые там
хранились (в частности, столе царя Соломона), и об изображенных на настенных коврах фигурах всадников в тюрбанах, трактуемых как пророчество об арабском завоевании полуострова. Эти
разнообразные сюжеты переплетались, накладывались один на
другой и со временем сложились в легенду магического содержания, известную в нескольких версиях.
Существование нескольких пещер или подземелий, которые
сегодня локализуются в 12 км к северо-востоку от Толедо в Олигуэлас или Игарес 6, а по другой версии располагаются в центре
города, в приходе Сан-Хинес 7, на самом деле придавало реалистичность двум традициям. Согласно первой, эти подземелья
были местом, где король Родриго или его предшественник Витица нарушил запрет и открыл заколдованный дворец, став таким
образом виновником «гибели Испании». Согласно второй, подземелья стали тайным убежищем магов и некромантов, в Средние
Ruiz de la Puerta F. La Cueva de Hércules y el palacio encantado de Toledo. Madrid,
1977.
7
García Diego J. A. La Cueva de Hércules // Revista de Obras Públicas. 1974.
Octubre. P. 683‒700; автор предполагает, что эта подземная пещера находилась
там, где теперь расположен резервуар для воды и водонаборная станция, и откуда до Толедо ведет канал и акведук. Это предположение разделяют и другие исследователи: Porres Martín-Cleto J. Comentarios al artículo García Diego J. A. La
Cueva de Hércules // Revista de Obras Públicas. 1975. Mayo. P. 333‒342; Cerro
Malagón R. del. Las cuevas de San Ginés. Alejamiento de un mito y aproximación a
una realidad // Actas del I Congreso «Toledo mágico y heterodoxo». Toledo, 1988.
P. 97‒101.
6

198

Э. Бенито Руано

века они собирались там для совершения своих ритуалов и для
наставления в демонических науках учеников, не менее порочных, чем они сами.
Происхождение и развитие первой из упомянутых традиций
детально исследовал дон Р. Менендес Пидаль в своей работе
«Образ короля Родриго в литературе» 8, обнаружив корни этих
представлений в арабских источниках VIII в. «Эпизод с талисманом, спрятанным в Толедо, – пишет он – происходит, повторим еще раз, из мусульманского предания, не раз упомянутого
у нескольких историков, и это очень в восточном вкусе. Он, как
и множество других подобных фантастических сюжетов, растворился в море чудесных историй Востока, составивших цикл “Тысяча и одна ночь”» 9.
«Войдя в христианские литературные сочинения на латыни
и романсе благодаря мосарабам, – продолжает дон Р. Менендес
Пидаль – этот сюжет был включен в хроники Родриго Хименеса
де Рады, Альфонсо Мудрого и даже в «Викториал» Г. Диаса де Гамеса, труды, которые по своему характеру уже ближе к историографии и эрудитским сочинениям. Тем не менее, они породили
немало версий, которые были заимствованы в старых и новых романсеро» 10.
Но эта часть традиции и ее дальнейшая судьба – поэтическая
и театральная в эпоху Золотого века и романтизма в Испании и за
ее пределами – не должна нас занимать. А интересовать нас будут
исторические свидетельства, доказывающие, что центр архиепископства воспринимался как место, где культивировались и практиковались эзотерические науки и магия, которые считались дьявольскими, если исходить из самой негативной оценки.
В первые века Нового времени (XVI‒XVII вв.) подобные
представления о Толедо воспринимались уже как архаичные, относившиеся к тем временам, когда город находился под властью
мусульман или когда там еще сохранялись следы их губительного
присутствия. Хотя, согласно некоторым другим версиям, занятия
колдовством были распространены в городе уже в далеком языческом прошлом.
Menéndez Pidal R. El rey Rodrigo en la literatura // Boletín de la Real Academia
Española. 1924. Vol. 11. P. 157‒197, 251‒286, 349‒387, 519‒585. 1925. Vol. 12.
P. 5‒38, 192‒216.
9
Menéndez Pidal R. Op. cit. P. 185.
10
Ibid. P. 195.
8

«В Толедо за чертями»

199

«Жители Толедо, – писал в связи с этим Эстебан де Гарибай
в 1571 г., – будучи мужами весьма учеными, стали наставлять
народ в разных науках, прежде всего в астрологии, и не остановились перед тем, чтобы учить также и магии, которая поэтому
стала именоваться толедским искусством и кое-где сохраняет это
наименование до сегодняшнего дня» 11.
Связывая эту традицию с легендой о пещере Геракла, П. Саласар де Мендоса утверждал полвека спустя: «В этой пещере собирались некроманты, чтобы учить своим пагубным магическим
искусствам и совершать человеческие жертвоприношения. Возможно, из-за этого подобные суеверия стали называть толедским
искусством». И затем снисходительно добавляет: «Говорят, в Саламанке, в приходе Сан Себриан, есть другая пещера, где обучали
подобным глупостям, но я ее ни видел и не хочу» 12.
Помимо Саламанки, упомянутой в одном ряду с Толедо
в 1654 г., в качестве места, где происходит то же самое, появляется Севилья. Об этом говорится, например, у историка Толедо графа де Мора: «Во времена мавров в Севилье изучали астрономию,
философию, математику и магию и существовал университет по
этим наукам. Университет Саламанки славился по всей Европе.
И в Толедо был очень большой и знаменитый университет» 13.
Как мы видим, большая часть, если не все приведенные свидетельства, описывают положение дел и события как уже прошедшие, память о которых породила широко распространенные
представления. Однако речь идет не о реальных фактах и не
о конкретных и прямых свидетельствах, относящихся к той эпохе. Эти сведения представляют собой основание образа Толедо
как столицы необычных и странных мудрецов, сведущих в оккультных науках, а потому и до некоторой степени магического
города самого по себе.
Подобные идеи продолжали существовать вплоть до эпохи
Просвещения. Монах-бенедиктинец Бенито Херонимо Фейхоо,
изучив источники и пути распространения этих представлений,
положил начало разрушению сложного комплекса верований. Он
пришел к выводу, что традиционное представление о «толедской
Garibay E. de. Compendio Historial de las Chronicas y Universal de todos los
Reynos de España. Amberes, 1571. Vol. I. P. 131.
12
Salazar de Mendoza P. de. Crónica del Gran Cardenal de España. Toledo, 1625.
P. 4.
13
Rojas P. de, Conde de Mora. Historia de la Imperial ciudad de Toledo. Madrid,
1654. P. 104.
11

200

Э. Бенито Руано

чертовщине», о городе, где занимаются магией, происходит из народных верований: «Рассказы о том, что в Испании существовали
школы магии, особенно в Саламанке, Толедо и Кордове (некоторые, как мы видели, вместо Кордовы говорили о Севилье) были
распространены не только среди простого народа, но также встречаются у выдающихся авторов», и уточняет: «Представление о толедской пещере сейчас почти исчезло из народных верований» 14.
Что касается распространения подобной дурной славы о городе в Средние века и позже, то, полагаю, причиной тому было
пребывание под мусульманской (т. е. нечестивой, злодейской)
властью. А то, что Толедо считался первым среди других городов
с похожим прошлым, объясняется его статусом главного города
королевства.
Эта слава вышла за пределы испанских королевств, о чем есть
множество свидетельств в источниках, прежде всего средневековых. Содержание этих сообщений носит характер художественного вымысла и фантасмагории, тогда как реальность, которую
подобные свидетельства стремились отразить, была, как мы полагаем, очень далека по своей насыщенности фактами от того,
как ее представляли эти тексты.
Колдовство и вера в него, предрассудки разного рода бытовали в Испании во все времена, начиная с первобытной эпохи.
Подобным верованиям посвятил свое ставшее классическим исследование Х. Амадор де лос Риос 15. Официальное запрещение
магии и колдовства постоянно включалось в нормативные своды, начиная с постановлений вестготских соборов, затем соборов
астурийского, а позже астуро-леонского королевства, и в окончательной форме было закреплено в общекоролевских законах
Альфонсо Мудрого 16. Уже в XVII в. демонолог, иезуит Мартин
дел Рио написал обширный трактат «Исследование магов в шести
книгах» 17, чтобы, изучив принципы и деятельность магов и колдунов, добиться их уничтожения.
Feijoo y Montenegro B. G. Cuebas de Salamanca y Toledo y Mágica de España //
Theatro Crítico Universal. Madrid, 1765. Vol. VII. P. 200.
15
Amador de los Rios J. De las artes mágicas y de la adivinación en el suelo ibérico //
Revista de España. 1870. Vol. XVII. Р. 5‒26, 321‒348.
16
Каноны почти всех Толедских соборов начиная с 4-го (633 г.); в «Хронике»
Альбельды: в статье за 833 г. сообщается, что король Рамиро I «извел магов
огнем»; 7-я Партида, Кн. XXIII. Cт. I, II, VII назначают в качестве наказания
колдунам смерть.
17
Quibus continetur accurata curiosarum Artium et vanarum superstitionum confutatio, utilis Theologis, Jurisconsultis, Medicis, Philologis. Editio postrema quae ut
14

«В Толедо за чертями»

201

Но, как недавно было замечено, ни один из источников, касавшийся этого вопроса, не связывал существование этого феномена с центром митрополии. «Постановления древних толедских
соборов касаются всего королевства, а не только Толедо. Также
и в арабских хрониках не упоминается никаких особых фактов
такого рода, кроме знаменитого заколдованного дворца. На протяжении четырех столетий не появилось ни одного документа,
который связывал бы Толедо с некромантией, и только в XII в.
и особенно в следующем столетии эта традиция начинает активно формироваться, и, что любопытно, происходит это тогда же,
когда здесь действует так называемая “Школа переводчиков”, чья
слава как передаточного звена для классических произведений по
астрономии, астрологии, хиромантии и т. п. распространилась по
всему континенту» 18.
Именно внешнее воздействие, шедшее из Европы, привело
к развитию в то время (XII‒XIV вв.) представления о существовании в Толедо настоящего университета некромантии, или, по
меньшей мере, глубоко укорененной традиции оккультных знаний (колдовства, ворожбы, магии, гаданий и прорицаний и т. д.).
Из этого потока распространенных мнений, уже ставшего
основообразующим для целой легенды, М. Менендес Пелайо извлек несколько примеров, которые представляют собой сложившиеся целостные сюжеты, и поместил их на страницах, посвященных цитате из Элинанда 19. Помимо измышлений про пещеру
Геркулеса Менендес Пелайо использовал также неясные отсылки
из Иоанна Севильского, Герарда Кремонского и Михаила Скотта, чьи имена часто упоминаются рядом, поскольку они были известны своим участием в переводческой деятельности в Толедо.
Первому из них, чей авторитет был очень высок, стали приписывать (с 1185 или 1229 г.) некоторые пророчества о приближении
конца света, которые с определенной регулярностью вызывали
волнения в христианском мире Средневековья, хотя и не с таким
actior castigatiorque coeteris sic et Indicibus pernecessariis hodie illustrior. Lugduni: Apud Horatiom Cardon, 1612.
18
Blázquez Miguel J. Superstición, magia y brujería en Toledo // Actas del I Congreso
«Toledo mágico y heterodoxo». Toledo, 1989. P. 46.
19
Menéndez Pelayo M. Historia de los heterodoxos españoles: 8 vols. Santander,
1948. Vol. II. P. 332‒340 (глава: «Artes mágicas, hechicerías y supersticiones en
España desde el siglo VIII al XV»).

202

Э. Бенито Руано

трагизмом и не столь повсеместно, как это предполагали в последнее время 20.
Вершины развитие идеи о Толедо как центре оккультизма достигает в трактате «Философия Вергилия Кордовского», в котором
говорится, что автор, чье имя и происхождение указаны в названии,
создал его текст на арабском, а перевод на латинский был сделан
в столице Кастилии в 1290 г.21
В свое время к этому трактату обращался и Б. Х. Фейхоо, транскрибировав его, в чем ему очень помог бенедиктинец М. Сармьенто, озаглавивший текст «Некромантия, которая была передана
духами» 22. В трактате сообщается, что двенадцать толедских мудрецов, единодушные во всем, что касалось науки некромантии,
обратились однажды к своему кордовскому коллеге, также подвизавшемуся в этой области знаний (в Андалусии ее называли рефлюгентия), с просьбой научить их методам толкования философии
Аристотеля, которыми пользовались в его школе. Для того чтобы
лучше постичь систему, толедцы даже переехали в бывшую столицу
халифата: «Они преобразовали толедскую школу», – пишет гордый
мусульманин Вергилий. Точность и убедительность повествования,
экзотичность имен действующих лиц, внушающее страх перечисление их познаний, без сомнений, должны были поразить тех, кто
воспринимал всерьез такого рода сведения: «Из 12 толедских философов трое были магистры астрологии и звались они так: Калафатаф, Гилберт, Алданфак. Трое других были магистрами некромантии, их толедских учеников мы видели, и то, что мы знаем, от них
услышали и о них узнали, а звались они так: Филаделфус, Лирибанд
и Флорибунд».
См.: Ferreiro Alemparte J. La escuela de Nigromancia de Toledo // Anuario de
estudios medievales. 1983. N 13. P. 225, 261.
21
По данным Амадора де лос Риоса (Amador de los Rios J. Op. cit. P. 382), рукопись хранилась в Архиве собора Толедо (plúteo XVII, n. 4, современный шифр:
94/22). Трактат был издан: Bibliotheca Anecdotorum seu veterum monumentorum
ecclesiastivorum Collectio novissima ex codicibus Bibliothecarum Hispanicarum.
Lipsiae, 1848. Этот текст воспроизведен в: Menéndez Pelayo M. Historia de los
heterodoxos españoles: 8 vols. Santander, 1948. Vol. VII. P. 339‒385.
22
Feijoo y Montenegro B. G. Op. cit. P. 200. Подробнее об этом трактате и его
рукописных копиях XVIII в. см.: Santiago Otero H. La transmisión des savoirs
à Tolède à l’époque de la Reconquete // Idem. Fe y Cultura en la Edad Media.
Madrid, 1988. P. 198‒204.
20

«В Толедо за чертями»

203

«Другие были магистрами огнегадания, геомантии и многих других наук, их имена также приводятся», – добавляет
Б. Х. Фейхоо 23.
«Но, увы, у Вергилия Кордовского, – утверждает М. Менендес Пелайо, вслед за просвещенным монахом-бенедиктинцем
XVIII в., – имя автора, датировка книги, претензия на перевод
с арабского, все – фальшивка. Латинский язык этого произведения по своей примитивности превосходит любых самых невнимательных средневековых авторов. Автор похож на студента, одного
из самых нерадивых. Он смешивает с путаными представлениями
о иудейской и мусульманской философии свои познания о магии
и фантастические известия о школах и обучении магии, которые
некоторые эрудиты с излишней наивностью приняли всерьез» 24.
В наши дни академик Ф. Рико характеризует это произведение «как гигантскую некромантскую фантазию»: «Невероятное
нагромождение слов, иногда доходящее до смешного, без особого успеха пытается представить себя переводом с арабского, где
толедских мудрецов будто бы зовут Дубиатафалк, Алиафил, Миразанфел, Ноликаранус… Собственно содержание представляет
собой бездумное следование ошибочно истолкованному аристотелизму, приправленное похотливой ненавистью к мусульманской
полигамии того, кто только смотрит» 25. Не больше и не меньше.
Последний детальный анализ путей распространения по
средневековой Европе версий, упоминаний и аллюзий, которые
относились к событиям, произведениям и персонажам, связанным с «толедским искусством» приводится в подробнейшем исследовании профессора Х. Феррейро Алемпарте «Толедская школа некромантии» 26. При ознакомлении с этой работой видно, что
помимо обширных переводов с латыни и немецкого, посвященных упомянутым материям, автором были изучены все существующие свидетельства о предмете (если только разделять уверенность в целостности такого рода феноменов).
Исходя из собственно испанской составляющей данной проблемы, изложенной выше, а также из обширного, но и детального
обоснованного синтеза, предложенного в упомянутой работе, мы
позволим себе выделить несколько положений, которые кажутся
Feijoo y Montenegro B. G. Op. cit. P. 309‒312.
Menéndez Pelayo M. Op.cit. Vol. I. Р. 334‒335.
25
Ср.: Rico F. «Por aver mantenencia»: El aristotelismo heterodoxo en el «Libro de
Buen Amor» // El Crotalón: Anuario de Filología Española. 1985. N 2. P. 188‒189.
26
Ferreiro Alemparte J. Op. cit. P. 205‒268.
23
24

204

Э. Бенито Руано

нам существенными для определения идеи, содержания и значения темы эзотерических знаний в средневековом Толедо.
1. Фиксация существования среды, круга, «gymnasium», школы, факультета или университета (разные способы именования),
где занимались оккультными науками, считавшимися магией
или некромантией: колдовством, волшебством, прорицанием,
астрологией; успехи в этих науках обычно объяснялись покровительством нечистого, поскольку подобные занятия предполагали инициацию через вызов демонов. Там также проходили (или
считалось, что проходили) действа, ритуалы и даже жертвоприношения, подобные религиозным. Разумеется, с точки зрения
доброго христианина, все они были «дурными искусствами», кощунственными и еретическими.
2. Представление об определенном месте (пещера Геракла)
для собраний знаменитых мудрецов, всеми признанных и почитаемых, чей авторитет влияет на представления о городе, где они
находятся 27.
3. Приток сюда, к источнику премудрости, многочисленных
учеников, обладавших определенными навыками, которые они
приобрели в ходе обучения у избранного наставника.
4. Описание многочисленных странных и сверхъестественных эпизодов, происшествий и казусов, которые случились из-за
действий того или иного персонажа в Толедо или в других местах,
но всегда вследствие обучения в Толедо. Все события отличаются зрелищностью и сопровождаются сложными эффектами, часто
с непосредственным участием дьявола или его приспешников.
5. В этом контексте постоянно присутствует негативная моральная оценка всех подобных явлений со стороны передающих
известие со смесью страха и восхищения.
«Лживые злодейства воняющей серой клоаки Толедо», «нечестивая школа», «дьявольский факультет» – вот обычные выражения,
которые употребляли по отношению к месту пребывания и к деятельности этого вымышленного учреждения. Одновременно целая
череда персонажей – и реальных и вымышленных – получила репутацию прошедших там обучение и участвовавших в церемониях.
Например, Герберт Орильякский, будущий папа Сильвестр II
(999‒1003), о котором точно известно, что в конце Х в. он по27

Среди них, пожалуй, самым известным и чтимым был «великий некромант
магистр Мелхита», о возможных значениях имени которого выдвигает интересные гипотезы Х. Феррейро Алемпарте (Ferreiro Alemparte J. Op. cit. P. 228,
230, 259‒260, 262).

«В Толедо за чертями»

205

бывал в Испании, по крайней мере, в Каталонии и, предположительно, в Кордове (вследствие этого считалось, что он не упустил
возможности посетить Толедо), и ему приписывали много странных поступков, напоминавших действия некроманта 28. То же относится и к другому папе – Григорию VII (1073‒1085): говорили,
что он «напитался некромантией в Толедо» 29.
Но большинство тех, кто был вхож в знаменитый «толедский
кружок», – персонажи безызвестные, упомянутые по имени или
без, но в любом случае не идентифицируемые с действительно
существовавшими фигурами. Вымышленные персонажи – такие,
как юноши из Швабии и Баварии, стремившиеся познакомиться в Толедо с тайным сообществом, о котором им рассказывал
один известный некромант по имени Филипп, якобы прошедший
там обучение. А было еще множество магов, клириков и простых
людей – воображаемых фигур, своего рода отголосков легенды,
к изучению которых обратился уже упоминавшийся выше Феррейро Алемпарте, исследуя латинские и немецкие источники.
Позволим себе выделить среди этих участников «толедского
кружка» знаменитого «автора Пикатрикса», как именовали на Западе араба Ахмада аль-Магрити, автора труда, переведенного на
кастильский, по всей видимости, в 1256 г. в Толедо, по указанию
Альфонсо Х. Обычно этот перевод именуется «Цель познания»,
а в последней версии, изданной М. Вильегасом, трактат имеет название «Цель самого глубокого познания и наилучшее средство
достичь его» 30. Широкая известность и авторитетность трактата
Не будем забывать, однако, о легендарном характере всех подобных упоминаний, которые можно поставить в один ряд с теми, которые мы в другом
исследовании охарактеризовали как мифические страхи тысячного года (см.:
Benito Ruano E. El mito histórico del Año Mil // Estudios Humanísticos. 1979.
N 1. P. 11‒31). Что касается приписываемых Сильвестру II познаний в астрологии, то уже упоминавшийся Сармьенто писал, что «идиоты считали его магом» (Sarmiento M. Memorias para la Poesía y Poetas españoles // Idem. Obras
postumas. Madrid, 1775. Р. 80).
29
Полный список ссылок относительно этих двух фигур см.: Ferreiro
Alemparte J. Op. cit. P. 206‒209.
30
El fin del mejor sabio y el mejor de los medios para avanzar. Madrid, 1982. Основные рукописи этого труда, утерянные во время Второй мировой войны, были
описаны Д. Пингри: Picatrix: The Latin Version of the «Ghayat Al-Hakim»: Text,
Introduction, Appendices, Indices / Ed. D. Pingree. London, 1986. В одной из них
(Lübek. Stadtbibliothek. Math. 4º 8) текст начинается так: «Пикатрикс или Пикатрикс Араб, О магии, переведено с варварского сначала на испанский, по
повелению и по благоволению Альфонсо, короля всей Испании и Андалусии,
а затем изложен на латинском досточтимым аббатом Тритемием». Другая
28

206

Э. Бенито Руано

по алхимии позволили Рабле представить своего вымышленного
автора как «уважаемого знатока дьявольского Пикатрикса, ректора Демонологического факультета в Толедо» 31.
Мы обнаруживаем и других, более близких к нам персонажей, как, например, «великого магистра, что жил в Толедо» дона
Ильяна, героя повествования Хуана Мануэля в «Графе Луканоре», которого посетил в его дворце любопытный декан Сантъяго,
«с большим талантом к постижению искусства некромантии»,
и получил таким образом возможность увидеть книги в его подземном хранилище, над которым, как показалось декану, струились воды Тахо 32.
Если обратиться к реально существовавшим персонажам,
можно упомянуть дона Энрике де Вильена, которому приписывалось столько прорицаний и колдовства и который, по утверждению
М. Менендеса Пелайо, ссылается на письмо 20 кордовских мудрецов, героев уже упоминавшейся фантазии из апокрифического
Вергилия Кордовского. Автором этого письма, как считает эрудит,
был какой-нибудь алхимик незнатного происхождения, возможно,
из окружения Толедского архиепископа Альфонсо Каррильо де
Акуньи. В этом послании, без сомнения, упоминался не менее
знаменитый Аларкон, один из мистификаторов, который изобретением своих формул по превращению железа в золото пошатнул авторитет толедского прелата и нарушил мир в его дворце 33.
рукопись из этой же библиотеки и также утерянная (Lübek. Stadtbibliothek.
Math. 4º 9) заканчивалась следующей фразой: «Сей труд предназначен только
для знающих». Этим подчеркивалось ограничение доступа к трактату.
31
Rabelais F. Gargantua et Pantagruel. Vol. III. Р. 23.
32
«Эти Ильяны, – отмечает герцог де Бервик и де Альба в своей речи по случаю
избрания в Королевскую Академию истории, – чья мудрость и познания в магических науках вошли в пословицы, известны в Толедо c начала XII в., они,
видимо, происходили от греческого графа дона Педро Палеолога и стали родоначальниками семьи герцогов Альба» (Discurso leido ante la Real Academia
de la Historia en la recepción pública del Excmo Sr. Duque de Berwick y de Alba:
El día 18 de mayo de 1919. Madrid, 1919. Р. 17). Х. М. Блекуа, издатель сочинения Хуана Мануэля, подчеркивает «особую выразительность зарисовки хранилища никроманта», прекрасного обрамления для соответствующей сцены
мистерии» (Juan Manuel. El Conde Lucanor / Ed. J. M. Blecua. Madrid, 1969.
Exemplo XI. Р. 31, 93‒99 (Clásicos Castalia)).
33
В качестве свидетельства познаний упомянутого дона Энрике де Вильена, по
прозвищу Некромант, нельзя не привести в полном виде систему оккультных
наук, как она изложена в его комментарии к «Энеиде»: «Главной и самой обширной из тайных наук является Магия, из нее происходят четыре основных,
суть: Математика, Prestigio, Колдовство, Ворожба. Из Математики исходят
девять, суть: Гидромантия, Пиромантия, Геомантия, Спатулмантия, Фулгура-

«В Толедо за чертями»

207

В целом, мы полагаем, что в Европе, начиная со Средневековья, действительно существовала и оказывала заметное воздействие в последующие века своего рода аура волшебства и тайны,
окружавшая само название Толедо.
Конечно, наваждение, исходящее от улиц и закоулков, зданий
Толедо, тайны его дворцов в любую эпоху усиливали это впечатление у побывавших в городе и приводили к тому, что знакомство путешественников с городскими преданиями и рассказами,
пропитанными флёром чудесного, укрепляло и продлевало жизнь
таким представлениям о городе.
Возникновение специфической легенды, связанной с Толедо,
можно объяснить его особым статусом королевской резиденции еще
во времена вестготской монархии. Ее крушение по вине правителей
всегда считалось причиной «гибели Испании» как следствие греховного сластолюбия и предательства. Чувство вины за бедствия,
происходившие в истории, постоянно отягощало историческое сознание христианских королевств Пиренейского полуострова, что
находилось в прямом соответствии с общей провиденциалистской
концепцией мировой истории, где последовательность вина – наказание оказывалась единственным вариантом причинно-следственной связи и истинным объяснением исторической динамики.
Поэтому с момента возникновения идеи Реконкисты, зародившейся в среде интеллектуальной и политической элиты, но
постепенно распространившейся в христианских королевствах
более широко, представление или даже воспоминание о Толедо
как о прóклятом месте трансформировалось в идею о городе –
столице вины и греха, своего рода Гоморре, на который навлекают Божье проклятие пороки власть имущих. Новые хозяева
города – «приспешники дьявола», мавры – также во многом способствовали закреплению таких представлений.
Логично предположить, что подобные идеи, более или менее
сформированные и утвердившиеся, распространяясь к северу от
Пиренеев, трансформировались значительно сильнее, особенно
принимая во внимание те страхи и фантазии, какие мог возбудить
в воображении экзотический образ восточного города. Разве не
приехал в Испанию аббат Клюни Петр Достопочтенный, чтобы
рия, Хиромантия, Тремулария, Соноритика и Ауспиции. И это все магические
искусства».

208

Э. Бенито Руано

изучить «мерзкое учение Магомета», изложенное его собственными словами, чтобы, поняв эти слова, опровергнуть его 34?
Образ проклятого города, кладезя тайного магического знания, сохранялся и после его отвоевания христианами 35. Не случайно обманчивая терпимость Альфонсо VI по отношению к жителям покоренного города позволила им сохранить свой образ
жизни и вероисповедание, хотя только в определенных кварталах,
и даже продолжить молиться в Большой мечети. Это продолжалось до тех пор, пока архиепископ Бернард, выходец из французских земель, при поддержке королевы Констанции, не освятил
мечеть как собор Девы Марии.
Одновременно с присутствием мусульман, являвшихся подданными короны (мудехары), в Толедо существовала иудейская
община, сохранившая свое влияние. Это в немалой степени посодействовало развитию представлений о смешанном, неоднородном, а потому подозрительном населении города. Тесное соседство и сосуществование трех этнических групп и трех верований
(в большей мере, нежели терпимость политически господствующих христиан по отношению к иноверцам) за пределами Пиренейского полуострова считались недостойными и рассматривались как дефект, знак нечистоты этого сообщества.
Поиски кладов и сокровищ – занятие обычное и вполне ожидаемое в городе с таким прошлым, как у Толедо, и до XIX в. подобные
разыскания были широко распространены повсюду, но в данном
случае извне они оценивались как еще одно проявление тайного
и магического знания, царящего в Толедо 36. Что касается астроло Чтобы получить латинскую версию Корана ему пришлось отвлечь на некоторое время Роберта Кетона и Германа Каринтийского, «толедских переводчиков», от изучения астрологии, ради которого они прибыли в Испанию
(D’Alverny M.-T. La connaissance de l’Islam en Occident, du IX au milieu du XII
siècles // L’Occidente et l’Islam nell’alto medioevo: Spoleto, 2‒8 aprile 1964.
Spoleto, 1965. Vol. 1. P. 600‒601; Martín Duque A. El inglés Roberto, traductor
del Corán // Hispania. 1962. Vol. XXII. P. 483‒506).
35
Подразумевается отвоевание Толедо у мусульман в 1085 г. в правление Альфонсо VI, короля Леона и Кастилии (примеч. переводчика).
36
Планы и карты с указанием мест расположения кладов (Ciprianillos, gacetas,
fallalgas) долгое время были популярны по всей Испании. Именно описанию
такого их использования, а не в качестве атрибутов деятельности колдунов
и злоумышленников, посвятил вторую часть своих «Писем эрудита» (Научные и любопытные письма) Б. Х. Фейхоо (Feijoo B. J. Cartas eruditas. Madrid,
1784. Vol. III. P. 10‒21). О подобной практике и ее преследовании см. мою
работу: Benito Ruano E. Búsqueda de tesoros en la España medieval // Studi in
memoria di Federigo Melis. Napoli, 1978. Vol. III. P. 177‒192.
34

«В Толедо за чертями»

209

гии и астрономии, то особое отношение Альфонсо Х к своему родному городу и учреждение здесь обсерватории (вероятно, во дворце
Галиана в центре города) были обусловлены природным и географическим фактором – удобным расположением для наблюдения
за движением звезд 37. Можно сказать, что в правление Альфонсо
Мудрого через Толедо проходил нулевой меридиан, превращая город в «ось мира» для всего полуострова, как это описывалось в легендах и трудах знаменитых историков города 38.
Однако надо принимать в расчет, что из-за длительного периода мусульманского владычества такую же репутацию, хотя
и в гораздо меньшей мере, в средневековой Европе имели и другие испанские города, а подчас и весь полуостров в целом. Интересно, что длительная и навязчивая озабоченность испанцев
чистотой крови и веры породили у их политических соперников,
прежде всего в XVI‒XVII вв., представление о «нечистом» обществе с мусульманской и иудейской примесью, подверженном
всякого рода ересям 39.
В любом случае мы видели, что Саламанка, а также с бóльшим
основанием и Кордова с Севильей разделили с Толедо славу прибежища некромантов: «После сарацин Испания была наводнена
магическими искусствами до такой степени, что священное писание оказалось в величайшем небрежении и не изучалось, и только
искусство колдовства в открытую все время изучается в Толедо,
Севилье и Саламанке». Так писал в своем сочинении «Proloquium
de difficultate et necessitate huius tractationis» уже упоминавшийся
П. Мартин дель Рио. А несколькими годами позже граф де Мора
в своей «Истории имперского и светлейшего города Толедо» пе «В этом городе небо и воздушные течения весьма благоприятны, способствуют благородству и утонченности нравов, судя по их воздействию. Он расположен в пятом климате, именуемом Diarromes, под знаком Девы Марии,
в доме восходящего Меркурия, благодаря чему его обитатели весьма склонны к наукам и ремеслам» (Alcocer P. de. Historia o descripción de la imperial
ciudad de Toledo. Toledo, 1554. Fol. X‒XI). О значении Толедо в астрологических и астрономических штудиях кастильского монарха см.: Ballesteros
Berreta A. Alfonso el Sabio. Barcelona, 1984. P. 243‒249, 816‒817.
38
Уже упомянутый П. де Алькосер писал: «Он находится почти в центре полуострова на равном удалении от всех его границ. Его можно уподобить сердцу в человеческом организме, которое суть источник жизни и важнее всех
остальных членов» (Alcocer P. de. Op. cit. Fol. Xr).
39
См. интересные суждения об испанских неверии, ереси, расовой нечистоте и т. п., распространенные в Европе в XVI‒XVII вв. и собранные в:
Arnoldsson S. La Leyenda Negra: Estudios sobre sus orígenes. Göteborg, 1960.
P. 23, 99.

210

Э. Бенито Руано

речисляет те же самые города, называя их центрами магических
и астрономических наук 40.
В таком контексте упоминались не только испанские города.
Неаполь в эту эпоху тоже пользовался сравнимой, хотя и не такой
дурной славой из-за присутствия «оскверняющего исламского
элемента»: «Из Толедо и из Неаполя приходят в полночь некроманты» – утверждалось в одном французском фаблио, процитированном у М. Менендеса Пелайо и Х. Феррейро Алемпарте 41.
Если составлять коллекцию цитат по избранной теме, то рядом
с той, которая приводится здесь на первых страницах, можно было
бы поместить еще две, тщательно подобранные последним из упомянутых авторов. И хотя в них заметно скорее положительное отношение к ученым людям, которых особенно много в Толедо (в этих
двух примерах они считаются знатоками наук квадривиума), все три
цитаты демонстрируют удивительное сходство. В них отчетливо
прослеживается специфическая интеллектуальная специализация,
которая, по мнению современников, существовала в «университетских» городах: «Среди парижан, у которых процветают науки
тривиума, среди толедцев, знатоков квадривиума, среди жителей
Салерно, опытных в медицинской науке, среди болонцев, у которых
процветает наука права…» 42. И подводя итог: «В Париже я служил
наукам тривиума, в Толедо размышлял над квадривиумом, в Салерно исследовал медицину, в Болонье же обучался праву» 43.
Так складывалась слава об «имперском городе». Это не было
прославление героических подвигов и доблести, ни память о герое,
стремящемся к вечной славе, как об этом писали М. Р. Лида де Малкиель, на основе изучения кастильской средневековой литературы,
и Э. Р. Куртиус, исследовавший европейскую литературу на латыни 44. Это была слава, вернее, молва о чем-то необычном, особом,
образ или идея, которые возникали в сознании вместе с именем
«ТОЛЕДО».
Пер. с исп. Г. А. Поповой
См. примеч. 13.
Menéndez Pelayo M. Op. cit. Vol. II. P. 332; Ferreiro Alemparte J. Op. cit. P. 265,
nota 69.
42
«Inter Parisienses, ubi floret scientia Trivi, inter Tholetanos ubi scientia Quadrivi,
inter Salernitanus ubi scientia medicorum, inter Bononiensis, ubi scientia legis et
decretorum…» (это цитата из «Documentum de modo dictandi et versificandi»
(нач. XIII в.). Цит. по: Ferreiro Alemparte J. Op cit. P. 265, nota 69).
43
Ferreiro Alemparte J. Op cit. P. 265.
44
Lida M. R. La idea de la fama en la Edad Media castellana. México, 1952;
Curtius E. R. Literatura europea y Edad Media Latina. México, 1976.
40
41

«В Толедо за чертями»

211

БИБЛИОГРАФИЯ
Alcocer P. de. Historia o descripción de la imperial ciudad de Toledo.
Toledo, 1554.
Amador de los Rios J. De las artes mágicas y de la adivinación en el
suelo ibérico // Revista de España. 1870. Vol. XVII. P. 321‒348.
Arnoldsson S. La Leyenda Negra. Estudios sobre sus orígenes. Göteborg,
1960.
Ballesteros Berreta A. Alfonso el Sabio. Barcelona, 1984.
Benito Ruano E. Búsqueda de tesoros en la España medieval // Studi in
memoria di Federigo Melis. Napoli, 1978. Vol. III. P. 177‒192.
Benito Ruano E. El mito histórico del Año Mil // Estudios Humanísticos.
1979. N 1. P. 11‒31.
Blázquez Miguel J. Superstición, magia y brujería en Toledo // Actas del
I Congreso «Toledo mágico y heterodoxo». Toledo, 1989. P. 25‒47.
Cerro Malagón R. del. Las cuevas de San Ginés. Alejamiento de un mito
y aproximación a una realidad // Actas del I Congreso «Toledo mágico y
heterodoxo». Toledo, 1988. P. 97‒101.
Curtius E. R. Literatura europea y Edad Media Latina. México, 1976.
D’Alverny M.-T. La connaissance de l’Islam en Occident, du IX au
milieu du XII siècles // L’Occidente et l’Islam nell’alto medioevo: Spoleto,
2‒8 aprile 1964. Spoleto, 1965. Vol. 1. P. 600‒601.
Discurso leido ante la Real Academia de la Historia en la recepción
pública del excmo Sr. Duque de Berwick y de Alba: El día 18 de mayo de
1919. Madrid, 1919.
Feijoo B. J. Cartas eruditas. Madrid, 1784.
Feijoo y Montenegro B. G. Cuebas de Salamanca y Toledo y Mágica de
España // Theatro Crítico Universal. Madrid, 1765. Vol. VII.
García Diego J. A. La Cueva de Hércules // Revista de Obras Públicas.
1974. Octubre. P. 683‒700.
Garibay E. de. Compendio Historial de las Chronicas y Universal de
todos los Reynos de España. Amberes, 1571.
Hélinand de Froidmont. Les vers de la mort / Ed. Fr. Wulf, E. Walberg.
Paris, 1905.
Histoire littéraire de la France, par des religieux bénédictins de la
Congrégation de Saint-Maur. Paris, 1868.
Juan Manuel. El Conde Lucanor / Ed. J. M. Blecua. Madrid, 1969
(Clásicos Castalia).
Lida M. R. La idea de la fama en la Edad Media castellana. México, 1952.
Martín Duque A. El inglés Roberto, traductor del Corán // Hispania.
1962. Vol. XXII. P. 483‒506.
Menéndez Pelayo M. Historia de los heterodoxos españoles. Santander,
1948. 8 vol.

212

Э. Бенито Руано

Menéndez Pidal R. El rey Rodrigo en la literatura // Boletín de la Real
Academia Española. 1924. Vol. 11. P. 157‒197, 251‒286, 349‒387, 519‒585;
1925. Vol. 12. P. 5‒38, 192‒216.
Picatrix: The Latin Version of the «Ghayat Al-Hakim»: Text, Introduction,
Appendices, Indices / Ed. D. Pingree. London, 1986.
Porres Martín-Cleto J. Comentarios al artículo García Diego J. A.: La
Cueva de Hércules // Revista de Obras Públicas. 1975. Mayo. P. 333‒342.
Rico F. «Por aver mantenencia»: El aristotelismo heterodoxo en el
«Libro de Buen Amor» // El Crotalón. Anuario de Filología Española. 1985.
N 2. P. 169‒198.
Rojas P. de, Conde de Mora. Historia de la Imperial ciudad de Toledo.
Madrid, 1654.
Ruiz de la Puerta F. La Cueva de Hércules y el palacio encantado de
Toledo. Madrid, 1977.
Salazar de Mendoza P. de. Crónica del Gran Cardenal de España. Toledo,
1625.
Santiago Otero H. La transmisión des savoirs à Tolède à l’époque de la
Reconquete // Santiago Otero H. Fe y Cultura en la Edad Media. Madrid,
1988. P. 198‒204.
Sarmiento M. Memorias para la Poesía y Poetas españoles // Sarmiento M.
Obras postumas. Madrid, 1775.
Waddell H. The Wandering Scholars. London, 1954.

УДК 94(420).03/.05

М. В. Винокурова
ИНСТИТУТ ОПЕКИ В ОБЫЧНОМ ПРАВЕ
МАЛЫХ ГОРОДОВ СРЕДНЕВЕКОВОЙ АНГЛИИ*
Памяти Ольги Игоревны Варьяш,
со стороны которой я всегда чувствовала
проявления деликатной и великодушной
дружеской опеки
В статье рассматривается проблема опеки несовершеннолетних в обычном праве малых городов средневековой Англии. Представлена суммарная характеристика документов по обычному праву малых городов. Выявлены основные виды
опеки: наследственная, назначаемая и опека по праву родства. Приведены некоторые казусы, иллюстрирующие их специфику. Правовые аспекты опеки связываются с нормами обычаев, регулирующих иные стороны социальной жизни
(например, практику отчуждения земли).
Ключевые слова: обычай, обычное право, малые города, средневековая Англия,
опека малолетних, наследственная опека, опека по завещанию, назначаемая
опека, узуфрукт опеки.

В широком смысле этот текст посвящен обычному праву
малых городов (boroughs) 1 в средневековой Англии. В узком –
татья подготовлена в Государственном академическом университете гуманиС
тарных наук в рамках госзадания № 2014/321 Минобрнауки России.
1
В социальном отношении borough – трудноопределимый феномен жизни средневековой Англии. Boroughs называют «малыми», иногда «манориальными»
городами; их начало исследователи выводят из существования сельских поселений. Критерии определения и социального «наполнения» малых городов
еще не ясны до конца. К. Дайер, один из немногих исследователей, занимающихся этой проблемой в Англии, считает, например, что одним из таких
критериев может считаться численность населения boroughs: от 2 до 10 тыс.
чел. См.: Dyer Chr. Small Towns: 1270–1540 // The Cambridge Urban History
of Britain. Cambridge, 2000. Vol. I. P. 505‒538; Idem. Small Places with Large
Consequences: The Importance of Small Towns in England: 1000–1540 // Historical
Research. 2002. Vol. 75. P. 1‒24. Cм также: Ballard A. The English Borough in the
XIIth Century. Cambridge, 1914. Автору этой работы также приходилось иметь
дело с проблемой малых городов – на примере поселений Уилтон в Уилтшире
и Рочдейл в Ланкашире (XVI – первая треть XVII в.). В частности, на основе
анализа манориальных описей и других документов, были предложены критерии borough, не сводящиеся лишь к демографическому фактору, но осно*

214

М.В. Винокурова

институту опеки несовершеннолетних наследников 2 в малых
городах.
Проблема опеки малолетних в обычном праве малых городов
средневековой Англии не получила в историографии детального
освещения. В отечественной медиевистике в указанном ракурсе, она, пожалуй, не ставилась. Тем не менее следует отметить
основательную историографическую традицию, сложившуюся
в последние десятилетия в нашей литературе по отношению к институту средневековой западноевропейской семьи, проблемам
брака, детства и воспитания в целом. Ее наличие связано с именами таких исследователей как А. Я. Гуревич, Ю. Л. Бессмертный,
П. Ш. Габдрахманов, В. А. Блонин, В. Г. Безрогов, О. Е. Кошелева,
Ю. П. Крылова и др. 3
ванные на двойственном статусе этих поселений, предстающих одновременно
в качестве «маноров» и «городов».
К специфическим чертам, характеризующим borough в качестве манора,
можно отнести следующие: наличие внутри поселений домена; копигольда
и копигольдеров – держаний и держателей манориального происхождения; операции с землей, проходящие по типу развития феодальных держаний; наличие
курии (а не городского совета); роль обычая как регулятора внутренней жизни.
К числу «городских» особенностей можно причислить относительно незначительную для того времени площадь поселений, несравнимую с просторами
маноров; дополнительные неземледельческие занятия населения (торговля,
ремесло); топографию скорее городского, чем сельского типа (наличие улиц);
небольшую площадь земельных наделов; высокую рентабельность земельных
участков. См.: Винокурова М. В. Город – манор? // Средневековый город: Межвузовский научный сборник. Саратов, 2002. С. 70–79; Она же. Мир английского манора: По земельным описям Ланкашира и Уилтшира второй половины
XV – начала XVII в. М., 2004. С. 142–157. См. также: Анисимова А. А. Город
и монастырь в средневековой Англии: (на материале юго-восточных графств):
Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 2012.
2
Подчеркиваем, что речь в статье пойдет не о классической «феодальной опеке»
(custodia) недвижимости (после освобождения последней ввиду смерти держателя с целью удовлетворений обязательств в пользу короля, сеньора или кредиторов), а об опеке малолетних, оставшихся без родителей.
3
См., например: Гуревич А. Я. Большая семья в северо-западной Норвегии
в раннее средневековье (по судебнику Фростатинга) // Средние века. М., 1956.
Вып. 8. С. 70‒96; Бессмертный Ю. Л. Структура крестьянской семьи во франкской деревне IX в.: данные антропонимического анализа Сен-Жерменского
полиптика // Средние века. М., 1980. Вып 43. С. 32‒52; Он же. Брак, семья
и любовь в средневековой Франции // «Пятнадцать радостей брака» и другие
сочинения французских авторов XIV‒XV вв. М., 1991. С. 283‒301; Он же.
Жизнь и смерть в Средние века. М., 1991; Блонин В. А. К вопросу о типологии
крестьянской семьи во франкской деревне IX в. // Средние века. 1988. Вып. 51.
С. 222‒237; Габдрахманов П. Ш. Средневековые крестьяне и их семьи. М.,
1996; Кошелева О. Е. История детства: опыт зарубежной историографии // Пе-

Институт опеки в обычном праве малых городов…

215

В зарубежной историографии проблема опеки в средневековой Англии исследуется более основательно. В классическом исследовании Ф. Поллока и Ф. Мейтленда по истории английского
права 4 наряду со многими важнейшими правовыми вопросами
выдвинута и проблема опеки. Она изложена в характерной для
английских правоведов классической манере интерпретации сочинений Г. Брактона 5; однако упоминаются и интересующие нас
аспекты (например, проблема возраста опекаемых).
Что касается доступной нам современной литературы, то
сошлемся на монографические исследования С. Ф. Милсома,
Дж. Грин, П. Уормолда и Р. Хаскрофта, в которых также дается
краткий обзор проблемы феодальной опеки на примере развития
общего права 6.
Наиболее близкими к нашей проблематике являются исследования Э. Кларк, посвященные вопросам опеки не только в городских,
но и в манориальных судах средневековой Англии 7. В этих работах
дагогика. 1996. № 3. С. 81‒86; Безрогов В. Г. Детство и дети в Европе и Америке XVI‒XVIII вв.: новые зарубежные иследования // Человек. 2007. № 4.
С. 183‒189; Крылова Ю. П. Автор и общество в позднесредневековой Франции: Жоффруа де Ла Тур Ландри и его «Книга поучений дочерям». М., 2012.
4
Pollock F., Maitland F. The History of English Law before the Time of
Edward I. Cambridge, 1895. 2 vols.
5
В частности, оценивая феодальную опеку времен Брактона с точки зрения
общего права, Поллок и Мейтленд рассматривают феномен custodia, анализируя, прежде всего, права лорда-опекуна над рыцарским держанием, а также
прерогативные права короля на опеку наследников держателя первой руки от
короля (holders in chief of the Crown). Так, например, подчеркивается, что лорд
принимал на себя обязанности опекуна малолетнего старшего сына (при отсутствии сына – дочери) своего умершего держателя с обязанностью выплаты
всех долгов усопшего, а также опеку над «телом наследника» и устройство его
(ее) женитьбы (замужества) по достижении совершеннолетия (21 года юношей
и 16 лет девушкой). Но лорд не мог получить опеку над детьми свободного
держателя или горожанина, имеющего сейзину в городе (tenant in socage или
tenant in burgage); в этих случаях должно было действовать правило «назначаемой опеки» (о ней см. ниже). См.: Pollock F., Maitland F. The History of English
Law… Part I, § 8.
6
Milsom S. F.C. The Legal Framework of English Feudalism: the Maitland Lectures
given in 1972. Cambridge, 1976; Green J. A. The Government of England under
Henry I. Cambridge, 1986; Wormald P. The Making of English Law: King Alfred
to the Twelfth Century. Cambridge, 1999; Huscroft R. Ruling England 1042–1217.
London, 2005.
7
Clark E. The Custody of Children in English Manor Courts // Law and History
Review. 1985. Vol. 3. P. 333‒348; Eadem. City Orphans and Custody Laws in
Medieval England // American Journal of Legal History. 1990. Vol. 34, N 2.
P. 168‒187.

216

М.В. Винокурова

подчеркивается важная мысль о том, что в указанный период взрослые, в целом дистанцируясь от «маленьких взрослых», более заботились не о правах детей, а об их защите и, кроме того, о реализации
собственного «материального интереса».
Представляется важным иметь в виду и работы, связанные
с исследованием в английских судах общего права опеки над
детьми, которые остались без родителей, как отражающие очень
важный вопрос о влиянии римского права на развитие опеки
в средневековой Англии 8.
В последние десятилетия институт семьи в целом и проблемы детства тщательно изучаются в Западной Европе и Америке.
Об этом свидетельствует, например, появление в конце 90-х годов
XX в. широко известной и переведенной ныне на русский язык
книги французского историка Филиппа Арьеса 9, а также исследование его соотечественницы Франсуазы Дольто 10. Следует отметить и коллективное исследование немецких историков, педагогов и социологов, посвященное детству в период Средних веков
и Ренессанса 11. Изучение жизни детей и юношества в различные
исторические эпохи проведено социологами и историками из Нидерландов 12. Работа коллектива авторов из Англии и Америки
посвящена такой интересной проблеме, как «места детства» 13.
Американские историки из университета Висконсин исследовали влияние ритуалов и моделей поведения взрослых на детское
развитие в разные исторические эпохи 14. Английские историки
опубликовали объемное коллективное исследование, посвященное проблеме детоубийства начиная с раннего Нового времени
и до современности 15.
См. в этой связи: Walker S. S. The Feudal Family and the Common Law Courts: The
Pleas Protecting Rights of Wardship and Marriage: 1225‒1375 // Journal of Medieval
History. 1988. Vol. 14. P. 13‒31; Helmholtz R. H. The Roman Law of Guardianship in
England: 1300‒1600 // Tulane Law Review. 1978. Vol. 52. P. 223‒257.
9
Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке / пер. с фр. Екатеринбург, 1999. См. также: Херкли Д. Средневековые дети // Культура и общество
в Средние века: Методология и методика зарубежных исследований: Реферативный сборник. М., 1982.
10
Дольто Ф. На стороне ребенка / пер. с фр. СПб., 1997.
11
Childhood in the Middle Ages and the Renaissance: the Results of a Paradigm shift
in the History of Mentality / Ed. by A. Classen. Berlin, 2005.
12
Sociological Studies of Children and Youth / Ed. by K. B. Rosier. Amsterdam, 2003.
13
Children’s Places / Ed. by K. J. Gullov. London; New York. 2004.
14
Rituals and Patterns in Children’s Lives / Ed. by K. M. Jackson. Madison, 2005.
15
См., например: Infanticide: Historical Perspectives on Child Murder and Its
Concealment: 1500‒2000 / Ed. by K. M. Jackson. Aldershot, 2001.
8

Институт опеки в обычном праве малых городов…

217

Прежде чем приступить непосредственно к изложению интересующего нас вопроса, обратимся к источникам по обычному
праву.
Думается, что обычное право (кодифицированные правовые
нормы, основанные на обычаях) малых городов Англии до сих
пор еще не получило основательной оценки исследователей. Одной из причин этого является труднодоступность источников.
Они достаточно широко разбросаны по локальным городским
и манориальным архивам; многие из них до сих пор не систематизированы в должной мере, а часть и не опубликована.
Когда-то кодексами из манориальных и городских архивов
(кодексами, в которых содержалась подборка определенных документов – описей, хартий, списков обычаев и пр.) занимались
английские антикварии (как, например, Джон Селден 16), которые
привнесли в эту тему значительную долю «локального колорита». Но предметом изучения указанных источников со стороны
любителей старины зачастую были не обычаи, а топографическая
информация, косвенно присутствующая в них.
На самом же деле значение такого рода документов – в основном правовое, и во многих случаях они едва ли требуют детальных локальных разысканий для подлинного понимания их содержания. Можно сказать, что это содержание вряд ли уменьшило
бы свое «правовое» значение и ценность, если бы даже географические и топографические признаки отдельных экстентов были
утеряны вовсе. В связи с этим утверждением отметим, что часто
в сводах обычаев ставятся в единый ряд небольшие поселения
(или даже маноры) и более крупные города периода Средневековья, особенно «ранние», XI–XIII вв. (Лондон, Эдинбург, Дублин,
Глазго, Кардифф и др.). Эта особенность вполне объяснима: ведь,
повторюсь, речь идет не о «топографической» и не о демографической, а о социальной природе обычного права.
Повторим, что особенностью правовых установлений малых
городов является то обстоятельство, что все они базируются на
местных, неповторимых в своих разнообразных проявлениях,
обычаях. Средневековые локальные обычаи, характерной чертой
которых является их стародавность, важны до такой степени, что
даже английское общее право в среде самих юристов и до сих
пор отчасти считается «обычным», т. е. имеющим в своей основе установления местных традиций, идущих с давно минувших
16

Selden J. The Works of John Selden. London, 1726. 3 vol.

218

М.В. Винокурова

англосаксонских, датских и нормандских времен. Наличие
«осколков» этих обычаев и стимулировало в свое время поисковый «антикварный инстинкт». Оно же наложило колорит обычного права на классические сочинения английских юристов XIII‒
XVI вв. – Г. Брактона, Т. Литтлтона, Э. Кока и некоторых других,
считавших обычай третьим (наряду с общим правом и статутным
правом) компонентом английской системы правосудия.
Известно, что составление кодексов обычаев (codes of customs
или custumals) было обязанностью городских клерков. Как правило, кодекс городских обычаев предварялся введением, автором
которого был клерк (юрист), получивший от городских властей
поручение вести списки обычаев города. В этом предисловии
содержались цели ведения подобных документов, состоявшие
в кодификации и систематизации самих обычаев, т. е. по сути,
в придании собранию этих норм характера обычного городского
права. Клерки, систематизировавшие обычаи, непременно оставляли для себя, своих коллег, истцов и ответчиков (как правило,
обычаи были связаны с судебными инцидентами) черновики тех
документов, которыми они занимались.
Подчас история доносит до нас даже имена составителей так
называемых «Городских книг», в которых были собраны местные
обычаи. Так, мы, например, знаем имя автора знаменитой «Белой
книги» Лондона (XV в.). Им был клерк Джон Карпентер. Имеются также некоторые сведения о составителе «Первой (Красной)
книги» Фавершема XIV‒XV вв. И хотя имя его осталось неизвестным, в самой Книге содержится указание на то, что в 1327 г.
у города имелся свой городской клерк для составления такого
рода документов 17.
Поскольку многие сведения были почерпнуты составителями «Книг» из старых источников англосаксонского и нормандского периодов, то, как правило, ими использовались латинский
и французский языки. Но клерки часто давали и перевод на английский язык.
Нередко составители сводов позволяли себе полную свободу
в выборе «опорных» источников, привлекаемых из предшествующих времен. Ими могли быть городские хартии, протоколы курий, кодексы законов, некоторые виды ордонансов и пр. разных
периодов. Но вся эта весьма произвольная выборка, как уже от17

«Ради блага города»: городские правовые сборники / сост. А. А. Анисимова,
Г. А. Попова; ИВИ РАН. М., 2014. С. 96.

Институт опеки в обычном праве малых городов…

219

мечалось, была «сцеплена» опорой на обычай, что превращало ее
в юридическую базу для обычного права малых городов 18.
Оригиналы документов, которые хранились в специально
переплетенных книгах, составляли основу писаного городского
права. Эти книги получали специальную санкцию городских властей (подпись мэра) и считались писаным материальным фундаментом городского права и городского судопроизводства 19.
Особенностью этого вида права было то обстоятельство, что
оно постоянно оживлялось, реанимировалось за счет включения
в кодексы многочисленных происшествий и судебных дел текущего дня (фиксация привилегий, покупок, происшествий, разбирательств, уголовных дел и т. д.); это давало жизненный импульс
кодификации городских обычаев и придавало обычному праву
прецедентный характер.
Своды обычаев английских средневековых boroughs могут
дать исследователю представление о следующих важных сторонах общественной жизни: юрисдикция городских судов, процедуры купеческого права, семейное право, отношения между
сеньориальными и церковными властями, отношения между горожанами, торговые законы и обычаи, опека несовершеннолетних и др.
Собрание правовых норм в сводах городских обычаев дается не в хронологическом и не в географическом порядке. Превалирует смысловой (тематический) принцип. Как правило, все
обычаи, в которых находили отражение указанные выше стороны
общественной жизни, систематизированы по основным разделам права, по рубрикам: наследование и отчуждение имущества;
имущественные права супругов; земельные права, ренты и аренда в borough; лендлорды и их права в малых городах; завещания
Отметим, что с конца XIX в. и на протяжении последующего столетия в Англии наблюдались достаточно активные разыскания такого рода источников
и осуществлялась их дальнейшая публикация, особенно в рамках Селденского общества (Selden Society). См., например: British Borough Charters: 1042–
1216 / Ed. by A. Ballard. Cambridge, 1913. Однако, как отмечено в начале этой
статьи, до окончательной систематизации такого рода источников еще далеко:
до сих пор немалое их количество находится в архивах ряда городов, поселений, частных архивах в почти не разобранном виде. Описание части опубликованных Селденским обществом источников правового характера см.:
Milsom S. F.C. The Legal Framework of English Feudalism… Р. 6‒8.
19
Недавно А. А. Анисимовой с латинского языка была переведена «Первая городская книга» Фавершема – небольшого портового городка из содружества
«Пяти портов» в графстве Кент (См.: «Ради блага города»… С. 87‒234).

220

М.В. Винокурова

и наследование имущества в случае их отсутствия; городские
суды; торговля, сделки и контракты; обвинение и судебное преследование; преступления и наказания и пр 20.
Один из таких сводов обычаев, собранный и опубликованный
уже довольно давно известной ученицей Ф. Мейтленда, профессором Мэри Бейтсон 21, попал в поле нашего зрения около десяти
лет назад. Основываясь на анализе некоторых разделов этого объемного двухтомника, содержащего уникальный материал, мы в те
годы исследовали только обычаи, которые относились к сфере
имущественных прав женщин и вдов 22. Теперь, как представляется, настала пора постепенного систематического исследования
этого свода документов.
После получившегося довольно пространным введения перейдем непосредственно к интересующему нас вопросу. Так,
в контексте функционирования обычного права boroughs средневековой Англии достаточно важной является проблема опеки 23
и опекунства.
Прежде всего следует представить себе, что говорит обычай
о статусе и возрасте лиц, над которыми устанавливали опеку.
Проблема «статуса» опекаемых в borough customs чаще всего
связывается с легитимной возможностью составления ими заве Именно поэтому мы постоянно говорим именно о средневековых boroughs.
Строгая хронология в вопросах функционирования обычаев, определявших
жизнь людей на протяжении столетий, невозможна да, пожалуй, и не столь
уж важна. Отсюда важность тематического принципа в построении сводов
borough customs.
21
Borough Customs / Ed. by M. Bateson. London, 1904‒1906. Vol. I‒II. (Selden
Society; Vol. 17, 20).
22
Винокурова М. В. Мир английского манора… С. 229‒252. Borough Customs
в отечественной историографии пока что детально не анализировались.
23
Опека (лат. tutela; англ. wardship, guardianship), со времен римского права квалифицируемая в качестве правового покровительства некоего лица (иногда –
лиц) в отношении другого (других), признаваемых законом или традицией
нуждающимися в «охраняемом управлении», не имеет определения в своде
borough customs. Есть лишь сведения о том, кто не мог осуществлять опеку.
Например, опекунами не могли быть должники, люди низкого звания (вилланы), несовершеннолетние, безумные, слепые, тяжелобольные, женщины
(правда, в некоторых случаях опеку над собственными детьми могли осуществлять вдовы), солдаты, кредиторы и некоторые другие категории. Вообще же
опека устанавливалась в отношении лиц, не достигших определенного возраста (см. ниже) и лиц, признанных недееспособными вследствие психических расстройств. В этом случае их законным представителем должен был
явиться опекун, который от их имени и в их интересах совершал все юридические действия и сделки.
20

Институт опеки в обычном праве малых городов…

221

щаний при отчуждении земли внутри города – в связи с кончиной
обоих родителей.
Поскольку до определенного возрастного рубежа 24 эта возможность не могла быть реализована, то естественным образом нас должна интересовать проблема возраста опекаемых. Она трактуется в сводах обычаев по-разному, подчас
весьма неопределенно. Так, например, один из казусов, приведенных в источниках, свидетельствует о том, что в тяжбе
об отчуждении участвовал только что родившийся младенец
(of age at birth) 25.
Возраст зрелости или разумения (age of discretion) детей,
оставшихся без родителей, на предмет назначения опеки над
ними, согласно городским обычаям, нередко устанавливался
весьма своеобычно: так, ребенку следовало пройти специальный
тест с тем, чтобы окружающие могли убедиться в его разумности.
Например, в средневековом Шрусбери малолетнему предлагалось
отличить «хороший» пении от «плохого» 26. В Торкси середины
XIV в. весьма своеобразным поводом признать ребенка разумным
Отметим здесь, что в исследуемом нами своде обычаев, конечно, не существует определения «недееспособный». Но в нашем тексте мы все же будем
иногда употреблять его, имея в виду при этом признанную обществом неспособность человека осуществлять права и исполнять обязанности от рождения
до 7 лет. Частично недееспособными признавались мальчики с 7 до 14 лет
и девочки с 7 до 12. В этот возрастной период они могли сами совершать некоторые действия и даже сделки, которые были связаны с приобретением вещей
или продуктов, – того, что не влекло потерь и не устанавливало обязанностей.
Но и для этого требовалось разрешение опекуна (письменное) или даваемое
в момент сделки (проговариваемое). И что важно, без согласия опекуна лица
в «возрастном» интервале с 12 (в некоторых boroughs – c 14) и до 20‒21 (женщины – д
о 16) лет не могли вступать в брак и составлять завещания.
25
Introduction // Borough Customs. Vol. I. P. CXXVII. К сожалению, в тексте имеется лишь упоминание о казусе, а его сущность и ход дела подробно не раскрываются. Отметим, что указанный случай действительно представляется
своеобразным, но в то же время не невозможным, поскольку, согласно еще
римскому праву, новорожденный считался правоспособным (так, записанное
на него при рождении имущество могло использоваться в сделках), хотя и недееспособным (из чего проистекала идея о достижении детьми определенного
возраста; в римском праве в разное время это был возраст в 12 и 14 лет). Возможно, кстати, что фиксация в своде документов столь своеобразных деталей
была призвана свидетельствовать о перспективах расширения привилегий
горожан в делах, связанных с отчуждением сейзины, до максимальных значений.
26
Ibid. Имелся ли при этом в виду внешний вид монеты или другие ее качества,
не поясняется.
24

222

М.В. Винокурова

и отчасти самостоятельным являлось умение последнего отсчитать сумму денег в 5 шиллингов 4 пенса 27.
Такого рода тест мог успешно пройти как 12-летний ребенок,
так, например, и 7-летний 28. Но в любом случае, вне зависимости
от успеха или неуспеха, малолетнему (в случае смерти обоих родителей и, как уже указывалось выше, отсутствия специального завещания, проясняющего адресацию опеки 29) назначали опекуна.
В бургах средневековой Шотландии опекуна, которому вменялось в обязанность по преимуществу контролировать вопросы,
связанные с земельной собственностью и ее отчуждением (эта
обязанность именовалась hereditas tota), назначали из отцовского
рода (клана); вопросы же, связанные с движимостью, контролировались представителями материнского клана (как мужчинами,
так и женщинами). При этом в последнем случае во главу угла
ставилась не только сама опека, но и перспективы перехода движимого имущества в материнский род 30.
В самой Англии назначение опекунов по преимуществу базировалось на правиле «socage guardianship» 31. Согласно этому правилу,
Borough Customs. Vol. I. P. 159. Это умение сопоставляется здесь с возрастным рубежом в 14 лет: «he… shall have his wardship and upbringing until he is
fourteen or until he can count 5s.4d.».
28
Мы уже упоминали о том, что обычаи некоторых городов средневековой Англии устанавливали возраст в 12 (14) лет в качестве верхней границы возможного «перехода» к частичной дееспособности. Подчеркнем, что сведения свода обычаев по этому поводу достаточно туманны, хотя, исходя из означенных
выше «возрастных критериев» дееспособности, принятых в римском праве,
указанный возрастной рубеж представляется вполне приемлемым.
29
Опека на основе завещания (ее еще называют завещательной опекой) в источниках имеет свой термин – testamentary guardianship. Ср.: tutela testamentaria –
термин, принятый в римском праве. В случае этого вида опеки вполне возможно несовпадение личности опекуна с личностью ближайшего родственника
опекаемого.
30
Borough Customs. Vol. I. P. 146‒147.
31
Корни этого вида опеки произрастали, очевидно, из древнегерманских континентальных обычаев, для которых первоначально была характерна опека
со стороны всего рода (guardianship by the whole kin), сменившаяся затем назначением или выборами членами рода в качестве опекуна ближайшего родственника. Этот вид опеки именовался tutela legitima (опека по праву родства;
в Borough Customs обозначена термином на латинском языке); чаще всего он
устанавливался обычаем – при отсутствии завещания. Упомянутая в тексте
нашей статьи socage guardianship – частный случай опеки по праву родства.
Отметим здесь же, что в немногих случаях опекуном могло становиться
лицо, назначение которого нередко связывалось с некими произвольными
жизненными обстоятельствами (так называемая назначаемая опека – dative
27

Институт опеки в обычном праве малых городов…

223

в том случае, если ребенок должен был наследовать землю по отцовской линии (что, как отмечалось выше, происходило наиболее
часто), то опекун назначался из материнского рода. В менее распространенных случаях наследования по материнской линии опекуны
должны были, напротив, происходить из отцовского рода. Такое
«перекрестное» опекунство 32, очевидно, должно было способствовать более тщательному контролю всех вопросов и проблем, связанных с отчуждением и перемещением земельной собственности
опекаемого.
Выше мы упоминали о различной природе опеки в boroughs
Англии. Добавим к сказанному, что существовала и так называемая «опека со стороны магистрата» (magisterial guardianship),
инициаторами которой становились чиновники городских судов,
а адресатом вовсе не обязательно был родственник опекаемого,
а чаще всего – любое частное лицо из состава горожан, владеющее сейзиной в городе и причастное к администрации borough.
Источник упоминает также и «сеньориальную опеку» (seigniorial
guardianship) 33, на осуществление которой – прежде всего в сеньориальных городах – мог претендовать сеньор города. В этом случае нередко возникал «конфликт интересов» между сеньором, городскими властями и членами того рода, к которому принадлежал
опекаемый 34. Подчас, правда, в источниках фиксируются случаи
отказа сеньором от опеки в пользу общества (магистрата, городских чиновников, особенно старосты, иногда короля) 35.
guardianship). Этот последний вид опеки вряд ли был связан с falk-law; скорее,
основой его являлись источники городских, сеньориальных или королевских
привилегий, причудливо сфокусированных в правовом пространстве borough.
32
См.: Borough Customs. Vol. I. P. 147.
33
Сеньориальная опека и опека со стороны магистрата являлись частными случаями dative guardianship.
34
Borough Customs. Vol. II. P. 147. Упоминаемый на страницах источника казус
свидетельствует о том, что в 1310 г. городские чиновники Лондона инициировали тяжбу об опеке с представителями семьи некоего несовершеннолетнего горожанина W., желая лишить эту семью опеки над W., усопшему отцу
которого принадлежал земельный участок в городской округе. В строках документа не упоминается о наличии «testamentary guardianship»; если бы наследственная опека была обозначена, то инициирование упомянутой тяжбы
вряд ли было бы возможно. В результате тяжба завершилась в пользу города.
Думается, что инициирование подобных тяжб со стороны магистрата и городских чиновников могло быть связано с желанием получения дивидендов с недвижимости (здесь – участок земли); в случае менее прибыльных опек права
на их осуществление вполне могли делегироваться членам рода опекаемого.
35
Borough Customs. Vol. II. P. 129.

224

М.В. Винокурова

Самой надежной в правовом отношении была, разумеется, наследственная опека (или «опека по завещанию»), исключающая
«конфликт интересов» 36. Право «testamentary guardianship» было,
вне сомнения, одним из базовых прав внутри borough, одним из
проявлений особых городских привилегий, подобных свободе отчуждения земли 37 внутри borough. Другие же виды (со стороны
магистрата или сеньора) представляли собой, как упоминалось,
право назначаемой (dative) опеки; думается, что они в меньшей
степени могут рассматриваться как привилегированные, базовые
виды контроля над имуществом и судьбой опекаемого.
В связи с вышеизложенным возникает важный вопрос: являлась опека правом или обязанностью опекуна? 38 Прямого ответа
на этот вопрос свод документов не дает. Думается, что, согласно
анализу свода обычаев, можно вести речь об эволюции института
опеки от права к обязанности.
Однако не стоит сбрасывать со счетов и «tutela legitima», которая, например,
считалась очень важной в римском праве.
37
Как правило, земля в малых городах Англии (в отличие от земли маноров)
отчуждалась (продавалась, покупалась, сдавалась в аренду) относительно
свободно. Большей свободой отличались и операции с жилой недвижимостью
(так, еще во времена «Книги Страшного Суда» для продажи жилища достаточно было получить разрешение старосты поселения; нередко дело обходилось
и без этого). По наследству земля в borough передавалась по правилу примогенитуры, согласно которому «primum patris feodum» (или «chief fee»), т. е. наследственная часть усадьбы, переходила к старшему сыну. Земля же, приобретенная «по покупке» (by purchase), как совместно нажитое имущество мужа
и жены, переходила тому, кому ее хотели продать или завещать. При сделках
землю, приобретенную «по покупке», согласно обычаю, можно было продавать даже тогда, когда у продающего вообще не было «patris feodum» (не так
было в общем праве Англии, которое в любом случае настаивало на владении
наследственной частью месуагия). Таким образом, обычай предусматривал
более свободную циркуляцию земли внутри borough. Подтверждением этому
могут служить и более любопытные обычаи. Так, например, если кто-то из
сыновей бросал отца (семью) в трудных жизненных обстоятельствах – в болезни или нищете, а сосед или даже странник приходил на помощь, ухаживая
за больным, то его принимали как сына – с предоставлением прав наследования. Принятый в семью мог наследовать по выбору – как patris feodum, так
и землю, приобретенную «по покупке». При этом наследство оформлялось
в мэрии в присутствии двух свидетелей и официальных лиц borough.
38
Для раннего римского права характерно понимание опеки как права опекуна, которое могло ставить и ставило его во властное положение (potestas) по
отношению к опекаемому и его имуществу. Но постепенно это право эволюционирует в обязанность (munus – повинность (лат.)), когда речь идет уже
не о сохранении прав опекуна, а о заботе о правах опекаемого. Постепенно
усиливается и контроль государства над деятельностью опекунов.
36

Институт опеки в обычном праве малых городов…

225

Вообще феодальная опека (custodia) представляла собой по
сути custodia usufructuaria, обеспечивая опекуну часть доходов
(узуфрукт 39) от земли и другого имущества опекаемого, – в качестве «бонуса» за его досмотр за тем, чтобы указанному имуществу не было причинено вреда. Ранняя «частная» опека, по всей
видимости, регулировалась внутри borough контрольными органами или лицами более высокого порядка (guardianship superior),
к числу которых могли относиться городские магистраты и представители администрации borough, а в случае назначаемой опеки – наиболее уважаемые члены рода, к которому принадлежал
опекаемый; нередко сеньор города или сам король. Упомянутые
лица, инстанции или их представители должны были следить за
тем, чтобы опекун не склонялся к злоупотреблениям и заботился
более не о путях поступления доходов от опеки в собственный
карман, а о правах и имуществе опекаемого 40. Большое значение
в указанном отношении имело и то обстоятельство, что христианская доктрина считала власть имущего (особенно короля) верховным защитником вдов и сирот.
Думается, что по мере развития института опеки на опекуна
все более налагалась ответственность за права опекаемого, особенно в случае «testamentary» или «dative» видов опеки 41. Так,
например, в источниках отмечается, что опекуны должны были
следить не только за материальным положением, но за состоянием жилищ опекаемых: им полагалось поддерживать в порядке
стены и крыши строений, следить за чистотой дворов и даже сохранностью оконных наличников.
Когда несовершеннолетний наследовал по линии обоих родителей, в случае опеки «dative» возникала необходимость назначе Узуфруктом считается, как известно, вещное право пользования чужим имуществом с присвоением доходов (или их части, оговоренной договором) от этого
имущества с условием сохранения его целости и хозяйственного назначения.
Узуфрукт может выступать в качестве обоснования феодальным юридическим нормам и главной среди них – феоду; благодаря наличию этого понятия
в феодальном праве в Средние века возник тезис о расщеплении феодальной собственности, когда по поводу одного вещного объекта (земли, например), возникало два типа собственности: dominium directum и dominium utile.
40
Эти данные анализируемого свода обычаев можно сравнить с содержанием
статьи 4 «Великой хартии вольностей», которая регулирует уровень доходов
опекуна, рекомендуя взимать умеренные платежи, «не нанося ущерба ни людям, ни вещам» (Петрушевский Д. М. Очерки из истории английского государства и общества в средние века. 4-е изд. М., 1937. С. 133‒134).
41
Во втором из указанных случаев ответственность опекуна усиливалась тогда,
когда он являлся избранным представителем судебных инстанций borough.
39

226

М.В. Винокурова

ния городскими властями не одного, а двух опекунов с тем, чтобы
каждый из них мог контролировать другого.
Как правило, с опекунов требовали составления инвентариев
и ежегодного представления отчетов (accounts) по опеке в магистраты boroughs 42. Власти пристально следили за доходами и расходами опекунов; в отчетах должны были детально отражаться
данные по движимому и недвижимому имуществу. В своде документов отмечается, что в особенности практика опеки движимости (а не только земли и строений) была развита (в XIII‒XIV вв.)
в обычном праве таких городов, как Лондон, Ипсвич, Сэндвич
и Фордвич 43. То обстоятельство, что для данного случая упоми Такие отчеты требовали не только от представителей «перекрестной» опеки,
но и во всех других случаях. Подобного рода документы в итоге были собраны в специальном учреждении – лондонской Палате по опеке (The London
Chamber of Orphans). Она прекратила свое существование в конце XVII в.,
причем выяснилось, что город задолжал опекаемым сумму в 747 тыс. фунтов.
См: Introduction // Borough Customs. Vol. II. P. CXXXI‒CXXXII. Документы
этого учреждения, равно как и протоколы Палаты по делам опеки и отчуждений, отмененной во время революции середины XVII в., и поныне представляют собой широкое поле для исследовательской работы.
43
Borough Customs. Vol. I. P. 132‒133. Отметим, что в целом тема опеки очень
обширна и требует не просто «абриса», подобного тому, который, ввиду небольшого количества примеров, содержащихся в своде, представлен в данной
статье, а основательного труда по указанной проблематике. Это не входит
в нашу задачу. Но можно выделить ряд вопросов, которые кажутся важными
с исследовательской точки зрения. Например, хорошо было бы детально изучить баланс между доходами (и расходами) опекунов и опекаемых и выявить
таким образом, что мог реально представлять собой узуфрукт опеки. Интересна также проблема доходов, которые, в случае смерти обоих родителей, могли
поступать сестрам с унаследованной от родителей недвижимости их несовершеннолетних братьев, находящейся под опекой. Отметим, что в своде обычаев
имеется лишь один пример из этой области, свидетельствующий о том, что
опекун старшего брата, имущество которого находится под опекой, должен
обеспечивать доходами и рентами с опеки его малолетних братьев и сестер
(см.: Borough Customs. Vol. I. P. 153). Не менее интересной проблемой является развитие трастовой (доверительной) опеки в средневековых boroughs.
Исследование вопроса о сосуществовании и взаимодействии видов опеки на
основе общего права Англии и права обычного также могло бы быть не лишено смысла (См.: Walker S. S. The Feudal Family and the Common Law Courts:
the Pleas Protecting Rights of Wardship and Marriage, c. 1235‒1375 // Journal of
Medieval History. 1988. Vol. 14. P. 13‒31). Однако анализируемый нами свод
обычаев предлагает ответы далеко не на все поставленные вопросы; для их
решения надо привлекать дополнительные источники. В частности, совершенно не освещается вопрос о том, в какой степени имущество опекаемых
(например, ренты) вовлекалось в финансовый оборот муниципалитета и вовлекалось ли вообще.
42

Институт опеки в обычном праве малых городов…

227

нается такой крупный город как Лондон, не должно нас смущать.
Выше уже говорилось о важности не столько топографической,
сколько социальной составляющей обычая и обычного права.
Иногда опекунам по движимости (к которой, согласно своду
документов, относили речные и морские суда: весельные и парусные лодки, а также другие их виды) предоставляли любопытные
права. Так, в средневековом Фордвиче существовал интересный
обычай, позволявший опекунам продажу кораблей и частей судов. Эта продажа даже поощрялась в случае неисправности последних, т. е. когда они представляли собой рискованные формы
инвестиций. Интересно и то, что право первой покупки, согласно
обычаю, предоставлялась самим опекунам.
В Сэндвиче в 1348 г. было отмечено несколько махинаций
при продаже судов, зафиксированных в городском праве в качестве «опекаемой движимости». В Дувре помимо продажи судов
была разрешена продажа старых строений, не подлежавших ремонту, чтобы освободить опекуна от ответственности и затрат на
их восстановление 44.
Мы осветили бы вопросы, связанные с опекой, неполно, если
бы не упомянули об ее особенностях – таких, например, как опека умалишенных (idiots), слабоумных и «лунатиков» (lunatics) 45.
В источниках содержится совсем немного сведений по указанному поводу. В целом в средневековых boroughs опека данного вида
осуществлялась королем или, как указывалось, лицами, назначаемыми магистратом (нередко даже при живых родителях). Поскольку надежды на выздоровление указанных лиц и достижение
ими состояния sanity (здравого ума) было немного, то опека, как
правило, носила пожизненный характер. Король или опекун, назначенный магистратом, в данном случае не имели никаких прав
на доходы (profitable rights) или узуфрукт с опеки.
В наших источниках описаны всего два случая опеки подобного рода.
Первый из них относится к Бристолю XIV в. Речь идет об опеке над лунатиком (имя не указано). Опеку над его движимостью
(о землях не упоминается) осуществляет мэр Бристоля, который,
44
45

Introduction // Borough Customs. Vol. II. P. CXXXIII; Ibid. Vol. I. P. 152.
Небольшой раздел именно с таким названием существует в наших источниках. Слабоумные, т. е. лица, от природы лишенные способности понимать значение своих действий и давать отчет в поступках, признавались обществом
недееспособными. Они не подлежали судебной ответственности. Опека и попечительство над ними, как правило, назначались магистратом.

228

М.В. Винокурова

в свою очередь, обязуется «переправить всю движимость» (goods
and chattels) ближайшим друзьям человека, страдающего лунатизмом, и эти друзья должны нести ответственность за переправленное добро «до выздоровления лунатика» или пожизненно 46.
Они также ответственны за все действия, совершаемые больным,
а также за то, чтобы никто не мог причинить ущерба ему самому. Ничего не сказано об отчетах, которые, согласно общему правилу, в данном случае должны были бы составлять «ближайшие
друзья» больного, направляя их мэру; однако упомянуто, что эти
друзья не имеют узуфрукта и дохода с опеки. Видимо, в подобных случаях в рамках borough опека могла носить чисто «благотворительный» характер. К тому же, номинально осуществляясь
от имени городских властей (мэра), она, видимо, могла делегироваться «внутрь» borough.
Второй случай относится к Герефорду XV в. Из его описания
становится ясным, что в мэрию города поступило заявление от
некоего лица, сообщившего о попытке отчуждения земельного
участка слабоумным человеком (of unsound mind). Мэр назначил
комиссию, состоявшую из независимых лиц (не членов рода), которая подтвердила факт слабоумия. В результате человеку, претендовавшему на отчуждение (по-видимому, наследуемой части
земли), была назначена трастовая опека 47 со стороны города, причем в данном случае опекунами выступили родители слабоумного.
Наши источники содержат также некоторые сведения по вопросу, связанному с преступностью несовершеннолетних, состоящих под опекой. Так, например, в Белой Книге Лондона (конец XIII в.) указывается, что несовершеннолетние до 12-летнего
возраста, хотя бы даже и совершившие уголовное преступление
(homicide), не могли подлежать суду и наказанию 48. В указанных
случаях за недосмотр за ребенком (но не за его преступление)
должен был отвечать опекун, которому вменялось в обязанность
Borough Customs. Vol. I. P. 325. О членах семьи страдальца не сказано ни слова. Не названы также ни имена «ближайших друзей», ни род их занятий. Это
своего рода специфика наших источников. Часто в них отсутствуют такие детали.
47
Borough Customs. Vol. I. P. 126. Речь идет об институте «доверительной собственности» (траст), по всей видимости, в достаточной мере распространенной в средневековых boroughs, когда одно лицо передавало (в нашем случае –
вынуждено было передать) другому или другим свое имущество (наследство)
с тем, чтобы получатель, став формальным собственником, управлял имуществом и использовал его в интересах прежнего собственника.
48
Borough Customs. Vol. II. P. 64.
46

Институт опеки в обычном праве малых городов…

229

предстать в городском суде перед 12 присяжными 49. В качестве наказания обычно назначали небольшой денежный штраф
(от 3 до 5 пенсов).
Что полагалось делать, если опекаемый покидал бренный
мир, не достигнув возраста зрелости (и при этом, естественно,
не мог оставить завещания, будучи недееспособным)? На этот
вопрос отвечает обычай Бери-Сент-Эдмундс (Bury St. Edmunds)
(XIV в.). В тексте отмечается, что в указанном случае все его движимое имущество (goods and chattels) – о недвижимости не упоминается – должно быть поделено мэром или олдерменом города
(в присутствии опекуна) между оставшимися в живых сестрами
и братьями, если таковые имеются, на помин души усопшего.
Если же сестры и братья отсутствовали, то имущество делили
поровну между бедными того прихода, в котором состоял усопший 50.
Вот, собственно, и все, что сообщают наши источники об институте опеки в малых городах средневековой Англии. Не столь
уж много, но, как представляется, достаточно для того, чтобы
продолжить в дальнейшем изучение этого малоисследованного
социального феномена.
Кроме того, мы можем предложить краткую классификацию
видов опеки:
‒ опека по праву родства (частный случай – socage
guardianship);
‒ наследственная опека;
‒ назначаемая опека (частные случаи – сеньориальная и опека
со стороны магистрата).
В данном контексте нелишне было бы попытаться сделать
осторожный вывод о специфике обычного права в целом.
На основании работы с документами, в которых зафиксированы самые разнообразные обычаи, нельзя не заметить того
обстоятельства, что обычное право было чрезвычайно детализированным, пристальным, подробным. Оно регулировало, помимо отношений опеки, самые разнообразные сферы общественной жизни 51. Можно сказать, что это было «вездесущее» право.
Idid.
Borough Customs. Vol. I. P. 150.
51
См. об этом: Винокурова М. В. Некоторые сюжеты правовой истории малых городов средневековой Англии // Письмо и повседневность. М., 2015.
Вып. 2. С. 85–102; Она же. Имущественные права женщин в средневековой
Англии // Долгое Средневековье: Сборник в честь проф. А. А. Сванидзе. М.,
49
50

230

М.В. Винокурова

К тому же многие его постоянно повторяемые нормы, по-видимому, могли служить основой складывания поведенческих стереотипов, а по сути – прецедентов правового и социального характера, опора на которые придала впоследствии «прецедентное
своеобразие» и общему праву Англии.
Так или иначе, как представляется, мы имеем основание продолжить исследование этих интересных особенностей истории
средневековой Англии.
БИБЛИОГРАФИЯ
Анисимова А. А. Город и монастырь в средневековой Англии: (на материале юго-восточных графств): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М.,
2012.
Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке / пер. с фр.
Екатеринбург, 1999.
Безрогов В. Г. Детство и дети в Европе и Америке XVI‒XVIII вв.:
новые зарубежные исследования // Человек. 2007. № 4. С. 183‒189.
Бессмертный Ю. Л. Структура крестьянской семьи во франкской
деревне IX в. // Средние века. 1980. Вып. 43. С. 32‒52.
Бессмертный Ю. Л. Жизнь и смерть в Средние века. М., 1991.
Винокурова М. В. Мир английского манора: (по земельным описям
Ланкашира и Уилтшира второй половины XVI – начала XVII века). М.,
2004.
Винокурова М. В. Некоторые сюжеты правовой истории малых городов средневековой Англии // Письмо и повседневность. М., 2015. Вып. 2.
С. 85–102.
Винокурова М. В. Имущественные права женщин в средневековой
Англии // Долгое Средневековье: Сборник в честь проф. А. А. Сванидзе.
М., 2011. С. 45–67.
Кошелева О. Е. История детства: опыт зарубежной историографии //
Педагогика. 1996. № 3. С. 81‒86.
«Ради блага города»: Городские правовые сборники / сост. А. А. Анисимова, Г. А. Попова; ИВИ РАН. М., 2014.
2011. С. 45‒67. В указанных статьях, как и настоящая работа, подготовленных
и опубликованных на основе исследования Borough Customs, содержится информация, свидетельствующая о многообразных обычаях средневековых английских boroughs в иных, по сравнению с опекой, областях правовой повседневности. В частности, исследованы вопросы, связанные с наследственными
правами женщин и вдов согласно обычному и общему праву, имущественные
отношения мужа и жены, наследственные права детей, а также специфика
правил обвинения, оправдания и наказания в обычном праве Англии.

Институт опеки в обычном праве малых городов…

231

Херкли Д. Средневековые дети // Культура и общество в Средние
века: Методология и методика зарубежных исследований: Реферативный сборник. М., 1982.
Ballard A. The English Borough in the XIIth Century. Cambridge, 1914.
Borough Customs / Ed. by M. Bateson. London, 1904‒1906. Vol. I‒II.
(Selden Society; Vol. 17, 20).
British Borough Charters: 1042–1216 / Ed. by A. Ballard. Cambridge,
1913.
Childhood in the Middle Ages and the Renaissance: The Results of a
Paradigm Shift in the History of Mentality / Ed. by A. Classen. Berlin, 2005.
Clark E. The Custody of Children in English Manor Courts // Law and
History Review. 1985. Vol. 3. P. 333‒348.
Clark E. City Orphans and Custody laws in Medieval England // American
Journal of Legal History. 1990. Vol. 34, N2. P. 168‒187.
Dyer Chr. Small Towns: 1270‒1540 // The Cambridge Urban History of
Britain. Cambridge, 2000. Vol. I. P. 505‒538.
Dyer Chr. Small Towns with Large Consequences: The Importance of
Small Towns in England: 1000‒1540 // Historical Research. 2002. Vol. 75.
P. 1‒24.
Green J. A. The Government of England under Henry I. Cambridge,
1986.
Helmholtz R. H. The Roman Law of Guardianship in England: 1300‒1600 //
Tulane Law Review. 1978. Vol. 52. P. 223‒257.
Huscroft R. Ruling England: 1042–1217. London, 2005.
Infanticide: Historical Perspectives on Child Murder and Its Concealment:
1500‒2000 / Ed. by M. Jackson. Aldershot, 2001.
Milsom S. F.C. The Legal Framework of English Feudalism: The
Maitland Lectures given in 1972. Cambridge, 1976.
Selden J. The Works of John Selden. London, 1726. 3 vols.
Pollock F., Maitland F. The History of English Law before the Time of
Edward I. Cambridge, 1895. 2 vols.
Walker S. S. The Feudal Family and the Common law Courts: The
Pleas Protecting Rights of Wardship and Marriage: 1225‒1375 // Journal of
Medieval History. 1988. Vol. 14. P. 13‒31.
Wormald P. The Making of English Law: King Alfred to the Twelfth
Century. Cambridge, 1999.

УДК 94(439).04

Т. П. Гусарова
ПРОЕКТ РЕФОРМЫ ГОСУДАРСТВЕННОГО СОБРАНИЯ
1637 ГОДА НАДОРА МИКЛОША ЭСТЕРХАЗИ
Статья посвящена проекту реформирования государственного собрания, выдвинутому в 1630-е годы надором венгерского королевства Миклошем Эстерхази.
Посредник между королем и сословиями, надор в своем проекте стремился достичь большей эффективности в работе высшего сословного форума, обеспечив
при этом сохранение властного дуализма в условиях нарастания абсолютистских тенденций со стороны правящей династии. Проект был частью политической программы, целью которой Эстерхази ставил сохранение Венгрии как от
окончательного завоевания турками, так и от полного растворения в монархии
австрийских Габсбургов.
Ключевые слова: раннее Новое время, парламентаризм, австрийские Габсбурги,
Венгрия, Эстерхази, государственный интерес, права и привилегии сословий.

Настоящее исследование посвящено одному из важных, хотя
и мало изученных аспектов деятельности известного венгерского политика и государственного деятеля второй четверти XVII в.,
надора королевства Миклоша Эстерхази (1582–1645) 1, а именно,
его попыткам реформировать деятельность венгерских государственных собраний. Их работа в современную Эстерхази эпоху
отличалась малой эффективностью как из-за плохой подготовки и организации со стороны властей, так и по причине недостаточной разработанности протокола проведения этих высших
сословных съездов королевства. В результате встававшие перед
ними важные вопросы, касавшиеся, в первую очередь, отношений католической и протестантских церквей, обороны страны,
отношений между венским правительством и органами центральной и местной власти в Венгерском королевстве, наконец,
наступления Габсбургов на права и привилегии венгерских со1

Миклош Эстерхази был выбран сословиями надором в 1625 г. и занимал этот
высший пост в королевстве до самой смерти. Свою блистательную карьеру он
сделал меньше чем за полтора десятилетия, заложив ее основу удачным браком, благодаря которому в 1613 г. был возведен в бароны. В 1618 г. Эстерхази
вошел в число королевских советников, получив одновременно чин главного
хофмейстера королевского (венгерского) двора; в 1622 г. был назначен государственным судьей (См.: Eszterházy J. Az Eszterházy család és oldalágainak leírása.
Budapest, 1901. Köt. 1. 94‒97. l.).

Проект реформы государственного собрания 1637 года…

233

словий, обсуждались и решались в обстановке острейших, затягивавшихся на месяцы, безрезультатных споров сторон. Предложения надора Миклоша Эстерхази в виде докладной записки по
регулированию работы государственных собраний («Opinio» или
«Memorandum») были подготовлены им накануне Государственного собрания 1637 г. и представлены королю Фердинанду III 2.
Изложенные в «Меморандуме» мысли и предложения позволяют
воссоздать представления Эстерхази о парламенте как инструменте взаимоотношений власти и общества на определенном
этапе развития как самого общества, так и государства в рамках
монархии австрийских Габсбургов в целом и Венгерского королевства, в частности.
Государственное собрание 1637/38 г. занимает особое место в истории Венгерского королевства, жизнь которого в этот
год была наполнена важными событиями как внутреннего, так
и внешнего порядка 3. Умер король и император Фердинанд II
(15 февраля 1637), жесткий правитель, убежденный католик,
настойчиво и последовательно преследовавший в своих владениях выступления сословий и религиозную оппозицию протестантов. К концу его жизни подходил к завершению третий период Тридцатилетней войны – несмотря на потери, в очередной
раз с определенными преимуществами для Габсбургов. Однако
не стоило обольщаться: европейская бойня была еще далека от
Текст «Меморандума» был опубликован в латинском оригинале и в переводе
на венгерский язык венгерским историком Ференцем Шаламоном (Opinio seu
Discursus Palatini ad Status et Ordines Regni de modalitate celebrandorum publicorum Comitiorum, ijusdem Statibus et Ordinibus in Comitijs Posoniensibus Anni
1637. exhiberi destinata; Salamon F. Rendi országgyűléseink jellemzéséhez // Salamon F. Kisebb történelmi dolgozatai. Budapest, 1889. 25‒36, 430. l.).
3
События Государственного собрания 1637 г. привлекали внимание венгерских
историков XIX – начала XX в. Ему посвящены работы: Demkó K. Az 1637‒38.
iki pozsonyi országgyűlés történetéhez // Századok. 1885. Évfolyam XIX. 223‒240,
318‒326, 404‒413. l.; Ötvös L. Az 1637‒38. évi országgyűlés. Budapest, 1914;
Zsilinszky M. Az 1637/38-ki pozsonyi országgyűlés történetéhez. Budapest, 1885.
В основном эти исследования представляют собой доклады, прочитанные на
заседаниях Венгерской академии наук, содержат изложение хода этого собрания, воссозданного на основании дневников его участников, без попыток
серьезного анализа. М. Жилински сосредоточился на обсуждении религиозных вопросов. И. Хайнал в опубликованном позже академическом докладе
(Hajnal I. Eszterházy Miklós lemondása. Budapest, 1929) останавливается на
Государственном собрании 1637 г. в связи с более общей интересовавшей его
проблемой – неоднократных прошений Эстерхази об отставке – и рассматривает его на обширном материале семейного архива Эстерхази, привлекая в том
числе и многочисленные «Меморандумы» Эстерхази по различным вопросам.
2

234

Т.П. Гусарова

завершения, а с востока владениям Габсбургов угрожала новая
война с османами, так как в 1638 г. заканчивался срок действия
Житваторокского мира с Портой, заключенного в 1606 г.4 Народы подвластных австрийским Габсбургам земель устали от войн,
религиозных преследований, разорительных податей, неразберихи в управлении и т. п. Они возлагали большие надежды на взошедшего на венгерский, чешский и т. д. престолы сына Фердинанда II – Фердинанда III. Молодой король уже успел показать
свою храбрость и военные таланты на полях сражений. В то же
время он выгодно отличался от отца большей мягкостью характера, коммуникабельностью, светскостью, толерантностью. Будучи
избранным королем и коронованным венгерской короной еще на
Государственном собрании 1625 г., сразу после смерти отца Фердинанд III пообещал венгерским сословиям в соответствии с законами без промедления созвать Государственное собрание.
Этого собрания в Венгрии с нетерпением ожидали многие.
Протестанты надеялись, наконец, добиться удовлетворительного
решения религиозного вопроса, поскольку, несмотря на предоставленные по условиям Венского мира 1606 г. венгерским протестантам уступки 5, их права повсеместно и все больше нарушались: храмы отнимались, новые строить запрещалось, пасторы
преследовались, ограничивались возможности отправления культа и т. д. Дворяне рассчитывали получить защиту от произвола
магнатов, города – о т произвола дворян.
Большие надежды возлагали на Государственное собрание
и высшие чины Венгерского королевства, среди которых следует
особо отметить надора Миклоша Эстерхази. Нетерпение надора
не в последнюю очередь объяснялось тем, что вскоре за Фердинандом II, 19 марта 1637 г., ушел из жизни верховный канцлер,
эстеромский архиепископ, кардинал Петер Пазмань 6, главный соперник и политический противник Эстерхази в борьбе за власть
Conditiones pacis Turcicae anni 1606 // Corpus Juris Hungarici: 1526‒1608. évi
törvénycikkek / Szerk. D. Márkus. Budapest, 1899. P. 986‒994.
5
По Венскому миру, заключенному между Рудольфом II Габсбургом и Иштваном Бочкаи, признавалось право венгерских протестантов – магнатов, дворян,
свободных королевских городов, гарнизонов крепостей – на свободу веры
и отправление культа без ограничений; предоставление должностей в королевстве должно было распространяться только на урожденных венгров, не взирая
на их вероисповедание (Pacificatio Viennesis anni 1606 // Corpus Juris Hungarici:
1526‒1608. évi törvénycikkek / Szerk. D. Márkus. Budapest, 1899. Art. 1. Р. 960;
Art. 8. Р. 964‒966).
6
Esztergomi érsekek 1001–2003 / Szerk. M. Beke. Budapest, 2003. 284‒295. l.
4

Проект реформы государственного собрания 1637 года…

235

и влияние при дворе. Оба исключительно талантливых государственных деятеля, по сути, представляли две разные концепции
государственной власти. Деятельность Пазманя в большей степени отвечала абсолютистским устремлениям Габсбургов, стремившихся сосредоточить в своих руках все рычаги управления и неограниченно распоряжаться ресурсами всех композитов своих
обширных владений, включая Венгерское королевство. Миклош
Эстерхази, как и Пазмань, был сторонником сильной центральной
власти и боролся с дворянской вольницей, ослаблявшей государство в опасное для его существования время. Оба много сделали
для рекатолизации страны; причем Эстерхази в своих владениях
поступал с протестантами даже жестче, чем Пазмань в качестве
главы католической церкви Венгрии 7. Но уже по самому характеру своей должности – посредника между королем и сословиями
и защитника их интересов перед центральной властью – надор
Эстерхази не мог поддерживать все устремления династии, которая в своих преобразованиях всячески пыталась ограничить сословия и подчинить их себе. Оставаясь до конца жизни верным
слугой Габсбургов, Эстерхази тем не менее критически относился
к династии, ибо свою централизаторскую политику она проводила, пренебрегая насущными интересами Венгерского королевства
как во внутренней, так и во внешней политике. В первую очередь
это касалось того, что первоочередную для венгров задачу – о свобождение страны от османов – Габсбурги отодвигали на второй
план, ставя ее в зависимость от своей политики в Западной Европе 8. Тем не менее только с Габсбургами надор связывал возможность изгнания турок из страны. Между Эстерхази и Пазманем
на всех уровнях велась полемика о том, кому из государственных
чинов – надору или верховному канцлеру – принадлежит приоритет в управлении Венгрией и первое место при короле и венском
дворе. У Эстерхази имелись серьезные основания для властных
притязаний. Венский мир 1606 г. восстанавливал должность надора Венгерского королевства и ставил ее на первое место среди
других высших чинов королевства. В связи с тем, что король не
мог постоянно находиться в своих венгерских владениях, надор
наделялся полнотой власти и прав во всех делах, которые были
7
8

Hajnal I. Op.cit. 66. l.
Об отношении Миклоша Эстерхази к Австрийскому дому см.: Гусарова Т. П. Цена выбора: политическая карьера надора Миклоша Эстерхази // Человек XVII столетия / под ред. А. А. Сванидзе и В. А. Ведюшкина. М., 2005.
Ч. I. С. 106‒121.

236

Т.П. Гусарова

направлены «на сохранение Венгрии, поддержание спокойствия,
обеспечение блага страны, как если бы сам Его Величество император и король присутствовал в стране собственной персоной» 9.
Предполагалось, что он будет консультироваться с венгерскими
советниками, однако эта оговорка вряд ли могла существенно
ограничить полновластие надора, учитывая, что советников было
трудно собрать вместе.
Между тем Пазмань своей деятельностью оспаривал эти положения. Как глава королевской канцелярии, в которую поступали различные дела и прошения со всех концов королевства, он
составлял доклады на имя короля. Отобранные по усмотрению
Пазманя дела передавались в Придворный Тайный совет и там
решались без участия венгерских советников, так как в Совете вплоть до середины XVII в. не было представлено ни одного венгра. Пазмань негативно относился к тому, что дворянские
комитаты по различным вопросам обращались непосредственно
к надору, минуя канцелярию 10. В то же время он всеми способами препятствовал Эстерхази, когда тот намеревался созвать на
совещание венгерских советников. Архиепископ всячески ограничивал инициативу надора в судопроизводстве, хотя тот входил
в число четырех главных судей королевства. Даже к военным делам кардинал не хотел допускать своего противника, в частности,
отдавать ему право объявлять мобилизацию при возникновении
военной угрозы со стороны турок 11. Иными словами, канцлер хотел лишить надора самостоятельности в его непосредственных
контактах со страной, хотя тот по статусу и считался наместником короля. Более того, Пазмань в принципе считал должность
надора ненужной. Такой взгляд в целом отвечал позиции венского двора: неслучайно, должность надора в XVI–XVII вв. нередко оставалась вакантной, и сословиям буквально с боем приходилось добиваться у властей ее восстановления 12. Возможно,
в условиях формирующегося абсолютизма с его послушным воле
правителя государственным аппаратом должность надора, как за Pacificatio Viennesis anni 1606. Art. 3. P. 962.
Hajnal I. Op. cit. 8. l.
11
Fraknói V. Pázmány Péter: 1570–1637. Budapest, 1886. 258‒266. l.
12
Так, на Государственном собрании 1625 г., на котором Фердинанд II намеревался провозгласить своего сына, будущего Фердинанда III венгерским
королем и короновать его, сословия поставили монарху встречное условие:
выборы надора. Тогда на эту должность был выбран Миклош Эстерхази
(Péter K. Esterházy Miklós. Budapest, 1985. 69. l. (Magyar História)).
9

Проект реформы государственного собрания 1637 года…

237

щитника интересов сословий перед королем, на самом деле становилась анахронизмом. Однако в случае Венгрии это не представляется однозначным. Защищая сословные права и свободы,
надор Миклош Эстерхази в то же время старался обеспечить
Венгрии прочные позиции в составе монархии Габсбургов, не
желая допустить как ее завоевания турками, так и растворения во
владениях Австрийского дома. Для этого он считал необходимым
обеспечить самостоятельность венгерского правительства во внутренних делах, чтобы учитывать интересы Венгрии; Венгерского
казначейства, чтобы сохранять в королевстве и для королевства
его доходы; создать самостоятельную современную венгерскую
армию, чтобы обеспечить стране эффективную оборону от турок,
обязав платить подати на содержаниe армии все сословия, включая духовенство и дворян; гарантировать исполнение принятых
законов; привлекать венгерских дипломатов к ведению переговоров с османами и т. д. Эстерхази не хотел, чтобы Венгрия рассматривалась как убыточная часть монархии Габсбургов, как те ее
выставляли перед всей Европой 13.
Пока был жив Петер Пазмань, позиции Эстерхази при дворе
были неустойчивыми, а руководящая роль в управлении страной
все в большей степени оспаривалась. Все это чрезвычайно раздражало надора, так как мешало в реализации его политической
программы. Со смертью же своего соперника он рассчитывал
восстановить свое влияние при дворе и укрепить позиции в стране. Новый верховный канцлер эстергомский архиепископ Имре
Лоши (1637‒1642), хотя и оставался непримиримым противником надора, по своим талантам заметно уступал своему предшественнику. Эстерхази прилагал все силы к тому, чтобы завоевать
доверие и расположение молодого короля, убедить его в необходимости проведения в Венгрии реформ, которые он, опираясь на
авторитет короны, хотел предложить Государственному собра13

Hajnal I. Op. cit. 14‒15. l. Мнение, высказанное Эстерхази во второй четверти
XVII в., подтверждается в исследованиях современных венгерских историков.
Они показали: важность Венгерского королевства в составе монархии австрийских Габсбургов в XVI‒XVII вв. определялась не только ролью «защитного
бастиона» Европы, но и приносимыми им доходами – около 1/3 поступлений от всех владений Габсбургов. Кроме того, несмотря на резкое сокращение территории, оно продолжало оставаться одним из основных поставщиков
продовольствия в западноевропейские страны. (См.: Gecsényi L. Gazdaság,
társadalom, igazgatás: Tanulmányok a kora újkor történetéből. Győr, 2008.
271‒289, 339‒363, 379‒401. l.; Pálffy G. The Kingdom of Hungary and the
Habsburg Monarchy in the sixteenth century. New York, 2009. P. 89‒157.

238

Т.П. Гусарова

нию. Однако для этого сначала было необходимо ввести в надлежащие рамки работу этих сословных съездов.
Задумав созвать первое в свое правление в Венгрии Государственное собрание, Фердинанд III 13 июля 1637 г. обратился
к надору с просьбой высказатьcя по поводу подготовки съезда.
Ответ («Opinio») был дан Эстерхази уже на следующий день после получения письма монарха 14 и включал 19 пунктов. Он не
ограничивался конкретными вопросами подготовки съезда (сроки, королевские пропозиции), но содержал и общие принципы
организации этих форумов. Быстрота, с которой был отправлен
«Меморандум», широкий диапазон предложений и их обоснованность свидетельствуют о том, что надор давно размышлял
над положением государственных собраний, прежде чем ему
представилась возможность высказаться. Причем, предложения
предназначались не только королю: Эстерхази надеялся, что они
будут представлены предстоящему Государственному собранию,
в тексте он прямо обращался к сословиям. Соображения Эстерхази в докладной записке изложены довольно бессистемно (или
логика автора XVII в. осталась недоступной для нас). Попробуем на основании разрозненных предложений воссоздать цельную
картину намеченной реформы и осмыслить ее.
В предисловии к записке надор ссылается на большой личный
опыт участия в государственных собраниях. Действительно, начиная со второго десятилетия XVII в., Эстерхази в разных качествах присутствовал, по крайней мере, на семи‒восьми государственных собраниях и, как он сам отмечал, убедился, что все на
них происходит «шиворот-навыворот и без всякого порядка» 15.
Для слаженной работы съездов, по замыслу надора, следовало
добиться согласованности всех сторон, занятых в них: двора,
венгерских государственных органов, комитатов и их посланцев.
Главными бедами собраний он считал то, что они затягиваются на
долгие месяцы и проходят в непрекращающихся бурных баталиях, а также то, что принятые на них законы не исполняются 16 – н
и
центральными, ни местными властями. Автор подробно останавливается на причинах такого положения дел, взяв для рассмотрения четыре главных составных компонента работы государственных собраний: королевские пропозиции, Жалобы сословий
(gravamina status ac ordinis), принятые законы и, наконец, ин Salamon F. Op. cit. 400. l.
Opinio // Salamon F. Op.cit. 408. l.
16
Ibid. 423. l.
14
15

Проект реформы государственного собрания 1637 года…

239

струкции, данные послам избирателями на местах. Королевские
пропозиции по сути содержали повестку дня собрания: венские
власти в первую очередь интересовали финансовые вопросы –
одобрение сословиями налога, финансирование и поддержание
крепостных гарнизонов, введение новых податей и пошлин и т. д.
В соответствии с практикой того времени монарх передавал сословиям свои пропозиции по прибытии на место проведения
собрания – в Пресбург (совр. Братислава) или Шопрон. В то же
время депутаты, посылавшиеся на собрания с мест, получали от
своих избирателей подробные инструкции, руководствуясь которыми они должны были защищать местные – как общественные,
так и частные – интересы. От этих инструкций депутаты не могли
отойти ни на шаг. Наконец, собравшись вместе, участники государственных собраний должны были составить Жалобы королевства, адресованные монарху с тем, чтобы он их удовлетворил.
Однако все базовые компоненты собраний не совпадали ни по
времени, ни по содержанию. Двор во главе с королем по разным
причинам редко успевал приехать к намеченному для открытия
съезда сроку 17. Депутаты в долгом, бесполезном и дорогостоящем ожидании монарха роптали, разъезжались по домам. Предъявив сословиям пропозиции, король ожидал, что те их одобрят
и тут же приступят к составлению нужных для властей решений
(законов). Но когда, в конце концов, депутаты получали возможность ознакомиться с королевскими пропозициями, выяснялось,
что они не совпадают ни с Жалобами сословий, ни с инструкциями депутатов. На государственных собраниях XVII в. значительная часть Жалоб касалась религиозных притеснений протестантов со стороны поддерживавшихся центральной властью
католиков, бесчинств расквартированных в Венгрии иностранных войск и требований их вывода из страны. Вполне понятно,
что двор не склонен был удовлетворять эти пожелания. Между
двором и венгерскими сословиями начинался бесконечный торг
о том, «следует ли сословиям сразу же приступать к переданным
Его Величеством пропозициям или же сначала представить ему
свои Жалобы с тем, чтобы смягчить или устранить беды» 18. Препирательства затягивались на целые месяцы. Но и с составлени См. об этом: Гусарова Т. П. Цена королевских визитов в Венгрию: Габсбурги
на государственных собраниях в первой половине XVII в. // Власть и ее пределы в Средние века и раннее Новое время: Сборник научных статей / под ред.
П. Ю. Уварова и С. К. Цатуровой; ИВИ РАН. М., 2015. С. 52‒69.
18
Opinio // Salamon F. Op. cit. 415. l.
17

240

Т.П. Гусарова

ем Жалоб участники собраний не спешили, выясняя отношения
уже между собой: католики с протестантами, Верхняя палата
с Нижней и т. д. Все это усугублялось тем, что депутаты строго
придерживались инструкций и требовали внесения в Жалобы королевства всех претензий своих избирателей 19. Не стало исключением и Государственное собрание 1637 г. Этот узел противоречий пытался развязать Миклош Эстерхази.
Надор не мог обязать короля являться к подданным в назначенный срок, зато предлагал ему задолго до начала съезда рассылать пропозиции в комитаты, города и другие, представленные
на собраниях сословные корпорации 20. Это не только экономило бы дорогое время, но и позволило бы на местах внимательно
изучить и обдумать предложения монарха и передать с послами
полный ответ на королевские пропозиции – с возражениями, замечаниями и своими поручениями 21. Что касается Жалоб королевства, то надор предлагал, чтобы депутаты в ожидании короля
не бездельничали, а собравшись вместе, по порядку изложили
свои претензии, отраженные в инструкциях, и обсудили бы их.
Таким образом, они еще раз смогли бы сократить время последующих дискуссий, а также «отфильтровать» Жалобы, оставив
только те, которые, как подчеркивал Эстерхази, были направлены
исключительно на достижение «общего блага» 22. Надора очень
раздражала привязанность послов к инструкциям избирателей.
Чтобы обеспечить послам право полной свободы высказывать
свое мнение, он считал возможным и необходимым не только
подвергать инструкции строгому отбору на съезде, но и послам
отходить от них, когда того требовали обстоятельства и общегосударственные интересы 23. Частные вопросы – как личного, так
и имущественного характера – автор докладной категорически
отказывался выносить на общее обсуждение и предлагал решать
участникам между собой или через суды, к тому же не во время работы Государственного собрания 24. Результаты обсуждения
местных инструкций в дни ожидания прибытия короля с двором,
по мысли надора, должны были лечь в основу составления общих
Жалоб королевства. Однако Эстерхази настаивал на том, чтобы
Ibid. Op.cit. 414. l.
Ibid.
21
Ibid. 415. l.
22
Ibid. 415‒416. l.
23
Ibid. 414. l.
24
Ibid. 412, 415. l.
19
20

Проект реформы государственного собрания 1637 года…

241

Жалобы представлялись на рассмотрение Его Величества только
после его пропозиций 25.
Надора не устраивало и то, что Жалобы королевства, как документ, слишком обширны и включают много лишнего. Эту проблему он увязывал с законами, которые, по его словам, в большом
количестве принимаются, но плохо исполняются. Очень корректно, но весьма прозрачно автор «Мнения» в связи с этим намекал
на короля: он-де должен выполнять обещания, данные им самим
и предшественниками. Особое внимание Эстерхази обращал на
законы, в которых говорится об устранении «обид, нанесенных
свободам королевства и дворянства». Требования такого порядка
должны быть обязательно включены в Жалобы королевства. Но
частными жалобами не следует засорять общий документ и обременять Его Величество 26. По замыслу автора, это также должно
было бы способствовать большей динамичности собраний. Законы не соблюдаются не только королем, но и самими гражданами.
Поэтому, отмечал Эстерхази, собрания снова и снова принимают
законы, которые уже были изданы, но не исполнялись. Одну из
причин такого положения надор видит в отсутствии механизмов
исполнения принятых решений. В качестве одного из способов
борьбы с этим он предлагал обязать тех, кто наделен властью,
строго наказывать виновных в несоблюдении законов 27. Однако
многие законы сформулированы так, что смысл их остается темным, и они могут быть истолкованы по-разному. Такие законы
автор считал необходимым уточнять, их смысл разъяснять. Эта
задача возлагалась на королевских советников или самого короля.
Разрешение вопросов, связанных с судопроизводством и правосудием, поручалось надору и заседателям Королевской судебной
палаты, которые должны были руководствоваться предшествующими постановлениями – вплоть до того времени, когда этот
вопрос будет рассмотрен на очередном Государственном собрании 28.
Большое значение автор проекта придавал и составлению
новых законов, требуя их тщательной подготовки. Он жаловался
на то, что из-за бесполезной «словесной войны», затягивающей
время государственных собраний, новые законы принимаются
в оставшиеся дни в огромной спешке, без всякого порядка, пра Ibid. 416. l.
Ibid. 413. l.
27
Ibid. 419. l.
28
Ibid. 418. l.
25
26

242

Т.П. Гусарова

вил и обсуждения. Люди уже не в состоянии справиться с огромными расходами и «спешат домой так, как будто бы в Доме собраний случился пожар» 29. В отличие от сложившихся правил, его
проект предусматривал более длинную цепочку обсуждения статей: сначала все обладающие правом голоса совместно размышляют над тем, какие законы могут и должны быть приняты. Время
они не теряли, так как король в эти дни должен был быть занят
изучением Жалоб королевства и составлением ответа на них. Их
сменяет комиссия, выбранная из состава участников собрания
(24 депутата Нижней палаты, 4 барона и 2 прелата из Верхней палаты), а также из числа заседателей Королевской судебной палаты
во главе с персоналием. Эти последние, по замыслу Эстерхази,
должны были внести в работу комиссии так называемых компиляторов большую компетентность, поскольку среди них были
профессиональные юристы. Комиссия вырабатывала проект статей законов, который снова поступал на всеобщее обсуждение.
Только после этого законы утверждались собранием и направлялись на рассмотрение королю 30. Таким образом, в изложении
автора проекта все главные элементы Государственного собрания – королевские пропозиции, Жалобы сословий Королевства,
законы, инструкции послам – связывались и согласовывались
между собой, обеспечивая работе сословных форумов высокую
эффективность.
Однако все это требовало жесткой дисциплины и порядка,
обеспечению которых автор Меморандума также уделяет большое внимание, оговаривая мелкие подробности. Устанавливался
строгий временной регламент работы: на разработку каждой позиции выделялось определенное время – два-три дня, из-за чего
резко сокращались сроки проведения собраний. За их превышение депутаты наказывались: они оплачивали «сверхурочные» дни
из своего кармана 31. По-видимому, собрания венгерских сословий
проходили в такой накаленной обстановке, что надору пришлось
требовать от сословий уважительного отношения даже к Его
Величеству королю и императору, призывая их к сдержанности
и смирению 32. Если даже присутствие короля не останавливало
участников собраний, то по отношению друг другу они не считали нужным сдерживать эмоции даже в официальной обстановке.
Ibid. 423. l.
Ibid. 417. l.
31
Ibid. 424. l.
32
Ibid. 410. l.
29
30

Проект реформы государственного собрания 1637 года…

243

Надор намеревался бороться и с этим: за непотребное поведение
на заседаниях, крики, брань, пререкания, потасовки, прерывание
выступлений коллег виновник должен был предстать перед судебной комиссией, состоявшей из участников собрания, а в отдельных случаях даже перед судом короля, которые назначали бы
ему наказание 33. Не было порядка и в размещении участников на
заседаниях: каждый рвался в зал и из зала, обгоняя один другого,
толкаясь в дверях, стараясь занять местечко поудобнее, не взирая
при этом ни на заслуги, ни на чины, ни на общественное положение соседей. Для исправления ситуации надор составил план
размещения присутствующих на заседаниях и собирался ознакомить с ним собрание 34. Однако этот план, если он существовал,
не сохранился.
Особое внимание автор проекта уделил тому, кто может быть
депутатом, какими правами он обладает. Поскольку дворяне являлись ведущей политической силой в стране, то в Меморандуме он в основном говорит о послах от дворянских комитатов.
В соответствии с традицией избранниками комитатов становятся владетельные дворяне. Они избираются на комитатских дворянских собраниях в количестве, предусмотренном законом: 2‒3
человека. Под угрозой высокого штрафа Эстерхази не разрешал
принимать от избранного местным собранием депутата отказ от
посольства без серьезных на то оснований 35. С другой стороны,
он стремился пресечь и жадность дворянских комитатов, которые
из соображений экономии средств посылали на государственные
собрания одного человека вместо положенных двух или трех 36.
Содержание депутатов во время работы собрания обеспечивалось
установленными комитатами «командировочными». Эстерхази
не хотел бы видеть в числе депутатов от комитатов их должностных лиц – нотариев, вице-ишпанов, так как, по его мнению, они
в первую очередь блюдут местные, а не общие интересы. Исключал он из числа послов и юристов, объясняя это тем, что они, выполняя чьи-то поручения, заинтересованы в принятии большого
числа новых законов 37. Надору не нравилось и то, что бароны
порой лично не являлись на съезд, а посылали вместо себя своих представителей, которые не имели права заседать в Верхней
Ibid. 411. l.
Ibid. 412‒413. l.
35
Ibid. 425. l.
36
Ibid. 412‒413. l.
37
Ibid. 425. l.
33
34

244

Т.П. Гусарова

палате и были ограничены в депутатских правах 38. Свое желание увидеть на государственных собраниях как можно больше
депутатов, Эстерхази объяснял тем, что при малочисленности
собраний забота об общем благе и его продвижение возлагается
на небольшое число участников, которые принимают решения от
имени всей страны и всех живущих в ней дворян. А для этого
они должны быть выдающимися с точки зрения ума и других достоинств, а также понимания общего блага 39, что, естественно,
не всегда соответствовало действительности. Поэтому надор не
раз с ностальгией обращается к далекому прошлому, когда все
дворяне должны были лично присутствовать на государственных
собраниях королевства 40. Он считал, что только такие многолюдные собрания, которые даже не вмещались в закрытые помещения, а происходили в открытом поле 41, могли защитить интересы
страны и сословий, а принятые всей, а не несколькими десятками
ее представителей законы исполнялись. Таким образом надор, как
представитель венгерских сословий, с их помощью надеялся отстоять суверенитет королевства перед лицом чужой правящей династии. Конечно, подобный взгляд устарел, он не соответствовал
реалиям и потребностям эпохи. Сословные съезды с поголовным
участием вооруженных дворян XV в. были еще менее эффективны, чем представительные собрания XVI‒XVII вв., неспособные
решать современными методами стоявшие перед страной задачи.
Наряду с традиционными представлениями в проекте Эстерхази можно отметить и новые взгляды на депутатский корпус.
Это касается его отношения к Верхней палате, где заседала светская и духовная аристократия. Он выступал против того, чтобы
магнаты использовали свой высокий социальный статус, а также
политический вес и диктовали свои условия на государственных
собраниях. Надор исходил из того, что на этих форумах все послы и магнаты, т. е. члены Верхней и Нижней палаты обладают
равным правом высказывать свое мнение 42. А среди тех, кто имел
это право, Эстерхази отдавал предпочтение более опытным и му Ibid. 423. l.
Ibid. 421. l.
40
Ibid. 409. l.
41
Законы, обязывавшие дворян лично являться на государственные собрания,
действовали до середины XVI в., хотя данная практика стала изживать себя
за полвека до этого. Местом созыва этих государственных собраний было Ракошское поле вблизи от Буды (См.: Szende L. A Rákos mezei országgyűlések
története. Budapest, 2010).
42
Opinio // Salamon F. Op. cit. Old. 411.
38
39

Проект реформы государственного собрания 1637 года…

245

дрым участникам сословного форума перед знатными. Именно
в этом смысле он применял ходовое в то время выражение: мнения не подсчитываются, но взвешиваются. Не всем же, – читаем
в Меморандуме, – дана одинаковая способность судить, осмыслять и рассуждать. С опытом же и мудростью надор связывал возраст. Ему не нравилось такое положение дел, при котором мнение стариков значило ровно столько, сколько и мнение новичков,
особенно если они заседают в Верхней палате 43. Он считал, что
многие из тех, кто приглашен на собрание королевским письмом,
еще не достигли зрелого возраста, не обрели опыта в общественных делах, но уже берутся судить о них. Поэтому автор проекта
предлагал не давать таким молодым людям права высказывать
свое мнение и голосовать. По его разумению, знатная молодежь
должна, как и новички Королевской судебной палаты, только присутствовать на заседаниях, слушать выступления мудрых и опытных и учиться у них делу 44. Эстерхази полагал, что действенным
средством заставить депутатов и магнатов честно исполнять свой
гражданский долг на государственных собраниях и своей активной и быстрой работой способствовать «продвижению общего
блага» может стать непременное принесение ими клятвы. Суть
ее состояла в том, что участник собрания обязался радеть об общем благе, придерживаться правды и справедливости, быть беспристрастным, неподкупным, соблюдать порядок и дисциплину.
Ибо без присяги некоторые депутаты ничем не ограничиваются
и приезжают на собрания только для того, чтобы покричать. Особенно было бы желательным, чтобы присягали бароны, так как,
не будучи связанными никакими инструкциями и обязательствами, они и вовсе не чувствуют никакой ответственности ни перед
королем, ни перед нацией 45. Однако это требование Эстерхази не
распространял на молодых членов Верхней палаты, поскольку,
как упоминалось выше, отказывал им в праве голоса.
В своем стремлении ввести работу государственных собраний в строгие временные рамки надор был далек от того, чтобы
превратить их в послушное и бессловесное орудие центральной
власти. Каждый пункт повестки дня требовал ответственного
подхода и серьезного поэтапного обсуждения всеми участниками
Государственного собрания, его комиссиями и т. д. Этими мерами
надор хотел добиться не только того, чтобы венгры были услы Ibid. 420. l.
Ibid. 423. l.
45
Ibid. 421. l.
43
44

246

Т.П. Гусарова

шаны в Вене, но и стремился обеспечить активный диалог с властями. Между тем Эстерхази не смог обнародовать свой проект,
так как не получил на это разрешение Фердинанда III, на помощь
которого очень надеялся. Но даже если «Меморандум» и дошел
бы до Государственного собрания, вряд ли оно приняло бы его
к исполнению. Дело в том, что, рассчитывая на поддержку сословий (прежде всего дворянства) и в принципе, защищая их интересы перед короной, надор не пользовался их полным доверием изза того, что оказывал на них сильное давление и даже ущемлял.
Это проявлялось хотя бы в том, что он хотел нарушить налоговый
иммунитет привилегированных сословий, распространив и на
них финансовые тяготы по содержанию регулярной венгерской
армии. Кроме того, у него имелись принципиальные расхождения
в религиозном вопросе с Нижней палатой, состоявшей в своем
большинстве из протестантского дворянства, На первое место надор ставил задачи обороны, требуя подчинения им всех других,
в том числе касавшихся удовлетворения религиозных жалоб протестантов. Но протестанты не соглашались с этим, настаивая на
приоритете вопроса о вере. Эстерхази вел себя перед упорствующими протестантскими послами крайне грубо, бранился, угрожал им всеми карами, шантажировал. Но этим только отодвигал
от себя потенциальных союзников. В итоге он оказался между
двух огней: ни двор, ни венгерское дворянство не доверяли ему,
не принимали многочисленные предложения своего предводителя, хотя тот искренне стремился помочь родине, вывести ее из
тупика.
Государственное собрание 1637 г. прошло по сценарию, прямо
противоположному тому, который в своем Меморандуме представил надор. Протестантская часть собрания не только добивалась
первоочередного рассмотрения Жалоб королевства с включением
в них всех своих претензий религиозного содержания, что откладывалось от собрания к собранию. Они оформили их в самостоятельный документ и как «Жалобы протестантского сословия»
представили королю, вызвав бурю протестов всех официальных лиц, включая короля и надора, а также католической части
участников собрания. Обсуждение всех других вопросов было
поставлено ими в зависимость от религиозного. В конце концов
надолго затянувшееся собрание под угрозой роспуска в спешке
приняло несколько второстепенных законов, а религиозный во-

Проект реформы государственного собрания 1637 года…

247

прос был снова отложен до лучших времен 46. Разочарованный
и обиженный Эстерхази подал прошение об отставке (не первое
и не последнее), но ему было отказано. Двор нуждался в надоре,
который, несмотря на свою строптивость, сохранял верность династии и старался удержать в повиновении сословия.
Проект реформирования Государственного собрания 1637 г.
представлял собой часть политической программы Миклоша
Эстерхази, поставившего целью, с одной стороны, удержать
Венгрию от сползания до положения второразрядной провинции
наследственных владений австрийских Габсбургов, с другой –
уберечь ее от окончательного поглощения Османской империей
и изгнать турок из страны 47. Проект выглядит противоречиво,
как и вся деятельность надора. «Его» парламент (Государственное собрание) в целом еще имел облик, унаследованный от позднего Средневековья, и должен был обеспечивать сохранение режима властного дуализма, при котором диалог между обществом
и центральной властью осуществлялся, в первую очередь, через
сословия. Со стороны же сословий главным участником диалога оставалось дворянство. Апелляция Эстерхази к старым государственным собраниям с поголовным участием дворянства как
к эталону организации, в рамках которой могут формироваться
общественное мнение и создаваться законы, еще больше подчеркивают традиционализм позиции надора. Однако не только
Все перипетии Государственного собрания 1637 г. изложены в дневниках
его участников, изученных мною: Дердя Берени (Berényi György naplója az
1634/5-ik soproni és az 1637/8-ik évi pozsonyi országgyűlésekről / Közreadja
A. Komáromy // Történelmi Tár. Budapest, 1885. Old. 118‒143), Пала Семере
(Diarium Diaetae Posoniensis 1637. Georgii Barna et Pauli de Zemere Diarium
Diaetae Posoniensis a die 6. Novembris A. 1637. usque diem 7. Aprilis A. 1638.
deductum. P. 131‒161), Томаша Сирмаи (Diarium Diaetae Posoniensis Anni 1638
(ling. hung.). Desunt e MSS Diaetae Thomae Szirmai. T. 1. P. 161‒163), Даниэля
Матеи (Diarium Diaetae 1637 / Danielis Mathaei Ablegati Civitatis Bartphensis
Itinerarium Diaetae D. O.M.A). Три последних дневника не опубликованы, они
хранятся в Национальном Архиве Венгрии: Magyar Nemzeti Levéltár (MNL),
N 114. Archivum Regni. Kovachich Márton György gyűjteménye, köt. 1. Collectio
diariorum diaetalium inclyti Regni Hungariae auspiciis serenissimi Hungariae
Bohemiae Hereditarii Regii Principis Alexandri Leopoldi. Tomus diaria diaetae
Posoniensis.
47
Эта программа была изложена в многочисленных докладных записках – меморандумах (1627, 1630, 1634, 1642 гг. и др.). Ни одна из них официально не дошла до общественности, осев в семейном архиве Эстерхази (См.: Hajnal I. Op.
cit. 12, 27, 31‒32. l; Péter K. Op. cit. 73‒82. l.). Некоторые из «Opinio» были опубликованы только в XIX в. (См.: Galantai gróf Esterházy Miklós munkai. Eredeti
kéziratok és kiadások után a szerző életrajzával / Szerk. F. Toldy. Pest, 1852).

248

Т.П. Гусарова

Миклош Эстерхази как надор королевства не поднялся до иного осмысления механизмов сосуществования власти и общества.
Венское правительство, несмотря на свои абсолютистские «замашки», также еще было далеко от того, чтобы создать стройную и зрелую систему управления, в которой сословия, если и не
были бы исключены из участия во власти, то, по крайней мере,
были бы заметно отодвинуты от нее на задний план. Что касается
Венгерского королевства, то абсолютистские амбиции австрийских Габсбургов могли реализоваться там значительно медленнее, чем в других их владениях, из-за состояния постоянной войны с Османской империей, что ставило под вопрос сохранение
королевства под властью династии. Тем не менее некоторые идеи,
предложенные Миклошем Эстерхази в проекте реформ Государственного собрания, в случае их реализации, позволили бы поставить работу парламента на более современную основу. Среди
них выдвижение на первый план общегосударственных интересов вместо местных и частных; ответственность всех сторон
участников процесса, включая двор и лично короля, за результаты
своей деятельности; целесообразное и рациональное выстраивание в единую систему всех основных элементов, составляющих
работу съездов (королевских пропозиций, Жалоб сословий королевства, законов, инструкций послам); предпочтение, отдаваемое
деловым качествам участников собраний перед знатностью; соблюдение строгой дисциплины и профессиональной этики, являющихся признаком высокого уровня политической культуры.
БИБЛИОГРАФИЯ
Гусарова Т. П. Цена выбора: политическая карьера надора Миклоша Эстерхази // Человек XVII столетия / под ред. А. А. Сванидзе
и В. А. Ведюшкина. М., 2005. Ч. I. С. 106‒121.
Гусарова Т. П. Цена королевских визитов в Венгрию: Габсбурги на
государственных собраниях в первой половине XVII в. // Власть и ее
пределы в Средние века и раннее Новое время: Сборник научных статей / под ред. П. Ю. Уварова и С. К. Цатуровой; ИВИ РАН. М., 2015.
С. 52‒69.
Berényi György naplója az 1634/5-ik soproni és az 1637/8-ik évi
pozsonyi országgyűlésekről / Közreadja A. Komáromy // Történelmi Tár.
Budapest, 1885. 118‒143. l.
Conditiones pacis Turcicae anni 1606 // Corpus Juris Hungarici. Magyar
Törvénytár 1526‒1608. évi törvénycikkek / Magy., jegyz. D. Márkus.
Budapest, 1899. P. 986‒995.

Проект реформы государственного собрания 1637 года…

249

Demkó K. Az 1637‒38. iki pozsonyi országgyűlés történetéhez //
Századok. 1885. Évfolyam XIX. 223‒240, 317–326, 404–413. l.
Esztergomi érsekek 1001–2003 / Szerk. M. Beke. Budapest, 2003.
284‒295. l.
Eszterházy J. Az Eszterházy család és oldalágainak leírása. Budapest,
1901. Köt 1.
Galantai gróf Esterházy Miklós munkai: Eredeti kéziratok és kiadások
után a szerző életrajzával / Szerk. F. Toldy. Pest, 1852.
Fraknói V. Pázmány Péter: 1570–1637. Budapest, 1886.
Gecsényi L. Gazdaság, társadalom, igazgatás: Tanulmányok a kora újkor
történetéből. Győr, 2008. 271‒289, 339‒363, 379‒401.
Hajnal I. Eszterházy Miklós lemondása. Budapest, 1929. l.
Opinio seu Discursus Palatini ad Status et Ordines Regni de modalitate
celebrandorum publicorum Comitiorum, ijusdem statibus et Ordinibus in
Comitijs Posoniensibus Anni 1637. exhiberi destinata // Salamon F. Kisebb
történelmi dolgozatai. Budapest, 1889. 25‒36. l.
Ötvös L. Az 1637–38. évi országgyűlés. Budapest, 1914.
Pacificatio Viennesis anni 1606 // Corpus Juris Hungarici. Magyar
Törvénytár 1526‒1608. évi törvénycikkek / Magy., jegyz. D. Márkus.
Budapest, 1899. P. 958‒985.
Pálffy G. The Kingdom of Hungary and the Habsburg Monarchy in the
XVIth Century. New York, 2009. P. 89‒157.
Péter K. Esterházy Miklós. Budapest, 1985. (Magyar História).
Salamon F. Rendi országgyűléseink jellemzéséhez // Salamon F. Kisebb
történelmi dolgozatai. Budapest, 1889. 400‒430. l.
Szende L. A Rákos mezei országgyűlések története. Budapest, 2010.
Zsilinszky M. Az 1637/38-ki pozsonyi országgyűlés történetéhez.
Budapest, 1885.

УДК 94(420)“15/16”

О. В. Дмитриева
ТЕОРИЯ ПАРЛАМЕНТСКОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА
В АНГЛИИ XVI – НАЧАЛА XVII века
В статье рассматриваются теоретические воззрения на принципы представительства в Англии XVI–XVII вв. Английская теоретическая модель представительства основывалась на идее метафорического воплощения всей нации
в парламенте, а также на представлении о депутате как независимой личности,
адвокате или поверенном, наделенном plena potestas, действующем в интересах
нации, но руководствующемся не императивным мандатом, а собственным суждением и опытом. Автор прослеживает влияние средневековых политических
теорий о функциях и предназначении парламента, а также ренессансных веяний
в политической культуре на формирование представлений об идеальном парламентарии.
Ключевые слова: представительство, представительные учреждения, парламент,
Англия XVI–XVII вв., политическая культура.

Теоретические воззрения на представительство в Англии раннего Нового времени коренным образом отличались от современного видения того, как и на основании каких принципов общество
делегирует своих депутатов в представительные учреждения.
Доктрина представительства в тюдоровскую эпоху основывалась
на тезисе о том, что в парламенте мистическим образом воплощалось политическое тело всего королевства, при этом депутаты не просто получали от нации определенные полномочия, но
и в буквальном смысле являлись ею 1. Многочисленные высказы1

Историки, занимающиеся собственно английским парламентом, практически не обращают внимания на это явление, поскольку оно относится скорее
к сфере политической теории, чем практики. На существование различных
теоретических моделей представительства и принципиальное отличие современного взгляда на «делегирование» прав избирателей депутатам от средневековой концепции «метафорического воплощения» применительно к различным представительными органам одним из первых указал Пол Фридланд,
занимавшийся Францией конца Старого порядка (Friedland P. Political Actors:
Representative Bodies and Theatricality in the Age of the French Revolution.
Ithaka; N. Y., 2002), но его подход заинтересовал главным образом, франковедов (См., в частности, работу Дэвида Белла: Bell D. A. The Unrepresentable
French? // Realities of Representation / Ed. by M. Jansson. N.Y.; Basingstoke, 2007.
P. 75–92), оставив равнодушными историков английского парламента, увлеченных чисто институционными штудиями. Существует работа Дж. Элтона,

Теория парламентского представительства а Англии…

251

вания современников на этот счет свидетельствуют о широком
распространении в политико-юридической мысли того времени
теории «мистического воплощения». Так, известный государственный деятель Томас Смит писал: «Парламент представляет
и обладает властью всего королевства, как его главы, так и тела.
Ибо предполагается, что здесь присутствует каждый англичанин, либо лично, либо через своих уполномоченных и адвокатов
(by procuration and attoneys) [курсив здесь и далее наш. – О.Д.],
какого бы высокого положения, статуса, достоинства или ранга
он ни был, от государя (будь то король или королева) до самого
последнего человека в Англии» 2. Почти дословно повторяет эту
мысль юрист и парламентарий У. Ламбард: «поскольку каждый
человек, от величайшего до самого малого присутствует здесь
лично или через поручителя, с полным основанием говорят, что
каждый связан тем, что исходит от этого собрания», т. е. принятыми им законами 3. Быть может, в наиболее наглядной и парадоксальной форме утверждение о том, что парламент и есть все
королевство, фигурировало в трактате антиквария и депутата парламента от Эксетера Джона Хукера, который сформулировал свое
определение этого института таким образом, что у него меньшее
вмещало большее. По его словам, парламент «состоит из всего
королевства, разделенного на три сословия» 4.
название которой, казалось бы, обещает обращение к вопросу о теоретических
воззрениях на представительство в Англии, однако она посвящена не столько
идеям и представлениям, сколько социальным и политическим реалиям, связанным с выборами. – Elton G. R. «The Body of the Whole Realm»: Parliament and
Representation in Medieval and Tudor England. Charlottesville. 1969. (Jamestown
Essays on Representation).
2
Smith Th. De Republica Anglorum: A Discourse on the Commonwealth of England.
Shannon, 1972. P. 48–49.
3
«…for as much as every man, from the highest to the lowest, is there either in
person, or by procuration; therefore of right reason, every man is said to be bound
by that which doth passe from such an Assembly» (Lambarde W. Archeion, or,
A Discovrse Upon the High Courts of Ivstice In England / Composed by William
Lambard, of Lincolnes Inne, Gent. L., 1635. P. 248.)
4
«The Parliament is the highest, cheefest, and greatest Court that is or can be within the
Realme for it consisteth of the whole Realme, which is devided into three estates…»
(Hooker J. The Order and Usage how to keep a Parlement in England in these dayes,
collected by John Vowel alias Hooker gentleman, one of the Citizens for the Cittie
of Exeter at the Parlement holden at Westminster Anno domine Elizabethae reginae
decimo Tertio. 1571 // Snow V. F. Parliament in Elizabethan England: John Hooker’s
Order and Usage. New Haven; L., 1977. P. 181.)

252

О.В. Дмитриева

Очень четко мысль о том, что в парламенте в буквальном смысле собирается общество в целом, проводил в 1585 г. лорд-казначей У. Берли, благодаривший королеву за то, что та «созвала все
ее королевство, пригласив ее сословия в парламент» 5. Спикер
Кр. Йилвертон в 1598 г. также говорил о том, что по приказу государыни здесь «собралось все королевство, представленное парламентом» 6. Ту же идею мы встречаем и у религиозного полемиста
Ричарда Хукера, утверждавшего, что «парламент – это поистине
тело всего королевства, он состоит из короля и всех, кто ему подчиняется в этой земле, ибо все они здесь присутствуют, либо
собственной персоной, либо в лице тех, кому они добровольно
передали свое собственное право» 7.
Топос о парламенте как воплощении политического тела нации обрел законченную форму у выдающегося юриста, спикера
парламента Э. Кока, охарактеризовавшего этот орган, где собираются король со всеми сословиями, как «великую корпорацию
или политическое тело королевства» 8. Образ этого института как
единого тела, главой которого является монарх, а лорды и депутаты нижней палаты служат его глазами, ушами, руками, и т. д.,
помогая ему справляться с многообразными задачами по поддержанию политического организма, неоднократно фигурировал
в парламентских текстах и выступлениях самого разного рода.
Таким образом, в политическом дискурсе того времени парламент представал как метафорическое воплощение королевства
и всего сообщества населявших его подданных. Любопытно, однако, что наряду с подобными утверждениями, относившимися
к этому институту в целом, определение «тело всего королевства»
встречается и применительно к одной лишь палате общин. Строго говоря, такое утверждение было некорректно, поскольку ком British Library. Lansdowne MS 104. F. 151v; Proceedings in the Parliaments of
Elizabeth I. L.; N. Y., 1995. Vol. II: 1584–1589 / Ed by T. E. Hartley. P. 23.
6
«According …to your Majestie’s most wise and princely commaundement…hath
the whole estate of your kingdome (represented here by Parliament) assembled»
(Proceedings… Vol. II. P. 197–198.)
7
«…it is even the body of the whole realm; it consisteth of the king and of all
that within the land are subject unto him; for they all are there present, either in
person or by such as the voluntarily have derived their very personal right unto»
(Hooker R. The Laws of Ecclesiastical Polity // Idem. Works / Ed. by J. Keble:
3 vols. Oxford, 1888. Vol. III. P. 408–409.)
8
«…the great corporation or a body politick of the kingdome» (Coke E. The Fourth
Part of the Institutes of the Laws of England: Concerning the jurisdiction of the
courts / Authore Edwardo Coke, J. C. Milite. L., 1797. P. 1.)
5

Теория парламентского представительства а Англии…

253

монеры никак не могли воплощать в себе всю совокупность государства или общества, не имея права говорить от имени духовных
и светских лордов или короля. Однако в пылу дебатов, преисполненные чувства собственного достоинства, связанного с тем, что
именно они представительствовали от большей части населения,
депутаты нижней палаты настаивали на том, что они и являются
«политическим телом королевства». Подобное заявление было
сделано депутацией нижней палаты перед лицом лордов в полемике о субсидиях в 1593 г.9 В тот момент лорды предпочли «не
заметить» явного преувеличения, содержавшегося в самоопределении коммонеров, и не стали оспаривать этого тезиса. Порой
и королева, заигрывая с нижней палатой, упоминала о том, что
коммонеры воплощают собой все королевство 10.
Понять логику коммонеров, претендовавших на то, что нижняя палата может служить воплощением всего королевства, помогает трактат парламентария Артура Холла, в котором он рассуждает о том, что к палате общин наряду с джентри принадлежат
и младшие сыновья знати, пока живы их отцы, занимающие места в палате лордов, и в широком смысле – все потомство аристократии, считающееся джентльменами 11. Таким образом, нижняя палата выступает от имени не только всего нетитулованного
дворянства, но и нобилитета. (При этом, правда, по-прежнему
оставался открытым вопрос о представительстве от духовенства
и от лица самого монарха, которое палата общин все же не могла
осуществлять) 12.
«...to ourselves we reserved our priviledge as being the boddie of the realme»
(Proceedings in the Parliaments of Elizabeth I. L.; N.Y., 1995. Vol. III: 1593–1601 /
Ed by T. E. Hartley. P. 116.)
10
В ответ на петицию нижней палаты 28 января 1563 г. она сказала: «Мои общины, которые, как я полагаю, я могла бы назвать всем королевством, поскольку
они, как я слышала, во всех делах, связанных с парламентом, дают общее
согласие тем, кто здесь собрался» (Proceedings… Vol. I. P. 94.)
11
«…are chosen by the whole Commons of the Realm, under which name is
understood… not only the artificer, the Begger, the yeoman, the husbandman, and
all the whole, all of those sorts; bur also the universal gentry and many of the
nobility by Birth, who are not Barons of the higher house» (An Admonition by the
Father of F.A. to him being a Burgesse of the Parliament for his better Behaviour
therein // Miscellanea Antiqua Anglicana, or a select collection of curious Tracts,
illustrative of the History, literature, manners and biography of the English Nation.
L., 1816. Vol. I. P. 80, 81.)
12
Весь пассаж у Холла, посвященный представительному характеру нижней
палаты, был проникнут стремлением к утверждению высокого престижа коммонеров, наделенных, по его словам, властью той силой, которая была самой
многочисленной в королевстве, и без которой не могли бы существовать ни
9

254

О.В. Дмитриева

Логическим следствием концепции метафорического воплощения всего королевства в парламенте было представление о том,
что принятые им статуты имеют обязывающую силу и должны
безоговорочно «связывать» всех, от государя до самого ничтожного члена общества, поскольку они приняты с согласия и в присутствии всего политического тела. Подобного рода утверждения –
общее место, встречающееся практически у всех, кто писал или
публично рассуждал о природе статутного права 13. Сошлемся на
мнения некоторых из них. Томас Смит сформулировал этот политический топос следующим образом: «согласие парламента принимается за согласие каждого человека» 14. После принятия статута не имеет смысла оспаривать его, подданным остается лишь
принять закон и подчиниться ему 15. Лорд-канцлер Кристофер
Хэттон в трактате о природе парламентского законодательства
утверждал, что акт парламента всегда направлен к общему благу
и связывает всех подданных, поскольку «согласие каждого человека в Англии воплощается в персонах, собравшихся здесь» 16.
Идея того, что решения парламента, прошедшие экспертизу представителей всех слоев общества, получают силу и высочайший
авторитет, хорошо выражена у Э. Кока. Прибегая к метафоре органического тела, предел силы которого (ultimum potentiae) достигается, когда все его члены и нервы напряжены в едином порыве,
автор уподобляет ему политическое тело парламента, в котором
заодно действуют король, лорды и коммонеры, результатом чего
является «высшая мудрость» (ultimum sapientiae) 17.
монарх, ни сами лорды. «…you have your authority of the greatest in number, the
mightiest de se in force, and by whome the Prince is maintained, the country from
age to age manured and peopled, and the Lordes remaine Lordes, whose rentes and
services could not be due without them» (Admonition… P. 82.)
13
«…every of which estates are subiect to all such orders as are concluded and established
in Parliament» (Hooker J. Oder and Usage. P. 181; Lambarde W. Archeion. P. 245.)
14
« And the consent of the Parliament is taken to be everie mans consent» (Smith Th.
Op. cit. P. 49.) В другом месте он повторил, что парламент символизировал
всеобщее согласие. «…parliament (which is the whole universall and generall
consent and authority aswell of the prince as of the nobilitie and commons, that is
to say, of the whole head and bodie of the realme of England)» (Ibid. P. 63.)
15
«…whereupon justlie no man can complaine, but must accommodate himself to
finde it good and obey it» (Ibid. P. 48.)
16
«…every mans consent in England is imployed in the persons there assembled».
(A Treatise Concerning Statutes, or, Acts of Parliament and the Exposition thereof.
Written by Sir Christopher Hatton, Late Lord Chancellour of England. L., 1677.
P. 5.)
17
Coke E. The Fourth Part of the Institutes. P. 2–3.

Теория парламентского представительства а Англии…

255

С концепцией метафорического воплощения в парламенте
всей нации было тесно связано восприятие депутатами их миссии. Отголоски теории «воплощения» явно ощущались в том, как
парламентарии трактовали свои задачи. С этой точки зрения представляет интерес выступление депутата У. Хэйквилла в 1601 г.
в полемике о законопроекте, затрагивавшем интересы торговцев.
Он начал с того, что сам никогда ничем не торговал, и не имеет
опыта в этом деле, но депутаты должны уметь поставить себя на
место других. «Мы обязаны отрешиться от собственной персоны
и примерить на себя другие роли и переживания тех, от чьего
имени мы говорим, ибо они говорят через нас. Если обсуждаемое дело касается бедных, пусть тот, кто выступает, представит
себя бедняком. Порой он должен стать юристом, порой – художником, иногда купцом, а иногда – бедным ремесленником» 18. То
есть депутатам предстояло забыть о собственном статусе и жизненных обстоятельствах, и, мобилизовав социальное воображение, «вчувствоваться» в ощущения людей, интересы которых
они представляли, в буквальном смысле «воплотиться» в других,
чтобы принять справедливые и полезные для всех законы. Сходный мотив звучал и в трактате А. Холла, когда, говоря о тех, кого
представляет палата общин, он упомянул наряду со «всем джентри» два противоположных социальных полюса, чьи интересы,
тем не менее, должны были учитывать депутаты, «это не только
ремесленник, нищий, йомен, земледелец», но и знать. По его словам, это «все и каждый», люди «всех разрядов» 19.
Идея представительства от общин всего королевства, разумеется, предполагала заботу о нуждах собственного местного или
профессионального сообщества, о ближних и соседях. Спикеры
не раз упоминали о том, что те вверяли депутатам свои жизни,
жизни их жен и детей, а также свою собственность 20. Патетические пассажи о том, что парламентарии ответственны за судьбы
своих сограждан – общее место в дебатах и текстах, выходивших
из-под пера депутатов 21. Однако при этом важной особенностью
английской модели представительства было то, что парламентарии, действуя от имени своих сограждан, вовсе не были обязаны
буквально следовать каким-то инструкциям, наказам, «озвучи Proceedings… Vol. III. P. 499.
Admonition by the father of F.A. P. 81.
20
См. такой пассаж в речи Онслоу в 1567 г.: BL. Cotton Titus F I. F. 118;
Proceedings… Vol. I. P. 168.
21
См., в частности: Admonition… Р. 82–83.
18
19

256

О.В. Дмитриева

вая» мнения конкретной социальной группы или корпорации. Их
отношения с «электоратом» никогда не описывались в терминах
«подотчетности». Они должны были, полагаясь на собственный
разум и опыт, вырабатывать меры и законы, объективно направленные на благо тех, кто их послал, при этом понимание депутатом и его «электоратом» того, в чем именно заключается это
благо, могло и не совпадать. Однажды делегировав свое право
говорить «от их имени и предвидеть то, что необходимо» 22, «избиратели» были вынуждены смириться с теми законами, которые
счел нужным принять высший коллективный разум парламентариев, «высшая мудрость», выражаясь словами Э. Кока. Таким
образом, депутаты говорили не столько «от имени» населения,
сколько за него. Это явственно прослеживается, например, у Холла, призывавшего воображаемого парламентария осознать, какое
великое множество людей будет связано решением тех немногих,
кто собрался в палате общин 23.
Большинство упомянутых выше политических писателей или
ораторов, говоря о представительстве и роли парламентариев, характеризовали ее, прибегая к юридической терминологии, в частности к понятию «procuration» (ведение дел по доверенности, которое осуществляется профессиональным юристом в интересах
его клиента). Другой распространенный термин, применявшийся
к депутатам парламента – «адвокаты». В обоих случаях поверенный или адвокат руководствуются своими профессиональными
знаниями, чтобы отстоять интересы клиента, но отнюдь не следуют прямым указаниям последнего, поскольку юристы по определению лучше знают, в чем состоят благо и выгода, не всегда
очевидные ему самому. Подобно адвокатам депутаты наделяются
всей полнотой власти – plena potestas и свободой действий, по
собственному разумению выступая или давая согласие от имени
тех, кем они посланы 24.
« …in their behalf to foresee and take ordere in and for all thinges necessarye…»
(Ibid.)
23
«Your number of Parliament now you see in your house are fewe to the huge multitude of them whose consents are bounden by your agreement» (Admonition… P. 82.)
24
Подробнее об этом см.: Edwards J. G. The Plena Potestas of English Parliamentary
Representation // Historical Studies of the English Parliament / Ed. by E. B. Fryde,
E. Miller: 2 vols. Cambridge, 1970. Vol. I. P. 136–149; Payling S. J. County
Parliamentary Elections in Fifteenth-Century England // Parliamentary History.
1999. Vol. 18, pt. 3. P. 239; Elton G. R. «The Body of the Whole Realm». P. 26;
Dean D. V., Jones N. L. The Parliaments of Elizabethan England. Oxford, 1980.
P. 2–4; Jones N. Parliament and the Political Society of Elizabethan England //
22

Теория парламентского представительства а Англии…

257

Концепция plena potestas депутата в противовес принципу
императивного мандата, который тот получает от сословий или
иных корпораций, направляющих его в парламент, – одна из основополагающих характеристик английской модели представительства в эпоху раннего Нового времени. Впервые понятие «plena
potestas» применительно к парламенту встречается в тексте приглашения на сессию 1295 г., в котором депутатам приказывали
явиться с подобными широкими полномочиями, дабы впоследствии это обязало тех, кто их послал, соблюдать принятые в ходе
сессии решения. В бурной политической истории средневековых
парламентов, в особенности в периоды острых конфликтов с монархами, известно немало случаев, когда графства или города
жестко предписывали депутатам ту или иную линию поведения
или указывали предельную сумму налогов, на которую можно
было дать согласие. Тем не менее со временем возобладала иная
тенденция: к XVI в. концепция депутата как «поверенного» его
«избирателей» уже окончательно вытеснила представление о нем
как «рупоре» и покорном выразителе их воли.
Эти представления хорошо иллюстрировали дебаты 1592/93 г.
вокруг скандального случая с депутатом Томасом Фитцгербертом,
объявленным вне закона. Рассуждая о том, может ли он исполнять свои депутатские обязанности, профессиональные юристы
апеллировали к тому, что английские законы не запрещают человеку, объявленному вне закона, представлять интересы другого
лица, быть его душеприказчиком или выступать адвокатом 25, тем
самым, проводя прямую параллель между функциями парламентария и юридического советника.
Представление о депутате как о государственном муже, руководствующемся главным образом своим разумом, опытом, и не
связанном формальными наказами или волеизъявлением социальной группы или местного сообщества, пославшего его в Вестминстер, было обусловлено всей совокупностью теоретических
воззрений того времени на природу самого парламента и его основные функции. Независимость суждений требовалась от депутатов в силу того, что они считались членами «Высокого совета»
королевства, обязанностью которых было обеспечить государя
наиболее взвешенными и беспристрастными рекомендациями.
Tudor Political Culture / Ed. by D. Hoak. Cambridge, 2002. P. 226–242, в особенности – p. 230.
25
D’Ewes S. The Journals of All the Parliaments during the Reign of Queen Elizabeth,
both of the House of Lords and House of Commons. L., 1682. P. 480.

258

О.В. Дмитриева

Это предполагало способность осмыслять проблемы управления
в общегосударственном масштабе, отрешившись от узкокорпоративных, сословных или профессиональных интересов. Представление о парламенте как «Высоком суде» и роли депутатов
как судей также предполагало их независимость и беспристрастность, в особенности в делах, в которых оказывались затронуты
интересы близких им сообществ. Таким образом, в теории парламентарии как «адвокаты», «судьи» и «советники земли» были
призваны в первую очередь заботиться об общем благе, безопасности и процветании страны в целом, а не выступать ходатаями
от местных сообществ или заинтересованных групп 26.
В сложной системе представлений депутатов об их ответственности одновременно перед соседями, локальными сообществами,
государством в целом, особое место занимала идея долга по отношению к монарху. Верноподданническая риторика пронизывала
парламентский дискурс елизаветинской поры, в чем можно убедиться на материале официальных речей в начале работы сессии.
Сам ее созыв определялся, как говорилось в повестках о выборах,
необходимостью в первую очередь посовещаться «о делах государя и его дома». Тема долга в отношении монарха неизменно
присутствовала и в дальнейших парламентских дебатах любого
уровня. Депутаты отдавали себе отчет в том, что государь занимает доминирующее место в политической системе, являющейся
отражением божественного миропорядка и гармонии, он – глава
социальной иерархии, к которой принадлежали все собравшиеся в парламенте, источник их политических и административных полномочий 27, и их задача как магистратов – обеспечивать
поддержание существующего порядка. Подобное видение своей
миссии также способствовало осмыслению ее скорее в «общегосударственном», «национальном», чем локальном измерении.
Наконец, нельзя обойти вниманием и присущее большинству,
но в особенности пропуритански настроенным «благочестивым»
депутатам, чувство личной ответственности перед Богом, даро См., например, пассаж на эту тему у А. Холла, заявлявшего, что главная
цель депутатов – процветание их страны. О том, что в данном случае имеется в виду именно Англия, а не те графства, откуда прибыли парламентарии,
свидетельствует дальнейший текст, в котором автор пространно рассуждает
о патриотизме у других народов, не наделенных такими благами, которые предоставляет своим подданным Англия (Admonition. P. 87).
27
См., в частности, пассаж у Т. Смита о том, что король как глава политического тела распределяет свою власть среди прочих членов администрации.
Smith Th. Op. cit. P. 63.
26

Теория парламентского представительства а Англии…

259

вавшим им высокий социально-политический статус и роль «естественных лидеров» в их «округах». (Сошлемся здесь на полемику
о парламентской свободе слова, в которой явственнее всего звучала тема личной ответственности каждого парламентария как
христианина и всех их вместе как магистратов и советников монарха перед Богом). Трудно не согласиться с мнением Н. Джонса,
заметившего, что в восприятии депутатов источником их политической власти и полномочий была не столько воля «электората»,
сколько Провидение, поставившее их на высокие посты в общей
иерархии порядка и власти, благодаря чему они оказались в Вестминстере. В определенной степени главным «электором», перед
которым они несли самую серьезную ответственность, был не
кто иной, как Господь 28. Богобоязненность – не просто одно из
моральных качеств, которым следовало обладать депутату в глазах его сограждан, она, по их мнению, обеспечивала справедливость, мудрость и милосердие принятых законов, согласующихся
с божественной волей, т. е. представлялась фундаментом парламентского законотворчества 29.
Теоретические взгляды на характер представительства оказали глубокое влияние на формирование образа идеального депутата и критериев, которым он должен был удовлетворять. Структура парламентского ритуала предоставляла немало возможностей
высказаться по поводу качеств тех, кто составлял это «благородное собрание» 30. Анализ дискурса официальных речей и дебатов
позволяет реконструировать идеализированный образ парламентария. Это независимая личность, благочестивый государственный муж, римский «сенатор», «отец отечества», беспристрастный судья и надежный советник, самыми важными качествами
и неизменно повторяющимися характеристиками которого являлись мудрость, зрелось суждений, верность государю и патриотизм. В набор политических добродетелей депутата входили образованность и элоквенция, однако, как подчеркивал Ф. Онслоу,
Jones N. Parliament and the Political Society. P. 235.
А. Холл, оговорив, что есть множество тем, связанных с верой, которые можно затронуть, давая наставление будущему депутату, заметил, что «страх перед Господом» и «милосердие к ближнему своему» это главное среди качеств,
которое хотят непременно видеть в депутате его «избиратели». (Admonition.
P. 82.) Чуть ниже он еще раз суммировал то, чем должен руководствоваться
депутат в своей деятельности – е стественными склонностями, божьими заповедями, собственной пользой, долгом перед государем и страной. (Ibid. P. 99.)
30
«Noble assembly» – выражение спикера Онслоу в 1566 г. (Proceedings… Vol. I.
P. 168.)
28
29

260

О.В. Дмитриева

избирали их не за красноречие, а за мудрость и рассудительность
(wisdome and discresione) 31. Именно этот каталог достоинств позволил спикеру назвать своих коллег «цветом» королевства и его
«отборными членами» 32.
Подобные определения были настолько распространенными,
что подталкивали одаренных парламентских ораторов к поискам
новых образов для выражения того же комплекса идей. Э. Кок,
характеризуя идеального парламентария, неожиданно обратился
к аристотелевскому трактату о животных, сравнив хорошего депутата со… слоном. «Каждый член этой палаты, будучи советником,
должен обладать тремя качествами слона: во‑первых, тот лишен
желчи 33, во‑вторых, он не слишком подвижен и не может склоняться, в‑третьих – у него самая острая и совершенная память. Эти
свойства… должны быть у каждого члена этого высокого совета
парламента. Во-первых, он должен быть лишен желчи, то есть злобы, мстительности, горячности и зависти – in elephante melancholia
transit in nutrimentum corporis 34. Любая склонность к беспокойству
(в случае, если таковая возникнет) должна идти на пользу всему
телу, общему благу. Во-вторых, он должен быть постоянным, непеременчивым, несгибаемым и не сворачивать с истинного пути,
из-за страха, наград или милостей, а в суждениях – из почтения
к какой-нибудь персоне. В-третьих, у него должна быть… хорошая
память, чтобы, не забывая о прошлых бедствиях, они могли предотвращать грядущие опасности… К этому мы добавим еще два
свойства, присущие слонам: первое это то, что хотя они maximae
virtutis et maximi intellectus – обладают величайшей силой и величайшим интеллектом 35, tamen gregatim simper incedunt, они склонны
См. параллель этому утверждению у А. Холла: «not expecting commendation
by eloquence and Oratory words, rather than by substance of direct matter, reason,
and truth» (Admonition… P. 82).
32
Ibid. P. 168.
33
Согласно Аристотелю, «слон… имеет печень безжелчную, но если она будет разрезана в том месте, где прирастает желчь у имеющих ее, то вытекает
желчеподобная жидкость в большем или меньшем количестве» (Аристотель.
История животных (II: XV, 67) // Он же. История животных. М., 1996. С. 118.)
34
«У слона меланхолия превращается в пищу для тела».
35
«Самое кроткое и ручное из всех диких животных – слон, ибо он многому
научается и многое понимает, научается даже приветствовать царя. Он обладает острыми чувствами и превосходит других животных … разумением»
(Аристотель. История животных. IX: XLVI, 235 // Там же. С. 390–391.). Обращает на себя внимание, что Э. Кок заимствует у Аристотеля лишь то, что
характеризует слона как сильное и несгибаемое животное, опуская упоминания о том, что его легко приручить и заставить склоняться перед правителем.
31

Теория парламентского представительства а Англии…

261

к общению и живут сообществами, ибо animalia gregalia non sunt
nociva, sed animalia solivaga sunt nociva – общественные создания,
которые собираются в стада, подобно оленям, овцам и т. д., безвредны, в то время как звери, ходящие в одиночку или по отдельности,
как медведи, лисы и др. – опасны и вредоносны. Второе – это то, что
слон philantropos, homini erranti viam ostendit 36, и этими качествами
должен обладать каждый парламентарий» 37. Симптоматична также
маргиналия на полях этого раздела, которую Кок заимствовал из
«Георгик» Вергилия, подчеркивавшая, какое значение бывший спикер палаты общин придавал независимости и бескомпромиссности
депутата, которого не заставят склониться и отступить, «ни фасции
народа, ни царский пурпур» (illum non populi fesces, non purpura
regum flexit).
В полемике о важных политических вопросах, о функциях
парламента, а также о значимости привилегии свободы слова
депутаты особо подчеркивали гражданское мужество и умение
отстаивать свои позиции, несмотря на давление «сверху», как
главные добродетели идеального парламентария, с образом которого они идентифицировали себя. С этой точки зрения особый
интерес представляет трактат А. Холла, в котором он задается риторическим вопросом о том, чего, собственно ждут от депутатов
те, кто их избирает? В ответ автор приводит длинный перечень
моральных качеств, которые сограждане хотят видеть у своего
представителя (он должен быть набожен, всей душой любить
свою страну и заботиться о ее процветании), но основной акцент
Холл делает на независимости суждений парламентария. Они
убеждены в том, что «вас не обманут приятные речи, не запугают
угрозами, не совратят взятками сильные мира сего», а с другой
стороны – «не прельстят подношения равных, не тронут их симпатия или дружба» 38.
Теоретические воззрения на депутата как независимого «адвоката», который может быть приглашен со стороны, чтобы наилучшим образом представить интересы «клиента», имели еще
одно важное следствие: они оправдывали повсеместное игнорирование устаревшего квалификационного требования, чтобы депутат непременно проживал в том округе, который он представлял. Эта практика привела к «нашествию» дворян на городские
парламентские места. При этом джентльмены и профессиональ Слон «человеколюбив и указывает заблудившимся людям дорогу».
Coke E. The Fourth Part of the Institutes… Р. 3.
38
Admonition… P. 82.
36
37

262

О.В. Дмитриева

ные юристы, становившиеся «горожанами», неизбежно оказывались носителями скорее «государственного», чем локального,
мышления. Апроприация ими городских мест способствовала
установлению более тесных связей между графствами и городами, провинцией и двором, и формированию единого национального политического пространства.
Сказанное выше не означало, что депутаты вовсе не ощущали связи со своим «избирательным округом», или что им было
совершенно чуждо чувство ответственности перед электоратом. При отсутствии императивного мандата от «избирателей»
и формальной подотчетности им, парламентарии, тем не менее,
ссылались на свою ответственность перед соседями и согражданами. Однако на рубеже XVI–XVII вв. эта тема возникала как
риторическая новация в конфликтных ситуациях, порожденных,
главным образом, спорами о налогообложении, когда депутатам
приходилось искать аргументы против чрезмерных фискальных
претензий короны. В теоретическом же плане доктрина мистического воплощения всей нации в парламенте не предполагала идеи
отчетности, ибо политическое тело во всей его полноте не могло
быть подотчетно само себе или одному из собственных членов.
Тем не менее эта по сути своей архаичная средневековая модель
представительства оказалась созвучной потребностям общества
и задачам управления в эпоху становления национального самосознания и формирования государства Нового времени, способствуя преодолению локализма и корпоративизма в пользу общенационального видения задач представительного органа.
БИБЛИОГРАФИЯ
Bell D. A. The Unrepresentable French? // Realities of Representation /
Ed. by M. Jansson. N. Y., Basingstoke, 2007. P. 75–92.
Coke E. The Fourth Part of the Institutes of the Laws of England: Concerning the jurisdiction of the courts / Authore Edwardo Coke, J. C. Milite.
L., 1797.
Dean D. V., Jones N. L. The Parliaments of Elizabethan England. Oxford, 1980.
Edwards J. G. The Plena Potestas of English Parliamentary Representation // Historical Studies of the English Parliament / Ed. by E. B. Fryde,
E. Miller: 2 vols. Cambridge, 1970. Vol. I. P. 136–149.
Elton G. R. «The Body of the Whole Realm»: Parliament and Representation in Medieval and Tudor England / Charlottesville, 1969. (Jamestown
Essays on Representation).

Теория парламентского представительства а Англии…

263

Friedland P. Political Actors: Representative Bodies and Theatricality in
the Age of the French Revolution. Ithaka; N. Y., 2002.
Hooker J. The Order and Usage how to keep a Parlement in England
in these dayes, collected by John Vowel alias Hooker gentleman, one of the
Citizens for the Cittie of Exeter at the Parlement holden at Westminster Anno
domine Elizabethae reginae decimo Tertio. 1571 // Snow V. F. Parliament in
Elizabethan England. John Hooker’s Order and Usage. New Haven; London,
1977.
Jones N. Parliament and the Political Society of Elizabethan England // Tudor Political Culture / Ed. by D. Hoak. Cambridge, 2002. P. 226–
242.
Hooker R. The Laws of Ecclesiastical Polity // Idem. Works / Ed. by
J. Keble: 3 vols. Oxford, 1888. Vol. III.
Lambarde W. Archeion, or, A Discovrse Upon the High Courts of Ivstice
in England. Composed by William Lambard, of Lincolnes Inne, Gent. L.,
1635.
Payling S. J. County Parliamentary Elections in Fifteenth-Century England // Parliamentary History. 1999. Vol. 18, pt. 3. P. 237–259.
Smith Th. De Republica Anglorum: A Discourse on the Commonwealth
of England. Shannon, 1972.

УДК 94(460)“14/15”

Г. С. Зеленина
ИЗОБРАЖАЯ ВЕДЬМУ: «ДУРНЫЕ ЖЕНЩИНЫ»
ИЗ ЧИСЛА «ДУРНЫХ ХРИСТИАН»
В ИНКВИЗИЦИОННЫХ ПРОЦЕССАХ*
В статье реконструируется образ парии позднесредневекового испанского городского социума, служившего ареной деятельности инквизиционного трибунала:
бедной одинокой женщины, «еретички», девиантно себя ведущей – злословящей, ссорящейся и лжесвидетельствующей, выпивающей и ворующей – путем
анализа повторяющихся мотивов в показаниях свидетелей защиты, отводящих
потенциальных свидетелей обвинения, и делается предположение о том, что эта
фигура по своим социальным функциям сродни героине синхронного феномена
охоты на ведьм, и если «ведьма» пыталась восстановить попранную в ее отношении справедливость путем «колдовства», то испанская марранка – путем
собственно обращения к инквизиции, которая, таким образом, могла восприниматься и служить инструментом решения социальных конфликтов.
Ключевые слова: Испания, Кастилия, инквизиция, евреи, марраны, конверсо,
гендер, ведьма, охота на ведьм.

ЕВРЕИ КАК ЖЕНЩИНЫ, КОНВЕРСО КАК ВЕДЬМЫ

Исследователи еврейской маскулинности среди прочих
симптомов ее альтернативности гегемонной фаллоцентричной
маскулинности отмечают характерное для внешнего, как правило, критического взгляда сближение еврейских мужчин с женщинами 1. Причем тезис о еврейской фемининности высказывался не
только мыслителями fin de siècle («евреи – женственная нация»,
«охотника с ружьём среди евреев нельзя себе представить», «”еврей верхом” – смешон и неуклюж, неловок и неумел, как и “баба
верхом”» 2), но и средневековыми наблюдателями: Жак де Витри
приписывает «вскричавшим “Кровь его да будет на нас”» фено* Исследование проведено при поддержке Российского научного фонда, грант

№ 15-18-00143.
1
Прежде всего см.: Boyarin D. Unheroic Conduct: The Rise of Heterosexuality and
the Invention of the Jewish Man. Berkeley, 1997; Rosen Zvi I. The Rise and Fall of
Rabbinic Masculinity // Jewish Studies: an Internet Journal. 2013. Vol. 12. P. 1–22.
2
Розанов В. В. В соседстве Содома: (Истоки Израиля) // Тайна Израиля: «Еврейский вопрос» в русской религиозной мысли конца XIX – первой половины
XX в. СПб., 1993. С. 247–256.

Изображая ведьму…

265

мены женской физиологии, а автор описания земли Иерусалимской и ее обитателей перечисляет среди последних «иудеев, людей упрямых, к войне неспособных еще в большей степени, чем
женщины» 3. Не одни хронисты Крестовых походов отмечали это
сходство и не исключительно в непригодности к военному делу
оно заключалось; так, евреи разделяли с женщинами роль опасных Чужих и как таковые порождали различные фобии, находившие визуальное и текстуальное выражение, в том числе в пиренейской культуре 4.
Если исследователи средневековой испанской литературы обнаруживают в ней параллелизм мизогинии и юдофобии, то применительно к позднему Средневековью и раннему Новому времени говорится уже о замещении первой второю. На неизбежный
вопрос: почему в Испании, стране католической – с сильной церковью и развитой инквизицией – и стране аграрной – с крестьянским сознанием и присущими ему фобиями, не было охоты на
ведьм, дается такой ответ: социальное напряжение и иные причины, приведшие к обвинению и демонизации женщин, социальные
и политические потребности, в других странах Европы удовлетворяемые преследованием оных, в Испании канализировались на
крещеных евреев – в них видели корень социальных бед, их старались исключить из общества, их обвиняли и их уничтожали 5.
Новая форма мизогинии – охота на ведьм – на Пиренейском полуострове оказалась вымещена новой формой юдофобии – охотой
на криптоиудеев; конверсо спасли женщин.
При этом нельзя сказать, что в Испании совсем не преследовались женщины по обвинению в ведовстве, преследовались 6;
также нельзя сказать – и об этом и пойдет речь далее, – что среди
Jacques de Vitry. Historia Hierosolymitana abbreviata: Historia orientalis. Paris,
2005. P. 82; О земле Иерусалимской и ее обитателях // Царствие небесное: Легенды крестоносцев XII–XIV вв. / сост. Н. Горелов. СПб., 2006. С. 152.
4
Goldberg H. Two Parallel Medieval Commonplaces: Antifeminism and Antisemitism
in the Hispanic Literary Tradition // Aspects of Jewish Culture in the Middle
Ages / Ed. P. Szarmach. Albany, 1979. P. 85‒119; Souviron López B. Retórica de la
misoginia y el antisemitismo en la ficción medieval. Málaga, 2001.
5
Haliczer S. The Jew as Witch: Displaced Aggression and the Myth of the Santo Niño
de La Guardia // Cultural Encounters: The Impact of the Inquisition in Spain and
the New World. California, 1991. P. 146–156; Cavallero C. Brujería, superstición y
«cuestión conversa»: Historias de construcción de «otros-cristianos» // Anuario de
Estudios Medievales. 2011. Vol. 41, N1. P. 343–373.
6
См., например: Fernández Álvarez M. Casadas, monjas, rameras y brujas: La
olvidada historia de la mujer española en el Renacimiento. Madrid, 2002. P. 287–
324; Campagne F. Witch or Demon? Fairies, Vampires and Nightmares in Early
3

266

Г.С. Зеленина

конверсо не было женщин, что они неразличимы в источниках,
что они никак не выделялись на фоне мужчин.
«ДУРНЫЕ ХРИСТИАНКИ»

Нотариусы инквизиционного трибунала пишут параллельно
два текста, состоящих преимущественно из вопросов свидетелям
и их показаний: текст обвинения и текст защиты. Совокупность
таких текстов одного трибунала или даже инквизиции того или
иного периода и региона в целом создает нарратив обвинения или
нарратив защиты со своими типичными мотивами, сюжетами, образами.
Оба нарратива высоко стандартизированы и в этих стандартных, от показания к показанию, от дела к делу повторяющихся фрагментах, очевидно, не слишком достоверны, и наоборот,
в уникальных, индивидуальных историях – скорее, деталях – вероятно, достоверны. Нарратив обвинения, инкриминируя подследственным списки одних и тех же иудейских практик, конструирует образы «дурных христиан» и «дурных христианок»
(в представлении противной стороны, в том числе еврейской
историографии, это будут образы героев – мучеников за веру).
Нарратив защиты с целью отвести как можно больше потенциальных свидетелей обвинения (tachar) инкриминирует им списки преступлений и проступков (обман, воровство, оскорбление,
драка и проч.) и дурных качеств (бедность, пьянство, лживость,
развратность и проч.) и тем самым конструирует образ дурных
соседей. И женские имена если не преобладают, то и не уступают
мужским в обоих нарративах.
В отличие от патриархальной еврейской нарративной традиции, лишь иногда фиксирующей женское присутствие в событиях
и процессах истории народа, в том числе в инквизиционных преследованиях («немногие из них умерли как евреи, и из этих немногих большинство составляли женщины» 7), инквизиционные
документы рисуют картину заметного женского участия в марранизме и во взаимодействии с инквизицией: женщины сами
практиковали иудейские нормы и ритуалы, организовывали соModern Spain // Acta Ethnographica Hungarica: An International Journal of
Ethnography. 2008. Vol. 53, N2. P. 381–410.
7
Marx A. The Expulsion of the Jews from Spain: Two new accounts // The Jewish
Quarterly Review. 1908. Vol. 20. P. 252.

Изображая ведьму…

267

циальное пространство для соблюдения тех или иных заповедей,
передавали знания и навыки младшим родственницам и более
широкому кругу конверсо и конверс, выступая основными трансляторами традиции 8; их арестовывали не реже мужчин, они как
каялись и получали примирение с церковью, так и повторно впадали в ересь и восходили на костер или же бежали и тогда бывали
сожжены в изображении.
Представить статистику присутствия женщин в рядах преследуемых «еретиков» нелегко: в архивах трибуналов могут быть
отдельно дела и отдельно упоминания находившихся под следствием, но без дел, которые либо не заводились, либо не сохранились, и мы не знаем, как охарактеризовать этих людей; многие
осуждались заочно или посмертно, без привлечения защиты, на
основании небольшого числа стандартных обвинительных показаний – считать ли таких осужденных подлинно иудействующими? Считать ли еретиками тех, кто быстро и почти безболезненно примирился с церковью, – обвиненных в минимальном числе
«прегрешений», с готовностью покаявшихся и сотрудничавших
со следствием?
Так или иначе, есть попытки гендерной статистики в рамках
одного процесса – статистики обвинений мужчин и женщин в соблюдении тех или иных предписаний иудаизма (вопрос о том,
действительно ли они соблюдали то, в чем их обвиняли, остается
открытым). Из подобного анализа материалов гранадского ауто
1593 г., на котором получили свои приговоры 86 конверсо, мы узнаем, что держали иудейские посты 93% мужчин и 89% женщин,
отмечали Йом-Кипур 33% мужчин и 28% женщин, утверждали,
что верят в единого бога (а не в Троицу) 53% мужчин и 51% женщин, соблюдали кашрут 47% мужчин и 58% женщин, воздерживались от работы в субботу 33% мужчин и 48% женщин, держали
пост Эстер 20% мужчин и 25% женщин 9. В общих практиках или
верованиях наблюдается незначительное «отставание» женщин
и преобладание женщин в практиках гендерно окрашенных: пост
Gitlitz D. M. Secrecy and Deceit: The Religion of the Crypto-Jews. Philadelphia,
1996. P. 39–40; например, в Толедо рубежа XV и XVI вв. 74% учителей составляли женщины (см.: Levine Melammed R. Transmission of Jewish Tradition
by Spanish Conversas in the 16th Century [на иврите] // Society and Community:
Proceedings of the 2nd International Congress on the Sephardi-Oriental Heritage /
Ed. A. Haim. Jerusalem, 1992. P. 161–172).
9
Bel Bravo M. A. El auto de fe de 1593: los conversos granadinos de origen judío.
Granada, 1988. P. 78.
8

268

Г.С. Зеленина

царицы Эстер мог восприниматься женщинами как особенно релевантный именно для них, соблюдение диетарных законов было
в руках женщин как заправляющих на кухне, не имея публичной
работы, женщины с большей легкостью могли оставаться дома
и ничего не делать в субботу. Учитывая довольно позднюю дату
этого ауто и скорость деградации иудаизма в марранской среде,
вполне вероятно, что подобные обвинения давно не соответствовали действительности, однако гендерная дистрибуция самих
обвинений, вне связи с их подлинностью, показательна: значит,
от женщин традиционно ожидали активного участия в «еретических» практиках. Численное превосходство женщин по этим
нескольким параметрам, конечно, не очень велико, но поскольку в любой иной гендеризированной статистике до эпохи Нового времени женщины могли бы быть вовсе не видны или давать
совсем маргинальные показатели, данное соотношение может –
в рамках такой компаративной статистики – расцениваться как
условное или субъективное преобладание.
В традиционной еврейской историографии, открыто превозносящей марранов, которые героически соблюдали заповеди
и были готовы погибнуть за свои убеждения, подобная роль женщин характеризуется преимущественно как комплиментарная
к религиозному образу жизни мужчин: «набожные женщины»,
«известные своей образцовой еврейской жизнью»; одна из них
почитаема не меньше мужа, а возможно, «вызывала даже большее восхищение и уважение, нежели он» – ее сажали во главе
пасхального стола; другую «можно заслуженно назвать праведной женщиной, чья жизнь целиком прошла в иудаизме и ради
иудаизма»; «список женщин-марранок длинен, можно продолжать описывать их еврейский образ жизни, как они соблюдали
заповеди сами и участвовали в еврейской жизни своих мужей» 10.
С точки зрения ученых, писавших до гендерного поворота в гуманитарных науках (или невзирая на него), женское поведение
не самоценно, оно лишь помогает доказать общий тезис о еврейском образе жизни марранов. В более новой историографии,
применяющей гендерную оптику и склонной к феминистским
выводам, женщины не просто дополняют картину и выступают
«не хуже мужей», а становятся самостоятельными героями, причем не только исключительные женщины, как, например, героини
10

Beinart H. Conversos on Trial: Inquisition in Ciudad Real. Jerusalem, 1981.
P. 226–227, 231.

Изображая ведьму…

269

мессианских движений (про Инес из Эстремадуры писал и процитированный выше представитель предыдущего поколения
ученых 11), но и «безмолвствующее большинство», в том числе
конверсы-повитухи, которые, как считает исследовательница, по
причине своего эзотерического медицинского знания, власти над
жизнью и даже душой (право экстренного крещения) младенцев
и социального авторитета вызывала серьезную тревогу у мужчин-инквизиторов 12.
Не менее интересно, но гораздо меньше исследовано конструирование образа женщины в контрастном нарративе защиты,
образа уже не «дурной христианки», сиречь героической криптоиудейки, а «дурной женщины», которая по своим личностным
качествам, поведенческим паттернам, коммунальным привычкам
не может быть признана приемлемым свидетелем на суде (ересь –
опциональный компонент этого образа).
Далее на материалах инквизиционного трибунала в кастильском городе Сьюдад-Реаль (1483–1527), изданных в 1974–1985 гг.
Хаимом Бейнартом 13, мы попытаемся гендерно дифференцировать показания свидетелей защиты, направленные на отвод потенциальных свидетелей обвинения (tachas), понять, чем «дурная
женщина» отличается от «дурного человека», какие компоненты
задействованы в создании обоих образов, какие гендерные стереотипы лежат в основе этой судебно мотивированной массовой диффамации и демонстрирует ли совокупность персонажей этого жанра гендерное неравенство – качественное и/или количественное.
«ДУРНЫЕ ЖЕНЩИНЫ»

Перед защитой, стремившейся отвести потенциальных свидетелей обвинения, стояло две задачи: доказать их смертельную
Beinart H. Ines of Herrera del Duque: The Prophetess of Extremadura // Women in
the Inquisition / Ed. by M. Giles. Baltimore, 1999. P. 42–52.
12
См.: Levine Melammed R. A Sixteenth Century Midwife and Her Encounter with the
Inquisition // The Expulsion of the Jews: 1492 and After / Ed. by R. B. Waddington
and A. H. Williamson. New York, 1994. P. 53–72; Eadem. Heretics or Daughters of
Israel? The Crypto-Jewish Women of Castile. New York, 1999. P. 140–149; Eadem.
Crypto-Jewish Women Facing the Spanish Inquisition: Transmitting Religious
Practices, Beliefs and Attitudes // Christians, Muslims and Jews in Medieval and
Early Modern Spain: Interaction and Cultural Change / Ed. M. Meyerson and
E. D. English. Notre Dame, 1999.
13
Records of the Trials of the Spanish Inquisition in Ciudad Real / Ed. with introd.
and notes by H. Beinart: 4 vols. Jerusalem, 1974‒1985. (Далее – R
ecords.)
11

270

Г.С. Зеленина

вражду к подзащитному, что мешало им выступать свидетелями
по его делу, и доказать их ненадежность и непригодность как
свидетелей вообще. В соответствии с этими задачами вопросы
свидетелям защиты касались как отношений обсуждаемых потенциальных свидетелей обвинения с подзащитным, так и их
поведения и человеческих качеств в целом. Все содержимое нарратива tachas можно разделить на четыре группы: 1) конфликты
отводимых свидетелей обвинения с подзащитным или проступки
в его адрес, 2) повторяющиеся преступления, прегрешения или
дурные привычки в их поведении, перетекающие в 3) дурные качества и 4) обобщения на предмет того, какие качества каким людям (женщинам, еретикам) присущи.
Коммунальные конфликты могли быть вызваны несколькими
причинами:
а) словесным оскорблением: одна конверса сказала про двух
старохристианок («доний»): «Какого черта развелось теперь
столько донов, как горшков у горшечника?», «дочь сумочника
не должна зваться доньей», из чего последовала ссора и вражда;
две женщины «однажды бранились в церкви, и эта Инес Лопес
ее обесчестила, после чего у них вечная вражда», «она была любовницей этого Монтеагудо, и они ссорились, и эта Инес Лопес
назвала ее шлюхой» 14;
(б) кражей, которая зачастую вызывает диффамацию, и уже
та – вражду: две женщины «…поссорились из-за неких тканей
и с тех пор имеют вражду и ненависть», одна у другой «украла
две штуки тесьмы, и та поругалась с ней и назвала ее шлюхой
и сводней и колдуньей, каковой и является, поскольку свела одну
из дочерей Педро Амарильо со священником», «Хуана де Торрес,
беата, была и есть враг этой Инес Лопес по причине того, что
украла у нее сукно […] и эта Инес Лопес выяснила и сказала,
что эта Хуана Торрес родила сына или дочку» 15. Также воровали
посуду, одежду, украшения, домашнюю птицу: «эта Мария украла
однажды горшок у этой Инес Лопес», «жена Педро де Вильяреаля
[…] украла чепец у жены Родриго де Чильона», «украл шерсть
из дома и его выгнали из дома и назвали вором», «украла кур
и другие вещи, и моя жена ее назвала воровкой», «украла жемчуг
и золотой крест» 16;
Records. Vol. 2. P. 109, 110, 111.
Ibid. P. 108.
16
Ibid. P. 110, 410, 404, 410, 511–513.
14
15

Изображая ведьму…

271

(в) нарушением договоренности: одна дама одолжила другой
пелерину, а увидев такую же на третьей, поссорилась с той, «говоря, зачем продала ее»; служанка «унесла пряжу из моего дома,
чтобы прясть, а вернула меньше, чем взяла»; возможный свидетель обвинения питает к подзащитной «ненависть и вражду по
той причине, что когда он был в разъездах, эта Инес Лопес жила
в его доме» и забрала с собой мебель, которой ей разрешили пользоваться, и оставила в доме грязь 17; в том числе неуплатой долга:
«дурная женщина и дурная в обхождении, и никогда я с ней не
разговаривал, ни она со мной, и не входила в мой дом, а только четыре месяца назад сказала мне, будто моя жена осталась ей
должна с тех пор, как та у нее служила, пять вар сукна, и я ей сказал, что удивительно, что за 34 года она этого не потребовала» 18;
(г) невыплатой жалования слугам и неподобающим обращением с ними: служанка – «воровка и желает зла этой Леонор Альварес, потому что та несколько раз наказывала ее дурные дела
и потому что мы должны ей зарплату за три года, поэтому питает
к нам вражду»; «Люсия сказала, что доведет до костра этих Хуана
де Теву и Хуану Нуньес, потому что не хотят платить ей жалованье»; «черная рабыня Исабель, жалуясь на побои, которым подвергал ее этот Хуан Рамирес, сказала, что доведет до костра этого
Хуана Рамиреса и Флоренсию де Вильяреаль, его жену» 19;
(д) неизвестной причиной, уже приводившей к тяжбе и попыткам мужчин решить конфликт силой: между двумя мужчинами были тяжбы «гражданские и уголовные», и один собирался
другого «убить и ранил меня, так что я был на краю смерти»,
хотел «меня убить, если сможет, но поскольку не смог, порезал
мне лицо» 20.
Регулярные проступки помимо уже упоминавшихся в конкретных случаях воровства (и иных вариантов нечистоты на руку)
и злоязычия включают болтливость, пьянство (часто как стимул
для воровства), обжорство, промискуитет, богохульство, лжесвидетельствование и клятвопреступление: «любовница монаха […]
ходит по тавернам и пьет слишком много, берет то, что видит,
в каждом доме»; «взяла из дома этого свидетеля котел и заложила
его в таверне»; «воровка, которая крадет то, что ей дают прясть,
и закладывает за вино»; «имеет детей от многих мужчин»; «имела
Ibid. P. 404, 355, 108.
Records. Vol. 1. P. 120.
19
Records. Vol. 2. P. 349, 514; Vol. 3. P. 160.
20
Records. Vol. 1. P. 154‒156.
17
18

272

Г.С. Зеленина

обыкновение заходить в дома квартала и съедать то, что у соседей было […], и когда эта свидетельница готовила еду, бросала
шерсть в очаг, дабы Мария Гонсалес не учуяла запах жаркого;
и видела, как та пьет вино из кувшина, содержащего чуть ли не
дюжину асумбре, и [мать] этой Марии Гонсалес молилась, чтобы
ее дочь не пила столько вина»; «подлая и бедная и дурная женщина и была опозорена в городе Мансанаресе и ей поставили зажим
на язык, потому что показывала язык Богоматери»; «говорила
дурно о своем отце и однажды скинула его с лестницы, отчего он
и умер; также говорила дурно о своей тетке» 21. «Частый лжесвидетель и человек бесстыдный и дающий переменчивые показания
[…] один раз клялся в одном, а потом в противоположном за деньги, которые ему дали»; «человек бессовестный, дающий ложные
клятвы и бесчестный, который дал ложную клятву публично, купив у Гаспара де Торреса, аптекаря, камлот за три дуката и продав
его Бартоломе де Сантантону, нотариусу, за шесть дукатов, а поскольку этот Сантантон не хотел покупать за шесть дукатов, говоря, камлот стоил только три, [Мехиа] поклялся по форме таинствами церкви Св. Петра этого Сьюдад-Реаля, что камлот стоил
шесть дукатов»; «игрок и шулер, играл, когда было на что, с утра
до ночи, а однажды, когда не было, на что играть, будучи вторым священником в церкви […] украл сосуд с оливковым маслом
и проиграл его»; «развратник, ведущий дурную жизнь, открыто
содержит мночисленных любовниц без страха перед Богом или
стыда перед людьми» 22.
На основании подобных наблюдений за поведением подозреваемых соседей, а преимущественно – соседок, и без оглашения
этих оснований последние наделяются широким спектром негативных характеристик: «дурная женщина», «женщина дурной
славы» и «шлюха»; «бедная», «расточительная» и «бездельница»;
«подлая» и «бессовестная»; «болтунья», «сплетница и лгунья»,
«злоязычная» и «дающая ненадежные показания», «лжесвидетельница и клятвопреступница»; «непостоянная в делах и словах», «легкомысленная», «сумасбродная и беспорядочная», «женщина ветреного ума» и «малого разума»; бездельница, пьяница,
воровка, сводня, еретичка, колдунья. Среди мужских характеристик в tachas помимо тех же – «лжесвидетель и клятвопреступ21
22

Records. Vol. 1. P. 396, 410, 519, 413; Vol. 2. P. 354, 358, 350.
Records. Vol. 3. P. 154–158.

Изображая ведьму…

273

ник», «развратник», «подлый и вор» – встречается также «игрок
и шулер» и «буян, возмутитель спокойствия».
Некоторые свидетели, рассуждая о конкретных людях, склонны делать обобщения относительно целых групп, прежде всего,
женщин и «еретиков». Женщины – «ветреные и невежественные», «бедны имуществом и рассудком», «ветреные и низкие
и мало знают и понимают» 23, «не обладают предусмотрительностью», «много говорят» 24. Женщины стремятся услужить мужу:
некая дама «делала и сделает что угодно для удовольствия своего
мужа, как любая другая жена сделает для своего мужа» 25. А «те,
кто суть или были еретиками, суть враги христиан, и раз сидят
в тюрьмах и носят санбенито, хотят и желают, чтобы все оказались бы в том же положении» 26.
Сравнивая репрезентацию женщин и мужчин в tachas, можно сделать несколько наблюдений более частного и более общего
характера. Коммунальные конфликты, о которых рассказывается
применительно к женщинам, вызваны мелким воровством – ткани, одежды, посуды, украшений – и/или словесными оскорблениями, и сами конфликты по своему формату – это вербальные
ссоры. Конфликты между мужчинами выходят за пределы дома,
затрагивая деловые отношения, проявляясь в публичной сфере:
речь идет о неуплате налогов, мошенничестве в сделках, открытом девиантном поведении, уже привлекавшем внимание общества и правосудия; сами же конфликты выражаются не только
в словах, но и в действиях – в драках, поножовщине, покушении
на убийство. Женщины если и обвиняются в столь тяжком преступлении, то способ его совершения совсем иной: женщины не
бегают с кинжалом и не грозятся убить, а без лишней огласки
убивают путем отравления или скидывания с лестницы 27 – путь
слабого, так же как и привлечение инквизиционного трибунала
для мести или решения коммунального конфликта – способ, к которому, судя по tachas, часто прибегали или намеревались прибегнуть, причем преимущественно женщины, неспособные действовать силой и затруднявшиеся по тем вопросам, которые их
беспокоили, апеллировать к регулярному правосудию.
Records. Vol. 1. P. 397, 401, 407, 412.
Records. Vol. 2. P. 83, 203.
25
Records. Vol. 1. P. 410, 420.
26
Records. Vol. 2. P. 349.
27
Records. Vol. 1. P. 407; Vol. 2. P. 352, 354.
23
24

274

Г.С. Зеленина

Женщина зачастую описывается не как полновластный субъект своих поступков, а как существо, руководимое чужой волей –
мужа или кого-либо подучившего, подговорившего, подкупившего ее действовать таким образом. Даже если женщина действует
по своей воле, ее поступки не совсем рациональны: будучи «ветреной», «сумасбродной», «неразумной», она говорит и действует инстинктивно, повинуясь настроению и эмоциям, не всегда
имея это в виду и потому, как утверждает защита в адрес уже не
отводимых свидетельниц обвинения, а собственных подзащитных, не отвечая за свои слова и дела:
«Если упомянутая Мари Гонсалес говорила какие-то слова,
утверждая, что кто-то был осужден через лжесвидетелей, о чем
она не помнит, в этом не было злого умысла и намерения содействовать еретикам, и она не содействовала им обдуманно, но
только от страсти или боли, как свойственно женщинам, которые
не обладают предусмотрительностью и постоянством мужчин,
о чем не помнит» 28.
«Если обнаружилось, что она вела какой разговор или разговоры, о которых не помнит, то это было по неосмотрительности
и неосведомленности […], она не утверждает и не считает, будто
в Святой инквизиции не вершится правосудие, и не помогала еретикам и отступникам и не отделялась и не отделяется от Католической веры и религии […]. А женщинам присуща страсть много
говорить, когда говорят по неосмотрительности или движимые
рвением или скорбью, не настаивая и не упорствуя в своих словах, не зная и не постигая то, что говорят, и даже не ведая, что
предписывает закон против тех, кто такое говорит, и потому не
могут называться отпавшими, и моя подзащитная не такова, поскольку не было у нее намерения и действий» 29.
«Предусмотрительным и постоянным» мужчинам не приписывают с такой частотой когнитивные расстройства или интеллектуальную недостаточность – таковые могут присутствовать,
но должны быть связаны с какими-то дополнительными факторами – либо пьянством 30, либо молодостью 31. Мужчинам вообще
не приписывают никаких свойств как группе: в отличие от жен Records. Vol. 2. P. 203.
Records. Vol. 2. P. 83.
30
Например: «Безумный и пьяница и неосмотрительный» (Records. Vol. 2.
P. 359, 404).
31
Например: «Юноша небольшого возраста и небольшого ума» (Records. Vol. 1.
P. 119, 126, 128).
28
29

Изображая ведьму…

275

щин – «второго пола» – мужчины не объективируются, не выступают как Другой и как группа людей, они и есть люди. Кроме
того, их в tachas вообще гораздо меньше, чем женщин, и те, кто
там фигурирует, не вписываются в одну социальную роль: среди
них есть «бедные юноши» и лжесвидетели за деньги, воры и богохульники, а есть клирики и лиценциаты, хотя и отличающиеся
девиантным поведением. Мужской целостный образ записного
вредителя не конструируется, конструируется женский. Внизу
гендерной и социальной иерархий появляется собирательный
персонаж, чьи исходные характеристики – бедность и пьянство
(бедность может подаваться как данность, а может мотивироваться, например, леностью («грязная и ничего не делала в доме,
только бездельничала, и забросила свой дом и имение» 32) или семейным положением (вдова) или преступным прошлым (примиренная еретичка, надо полагать, лишившаяся своего имущества)),
и их совокупность приводит к воровству: «пьяница, взяла из дома
этого свидетеля котел и заложила его в таверне», «воровка, которая крадет то, что ей дают прясть, и закладывает за вино» 33, или
лжесвидетельству: «вдова и бедная, и подлая, и дающая ненадежные показания, такая, что за чарку вина или дневное пропитание может быть привлечена свидетельствовать против меня» 34.
Лжесвидетельство может быть не мотивировано прагматически,
а вызвано помрачением рассудка и порчей характера вследствие
пьянства: «пьяница […] и от пьянства сходит с ума […], дает ложные показания во вред другим […], вредит всем, с кем знакома
и имела дело; […] по любой прихоти может дать ложные показания на кого ей заблагорассудится» 35. «Любая прихоть» может
быть как ненавистью аутсайдеров к отвергающему их социуму,
так и местью за какую-либо обиду, в частности, местью служанки хозяевам за невыплаченное жалованье или дурное обращение
(неоднократно приводятся угрозы служанок и рабынь «довести
до костра» своих хозяев), завистью «к чужим вещам» и желанием
заполучить их путем шантажа («и еще сказала, что если не даст ей
цветной шнурок, […] то даст против нее ложные показания» 36),
инспирированной дьяволом ненавистью еретиков ко всем добрым
католикам или, объясняя в ином регистре, завистью социально
Records. Vol. 2. P. 352.
Ibid. P. 410, 413, 519.
34
Records. Vol. 1. P. 120.
35
Records. Vol. 3. P. 162.
36
Records. Vol. 2. P. 354.
32
33

276

Г.С. Зеленина

травмированных, лишенных доброго имени и чести (fama, onra),
статуса и благосостояния к тем – таким же, как он(а), – кто этого
не лишился, и острым желанием восстановить справедливость:
«Прежде всего, отвожу Марию Гонсалес, которая […] поскольку еретичка и не боится оскорбить святую католическую веру, не боялась лжесвидетельствовать против любого католического христианина, ибо те, кто суть или были еретиками, суть враги христиан,
и раз сидят в тюрьмах и носят санбенито, хотят и желают, чтобы
все оказались бы в том же положении [в параллельном месте: чтобы
они были обесчещены, как она сама]; и кроме того, эта Мари Гонсалес женщина […] безрассудная и безумная, и напивается и мочится
в постели, и потому, если она свидетельствовала против этой Леонор Альварес, моей жены, ее слова – ничто […] и она была и есть
враг этой Леонор Альварес, ибо они много раз ссорились и бранились, особенно эта Мари Гонсалес много раз в отсутствие этой моей
жены говорила о ней много дурного и много оскорблений…» 37.
Таким образом, социальные маргиналки – бедные вдовы, деградировавшие пьяницы, служанки и еретички – представляются
всеобщими опасными врагами, теми, кто в первую очередь склонен пойти с доносом в инквизиционный трибунал, т. е. воспользоваться новым эффективным средством для восстановления социальной справедливости, которую им не удавалось восстановить
иным путем.
КОНСТРУИРУЯ ВЕДЬМУ

Алан Макфарлейн, объясняя феномен охоты на ведьм в тюдоровской Англии, предположил, что эти преследования были функцией социальных изменений (распада сплоченной общины и индивидуализации в деревне) и имущественного расслоения, когда
богатые вместо того, чтобы помогать бедным, в том числе бедным
одиноким женщинам, стали их ненавидеть, а для оправдания этой
ненависти – обвинять, так и появились «ведьмы» 38. Эта конструкция сродни концепции кровавого навета как проективной инверсии
у Алана Дандеса: христиане чувствовали вину за ритуальный каннибализм – поедание плоти Христа (еврея) на Евхаристии – и для
облегчения этого чувства возлагали на евреев вину за «поедание»
37
38

Ibid. P. 349, почти дословно повторяется в других местах: P. 411, 450.
Macfarlane A. Witchcraft in Tudor and Stuart England: A Regional and Comparative
Study. London, 1999. P. 200–208.

Изображая ведьму…

277

христианских младенцев 39. Можно также скорректировать эту концепцию и предположить, что кровавый навет действительно был
проективной инверсией, но другого – собственного небрежного отношения к своим детям 40 или убийства еврейских детей во время
крестоносных погромов.
Сходным с Макфарлейном образом объяснял охоту на ведьм
Кейт Томас: охота на ведьм и вера в ведьм возникли для разрешения социальной враждебности, вражда «ведьмы» и ее «жертвы»
не могла разрешиться иным способом 41.
Идея того, что ожидание вреда, демонизация и преследование
определенной социальной группы есть функция социального напряжения, которое разрешается через нахождение «козла отпущения», обвинение верхами низов, а именно тех, перед которыми
они сами ощущают вину, применима и к отношениям в общине
конверсо. Ситуация здесь усугублялась спецификой нахождения
меж двух вер и двух законов, выходом из еврейской общины с ее
традицией социальной взаимопомощи и отчужденным положением в общине старохристиан, испытывавших антимарранские
чувства, иногда переходящие в антимарранские действия. Инсинуация, что «шлюхи», «пьяницы» и «еретички» воруют и зарабатывают еще худшим, более опасным способом – лжесвидетельством, есть не что иное, как достраивание образа бедной
согражданки и соплеменницы, которой нужно помогать, но не
помогают, такой же «иудейки», как и другие, которая пострадала,
а другие – нет, до образа одиозного аутсайдера и, главное, функциональной ведьмы – путем приписывания ей вредоносности
(хотя и не магической и не демонической), что, возможно, облегчало чувство социальной вины.
Дандес А. Кровавый навет, или легенда о ритуальном убийстве: антисемитизм
сквозь призму проективной инверсии // Он же. Фольклор: семиотика и/или
психоанализ. М., 2003. С. 220–228.
40
Согласно видению Филиппа Арьеса (Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при
старом порядке. Екатеринбург, 1999), раскритикованному рядом других исследователей (см. обзор критики Арьеса: Гуревич А. Я. Исторический синтез
и Школа «Анналов». М., 1993. С. 235, 246‒247; Семья, дом и узы родства
в истории / под общ. ред. Т Зоколла, О. Кошелевой, Ю. Шлюмбома. СПб.,
2004. С. 20‒21).
41
Thomas K. The Relevance of social anthropology to the historical study of English
witchcraft // Witchcraft confessions and accusations / Ed. by M. Douglas. London,
1970. P. 47–80; Idem. Religion and Decline of Magic. New York, 1971. О подходе Томаса см. также: Barry J. Keith Thomas and the problem of witchcraft //
Witchcraft in Early Modern Europe: Studies in Culture and Belief / Ed. by J. Barry,
M. Hester, G. Roberts. Cambridge, 1998. P. 1–48.
39

278

Г.С. Зеленина

Другое объяснение, признающее реальность за колдовством
(по крайней мере, субъективную реальность: «ведьмы» полагали,
что обладают сверхъестественными способностями, и их жертвы
и судьи в это верили), тоже видит в нем функцию социальных
конфликтов, расслоения на низы и верхи, при котором низы вредят верхам, т. е. восстанавливают страдающую, по их представлениям, справедливость посредством вредоносной магии:
«Она не отрицает того, что обладает особым могуществом,
например, способностью наводить и снимать порчу, однако
утверждает, что способность эту получила от Бога […]. Сам Бог
оказывает ей помощь, исправляя таким образом несправедливости, жертвой которых она стала. […] Изгнанная “из некоего владеньица” […] [являющегося] собственностью Маргериты Паццани (изгнанная «против справедливости и обещаний, данных
вышесказанной донной Маргеритой» […]), она, «охваченная гневом, прокляла вышесказанную донну Маргериту, и после этого
оная донна Маргерита заболела». […] В данном случае колдовство может действительно рассматриваться безо всяких натяжек
как орудие защиты и нападения в социальных распрях» 42.
Практикуемый конверсами, согласно первому инквизиторскому нарративу, нарративу обвинения, криптоиудаизм мог отчасти
рассматриваться как ведьмовская наука, но не в смысле вредоносной магии, а в смысле тайного женского знания. Сходство наблюдается в мотиве передачи этого знания по женской линии. Как
в материалах итальянской инквизиции зафиксировано широко распространенное мнение, будто ведьмы «обычно становятся ведьмами от других подобных» и что «ведьма перед смертью должна
кому-то передать собственное место в секте, а вместе с этим местом и свое наследство, состоящее из формул, колдовских приемов
и т. д.», вплоть до того, что одна одинокая старая ведьма в Перудже
передала свое искусство курице 43, так и в материалах испанской
инквизиции неоднократно упоминается, что «Моисеева ересь»
передавалась по женской линии («давая понять, что Закон Моисея – истинный, а наша вера – обман, ибо так ей говорила Инес
Лопес, ее тетка» 44). Но социальная справедливость, об опасных
См.: Гинзбург К. Колдовство и народная набожность: Заметки об одном инквизиционном процессе 1519 года // Он же. Мифы – эмблемы – приметы: Морфология и история: Сб. ст. / пер. с ит. С. Л. Козлова. М., 2004. С. 22‒23, 25‒26.
43
Там же. С. 26, 47.
44
Records. Vol. 2. P. 248, 253. Здесь мы видим очередное свидетельство матрилинейной передачи традиции у конверсо.
42

Изображая ведьму…

279

попытках восстановления которой идет речь в tachas, восстанавливалась, разумеется, не с помощью тайных иудейских практик –
их не интерпретировали как вредоносную магию – и не с помощью колдовства (женские персонажи в tachas иногда именуются
«колдуньями», но без конкретики), а с помощью самой инквизиции.
Обилие обвинений в лжесвидетельстве, даче ложных показаний
за деньги и нахождении других лжесвидетелей («лжесвидетельница и подкупала других лжесвидетельствовать» 45), конечно, вызвано
первоочередной задачей tachas – отвести свидетелей обвинения как
лжесвидетелей, но также, вероятно, показывает, что это был своего
рода бизнес во времена деятельности трибунала.
Представляется возможным говорить о взаимном использовании инквизиторов и общины конверсо. Судьи использовали коммунальные конфликты, чтобы получать от униженных и оскорбленных
информацию об их соседях, но и наоборот: униженные и оскорбленные использовали трибунал как средство разрешения коммунальных конфликтов и заранее анонсировали эту возможность как
угрозу («довести до костра»).
В этом контексте уместно заметить, что сами инквизиционные
преследования в приводимых в рамках обвинительного нарратива
высказываниях конверсо объясняются не собственной виновностью
в ереси и высокими религиозными целями церкви (их прямо опровергают) и не церковным или коронным «антисемитизмом» (нет догадок о преследовании людей еврейского происхождения и вообще нет
обобщений по признаку веры или крови), а грабительскими аппетитами инквизиторов («если б вы видели, сколько одежды и сколько простынь сейчас вынесли из дома Пинтадо, – за этим они сюда прибыли,
а не за тем, чтобы прославлять католическую веру» 46) и коммунальными конфликтами, завистью и местью со стороны отбросов общества («из-за слов лжесвидетелей его сожгли», «из-за слов пьяницы»).
Святая канцелярия в рамках этой системы отношений выступает не столько страшным институтом религиозного сыска со своими
открытыми (религиозная пурификация) или скрытыми (этническая
чистка) целями, не столько субъектом преследования, сколько инструментом – не искоренения ереси, а решения социальных конфликтов; это инквизиция прирученная (что не отменяет, разумеется,
иного ее восприятия и самовосприятия). А управляют этим инструментом или управляют в воображении респектабельных граждан
45
46

Records. Vol. 2. P. 449.
Records. Vol. 1. P. 392.

280

Г.С. Зеленина

или граждан, мнящих себя таковыми, общинные маргиналы и гендерные низы – «дурные женщины» среди новых христиан, социальные ведьмы.
БИБЛИОГРАФИЯ
Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке. Екатеринбург, 1999.
Гинзбург К. Колдовство и народная набожность: Заметки об одном
инквизиционном процессе 1519 года // Он же. Мифы – эмблемы – приметы: Морфология и история: Сб. ст. / пер. с ит. С. Л. Козлова. М., 2004.
С. 19–50.
Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993.
Дандес А. Кровавый навет, или легенда о ритуальном убийстве: антисемитизм сквозь призму проективной инверсии // Он же. Фольклор:
семиотика и/или психоанализ. М., 2003. С. 220–228.
О земле Иерусалимской и ее обитателях // Царствие небесное: Легенды крестоносцев XII–XIV вв. / сост. Н. Горелов. СПб., 2006. C. 141–154.
Розанов В. В. В соседстве Содома: (Истоки Израиля) // Тайна Израиля: «Еврейский вопрос» в русской религиозной мысли конца XIX – первой половины XX в. СПб., 1993. С. 247–256.
Семья, дом и узы родства в истории / под общ. ред. Т. Зоколла,
О. Кошелевой, Ю. Шлюмбома. СПб., 2004.
Barry J. Keith Thomas and the problem of witchcraft // Witchcraft
in Early Modern Europe: Studies in Culture and Belief / Ed. by J. Barry,
M. Hester, G. Roberts. Cambridge, 1998. P. 1–48.
Beinart H. Conversos on Trial: Inquisition in Ciudad Real. Jerusalem,
1981.
Beinart H. Ines of Herrera del Duque: The Prophetess of Extremadura //
Women in the Inquisition / Ed. by M Giles. Baltimore, 1999. P. 42–52.
Bel Bravo M. A. El auto de fe de 1593: los conversos granadinos de
origen judío. Granada, 1988.
Boyarin D. Unheroic Conduct: The Rise of Heterosexuality and the
Invention of the Jewish Man. Berkeley, 1997.
Campagne F. Witch or Demon? Fairies, Vampires and Nightmares
in Early Modern Spain //Acta Ethnographica Hungarica: An International
Journal of Ethnography. 2008. Vol. 53, N 2. P. 381–410.
Cavallero C. Brujería, superstición y «cuestión conversa»: Historias de
construcción de «otros-cristianos» // Anuario de Estudios Medievales. 2011.
Vol. 41, N1. P. 343–373.
Fernández Álvarez M. Casadas, monjas, rameras y brujas: La olvidada
historia de la mujer española en el Renacimiento. Madrid, 2002.
Gitlitz D. M. Secrecy and Deceit: The Religion of the Crypto-Jews.
Philadelphia, 1996.

Изображая ведьму…

281

Goldberg H. Two Parallel Medieval Commonplaces: Antifeminism and
Antisemitism in the Hispanic Literary Tradition // Aspects of Jewish Culture
in the Middle Ages / Ed. P. Szarmach. Albany, 1979. P. 85‒119.
Haliczer S. The Jew as Witch: Displaced Aggression and the Myth of
the Santo Niño de La Guardia // Cultural Encounters: The Impact of the
Inquisition in Spain and the New World. California, 1991. Р. 146–156.
Jacque de Vitry. Historia Hierosolymitana abbreviata: Historia orientalis.
Paris, 2005.
Levine Melammed R. A Sixteenth Century Midwife and Her Encounter
with the Inquisition // The Expulsion of the Jews: 1492 and After / Ed. by
R. B. Waddington and A. H. Williamson. New York, 1994. P. 53–72.
Levine Melammed R. Crypto-Jewish Women Facing the Spanish
Inquisition: Transmitting Religious Practices, Beliefs and Attitudes //
Christians, Muslims and Jews in Medieval and Early Modern Spain:
Interaction and Cultural Change / Ed. M. Meyerson and E. D. English. Notre
Dame, 1999.
Levine Melammed R. Heretics or Daughters of Israel? The CryptoJewish Women of Castile. New York, 1999.
Levine Melammed R. Transmission of Jewish Tradition by Spanish
Conversas in the 16th Century [на иврите] // Society and Community.
Proceedings of the 2nd International Congress on the Sephardi-Oriental
Heritage / Ed. A. Haim. Jerusalem, 1992. P. 161–172.
Macfarlane A. Witchcraft in Tudor and Stuart England: A Regional and
Comparative Study. London, 1999.
Marx A. The Expulsion of the Jews from Spain: Two new accounts // The
Jewish Quarterly Review. 1908. Vol. 20. Р. 240–271.
Records of the trials of the Spanish Inquisition in Ciudad Real / Ed. with
introd. and notes by H. Beinart: 4 vols. Jerusalem, 1974‒1985.
Rosen Zvi I. The Rise and Fall of Rabbinic Masculinity // Jewish Studies:
an Internet Journal. 2013. Vol. 12. P. 1–22.
Souviron López B. Retórica de la misoginia y el antisemitismo en la
ficción medieval. Málaga, 2001.
Thomas K. Religion and Decline of Magic. New York, 1971.
Thomas K. The Relevance of social anthropology to the historical study
of English witchcraft // Witchcraft confessions and accusations / Ed. by
M. Douglas. London, 1970.

УДК 94(44)“15”

Е. Н. Кириллова
«БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ ДЛЯ КОГО-ЛИБО»:
КЛЯТВА ПРИСЯЖНЫХ МАСТЕРОВ В РЕЙМСЕ
XVI ВЕКА
В статье рассмотрена одна из формул, входивших в клятву присяжных мастеров
в Реймсе. Требование не делать ни для кого исключений было редкостью для ремесленных корпораций, нацеленных на преимущества для своих и затруднения для
чужаков. В клятвах этот запрет был направлен на создание условий для справедливого суда.
Ключевые слова: ремесленные корпорации, формулы, клятва, исключения
и привилегии, справедливость.

Ремесленные и торговые регламенты составлялись во Франции
на протяжении почти шести столетий, однако они никогда не записывались одинаковым образом, по единому формуляру, и вплоть до
отмены корпораций в 1791 г. так и не было выработано стандарта,
который бы определял, что именно и как именно должно быть прописано в уставе. При этом сходство в содержании уставов разных ремесел, как и в целом стремление к унификации несомненны, особенно
в раннее Новое время. Значительную часть этого сходства составляли формулы, всегда использовавшиеся в ремесленных регламентах,
как и во многих других законодательных и нормативных актах. Они
могли быть пространными и вариативными (15–20 и больше слов,
часто – целая статья регламента; это клятвы, требования к будущему
мастеру, утверждение корпоративной монополии на ремесло, вдовье
право и др.) или краткими (3–5слов) и четкими, почти неизменными 1.
Одна из таких формул – «без исключений для кого-либо» – была использована в нескольких ремесленных регламентах Реймса во второй
половине XVI в. Она входила в клятву присяжных (должностных лиц
1

Например, в «Книге ремесел» Парижа (XIII в.): «estre le puet franchement» –
«можно свободно быть [мастером]»; «que il sache le mestier, et il a de quoi» –
«если он знает ремесло и имеет средства»; «selonc les us et les coustumes du
mestier» – «согласно нормам и обычаям ремесла» (Кириллова Е. Н. «Пошлины»
и «обычаи»: о термине «кутюмы» в парижской «Книге ремесел» // Средние
века. 2013. Вып. 74 (1–2). С. 199–235).

«Без исключений для кого-либо»…

283

корпорации, выбиравшихся или назначавшихся из числа мастеров), которые обязывались преследовать в суде обнаруженные ими нарушения.
Исключительность одних по отношению к другим – сущностная составляющая корпоративного этоса, и упоминание, особенно
в клятве, об отсутствии исключений заслуживает внимания: какие обстоятельства могли вызвать такой запрет, только ли в клятвах он мог
встречаться, чем были опасны исключения, какие варианты действий
присяжных предлагались или отвергались.
Формула присутствует всего в четырех реймсских регламентах XVI в.: шляпников (28 августа 1570 г.), пряничников (9 ноября
1571 г.), изготовителей шерстяной кисеи (5 февраля 1572 г.) и кожевников, выделывающих лайковую кожу, изготовителей пергамена и перчаток (4 июня 1574 г.). Все они были утверждены при бальи
реймсского архиепископа Жорже Шевалье – в ведении именно этого
должностного лица находились ремесла и торговля, он утверждал
регламенты, контролировал корпорации, разбирал их конфликты.
Это не единственные принятые при Ж. Шевалье уставы. В начале
1570-х годов бальи утвердил регламент веревочников (2 апреля 1571 г.)
и соглашение (из трех регламентов) сапожников и починщиков обуви
(21 сентября 1571 г.), а позднее, в начале 1580-х годов – еще три устава: колпачников (1581), ткачей полотна (1581), уксусоваров (1582) 2. Во
всех этих текстах формула «без исключений…» не встречается. Неизвестно, когда именно Ж. Шевалье был бальи архиепископа, но им могли
быть утверждены также первые, несохранившиеся, регламенты слесарей (1566), столяров (1567) и изготовителей шелковых изделий (1582) 3.
До 1570 г. требование к присяжным не создавать ни для кого исключений было лишь у цирюльников-хирургов в уставе 1463 г. (но не
в клятве присяжных) в следующем виде: «без обмана, утаивания, или
исключения для кого-либо». Присяжные должны были сообщать обо
всем, обнаруженном ими в ходе проверок, в соответствии с сеньориальной юрисдикцией: бальи архиепископа – о людях архиепископа
и другим сеньорам – об их людях.
В уставах Ж. Шевалье требование было сформулировано иначе –
«без исключений для кого-либо», и выглядело как отточенная юридическая формула. Впрочем, она почти сразу была изменена, в уставе
пряничников появилось определение «aucune» (какой-либо), усилившее отрицание исключений, самой их возможности: «без каких-либо
исключений для кого-либо». Еще точнее будет сказать, что вся формулировка клятвы присяжных претерпела тогда изменения, и в уставах
Подробнее о регламентах 1570–1582 гг.: Кириллова Е. Н. След на воде // Искусство
власти: Сборник в честь профессора Н. А. Хачатурян. СПб., 2007. С. 472–485.
3
Новые редакции датируются соответственно 1646, 1592 и 1600 гг.
2

284

Е.Н. Кириллова

изготовителей шерстяной кисеи и кожевников-перчаточников она повторяется почти дословно, хотя и не становится общим правилом для
городских ремесел. В других уставах, утвержденных Ж. Шевалье (сапожники, колпачники, ткачи полотна) – другие клятвы. Формула «без
исключений…» представлена в таблице ниже, где отмечены уставы,
утвержденные Ж. Шевалье, и приведены вторые и третьи редакции
рассматриваемых регламентов (кроме кожевников, для которых устав
1574 г. был единственным).
Ремесло
цирюльники-хирурги (1463)4
…
шляпники (1570)
веревочники (1571)
пряничники (1571)
сапожники (1571)
починщики обуви (1571)
изготовители шерстяной кисеи (1572)

Формула «без исключений…»
sans fraude, dissimulation ne
accepcion de personnes5
—
sans exception de personne6
—
sans aucune exception de personnes7
—
—
sans aucune exception de personne8

45678
Это единственный регламент цирюльников Реймса. Позднее в городе действовал общий для всего королевства устав цирюльников 1725 г., но в нем нет содержания клятвы превосиндиков (должностных лиц этой корпорации).
5 Archives législatives de la ville de Reims / Publ. par P. Varin. P., 1844. Pt. 2:
Statuts, vol. 1. P. 981. [II] ct.: «que lesdiz maistres jurez seront tenus, toutes les
fois que mestier sera, de faire les visitations et regardz nécessaires à faire pour
l’entretenement et conservations desdictes ordonnances et statuz, et de faire bons et
loyaux rapports et relations à nous ou à nos successeurs bailliz de Reims au regard
des subgetz de mondit seigneur l’arcevesque, et au regard des autres subgetz des
autres seigneuries dudit Reims à leurs juges ordinaires, de ce que trouvé auront, sans
fraude, dissimulation ne accepcion de personnes, sur peine d’amende arbitraire; et
de ce faire bien et loialement, feront lesdis maistres jurez serment solennel à leur
création ès mains de nous, ou d’autre juge de qui ils sont subgetz».
6
Ibid. P., 1847. Pt. 2, vol. 2. P. 204–205. Ict.: «pour prester le serment de garder
et observer le réglement de leurdit métier; visitter diligement les marchandises et
ouvrages dudit métier; et des fautes qu’ils у trouveront en faire poursuittes pardevant
nous sans exception de personnel.
7
Ibid. P. 220.1 ct.: «pour prester le serment de fidellement et dilligement exercer leur
charge, à ce que leur réglement soit sinsèrement gardeé et observé, et des fautes qu’ils
у trouveront en faire poursuites pardevant nous sans aucune exception de personnes».
8
Ibid. P. 228–229. [I] ct.: «pour prester le serment de fidellement et diligemment
exercer leur charge à ce que leur réglement soit sincèrement gardé et observe; et des
fautes qu’ils у trouveront en faire poursuites pardevant nous sans aucune exception
de personne».
4

«Без исключений для кого-либо»…

285
(Окончание)

Ремесло

Формула «без исключений…»

кожевники (1574)
шляпники (1630)
изготовители саржи, шерстяной кисеи,
чесальщики шерсти и сукноделы (1664)
мануфактура изготовителей шерстяной
кисеи, саржи и чесальщиков шерсти
(1666)
шляпники (1700)
пряничники (1708)
изготовители шерстяной кисеи (1710)

sans aucune acception de personne9
—
—
—
—
sans aucune distinction10
sans aucune exception de personne11

91011
Итак, это одна из многих обязанностей присяжных, имевших возможность использовать преимущества своего статуса в личных интересах. Они контролировали прием учеников и подмастерьев и прием
в мастера, назначали шедевр будущему мастеру и проверяли его выполнение, оценивали качество работы своих коллег и качество привозных изделий, имевших отношение к ремеслу. Виды деятельности
и полномочия присяжных известны главным образом не из клятв, а из
статей регламентов, в то время как клятвы – это обещание достойно
выполнять свои обязанности, и многие уставы, независимо от того,
к королевской или сеньориальной юрисдикции относилось ремесло,
ограничивались, что особенно характерно для XVII–XVIII вв., только
лишь упоминанием о том, что присяжные при вступлении в должность
дают клятву: уставы булочников (1561 и 1743 гг.), суконщиков (1569) 12,
Ibid. P. 266. [I] ct.: «pour prester le serment de fidellement et dilligemment exercer
leur charge, et que leur réglement soit sincèrement gardé et observé; et des fautes
qu’ils у trouveront en faire poursuitte pardevant nous sans aucune acception de
personne».
10
Ibid. P. 224. VII ct.: «pour prêter le serment de fidellement et diligemment exercer
leurs charges, à ce que le présent réglement soit sincèrement gardé et observé, et des
fautes qu’ils trouveront en faire poursuites pardevant lui sans aucune distinction».
11
Ibid. P. 229. VII ct.: «pour prêter le serment de fidellement et diligemment exercer
leur charge, à ce que leurs statuts et règlement soit religieusement gardez et
observez, et des contraventions qu’ils у trouveront en faire poursuite pardevant
nous, sans aucune exception de personne».
12
Ремесло находилось в ведении королевского бальи Вермандуа. Подробнее
о юрисдикции бальи короля и бальи архиепископа в отношении ремесла
и торговли в Реймсе: Кириллова Е. Н. Корпорации, город и король: (Реймс,
XV–XVII вв.) // Город в Античности и Средневековье: общеевропейский контекст: Доклады международной научной конференции, посвященной 1000-летию г. Ярославля / отв. ред. В. В. Дементьева. Ярославль, 2010. Ч. 2. С. 47–50.
9

286

Е.Н. Кириллова

колпачников (1581), шорников (1581) 13, стригальщиков сукна (1603),
обивщиков (1616), каменщиков (1625), булавочников (1635), кузнецов
(1644) 14, изготовителей саржи, шерстяной кисеи и сукноделов (1666) 15,
изготовителей сосисок и колбас (1685), музыкантов (1700) 16, литейщиков (1701 и 1741 г.), портных (1716), свечных мастеров (1733), мясников (1737), ножовщиков (1739), поваров (1757) и сапожников (1774).
Иногда уточнялось, что это «обычная» (ordinaire) клятва 17 или «полагающаяся в таких случаях» (le serment en tel cas requis; en tel cas requis
et accoutumé; en tel cas qu’il est accoustumé) 18.
Регламенты разъясняли необходимость и обязанность сообщать
о нарушениях и преследовать нарушителей не только в клятвах. У корзинщиков это, например, отдельная статья регламента (1588): сразу
после досмотров (incontinant après visitations par eux faites) присяжные
должны доложить бальи о злоупотреблениях и ошибках (abus et fautes),
которые они обнаружат 19. Также и присяжные реймсской мануфактуры изготовителей саржи и сукноделов (1666) должны были сообщить
о растратах и недочетах (malversations et defaults) наместнику, городскому совету и эшевенам Реймса 20.
Обещание докладывать и преследовать в суде (en justice, pardevant
nous) ошибки (fautes) или нарушения (contraventions), но без обязательства об исключениях, входило в клятву присяжных у веревочников
(1571), сапожников, которые шили новую обувь (1571), ткачей полотна
(1581), ткачей сукна (1599), изготовителей шелковых изделий (1600),
бочаров (1606), изготовителей режущих инструментов и торговцев ско Archives Municipales et Communautaires de Reims. Fonds ancien. C. 804.
Liasse 184. Ст. 26. Этот регламент был утвержден бальи видама (архиепископа
Реймса). Видам – сеньор, державший земли от епископства или аббатства при
условии представлять и защищать своего сеньора в его мирских делах.
14
Ремесло находилось в ведении бальи Вермандуа и его наместника в Реймсе.
15
Это регламент реймсской мануфактуры, который был утвержден королем
в 1669 г. Ремесла находились в ведении бальи Вермандуа и совета по мануфактурам Реймса.
16
Ibid. C. 805. Liasse 196. Устав был утвержден бальи архиепископа.
17
Мануфактурный регламент сукноделов (1666): Archives législatives de la ville
de Reims. Pt. 2, vol. 2. P. 837–838. V ст.; устав медников (1701): Ibid. P., 1852.
Pt. 2, vol. 4. P. 106. II ст. А также в общем для всего королевства уставе красильщиков (1737): Ibid. Pt. 2. Vol. 2. P. 876. XIII ст.
18
Уставы суконщиков (1569): Ibid. P. 195. IV ст.; стригальщиков сукна (1603):
Ibid. P. 401–402. XIII ст.; обивщиков (1616): Ibid. P. 449. XXI ст.; булавочников
(1635): Ibid. P. 545; изготовителей саржи, кисеи и чесальщиков шерсти (1664):
Ibid. P. 798. V ст.
19
Ibid. P. 339. XIX ст.
20
Ibid. P. 846–851. VII ст. Термины, использованные в этом регламенте, нехарактерны для ремесленной традиции Реймса.
13

«Без исключений для кого-либо»…

287

бяными изделиями (1612), изготовителей саржи и сукноделов (1664) 21,
пуговичников (1736).
Это обещание выступало главным требованием к присяжным в контексте их отношений с городскими властями. Формула «без исключений…» – как образ действия – выполняла роль уточнения, оказавшегося в итоге не очень востребованным в практике реймсских ремесел.
В следующий раз она появилась в регламентах лишь в XVIII в.,
когда при составлении новых уставов две корпорации использовали прежние редакции (что происходило не всегда). Если не учитывать некоторые различия в формах слов, то пряничники в 1708 г. дословно повторили клятву из устава 1571 г., заменив «исключение»
(exception) на «различение» (distinction), а изготовители шерстяной
кисеи в 1710 г. – клятву 1572 г., изменив «ошибки» (fautes) на «нарушения» (contraventions) и обязательство хранить регламент «честно»
(sinsèrement) на «свято» (religieusement) 22.
В середине прежнего, XVII в. изготовители шерстяной кисеи входили в объединенную корпорацию изготовителей саржи, кисеи, чесальщиков шерсти и сукноделов. В двух регламентах этого сообщества
(1664 и 1666 г.) правило о докладе и судебном преследовании было
сформулировано иначе, в отдельных статьях, и не включало формулу
«без исключений…».
Шляпники в 1700 г. не сочли необходимым сохранить в клятве присяжных ни формулу «без исключений…», ни обязательство преследовать нарушителей в суде бальи из своего первого устава 23. При этом
в новом регламенте было требование о досмотрах мастерских присяжными, после которых, если будут обнаружены нарушения, следовало
обратиться в суд 24. Однако присяжные лишь присутствовали при этом,
а главным действующим лицом выступал сержант полиции.
Более ни в каких реймсских регламентах формула «без исключений для кого-либо» не встречается 25, хотя в клятвах и в статьях уста Обязательство сообщать было только у них, у изготовителей шелковых изделий, бочаров и изготовителей режущих инструментов.
22
Оба этих устава были утверждены одним человеком – бальи архиепископа, генеральным наместником полиции города Реймса и его пригородов Луи Фреманом.
Именно он приобрел в январе 1700 г. выставленную на продажу в ноябре 1699 г.
за 33 тыс. турских ливров должность генерального наместника полиции и стал
таким образом должностным лицом не только архиепископа, но и короля.
23
Archives législatives de la ville de Reims. Pt. 2, vol. 2. P. 206. III ст. 6 сентября
1700 г. Устав был утвержден тем же Л. Фреманом.
24
Ibid. VI ст.
25
Нет ее и в других клятвах, например, в той, которую приносили городским
эшевенам мерщики вина в XIV в. (в Красной книге эшевенов сохранилась
запись от 27 июня 1385 г.: Archives administratives de la ville de Reims / Publ.
21

288

Е.Н. Кириллова

вов можно обнаружить другие способы описаний нежелательных действий присяжных.
Так, присяжные изготовителей режущих инструментов и торговцев скобяными изделиями (1612) должны были поклясться, что немедленно доложат о произошедших нарушениях и что не будут самостоятельно ни брать, ни требовать каких-либо штрафов, не назначенных
судом 26. Это единственный в Реймсе пример такой клятвы. Возникает
вопрос о причинах ее появления: ремесленники сталкивались именно
с таким проявлением произвола своих присяжных – необоснованным
назначением штрафов, или городская администрация видела опасность либо в претензиях присяжных на то, что не входило в их компетенцию – либо в их несправедливых решениях? Первая часть клятвы
(немедленный доклад) была призвана предотвратить задержки или
утаивание информации – «особенности» поведения присяжных, которые могли привести к опасности, указанной во второй части клятвы.
Упоминавшееся выше требование докладывать суду / бальи имеет
в виду такое же своевременное донесение о происшествии тому, кто
уполномочен принять решение и взыскать штраф: определить его размер, разделить его между теми, кто имел право на получение его части.
Обычно, и у изготовителей режущих инструментов было именно так 27,
штраф делился поровну между сеньором (судом) и корпорацией, иногда часть штрафа получали присяжные.
Регламент 1612 г. действительно предоставлял присяжным возможность самостоятельного назначения штрафа – за изъяны «в лезвии», но
если изъяны обнаруживались в готовом изделии 28, то оно уничтожалось,
а штраф в 10 парижских су получали архиепископ и корпорация 29. Размер штрафа, который могли назначить присяжные, здесь не был указан,
что оставляло место для их произвола – но гораздо чаще в реймсской
par P. Varin. P., 1848. Vol. 3. P. 648), хотя и они могли быть пристрастны в своей
работе.
26
Archives législatives de la ville de Reims. Pt. 2, vol. 2. P. 439. [XXXVII] ст.: «et
des contraventions faire raport pardevant nous incontinent après la saisie faite de
l’ouvrage vitieu, sans qu’ils puissent prendre ne exiger aucunnes amendes des
contraventions au présent règlement qu’elles ne soient jugées».
27
Ibid. P. 432–433. [I] ст. Половина – архиепископу, половина – ремеслу. Далее
все статьи регламента отсылают к тому, что сказано выше: Ibid. P. 433–440.
Полностью корпорация получала лишь традиционный штраф за отсутствие
мастеров на торжественных процессиях, собраниях и похоронах: Ibid. P. 440.
[XLI] ст.
28
Мастера делали топоры (для мясников и плотников) и топорики, сверла, зубила, стамески, резцы, пилы, ножи, шила, мотыги, заступы, кирки и другие
изделия.
29
Ibid. P. 433–434. [III] ст.

«Без исключений для кого-либо»…

289

практике встречаются упоминания о «произвольных штрафах»
(amendes arbirtaires), назначаемых судом 30. Такой штраф есть и в регламенте изготовителей режущих инструментов 31. Нельзя не увидеть противоречия между клятвой и [III] статьей регламента, очевидной заинтересованностью присяжных в самостоятельных решениях и пресечение
этой самостоятельности, понимаемой властью как самоуправство,
со стороны бальи.
Еще более подробное описание предосудительных действий присяжных содержится в уставе (но не в тексте клятвы) булавочников от
1635 г.32, создание которого сопровождалось конфликтом среди мастеров. В 1634 г. к бальи архиепископа, лиценциату права Клоду Суану
обратились булавочники Клод Юрель и Бертран Муази, заручившиеся 6 августа того же года поддержкой своего сообщества. Их действия
вызвали недовольство части мастеров – Тома Жакинара, Жана Жалу,
Тома Голтье и других, вместе с поддержавшими их позднее Жаном
Гийо, Ришаром Грюмелье и Клодом Мансо, заявившими, что они
подписали решение от 6 августа, но не поддерживают его. Причины
недовольства и противодействия мастеров-булавочников неизвестны,
и 3 января 1635 г. бальи утвердил представленный ему регламент, заняв
сторону Юреля и Муази и отвергнув аргументы других булавочников.
Правила о выборах и обязанностях присяжных, которые всегда записывались в основной части, оказались изложены в преамбуле 33 регламента, в котором всего восемь статей 34. Я полагаю, что бальи все же
прислушался к аргументам, высказанным недовольными мастерами:
«предписываем, чтобы указанное сообщество, собранное и созванное с этой целью в обычном месте, назвало двух старейшин 35 указанного ремесла, которые будут проверять весь товар и работу оного ремесла, сделанную или выставленную на продажу в этом городе
и пригороде, и будут досматривать ее хорошо и должным образом, без
Он есть в половине реймсских регламентов XVI – первой половины XVII в.
(в 13 из 28), но почти не встречается в уставах, утвержденных Ж. Шевалье.
31
Ibid. P. 438. [XXIX] ст.
32
Уставы и регламент булавочников города Реймса. 1635 г. / пер., комм. Е. Н. Кирилловой // Средневековый город: Межвузовский научный сборник / отв. ред.
Н. И. Девятайкина. Саратов, 2009. Вып. 20. С. 253–263.
33
Archives législatives de la ville de Reims. Pt. 2, vol. 2. P. 542–546.
34
В которых сказано лишь о досмотрах присяжными привозных товаров, их
присутствии вместе с другими мастерами при приеме новых мастеров и организации месс: Ibid. P. 546–548. [IV], [V], [VII] ст.
35
Anciens – м
астера, дольше других проработавшие в ремесле, самые опытные;
здесь имеются в виду присяжные, хотя далее нигде в тексте они не называются старейшинами, а только присяжными и хранителями (jurez et esgars).
30

290

Е.Н. Кириллова

того однако, чтобы они могли бы требовать и получать по взаимному
соглашению или иначе от лиц этого ремесла или чужаков какие-либо
деньги и вознаграждения, на выпивки или иначе, по каким бы то ни было
причинам, поводам и случаям, какие могли бы быть, под угрозой быть
наказанными по всей строгости королевских эдиктов и ордонансов. Однако они могут быть вознаграждены и оплачены некоторым образом из
денег, происходящих из штрафов и изъятий, которые будут присуждены
по поводу нарушений вышеназванных статей, как было сказано выше;
и будут эти присяжные и смотрители докладывать суду об этих нарушениях, злоупотреблениях и растратах, которые они обнаружат в указанных работах и товарах, совершая досмотры; и прежде, чем заняться
этим, должны будут предстать перед нами 36 в первый день заседаний
и дать и принести обычную клятву, полагающуюся в таком случае».
Здесь, вне связи с докладом бальи, но в связи с повседневными
обязанностями присяжных описан возможный механизм их подкупа:
получение ими денег и вознаграждений на выпивку или под другим
предлогом – и это единственный среди реймсских регламентов пример такого объяснения, который оказался записан исключительно из-за
конфликта мастеров. В формуле «без исключений…» меркантильные
интересы не столь однозначно выражены, хотя и логичны. Однако если
бы не казусы булавочников и изготовителей режущих инструментов,
никаких «законных» оснований для утверждения об исключительно корыстных мотивах присяжных не было бы, и основные причины
предпочтений или предубеждений выглядели бы скорее как личные
пристрастия 37.
Требование об отсутствии исключений может предполагать не
только излишнее давление со стороны должностных лиц, но и излишние поблажки, главным основанием для которых могут быть как
личные отношения, так и родственные связи. Следует ли усматривать
в фиксации материальной заинтересованности присяжных изменения
в характере отношений внутри корпораций – переход от в основном
родственных связей и небольших по размеру профессиональных сооб Перед бальи архиепископа.
Редкий случай объяснения мотивов из ранней истории корпораций: присяжные
хирургов в Париже XIII в. клялись в том, что будут хорошо проверять и испытывать новых хирургов, и основными причинами возможной предвзятости назывались дружба или неприязнь – «li quel ont juré sur Sains devant le prevost que eus
bien et loiaument encercheront et examineront ceus qu’il creront et cuideront qu’il ne
soient digne d’ouvrer, et n’en deporteront ne greveront ne por amour ne pour haine»
(Le Livre des métiers / Publ. par R. de Lespinasse et Fr. Bonnardot. P., 1879. Repr.
Genève, 1980. P. 209. IV ст.).

36
37

«Без исключений для кого-либо»…

291

ществ к более крупным объединениям «посторонних» друг для друга
мастеров?
Состав корпораций известен далеко не всегда. Крупными можно
назвать корпорации сапожников (более 130 мастеров в 1571 г.38) и сукноделов (более 200 в 1664 г.39). Те же, в регламентах которых есть формула «без исключений…» или описание произвола присяжных, были
небольшими или средними по размеру, включая от 7 до 30–35 мастеров.
Списков булавочников 1634 или 1635 гг. нет, но известно, что присяжными в марте 1635 г. были Бертран Юрель и Жак де Во, в преамбуле
регламента 1635 г. вообще не упомянутые 40. Регламент изготовителей
режущих инструментов 1612 г. не содержит списка мастеров, известны
лишь неполные списки 1603–1604 гг.41 – всего 11 человек, трое из которых носили фамилию Бутон, двое – Савуа, но особых оснований для
того, чтобы заявлять об исключительной замкнутости этой корпорации
(сравнимой с пряничниками или монетчиками Реймса), нет. В списке
шляпников в 1570 г. было 16 мастеров, двое носили фамилию Тантелье 42. 7 мастеров пряничников в 1571 г.: четверо де Мец, двое Премиа 43, один Фелпен, и в 1614 г. продолжали работать представители
только этих трех семей 44. У изготовителей шерстяной кисеи в 1572 г. –
8 мастеров, двое Мюрге, скорее всего, родственники 45. В сообщество
кожевников, изготовителей пергамена и перчаток входили в 1574 г. 33
мастера, среди них по двое Балу (родственники), Куто, Сурси, Соло 46.
Среди 18 цирюльников, работавших в Реймсе в середине XV в., были
двое Тестелеттов и старший и младший Жаны Эстевнеты 47.
Archives législatives de la ville de Reims. Pt. 2, vol. 2. P. 238–239.
Ibid. P. 796. Not. 1.
40
Ibid. P. 546. Not.
41
Создание регламента было связано с противостоянием двух ремесел: изготовителей черных изделий, обрабатываемых напильником («mestier de taillandier
d’ouvrages noirs passans par la lime»: Ibid. P. 428), и изготовителей белых изделий,
обрабатываемых на точильном камне («mestier de taillandiers d’ouvrages blancs
passans par la meulle»: Ibid. P. 429), пытавшихся использовать противоречия между бальи Вермандуа и бальи архиепископа. Это один из самых подробных и объемных реймсских регламентов, и в одной из последних его статей сказано, что
при изготовлении некоторых изделий можно пользоваться точильным камнем
или напильником, как мастер посчитает нужным (Ibid. P. 440. [XL] ст.).
42
Ibid. P. 428, 430–431, 440.
43
Ibid. P. 220.
44
Ibid. P. 221. Not. 1. В регламенте 1708 г. списка нет.
45
Ibid. P. 226. Ценсье Мюрге и Жан Мюрге-младший. В 1710 г. с просьбой о новом регламенте обратились шесть мастеров и мастериц, названных представителями своей корпорации: Ibid. P. 226–227. Not. 1.
46
Ibid. P. 265. В перечне были Жан Балу-младший и Жан Балу-старший.
47
Ibid. Pt. 2, vol. 1. P. 980.
38
39

292

Е.Н. Кириллова

Сконцентрированная в регламентах начала 1570-х годов, формула «без исключений…» отразила заинтересованность конкретного человека и конкретного должностного лица – бальи архиепископа
Ж. Шевалье в получении полной и точной информации о нарушениях.
Признавая необходимость доклада – по сути, бальи настаивал на беспристрастном докладе должностному лицу от должностных лиц и, вероятно, видел в этом нормальный порядок вещей – городские ремесла
не приняли формулы о его «абсолютной» объективности, возможно,
усмотрев в этом как раз покушение на свои устои.
Вся история ремесленных и торговых корпораций – это история
исключений и привилегий: для детей мастеров, для их жен и вдов, для
самих мастеров – по отношению к тем, кто не вступил в корпорацию,
и к тем, кто приехал в город работать или торговать в нем; в раннее
Новое время мастера, «державшие лавку», предпочитались тем, кто
«не имел лавки» или «работал на других». Исключения разного рода,
создание для кого-то исключительных условий (не в силу личных
мотивов или подкупа) были нормальными для корпораций явлениями. Исключения отражали их способность учитывать разницу между
людьми и обстоятельствами: разницу не в характерах, привычках или
наклонностях, а в социальном статусе. Формула «без исключений для
кого-либо» говорит о предпочтении одного члена корпорации другому, нежелательном не самом по себе, а в ситуации, когда должностным
лицам корпорации полагалось быть совершенно беспристрастными:
когда они сообщали о профессиональном нарушении судье, чтобы тот
вынес справедливое решение.
БИБЛИОГРАФИЯ
Кириллова Е. Н. Корпорации, город и король: (Реймс, XV–XVII вв.) //
Город в Античности и Средневековье: общеевропейский контекст: Доклады международной научной конференции, посвященной 1000-летию
г. Ярославля / отв. ред. В. В. Дементьева. Ярославль, 2010. Ч. 2. С. 47–50.
Кириллова Е. Н. «Пошлины» и «обычаи»: о термине «кутюмы» в парижской «Книге ремёсел» // Средние века. 2013. Вып. 74 (1–2). С. 199–235.
Кириллова Е. Н. След на воде // Искусство власти: Сборник в честь
профессора Н. А. Хачатурян. СПб., 2007. С. 472–485.
Уставы и регламент булавочников города Реймса. 1635 г. / пер.,
комм. Е. Н. Кирилловой // Средневековый город: Межвузовский научный сборник / отв. ред. Н. И. Девятайкина. Саратов, 2009. Вып. 20.
С. 253–263.

УДК 94(469).03

М.Э. да Круш Коэлью
ЛЕОНОР ПОРТУГАЛЬСКАЯ –
СВЕТ И ТЕНЬ ИМПЕРСКОЙ МЕЧТЫ
Статья посвящена истории брака португальской инфанты Леонор, дочери короля Дуарте, и императора Фридриха III. Последовательно рассматриваются обстоятельства и контекст его подготовки, свадебные ритуалы. Показана семейная
жизнь императорской четы, анализируется роль династических браков в европейской международной политике XV в.
Ключевые слова: Португалия, Священная Римская империя, династические
браки.

Памяти Ольги Варьяш*
При помощи хроник, отчетов о путешествиях, посланий и документов я выкуплю из плена памяти прошлого краткую историю замужества одной женщины – ее силуэт будет очерчен светом и тенью 1. Эта женщина – дона Леонор Португальская, дочь
португальского короля Дуарте. Ее будущий супруг – Фридрих III,
император Священной Римской империи. Их брак был, в первую
очередь, политическим решением 2.
Король Дуарте 3, унаследовавший трон от своего отца Жуана I, имел четырех сыновей и пять дочерей от брака с Леонор
Арагонской. Наследником стал Афонсу, который взошел на престол в 1438 г., будучи еще ребенком. Согласно завещанию Дуарте,
опекуном наследника и регентом королевства должна была стать
вдова, Леонор Арагонская, однако это решение вызвало опасения:
восхищением и большим уважением к Медиевисту, Женщине, Матери, с коС
торой я познакомилась в марте 1984 г.
1
Это исследование представляет собой обобщение двух ранее опубликованных
работ: Cruz Coelho M. H. da. A política matrimonial da dinastia de Avis: Leonor e
Frederico III da Alemanha // Revista Portuguesa de História. 2002/2003. T. XXXVI,
vol. 1. P. 41‒70; Eadem. D. Leonor de Portugal:. A Imperatriz. 1434‒1467. Vila do
Conde, 2011. К ним мы отсылаем читателя за более полным изложением затронутых в этой статье вопросов.
2
Cм.: Brooke Ch. O casamento na Idade Média / Trad. port. Lisboa, 1991. P. 109‒114.
3
Подробнее о биографии этого монарха см.: Duarte L. M. D. Duarte: Requiem
por um rei triste. Lisboa, 2005. О его предшественнике, деде Леонор: Cruz
Coelho M. H. da. D. João I, o que re-colheu Boa Memória, Lisboa, 2005.
*

294

М.Э. да Круш Коэлью

приближенные боялись, что королева-иностранка не будет защищать португальские интересы, а также сомневались, окажется ли
по силам женщине воспитание государя и опекунство над ним.
В результате высшая аристократия и лиссабонская буржуазия
приняли решение передать обязанности регента старшему дяде
наследника престола, инфанту Педру (регент с 1439 по 1448 г.)
Инфанта Леонор родилась в Торриш-Ведраш 18 сентября
1434 г. Она потеряла отца в возрасте четырех лет, а спустя год
была разлучена с матерью, которая, отправляясь в ссылку в Кастилию, была вынуждена оставить больную дочь в Алмейрине.
Ответственность за ее судьбу принял на себя регент, передавший
инфанту на воспитание доне Гиомар ди Каштру. Известно, что
позже, в 1445 г., уже после смерти матери, Леонор жила в собственном доме вместе с сестрами Катариной и Жуаной 4. Инфанты были сокровищем, которое надлежало умело использовать
в матримониальной политике. Этим занялись их тетя Изабел, герцогиня Бургундская 5, и дядя, регент Педру. Герцогиня планировала выдать Леонор замуж за наследника французского престола
и предлагала руку другой племянницы, Жуаны, юному внуку императора Сигизмунда (на службе у которого будущий регент дон
Педру сражался с турками) Ладиславу, воспитаннику Фридриха III. Данная матримониальная стратегия также могла бы подходить целям регента, который, враждуя с арагонскими инфантами,
установил бы союз с Кастилией и мог бы таким образом заручиться поддержкой Франции и Империи. Однако планы изменились, когда в июле 1448 г. инфант Педру передал управление королевством Афонсу V и удалился в Коимбрское герцогство 6. Тем
же годом датированы письма арагонской королевы, адресованные
иберийским королям и содержащие рекомендации послам Фридриха III. Из них известно, что сам император выказывал интерес
к женитьбе на португальской инфанте.
Cм.: Sousa Viterbo F. de. D. Leonor de Portugal, Imperatriz da Allemanha: Notas
documentaes para o estudo biographico d’esta princesa e para a historia das relações
da Corte de Portugal com a Casa d’Austria // Archivo Historico Portuguez. 1909.
Vol. VII. P. 432‒440; 1910. T. VIII. P. 34‒46.
5
См.: Sommé M. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne: Une femme au
pouvoir au XVe siècle. Villeneuve d’Ascq, 1998.
6
Подробнее об инфанте Педру см.: Baquero Moreno H. A batalha de Alfarrobeira:
Antecedentes e significado histórico. Coimbra, 1979‒1980. Vol. 1‒2. Также см.:
Cruz Coelho M. H. da. O Infante D. Pedro, duque de Coimbra // Biblos. 1993.
Vol. LXIX. P. 15‒58.
4

Леонор Португальская – свет и тень имперской мечты

295

Таким образом, вопрос бракосочетания контролировался противниками инфанта Педру – королем и королевой Арагона, которые заключили договор с братом инфанты, королем Португалии
Афонсу V. Альфонсо Великодушный, король Арагона и Неаполя,
покровительствовал этому союзу, ища защиты своих владений от
Франции и папы, а также стремясь к укреплению своей власти
в Арагонском королевстве 7. Не менее ответственно он выполнял
обязательства опекуна детей сестры, особенно Леонор, которую,
по его словам, любил «не как племянницу, а как дочь» 8. Хотя португальский монарх, вероятно, предпочел бы союз одной из своих
сестер с французским дофином, он не мог пренебречь укреплением связей с Арагоном, а также престижем союза португальского
королевского дома с Империей.
Между тем в Португалии обострились противоречия между
враждовавшими партиями герцога Коимбры и герцога Брагансы,
активно интриговавшего при дворе. Развязкой конфликта стало
столкновение между войсками короля и инфанта Педру на поле
Алфарробейры, а эпилогом – смерть инфанта в мае 1449 г. Его
сторонников объявили предателями, их имущество было конфисковано. Для укрепления власти Афонсу V 9 было нужно грандиозное и престижное событие, почву для него подготовило предварительное посольство германского императора 10. Бракосочетание
Леонор Португальской с императором Фридрихом III должно
Об отношениях Альфонсо V (с 1442 г. король Неаполя) и папства см.:
Álvarez Palenzuela V. Á. Alfonso V, rey de Nápoles: regulación de la sucesión y
reconciliación con el Pontificado // Actas do XV Congreso de Historia de la Corona
de Aragón «El Poder Real en la Corona de Aragón (siglos XIV‒XVI)». Zaragoza,
1998. Vol. I. P. 511‒522.
8
В этом он уверяет в письме, которое было отправлено 18 января 1451 г.
доне Леонор в ответ на ее послание, переданное Жуаном Фернандишем да
Селвейрой и содержавшее сообщение об успешном исходе посольства («vos
haueremos en recomendación, no solamente de sobrina, mas de propria fija, por el
amor que vos hauemos» – Monumenta Henricina / Dir. org. e anot. de A. J. Dias
Dinis. Coimbra, 1970. Vol. XI: (1451‒1454). Doc. 1).
9
Биография этого короля: Gomes S. A. D. Afonso V: O Africano. Lisboa, 2006.
10
Фридрих III родился в Иннсбруке 21 сентября 1415 г. Он был сыном Эрнста I,
герцога Австрии, и его второй жены Кимбурги Мазовецкой. Потеряв отца еще
ребенком в 1424 г., был воспитан дядей Фридрихом IV, герцогом Тирольским.
От отца он получил в наследство титулы герцога Австрии (Внутренней), Штирии, Каринтии, Крайны, Тироля, Феррета, а также ландграфа Верхнего Эльзаса. После смерти Альберта II, герцога Австрии (Нижней и Верхней) и императора, он был избран наследником в 1440 г. и два года спустя коронован
в Аахене, получив титул римского короля.
7

296

М.Э. да Круш Коэлью

было дополнительно легитимировать власть короля Португалии 11.
В позднее Средневековье брак понимался как клятвенный
союз, заключенный по благословению Церкви. При этом общепринятой была идея, что для вступления брака в полную силу
достаточно консумации. Однако заключение королевских союзов
часто затягивалось и не исключало consensus (в изначальном значении термина в римском праве) – соглашения родителей. Затем
следовало составить брачный договор с указанием необходимых
даров. Все эти подробности известны о свадьбе Леонор и Фридриха III 12.
В июне поверенный португальского государя Жуан Фернандиш да Силвейра отправился в Неаполь, где, согласно желанию
императора, предстояло заключить брачный контракт под покровительством Альфонсо Великодушного. Там он встретился
с поверенными Фридриха III. Контракт был одобрен 10 декабря
1450 г. Приданое невесты должно было составить 60 000 золотых
флоринов di camera, имевших хождение в Папской области; залог,
предоставляемый женихом (donatio propter nuptias) по немецким
обычаям был того же размера. На рассмотрение императора оставался утренний дар (donationem matutinam in crastinum scilicet
nuptiarum) – символическая дополнительная выплата на «покупку девственного тела» невесты после консумации.
После того как бракосочетание было предварительно согласовано per verba de futuro, следовало перейти к следующему
шагу – к его непосредственной реализации per verba de praesenti.
В письме от 14 марта 1451 г. римский король назначает поверенными в этом деле своих капелланов Якоба Мотца, бакалавра богословия, и Николая Ланкманна из Фалькенштайна. Небольшое
Об этом союзе см., например: Rodrigues de Almeida A. R. The Marriage of Leonor
of Portugal and Emperor Frederick III: A Case-Study of Politics and Affection in
the mid-fifteenth Century. London, 2007.
12
В качестве основных источников мы располагаем брачными контрактами,
опубликованными в сборнике: Princesas de Portugal: Contratos matrimoniais dos
séculos XV e XVI / Ed. do texto latino e trad. de A. A. Nascimento, M. F. Andrade
e M. T. Rebelo da Silva. Lisboa, 1992. P. 62‒95; дневником путешествия послов
Фридриха III: Leonor de Portugal, Imperatriz da Alemanha : Diário de Viagem
do Embaixador Nicolau Lanckman de Valckenstein / Ed. do texto latino e trad.
de A. A. Nascimento, M. J. Branco, M. de L. Rosa. Lisboa, 1992; письмами Лопу
ди Алмейды: Lopo de Almeida. Cartas de Itália / Ed. de R. Lapa. Lisboa, 1935;
и хрониками Руя ди Пины: Rui de Pina. Chronica do Senhor Rey D. Affonso V //
Crónicas / Intr. e rev. de M. Lopes de Almeida. Porto, 1977. P. 576‒881.
11

Леонор Португальская – свет и тень имперской мечты

297

и довольно бедное для императора, это посольство хорошо отражало некоторые черты его характера – например, бережливость,
подкрепленную хитростью: принадлежность посланников к церковному сословию должна была продемонстрировать смирение
делегации. Николай Ланкманн составил дневник своего путешествия в Португалию с описанием последующего празднования
бракосочетания инфанты Леонор и обратного пути в Германию
через Италию – Historia Desponsationis Frederici III cum Eleanora
Lusitanica.
Мы знаем, что путь послов был долгим: он пролегал по герцогству Савойя (с заездом в Женеву), королевству Франция (там они
посетили Шартрёз, Сан-Антуан, Монпелье, Тулузу), затем через
Нарбонну и Перпиньян они последовали в Каталонию. На Пиренейском полуострове они проследовали по пути Св. Иакова (в облачении паломников), пройдя через Санто-Доминго-де-ла-Кальсада (рядом с Логроньо), Бургос, Леон, Асторгу и Понтеферраду
и достигнув наконец Сантъяго-де-Компостела. В Португалию они
вступили через Валенсу и прошли через Барселуш, Порту, Коимбру,
Баталью (дабы отдать дань уважения предкам Леонор), Алкобасу,
прибыв в Вилу-Франку и Лумиар. Там они дождались приглашения
от Афонсу V и, добравшись до Лиссабона, отметили, что это был
«примечательный город, намного больше, чем Вена в Австрии» 13.
9 августа, после приезда поверенных, состоялось бракосочетание «per verba de praesenti, с надлежащей речью, поцелуем в уста
согласно обычаю и надеванием кольца», как сообщает Ланкманн 14.
Вскоре после этого заиграли трубы во дворце, где располагалась императрица, начались пиры и танцы, в церквах и монастырях звучали молитвы и проводились шествия, на улицах слышались голоса,
приветствовавшие дону Леонор 15. До отъезда инфанты не прекращались долгие торжества, возможно, самые масштабные, из всех
предпринятых ранее монархами Ависской династии. Они включали
в себя пиршества, шествия, где показывали мавров, эфиопов, канарских туземцев, а также исторические процессии, где изображались
короли Португалии, танцы, театральные представления, выступления мимов, турниры, бои быков, охоту; все это продолжалось
с 13 по 25 октября 1451 г.16
Leonor de Portugal, Imperatriz da Alemanha. Diário de Viagem… P. 29.
Ibid. P. 31.
15
Ibid. P. 33.
16
О празднествах подробнее см.: Oliveira Marques A. H. de. A Sociedade Medieval
Portuguesa: Aspectos da vida quotidiana. 6ª ed. Lisboa, 2010. P. 246‒248.
13
14

298

М.Э. да Круш Коэлью

После празднеств настал час отъезда. 5 ноября из лиссабонской бухты вышла эскадра, которая должна была сопровождать
дону Леонор. Она состояла из двух каррак (одна инфанты, другая – епископа Коимбры Луиша Котинью), пяти нау и двух каравелл, на борту которых находилось три тысячи человек, – все это
было призвано продемонстрировать могущество и престиж Португальского королевства. Капитаном эскадры был двоюродный
брат Леонор, Афонсу, граф Орен и маркиз Валенса, ранее бывавший в Италии на Феррарском соборе. В составе свиты инфанту
также сопровождали Бритиш Менезиш, графиня Вила-Реал, вдова губернатора Сеуты Фернанду ди Нороньи, епископ Коимбры
Луиш Котинью, Лопу ди Алмейда, управляющий королевским
имуществом (vedor de fazenda) и фидалгу Королевского совета,
управляющий лиссабонской Гражданской палаты Перу Ваш ди
Мелу, главный майордом Алвару ди Соза, Педру ди Соза, сеньор
Праду, и его брат Фернан ди Соза, алкайд Лейрии, много других
кавалеров и дам, а также слуг.
Женская свита состояла из трех графинь (одна из них – дона
Мария, вероятно, Мария ди Норонья, дочь Саншу ди Норонья)
и 24 фрейлин (aias), в число которых входили Мария Пазана, Беатриш Лопиш, которая впоследствии своими танцами очарует неаполитанский двор, а также три вдовы с несколькими слугами.
Всего на борту карраки Леонор было 500 человек, в их числе
послы, некий кавалер из Каринтии, капеллан, а также два доктора:
богословия (он был членом ордена доминиканцев) и медицины.
Хотя сохранялась угроза нападения африканских мавров
и морских пиратов, флот благополучно прибыл в Сеуту 20 ноября, затем в Марсель 8 декабря, в Гримо – в канун Рождества, достигнув, наконец, Ливорно в конце января 1452 г. 7 февраля, после того, как было получено позволение причалить, императрицу
на берегу встретило многочисленное посольство, сопроводившее
ее в Пизу для отдыха.
19 февраля Леонор вместе со свитой выдвинулась в Сиену, где
была сначала встречена герцогом Альбертом, братом императора,
и Ладиславом, королем Венгрии, затем горожанами, и только пройдя за городские ворота, она познакомилась со своим супругом. Эту
встречу впоследствии изобразил Пинтуриккьо 17. В центре фрески
на фоне городского пейзажа виден символический объект – колон17

Фреска в библиотеке Пикколомини, создана в 1502‒1507 гг. (примеч. переводчика.).

Леонор Португальская – свет и тень имперской мечты

299

на, на которой выгравированы португальский и германский гербы.
На первом плане изображены мужчина с императорскими инсигниями и красиво наряженная женщина, каждый из которых окружен
богатой и яркой свитой. Между главными героями проходит процедура immixtum manum, освященная присутствием высокого церковного иерарха, епископа Сиены Энео Сильвио Пикколомини, который протягивает им крест для поцелуя. Ланкманн сообщает, что
император обнял Леонор, художник изобразил сплетение рук, тогда
как Руй ди Пина говорит, что императрица хотела поцеловать руку
своего супруга, но тот отказался 18.
Епископ Сиены оставил такое описание инфанты: «…девушка
среднего роста, шестнадцати лет от роду, с высоким лбом, с очень
темными и блестящими глазами, маленьким ртом, гармонично розовыми губами, белой шеей, и в целом красивого сложения и без
какого-либо недостатка… истинно заметная красотой телесной, она
обладала самыми выдающимися душевными качествами; будучи
девушка из королевской семьи, она говорила без переводчика, высказывала взвешенные суждения, отвечала благоразумно, касалась
всего в соответствующей форме, в любой области проявляя свое
королевской положение…» 19. В поэме, созданной спустя примерно
месяц после событий, которым она посвящена, Мариано Дати воспел следующим образом первую встречу инфанты с супругом:
Император тотчас вышел вперед
и, склонившись, встал перед своей супругой
и с радостным лицом обнял ее.
И устремив взор на ее лицо,
поцеловав ее лоб с любовью,
он, столь любезный, поднял ее от земли.
Тогда окрасилось румянцем
прекрасное лицо и стало таким прекрасным,
каким в мае не бывает ни роза, ни (иной) цветок.
Сияющие очи лучащейся звезды
были у нее, так как она была новобрачной… 20
Hanreich A.D. Leonor de Portugal, esposa do Imperador Frederico III (1436‒1467) //
Relações entre a Áustria e Portugal: Testemunhos Históricos e Culturais / Dir. de
L. Scheidl e J. Palma Caetena, Coimbra, 1985. P. 19. Cordeiro L. Portugueses
fora de Portugal: Uma sobrinha do Infante, Imperatriz da Allemanha e Rainha da
Hungria. Lisboa, 1894. P. 41.
19
Перевод свободный, основан на латинских фрагментах, изданных:
Cordeiro L. Op. cit. P. 40‒41.
20
Об этой поэме и контексте ее создания см.: Parducci P. L’incontro di Frederigo III
Imperatore con Eleonora di Portogallo // Bullettino Senese di Storia Patria. 1906.
Vol. 13. P. 297‒379.
18

300

М.Э. да Круш Коэлью

В Сиене рядом с воротами Камоллия до нашего времени сохранилась посвященная этому событию памятная колонна, которую, согласно Рую ди Пине, повелел воздвигнуть посол Фернандиш да Силвейра. На одной из ее сторон видны имперский
и португальский гербы. На противоположной стороне расположена надпись, текст которой в переводе с латыни таков: «О том,
что цезарь Фридрих III, император, и Элеонора, его супруга, дочь
короля Португалии, в этом месте впервые поприветствовали друг
друга и нашли между собой добрые предзнаменования, возвещает потомкам этот мраморный памятник. В год господень 1451,
в 7 день мартовских календ».
После первой встречи в течение долгих дней Леонор только изредка видела своего супруга. В Сиене они жили отдельно,
также разными путями они прибыли к окрестностям Рима, после
чего 8 марта две свиты вместе вошли в город в полном торжественном облачении, в сопровождении музыки и гимнов. У ворот
Св. Петра их принял папа Николай V, проводив супругов внутрь
церкви, чтобы они вознесли молитвы на главном алтаре. Оказанный им праздничный прием был, в первую очередь, публичным
выражением благодарности понтифика императору, который поддерживал его политику и даже добился того, чтобы антипапа Феликс V отказался от претензий на папскую тиару.
В четверг 16 марта папа возглавил венчание Фридриха III
и Леонор, спустя три дня состоялась торжественная коронация.
В это время произошел инцидент, связанный с тем, что император, находившийся в соборе Св. Петра, послал во дворец за своей
супругой двух герцогов младших родов, а не как полагалось –
высших господ, короля венгерского и герцога австрийского, своего брата. Португальская свита почувствовала себя униженной,
а императрица повелела сказать императору, что, согласно португальским обычаям, ее достоинство требует иных почестей. Король хладнокровно повторил свое распоряжение, и Леонор была
вынуждена проследовать в храм с герцогами.
Затем началась состоящая из множества ритуалов церемония, на которой Леонор предстала в богатом парчовом одеянии
ярко-красного, пепельного и белого цветов. Супруги преклонили
колени перед папой и поцеловали ему руки и туфлю. Николай V
благословил кольца и надел их на пальцы новобрачных. После
того как они подтвердили, что заключают союз по доброй воле
и согласию, понтифик велел им обменяться поцелуями и благословил брак. Затем один из кардиналов отслужил мессу. Но за

Леонор Португальская – свет и тень имперской мечты

301

этим не последовало ни торжества, ни консумации, поскольку
было время Великого поста.
В воскресенье, в день Девы Марии с Розой (Madonna della
Rosa), мессу проводил сам понтифик, вышедший с золотой розой
в руках, которую после завершения церемонии он передал императору. После этого Николай V помазал лопатки и правое плечо
Леонор, волосы которой были украшены золотой лентой, подаренной королем, ее братом.
Затем был коронован император, который получил символы
своей власти – меч, скипетр и державу (Фридрих III стал последним императором Священной Римской империи, коронованным
в Риме папой), а вслед за ним императрица 21. Сразу после этого они из рук понтифика приняли Тело Христово. После завершения мессы Леонор «прежде всех» вышла из церкви с короной
на голове и направилась в свою резиденцию. В ходе коронации
и помазания Леонор получила имя Елена, которым она никогда
не пользовалась.
«Медаль розы», отчеканенная в честь этого события, изображает ее с атрибутами императорского величия: короной на голове и символами власти в руках. На другой медали и на картинах
Леонор предстает также увенчанной короной и с белой лилией
в руке. Этот цветок был олицетворением ее девиза: «Ради благой
любви».
Благодаря своей представительнице Ависская династия получила то, чего никто в Португалии ранее не добивался: помазание
и коронацию, притом не просто королевские, а императорские 22.
При этом об отсутствии празднества, посвященного столь важному событию, с недовольством отзывался Лопу ди Алмейда.
Затем путь Леонор лежал в Неаполитанское королевство (скорее всего императрица выехала из Рима 23 марта). В окрестности Неаполя прибыло множество грандов, дабы следовать за ней.
Недалеко от города ее встретил дядя, Альфонсо Великодушный,
который, сняв шляпу, обнял и поцеловал Леонор и сказал, что,
«как ему кажется, она унаследовало все хорошее, что было у матери» 23.
См.: Paz y Meliá A. Matrimónio y coronación del Emperador Frederico III //
Revista de Archivos, Bibliotecas y Museos. 1903. Vol. 9. P. 376‒385.
22
Подробнее об истории королевского помазания в Португалии см.: Brásio A.
O problema da sagração dos monaracas portugueses // Anais da Academia
Portuguesa da História. II sér. Lisboa, 1962. Vol. 12. P. 21‒49.
23
Lopo de Almeida. Cartas de Itália… P. 23.
21

302

М.Э. да Круш Коэлью

Король Арагона и Неаполя устраивал в честь супругов пиры,
которые, в дополнение к яствам и питью, оживлялись танцами
и музыкой. Проводились турниры, была организована охота, проходили шествия богато одетых кавалеров и дам по улицам, украшенных дорогими тканями.
На седьмой день после Пасхи, когда закончились все ограничения и отсрочки, император решил, что должна состояться консумация брака.
Лопу ди Алмейда детально описывает подробности в третьем
письме. Сначала в резиденции императора были танцы и легкая
трапеза. Затем по немецкому обычаю император лег одетым в кровать, к нему привели императрицу, которая, также оставшись одетой, легла рядом. Им покрыли головы, дабы они поцеловались,
вскоре после этого они поднялись, императрица вернулась в свои
покои. Таким образом, данный акт символически был совершен
на всеобщем обозрении.
Леонор ждала, что муж сам придет в ее покои для консумации.
Однако вместо этого были посланы два графа, которые должны
были отвести ее. Она отказалась их принять и повторила свой
отказ несколько раз. Как мы помним, в Риме Леонор и португальцы уже выражали недовольство подобным неуважением к себе,
но тогда это было публичное событие, и инфанте пришлось смириться с ситуацией. Теперь же, когда все происходило приватно,
она получила возможность отказаться, отстаивая достоинство
высокого королевского происхождения. В результате пришел император, дабы лично попросить ее и отвести в свои покои. Затем,
как пишет португальский идальго: «лишь войдя, они легли в постель, и мы не знаем, что было там» 24.
Леонор, невеста, обещанная словами de futuri и de preasenti
и получившая благословение от папы, стала супругой Фридриха III по плоти. На следующее утро она получила предписанный
в контракте «утренний дар». В этот же день (или чуть позже) император отбыл в Рим.
Леонор покинула Неаполь 24 апреля 1452 г. и отправилась
в Нойштадт, куда прибыла 19 июня.
Из этого путешествия стоит особо выделить остановку на отдых в Венеции. По прибытии туда императрица и ее свита получили радушный прием в монастыре Св. Николая, где пробыли три
дня. 18 мая их посетил дож со своими приближенными и прово24

Lopo de Almeida. Cartas de Italia…. P. 29.

Леонор Португальская – свет и тень имперской мечты

303

дил на богато украшенные галеры и корабли, к которым присоединились суда императора и обширной свиты. В городе – под звук
труб и шалмеев, звон колоколов в церквах и радостные приветствия народа – гостей проводили во дворец, который должен был
стать их резиденцией. Они посетили сокровищницу Св. Марка
и провели в городе несколько дней; как утверждает Ланкманн,
«даже если бы Господь Иисус Христос вместе со святым Марком
прибыли в землю венецианских сеньоров, им бы не оказали такого почтения и уважения» 25.
Но в Нойштадте Леонор не могла находиться постоянно, поскольку в Австрии не прекращались восстания высшей знати против императора. Война сопровождала Леонор на протяжении всех
тех лет, когда она была императрицей. К этому добавилась боль от
смерти большинства детей, вероятно, становившаяся острее из-за
различия ментальности и характеров супругов 26. Супруги имели
и общие черты. Так, оба они пили только воду, Леонор отказывалась даже от того вина, что ей предписывали врачи для большей
плодовитости. Кроме того, общими у супругов были благочестие
и убежденная набожность.
16 ноября 1455 г. в Нойштадте родился первый сын супругов,
Христофор. Рождение первенца мужского пола было воспринято
как доброе предзнаменование. Однако наследником он так и не
стал, скончавшись 21 марта 1456 г.; он был похоронен в цистерцианском монастыре Нойштадта.
Спустя три года Леонор вновь забеременела. Вероятно, именно поэтому Фридрих III потребовал, чтобы его провозглашение
королем Венгрии состоялось в Нойштадте, где на позднем сроке
беременности находилась его супруга. И в Великий пост 1459 г.,
22 марта (что почти совпало с датой смерти предыдущего ребенка) увидел свет еще один мальчик, который был крещен в городском соборе епископом Зальцбурга под именем Максимилиан.
Это и был будущий император, наследник своего отца.
Прошло менее года после прошлых родов, и императрица
снова забеременела. В это время она с маленьким Максимилианом находилась в Вене, где был и император, занятый политическими делами. 6 октября 1460 г. Леонор получила от супруга
на свои нужды годовой доход с нескольких рент за пользование
25
26

Leonor de Portugal, Imperatriz da Alemanha. Diário… P. 87.
Насколько можно судить, Фридрих III винил Леонор в смерти детей, считая, что она кормила их вредными для здоровья португальскими сладостями
(Hanreich A. D. Leonor de Portugal… P. 22).

304

М.Э. да Круш Коэлью

лесом и налоговых сборов нескольких городов. 3 ноября 1460 г.
в Вене родилась девочка, названная Елена – она получила имя,
данное ее матери во время коронации и помазания. Но радость
по поводу новорожденной продлилась недолго: смерть дала девочке лишь три месяца жизни. Она скончалась в Вене 28 февраля
1460 г. и была похоронена в том же монастыре, где уже покоился
ее брат.
16 марта 1465 г. в Нойштадте появилась на свет еще одна
дочь, Кунигунда. Она выжила; в 1487 г. она выйдет замуж за Альберта IV, герцога Баварии. На следующий год, в канун дня святого Лаврентия, 10 августа, родился еще один ребенок, мальчик
Иоанн, названный в честь деда императрицы по отцовской линии.
Он умер шесть месяцев спустя, 15 февраля 1467 г., и был похоронен рядом со своими братом и сестрой.
Первые годы на новой родине стали для Леонор временем
привыкания к климату, языку и обычаям немецкого двора. Кроме
того, император не позволил португальцам оставаться при императрице, исключение было сделано только для ее горничной,
Беатриш Лопиш (спустя чуть больше года после приезда она
умерла). Леонор пришлось выучить немецкий язык, дабы иметь
возможность общаться как устно, так и письменно. Она сумела войти в политическую среду, активно участвовала во многих
важных событиях. Она умело использовала свои связи и в некоторых случаях даже оказывала влияние на назначение высших
должностных лиц. Возможно, в ходе одного из многих восстаний, сотрясавших империю, во время военной атаки на Вену, где
находилась императрица с сыном Максимилианом, именно Леонор возглавила сопротивление и спасла город 27. Императрица
не разделяла скрытную и расчетливую манеру поведения своего
мужа, который в ряде ключевых военных кампаний предпочитал
выжидать и вести переговоры, а не действовать. В один из таких
критических моментов она сказала Максимилиану, что если он
будет вести себя подобно отцу, она начнет сожалеть, что родила
его ради трона 28. Леонор неоднократно рассказывала сыну о своей далекой родине 29, побуждая его следовать примеру предков из
См.: Hanreich A. D. Leonor de Portugal… P. 21‒22; Cordeiro L. Portugueses fora
de Portugal… P. 87.
28
Cordeiro L. Portugueses fora de Portugal… P. 80; Hanreich A. Op. cit. P. 22.
29
См.: Strasen E. A., Gândara A. Uma Portuguesa Imperatriz da Alemanha // Oito
séculos de História Luso-Alemã. Lisboa, 1944. P. 81‒82.
27

Леонор Португальская – свет и тень имперской мечты

305

Португальского королевства 30. Но она смогла передать ему лишь
немногое: точно известно, что Леонор обучала его алфавиту 31.
Несмотря на раннюю смерть матери, Максимилиан всю жизнь
помнил и чтил ее, называя одной из блаженных 32.
После последних родов Леонор заболела и, уже ослабленная,
в феврале 1467 г. пережила смерть своего младшего сына Иоанна.
Она не вынесла этого тяжкого удара и скончалась в том же 1467 г.,
3 сентября, немного не дожив до 33 лет 33. Причина смерти неизвестна, предполагают желудочные, кишечные или сердечные
заболевания. Ее похоронили в цистерцианском монастыре Нойштадта. Скульптор увековечил ее в мраморе надгробия: Леонор
изображена в короне, в правой руке – держава, в левой – скипетр.
В верхних углах надгробия – имперский и португальский гербы,
в нижней – гербы Австрии и дома Габсбургов. В надписи сообщается дата смерти Леонор и указано ее августейшее и королевское
положение – как супруги императора Фридриха и как дочери португальского короля 34.
Жизнь Леонор осветилась, чтобы вновь покрыться тенью.
Слегка печально, но спокойно она прожила первые 16 лет своей
жизни вместе с сестрами в португальских землях. Затем спокой Насколько можно судить, Максимилиан всегда уважал своих двоюродных
братьев – королей Жуана II и Мануэла, поддерживая португальские войска
против испанских. Известно о дарах, которые он преподнес Леонор, жене Жуана II: картина «Панорама Иерусалима» и покров, вышитый черным шелком.
На надгробии, которое себе заказал Максимилиан, в числе прочих был изображен Фернанду, святой инфант, дядя его матери (Ibid. P. 79‒81, 86‒87).
31
Как писал Л. Кордейру, в имперских коллекциях Вены еще хранился алфавит, сделанный по распоряжению Леонор для обучения Максимилиана
грамоте и украшенный разноцветными арабесками и фигурами животных
(Cordeiro L. Portugueses fora de Portugal… P. 90).
32
Hanreich A. D. Leonor de Portugal… P. 23.
33
За несколько месяцев до смерти, в январе 1467 г., Леонор узнала, что из Португалии прибыл рыцарь Лео фон Рошмиталь, привезший письмо от ее брата, короля.
Это были последние новости, которые она получила с родины. С рыцарем прибыл арфист, знавший португальскую музыку и танцы, и Леонор пожелала, чтобы
он обучил этому ее сына. Это было последнее наследие культуры ее родины,
которое она передала (Cordeiro L. Portugueses fora de Portugal… P. 91).
34
Лусиану Кордейра указывает в качестве автора надгробия Николая Лерха из
Страсбурга (Ibid. P. 92), тогда как Антония Ханрайх считает, что им был голландец Герхарт ван Лейден (Hanreich A. D. Leonor de Portugal… P. 24). Жулиу Данташ, как упоминает Энрике ди Кампуш Феррейра Лима, также атрибутировал это произведение Николаю Лерху. (Ferreira Lima H. de Campos.
D. Leonor de Portugal, filha d’el-rei D. Duarte, imperatriz da Alemanha // Revista
de História. 1921. Vol. 10 (37‒40). P. 146).
30

306

М.Э. да Круш Коэлью

ствие было потеряно: после подписания брачного договора для
Леонор открылось неведомое будущее. Она участвовала в долгом
брачном процессе, разыгрывавшемся на разных сценах – на суше
и на море, среди праздников и церковных служб, опасений и страхов – и достигшем высшей точки в своей пышности и веселье
на итальянских землях. Леонор стала императрицей, играла как
важную политическую роль в жизни империи, разделенной внутренними войнами, так и роль жены и матери.
Но надо особо отметить, что она дала начало знатнейшему
роду, который впоследствии вновь связал себя брачными союзами с уроженцами Португалии. Спустя немногое время, в 1477 г.
Максимилиан женился на своей троюродной сестре Марии Бургундской, дочери Карла Смелого и Изабеллы Ланкастерской.
Союз с Бургундией был скреплен браком представителей двух
домов, построенных на португальской крови. Отпрыск этого
союза, герцог Бургундии Филипп I Красивый вступил в брак
с Хуаной Безумной, дочерью Католических королей, став впоследствии королем Испании, где таким образом пустила корни
династия Габсбургов. От этого брака родился король Испании
Карл I, который стал императором Священной Римской империи
Карлом V. Его сестра Леонор стала женой португальского короля
Мануэла 35. А сам император взял себе супругой португальскую
инфанту Изабел, дочь короля Мануэла 36.
Так воплотилась «имперская мечта» Леонор, но уже в гораздо большем масштабе: соединились два отпрыска португальской
крови и они собирали империи, в которых старая Европа оказалась связана с новыми землями Африки, Азии и Америки.
Пер. с португ. А. В. Русанов
БИБЛИОГРАФИЯ

Источники
Leonor de Portugal, Imperatriz da Alemanha. Diário de Viagem do
Embaixador Nicolau Lanckman de Valckenstein / Ed. do texto latino e trad.
de A. A. Nascimento, M. J. Branco, M. de L. Rosa. Lisboa, 1992.
Биографию этого короля см.: Oliveira e Costa J. P. D. Manuel I. 1469‒1521: Um
príncipe do Renascimento. Lisboa, 2005.
36
Исследования обстоятельств брака инфанты Изабел, дочери короля Мануэла,
и императора Карла V см.: Sobral Neto M. La Emperatriz Isabel: Una hija del Rey de
Portugal en la Corte de Carlos V // Correspondence. 1994. Número especial. P. 69‒77.
35

Леонор Португальская – свет и тень имперской мечты

307

Lopo de Almeida. Cartas de Itália / Ed. de R. Lapa. Lisboa, 1935.
Monumenta Henricina / Dir. org. e anot. de A. J. Dias Dinis. Coimbra,
1970. Vol. XI: (1451‒1454).
Princesas de Portugal: Contratos matrimoniais dos séculos XV e
XVI / Ed. do texto latino e tradução de A. A. Nascimento, M. F. Andrade e
M. T. Rebelo da Silva. Lisboa, 1992.
Rui de Pina. Chronica do Senhor Rey D. Affonso V // Crónicas / Intr. e
rev. de M. Lopes de Almeida. Porto, 1977. P. 576‒881.

Исследования
Álvarez Palenzuela V. Á. Alfonso V, rey de Nápoles: regulación de la
sucesión y reconciliación con el Pontificado // Actas do XV Congreso de
Historia de la Corona de Aragón «El Poder Real en la Corona de Aragón
(siglos XIV‒XVI)». Zaragoza, 1998. Vol. I. P. 511‒522.
Baquero Moreno H. A batalha de Alfarrobeira: Antecedentes e significado
histórico. Coimbra, 1979‒1980. Vol. 1‒2.
Brooke Ch. O casamento na Idade Média / Trad. port. Lisboa, 1991.
Cordeiro L. Portugueses fora de Portugal: Uma sobrinha do Infante,
Imperatriz da Allemanha e Rainha da Hungria. Lisboa, 1894.
Cruz Coelho M. H. da. D. João I, o que re-colheu Boa Memória, Lisboa,
2005.
Cruz Coelho M. H. da. D. Leonor de Portugal: A Imperatriz. 1434‒1467.
Vila do Conde, 2011.
Cruz Coelho M. H. da. A política matrimonial da dinastia de Avis: Leonor
e Frederico III da Alemanha // Revista Portuguesa de História. 2002/2003.
T. XXXVI, vol. 1. P. 41‒70.
Cruz Coelho M. H. da. O Infante D. Pedro, duque de Coimbra // Biblos.
1993. Vol. LXIX. P. 15‒58.
Duarte L. M. D. Duarte: Requiem por um rei triste. Lisboa, 2005.
Ferreira Lima H. de Campos. D. Leonor de Portugal, filha d’el-rei
D. Duarte, imperatriz da Alemanha // Revista de História. 1921. Vol. 10 (37–
40). P. 143‒150.
Gomes S. A. D. Afonso V: O Africano. Lisboa, 2006.
Hanreich A. D. Leonor de Portugal, esposa do Imperador Frederico III
(1436‒1467) // Relações entre a Áustria e Portugal: Testemunhos Históricos
e Culturais / Dir. de L. Scheidl e J. Palma Caetena. Coimbra, 1985.
Oliveira e Costa J. P. D. Manuel I. 1469‒1521: Um príncipe do
Renascimento. Lisboa, 2005.
Oliveira Marques A. H. de. A Sociedade Medieval Portuguesa: Aspectos
da vida quotidiana. 6ª ed. Lisboa, 2010.
Parducci P. L’incontro di Frederigo III Imperatore con Eleonora di
Portogallo // Bullettino Senese di Storia Patria. 1906. Vol. 13. P. 297‒379.

308

М.Э. да Круш Коэлью

Rodrigues de Almeida A. R. The Marriage of Leonor of Portugal and
Emperor Frederick III: A Case-Study of Politics and Affection in the MidFifteenth Century. London, 2007.
Sobral Neto M. La Emperatriz Isabel: Una hija del Rey de Portugal en
la Corte de Carlos V // Correspondence. 1994. Número especial. P. 69–77.
Sommé M. Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne: Une femme au
pouvoir au XVe siècle. Villeneuve d’Ascq, 1998.
Sousa Viterbo F. de. D. Leonor de Portugal, Imperatriz da Allemanha:
Notas documentaes para o estudo biographico d’esta princesa e para a historia
das relações da Corte de Portugal com a Casa d’Austria // Archivo Historico
Portuguez. 1909. Vol. VII. P. 432‒440; 1910. Vol. VIII. P. 34‒46.
Strasen E. A., Gândara A. Uma Portuguesa Imperatriz da Alemanha //
Oito séculos de História Luso-Alemã. Lisboa, 1944.

УДК 94(450+47)“15”

О. Ф. Кудрявцев
РУССКИЕ ЗАМЕТКИ РАФФАЭЛЕ ВОЛАТЕРРАНА
В статье анализируется одно из первых доступных широкому европейскому
читателю описаний Руси, выполненное на латинском языке итальянским гуманистом Раффаэле Маффеи Волатерраном и опубликованное в 1506 г. в Риме.
Рассмотрены источники, на которые опирался автор, как античные, так и ренессансные (папа Пий II, Шедель), а также отмечено влияние, оказанное сообщением Волатеррана о Руси на последующие космографии. Обращено внимание на
новые данные о Руси в труде Волатеррана.
Ключевые слова: образ Другого, космография, гуманизм, рутены, Волатерран.

Когда Иоганн Фабри после опроса московитских послов
в 1525 г. приступил к сочинению о Московии 1, он решил навести справки о том, что за страну они представляют. И для этого
он обратился, кроме сочинений античных авторов, к доступному
ему труду энциклопедического характера итальянского гуманиста Раффаэле Маффеи (Raffaele Maffei, 1455‒1522), известного по псевдониму как Волатерран (Volaterranus), «Тридцать восемь книг римских записок» (Commentariorum Vrbanorum octo et
triginta libri) 2. Экземпляр первого издания этого труда, увидевшего свет в Риме в 1506 г., имелся в распоряжении Фабри и сейчас
находится в Венской библиотеке 3.
Родом из тосканского городка Вольтерра, от имени которого
и произведен псевдоним Волатерран, Раффаэле Маффеи в юном
возрасте 4 был назначен папой Павлом II на должность апосто См.: Fabri I. Moscouitarum religio // Россия в первой половине XVI в.: взгляд
из Европы / сост., автор вводн. ст., примеч., указ. О. Ф. Кудрявцев. М., 1997.
C. 135, 136 (см. русский перевод: С. 173, 174). Подробнее о Фабри и его сочинении см. в этом же изд.: С. 135‒142.
2
См. открытую ссылку на Волатеррана: Ibid. C. 147 (C. 175). Кроме нее у Фабри
можно найти и другие заимствования из труда этого автора.
3
Этот экземпляр был обнаружен Вальтером Лейтчем. См.: Kämpfer Fr. Herbersteins
nicht eingestandene Abhängigkeit von Johann Fabri aus Leutkirch // Jahrbücher für
Geschichte Osteuropas. 1996. Bd. 44, Heft 1. S. 8. N 33.
4
О биографии Волатеррана подробнее см.: Paschini P. Una famiglia di curiali:
I Maffei da Volterra // Rivista di storia della Chiesa in Italia. 1953. Vol. VII.
P. 337‒351; Campanelli M., Pincelli M. A. La lettura dei classici nello Studium
Urbis tra Umanesimo e Rinascimento // Storia della Facoltà di Lettere e Filosofia
de «La Sapienza» / A cura di L. Capo, M. R. Di Simone. Roma, 2000. P. 93‒195;
1

310

О.Ф. Кудрявцев

лического писца. Находясь в Риме, он изучал философию, богословие, а также древнегреческий язык у Георгия Трапезундского.
Был дружен с Томмазо Ингирами, ватиканским библиотекарем,
и братьями Алессандро и Паоло Кортези, что позволяет предположить его близкие отношения с Римской академией. Вел жизнь,
посвященную ученым трудам и делам благочестия. Со временем
вернулся в родной город, где организовал кружок единомышленников, своего рода академию 5, собиравшуюся в его доме.
«Тридцать восемь книг римских записок» заметно выделяются среди прочих трудов гуманиста. Они имели успех у читателей и на протяжении XVI в. многократно переиздавались 6. Это
фундаментальное сочинение, посвященное папе Юлию II, уже
не средневековая сумма, но еще не вполне энциклопедия. Состоит оно из трех томов. Первый, включающий двенадцать книг,
обозначен как «География» и представляет собой историко-этнографическое и экономико-политическое описание известных
с древности частей света и стран и провинций, их составляющих,
а также расположения небесных поясов, определения долготы
и широты; заключает раздел о странах Африки, сообщение «об
островах, недавно открытых испанскими королями» 7. Второй
том назван «Антропология», в его одиннадцати книгах речь идет
о прославленных людях всех времен: учредителях религий, законодателях, известных поэтах и ораторах, а также ученых, прежде
всего достигших славы в математике, астрономии, юриспруденции; особое место уделено папам и римским императорам. Наконец, третий том представлен как «Филология», состоит из пятнадцати книг, в них набор всевозможных сведений по физиологии
человека, о различных живых существах, о камнях и металлах,
об архитектуре и ремеслах, о нравах, законах, формах правления,
военном деле, о науках и учебных дисциплинах и о наставниках
в них и даже о греческих и латинских пословицах и поговорках
Базелика Дж. Маффеи Рафаэле // Культура Возрождения: Энциклопедия. М.,
2011. Т. 2, кн. 1. С. 239.
5
О ранних итальянских гуманистических академиях см.: Кудрявцев О. Ф. От
эрудитских собраний к научным сообществам: итальянские академии XV‒
XVII вв. // Средние века. 1985. Вып. 48. С. 176‒184.
6
В 1511, 1515, 1526 гг. сочинение Валатеррана издавалось в Париже, в 1530,
1544 и 1559 гг. – в Базеле, в 1552 г. – в Лионе. См.: Mund St. Orbis russiarum:
Genèse et développement de la représentation du monde «russe» en Occident à la
Renaissance. Genève, 2003. P. 172. N 4.
7
«Postremo de insulis nuper repertis ab Hispaniarum regibus» (Volaterranus R. Commentariorum Vrbanorum octo et triginta libri. Basileae, 1530. Sig. α2v).

Русские заметки Раффаэле Волатеррана

311

(Adagia) 8. Фрагмент о России и русских у Волатеррана находится
в седьмой книге первого тома и помещен в разделе о вандалах
(Res Vandalorum), которые отнесены к населению Европейской
Сарматии (Sarmatia Europea). Все сарматские народности, уточняет автор, как европейские, так и азиатские, включая роксоланов, древние писатели называли общим именем «скифы» 9.
О России у Волатеррана были собраны и в очень кратком тексте сообщены основные сведения, которые можно было найти
к началу XVI в. в литературе, как древней, так и новой. То есть
у него представлен весь запас знаний, которым мог располагать
образованный европеец этого времени.
Население России Волаттеран обозначает этнонимом рутены
(Ruteni) и считает их предками племена роксоланов, о которых сообщал Страбон, рассказывая о войне их царя Тасия с полководцами
Митридата Евпатора 10. Вместе с тем он замечает, что язык у рутенов «полудалматский» (lingua semidalmatica), почти так же, как
и в соседних странах Литвы и Польши 11, т. е. Волатерран признает
их принадлежность к славянским народностям. О религии сказано,
что нынче они – христиане, однако греческого закона (Christiani
nunc sunt, Graeca tamen secta). Противительный союз «однако» определенно намекает на то, что христиане они, рутены, неполноценные. Волатерран выражает давно установившийся взгляд западного
христианства на восточное и на тех, кто его держится.
Adagia graecorum: Adagia locique aliquot latinorum (Ibid. Lib. XXXIIII.
P. 402‒404).
9
Ibid. Lib. VII. P. 83r.
10
Ibid. См. также воспроизведение латинского текста Волатеррана о Руси и перевод этого отрывка на русский язык, выполненный О. Ф. Кудрявцевым, в кн.:
Россия в первой половине XVI в. С. 208, 209, примеч. 15.
Упомянутые в тексте античные источники о роксоланах см.: Птолемей.
Географическое руководство. III.5.19 и в других местах; Плиний Старший.
Естественная история. IV.80 и в других местах // Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия. М., 2009. Т. I: Античные источники / сост.
А. В. Подосинов. С. 108, 186 и в других местах; Античная география / сост.
М. С. Боднарский. М., 1953. С. 247, 320; Страбон. География. VII.III.17 / пер.,
ст. и коммент. Г. А. Стратановского. М., 1994. C. 280.
Роксоланы – сарматский племенной союз, обитавший в последние века
до н. э. и в первые века н. э. в Приазовских и Причерноморских степях. См.
подробнее ссылки на античные источники, упоминающие роксоланов: Ельницкий Л. А. Знания древних о северных странах. М., 1961. С. 163, 164; Буданова В. П. Варварский мир эпохи великого переселения народов. М., 2000.
С. 332, 333; Россия в первой половине XVI в. С. 208, примеч. 11‒15.
11
Перевод уточнен. Ср.: Россия в первой половине XVI в. С. 208, примеч. 15.
8

312

О.Ф. Кудрявцев

Рутены делятся на две части: одни, ближние к Литве, нареченные Белыми (Albi), называются по имени Москвы-реки, т. е.,
надо полагать, московитами, хотя Волатерран такой этноним не
употребляет. Царский град их, говорится далее, Москва, в нем
правит герцог (=князь) Иоанн (Ioannes dux), у которого от жены
его Елены, сестры деспота Андрея Палеолога, родилось много
детей.
Ко времени выхода в свет труда Волатеррана, в 1506 г., власть
в Москве уже перешла к Василию III, сыну Ивана III, умершего
в 1505 г.; но об этой перемене Волатерран мог еще и не узнать.
А вот жену Ивана III, дочь правителя (деспота) Мореи Фомы,
приходившемуся братом последнему византийскому императору
Иоанну VIII, звали Софьей (или Зоей), и братом ее действительно был Андрей, считавшийся наследником Мореи, но живший
в эмиграции, в Италии 12.
Итак, он, этот князь Белых рутенов, в качестве самого крайнего владетеля (postremus) повелевает всеми вплоть до Венедского (=Балтийского) моря; отчего, по Волатеррану, Страбон
и утверждает, что за роксоланами никто не обитает 13. Там, у рутенов, лежат огромные леса, и люди, живущие в них, облачены
лишь в шкуры медведей, на которых они охотятся; по природе
они – люди простые, питаются медом и обменивают с купцами,
туда приезжающими, ценные меха на различного рода плоды.
Судя по контексту, «лесные люди» для Волатеррана – те же рутены, хотя в последующих космографиях подобным образом будут
описывать подвластные государям Московской Руси народности
дальнего Севера 14. И еще следует заметить, что природная простота этих «лесных людей» говорит не в их пользу, значит они
люди неразвитые, грубые, чуждые цивилизации и культуре. Получается, что таковы и рутены.
Кроме того, они, рутены, удерживают огромный город, именуемый на их языке Новгород, что означает новая крепость
(Nogardiam, hoc est nouum castrum); церковным владыкой в нем
См. подробнее: Матасова Т. А. Софья Палеолог. М., 2016. С. 11‒16.
С трабон. География. II.V.7. C. 116.
14
См.: Mathias de Miechow. Tractatus de duabus Sarmatiis Asiana et Europiana et
de contentis in eis. II.II.2 // Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях /
введ., пер. и коммент. С. А. Аннинского. М.; Л., 1936. C. 117, 118, 193, 194;
Munsterus S. Cosmographia universalis. IIII. Basileae, 1554. P. 329 (см. также
новое издание фрагмента и его русский перевод: Россия в первой половине
XVI в. С. 329, 340).
12
13

Русские заметки Раффаэле Волатеррана

313

обыкновенно бывает грек. В наше время (aetate nostra), сказано в тексте, им был Исидор, произведенный папой Евгением IV
в кардиналы рутенов. Больше об Исидоре ничего, но говорить
о нем как о современнике, или даже почти современнике, никак
невозможно, ибо с Руси Исидор бежал почти за семьдесят лет до
публикации сочинения Волатеррана 15. И был он не архиепископом Новгорода, а митрополитом Киевским и всея Руси.
В Новгороде посреди площади, также сообщает Волатерран,
находится огромный камень квадратной формы. Во времена новгородской независимости был обычай: кому удавалось на этот
камень взобраться, и его не могли оттуда сбросить, тот и становился государем. Автор повторяет информацию, сообщаемую
в сочинениях Пия II и Шеделя 16. Но в этом случае он подчеркивает временную дистанцию: обычай борьбы за камень был в пору
новгородской самостоятельности, которой, если автор упоминает
о ней в прошлом времени, теперь уже нет; читатель вправе заключить, что город попал под власть Москвы.
Волатерран подчеркивает также значение Новгорода как центра меховой торговли, ибо в него приезжают купцы только ради
мехов (tantum pellium causa). Впрочем, кроме мехов из Новгорода
вывозили в огромных количествах воск, что у Волатеррана никак
не отмечено. Неточен Волатерран и тогда, когда говорит, что монету используют, надо полагать, новгородцы и рутены, без клей Подробнее об Исидоре и его церковной карьере см.: Пирлинг П. Россия
и папский престол. М., 1912. Книга первая: Русские и Флорентийский собор. C. 48‒142; Карташев А. В. Очерки по истории русской церкви. М., 1993
(1-е изд. – Париж, 1959). Т. 1. С. 349‒356; Семененко-Басин И. Исидор Киевский // Католическая энциклопедия. М., 2005. Т. II. Стб. 502‒503; Флоря Б. Н. Исследования по истории церкви: Древнерусское и славянское Средневековье. М., 2007. С. 368‒372, 385‒406; Абеленцева О. А. Митрополит Иона
и установление автокефалии русской церкви. М.; СПб., 2009. С. 80‒100,
109‒132; Соколов Р. А. Русская церковь в XIII – начале XV в. // Дворниченко А. Ю., Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А., Шапошник В. В. Русское православие: от крещения до патриаршества. СПб., 2012. С. 232‒237; Акишин С. Ю. Митрополит Исидор Киевский и проблема церковной унии в поздней Византии //
Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2011. Вып. 1. С. 70‒101;
Соловьев С. В. Три града Исидора Киевского: византийский гуманист между
Москвой и Римом // Европейское Возрождение и русская культура XV – середины XVII в.: контакты и взаимное восприятие. М., 2013. С. 18‒31.
16
См.: Pius II [Aenea Sylvius Piccolomineus], episcopus Senensis. In libros Antonii
Panormitae poetae, de dictis et factis Alphonsi regis memorabilibus, Commentarius //
Opera omnia. Basileae, 1571. P. 479; Schedel H. Weltchronik. Faksimile-Druck
nach dem Original (Nűrnberg, 1493). Lindau, 1988. S. CCLXXVIIIv.

314

О.Ф. Кудрявцев

ма (moneta utuntur non signata). Он повторяет своих предшественников, Пия II и Шеделя 17, хотя почти за сто лет до выхода в свет
труда Волатеррана, в 1410 г., новгородцы начали употреблять при
расчетах западные монеты 18, а вскоре затем, в 1420 г., стали чеканить собственные 19 (при том что в Москве, Нижнем Новгороде
и Рязани перешли к чеканке монеты гораздо раньше, в 50–80-е
годы XIV в. 20). Таким образом, тосканский космограф опирался
на информацию слишком устаревшую, имевшую хождение в среде европейского купечества, торговавшего с Новгородом не позднее начала XV в.
Другая часть рутенов, по Волатеррану, именуется Красными (rubri), они находятся восточнее, по-видимому, Белых, ближе
к Борисфену (=Днепру). Конечно, в определении географического местоположения Красных рутенов, под которыми следует разуметь русское население Великого Княжества Литовского
и Короны Польской, Волатерран допускает ошибку 21, ибо они
располагались к западу и юго-западу от Московской Руси.
Подводя итог очерку Волатеррана о Руси, нельзя не отметить, что он был в курсе некоторых важных происходящих в этой
стране событий, в частности, он отмечал относительно недавнюю утрату Новгородом самостоятельности (кроме того, здесь
уместно заметить, хотя бы в скобках, что он одним из первых печатает сообщение о плавании Христофора Колумба, датированном 1496 г., и о его открытиях – речь идет об островах 22). Тем не
менее основное содержание его русских сведений явно и очень
сильно устарело, воспроизводило непроверенные во многом данные космографий XV в.
См.: Pius II. Cosmographia. Cap. XXIIII // Opera omnia. P. 303; Schedel H. Weltchronik. S. CCLXXVIIIv. Ср. сходную информацию у Гильбера де Ланноа: Lannoy Gh.
de. Oeuvres de Ghillebert de Lannoy, voyageur, diplomate et moralist / Ed. Ch. Potvin,
J. C. Houzeau. Louvain, 1878. P. 35 (См. русский перевод: Кудрявцев О. Ф. Великая
Русь рыцаря Де Ланноа // Родина. 2003. № 12. С. 78).
18
По сообщению Новгородской первой летописи под 1410 г., «начаша новгородци торговати промежи себе лопьци и гроши литовскыми и артуги немечкыми» (Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. III. C. 402). См. также:
Кудрявцев О. Ф. Западные известия первой половины XV в. о Руси // Европейское Возрождение и русская культура XV – середины XVII в.: контакты
и взаимное восприятие. М., 2013. С. 47.
19
Гайдуков П. Г. Русские полуденги, четвертцы и полушки в XIV‒XVII вв. М.,
2006. С. 92.
20
Там же. С. 45‒48.
21
См. в этой связи: Mund St. Op. cit. Р. 173.
22
Volaterranus R. Op. cit. Lib. XII. P. 139v‒140r.
17

Русские заметки Раффаэле Волатеррана

315

БИБЛИОГРАФИЯ
Абеленцева О. А. Митрополит Иона и установление автокефалии
русской церкви. М.; СПб., 2009.
Акишин С. Ю. Митрополит Исидор Киевский и проблема церковной
унии в поздней Византии // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2011. Вып. 1. С. 70‒101.
Базелика Дж. Маффеи Рафаэле // Культура Возрождения: Энциклопедия. М., 2011. Т. 2, кн. 1. С. 239.
Буданова В. П. Варварский мир эпохи великого переселения народов. М., 2000.
Гайдуков П. Г. Русские полуденги, четвертцы и полушки в XIV‒
XVII вв. М., 2006.
Ельницкий Л. А. Знания древних о северных странах. М., 1961.
Карташев А. В. Очерки по истории русской церкви. М., 1993 (1-е
изд. – Париж, 1959). Т. 1.
Кудрявцев О. Ф. От эрудитских собраний к научным сообществам: итальянские академии XV‒XVII вв. // Средние века. 1985. Вып. 48. С. 176‒194.
Кудрявцев О. Ф. Великая Русь рыцаря Де Ланноа // Родина. 2003.
№ 12. C. 76‒79.
Кудрявцев О. Ф. Западные известия первой половины XV в. о Руси //
Европейское Возрождение и русская культура XV – середины XVII в.:
контакты и взаимное восприятие. М., 2013. С. 31‒67.
Матасова Т. А. Софья Палеолог. М., 2016.
Пирлинг П. Россия и папский престол. М., 1912. Книга первая: Русские и Флорентийский собор.
Семененко-Басин И. Исидор Киевский // Католическая энциклопедия. М., 2005. Т. II. Стб. 502‒503.
Соколов Р. А. Русская церковь в XIII – начале XV в. // Дворниченко А. Ю., Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А., Шапошник В. В. Русское православие: от крещения до патриаршества. СПб., 2012. С. 91‒240.
Соловьев С. В. Три града Исидора Киевского: византийский гуманист между Москвой и Римом // Европейское Возрождение и русская
культура XV – середины XVII в.: контакты и взаимное восприятие. М.,
2013. С. 18‒31.
Флоря Б. Н. Исследования по истории церкви: Древнерусское и славянское Средневековье. М., 2007.
Campanelli M., Pincelli M. A. La lettura dei classici nello Studium Urbis
tra Umanesimo e Rinascimento // Storia della Facoltà di Lettere e Filosofia de
«La Sapienza» / A cura di L. Capo, M. R. Di Simone. Roma, 2000. P. 93‒195.
Kämpfer Fr. Herbersteins nicht eingestandene Abhängigkeit von Johann
Fabri aus Leutkirch // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1996. Bd. 44,
Heft 1. S. 1‒27.
Mund St. Orbis russiarum. Genèse et développement de la représentation
du monde «russe» en Occident à la Renaissance. Genève, 2003.
Paschini P. Una famiglia di curiali: I Maffei da Volterra // Rivista di
storia della Chiesa in Italia. 1953. Vol. VII. P. 337‒351.

УДК 94(460)“12/15”

М. А. Ладеро Кесада
ИСТОРИЯ И ИСТОРИКИ
СРЕДНЕВЕКОВЫХ ГОРОДОВ ИСПАНИИ
В статье дается обобщенная характеристика городов средневековой Испании,
а также анализируется осмысление истории испанских городов с XV по ХХ в.
Особое внимание уделено двум направлениям современных исследований: муниципальное управление и городские праздники. Рассматриваются соотношения локальной и всеобщей истории.
Ключевые слова: средневековая Испания, города, городские свободы, муниципальное управление, праздники, праздник Тела Христова, локальная история.

1. СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ГОРОДА И ИХ НАСЛЕДИЕ

Города являются важнейшей составной частью истории Западной Европы с XI в., когда после нескольких столетий упадка или разрушения началось «городское возрождение». Это возрождение происходило в лоне общества, которое по-прежнему
оставалось преимущественно сельским – при всем динамизме
и изменениях, привносимых урбанизацией.
В средневековых городах сложились особые факторы развития, отсутствовавшие в городском строе других цивилизаций: города получили юридические и политические привилегии, добились господства над прилегавшей сельской округой и, объединив
контроль над аграрной и городской экономикой, управляли всей
экономической системой в комплексе. Возникла сложно организованная и богатая на оттенки социальная структура и своя особая
культура, весьма динамичная и значительно повлиявшая как на
организацию городского пространства, так и на духовную жизнь
эпохи. К XIV в. все перечисленные составляющие городского
мира достигли зрелости, и поэтому, несмотря на небольшую численность населения и на все последующие изменения в размерах
и облике, достигнутые за два века, сначала постепенные, а потом
гигантские, мы продолжаем видеть в них первое проявление нашей собственной культуры. Во многом это определяется также
тем, что некоторые черты средневекового урбанизма сохранились
в старых кварталах многих современных европейских городов.

История и историки средневековых городов Испании

317

Как правило, средневековые города имели сложную топографию.
Бóльшая их часть была полицентричной и выстраивалась вокруг
различных архитектурных сооружений и мест, определяющих
расположение улиц, почти всегда произвольное, не подчиненное
какому-либо общему плану, и домов. В городах – центрах епископств важную роль в этом отношении играл собор. Рыночная
площадь была другим основным элементом, также как здание городского совета в итальянских и фламандских городах, и биржа
или ратуша в более позднюю эпоху. Алькасар или городской замок, часто расположенный не в центре, также служил ориентиром
планировки. Другими ориентирами, важными на уровне организации городских кварталов, были приходские церкви и, с XIII в.,
монастыри нищенствующих орденов; сеть приходов сложилась
во многих городах в середине XII – середине XIII в. Ворота городских стен, пути прохода в город, мосты и монастыри, расположенные за городскими стенами, также служили основой для
упорядочения и являлись зародышами будущих предместий. Развитие всех этих элементов продолжилось и во многом достигло
своей кульминации в XIV и XV вв.
Многие испанские города эпохи Средневековья и Нового времени имеют длительную историю, поскольку они существовали
на полуострове еще в римскую и исламскую эпохи. В IX‒XII вв.
Аль-Андалус переживал значительное городское возрождение,
которое затронуло уже существовавшие города и способствовало основанию новых – Калатаюда, Мурсии, Мадрида, Льейды,
Бадахоса, Альмерии и Гибралтара. Население Кордовы в X в., во
времена халифов, достигало 100 тыс. человек, в Толедо в XI в.
проживало около 30 тыс., а в Севилье в XII в. – 80 тыс. человек.
В таких городах, как Бадахос, Сарагоса, Валенсия, Малага, Альмерия или Мальорка, население со временем превысило 20 тыс.,
а в Гранаде и ее пригородах в XV в. проживало 50 тыс. человек. Отвоевание этих городов христианскими монархами Испании почти всегда приводило к полному разрыву с прошлым в отношении населения и институтов, поскольку прежние жители
эмигрировали, однако городская жизнь андалусской эпохи и материальная организация некоторых областей экономической деятельности иногда сохранялась.
Но испанский город по своей сути является творением Средних веков, как в силу возникновения новых городов, так и из-за
возобновления городской жизни на старых местах, заброшенных
или полностью изменивших функции после завоевания и засе-

318

М.А. Ладеро Кесада

ления христианами. Поэтому необходимо исследовать процесс
основания городов на Пиренейском полуострове в контексте
борьбы с исламом, территориальных завоеваний и колонизации
пространства средневековыми испано-христианскими обществами, выделив основные регионы и периоды в тесной связи с историей испанской Реконкисты, а также организации территорий, которая за ней последовала 1. Прежде всего, познакомимся с общей
схемой:
1. До XI в. можно говорить об особой роли небольшого числа
городов на севере Испании в силу присущих им соответствующих политических функций: Овьедо, которому наследует Леон,
и Барселона, а также ряд епископских городов на северо-западе,
таких как Луго и Компостела.
2. Значительное обновление происходит в момент наивысших
успехов завоевания, занятия и колонизации территории. Городская сеть на полуострове складывается, в главных чертах, в середине XI – первой четверти XIV в.: в это время города никогда
не возникают стихийно – они или основываются по воле королей
или знати, или располагаются на месте поселений, существовавших ранее.
Основные условия, в которых происходило формирование городской сети в период 1060‒1330 гг., хорошо известны:
значительный рост населения по меньшей мере до середины
XIII в.; отвоевание земель у Аль-Андалуса, которое позволило
присоединить и заселить пространство между линией реки Дуэро (и, восточнее, территориями, граничащими с Пиренеями)
и Гибралтарским проливом меньше, чем за два столетия; политическое устройство испано-христианского общества в соответствии с общими для Запада образцами; появление автономной
муниципальной власти одновременно с превращением городов
в центры управления, организующие территорию, особенно на
только что занятых землях.
3. Кульминацией фазы роста XI‒XIII вв. стало возведение новых городских стен во второй половине XIII–XIV вв.; по сравнению с первоначальными они защищали гораздо более обширное
пространство. После спада XIV в. с началом XV столетия начинается новый этап роста и возрождения городской жизни, продлившийся до конца следующего века, в течение которого, однако,
1

Ladero Quesada M. A. La formación medieval de España: Territorios, regiones,
reinos. Madrid, 2014 (1ª ed. – 2 004).

История и историки средневековых городов Испании

319

основание новых городов было редкостью. Главными проявлениями этого роста были:
а) увеличение населения. Местные показатели и кадастры
XV в. и всеобщие кадастры 1528‒1534 гг. и 1591 г. не оставляют
в этом никаких сомнений. Во многих городах отмечается трехкратный рост населения;
б) рост городских центров, выражавшийся как в уплотнении
внутригородского пространства, так и в появлении и повсеместном росте новых предместий, несмотря на то, что едва ли где-либо стены включали предместья XV‒XVI вв.;
в) обновление облика городов, осуществлявшееся усилиями
местных властей, при стимулировании со стороны короны и ее
политическом руководстве: сооружение публичных зданий, мощение дорог, подача воды, расширение улиц, площадей и т. п.;
г) все вышеуказанное происходит в рамках заметного и стабильного роста ремесла и торговли и, в целом, контроля экономической системы со стороны городов.
4. Застой XVII в. (за рамки которого выходило только по-прежнему обширное строительство монастырей и некоторых дворцов)
в целом продолжался в XVIII в., несмотря на заметное увеличение численности населения многих городов и урбанистическую
политику новой династии Бурбонов. Кроме того, был основан ряд
сельских поселений, имеющих городскую планировку, особенно
в Андалусии во второй половине столетия. Так заканчивается
урбанистический цикл почти тысячелетней длительности, который оставил бесчисленное множество следов в облике испанских
городов, несмотря на глубокие трансформации второй половины
XIX в.
2. ОСМЫСЛЕНИЕ ИСТОРИИ ГОРОДОВ
С XV ВЕКА ДО СОВРЕМЕННОСТИ

Сохранилось множество средневековых документов, связанных с историей городов и их округ, хотя степень их важности,
количество и локализация весьма отличаются. Учреждение муниципальных архивов и забота о сохранении документов являются проявлением исторической памяти и, прежде всего, интереса
к сохранению письменных подтверждений фуэро, привилегий,
пожалований и других прав города, его жителей и правителей.
Как правило, важные документы хранились в «сундуке городского совета», запиравшемся на несколько ключей, которые нахо-

320

М.А. Ладеро Кесада

дились у писца и других муниципальных должностных лиц. Составление и хранение актов собраний капитула обычно входило
в обязанности самого писца.
В XVI в. (а иногда еще в XV в.) начинают составляться индексы хранящейся документации. К ним относятся, например, индекс, составленный Альваром Гарсией де Санта Мария в Бургосе
в 1433 г., или индекс из муниципального архива Мурсии. Также
создаются картулярии королевских привилегий (Валенсия, XV в.;
Бургос, 1497) и севильские книги копий королевских писем
(Tumbo de los Reyes Católicos). Главные документы архива и книги копий были повсеместно «свидетельством и репрезентацией,
яркой и выразительной, самого городского величия», поскольку,
помимо своей юридической ценности, эти элементы «знатности
и древности» обеспечивали городу более высокое достоинство 2.
Традиционная историография городов также обычно соответствовала этому критерию прославления. Само ее появление,
начиная с XIV‒XV вв., – свидетельство зрелости европейских городов и осознания их специфики жителями.
Пожалуй, самым древним аспектом этого свидетельства
являются мифы о происхождении. В сборниках генеалогий
(Nobiliarios), составленных в эпоху Католических королей, передаются имеющие гораздо более древнее происхождение рассказы
об основании и мифическом прошлом некоторых городов южной
половины Испании, где городская цивилизация сложилась раньше, чем на севере (который, в свою очередь, гордился тем, что является родовым гнездом почти всех знатных аристократических
семейств и местом, откуда началась Реконкиста) 3.
Уже в «Первой всеобщей хронике Испании» Альфонсо X передаются некоторые из этих рассказов, хотя и не все. В «Нобилиарии» Диего Эрнандеса де Мендоса (ок. 1500), читаем, например,
следующее: Толедо был основан королем Рокасом, монархомастрологом, приехавшим из «Индий», и укреплен Геркулесом, являющимся также основателем городов Лиссабона, Ла Коруньи,
Барселоны, Кадиса и Севильи, где он оставил королем своего
племянника Испана. Последний, по-видимому, был основателем
Bonachía Hernando J. A. «Más honrada ciudad de mis reinos…»: La nobleza y
el honor en el imaginario urbano (Burgos en la Baja Edad Media) // La ciudad
medieval / Dir. J. A. Bonachía Hernando. Valladolid, 1996. P. 169‒212.
3
Ladero Quesada M. A. El pasado histórico-fabuloso de España en los nobiliarios
castellanos a comienzos del siglo XVI // Estudios de Historia y Arqueología
Medievales. 1993. Vol. IX. P. 55‒80.
2

История и историки средневековых городов Испании

321

Сеговии, как об этом писал в своем сочинении по истории Испании («Repertorio de príncipes de España») Педро де Эскавиас
(2-я половина XV в.). Юлий Цезарь, в свою очередь, обнес Севилью стеной. Гранада, построенная на земле, купленной нечестно
у «высокородной госпожи по имени Аната». Кордова, Сигуэнса
и Памплона, основанные альмонисами 4, в древние времена, когда они правили всем полуостровом, были средоточием славной
истории римских и арабских времен. А Картахена была основана королевой Карфагена Элисой Дидо. В конце XV в. епископ
Жироны Жоан Маргарит и Пау в своих «Хрониках Испании»
(Paralipomenon Hispaniae) утверждал, что Ампуриас, самый древний город Испании, был основан фокейцами; Картахена, Брага,
Нумансия, Леон, Асторга – карфагенянами; Севилья, Малага,
Альхесирас, Кальпе, Сеговия, Лерида и Барселона – Геркулесом,
а Саламанка – г реками.
Но вернемся к более реальным сферам, чтобы доказать,
что известно мало испанских сочинений по истории городов до
XVI в. Среди них «Дневники» (Dietaris), повествующие о событиях в Барселоне и Валенсии в XV в. (они велись каким-то местным хронистом в самой Валенсии), а для Кастилии – «Авильская
хроника», «Кордовская хроника» (Cronicón Cordubense) Фернандо
де Сальмерона, повествование Хуана Гильена о событиях в Севилье в 1444 г. и «Анналы» Гарси Санчеса, присяжного этого же
города, а также «Хроника Вальядолида» (конец XV в.). Тем не
менее, другие близкие литературные жанры, например, путевые записки («Посольство к Тамерлану» Руя Гонсалеса де Клавихо (1403–1406) или «Странствия и путешествия» Перо Тафура
(1435‒1438)), демонстрируют замечательную способность к описанию таких зарубежных городов, как Венеция, Брюгге, Константинополь, Александрия или Самарканд. Это относится и к хронистам, в особенности к тем, которые описывают города Гранадского
эмирата во времена их завоевания Католическими королями.
С XVI в. общие описания Испании включают и описания
ее главных городов, нередко в форме путеводителей или путевых заметок, как в случае с сочинениями «De rebus Hispaniae
memorabilibus» Лучио Маринео Сикуло (1530) и «Libro de las
cosas memorables de España» Педро де Медина (1545) – вплоть
до знаменитого и очень подробного «Viaje de España» Антонио
4

По-видимому, вымышленный народ или же наименование, закрепившееся за
одним из племен Пиренейского п-ова. Возможно, так называли финикийцев
(примеч. переводчика).

322

М.А. Ладеро Кесада

Понса, публиковавшегося начиная с 1780 г., одновременно с изданием карт всей Испании Томаса Лопеса. Кроме того, по географическому критерию организованы значительные церковные
историко-документальные коллекции второй половины XVIII в.,
которые включают многочисленные сведения по истории городов: «España Sagrada» Э. Флореса, «Viaje literario de las Iglesias de
España» Х. Вильянуэвы. Это относится и к «Diccionario Geográfico
de España», словарю, подготовленному в том же столетии Королевской Академией истории.
Но важнее всего то, что в XVI‒XVIII вв. все более осознается
своеобразие каждого города, что находит выражение в обильной
местной историографии. Не было ни одного значительного города, который не имел бы историографа, а иногда и нескольких,
в книгах которых они рассматривались как столицы королевства
или территории. Поскольку здесь не представляется возможным дать детальное описание, я ограничусь сведениями, которые в XVII в. приводят Николас Антонио и его последователи на
страницах «Biblioteca Hispanica Nova» и Томас Муньос и Ромеро
в своем незаменимом труде «Diccionario bibliográfico-histórico
de los antiguos reinos, provincias, ciudades, villas y santuarios de
España» (Madrid, 1858).
Для XVI в. необходимо выделить имена Гонсало де Айора, который благодаря своей истории Авилы стал первопроходцем этого жанра, Алонсо Фернандеса де Мадрид (Паленсия), Амбросио
де Моралес (Кордова), Гонсало Арготе де Молина (Хаэн), Алонсо
Моргадо (Севилья), Франсиско де Медина и Мендоса (Гвадалахара), Диониса Жерони Жорба (Барселона), Луиса Понса де Икарт
(Таррагона). В Португалии это Николау Коэлью ду Амарал, Андре де Резенде и Дамиан де Гойш, авторы историй Лиссабона
и Эворы, чьи произведения опубликованы в середине века.
В XVII в. число таких работ значительно увеличивается: Диего де Кольменарес (Сеговия), Хиль Гонсалес Давила (Саламанка,
Мадрид), Херонимо де Кинтана и Леон Пинело (Мадрид), Хуан
Солано де Фигероа (Бадахос), Хуан Пабло Мартир Рисо (Куэнка),
Франсиско де Каскалес (Мурсия), Диего Ортис де Суньига (Севилья), Мартин де Химена Хурадо (Хаэн), Мартин де Роа (Кордова), Франсиско Бермудес де Педраса (Гранада), Франсиско Диаго
(Барселона), Франсиско де Писа (Толедо), Николау де Оливейра
(Лиссабон).
Рост числа историй городов, иногда объединяемых в издания
историй регионов, и параллельное совершенствование истори-

История и историки средневековых городов Испании

323

ко-географических словарей возобновляются с середины XIX в.
(«Recuerdos y bellezas de España» Хосе М. Куадрадо, «Diccionario
Geográfico-Estadístico-Histórico de España y sus posesiones de
Ultramar» Паскуаля Мадоса, дополненный планами и картами,
составленными Коэльо) и продолжаются до сих пор, часто в рамках институций, входящих в состав Испанской конфедерации
центров локальных исследований. Это является формой выражения исторического сознания, которая всегда сильно интересовала
многих испанцев: связанной с их городом или селением и, в связи
с этим, с историей семьи и генеалогией.
Таким образом, написание истории своего города было главным стремлением многих старинных авторов и продолжает оставаться им для многочисленных местных эрудитов, работающих
с большим энтузиазмом и приходящих к очень ценным и достойным уважения результатам.
***
С другой стороны, апелляция к средневековым городским
«свободам» была очень популярным аргументом, использовавшимся с последних десятилетий XVIII в., на закате Старого порядка, и затем в эпоху либерализма XIX в. для демонстрации былого сопротивления или полемики против «крепостного права»
средневекового феодализма и злоупотреблений абсолютизма Нового времени. Многие европейские исследователи склонны были
считать, что прямая непрерывная линия развития ведет от прав
и свобод античных муниципиев и средневековых представительных собраний, минуя эпоху абсолютизма XVI‒XVIII вв., к революционной идее Свободы периода либерализма, которая одновременно восстанавливала, как считалось, исконные народные
вольности Средневековья.
Эта интерпретация доминировала, когда началось открытие
и изучение всей совокупности средневековых документальных
источников, что позволило делать исследования с каждым разом
все более систематическими, раскрывать оригинальность социального, политического и юридического устройства средневековых городов и выдвигать различные гипотезы об их происхождении и развитии.
Таким образом, с середины XIX в. испанская историография была сосредоточена преимущественно на инвентаризации
и публикации библиографических данных о местном законодательстве (фуэро и поселенных грамотах) и о городах: начиная

324

М.А. Ладеро Кесада

с классических изданий Томаса Муньоса и Ромеро (1847, 1858)
или первой попытки синтеза в «Муниципалитетах Кастилии
и Леона» Антонио Сакристана Мартинеса (Municipalidades de
Castilla y León, 1877). Не будем забывать и о трудах историков
конца XIX – начала XX в., зачастую имевших юридическое образование, таких как C. M. Вихиль (Овьедо), Н. Тенорио Сереро
и К. Санс Арисменди (Севилья).
Историки права и медиевисты конца XIX в. – 30-х годов
XX в. добавляют к этой задаче разработку первых общих теорий
и представлений о «свободах» и развитии автономной политической власти городов, зачастую адаптируя к испанской среде теории, выработанные немецкими и бельгийскими учеными (как это
делали Э. де Инохоса и К. Санчес-Альборнос), или применяя их
к исследованию отдельных городов (Р. Каранде о Севилье).
Впоследствии их ученики и другие историки смогли воплотить в жизнь ряд основательных тематических и отраслевых исследований: о средневековом рынке и бюргерах (Л. Гарсия де
Вальдеавельяно), о типологии городов (Х. М. Лакарра), об отношениях с королевской властью (Ж. Висенс Вивенс о Барселоне
и Фернандо Католике и, позже, Э. Бенито Руано о Толедо XV в.),
о каталонских грамотах местных привилегий (так называемых
cartas de franqueza) (Ж. М. Фонт Риус), о политическом режиме
кастильских консехо (М. К. Карле) и в целом о возрождении городов и их ведущей роли в процессах «заселения» или колонизации территории в XI‒XIII вв. (это исследования Х. Гонсалеса,
Х. М. Лакарры, Ж. М. Фонта Риуса, труды Х. Торреса Фонтеса
о Мурсии и ее королевстве, а также первая обобщающая работа
Ж. Готье-Дальше).
В то же время, внимание к истории урбанизма значительно
возросло благодаря работе Л. Торреса Бальбаса. Кроме того, стали появляться первые исследования по культурной истории города (Рубио и Льюч о Барселоне).
***
Начиная с 70-х годов XX в., университетские историки посвящают значительную часть своих исследований изучению локальных или региональных тем, привнеся в них массовое использование
документальных источников и заметно обновленную методологию.
Таким образом, наше историографическое настоящее началось около 1970 г. и широко разворачивается с 80-х годов прошлого века благодаря значительно увеличившемуся количеству

История и историки средневековых городов Испании

325

исследований по сравнению с предшествующими периодами.
Почти все они посвящены изучению отдельных городов, некоторые – историко-юридическим вопросам. Однако очень мало было
сделано в отношении синтеза полученных результатов, несмотря
на многочисленные конгрессы и собрания специалистов, которые частично выполняют эту задачу по обобщению, сравнению
и подведению итогов исследований. Другим важным новшеством
стало появление множества исследований о городах XIV‒XV вв.
и раннего Нового времени, которые раньше практически не затрагивались в историографии.
Многие историки изучали город или гомогенную группу городов, как в случае с новаторской и образцовой работой дона Хуана Торреса Фонтеса о Мурсии и ее королевстве. Однако в других
случаях историки концентрировали свое внимание на одном из
планов исследования, комбинируя сведения разного происхождения, от урбанизма до городской культуры, в том числе исследования связи города и округи, экономики, общества, организации
политической и церковной власти, юридических норм, военных
функций и религиозной жизни.
Резюмируя, следует сказать, что на современном этапе исследований истории средневековых городов соединяются усилия по
изучению и привлечению всех доступных источников, использованию все более точных методов анализа и объяснительных моделей, созданных как в Испании, так и в других странах Западной
Европы с первых десятилетий XX в. История средневековых городов, таким образом, сегодня является сложным в своих проявлениях и динамично развивающимся направлением исследований, мало известным общественности – за пределами каждого
локального общества – и
плохо поддающимся синтезу.
Мне посчастливилось быть участником этой историографической трансформации, поскольку в 1969 г. я опубликовал обобщающее исследование городов и муниципальной власти в Андалусии XV в. Позднее, в 1975 г., я принимал участие в работе над
«Историей Севильи», написав том, посвященный Средневековью,
что стало очень ценным опытом, поскольку эта книга под редакцией профессора Моралеса Падрона является одной из первых
работ по истории городов, написанных в соответствии с современными критериями 5. Затем, начиная с 1979 г., я мог проследить
5

adero Quesada M. A. Historia de Sevilla: La ciudad medieval. Sevilla, 1976 (3ª
L
ed. – 1989).

326

М.А. Ладеро Кесада

эволюцию этой области историографии, будучи членом Международной комиссии по истории городов, продолжал собственные
исследования и руководил написанием диссертаций других авторов, некоторые из которых сейчас являются крупными специалистами и сами руководят исследованиями 6.
3. ОБЛАСТЬ ИССЛЕДОВАНИЯ

Главная сложность, с которой сталкиваются те, кто изучает историю городов, заключается в том, что пространство исследования включает в себя много специфических реальностей
и, в связи с этим, множество областей исследования. Необходимо
сконцентрировать внимание на наиболее специфически урбанистическом, поскольку в противном случае необходимо будет рассматривать почти все исторические темы, какие только можно
себе представить. Однако подобная фокусировка трудновыполнима и, кроме того, искусственна.
Возможно, это проще сделать в отношении урбанизма и
конфигурации городов или управления и муниципальной администрации, однако и эти вопросы невозможно исследовать вне
контекста связанных с ними проблем организации территории
и осуществления власти на более обширных пространствах региона или королевства.
Сложность возрастает при изучении экономической активности, мануфактур и городского рынка, которые всегда сохраняли
связь с аграрной экономикой и более обширными пространствами и рыночными связями, или когда мы обращаемся к структуре,
группам и ситуациям, характерным для городских обществ. Еще
больше – в том, что касается присутствия и важности церковных
институтов в городе или проявлений городской культуры.
В конечном счете, история городов как целое может превратиться в прекрасную смотровую площадку, откуда можно обратить взор к любым историческим вопросам, однако связанная
с этим сложность состоит в том, чтобы объединить результаты
множества монографических исследований и, сравнив их, создать
общее представление, в котором стали бы заметны и элементы,
свойственные множеству городов, и особенности каждого из них.
6

См. обобщение исследуемых вопросов и избранную библиографию в кн.:
Ladero Quesada M. A. Ciudades de la España medieval: Introducción a su estudio.
Madrid, 2010.

История и историки средневековых городов Испании

327

Мне кажется, что для иллюстрации этого тезиса в завершение
данной статьи было бы целесообразно остановиться на двух примерах. Один касается реальности политических свобод жителей
и эволюции муниципального управления. Второй связан с праздниками как выражением городской социальной общности.
3.1. Городские свободы и муниципальное управление
в Кастилии
В исследованиях историков городов ясно прослеживается переход от прежнего восхищения городскими свободами к современным
критическим уточнениям об их ограниченном характере и избирательном или предназначенном для определенных социальных групп
применении. Подчеркиваются процессы олигархизации исполнительной власти и резервирования или патримониализации ресурсов
городского общества, зачастую с самого раннего времени, и особенно в эпоху позднего Средневековья. Акцентируется превосходство
города над деревней, подчиненной его юрисдикции, и лучшее положение горожан по сравнению с крестьянами 7.
Похоже, что это своего рода реакция на идею своеобразия
и важности этих свобод и вольностей. Однако, возможно, такая
реакция чрезмерна, поскольку само существование этих свобод
и преимуществ по сравнению с предшествующими эпохами, особенно применительно к сельским обществам, вполне очевидно.
При этом сохранялись принципы организации общества, где в основе властных отношений лежало социальное неравенство и договоры о взаимных обязательствах между социальными группами
и стратами. Ключ в том, чтобы понять и хорошо объяснить, в какой социальной среде имели место эти новшества. В то же время,
необходимо разграничить общие понятия и анализ того, как они
функционировали в конкретной исторической и социальной обстановке, в соответствии с региональным пространством и историческим временем: о каких свободах, вольностях и привилегиях
идет речь, для чего и в чью пользу, когда и где, и что они означают
в контексте как общих черт социальной системы, так и конкретных ситуаций, возникавших в прошлом.
Необходимо принять во внимание региональные различия,
поскольку эти события происходили всегда в связи или, скорее,
7

adero Quesada M. A., Diago Hernando M. The Franchises, Liberties and Privileges
L
of Spanish Towns in the Middle Ages // Urban Liberties and citizenship from the
Middle Ages up to now / Dir. M. Pauly, A. Lee. Trier, 2015, P. 101‒124.

328

М.А. Ладеро Кесада

были встроены в другой, более широкий контекст завоевания территорий, колонизации и заселения в X‒XIII вв., и переселенцев
привлекали, жалуя им различные преимущества. Кроме того, необходимо разграничивать разные эпохи, поскольку по прошествии
этого начального периода в течение позднего Средневековья происходила глубокая реорганизация политического устройства этих
обществ и в то же время диверсификация экономической базы,
источников ренты и форм ее распространения.
Кульминация этих изменений приходится на Новое время,
и принципиально важную роль в них играли города, вне зависимости от широты их полномочий в самоуправлении. Эти последние являлись только частью, хотя и фундаментальной, тех
вольностей, свобод и привилегий, которые способствовали улучшению положения множества людей и консолидации и усложнению в течение нескольких веков социальной системы в целом,
а также открытию ментального горизонта для новых возможностей и возникновения понятий, которые, возможно, не появились
бы в других обстоятельствах: личной свободы, равенства перед
законом, гражданства, ограничения сферы и длительности исполнения власти и др.
Что же произошло в королевстве Кастилия? Здесь городское
возрождение XI‒XIII вв. происходит в условиях страны, которая
не знала значительного феодального дробления политической
власти. Напротив, монархия обладала сильной властью, особенно
в военном отношении, в связи с завоеванием и колонизацией территории. Города были не независимыми носителями власти, но
субсистемами внутри общей организации власти в королевстве.
Завоевания земель Аль-Андалуса и значительный рост населения позволили включить и заселить пространство между линией реки Дуэро и Гибралтарским проливом менее, чем за два
века, а также реорганизовать структуру расселения и общество
на землях между Дуэро и Бискайским заливом, согласно общим
структурам, принятым на средневековом Западе. Необходимо выделить, по меньшей мере, три типа городов. Во-первых, города,
возникшие в результате внутренней колонизации, между Бискайским заливом и Дуэро, особенно расположенные вдоль пути Сантьяго. Во-вторых, города, расположенные к югу от Дуэро, на землях, именовавшихся extremadurii 8, заселенные в эпоху активной
8

Речь идет о так называемой «исторической Эстремадуре» – землях между Дуэро и Тахо. Позже название закрепилось за совсем другой областью Испании
(примеч. переводчика).

История и историки средневековых городов Испании

329

колонизации, в которых одно и то же фуэро применялось к городу и селениям зависимой от него территории: в XII‒XIII вв. эта
модель предоставляла наибольшую автономию. Наконец, города,
активно развивавшиеся в мусульманскую эпоху, однако вновь
заселенные христианами. Они являлись центрами обширных земель (tierras), в которых король сохранил прямую и значительную власть; их моделью является Толедо, а позже все большие
города Андалусии и Мурсии, завоеванные и заселенные в XIII в.
Каждый город получал фуэро – «форму привилегированного права местного типа», предоставляемого монархией, которой
принадлежала законодательная власть или власть устанавливать
закон (potestas statuendi). Целью было привлечение жителей посредством более выгодных юридических условий, как для городов, так и для зависимых от них земель и селений, поскольку города не были автономными «анклавами юрисдикции», но являлись
политико-административными центрами территории. Конечно,
речь идет о развитии городских обществ, со структурами и их составными частями, отличными от сельских, однако это не приводило к дихотомии городского / сельского, столь характерной для
других частей Европы. Были созданы сотни фуэро, но зачастую
использовались уже разработанные модели, поэтому историки
могут установить отношения между ними, «сгруппировать различные тексты в семьи и исследовать распространение каждой из
них внутри одного или нескольких королевств». Одним из самых
древних образцов фуэро является фуэро Леона (1017‒1020). Большое значение имеют фуэро городов пути Сантьяго благодаря важности их вольностей: Хака, Эстелья, Логроньо, Саагун и, в связи
с внутренней колонизацией, Бенавенте. На приграничных землях
к наиболее распространенным относятся фуэро Сепульведы, Сории, Авилы и Куэнки. Право Толедо, основанное на древней вестготской «Книге приговоров» (Liber Iudiciorum, VII в.) и дополненное множеством королевских привилегий, применялось также
почти во всех городах Андалусии.
Фуэро фиксировало условия приобретения местного гражданства, провозглашало полную свободу и юридическое равенство
полноправных горожан (vecinos), которые подчинялись собственным правилам в области гражданского, торгового, уголовного
и процессуального права. Во-вторых, оно организовывало политическую автономию, осуществляемую собранием жителей
(concilium, консехо), которые выбирали судей (алькальдов) и других городских должностных лиц. Эти города представляли собой

330

М.А. Ладеро Кесада

значительную военную силу, поскольку организовывали жителей
в ополчение: некоторых как всадников (caballeros), а большинство – как пехотинцев (peones), чтобы являться на королевский
призыв и осуществлять оборонительные и наступательные действия. Именно эти различия в несении воинской повинности
привели к первой иерархизации местного общества в пользу кабальерос вильянос, которые обладали специальными личными
привилегиями (поскольку не имели благородного происхождения): освобождение от прямых налогов (pechos), исключительное
право на некоторые муниципальные должности, бóльшие права
на использование общей собственности (bienes comunales) города
и его земли. Кроме того, муниципалитеты имели и другие свободы, связанные с организацией местной экономики: колонизация
земли, распределение участков под жилье и под обработку, надзор и контроль над торговой и ремесленной деятельностью. В то
же время монархия всегда оставляла за собой право на основание
рынков и ярмарок и на чеканку монеты.
Органы сословного представительства – к ортесы – возникают около 1200 г. как место встречи и диалога короля с политическими силами королевства: высшим клиром, знатью и городами. В течение нескольких десятилетий короли были вынуждены
согласовывать свою денежную политику и принятие важнейших
решений в области управления и правосудия с кортесами, как мы
можем прочитать в установлениях (decreta) Альфонсо IX Леонского, принятых в 1188 г. на собрании королевской курии, в котором впервые участвовали избранные представители городов.
Эпоха великих завоеваний территорий Аль-Андалуса завершается к 1265 г. Стабилизация территориальных владений Кастильской Короны совпадает с установлением новой модели концентрации власти в руках монарха, основанной на римском праве,
использованном при создании новой юридической системы общего права. Альфонсо X (1252‒1284) осуществляет общий план реформ, которым препятствуют неизбежное усиление политических
трений с высшей знатью и городами и острые кризисы 1282‒1284,
1295‒1303 и 1312‒1325 гг. Однако, в конечном счете, в течение
столетия – в 1250‒1350 гг. – эта борьба и политические реформы,
породившие важные изменения в отношениях между монархией,
высшей знатью и городами, связываются воедино с новыми формами управления последними. Они предполагали утрату автономии
и дальнейшее подчинение и интеграцию новых «кадров» «сословного государства», создаваемого на основе политической теории,

История и историки средневековых городов Испании

331

которая объединяла различные в социальном и юридическом отношении сословия в общий организм (universitas) – королевство, главой которого был монарх. Королевство неразделимо, и его жители
связаны с королем природной связью, более глубокой, чем любые
другие политические отношения.
В том, что касается муниципальной власти, короли искали
союза с местными аристократиями и, вместе с тем, добивались
унификации юридических и политических структур и контроля
над наиболее важными делами. Так, Альфонсо X издал Фуэро
Реаль и начал предоставлять его многим городам взамен местных фуэро, однако это начинание потерпело крах после восстаний 1282 г. Далее, в 1348 г., в более благоприятных обстоятельствах, Альфонсо XI в «Установлениях Алькалы» (Ordenamiento
de Alcalá) решил вопрос о приоритете использования законов судьями: в первую очередь, королевское законодательство, объем
которого сильно вырос; затем местное фуэро, если только это не
будет «против Бога и разума», при неизменном сохранении права
короля «изменять и улучшать»; наконец, Партиды, масштабная
кодификация права, осуществленная Альфонсо X. Эта система
приоритетов действовала вплоть до XIX в.
В то же время происходит «замыкание» и олигархизация местного управления, в первую очередь в пользу групп городских кабальеро, к которым был расположен король. В течение нескольких
десятилетий во многих городах продолжалось сильное противостояние между сообществом горожан (común), с одной стороны, и кабальеро и «добрых граждан» (hombres buenos) – с другой, однако
коренной перелом в этой борьбе происходит в правление Альфонсо XI (1325‒1350), который заменяет открытые собрания горожан –
это, собственно, обычно и был консехо – закрытыми собраниями
рехидоров. В них входили от 8 до 28 полноправных горожан, назначенных самим королем, в чьей компетенции находились выборы алькальдов и других городских должностных лиц. Корпус рехидоров (regimiento) обновлялся путем кооптации, по королевскому
разрешению либо прямыми назначениями со стороны монарха и занимался всеми аспектами муниципального управления. В течение
второй половины XIV в. такая система распространилась почти на
все города королевства и была краеугольным камнем управления
вплоть до начала XIX в. Реформы Альфонсо включали также начало практики назначения королевских представителей на местах,
которые обеспечивали нормальное функционирование и контроль
над городским управлением и разрешали конфликты в соответствии

332

М.А. Ладеро Кесада

с законом. Это так назыаемые коррехидоры, должность которых
окончательно вводится более чем сто лет спустя, в эпоху Католических королей (1480‒1504), когда монархия имела гораздо больше
власти для достижения своих политических целей и достижения договоренностей с местными олигархиями.
Необходимо рассматривать эти политические изменения как
часть того, что привело к созданию в Кастилии монархического
«государства Нового времени», которое включало сферы муниципальной власти как короны, так и высшей знати, причем эти
последние также сложились в XIV‒XV вв. Города, управляемые
группами кабальеро, знати или находившиеся на этапе складывания подобной системы, продолжали играть незаменимую политическую роль, несмотря на то, что протагонистом была монархия: поэтому Кортесы продолжали собираться очень часто, хотя
в XV в. в них принимали участие только 17 главных городов, а не
несколько десятков, как в XIII‒XIV вв.
3.2. Городские праздники

Обратимся теперь к совершенно другому кругу проблем –
к тому, как проявлялись культурные и религиозные ценности городского общества, как носящие общий характер, так и частные
или связанные с конкретными группами. Особенно ярко они выражались в праздниках, которые, с одной стороны, были поводом
для украшения города и демонстрации его идентичности и, с другой стороны, отражали социальную иерархию в одежде, украшениях, месте, занимаемом в процессиях, и даже в нарушениях
установленного порядка, его переворачивании с ног на голову,
которые были свойственны некоторым из этих праздников. Слава
города была поставлена на карту в такие моменты демонстрации
самосознания жителей, шла ли речь о них себя самих, их занятиях, экономических ресурсах города, его социальной структуры
и власти и, в некоторых случаях, его исторической памяти 9.
Власти особенно заботились о соблюдении годового праздничного цикла, но и празднования по случаю важных событий также
находились под их пристальным вниманием, поскольку это укрепляло и повышало их престиж и высокий статус. Для Андалусии
показательным примером может служить реорганизация практики
9

Ladero Quesada M. A. Las fiestas en la Europa medieval. Madrid, 2015 (1а ed.:
Ladero Quesada M. A. Las fiestas en la cultura medieval. Barcelona, 2004).

История и историки средневековых городов Испании

333

празднований в Хаэне, осуществленная коннетаблем Мигелем Лукасом де Ирансо во время его управления городом (1459‒1473), как
это описано в его хронике или «Деяниях…» с обилием деталей:
праздновался рождественский цикл (с 24 декабря по 6 января), день
св. Антония (17 января), Сретение (2 февраля), карнавал, пасхальный цикл (от Великого четверга до Светлого вторника), Сошествие
Св. Духа, праздник Первого мая и праздник св. Иоанна (24 июня),
день апостола Иакова (25 июля), Успение Девы Марии (15 августа),
день св. Михаила (29 сентября), св. Луки (18 октября), Всех святых
(1 ноября) и, наконец, Непорочное зачатие Девы Марии (8 декабря).
Здесь я ограничусь характеристикой двух типов праздников,
представленных почти во всех городах на исходе Средневековья,
поскольку они очень хорошо демонстрируют те общие черты, которые я только что перечислил. С одной стороны, это городские
праздники, с другой – п
раздник Тела Христова.
Для городских праздников каждой местности, как правило,
было характерно сочетание двух элементов: с одной стороны, чествования и поклонения святому патрону города и, с другой стороны, воспоминания о каком-либо значительном событии в его
истории. Бывало также, что эти элементы разделялись и приобретали значение отдельных праздников. В любом случае, эти
праздники, несмотря на ряд общих черт, связанных прежде всего с упрочением единства всего общества на основе идеологии
и символики установленной власти, имели множество специфических особенностей в каждом городе.
В Барселоне св. Георгий почитался в качестве святого покровителя с 1456 г., хотя начало его почитанию положил уже Педро IV в 1378 г. Во многих городах юга и Леванта праздновали
дату воссоединения с христианским миром: 31 декабря на Майорке, 23 ноября в Севилье, 9 октября в Валенсии. В Севилье организовывалась городская процессия, ключевым элементом которой служил меч короля-завоевателя Фернандо III (1248), который
нес монарх или кто-либо из высшей знати. Начало празднования
в Валенсии было положено в 1238 г., а с 1428 г. в праздновании
«участвовали все корпорации города под знаменами ополчения.
Во главе процессии несли королевский стяг,.. за ним шествовали
местные магистраты, королевские должностные лица и члены соборного капитула» 10. В Гранаде каждое 2 января проходили церемонии в память о взятии города Католическими королями.
10

arbona Vizcaíno R. El nueve de octubre: Reseña histórica de una fiesta valenciana
N
(ss. XIV‒XX) // Revista d’Història Medieval. 1994. Vol. 5. P. 231‒290.

334

М.А. Ладеро Кесада

Праздник и процессия Тела Христова, обращенные к главной
религиозной цели, в большей степени, чем городские праздники, превратились в визуальное и символическое выражение социального и политического устройства города. Хотя день Тела
Христова обычно отмечался уже в XIV в., детализированные
описания празднования и связанные с ним расходные счета относятся к XV в. и последующим векам. В Барселоне, Таррагоне, Валенсии, Мурсии, Севилье, Саламанке или Толедо, если говорить
только о самых главных городах, устраивался всеобщий праздник, сопровождавшийся украшением улиц города растительными
гирляндами, коврами и большой процессией с музыкой, танцами,
фигурами чудовищ, аллегориями и представлениями, посвященными главным христианским таинствам, а также светским темам.
Необходимым элементом всего действа было иерархизированное шествие горожан. Иногда его возглавляли евреи, которые
хотя и не входили в состав мистического тела христианского общества, но предвосхищали и возвещали его, будучи живым свидетельством Ветхого Завета. Затем шли профессиональные корпорации (цехи и братства), представлявшие городскую общину,
и светские и церковные власти, сопровождавшие Тело Христово.
Оно представало поверх паллия, почти всегда в ларце или в дарохранительнице из серебра тонкой работы, а иногда и позолоченной. Для именитых зрителей подавались легкие закуски, а по
завершении действа рехидоры и муниципальные должностные
лица собирались на трапезу.
Так завершался великий праздник, во время которого капитул собора выполнял свою задачу по организации религиозных
шествий и действ, а городской совет сосредоточивал усилия на
организации зрелищ и увеселений, обеспечивая участие всего
городского общества, представленного в его иерархии, в актах,
которые символически выражали глубинный фундамент его религиозной сплоченности и коллективной идентичности. Без сомнения, именно это было ключевым пунктом: «репрезентация
городского мировоззрения, театрализация, связывавшая мир земной и небесный, общество божественное и человеческое, знаменательные даты прошлого и «социальный порядок» настоящего…
Процессия Тела представляла перед публикой упорядоченное видение мира, которое совмещало апелляцию к Священной Истории,.. легитимизировало происхождение городского общества,
его взаимосвязи и интеграцию, его стратификацию и его пред-

История и историки средневековых городов Испании

335

начертание о вечной жизни» 11. Без сомнения, это было смыслом
бытия и образом, с которым город и его жители наиболее полно
себя идентифицировали.
4. ИТОГОВЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Все, о чем я до сих пор говорил, относится не только к истории городов, но и к истории зависимых от них территорий – более
мелких поселений и округ. Все они являются предметом локальной истории, и необходимо задаться вопросом, какие функции
имеет эта область истории внутри широкой и сложной современной панорамы исторического знания, и как локальная история может выполнять их наиболее полно и эффективно?
Вообразим себе это историческое знание как огромное здание, сооруженное таким образом, что локальные истории являются частью его фундамента, в то время как окончательный облик
соотносится с самыми широкими размышлениями об Истории
и философскими рассуждениями о развитии человечества, его
причинах и целях. А в промежутке между ними – целая гамма
разного рода историй, соответствующих эпохам, территориям,
структурам и сферам социальной организации, событиям и т. д.
Первой функцией местной истории является обращение к конкретному, что всегда необходимо в работе историка, ее способность предоставлять факты и частные случаи для строительства
здания исторического знания как целого.
Учтем также, что это знание уделяет внимание очень разным аспектам реальности, которые, однако, становятся взаимодополняющими при их сведении воедино и изучении. Всеобщая
история, как правило, больше заинтересована в хронологической
нити, периодизации, вехах, отмеченных историческими деятелями, правящими группами, и в тех опорных конструкциях реальности, которыми являются исторически сложившиеся структуры.
Напротив, локальная история может многое привнести в историю
повседневного, историю «людей без истории» (т. е. подавляющего большинства), изучая конкретные причины и обстоятельства,
в которых протекает их жизнь. Очевидно, что тем, кто занимается
локальной историей, всегда приходится преодолевать трудность,
которую зачастую не вполне удается разрешить: как связать ее
11

arbona Vizcaíno R. Los juegos y espectáculos de la fiesta del Corpus Christi en
N
los reinos ibéricos (1264‒1545) // Ludica. 2002. Vol. 8. P. 67‒97.

336

М.А. Ладеро Кесада

с всеобщей историей или с более широким контекстом, не ограничиваясь сопоставлением или наложением ее на историю соответствующей местности. Необходимо «закрепиться на местности», представить факты общего характера как векторы, которые
сливаются, чтобы лучше объяснить историческую реальность
соответствующего локального пространства, однако, не повторяя
при этом то, что лучше прочитать в книгах по всеобщей истории.
Это не приводит к ограничению или сужению целей исследователя локальной истории, но просто является характерной
чертой той области истории, которой он занимается. Однако есть
и другие способы расширить горизонты локальной истории, иногда неожиданно. Так, исследования, осуществленные на самом
широком материале, как правило, носят отраслевой характер,
с преобладанием одного из трех подходов: хронологического,
тематического или территориального. Локальная история, напротив, обычно интегрирует их все в своем объекте исследования
и иногда может стать адекватной средой для применения новых
методологий исследования. Означает ли это, что на основе микроистории можно предложить объяснительные модели, подходящие для всеобщей истории? Я в этом сильно сомневаюсь, разве
что в исключительных случаях; однако очевидно, что так создается инструментарий, полезный для этой объяснительной цели,
а историк, занимающийся локальной историей, может в этой связи лучше комбинировать свои конкретные цели с общими интересами.
В конечном счете, речь ведь идет именно об этом. Первая
форма исторического сознания, которой обладает множество людей, относится к месту их проживания и к их семье. Труд тех, кто
посвящает все или часть своих исследований локальной истории,
может исходить из этого факта, чтобы сочетать свои специальные исследования с разработкой сравнительной истории, причем не просто соединять «исследования казусов», проведенные
различными историками, как нередко случается, но создавать
синтетические работы, которые одновременно открывают новые
перспективы познания и каждой конкретной локальной истории,
и того целого, в которое она включена. Только так возможно сочетать необходимую эрудицию с развитием исторического знания
как такового.
В том и состоит проблема, что любое место может обладать
историей, лишь бы был историк, готовый изучить и написать
ее. Речь идет не столько о крупных и важных городах, сколько

История и историки средневековых городов Испании

337

о маленьких местечках, которые можно уподобить клеткам, составляющим тело нашей истории. Каждое из них обладает столь
скромной историей, что ее почти невозможно изложить отдельно
от других подобных и вне «большой Истории», которая включает их все и становится возможной благодаря их существованию.
Зачем нужна история малого, близкого лишь отдельным людям
и одновременно весьма скромная, с минимально необходимым
кругом сведений? Но в истории каждого села и каждой деревни
можно увидеть тысячи историй других местечек, похожих одно
на другое как две капли воды и одновременно столь разных, увидеть, какой была и какой стала жизнь их обитателей.
Простая сумма таких историй не будет в итоге историей страны, но эта история осуществилась, лишь объединив их, и каждая
оказалась частью таких планов и свершений, которые невозможно было представить, находясь внутри отдельной такой истории
жизни, замкнутой на себе, герои которой были не вершителями
судеб «большой Истории», но скорее материалом для других –
мыслителей и творцов, политиков и предпринимателей, существовавших где-то далеко, в мире «фундаментальных структур,
больших процессов» 12, где происходили встречи и столкновения
цивилизаций, действовали диалектические законы о вечном становлении и изменчивости бытия…
Я не могу себе представить, что социологи или теоретики истории снизошли бы до уровня повествования о локальной истории,
но они бы усвоили ценнейшие уроки интеллектуального смирения
и здравого смысла, если бы время от времени так поступали. Все
мы, кто посвятил себя служению этому делу, должны работать в надежде, что историческое познание откроет, наконец, смысл человеческой жизни, которая и есть наше главное общее достояние, в какой бы перспективе она ни рассматривалась, например, как в нашем
случае, в перспективе истории средневековых городов.
Пер. с исп. А. А. Белимовой; под ред. В. А. Ведюшкина
БИБЛИОГРАФИЯ
Bonachía Hernando J. A. «Más honrada ciudad de mis reinos…»: La
nobleza y el honor en el imaginario urbano (Burgos en la Baja Edad Media)
12

Видимо, аллюзия на кн.: Tilli Ch. Big Structures, Large Processes, Huge
Comparisons. New York, 1984 (примеч. переводчика).

338

М.А. Ладеро Кесада

// La ciudad medieval / Dir. J. A. Bonachía Hernando. Valladolid, 1996.
P. 169‒212.
Ladero Quesada M. A. Historia de Sevilla: La ciudad medieval. Sevilla,
1976 (3ª ed. – 1989).
Ladero Quesada M. A. El pasado histórico-fabuloso de España en los
nobiliarios castellanos a comienzos del siglo XVI // Estudios de Historia y
Arqueología Medievales. 1993. Vol. IX. P. 55‒80.
Ladero Quesada M. A. Ciudades de la España medieval: Introducción a
su estudio. Madrid, 2010.
Ladero Quesada M. A. La formación medieval de España: Territorios,
regiones, reinos. Madrid, 2014 (1ª ed. – 2004).
Ladero Quesada M. A. Las fiestas en la Europa medieval. Madrid, 2015
(1ª ed.: Ladero Quesada M. A. Las fiestas en la cultura medieval. Barcelona,
2004).
Ladero Quesada M. A., Diago Hernando M. The Franchises, Liberties
and Privileges of Spanish Towns in the Middle Ages // Urban Liberties and
citizenship from the Middle Ages up to now / Dir. M. Pauly, A. Lee. Trier,
2015. P. 101‒124.
Narbona Vizcaíno R. El nueve de octubre: Reseña histórica de una
fiesta valenciana (ss. XIV‒XX) // Revista d’Història Medieval. 1994. Vol. 5.
P. 231‒290.
Narbona Vizcaíno R. Los juegos y espectáculos de la fiesta del Corpus
Christi en los reinos ibéricos (1264‒1545) // Ludica. 2002. Vol. 8. P. 67‒97.

УДК 904.72(44+47)“15/17”

Л. К. Масиель Санчес
КРЕСТЬЯНСКАЯ АРХИТЕКТУРА ПОЗДНЕГО
СРЕДНЕВЕКОВЬЯ: НИЖНЯЯ БРЕТАНЬ
И РУССКИЙ СЕВЕР*
Статья посвящена анализу сельских храмовых комплексов (погостов) в Нижней
Бретани и на Русском Севере XVI–XVIII вв. На конкретных примерах показана
специфика развития их архитектуры: постепенного заимствования ренессансных и барочных элементов при сохранении средневековой схемы постройки.
Учитывая скудность документальных свидетельств, формы архитектурных памятников оказываются важным свидетельством о менталитете и культуре сельского населения периферийных территорий, живших в «долгом Средневековье»
на протяжении большей части Нового времени.
Ключевые слова: Бретань, Русский Север, погосты, храм, Церковь, Ренессанс,
барокко, готика.

Цель данной статьи – обратить внимание на типологическую
общность сельских храмовых комплексов (погостов) в Нижней Бретани и на Русском Севере в XVI–XVIII вв. Несмотря на то, что эти
территории находятся далеко друг от друга и никогда не вступали
в непосредственный контакт, их традиционалистская сельская архитектура обнаруживает много общих черт. Построенные уже в Новое время, эти постройки и культурный мир их создателей по сути
принадлежат позднему Средневековью, т. е. являются примером
продолжения его развития, своего рода Gothic Survival 1. Храмовые
комплексы были центрами религиозной и социальной жизни сельской округи. Их заказчиками были богатые прихожане-крестьяне
или купцы, недавние выходцы из крестьянской среды, исторических
сведений о которых обычно почти не сохранилось. Строились храмы артелями местных мастеров, имена которых также редко фигурируют в документах. Это была культура «безмолвствующего боль* Исследование выполнено при поддержке Стипендии правительства Франции
1

на научные исследования (7725151).
Бытование средневековых форм в новоевропейской стилистической среде
было впервые осмыслено в английской историографии, где оно было названо Survival («выживанием») – в противоположность Revival («оживлению»),
умышленному обращению к средневековым формам в эпоху романтизма
и историзма: Gothic Survival // The Grove Encyclopedia of Medieval Art and
Architecture. Oxford, 2012. Vol 2. P. 205–208.

340

Л.К. Масиель Санчес

шинства», сохранившая много художественных памятников, но при
этом мало свидетельств об их осмыслении создателями и пользователями. И здесь особую роль приобретает анализ визуальных источников, представленных сотнями церковных построек, часто весьма
масштабных по размеру. Работы о сходных феноменах в сельских
храмовых зданиях разных стран Европы в историографии имеются,
и они позволяют предположить общность механизмов и даже конкретных форм развития подобной архитектуры 2.
Архитектура погостов Бретани подробно описана и отчасти
проанализирована в целом ряде локальных публикаций, но компаративистские исследования отсутствуют. Нижняя Бретань – западная, наименее галлизированная часть Бретонского герцогства. Она
сохраняла яркую самобытность и после унии с Францией в 1532 г.,
причем не только в эпоху экономического расцвета, длившегося до
подавления Восстания гербовой бумаги в 1675 г., но и позже. Особенности ее позднесредневековой культуры часто склонны объяснять ссылками на кельтскую специфику, хотя изредка указывается
и на сходство тех или иных явлений с ситуацией в других французских регионах 3. Специфика Нижней Бретани, помимо кельтских
истоков, заключалась в слабом развитии городов и широкой вовлеченности сельского населения в мореплавание и торговлю. Местные погосты (enclos paroissiaux, «приходские участки») формировались на протяжении XV–XVIII вв. и объединяли в единый ансамбль
целый ряд зданий. Веяния Ренессанса, маньеризма, барокко, даже
классицизма отражались, как правило, не в изменении всего облика
вновь строившихся зданий, но лишь во внесении отдельных «модных» элементов в их в целом по-прежнему позднеготическую архитектуру 4. Исследование процессов постепенных изменений стиля
и иконографии нижнебретонской архитектуры помогают пролить
свет на мышление создававших ее людей.
Обращение к Русскому северу как к параллели Бретани не
случайно. Исследования последних десятилетий 5 выявили здесь
особый пласт консервативной традиционалистской архитекту См. публикации в сборнике: Le gothique de la Renaissance / Sous la dir.
M. Chatenet, K. De Jonge, M. Kavaler, N. Nußbaum. Paris, 2011.
3
Croix A. Ossuaire ou trompeur mirroir de la mort // Saint-Thégonnec: Naissance et
Renaissance d’un enclos. Brest, 1998. P. 55.
4
Это было характерно для церковной архитектуры в первую очередь: Blunt A. Art
and Architecture in France 1500–1700. New Haven; London, 1999. P. 30–32.
5
См., например: Каптиков А. Ю. Каменное зодчество Русского Севера, Вятки
и Урала XVIII века. Свердловск, 1990.
2

Крестьянская архитектура позднего Средневековья

341

ры XVII–XVIII вв., связанной с крестьянско-купеческим заказом
в селах и малых городах. Отсутствие прямой и жесткой государственной регламентации, крепостного права и усадебной культуры законсервировали здесь Средневековье в то время, когда в столицах процветала культура барокко и неоклассицизма – ситуация,
обнаруживающая большое сходство с Нижней Бретанью. Представляется, что это сходство не случайно. Предлагаемое ниже
сравнение конкретных построек ставит своей целью показать
наиболее очевидные точки соприкосновения обеих традиций.
Проведенные автором исследования многих других кейсов показывают, что речь идет о закономерностях, а вовсе не о случайных
совпадениях. Обоснованием этого должен стать статистически
релевантный «сплошной» сопоставительный анализ архитектурных форм погостов в Бретани и России, который в силу своей
масштабности не может быть сюжетом статьи и пока остается
уделом будущего.
Погосты в Плейбене (Pleyben) близ Кемпера в историческом
Корнуайе и Сен-Тегоннек (Saint-Thégonnec) близ Морле в историческом Леоне (Léon) принадлежат к числу наиболее крупных
и известных комплексов, позволяющих проследить специфику
развития нижнебретонской архитектуры.
Главным сооружением погоста является, разумеется, церковь.
В рассматриваемых комплексах нынешние церковные здания появляются в XVI в. Храм в Плейбене был в целом выстроен между
1564 и 1583 гг. К последнему году относится строительство колокольни с ажурным шатровым шпилем на западном фасаде храма.
Несмотря на то, что даже в Бретани в это время уже возводились
здания в стиле Ренессанса 6, храм полностью принадлежит провинциальной поздней готике. Это низкое здание с тремя широкими
нефами, перекрытыми деревянными нервюрными сводами 7. Храм
Сен-Тегоннека начал строиться примерно в то же время и в той же
позднеготической стилистике: в 1563 г. была возведена колокольня
Первые произведения стиля появились в Верхней Бретани, в соборе Нотр-Дам
в Нанте (гробница герцога Франциска II, 1507, и своды капеллы Сен-Тома,
1514‒1524). Ротондальная капелла при соборе в Ванне (1537) стала первым
произведением Ренессанса в Нижней Бретани. См.: Bonnet Ph., Rioult J.-J. La
tour-clocher dans les églises bretonnes: Recherches formelles entre gothique et
Renaissance // Le gothique de la Renaissance. Paris, 2011. Р. 216–217.
7
Готический тип зальной церкви и нервюрные своды использовались в Нижней
Бретани вплоть до середины XVIII в.: Heliot P. Les Influences médiévales sur
l’architecture bretonne de l’Ancien Régime // Annales de Bretagne. 1954. Vol. 61,
N 61/1. P. 89.
6

342

Л.К. Масиель Санчес

со шпилем на западном фасаде. В дальнейшем он претерпел значительные перестройки: между 1640 и 1656 гг. были добавлены боковые нефы, а в 1714–1716 гг. был существенно расширен хор и построены новый главный неф и трансепт. Последняя перестройка,
соответствующая по времени появлению в Париже стиля рококо,
в общих очертаниях следует готической традиции, и лишь формы
окон и сводов выдают влияние барокко. Как будет видно в дальнейшем, из зданий погостов именно церкви оказываются наименее
«чувствительными» к новым стилистическим трендам; возможно,
это связано с желанием заказчиков сохранять привычный для прихожан облик главного церковного здания.
Поскольку западный вход в храм согласно бретонской традиции был предназначен для похоронных процессий 8, особую роль
играл южный вход, который с середины XV в 9. стал оформляться торжественным арочным портиком со щипцом, а в некоторых
случаях даже увенчиваться башней. Один из первых подобных
башенных портиков был создан в Плейбене в 1588–1591 (нижняя
часть с портиком) и 1633–1642 гг. (остальная башня) 10. Его объемное построение традиционно готическое, однако наиболее значимый с визуальной точки зрения элемент принадлежит уже Ренессансу: в завершении башни вместо готического шпиля-шатра
использован сложный восьмигранный фонарь 11. В Сен-Тегоннеке башня над южным портиком (1599 – ок. 1628) меньше предыдущей, но в значительной степени повторяет ее формы. Было еще
несколько башен этого времени, имевших сходные черты. Все это
говорит о готовности ряда заказчиков быстро откликнуться на
новые веяния местной архитектурной моды, поместив свидетельства о них на самые заметные зрителю места, которыми являются
завершения башен и главные входы в храм.
Необычным элементом комплекса погостов является оссуарий (костница). Он представляет собой отдельную постройку,
чаще стоящую перед главным (южным) входом в храм. Размещение его в одном из самых заметных мест ансамбля можно связать
Déceneux M. La Bretagne des enclos et des calvaires. Rennes, 2001. P. 33.
Ibid. P. 34.
10
Сооружение грандиозных башен над портиками связано с технической невозможностью их постройки над средокрестием, где они обычно размещались,
из-за большой ширины нефов бретонских церквей. См.: Déceneux M. Op. cit.
P. 37.
11
Восстановлен в 1714 г. после пожара. Первые фонари подобного типа в Нижней Бретани были созданы на башнях в Бервене (1573–1576) и Роскофе (1576).
См.: Bonnet Ph., Rioult J.-J. Op. cit. P. 225.
8
9

Крестьянская архитектура позднего Средневековья

343

Погост Плейбен. Фото 2013 г.

с memento mori, желанием визуализировать контакт c усопшими.
Эта связь была для бретонцев очень тесной, поскольку их хоронили под полом самой церкви, т. е. во время мессы прихожане
стояли на костях умерших в буквальном смысле слова. На участке
за храмом погребались только чужаки, смертные грешники, некрещеные младенцы и т. д. Людей хоронили обычно вперемешку, специальные места погребения и плиты были только у особо
выделяющихся персонажей; все это морально облегчало перемещения останков в оссуарии после весьма нередкого переполнения места под полом храма 12. Эксгумация тел производилась раз
в 6–7 лет; кости складывались вместе, черепа – в коробочки с именем и датой (черные для взрослых, синие для дев, белые для детей) 13. Пару раз в столетие содержимое переполненного оссуария
сбрасывалось в общий ров во время специальной церемонии 14.
Эти практики были запрещены постановлением Парламента Бретани в 1719 г. и еще раз королевским эдиктом в 1786 г.; самый
поздний оссуарий был возведен в 1743 г. в Гиссени (Guisseny) 15.
Croix A. Op.cit. P. 47.
Fréal J. Calvaires et enclose paroissiaux de Bretagne. Paris, 1981. P. 62.
14
Croix A. Op. cit. P. 55.
15
Déceneux M. Op. cit. P. 29.
12
13

344

Л.К. Масиель Санчес

Сейчас бретонские оссуарии кажутся нам уникальными, хотя
есть сведения об общефранцузском характере этого явления. Там
устройство оссуариев обычно было связано не со специфическими похоронными практиками, а с переполнением городских кладбищ, и, скорее всего, они имели иной облик 16.
Ранние оссуарии Нижней Бретани были навесами, пристроенными к стене храма. Как отдельные постройки они стали возводиться с конца XV в 17. Датирующийся серединой XVI в. оссуарий
Плейбена является одной из старейших сохранившихся построек
этого типа и представляет собой отличный образец местной готики: расположенный по центру главного фасада портал и многочисленные окна по сторонам украшены резными пинаклями
и «пламенеющими» фронтонами.
Оссуарий в Сен-Тегоннеке был возведен более чем на столетие позже плейбенского, и также значительно позже храма и портика с башней в самом Сен-Тегоннеке. В ансамбле Сен-Тегоннека
было еще два оссуария, упоминающихся в источниках и исчезнувших в XIX в.: один был построен в 1650, другой – в 1727 г.
Главный, сохранившийся поныне оссуарий был возведен в 1676–
1682 гг. и вскоре (к 1686 г.) перестроен в часовню: он получил
трехгранную апсиду, западный вход (помимо главного южного) и небольшую звонницу над ним, а также крипту, куда было
поставлено деревянное «Положение во гроб» (1699‒1702, Жак
Леспаньоль). Несмотря на позднюю дату сооружения, здание
сохранило в целом традиционный готический облик, но многие
элементы – высокий щипец крыши и стен апсиды, контрфорсы
и пинакли – трактованы в категориях классической ордерной архитектуры. При этом о господствующем в остальной Франции
и даже городах Бретани барокко говорит здесь только эдикула над
западным входом, фронтон которой фланкирован волютами в духе
римской иезуитской церкви Иль Джезу (Il Gesú). Все остальные
формы, несмотря на их обилие и качественность, относятся к архитектурному репертуару Ренессанса. Это говорит, возможно, не
столько о консервативности заказчиков, сколько об их сознательном стремлении повторить ренессансные формы предшествующих местных оссуариев 18. Первым из них, получившим эффек Fréal J. Op. cit. Р. 61.
Ibid. P. 71.
18
Об исключительно важном значении следования местным образцам свидетельствует документ 1646 г., где от каменных дел мастера Люка Салона (Lucas
Salaun) требуют построить в приходе Анвек (Hanvec) колокольню «по об16
17

Крестьянская архитектура позднего Средневековья

345

тный ренессансный декор,
был оссуарий в Сизуне
(Sizun) 1585–1588 гг., сыгравший важную роль в постепенном обретении этим
типом зданий функций молельни 19. Последнее было
актуально, как мне кажется, именно для оссуария
Сен-Тегоннека, служившего также и часовней.
Еще одной знаковой
постройкой погостов были
кальварии, обычно ставившиеся напротив оссуария,
также на дорогое в храм –
как олицетворение воскресения и вечной жизни
в противоположность бренным останкам в оссуарии.
Оссуарий в Сен-Тегоннеке. Фото 2007 г.
Кальварии представляли
собой кресты и скульптурные композиции вокруг них, водруженные на высокие постаменты, обычно прямо- либо треугольные
в плане.
Кальварий 20 Плейбена – один из крупнейших в Бретани. Он
был возведен в 1555 г. и первоначально примыкал к южному портику храма. Предполагается, что его основание первоначально
было октагональным, как у сооруженного за год до этого кальвария в Плугонвене (Plougonven). Фигуры Богоматери и Иоанна Богослова в Распятии помещены на дополнительные нижние рукава креста – весьма редкий, но характерный для Бретани вариант.
Помимо крестов с разбойниками и сцены с воскресшим Христом
на кальварии размещено еще четыре объемных многофигурных
разу и подобию башни больничной часовни» (de la forme et manière qu’est
bâtie la tour de la chapelle de l’Hôpital); цит. по: Bonnet Ph., Rioult J.-J. Op. cit.
P. 228‒229.
19
Déceneux M. Op. cit. P. 28.
20
Ввиду отсутствия устойчивой традиции употребления данного слова в русском языке следую мужскому роду французского le calvaire – также и для
различения кальвария как скульптурной композиции с Распятием в центре от
кальварии как архитектурной композиции из многочисленных капелл, содержащих сцены крестного пути.

346

Л.К. Масиель Санчес

композиции, а также около двух десятков рельефных сцен, три
из которых были добавлены в 1650 г. Все скульптуры сделаны из
местного темного камня керсантита. В нынешнем виде архитектурное решение кальвария относится к 1738–1743 гг., когда он
был отодвинут на 30 м от портика; это делает его самым поздним в Бретани. Решение в виде X-образной триумфальной арки
отражает, как и в случае с оссуарием Сен-Тегоннека, ориентацию на наиболее яркие местные образцы, кальварии с X-образными контрфорсами в Гимильо (Guimiliau) 1581–1588 гг. и Плугастель-Даула (Plougastel-Daoulas) 1602–1606 гг., т. е. более чем
столетней давности. Правда, в отличие от образцов, центральный
объем здесь не сплошной, но превращен в арку-тетрапилон, в чем
можно усмотреть отдаленное влияние триумфальных арок Короля-Солнца.
Кальварий Сен-Тегоннека (1610), напротив, небольшой. На
низком, напоминающем кенотаф, постаменте размещены многофигурные композиции. Креста три: высокий центральный (с двумя парами дополнительных рукавов со скульптурами) и невысокие боковые.
Большое значение придавалось воротам невысоких оград,
окружающих погосты. После середины XVI в. они стали увеличиваться в размерах, превращаясь порой в настоящие триумфальные арки (Сизун, 1588). В Сен-Тегоннеке ворота представляют
собой однопролетную арку весьма сложных форм, с мощными
контрфорсами, каждый из которых продублирован в стороне от
нее без видимой функциональной нагрузки. По своему рисунку
арка близка книжным увражам маньеризма (Филибера Делорма,
Жака Андруэ Дюсерсо, Себастьяно Серлио) 21, на которые ее создатели могли ориентироваться, будучи относительно свободными
в возможностях интерпретации этой второстепенной с сакральной точки зрения постройки. В Плейбене торжественный вход
был сооружен в 1725 г. в скромных формах барокко, по упрощенному образцовому проекту знаменитого военного инженера Вобана 22. Примечательно, что ворота соответствовали не южному,
а западному входу в храм, который использовался для похоронных процессий; ворота даже были названы «воротами смерти».
Не связано ли перемещение главного входа на запад с изменениями в погребальных практиках после постановления 1719 г.?
21
22

Cariou A. Du gothique au Renaissant // Saint-Thégonnec… P. 63.
Fréal J. Op. cit. P. 52.

Крестьянская архитектура позднего Средневековья

347

Наконец, реже встречающимся и самым поздним элементом ансамблей погостов были сакристии. Они стали развиваться в связи с желанием властей поставить приходскую жизнь под
контроль духовенства, для чего были изданы специальные ордонансы Парламента Бретани 1655 и 1718 гг. о необходимости
проведения приходских собраний исключительно в сакристии;
эта практика была усилена после восстания 1675 г.23 Первые
специально построенные сакристии возникают как раз в 1670-е
годы. Первоначально они пристраивались к церкви на месте боковых апсид. Так, в Сен-Тегоннеке квадратная в плане двухэтажная сакристия с высокой килевидной 24 кровлей была пристроена в 1685–1690 гг. к церковному зданию между главной апсидой
и рукавом трансепта. Сакристия Плейбена (1719) отражает следующий этап развития сакристий, их превращение в отдельные
постройки. Она имеет весьма необычное для Нижней Бретани
построение в виде купольной ротонды с тремя лепестками, который возводят к трехлепестковой капелле, построенной Делормом
в Вилле-Котрет (1552–1553) 25; мне представляется, что обращение это было не прямым, но опосредованным – через сакристию
в Гимильо (Guimiliau, 1676–1683). В целом, обе указанные капеллы с их криволинейными, лишенными карнизов и колонн объемами и плоскостным барочным декором представляют собой новое
стилистическое явление для местной архитектуры; единственной
данью готическо-ренессансной традиции остаются их угловые
контрфорсы с пинаклями.
Погосты Русского севера были центрами социальной и религиозной жизни целых «кустов» сел и деревень. Идентичные
ансамбли возникали и в городах, многие из которых отличались
от крупных торговых сел лишь административным статусом. Русские погосты имели меньшее число построек, чем бретонские.
В деревянных, хорошо известных начиная с XVII в. и продолжавших достраиваться в традиционных формах вплоть до середины
XIX в., обычно возводились отдельные здания для летней и зимней церквей, колокольня и невысокая ограда, включавшая в свои
пределы также кладбище. При возведении каменных построек
(между серединой XVII и началом XIX в.) обе церкви и колокольня часто «упаковывались» в одно здание: в низком нижнем этаже
Déceneux M. Op. cit. P. 38.
В самом прямом смысле слова, так как была сделана по модели брестских
корабельщиков: Сariou A. Op. cit. P. 69.
25
Déceneux M. Op. cit. P. 38.

23
24

348

Л.К. Масиель Санчес

размещался зимний храм, в высоком верхнем – неотапливаемый
летний, а колокольня ставилась над входом и соединялась с храмами через трапезную. Бывали и случаи раздельного строительства подобных зданий. Функциональным аналогом бретонских
портиков служили обширные трапезные, бывшие обязательным
элементом зимнего церковного здания, а иногда и обширные
открытые крыльца, где прихожане могли собираться летом 26.
Специальных зданий для собраний прихода, аналогичных сакристиям, в России не было. Костницы же в России существовали,
но были связаны исключительно с монастырями и встречались
крайне редко; на погостах их не было никогда в силу отсутствия
традиции эксгумации мирян.
До настоящего времени сохранилось не так много комплексов
северных погостов, так как большая часть построек, особенно деревянных, была сознательно уничтожена в советское время или
погибла в пожарах. В качестве примеров для сравнения выбраны
наиболее сохранные погосты (построенные как из дерева, так и из
камня), а из них – н
аиболее крупные, в которых все интенции заказчиков и строителей оказались реализованы с максимальной полнотой.
Погост на о. Кижи в Карелии упоминается еще в 1582 г. Старейшим зданием нынешнего комплекса является зимняя Покровская
церковь, построенная после пожара 1694 г. Неизвестно, как она
выглядела первоначально, но нынешний вид она обрела после перестройки, произведенной между 1749 и 1764 гг. Главный храм погоста – знаменитая летняя Преображенская церковь – была построена в 1714 г. Существующая ныне колокольня сооружена в 1874 г.
В историографии вплоть до недавнего времени деревянная архитектура рассматривалась как не подверженная стилистическим
изменениям и влиянию каменной архитектуры замкнутая система, с XV в. (от которого дошли первые памятники) и до середины
XIX в. без изменений воспроизводившая извечные «национальные формы». Лишь в последнее время исследователи стали рассматривать ее в контексте общего развития русской архитектуры
и обращать внимание на ее стилистические изменения. В силу отсутствия декора они проявлялись лишь в композициях; при этом
элементы каменной архитектуры не могли напрямую воспроизводиться в деревянной, и потому это влияние не всегда просто
распознать.
26

Одно из них до недавнего времени сохранялось в Богоявленской церкви села
Лядины на Каргополье (1793).

Крестьянская архитектура позднего Средневековья

349

Если вернуться к Кижам, то сравнительный хронологический
анализ показывает, что редкий тип многоглавого пирамидального
храма, достигший апогея в главной церкви Кижей, возникает 27
только после распространения (с начала 1690-х годов) ярусных
зданий нарышкинского стиля и может рассматриваться, с моей
точки зрения, как отклик традиционалистской архитектуры на их
ступенчато убывающий силуэт 28; в данном случае, реакция на узнаваемые формы столицы происходит еще быстрее, чем в Бретани. Иначе складывается ситуация с малой Покровской церковью
Кижей. После перестройки в середине XVIII в. ее архитектура
все равно следует не храмам барокко или даже нарышкинского
стиля, но повторяет редкий вариант девятиглавого деревянного
храма 29, близкого кубоватым композициям (тоже деревянным) 30.
Девятиглавые и кубоватые храмы возникли, как мне представляется, под влиянием пятиглавых посадских каменных храмов с так
называемой «горкой кокошников», распространившихся по всей
России с середины XVII в. (так назваемой стилистики «дивного
узорочья»). Наконец, кижская шатровая колокольня 1874 г. являет
собой уже пример ретроспективизма, а не устойчивости традиции. Ее предшественницей была ярусная колокольня, типологически соответствующая более новому, нарышкинскому стилю,
в то время как шатровые колокольни распространились в России
уже к середине XVII в. под влиянием каменной посадской архитектуры. Строительство шатровой колокольни было, таким образом, сознательным актом восстановления «древней» традиции,
а не ее естественным продолжением.
Примером большого каменного ансамбля является комплекс
Никольского погоста в Лальске. Расположенное недалеко от Великого Устюга село Лальск получило статус посада в 1726 г.,
Первым датированным образцом является не дошедшая до нашего времени
Покровская церковь в Анхимове (Вытегорский погост) 1708 г. См.: Ходаковский Е. В. Деревянное зодчество Русского Севера: Учебно-методическое пособие. СПб., 2010. С. 34–35.
28
Такие образцы нарышкинской архитектуры, как московские Сухарева башня
(1692–1695) и церковь Успения на Покровке (1696–1699), были широко известны по всей России и использовались как архитектурные образцы.
29
Первым датированным образцом является не дошедшая до нашего времени
Ильинская церковь в Чухчерьме 1657 г. См.: Ходаковский Е. В. Указ. соч. С. 33.
30
Первым датированным образцом является не сохранившаяся до настоящего
времени Пятницкая церковь в Шуерецком (1666): Бодэ А. Б. Деревянное зодчество Русского Севера: Архитектурная сокровищница Поонежья. М., 2005.
С. 52.
27

350

Л.К. Масиель Санчес

Соборный ансамбль в Лальске. Фото 2009 г.

ненадолго стало уездным (1780–1796), а потом заштатным городом; в 1927 г. Лальск был низведен до поселка. Каменный ансамбль погоста, возведенный на месте сгоревшего деревянного,
включает в себя холодный Воскресенский храм с Никольским
приделом, теплый Благовещенский и колокольню. Деревянная
ограда погоста, оставшаяся от старого острога, была разобрана
в 1759 г.
Воскресенская церковь относится к установившейся с конца
XV в. типологии соборных храмов, хотя на момент строительства
в 1698–1715 гг. статуса собора она не имела. Амбиции ее строителей подчеркиваются не только дорогим изразцовым убранством, но и ориентацией на самый модный образец региона –
построенный богатейшим землевладельцем России Григорием
Строгановым Введенский собор в Сольвычегодске (1689–1693).
Храм в Лальске также не имеет столбов (что было тогда редким
новшеством для пятиглавых храмов соборного типа) и украшен
эффектным киотом над центральной апсидой.
Не совсем типичен и Благовещенский, теплый храм ансамбля, построенный в 1732 г. Он был задуман как высокий двухэтажный, со складскими помещениями в первом ярусе. Это было
нетипично для зимних храмов, ибо строившиеся при большом

Крестьянская архитектура позднего Средневековья

351

летнем, они обычно представляли собой удобные для отопления
низкие постройки. В Лальске теплый храм расположился в высоком верхнем помещении, из-за чего пришлось отделить низким
потолком всю его верхнюю часть; иначе высокое пространство
было невозможно протопить дровяными печами. Возведение
высокого объема имело, таким образом, чисто декоративное значение: даже верхние окна на его фасаде слепые. Но даже этого
оказалось мало амбициозным прихожанам, и позже, возможно,
в 1762 г., храм был еще раз надстроен, превзойдя по высоте летний:
следы надстройки отлично видны на фасадах. Примерно тогда же,
после пожара 1763 г., получила нынешний вид колокольня, возведенная в 1729 г. Благовещенская церковь и колокольня возведены в типичных для устюжского региона формах (нарышкинских
с элементами петровского барокко), причем относятся к лучшим
образцам местного зодчества. В 1765 г. колокольня была украшена новомодной рокайльной лепниной, размещенной на заметных
местах – подобно тому, как модные элементы Ренессанса внедрялись в готическую ткань бретонских построек. В 1777 г. живопись в рокайльных картушах получил и интерьер главного храма
ансамбля.
Итак, строители лальского ансамбля, подобно своим бретонским коллегам, ориентировались на самые модные, но не
столичные, а местные образцы. Также сходство с Бретанью добавляет погосту в Лальске его постепенное обновление; чаще на
Руси старые храмы полностью заменялись новыми, но не перестраивались.
В связи с рассматриваемым сюжетом стоит упомянуть и каменный храм Покровского погоста на реке Лузе (1729–1750),
примерно в 15 км от Лальска. Построенный лальскими купцами
Пестовскими, ныне он заброшен и разрушается. Двухэтажное
здание типично по структуре: теплый храм расположен внизу, холодный наверху. Поражает его роскошное декоративное
убранство, ориентированное на местные образцы – рассмотренный выше Воскресенский храм в Лальске и строгановский собор в Сольвычегодске. В декоре сочетаются восходящие к этим
храмам формы узорочья и нарышкинского стиля с отдельными
подчеркнуто эффектными элементами елизаветинского барокко
(овальное окно) – механизм выделения модных деталей, не раз
упомянутый выше. Необычен эффектно подчеркнутый западный
фасад, не загороженный колокольней. Ее размещение сбоку от
храма является архаической чертой и объясняется скорее жела-

352

Л.К. Масиель Санчес

Покровский погост на р. Луза. Фото 2009 г.

нием подчеркнуть парадный западный фасад – возможно, в подражание заложенной чуть ранее еще одной роскошной постройке
региона, Симеоновской церкви в Великом Устюге (1725–1740).
Итак, можно выделить следующие черты, объединяющие архитектурные процессы XVI–XVIII вв. в сельских храмах Нижней Бретани и Русского Севера. И там, и там архитектура обычно
ориентируется на местные образцы. Среди них выбираются самые модные, и иногда к ним добавляются отдельные столичные
детали. Прямое обращение к столичной архитектуре практически
исключено, что легко можно объяснить и весьма поверхностным
знакомством заказчиков, богатых крестьян и купцов, с Парижем
и Петербургом, и тем, что профессиональные архитекторы редко
добирались до этой зажиточной сельской глуши. Из этого логично следует постепенность нарастания признаков новых стилей.
Они изначально проявляются в декоре, помещаемом на самых
заметных местах – входные порталы, крупные окна, завершения
колоколен. И лишь потом распространяются на другие части зданий. Пространственные формы (многолепестковые сакристии,
ярусные многоглавые церкви) заимствуются лишь иногда, и чаще
на поздних этапах.

Крестьянская архитектура позднего Средневековья

353

Наконец, отсюда следует смешение элементов разных стилей, подчас требующее исключительно сложной деконструкции.
Процессы «усвоения» новых элементов также не укладываются
в столичную логику, так что заимствования не обязательно хронологически последовательны. Разные стилистические элементы – средневековые, ренессансные, маньеристические, барочные
и даже неоклассицистические – наслаиваются друга на друга,
вступают в причудливый синтез и успешно сосуществуют.
БИБЛИОГРАФИЯ
Бодэ А. Б. Деревянное зодчество Русского Севера: Архитектурная
сокровищница Поонежья. М., 2005.
Кантиков А. Ю. Каменное зодчество Русского Севера, Вятки и Урала XVIII века. Свердловск, 1990.
Ходаковский Е. В. Деревянное зодчество Русского Севера: Учебно-методическое пособие. СПб., 2010.
Blunt A. Art and Architecture in France 1500–1700. New Haven;
London, 1999.
Déceneux M. La Bretagne des enclos et des calvaires. Rennes, 2001.
Fréal J. Calvaires et enclose paroissiaux de Bretagne. Paris, 1981.
Heliot P. Les influences médiévales sur l’architecture bretonne de
l’Ancien Régime // Annales de Bretagne. 1954. Vol. 61, N 61/1. P. 65–95.
Le gothique de la Renaissance / Sous la dir. M. Chatenet, K. De Jonge,
M. Kavaler, N. Nußbaum. Paris, 2011.
Saint-Thégonnec: Naissance et Renaissance d’un enclos. Brest, 1998.

УДК 94(420)“15/16”

А. Ю. Серегина
АНГЛИЙСКАЯ АРИСТОКРАТКА НА ПОЛИТИЧЕСКОЙ
СЦЕНЕ: «БИОГРАФИЯ» ЛЕДИ ДЖЕЙН ДОРМЕР
В статье анализируется биография леди Джейн Дормер, герцогини Ферия
(1538‒1612), написанная ее секретарем Генри Клиффордом. Это сочинение следовало модели благочестивых биографий англичанок-католичек, сложившейся в начале XVII в., однако целью автора жизнеописания леди Дормер было
не только представить ее как образец благочестия, но показать влияние семьи
Дормер / Ферия через рассказ о даме-патронессе. Поэтому, в отличие от других произведений данного жанра, биография Джейн говорит о ее присутствии
на политической сцене. Однако все детали вписываются в традиционный образ
женщины-заступницы. Остальные аспекты ее политической деятельности, относившиеся к области публичной политики, не были отражены в тексте, так как
не соответствовали идеалу женственности того времени.
Ключевые слова: раннее Новое время, Англия, Испания, Филипп II, английские
католики, Джейн Дормер, королевский двор, патронат.

Вторая половина XX в. стала свидетельницей быстрого развития исследований, посвященных королевским дворам Европы
эпохи Средневековья и раннего Нового времени. За этот период
фокус исследований сместился с представлений о дворе как о месте, где государь подчиняет своей власти аристократию, к диалоговой модели отношений между монархом и аристократией, применительно как к Средневековью, так и к периоду формирования
абсолютизма. В рамках этой последней модели большое внимание уделяется аристократическим клиентелам и связям патроната, как одному из основных политических механизмов, связывавших общества Старого режима 1.
В данной сфере накоплены немалые достижения, однако мы
гораздо больше знаем о мужчинах-придворных и их взаимодействии с правителем, что объясняется как особенностями исследовательских интересов, так и долгое время господствовавшими
представлениями о том, что сфера политического / публичного
была уделом исключительно мужчин. Политические действия
1

Обзор историографии см.: Asch R. Introduction: Court and the Household from
the Fifteenth to the Seventeenth Century // Princes, Patronage, and the Nobility:
The Court at the Beginning of the Modern Age, 1450‒1650 / Ed. by R. G. Asch and
A. M. Birke. Oxford, 1991. P. 1‒38.

Английская аристократка на политической сцене

355

женщин рассматривались лишь в том случае, если речь шла
о правительницах. Только относительно недавно, с ростом понимания роли патроната и непубличных видов политической активности при дворе, пришло и осознание важности роли женщин
в политике. Тем не менее, и здесь исследования были изначально
сфокусированы на патронате женщин из семей правителей или
королевских фавориток 2. Изучение политической активности
женщин-аристократок при европейских дворах началось совсем
недавно 3.
Это обстоятельство лишь отчасти объясняется гендерными
предрассудками историков. Политическая деятельность придворных дам ускользает от глаза историка. Источники, созданные при
дворе – списки дам и распорядки, описывавшие их служебные
обязанности, способны показать, кто именно обладал наиболее
широким доступом к королеве-патронессе (или правящему монарху), однако другие аспекты политических действий придворных дам там не отражены 4. Наиболее важным источником оказываются сохранившиеся письма придворных аристократов, но,
если политическая активность женщин выходила за рамки широко отраженных в письмах связей патроната или сбора информации и распространялась на посредничество в дипломатических
контактах или даже затрагивало формирование политических
решений, она крайне плохо документирована и часто получала
отражение в виде слухов.
Причиной тому – отнюдь не только тайная природа самих
действий, в которые вовлекались женщины, а дискурсивные особенности текстов, отражавших женскую власть в каком бы то ни
было виде. Раннее Новое время унаследовало от Средневековья
представление об иерархии как об идеале порядка; в такой модели мужчина и женщина не могли мыслиться (и, соответственно, описываться) как равные или даже равно активные акторы на
политической сцене. Женщина должна была быть младшим пар Jansen S. L. The Monstrous Regiment of Women: Female Rulers in Early Modern
Europe. New York, 2002; Daybell J. Introduction: Rethinking Women and Politics
in Early Modern England, 1450‒1700 // Women and Politics in Early Modern
England, 1450‒1700 / Ed. by J. Daybell. Aldershot, 2004. P. 1‒20; Queenship in
Europe, 1660‒1815: The Role of a Consort / Ed. by C. Campbell Orr. Cambridge,
2004.
3
См.: The Politics of Female Households: Ladies-in-Waiting across Early
Modern Europe / Ed. by N. Akkerman and B. Houben. Leiden, 2014 (особенно:
Akkerman N., Houben B. Introduction. P. 1‒27).
4
Akkerman N., Houben B. Introduction. P. 10‒14.
2

356

А.Ю. Серегина

тнером, подчиненным отцу, мужу, духовнику или другому мужчине, власть которого в правильном порядке была выше ее. Социальная реальность, конечно, была куда сложнее, и у женщин,
особенно у аристократок, оставалось немало возможностей реализации своей власти, причем эти возможности воспринимались
как общественно-приемлемые и даже необходимые. Это особенно справедливо по отношению к женщинам-аристократкам
в сообществах, испытавших религиозные гонения, в частности,
к английским католичкам XVI–XVII вв.: в условиях, когда мужчины-католики были поставлены перед выбором между сделкой
с совестью и участием в политической жизни страны, от активности женщин, оказывавших покровительство единоверцам и бравших на себя публичные функции в рамках общины, зачастую
зависело само ее выживание. Но описание подобных практик вызывало затруднения, так как не соответствовало идеальным представлениям о женственности 5.
Это дискурсивное напряжение играло двоякую роль: порой
оно скрывало действия женщин, которым не находилось приемлемых способов описания, особенно в тех текстах, которые создавались в строгом соответствии с жанровыми границами. Однако
в текстах, совмещавших разные жанры, или же использовавших
традиционные формы с новыми целями порой проявляются совершенно иные образы женщины в политике, словно бы стремившиеся нащупать границы допустимого в описании.
Предлагаемая читателю статья анализирует составленную
в начале XVII в. биографию женщины-католички из аристократической семьи и ставит своей целью показать, какие именно
факты и обстоятельства политической биографии своей героини
были отобраны автором для описания, а что было сознательно
оставлено за ее пределами, и выявить критерии, определявшие
пределы допустимого в публичном повествовании о женщине-патронессе. Выбор объекта исследования определяется особенностями источника. Анализируемое сочинение: «Жизнь леди Джейн
Дормер, герцогини Ферия» 6 выделяется из ряда других женских
биографий, созданных в начале – середине XVII в. по нескольким
Серегина А. Ю. Религиозная полемика и модели женского поведения в Англии XVI–XVII вв. // Адам и Ева. 2008. Вып. 15. С. 53‒99; Она же. Женщины-католички в Англии XVI–XVII вв.: публичная роль в частной сфере? //
Адам и Ева. 2012. Вып. 20. С. 83‒115.
6
Clifford H. Life of Jane Dormer, Duchess of Feria / Ed. by J. Stevenson, S. J. London,
1887.
5

Английская аристократка на политической сцене

357

параметрам. Во-первых, в отличие от остальных, она была написана не клириком, а мирянином, во‑вторых, она демонстрирует
существенные отклонения от образца жанра, вызванные, в‑третьих, отличием в целях и риторических стратегиях автора.
Первой в ряду благочестивых биографий английских аристократок-католичек была «Жизнь леди Магдален, виконтессы Монтегю», созданная священником Ричардом Смитом. Она же стала и первым и единственным текстом такого рода, который был
опубликован: в 1609 г. в Риме (оригинальная латинская версия)
и в 1627 г. в Сент-Омере (в английском переводе) 7. Эта биография
стала образцом для последующих сочинений данного жанра 8.
Создавая биографию своей духовной дочери и покровительницы, виконтессы Монтегю, Ричард Смит использовал агиографические образцы, а именно, жития благочестивых жен и вдов,
главным образом, Св. Моники. Задачей его сочинения, помимо
формирования модели женского благочестия, который он предложил своей пастве в качестве примера для подражания, было и самовозвеличение: бывший капеллан виконтессы Монтегю желал
показать, что в сложной ситуации, когда католическое духовенство, укрываемое мирянами, зависело от них, он сумел стать истинным пастырем и наставником для своих патронов 9. Соответственно, в его тексте подчеркиваются христианские добродетели
леди Магдален – ее целомудрие, благочестие и смирение, которые
делали ее покорной родителям, мужу, а затем и своему капеллану.
Политическая деятельность – а виконтесса Монтегю была фрейлиной королевы Марии и была связана узами родства и патроната
с влиятельными при дворе семьями – никоим образом не отражена в биографии. Истории семьи леди Магдален и ее супруга, виконта Монтегю, посвящено четыре главы из 16 (14 из 48 страниц,
т. е. почти ровно четверть текста); все остальное пространство отведено рассуждениям о добродетелях виконтессы.
Биограф леди Джейн Дормер (1538‒1612), Генри Клиффорд,
был ее секретарем в последние годы жизни (после 1603 г.) 10.
Создание им жизнеописания патронессы было вдохновлено как
появлением опубликованной «Жизни виконтессы Монтегю», спо Vita Dominae Magdalenae Montis-Acuti in Anglia Vice-Comitissà. Romæ, 1609;
Smith R. The Life of the most honourable and virtuous Lady Magdalen, viscountesse
Montague. St. Omer. 1627.
8
Серегина А. Ю. Религиозная полемика… С. 56‒59.
9
Там же. С. 58, 89‒90.
10
Stevenson J. Introduction // Clifford H. Life of Jane Dormer. P. XIV.
7

358

А.Ю. Серегина

собствовавшей возвеличению семьи, взрастившей такой образец
благочестия, так и прагматической задачей – укрепления клиентских связей с потенциальными покровителями из семьи Дормер.
Первоначальный вариант биографии Джейн Дормер был написан
Клиффордом ок. 1631 г., однако остался незавершенным, так как
в 1631 г. скончалась невестка герцогини Ферия леди Элизабет
Дормер – предполагаемый адресат сочинения. Клиффорд вернулся к работе над рукописью лишь в 1643 г. На сей раз труд был
посвящен Чарльзу Дормеру, второму графу Карнарвону 11.
Сравнение структуры и содержания жизнеописания Джейн
Дормер с образцом, заданным католическим духовенством, быстро выявляет существенное различие: хотя Клиффорд и писал о благочестии своей «героини», этой теме отведено гораздо
меньше места (не более 25% текста), и подана она не как основной мотив биографии, но как одна из составляющих, связанных
с другой большой темой, которой и посвящен весь текст – величии рода Дормер / Ферия и его весу в системе связей между
патронами и клиентами. Среди последних прежде всего имелись
в виду английские католики, поэтому католическое благочестие
леди Джейн и членов ее семьи было немаловажным, но отнюдь
не единственным фактором. Политическое влияние и семейные
связи имели не меньшее значение, и рассказ Клиффорда о леди
Джейн подчеркивал именно этот аспект ее жизни, практически
отсутствовавший в других биографиях английских женщин-католичек. Клиффорд был хорошо осведомлен: как секретарь леди
Джейн, он был в курсе ее переписки с английскими родственниками, эмигрантами-католиками в Испании, Италии и Нидерландах,
а также и ее контактах с шотландскими монархами (см. ниже).
Рассказ о семье Джейн Дормер необычайно подробен; он изобилует «вставными новеллами», посвященными родственникам –
Себастиану Ньюдигейту (монаху-картузианцу, казненному за
верность папе по приказу Генриха VIII), его сестре Джейн (в замужестве Дормер), бабушке героини; сестре Энн, в замужестве
леди Хангерфорд, и, наконец, мужу, герцогу Ферия 12. Везде речь
идет о благочестии героев и их подвигах во имя веры: от личного благочестия и служения католическому королю (герцог Ферия)
до эмиграции во имя свободы исповедовать свою веру (бабушка и сестра героини) и даже мученической смерти (Ньюдигейт).
11

Ibid. P. XIV‒XVI.
Clifford H. Life of Jane Dormer. P. 30‒37, 38‒43, 57, 129‒135.

Английская аристократка на политической сцене

359

Однако текст также подчеркивает не просто знатное происхождение семьи, но близость ее членов ко двору: до ухода в монастырь Ньюдигейт был джентльменом свиты Генриха VIII, дамы
из семейства Дормер служили в свите Екатерины Арагонской,
придворными были и другие английские родственники (Сидни),
а герцог Ферия принадлежал ко двору Филиппа II.
Сама героиня последовала семейной традиции. Биография
практически с самого начала помещает ее в самое сердце придворной жизни: благодаря усилиям деда, сэра Уильяма Сидни, назначенного наставником наследника престола, принца Эдуарда,
юная Джейн стала подругой его игр и делит с ним классную комнату. После смерти Генриха VIII 9-летняя Джейн была отправлена во вновь образованную свиту принцессы Марии Тюдор, где ей
предстояло повзрослеть 13.
Служба Марии Тюдор в биографии описывается очень подробно, причем целая глава посвящена даже не самой Джейн, а сопоставлению женских свит Елизаветы и Марии 14, причем сравнение оказывается в пользу последней – она представлена как
истинная «школа добродетели» для английских дам, учившихся
благочестию и мудрости у своей правительницы 15.
В тексте подчеркнута близость Джейн к королеве, с которой
она практически не расставалась: спала в ее спальне, сопровождала ее повсюду, нарезала для нее еду, а также раздавала милостыню от ее имени и хранила ее драгоценности 16. Хотя в биографии не говорится прямо о том, что такая близость к правящей
королеве порождала и значительное политическое влияние, такая связь прочитывается. Клиффорд указывает, что Джейн была
одной из самых желанных невест Англии: ее руки искали первые аристократы Англии – Эдвард Кортни, граф Девон, герцог
Норфолк и его дядя, сэр Уильям Ховард 17. Все они были гораздо
более родовитыми, нежели Дормеры, к тому же Джейн не была
и особенно богатой невестой. Помимо явной привлекательности – а Джейн слыла одной из первых придворных красавиц – о сновным ее «капиталом» была близость к королеве.
Это обстоятельство, очевидно, привлекло и человека, ставшего супругом Джейн Дормер. Гомес Суарес де Фигероа, граф Фе Ibid. P. 59‒60, 60‒64.
Clifford H. Life of Jane Dormer. Chap. VI.
15
Clifford H. Life of Jane Dormer. P. 63: «it was true school of virtous demenour,
befitting the education that ought to be in noble damsels».
16
Ibid. P. 63‒64.
17
Ibid. P. 67‒68.
13
14

360

А.Ю. Серегина

рия, прибыл в Англию в 1554 г. в составе свиты будущего короля
Филиппа II и был одним из самых близких к нему лиц 18. Хотя
Клиффорд в биографии и подчеркивает, что Ферия отметил красоту леди Джейн 19, далее из текста становится очевидным, что присутствовали и иные побудительные мотивы. Брак Джейн Дормер
и графа Ферии сопоставляется с династическим браком Марии
Тюдор и Филиппа Испанского. Брак королевы Марии и Филиппа
был заключен «ради общего блага, религии, и [был] почетным
и выгодным для королевства. Так и герцогиня предпочла знатным
лордам своей страны этого благородного чужеземца из Испании,
герцога Ферию» 20. Сам Клиффорд подчеркивает здесь политическую составляющую союза.
Брак Джейн Дормер и графа Ферии вписывается в уже сформировавшуюся на тот момент при дворах Габсбургов традицию
заключать супружеские союзы между придворными из свит
жениха и невесты. Такие браки помогали создавать династии
придворных, включая их в сеть отношений патроната, преодолевавших национальные границы и связывавших дворы Вены,
Мадрида и Брюсселя 21. По всей видимости, предполагалось
и включение английской придворной аристократии в эту систему,
и брак Джейн Дормер и Ферии должен был послужить «первой
ласточкой».
Переговоры о браке придворных велись между царственными
супругами, однако сама свадьба должна была состояться только
по возвращении Филиппа и кавалеров его свиты в Англию из Нидерландов, где он находился в 1558 г. Этого так и не произошло.
Однако граф Ферия был откомандирован в Лондон из Брюсселя
в качестве представителя короля при английском дворе. Там он
28 декабря 1558 г. обвенчался с Джейн Дормер. Мария Тюдор
к тому моменту уже скончалась, а вместе с ней исчезло и особое
положение Джейн при дворе: хотя Елизавета и была с ней хорошо
знакома, особого благоволения к ней новая королева не выказывала. Родственники графа Ферии не желали этого брака, да и семья
Биографию герцога Ферия см.: Oxford Dictionary of National Biography online
http://dx.doi.org/10.1093/ref: odnb/70578 (режим доступа – 2 5.03.2016).
19
Clifford H. Life of Jane Dormer. P. 101.
20
Ibid. P. 103: «for public good, religion, as most honourable and beneficial to the
Kingdom. So also the duchess preferred before great lords at home, this noble
stranger of Spain, the duke of Feria».
21
De Cruz Medina V. «In Service to My Lady, the Empress, As I Have Done Every
Other Day of My Life»: Margarita of Cardona, Baroness of Dietrichstein and Ladyin-Waiting of Maria of Austria // The Politics of Female Households. P. 99‒119.
18

Английская аристократка на политической сцене

361

Джейн была против, не видя смысла в испанском альянсе 22. Тем
не менее, этот союз все же состоялся; движущей силой здесь почти наверняка был король Филипп, стремившийся сохранить связи
с английским дворянством.
Граф Ферия оставался в Лондоне в первые месяцы правления
Елизаветы, однако быстро вызвал ее недовольство тем, что решительно отговаривал ее менять официальное исповедание страны
и отказался присутствовать на ее коронации (вместе с большинством католических епископов), поэтому его вскоре отозвали 23.
Клиффорд подробно описывает церемонии, сопровождавшие отъезд героини из Англии, подчеркивая все обстоятельства,
указывавшие на тот высокий статус, каким ее наделили испанцы. Так, за ней из Брюсселя отправили особого представителя
короля Филиппа, Хуана де Айалу. В Дувр Джейн сопровождали
английские аристократы, которых возглавляли граф Сассекс и ее
кузен, сэр Генри Сидни, а также новый посол Филиппа II 24. Графиня отправлялась с большой свитой, в составе которой была ее
бабушка, леди Дормер, и несколько дам из расформированной
свиты Марии Тюдор, ставшие ядром английского католического
«двора в изгнании», позднее сформировавшегося вокруг графини
(с 1567 г. – герцогини) Ферия в Испании 25.
В Кале Джейн встречал французский губернатор (в компании губернатора соседней Булони), после чего графиня Ферия
направилась в Брюгге. Клиффорд описывает, как в каждом городе на испанской территории – в Дюнкерке, Гравлине, Ньивпорте
и Брюгге (где находился герцог) – ее ждали торжественные встречи с речами, представлениями и артиллерийским салютом. Затем
последовали их парадные въезды в Гент, Антверпен и Льеж. По
утверждению Клиффорда, графиня планировала остановиться
в Льеже и дождаться родов (она была уже на восьмом месяце
беременности). Однако правительница Нидерландов Маргарита
Пармская настояла на приезде графини к ней в Мехельн и разместила ее в доме, уступленном для нее архиепископом (кардиналом Гранвеллой). Там 28 сентября 1559 г. у Джейн родился
сын, которого назвали Лоренсо. Его рождение стало придворным
праздником, отмечавшимся балами, представлениями и турнира Clifford H. Life of Jane Dormer. P. 104.
Ibid. P. 104‒107.
24
Ibid. P. 109.
25
Crummé H. L. Jane Dormer’s Recipe for Politics: A Refuge Household in Spain for
Mary Tudor’s Ladies-in Waiting // The Politics of Female Households. P. 51‒71.
22
23

362

А.Ю. Серегина

ми. Крестными родителями мальчика стали кардинал Гранвелла
и епископ города Турне (Шарль де Крои), а также сама Маргарита
Пармская и Анна фон Раннненберг, супруга Филипа де Лалена,
графа Хогстратена (штатгальтера герцогства Гельдерн) 26.
После празднеств семья Ферия разместилась в Лувене; часть
английской свиты осталась здесь, в доме бабушки, леди Джейн
Дормер 27. К ней позже (1562) присоединилась сестра Джейн,
леди Хангерфорд, собравшая свиту вокруг себя после смерти
леди Дормер 28. Остальная часть свиты весной 1560 г. отправилась
с Джейн и ее супругом в Испанию. Клиффорд посвятил целую
главу этому путешествию, подробно описывая, как отбывающую
пару провожали празднествами в Брюсселе, затем встречали на
французской границе и торжественно препроводили в Сен-Дени,
а оттуда в Париж, где супругов разместил в своем доме дядя королевы, герцог де Гиз. Из Парижа граф Ферия с супругой отправились в Амбуаз. Там они были приняты Франциском II и Марией
Стюарт, а также и королевой-матерью. Клиффорд уделил немало
внимания знакам внимания, оказанным графине Марией Стюарт и упомянул также, что с момента отъезда и до смерти Марии
дамы состояли в переписке 29.
В июне 1560 г. супруги прибыли в Испанию. Клиффорд описывает торжественный въезд графини в Толедо, где находился
двор. Упоминает он также о визитах Джейн к королю и королеве
(Елизавете Валуа), а также и о том, что ей самой нанесли визиты
представители португальского короля и испанские аристократы 30.
Последующая жизнь графини, а затем и герцогини Ферия
в Испании описывается в куда более общем виде и занимает
меньше половины текста, совсем не соответствуя хронологии,
хотя именно в Испании герцогиня провела более полувека. Наиболее подробным стал рассказ о покровительстве, какое герцогиня оказывала англичанам – как католикам, так и прочим соотечественникам, оказавшимся в Испании: ему посвящена целая глава
(XIII) 31, а также множество замечаний, рассыпанных по всему
тексту. Графиня собирала у себя в свите англичан, помогала эмигрантам получать испанские пенсии и находить должности, по Ibid. P. 109‒114.
Ibid. P. 115.
28
Loomie A. L., S. J. Spanish Elizabethans. New York, 1963. P. 120.
29
Clifford H. Life of Jane Dormer. P. 115‒119.
30
Ibid. P. 121‒122.
31
Ibid. P. 129‒135, 172‒181.
26
27

Английская аристократка на политической сцене

363

мещала английских дам в монастыри, оказывала финансовую помощь бедствующим (в том числе военнопленным); аналогичным
(хотя и менее влиятельным) патроном была и ее бабушка, леди
Дормер в Лувене 32.
Внимание, уделенное жизни леди Джейн в Англии и покровительству англичанам, указывает на предполагаемую аудиторию
текста – ведь англичанам испанские дела герцогини и ее тамошние связи были менее интересны и понятны. Однако этим объяснение не исчерпывается.
Задача Клиффорда – показать важность, высокий статус и влияние герцогини в Англии и среди эмигрантов – четко увязывается
с другими мерами такого же свойства, предпринятыми свитой леди
Джейн в начале XVII в. Письма Клиффорда брату герцогини, сэру
Роберту Дормеру (они переплетены вместе с биографией герцогини) от 1605 г. говорят о том, что она заказала для своего сына генеалогию Дормеров, которую составляли английские герольды 33. Появление вскоре после ее смерти биографии указывает на шаги в том
же направлении (и заодно стремление английской свиты герцогини
завоевать благосклонность ее сына). Описываемая в ней роль знатной дамы-патронессы – б
езусловно, политическая.
Однако деятельность герцогини Ферия не ограничивалась
связями патроната, хотя именно к этому подводит рассказ Клиффорда. Другие ее аспекты не менее важны (хотя их и приходится
реконструировать по другим источникам); более того, они объясняют умолчания и даже искажения в его тексте.
Придворные дамы – о собенно те, что входили в свиты правящих королев – зачастую были важными источниками информации о политических намерениях правительницы и ее окружения,
зачастую высокооплачиваемыми. Их родственницы, состоявшие
с ними в переписке, также могли выполнять подобную функцию,
что добавляло им политического капитала. Именно этим объясняется влияние герцогини Ферия в Испании: не прекращавшаяся
на протяжении всей ее жизни переписка с оставшимися в Англии
родственниками – католиками Дормерами и Монтегю, и с придворным кланом Сидни делали ее источником информации об английских делах, важным для испанского правительства 34. Отсюда
Loomie A. L. Spanish Elizabethans. P. 96.
Stevenson J. Introduction. P. XVI–XVII.
34
Серегина А. Ю. Много шума из ничего: переписка с эмигрантами и политические конфликты в Англии конца XVI в. // Ляпсусы и казусы в европейской
эпистолярной культуре / под ред. А. В. Стоговой. М., 2016. С. 52‒71.
32
33

364

А.Ю. Серегина

и большие возможности герцогини оказывать покровительство
своим соотечественникам. Кроме того, пребывание в Лувене (Испанские Нидерланды) ее бабушки и сестры и собственные контакты с происпанской партией среди фламандской и валлонской
знати, установленные еще во время пребывания ее здесь, а также
и переписка с Марией Стюарт, расширяли ее сеть обмена информацией 35.
Эта же сеть делала герцогиню Ферия важным звеном в цепи
непубличных дипломатических контактов; как и другие аристократки раннего Нового времени, она могла быть задействована
как посредник в переговорах, по разным причинам не выходившим на официальный уровень, или же как представитель интересов определенной группы. Так, в 1603 г. со сменой династии
в Англии возник план отправить уже немолодую герцогиню
домой в качестве дамы свиты королевы Анны, супруги Якова I. План преследовал сразу несколько целей: во‑первых, он должен был сопровождаться назначением ее сына Лоренсо, герцога
Ферии, послом в Англии. Это, по крайней мере, в глазах герцогини и ее окружения, сделало бы семью Ферия незаменимой для
испанского правительства во всех английских делах. Во-вторых,
для английского двора присутствие герцогини Ферия в женской
свите облегчало бы контакты с Римом: в отличие от Елизаветы I,
отношения Якова I с папским престолом не были враждебными,
но официальные дипломатические контакты протестантского государя с понтификом были невозможны. Однако королева Анна
Датская была католичкой и, соответственно, могла представлять
своего супруга в контактах с Римом, внешне выступая только от
своего лица 36. Герцогиня Ферия была хорошо известна в Риме,
в том числе и благодаря тому, что послами там служили ее сын
и внук, и сама получала послания от понтификов 37. Она вполне
могла участвовать в непубличных дипломатических переговорах,
что было тем более важно благодаря ее связям среди английской
католической диаспоры и католиков внутри страны. Назначение,
в конце концов, не состоялось, однако тот факт, что оно рассматривалось всерьез, является свидетельством политического влияния герцогини Ферия.
Crummé H. L. Jane Dormer’s Recipe for Politics. P. 60‒62.
Fry C. Perceptions of Influence: Catholic Diplomacy of Queen Anne and Her
Ladies, 1601‒1604 // The Politics of Female Households. P. 267‒285.
37
Crummé H. L. Jane Dormer’s Recipe for Politics. P. 70‒71.
35
36

Английская аристократка на политической сцене

365

Наконец, участие герцогини Ферия в политической жизни не
ограничивалось только областью политических коммуникаций,
но распространялось и на лоббирование определенных политических решений. Ферия был противником Елизаветы Английской
уже с 1558 г. и сторонником жесткого политического курса по отношению к Англии, как среди происпанской партии в Нидерландах, так и в Мадриде. В 1571 г. он должен был сменить герцога
Альбу на посту правителя Нидерландов. Назначение не состоялось из-за смерти Ферии. Но в этот момент группа английских
эмигрантов обратилась к королю Испании и в Рим с просьбой назначить правительницей его вдову, леди Джейн. Эту просьбу поддержала и Мария Стюарт. Назначение на публичную должность
женщины, не принадлежавшей к династии, оказалось в итоге невозможным, но план отнюдь не был забыт: английские эмигранты
(с согласия леди Джейн) обращались к нему еще дважды, в 1593
и 1596 гг. и каждый раз эти планы обсуждались на самом высоком
уровне в Мадриде, Риме и Брюсселе 38.
Каждый раз слухи о назначении Джейн Дормер правительницей Нидерландов, или даже отправке ее в Брюссель ко двору правителя (в не вполне ясном качестве) были тесно связаны с планами военных действий против Англии (в 1593 г. предполагалось,
что герцогиня даже сможет убедить своего родственника Роберта
Сидни сдать удерживаемые им в Нидерландах крепости испанцам,
а в 1596 г. планировалась отправка новой Армады). В них получила отражение реальная позиция леди Джейн в отношении Англии, которую она разделяла с покойным мужем; в ее окружении
присутствовали эмигранты – сторонники решения «английского
вопроса» военным путем, и благодаря связям герцогини Ферия,
в частности, дружбе с королевским секретарем Хуаном де Идиакесом, эти люди получили доступ к королю Филиппу. В их числе
были иезуит Роберт Парсонс, сэр Фрэнсис Инглфилд и сэр Томас
Фицгерберт 39. Влияние герцогини Ферия на «английские дела»
в Испании сохранялось и после заключения мира в 1604 г., хотя
бы в силу ее информированности, о чем свидетельствуют регулярные визиты к ней английских послов в Мадриде и их супруг 40.
В силу своей должности Генри Клиффорд был прекрасно осведомлен о политической активности своей патронессы, включая
и все вышеперечисленные эпизоды. Однако догадаться об этом
Loomie A. L. Spanish Elizabethans. P. 101, 115‒119, 121‒123.
Ibid. P. 107‒108.
40
Clifford H. Life of Jane Dormer. P. 194‒197.
38
39

366

А.Ю. Серегина

по его тексту практически невозможно. Лишь в некоторых местах
текста можно усмотреть некоторые указания. Так, попытка назначения герцогини в 1571 г. правительницей Нидерландов упоминается отрывочно и неполно: Клиффорд приводит длинный список
имен католиков-эмигрантов, подписавших просьбу о ее отправке
в Нидерланды 41, но не говорит, в каком качестве предполагалось
ее отправить, и с какой целью, что вызывает ощущение недоговоренности. Аналогичные планы 90-х годов XVI в. не упоминаются
вовсе, так же, как и принадлежность герцогини и ее окружения
к «партии войны».
Причины, вызвавшие такой выбор Клиффорда, были как
прагматического, так и идеологического свойства. К числу прагматических причин можно отнести поиски нового патрона. Находившемуся за пределами Англии Клиффорду было необходимо
покровительство влиятельного лица, и герцог Ферия подходил на
эту роль как нельзя лучше, что объясняет и сам факт составления
биографии его матери. Но при этом Клиффорд явно учел то недовольство, какое герцог проявил в отношении возможности назначения его матери на публичную должность, и убрал из своего
текста все эпизоды, которые могли быть восприняты негативно.
Другим соображением прагматического характера было нежелание вызывать гнев английского правительства. Биография
Джейн Дормер составлялась в XVII в., когда на английском престоле находились Стюарты, а английские католики стремились
подчеркнуть свою верность короне и династии. Клиффорд также
отдал этому дань: он неоднократно подчеркивал дружеские связи
и помощь, оказанную герцогиней Марии Стюарт, а также, сознательно искажая реальность, представлял леди Джейн сторонницей «непротивления» монархам-протестантам. Он даже вложил
в ее уста целую речь на эту тему:
«Наши грехи привели к разрушению, но Господь восстановит
здание [католической церкви в Англии. – А. С.]. Нам тем временем подобает надеяться и верить в Его божественное милосердие в ожидании этой небесной радости и, не забывая ежедневно
молиться и побуждать добрых людей, использовать свои труды
и ученость для завоевания душ, как они уже начали это делать из
наших заграничных семинарий» 42.
Ibid. P. 139.
Ibid. P. 153: «Our sins made the ruin, but God must and will restore the building. In the
mean while let us hope and trust in his Divine mercy expecting this heavenly pleasure,
not omitting to pray daily ad implore this and other good men to use their labour and
learning to win souls, as out of foreign seminaries they have happily begun».

41
42

Английская аристократка на политической сцене

367

Эта речь совсем не соответствовала тому, что мы знаем о политической активности леди Джейн и в особенности ее поддержке планов испанского вторжения в Англию, однако отражала
представления короля Якова о подобающей роли английских католиков в политике.
Наконец, важной идеологической составляющей, повлиявшей
на структуру и содержание биографии, было представление о допустимой роли женщины в политике. Судя по тексту Клиффорда, приемлемой и похвальной оказывалось успешное исполнение
ею роли патронессы – покровительницы английских католиков,
и именно этому уделено максимальное внимание. При всей своей
политической важности, она все же соответствовала традиционной женской роли заступницы, для чего имелся соответствующий
культурный образец. Женщина же, активно и, главное, публично,
выступавшая на политической сцене, претендуя на лидерство,
никак не соотносилась с идеальной моделью женского поведения, присутствовавшей в культуре раннего Нового времени и насаждавшейся в пост-Тридентскую эпоху. Поэтому описание таких
политических действий оказывалось фактически невозможным.
БИБЛИОГРАФИЯ
Серегина А. Ю. Религиозная полемика и модели женского поведения в Англии XVI–XVII вв. // Адам и Ева. 2008. Вып. 15. С. 53‒99.
Серегина А. Ю. Женщины-католички в Англии XVI–XVII вв.: публичная роль в частной сфере? // Адам и Ева. 2012. Вып. 20. С. 83‒115.
Серегина А. Ю. Много шума из ничего: переписка с эмигрантами
и политические конфликты в Англии конца XVI в. // Ляпсусы и казусы в европейской эпистолярной культуре / под ред. А. В. Стоговой. М.,
2016. С. 52‒71.
Clifford H. Life of Jane Dormer, Duchess of Feria / Ed. by J. Stevenson,
S. J. London, 1887.
Smith R. The Life of the most honourable and virtuous Lady Magdalen,
viscountesse Montague. St. Omer, 1627.
Jansen S. L. The Monstrous Regiment of Women: Female Rulers in
Early Modern Europe. New York, 2002.
Loomie A. L., S. J. Spanish Elizabethans. New York, 1963.
The Politics of Female Households: Ladies-in-Waiting across Early
Modern Europe / Ed. by N. Akkerman and B. Houben. Leiden, 2014.
Princes, Patronage, and the Nobility: The Court at the Beginning of the
Modern Age, 1450‒1650 / Ed. by R. G. Asch and A. M. Birke. Oxford, 1991.
Queenship in Europe, 1660‒1815: The Role of a Consort / Ed. by
C. Campbell Orr. Cambridge, 2004.
Women and Politics in Early Modern England, 1450‒1700 / Ed. by
J. Daybell. Aldershot, 2004.

УДК 94(460)“5/6”

В. И. Уколова
«РАЗЛИЧИЯ» ИСИДОРА СЕВИЛЬСКОГО:
СЛОВО КАК ИНСТРУМЕНТ ПОЗНАНИЯ
В статье анализируется сочинение Исидора Севильского «Различия». В нем
формируется набор его познавательных методов, главными из них становятся
этимологический анализ и энциклопедическое обобщение. Для Исидора Севильского метод – это не только способ описания или констатации того, что
представлялось ему истинным и заслуживающим включения в общую систему знания, это принцип конструирования самого этого знания, а в более широком смысле – определенного типа культуры. Исидор открывал мир через слово
и в слове, подчас принимая слово за мир. Познать означало отыскать присущее
вещи наименование в бесконечном перечне слов. Слово воспринималось не как
эфемерное подобие вещи, но как большая реальность, чем сама эта существующая вещь. Для Исидора толковать слово означало овладеть сущностью вещи
или явления, запечатлеть их в бесконечном временнóм движении. Слово всему
придавало форму, стабилизировало сущность, хранило в себе божественный
смысл. Особое внимание уделяется интерпретации Исидором различения творения и формирования мира, раскрытию смысла триады Бог – мир – человек
и их влиянию на культуру Средних веков.
Ключевые слова: Исидор Севильский, «Различия», слово, инструменты познания, метод, культура, этимология, энциклопедизм, античная традиция, теология,
Бог, мир, человек, творение, формирование.

За Исидором Севильским (ок. 570–636) по праву закрепились
определения «последний филолог Античности» и «первый энциклопедист Средневековья». Деятельность Исидора как Севильского епископа была тесно связана с укреплением Толедского королевства вестготов после утверждения в нем ортодоксального
римского христианства при короле Реккареде и его преемниках.
Исидор Севильский взял на себя огромный труд по консолидации
религиозных, идейных и моральных ценностей современного ему
общества, осуществил впечатляющую просветительскую задачу,
систематизировав дошедшие до его времени фрагменты античного знания и совершив удавшуюся попытку его примирения с христианским вероучением 1.
1

Анализ историографии, посвященной Исидору Севильскому см.: Уколова В. И. Античное наследие и культура раннего Средневековья: Конец V – середина VII века. М., 2010. С. 202–207; Марей Е. С. (Криницына). Энциклопедист,
богослов, юрист: Исидор Севильский и его представления о праве и правосудии.

«Различия» Исидора Севильского: слово как инструмент познания

369

Исидор Севильский оставил обширное письменное наследие,
среди которого важнейшее место занимают «Этимологии, или
Начала» – всеохватывающая энциклопедия знания раннего Средневековья. Автор «Этимологий», с одной стороны, продолжил
многовековую традицию античного энциклопедизма, а с другой –
заложил основы энциклопедического миропонимания и системы
образования наступающей средневековой эпохи.
Этимологический подход, или поиск «исходных начал слов»
стал определяющим уже в раннем (вероятно, первом) сочинении
Исидора «Differentiae» («Различия») 2. Свою позицию автор «Различий» заявляет в самом начале: «Многие в древности пытались
определить различия между словами, усматривали тонкие отличия одного слова от другого. Но языческие поэты пренебрегали
собственным значением слов в угоду стихотворным размерам.
И от них пошел у писателей обычай использовать слова без разбора. Но, хотя слова и кажутся похожими, они все-таки отличаются одно от другого тем, что каждое из них имеет свое собственное происхождение. Из латинян первым об этом написал Катон,
следуя примеру которого я часть писал сам, а часть составил из
М., 2014. С. 43–54. Следует отметить, что история Вестготской Испании и наследие Исидора Севильского в последние десятилетия привлекают отечественных исследователей. Появился ряд научных публикаций переводов на русский
язык сочинений Исидора Севильского и исторических источников Вестготской
Испании: Исидор Севильский. Этимологии, или Начала. Кн. 5, Гл. I–XXVII / пер.
Л. Л. Кофанова // Антология мировой правовой мысли. М., 1999. Т. 2; История
готов / пер. А. М. Поповой, В. М. Тюленева // Формы исторического сознания от
поздней Античности до эпохи Возрождения: (Исследования и тексты). Иваново,
2000; История готов / пер. Ю. Б. Циркина // Античные и средневековые источники
по истории Испании. СПб., 2006; История свевов / пер. Ю. Б. Циркина // Там же;
Этимологии, или Начала: В 20 кн. СПб., 2006. Кн. 1–3: Семь свободных искусств /
пер Л. Харитонова; Этимологии, или Начала. Кн. 19 / пер. А. А. Павлова // Адам
и Ева: Альманах гендерной истории. М., 2014. № 22; Этимологии, или Начала.
Кн. 11 / пер. А. А. Павлова // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной
истории. М., 2015; Ауров О. В. «Вестготская правда» («Книга приговоров»): причины, источники и основные этапы истории кодификации // Вестготская правда
(Книга приговоров) = Lex Visigothorum (Liber iudiciorum): Латинский текст. Перевод. Исследование. М., 2012. С. 97–100.
2
S. Isidori Hispalensis episcopi Differentiarum sive De proprietate sermonum libri
duo // Patrologiae cursus completus / Ed. J. P. Migne. Paris, 1850. T. 83. (Далее:
Diff). Новейшие издания: Isidoro de Sevilla. Diferencias / Introduccion, edicion
critica, traduccion y notas por C. Codoner Merino. Paris, 1992; Isidori Hispalensis
episcopi Liber Differentiarum II / Cura et studio M. A. Andres Sanz. Turnhout,
2006. (Corpus Christianorum. Series latina; CXI).

370

В.И. Уколова

извлечений, взятых из сочинений других авторов» 3. При этом
Исидор нисколько не смущается заимствованиями, но, напротив,
возводит это в ранг универсального метода. Создание сочинения
для него не означало, да и не могло означать, сотворение нового.
Главная цель написания произведения – продолжение и подкрепление традиции. Исидор целенаправленно внедряет в сознание
читателя мысль, что истинным знанием может быть лишь то, что
освящено авторитетом, лучше – Писания или «отцов церкви», но
возможно и великих язычников. У Исидора явственно прослеживается развитие столь важной для понимания существа средневековой культуры концепции предвечной установленности и известности конечной истины, которая пребывает в Боге 4.
Показательно и различение слов «initium» и «principium», данное в «Различиях». И то и другое означает «начало», «происхождение». Однако Исидор относит «initium» к миру вещей, a «principium»
к миру слов, понятий. Своему же основному труду он дает название «Этимологии, или Начала». Начала здесь обозначены словом
«origines», т. е. не «initium» – полагающий начало вещи, материальному процессу, не «pricipium» – источник понятия, но «origo»,
смысл которого Исидор усматривает в обозначении того, что есть
суть, «сила» слова (vis verbi), его онтологическая связь с вещью, им
обозначаемой 5. Итак, для Исидора постижение сущего есть познание через слово, с помощью слова. Слово для него «знак разума»,
«запечатленный образ вещей», реальность получает свое инобытие
в стихии слова. Но в то же время слово и инструмент познания, с помощью которого можно раскрыть истинные смыслы всего сущего,
ибо через Слово Творец «все основал и предписал» 6.
Первая часть «Различий» посвящена разграничению сходных
слов, вторая – сущностей. Прибегая к форме организации материала, впервые использованной Веррием Флакком в его трактате
«О значении слов», Исидор попарно разделяет слова или близкие по значению термины, как, например, populus и plebs, recens
и novus; либо понятия, сходные по звучанию, как vis – bis, hora –
ora и т. д.; либо противостоящие друг другу по своей глубинной
сути, но в то же время связанные между собой, как deus и dominus,
animus и anima, божественная благодать и человеческая воля, активная и созерцательная жизнь и т. п.
Diff. Praef.
Diff. II, 1, 4–6.
5
Diff. I, 289.
6
Diff. I, 7.
3
4

«Различия» Исидора Севильского: слово как инструмент познания

371

Развивая этот метод, Исидор конкретизирует его содержание:
«Этимология есть происхождение слов, когда сущность слова
или имени раскрывается посредством объяснения» 7. Этимологический подход позволил Севильцу доискиваться первооснов
знания в его понимании, ибо слово и то, что оно обозначает, для
него неразрывно связаны. Путем терминологических изысканий
он пытался раскрыть истину, которая была бы не только освящена
Библией, но и добыта разумом. В рамках словесной, риторической культуры, унаследованной от Античности, такой путь закономерен и органичен. Еще в течение многих веков после Исидора
опытное знание будет находиться в стороне от магистральных
духовных устремлений европейского общества. Исидор нигде не
настаивает на новизне сделанного им, более того, на творческом
начале как таковом. Он не создает, он показывает начала, констатирует то, что в его системе понятия не создаются или возникают,
но непременно существуют и лишь являются в слове.
Вторая книга «Различий» посвящена сопоставлению и толкованию сущностных понятий, имеющих определяющее значение для теологии. Она открывается разъяснением различия таких
определений Творца как Бог (Deus) и Господь (Dominus). В первом сконцентрирован смысл Божественной любви, во втором
доминирует власть, сопряженная со страхом 8. Исидор далее развивает рассуждение о разграничениях ипостасей в Троице и о божественной тайне триединства, сопоставляет смыслы «сущности» (essentia) и «субстанции» (substantia) 9.
Исидор Севильский проводит грань между сотворением
(creatio) мира и приданием ему формы (formatio) 10. Вопрос о возникновении мира – один из важнейших пунктов расхождения
между античной философией и христианской теологией. Постановка его представляется у Исидора отзвуком многовековых тринитарных и христологических споров, потрясавших средиземноморский мир. Тем более она естественна в Вестготской Испании,
где ортодоксальная религия победила всего лишь за несколько
лет до написания «Различий». Несомненно, что «сверхзадача»
этого сочинения – доказательство правильности определенных
мировоззренческих посылок и предостережение от возможности
Isidori Hispalensis Etymologiarum sive Originum libri XX. Praefatio. (Далее:
Etym.).
8
Diff. II. 1.
9
Ibid. II. 4.
10
Ibid. II. 11.
7

372

В.И. Уколова

впасть в заблуждение. На это указывает и уточнение названия
сочинения Исидора – «Различия, или О собственном значении
слов». Об этом же свидетельствуют разъяснения столь принципиальных для христианства различий между Троицей и Единым,
лицом и сущностью, законом и Евангелием, божественной благодатью и свободой воли, ересью и схизмой, приводимые во второй
книге.
Автор помещает краткие пояснения, касающиеся коренного
вопроса теологии – сотворения мира, во второй части «Различий»,
посвященной уже не различению слов, как первая часть, а различению вещей (differentia rerum). Исходя из того, что Исидор был
поборником ортодоксии, было бы логично предположить, что он
изложит концепцию творения так, как она представлена в Писании. Однако различение понятий «creatio» и «formatio» у Севильца оказывается довольно неожиданным для его общих мировоззренческих установок. По существу, у него отсутствует столь
принципиальное для ортодоксального христианства утверждение творения Богом мира из ничего. Исидор сообщает, что Бог
первоначально сотворил материю, при этом материя понимается
Севильцем не как чистая возможность становления (что показательно для Платона и его последователей), но как субстанция. Почувствовал ли Исидор двусмысленность своей позиции и поэтому завершил свое высказывание скрытой ссылкой на «Моралии»
папы Григория I 11? Или же он не заметил того, что дал весьма
далекую от ортодоксальной интерпретацию творения? Думается,
что скорее второе, поскольку дальше он эту интерпретацию развивает, утверждая, что первоначальная основа всего сотворенного
существует сразу, виды же и формы появляются позже во времени. А затем еще определеннее: «Вначале сотворена бесформенная материя, в которой не разделены небо и земля и которую греки называли хаосом. Из нее потом образуются индивидуальные
виды и формы». Далее опять следует «подкрепляющая», весьма
свободная ссылка на Писание, в которой эпитеты, сопутствующие в Книге Бытия земле, – «confusa et obscura» – «темна и неустроенна» – отнесены Исидором к материи. Затем Севилец все же
спохватывается и утверждает: «Но материя сотворена из ничего.
Мир же и виды – из бесформенной материи». Стремясь преодо11

Diff. II.11. Inter creationem mundi et formationem eius haec est differentia, quod
originaliter secundum materiae substantiam simil creata sunt, iuxta illud, quod
dicitur: Qui vivit in aeternum creavit omnia simul… Itaque non omnia ex nihilo
condidit. Deus sed quaedam ex aliquot quaedam autem ex nihilo.

«Различия» Исидора Севильского: слово как инструмент познания

373

леть противоречие, он далее рассуждает: «Но тот, кто пребывает в вечности, создал все единовременно. Таким образом, Бог не
все создал из ничего, но нечто – из другого, а нечто – из ничего.
Из ничего – мир, ангелов и души; из другого – человека и иных
земных тварей» 12. Тем самым Севилец впадает в еще большее
противоречие, ибо получается, что телесный мир и бестелесные
субстанции все-таки сотворены из ничего, а человек и создания
мирские – из чего-то иного, т. е. не из ничего, а из материи?
Концепция возникновения мира у Исидора изложена крайне
непоследовательно. Конечно, в основе своей она креационистская, но в то же время в деталях не совпадающая с традиционной
христианской. Здесь присутствует и уходящая в глубину мифологических представлений мысль о том, что в начале времен был
хаос, а хаос был материей. Затем представление о том, что Бог
ничего не создает «напрямую», а вначале творит материю, которую потом «формирует», пробуждающее воспоминание о платоновском «Тимее», где материя трактуется как возможность
индивидуации, осуществления и придания формы. Собственно
шесть дней творения, полагает Севилец, есть не что иное, как
придание вида и формы бесформенной материи. Умножение
форм связано с движением времени. Следует ли понимать, что
материя, собственно, остается вне времени? Однако, несмотря на
связь «оформления» материи со временем, Бог, считает Исидор,
все сотворил единомоментно. Далее выясняется, что все-таки Бог
не все создал из материи, но кое-что и из ничего. Имел ли здесь
в виду Исидор, что материя есть ничто, небытие в собственном
смысле? Или материя все же отличается от «ничто», представляя
собой бесформенную субстанцию, несущую в себе возможность
формы, как у Аристотеля?
Исидор употребляет два понятия – «вид» (species) и «форма»
(forma), не определяя их различия. Возможно, здесь чувствуется влияние Августина, использовавшего их в аналогичном контексте. Не вполне ясно, какое основание имеет утверждение, что
часть сотворенного сотворена из «ничего», а часть – из иного.
Здесь можно опять же усмотреть намек на краткую и туманную
передачу рассуждений Августина о двух видах материи 13, в свою
очередь являющихся своеобразной интерпретацией Аристотеля.
Это подтверждается и позицией Исидора, изложенной в «Сентен12
13

Ibid.
Augustinus Hipponencis. Confessionum libri tredecim. XII. 3, 4, 8.

374

В.И. Уколова

циях»: материя, из которой создан мир, предшествует ему, как
звук песне 14, а в материи, из которой сотворены земля и небо,
превалирует «телесность», способность восприятия и телесного
воплощения формы 15. Идет ли речь о «духовной» и «телесной»
материях, как у Августина 16, трудно утверждать с определенностью, но несомненно одно – у Исидора содержится неотчетливо
сформулированная мысль о градации материи. Более «материалистически» (учитывая специфику этого понятия применительно
к Средним векам) сформулированная Ибн Гебиролем, еврейским
философом, жившим в XI в. в Испании, труды которого были переведены в XII в. на латинский язык Гундисальви, подобная идея
окажет заметное влияние на средневековую философию. Она
снова возродится и более четко оформится в неортодоксальных
рассуждениях и мистически настроенного Бонавентуры, и в «реалистическом монизме» Дунса Скота.
Все сотворенное Севилец выстраивает в традиционную иерархию: неживое, живое, неразумное, разумное, смертное, бессмертное. Над всей этой пирамидой существующего возвышается
Бог. Конкретизируя свою схему, Исидор отмечает, что к неживому относится то, что не растет и не имеет движения, как, например, камни. Живое – то, что растет, живет, но не имеет чувств, как
растения, деревья. Неразумное – не только то, что растет и живет,
но и то, что чувствует, хотя не мыслит, как, например, животные.
Затем следуют те, которые растут, живут, чувствуют и мыслят,
но являются смертными, как человек. Далее – те, что чувствуют,
мыслят и являются бессмертными, как, например, ангелы; выше
их – неподвижный, бесконечный, управляющий миром и царствующий над ним Бог. Таким образом, Исидор насчитывает шесть
ступеней того, что существует в мире 17. Любопытно, что в этой
иерархии находится место и демонам, низвергнутым из высших
небесных сфер в воздушную стихию.
Для Исидора принципиально важно, что мир создан для человека. Разумность и духовность – качества, которые возвышают
человека над всеми прочими творениями. Разница между человеком и животными заключена в том, что человек состоит из тела
и души, его оживляющей. Он образует одухотворенную спиритуальную систему, обладает разумом, свободой воли, способен
Isidorus Hispalensis. Sententiarum libri tres. VIII, 6. (Далее: Sent.)
Ibid. I, 3.
16
Augustinus Hipponensis. De Civitate Dei. Libri XXII. XII, 15.
17
Diff. II, 13.
14
15

«Различия» Исидора Севильского: слово как инструмент познания

375

к греху и добродетели 18. Человек избирает путь греха или добродетели по свободной воле, но подлинно добродетельным он становится под сенью божественной благодати 19. Исидор разделяет
мнение, столь категорично сформулированное Августином, что
«грех царит в человеке, что все люди греховны от рождения». Однако этот факт у Севильца приобретает особую важность в плане
этическо-социальном. При определении места человека в «физическом» мире он отходит в тень. Наиболее важный признак человека в этом контексте – наличие у него разума: «Не добродетелью,
не телесным восприятием, но разумом отличаемся мы от животных» 20. Исидор предлагает традиционную для античной мысли
градацию ступеней человеческого познания, человеческой разумности: телесное чувство, ощущение – низшая ступень; воображение, основывающееся на памяти; непосредственное размышление, охватывающее настоящее; разум, предвидящий будущее 21.
Для обозначения высших ступеней познания Севилец употребляет как синонимы слова «intellectus», «ratio», «intelligentia».
Разумность человека – следствие его одушевленности, т. е. наделенности душой (anima) и духом (animus). Душа – жизненная
сила человека, дух – то, что облагораживает душу, возвышает ее
но только путем размышления, но и воления 22.
Исидор сравнивает члены человеческого тела с частями мира,
который мыслится антропоморфным: «…голова устремлена
в небо, а на ней два глаза, подобные свету солнца и луны. Дыхание подобно воздуху, ибо, как дыхание порождает вдох и выдох,
так происходит в воздухе движение ветров. Живот можно сравнить с морем, ибо в нем собраны все жидкости, подобно тому,
как в море – воды. Наконец, ступни ног можно сравнить с землей,
поскольку они сухи и содержат жар, как земля. Истинный разум
пребывает в голове, возвышающейся над телом, как Бог в небесах, так что он может обозревать и управлять всеми вещами с высоты» 23.
Уподобление мира человеку, а человека миру стало одной из
необходимых составляющих средневекового сознания, как элитарного, так и массового. Античная концепция макрокосма – ми Diff. II, 16.
Sent. II, 39.
20
Ibid.
21
Diff. II, 23, 24.
22
Etym. XI, 10–11.
23
Diff. II,17.
18
19

376

В.И. Уколова

крокосма прекрасно наложилась на варварские представления
о тесной связи человека с природой, об отсутствии резкой границы между телом человека и телом мира. Их синтез оплодотворил
средневековую культуру.
БИБЛИОГРАФИЯ
Ауров О. В. «Вестготская правда» («Книга приговоров»): причины,
источники и основные этапы истории кодификации // Вестготская правда (Книга приговоров) = Lex Visigothorum (Liber iudiciorum): Латинский
текст. Перевод. Исследование. М., 2012. С. 97–100.
Марей Е. С. (Криницына). Энциклопедист, богослов, юрист: Исидор
Севильский и его представления о праве и правосудии. М., 2014.
Уколова В. И. Античное наследие и культура раннего Средневековья: Конец V – середина VII века. М., 2010.

УДК 94(44)“15”

В. В. Шишкин
ПЕРЕПИСКА НЕМЕЦКИХ КНЯЗЕЙ С ФРАНЦУЗСКИМ
ДВОРОМ ВО ВРЕМЯ РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙН XVI ВЕКА
(ПО МАТЕРИАЛАМ ИЗ РОССИЙСКОЙ
НАЦИОНАЛЬНОЙ БИБЛИОТЕКИ)
В статье исследуется содержание писем императоров Священной Римской империи и немецких князей, адресованных французскому двору во время Религиозных войн, в частности, в 60-х годах XVI в. – начала масштабных гражданских
потрясений. Эта переписка, ныне хранящаяся в Отделе рукописей Российской
национальной библиотеки в Санкт-Петербурге, является частью коллекции автографов П. П. Дубровского, русского дипломата, сумевшего во время революционных событий во Франции XVIII в. приобрести рукописи и документы из
библиотеки аббатства Сен-Жермен-де-Пре.
Даже краткая характеристика имеющейся корреспонденции 60-х годов XVI в.
(всего же выявлено порядка 120 автографов периода 1559‒1598 гг.) позволяет
уточнить интересы, цели и причины участия и соучастия немецких князей во
внутрифранцузском религиозном конфликте второй половины XVI в., а также
понять позицию правящей во Франции семьи Валуа, которая пыталась, несмотря на войну, поддерживать свой авторитет, репутацию посредника и миротворца среди германских князей, устанавливая дипломатические отношения и ведя
активную переписку практически со всеми значимыми принцами Священной
Римской империи, светскими и церковными, вне зависимости от вероисповедания.
Ключевые слова: XVI век, Реформация в Германии, Религиозные войны во Франции, Священная Римская империя, автографы, политическая корреспонденция,
немецкие князья, династия Валуа, французский двор, Российская национальная
библиотека (Санкт-Петербург).

В настоящее время в России (главным образом, в Санкт-Петербурге и в Москве) хранятся несколько больших коллекций
западных эпистолярных документов, относящихся к периоду
Средневековья и раннего Нового времени 1. Наиболее известная
1

Речь идет, прежде всего, о коллекциях П. П. Дубровского и П. К. Сухтелена, хранящихся в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге, собрании Н. П. Лихачева, находящемся в Архиве Санкт-Петербургского Института
истории РАН, и коллекции Ламуаньона из Российского государственного архива древних актов, см.: Каталог писем и других материалов западноевропейских ученых и писателей XVI‒XVII вв. из собрания П. П. Дубровского / сост.
Е. В. Бернадская, Т. П. Воронова; под ред. М. П. Алексеева. Л., 1963; Сборники

378

В.В. Шишкин

из них – коллекция дипломата Петра Петровича Дубровского
(1754‒1816), который в 1805 г. продал свои рукописные сокровища императорскому правительству Александра I. В том же
году Дубровский стал первым хранителем этой коллекции в петербургской Императорской публичной (ныне Российской национальной) библиотеке (далее – РНБ), основав «Депо манускриптов», и пребывал в этом качестве до 1812 г.2
Собрание П. П. Дубровского делится на две составляющие:
собственно рукописи, главным образом средневековые и эпохи
раннего Нового времени (более тысячи кодексов), а также акты,
грамоты и автографы, т. е. письма, реляции, инструкции различных исторических персонажей, по преимуществу французские,
XIII‒XVIII вв 3. В статье речь пойдет о характеристике документов, направленных различными немецкими владетельными
князьями французским монархам и сохранившихся в составе
переписки французских канцлеров и госсекретарей второй половины XVI – начала XVII в.: Виллеруа, Беллиевра, Револя. Для
периода 1559‒1598 гг., собственно времени Религиозных войн,
насчитывается более сотни оригинальных писем на латинском,
немецком и французском языках, как правило, первостепенной
документов коллекции П. П. Дубровского: Суммарный каталог / сост. Т. П. Воронова, Т. В. Луизова. Л., 1979; François M. Pierre Dubrowsky et les manuscrits
de Saint-Germain-des-Prés à Leningrad // Mémorial du XVIe centenaire de l’abbaye
de Saint-Germain-des-Prés. Paris, 1959. P. 333‒342; Thompson P. Z. The Western
European Manuscript Collection of Peter P. Dubrovski in Leningrad // The Journal
of Library History. 1984. Vol. 19. P. 477–503; Рукописные источники по истории Западной Европы в Архиве Ленинградского отделения Института истории СССР: Археографический сборник / отв. ред. В. И. Рутенбург, А. Д. Люблинская. Л., 1982; «Звучат лишь письмена…»: К 150-летию со дня рождения
академика Николая Петровича Лихачёва: Каталог выставки / Гос. Эрмитаж.
СПб., 2012; Малов В. Н. Происхождение коллекции Ламуаньона // Археографический ежегодник за 1975 год. М., 1976. С. 55‒69; Малов В. Н. Дютье – Рибье –
Ламуаньон: новое о коллекции Ламуаньона // Археографический ежегодник за
2001 год. М., 2002. С. 329‒335; Малов В. Н., Шаркова И. С. Коллекция Ламуаньона: Опись документов. М., 1997. Вып. 1; Malov V. Du nouveau sur l’histoire
de la collection Lamoignon // Bibliothèque de l’Ecole des chartes. 2000. Vol. 158,
N 2. P. 557‒563.
2
Воронова Т. П. П. П. Дубровский и Сен-Жерменские рукописи // Книги. Архивы. Автографы / под ред. А. С. Мыльникова. М., 1973. С. 101‒114.
3
Delisle L. Le Cabinet des manuscrits de la Bibliothèque Impériale. Paris, 1874.
Vol. II. P. 335 356.

Переписка немецких князей с французским двором…

379

содержательной значимости 4. Мы остановимся на характеристике писем 60-х годов XVI в.
Настоящая статья резюмирует нашу предварительную работу
по выявлению и исследованию содержания посланий немецких
территориальных государей, вовлеченных прямо или косвенно
в религиозный конфликт во Франции периода 1559–1598 гг. Как
известно, этот внутренний конфликт очень быстро приобрел черты международного, прежде всего за счет участия в нем войск немецких государств. Анализ корреспонденции делает возможным
конкретизацию политических и конфессиональных целей каждой
из сторон-участниц войн, позволяет проследить их эволюцию
в ходе сорокалетних вооруженных столкновений. Наряду с уже
известными и изданными материалами автографы из фондов
РНБ дают возможность акцентировать вопрос об изучении и использовании дипломатической корреспонденции как о важном
источнике по истории социально-политических и религиозных
процессов в Европе раннего Нового времени. Изучение переписки позволит также сделать выводы о роли конфессионального
фактора, династических и семейных связей, сословных и национальных идентичностей, административно-правительственных
учреждений в развитии общеевропейского религиозного конфликта XVI‒XVII вв.
С точки зрения интересов отечественной науки важно задуматься о возобновлении издания комплекса европейских дипломатических документов первостепенной важности из российских
собраний, подготовить публикации на языке оригинала с переводом на русский язык и продолжить традиции издания и изучения
автографов XV‒XVII вв., которые заложила проф. А. Д. Люблинская и ее ученики. Последний сборник документов под ее редакцией вышел еще в 1963 г.5
До создания единого централизованного государства во Франции переписка французского двора с немецкими государствами
была нерегулярной и зависела от различных внешних интересов,
Полного печатного каталога коллекции до сих пор нет, за исключением составленного Т. П. Вороновой и Т. В. Луизовой суммарного ротапринтного каталога
1979 г., неполного и неточного, поэтому приводимые подсчеты довольно условны: все немецкие письма заключены в различные папки («Автографы»),
сформированные П. П. Дубровским по территориальному принципу. Не исключено, что в реальности писем много больше.
5
Документы по истории внешней политики Франции: 1547‒1548 гг. / под ред.
А. Д. Люблинской. М.; Л., 1963.
4

380

В.В. Шишкин

которые имели французские короли в Германии и каковых было
относительно немного вплоть до второй половины XV в. Во время
расцвета Бургундского государства при герцогах Филиппе Добром
и Карле Смелом (1419‒1477), распространившего свое влияние на
отдельные территории Священной Римской империи, связи упрочились и еще более усилились в следующем столетии, когда императоры из династии Габсбургов стали наследниками Бургундского дома, а вместе с ним франкоговорящих областей (Артуа, части
Фландрии, Франш-Конте). Одновременно началось многовековое
противостояние французских правящих домов (Валуа, а затем
Бурбонов) и семьи Габсбургов за европейскую гегемонию. Немецкие княжества во многом были ставкой и политическим индикатором степени влияния обеих сторон, что в итоге повлияло на
европейскую религиозно-политическую систему XVI‒XVII вв. 6
Как известно, в XVI в. единство западного христианского
мира стало стремительно рушиться с началом реформационных
процессов в Германии, позже охвативших почти весь европейский континент. Аугсбургский религиозный мир 1555 г. закрепил
конфессионально-политический раскол Германии, разделившейся на католические и протестантские княжества 7. Франция, часто рассматривавшаяся как союзница немецких государств в их
противостоянии с династией Габсбургов и выступавшая в роли
международного арбитра во внутригерманских спорах, в 1559 г.
заключила невыгодный для нее Като-Камбрезийский мир с испанским королем и его сторонниками. Последнее было воспринято очень неоднозначно в германском мире, поскольку французская корона, по сути, отказывалась от итогов полувековых
итальянских походов и тем самым теряла авторитет в Германии 8.
Ціватий В. Г. Європейська зовнішня політика, інститути дипломатії та дипломатичний інструментарій доби раннього Нового часу (XVI–XVIII століття) // Науковi записки [Вiнницького державного педагогiчного унiверситету iм. М. Коцюбинського]. Сер.: Iсторiя. 2014. Вип. 22. С. 187‒191;
Черкасов Д. Н. Священная Римская империя во внешней политике Бургундии
(1419‒1467 гг.) // Журнал международного права и международных отношений. 2006. № 2. С. 57‒61; Ивонин Ю. Е. У истоков европейской дипломатии
Нового времени. Минск, 1984.
7
Прокопьев А. Ю. Германия в эпоху конфессионального раскола: 1555‒1648.
СПб., 2002.
8
Pariset J.-D. Les relations diplomatiques franco-allemandes au milieu du XVIe
siècle. Strasbourg, 1981. 2 vol.; Babel R. La France et l’Allemagne à l’époque de la
monarchie universelle des Habsbourg. Villeneuve d’Ascq, 2013; Сказкин С. Д. Из
истории социально-политической и духовной жизни Западной Европы в средние века. М., 1981. С. 173‒174.
6

Переписка немецких князей с французским двором…

381

Не случайно, для Парижа в 60-х годах XVI в. приоритетными
стали отношения с Веной, которые прежде носили эпизодический характер, поскольку как конфессиональный раскол Священной Римской империи, так и разделение династии Габсбургов
произошли после отречения Карла V в 1556 г. Эти отношения,
что явствует из переписки, хранящейся в РНБ, сопровождались
взаимной дипломатической активностью. Так, уже в 1559 г. постоянный французский посол, опытный политик епископ Реннский Бернарден Бошетель († 1570), прибыл в Вену, ставшую постоянным местопребыванием императоров 9.
Германские князья довольно быстро уловили суть новых отношений австрийских Габсбургов и Валуа, которые зиждились
отнюдь не на религиозных, а скорее на политических началах,
и стремились извлечь максимум возможностей для своих государств. Действительно, императоры (сначала Фердинанд I
(1558‒1564), а затем и его сын Максимилиан II (1564‒1576))
были готовы поддерживать отношения со всеми ключевыми фигурами германского мира, вне зависимости от конфессиональной
принадлежности, следуя букве Аугсбургского мира, чего нельзя было сказать про испанского короля Филиппа II Габсбурга
(1556‒1598), который демонстрировал приверженность католической реакции, проявив исключительную жестокость при подавлении нидерландского кальвинистского восстания. Поскольку
Фландрия ‒ Нидерланды являлись частью империи, охлаждение
отношений между Веной и Мадридом успешно использовали как
французы, так и немецкие протестанты 10.
Переписка Вены и Парижа хорошо представлена в РНБ, прежде всего письмами императора Максимилиана II, адресованными молодому королю Карлу IX (1560‒1574) и его матери Екатерине Медичи (1519‒1589), а также посланиями жены императора
Марии Австрийской (1528‒1603) и его детей – эрцгерцогов Рудольфа, будущего императора Рудольфа II (1576‒1612), и Эрне9
10

Vindry F. Les ambassadeurs français permanents au XVIе siècle. Paris, 1903. P. 16.
Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II /
пер. М. А. Юсима. М., 2004. T. 3. С. 192‒196; Gradel O. Les relations diplomatiques entre la France et le Saint-Empire romain germanique à l’époque des Guerres
de Religion / Thèse de doctorat sous la dir. de J.-Fr. Labourdette et de P. Villiers.
Université du Littoral-Côte d’Opale, 2006; Labourdette J.-Fr. Charles IX et la
puissance espagnole: Diplomatie et guerres civiles (1563‒1574). Paris, 2013.

382

В.В. Шишкин

ста (1553‒1595), будущего губернатора Нидерландов 11. Речь идет
о второй половине 60-х годов XVI в., времени Второй и Третьей
Религиозных войн во Франции.
Содержание этих посланий (в основном на латыни) представляется чрезвычайно интересным, поскольку речь в них идет об
объяснении толерантной позиции венского двора по отношению
к протестантам: венские Габсбурги призывали французского монарха последовать их примеру и прийти к религиозному компромиссу по модели, установленной в империи и успешно применяемой для поддержания межконфессионального мира. Особенно
император просил короля Франции быть разборчивым при рекрутировании немецкой знати в королевскую армию для борьбы
с гугенотами, сообщая ему, что некоторые капитаны имеют сомнительную репутацию и принесут больше вреда, чем пользы.
Так, в частности, он предупреждал Карла IX, что нужно без промедления отказать в службе авантюристу по имени Эрнест фон
Мандельсло (Ernest von Mandelsloh (van Mandesloo)): в письме от
8 апреля 1568 г. Максимилиан II перечисляет преступления этого
дворянина и убеждает короля, что совершив предательство однажды, тот будет повторять их в будущем, нарушая клятву верности. Очевидно, император имел в виду себя, поскольку уже в следующем письме от 22 апреля он вновь возвращается к этой теме
и предостерегает своего французского корреспондента, что рано
или поздно Карл IX окажется в аналогичной ситуации, когда увидит, что Мандельсло предал и его тоже. В этом же письме Максимилиан II также настаивает на более тесных и долгосрочных
союзе и дружбе с королем Франции 12.
В РНБ сохранились и письма фигуранта императорских посланий – Мандельсло 13, обращенные к Карлу IX с просьбой взять
его на королевскую службу (впоследствии это и было сделано).
Самонадеянная Екатерина Медичи, что следует уже из ее писем,
даже разработала план, каким образом Мандельсло можно переправить во Францию, чтобы император не успел перехватить его
по дороге 14. Королева-мать, в обычной для себя манере действуя
РНБ. Отдел рукописей. Собрание автографов П. П. Дубровского. Автограф 4.
(Далее – А
вт.).
12
Авт. 4. № 4‒7.
13
Авт. 5.
14
Письма Карла IX и Екатерины Медичи послу в Испании Фуркево от 8 aпреля 1568 г. – Lettres de Catherine de Medicis / Ed. H. de La Ferrière. Paris, 1887.
Vol. III. P. 133 134.
11

Переписка немецких князей с французским двором…

383

чужими руками, решила использовать этого иностранца для осуществления различных сомнительных предприятий и потом сильно пожалела об этом. Так, в 1572 г. Мандельсло был направлен
в Нидерланды якобы на помощь осажденному испанцами Монсу,
а в действительности, чтобы выполнить приказ королевы-матери – убить принца Вильгельма Оранского и его брата графа Людовика Нассауского, лидеров мятежных провинций, ждавших военной помощи от короля Франции и французских гугенотов во
главе с адмиралом Колиньи. Екатерина сильно просчиталась, не
вняв увещеваниям императора и понадеявшись на свой авторитет: оказавшись в Нидерландах, Мандельсло скрылся в неизвестном направлении, даже не попытавшись выполнить королевский
приказ 15.
Возвращаясь к содержанию переписки венского и парижского дворов, отметим, что в письмах из Вены всегда содержатся
радостные поздравления по поводу победы католиков над гугенотами и их немецкими союзниками: так, после битвы при Монконтуре (2‒3 октября) император и его жена в письмах от 9 ноября
1569 г. поздравляют короля Франции «с победой над мятежниками»; в то же время эти же послания содержат не менее настойчивые призывы к скорейшему переговорному процессу ради
окончания гражданской войны 16. В этом контексте совсем не
случайно появление в переписке темы о возможном замужестве
дочери Максимилиана II Елизаветы Австрийской (1554‒1592)
и Карла IX, как высшем выражении политического союза двух
дворов и гарантии политики мирного сосуществования разных
конфессий в государстве. Вполне можно допустить, что влияние
Вены как успешной имперской столицы, справившейся на время
с религиозным противостоянием и нашедшей политическое решение проблемы сосуществования враждующих конфессий, стало образцом для творцов тогдашней политики Франции – Екатерины Медичи и канцлера Мишеля де Лопиталя.
В 1570 г. брак Карла IX и Елизаветы Австрийской действительно был заключен, и новая королева при французском дворе
быстро обрела репутацию государыни, сочувствующей гугенотам, что чуть позже подтвердили события Варфоломеевской
[Estienne H.]. Discours merveilleux de vie… la reyne Catherine de Medicis //
Archives curieuses de l’histoire de France / Publ. par C. et Danjou. 1ère série. Paris,
1836. Vol. IX. P. 67.
16
Авт. 4. № 8‒9.
15

384

В.В. Шишкин

ночи 17. К сожалению, в собрании автографов П. П. Дубровского нет ответных писем в Вену, но недавние разыскания нашего
парижского коллеги из университета Париж-IV Матьё Желлара
(Matthieu Gellard) подтвердили наши предположения, что ответные письма членов французской королевской семьи сохранились
в австрийских и чешских архивах 18.
Все немецкие письма ко французскому двору можно разделить по конфессиональному принципу: послания католических
князей, лютеранских и кальвинистских. Подчеркнем еще раз,
что большая часть писем написана на латинском или немецком
языках, и очень редко на французском или итальянском. В следующем столетии ситуация изменится, поскольку политическое
и культурное влияние Франции, как и степень ее вмешательства
в дела Священной Римской империи неизмеримо выросли, соответственно, переписка стала осуществляться исключительно
на французском 19. На письмах XVI в., написанных по-немецки,
практически везде присутствует надстрочный перевод на французский язык, сделанный ординарными секретарями и переводчиками ведомств государственных секретарей, в отличие от
посланий, составленных на латыни и на итальянском, которые хорошо понимали члены королевской семьи и клерки канцелярий.
Что касается писем князей-католиков, то речь идет главным
образом об архиепископах Майнцском и Трирском, церковных
курфюрстах, писавших Карлу IX и кардиналу Лотарингскому,
Шарлю де Гизу. Вкупе с архиепископом Кёльнским, чьими посланиями мы также располагаем, они являлись самыми влиятельными католическими иерархами Германии, полностью разделявшими доктрины Тридентского собора. Судя по содержанию
документов, немецкие церковные иерархи активно поддерживали
французский королевский дом в борьбе с гугенотами и действовали в его пользу в самой Германии. Так, в мартовском письме
1569 г. Майнцский архиепископ Даниэль Брендель фон Хомбург
(Daniel Brendel von Homburg, 1555‒1582) предупреждает короля
Елизавета Австрийская осудила избиения протестантов в Лувре и бросилась
в ноги мужу с просьбой остановить бойню: Brantôme. Recueil des Dames,
poésies et tombeaux / Éd. E. Vaucheret. Paris, 1991. P. 499‒500.
18
См., например: Österreich. Wien. Haus-, Hof- und Staatsarchiv. Außerdeutsche
Staaten. Frankreich. Hofkorrespondenz. 1‒2.
19
Это хорошо видно на примере франко-немецкой корреспонденции XVII в. из
РНБ, которая по объему в несколько раз превосходит сохранившуюся переписку XVI в.

Переписка немецких князей с французским двором…

385

Франции о том, что им получены сведения о готовящемся вторжении во Франш-Конте и Бургундию войск протестантского герцога
Цвейбрюккенского, идущего на помощь гугенотам 20.
Послание Трирского архиепископа Якоба фон Эльца (Jakob III
von Eltz, 1567‒1581) от 29 ноября 1569, адресованное кардиналу
Лотарингскому, содержит поздравления по поводу убедительной
победы королевских войск в битве при Монконтуре и отступления немецких наемников 21. Из опубликованных писем кардинала (несколько из них хранятся в фондах РНБ 22) известно, что он
регулярно переписывался с Трирским архиепископом, обсуждая
вопросы религиозно-политического содержания 23. Самый влиятельный прелат Франции, вновь призванный на королевскую
службу в конце 60-х годов XVI в. в качестве посланника, кардинал Лотарингский считал немецких церковных князей важными
союзниками, чьи владения граничили с его собственными диоцезами на востоке Франции, в Шампани, и в Лотарингии. В случае
опасности немецкие архиепископы рассчитывали на помощь короля Франции и католические войска, поскольку император был
далеко.
В корреспонденции князей-протестантов выделяются содержательные письма ко французскому двору саксонских курфюрстов, в частности лютеранина Августа I Старого (1553‒1586) 24,
одной из самых влиятельных фигур Германии. Будучи главным
политическим партнером императора и «гарантом мира в империи», он демонстрировал лояльность и симпатии в отношении
дома Валуа и пытался использовать Францию против могущества Испании и папы 25. В письме от 20 мая 1567 г. он предлагает Карлу IX обменяться посольствами в знак того, что он верит
в приверженность парижского двора политике мирного религиозного сосуществования, говорят о том, что это «важно» и для като Авт. 3, № 2; Fevre L. Philippe II et la Franche-Comté. Paris, 1911. P. 561‒567.
Авт. 3, № 16.
22
Шишкин В. В. Кардинал Лотарингский и Религиозные войны во Франции
(1559‒1574): (по материалам писем, хранящихся в Санкт-Петербурге) // Средние века. 2015. Вып. 76 (1–2). С. 222‒247.
23
Lettres du Cardinal Charles de Lorraine (1525‒1574) / Ed. D. Сuisiat. Genève,
1998. P. 561. № 1015.
24
Авт. 5, 8.
25
Прокопьев А. Ю. Немецкое дворянство и французский религиозный конфликт
XVI в. // Религиозные войны во Франции XVI века: Новые источники. Новые исследования. Новая периодизация / авторы-сост. Ю. Досси, В. Шишкин.
СПб.; М., 2015. С. 207‒228.
20
21

386

В.В. Шишкин

ликов и для протестантов 26. Обмен дипломатами действительно
состоялся, хотя и чуть позже: так, Жан де Вюлькоб, сеньор де
Сасси (Jean de Vulcob, sieur de Sassy († 1607)), родственник хранителя печатей и политика из окружения королевы-матери Жана
де Морвилье, епископа Орлеанского, в конце 60-х годов XVI в.
отправился в Дрезден, а позднее стал представлять короля Франции в Вене 27. Часть ценного рабочего архива Вюлькоба сохранилась в РНБ и находится среди писем саксонских курфюрстов
XVI‒XVII вв 28.
В другом своем письме Карлу IX, от 15 ноября 1567 г., Август I сожалеет о возобновлении войны с гугенотами и призывает короля найти способ умиротворения. В этом же послании он
убеждает Карла не использовать решения Тридентского cобора
во Франции, поскольку это приведет только к эскалации религиозной борьбы и гражданской войны, что демонстрирует пример
Нидерландов, где король Испании «пожинает плоды» своей репрессивной политики 29. Практически в каждом из своих писем
ко французскому двору курфюрст Саксонии объясняет свое отношение к тем или иным событиям французских гражданских
войн, как политическим, так и военным, демонстрируя весьма
взвешенный и прагматичный подход. Интересно отметить, что
его позиция во многом была схожа с позицией императора Максимилиана II.
Письма князей-кальвинистов также являются важной частью
немецкой корреспонденции, адресованной французскому двору.
Основным кальвинистским центром в Германии было курфюршество Пфальцское во главе с Фридрихом III Благочестивым
(1559‒1576). В РНБ хранятся письма князя и членов его семьи,
в частности, его младшего сына – небезызвестного Иоганна-Казимира Баварского (1543‒1592). Курфюрст Пфальца, приняв
кальвинизм в 1563 г., оказался в политической изоляции в Священной Римской империи, где к тому времени уже установился религиозный консенсус католиков и лютеран 30. Несмотря на
это, Фридрих III не пренебрегал возможностью всякий раз вме Авт. 5, № 8.
Авт. 8, № 2.
28
Авт. 4, 5, 8, 98 (3‒4).
29
Авт. 8, № 3.
30
Gunnoe Ch.D., Jr. Thomas Erastus and the Palatinate: The Renaissance Physician
and the Second Reformation. Leiden, 2011. Р. 64 et al. (Brill’s Series in Church
History; Vol. 48).
26
27

Переписка немецких князей с французским двором…

387

шиваться во внутрифранцузский конфликт, считая своим долгом
помочь французским единоверцам, о чем он, например, напрямую и в довольно циничной форме извещал французского короля
в январе 1568 г.31 Конечно, ни Фридрих III, ни другие немецкие
князья не рисковали отправлять во Францию свои регулярные
войска, чтобы не ссориться с императором и не нарушать положения Аугсбургского мира, но вместе с тем они активно участвовали в формировании отрядов наемников и даже их возглавляли. Так, в 1568 г. курфюрст Фридрих III направил своего
сына Иоганна-Казимира во Францию во главе 8000 рейтаров и
3000 ландскнехтов, которые произвели настоящие опустошения
на своем пути 32. Письма Иоганна-Казимира ко двору Франции,
написанные, кстати, исключительно на немецком, хотя герцог
учился в Париже и свободно владел французским языком, отражают сложные переговоры об условиях предоставления королем
финансовых средств в качестве главного условия, при котором
герцог соглашался вывести свои отряды за пределы страны 33.
По сути дела, эти письма представляют собой открытый шантаж французской короны. Вообще, вторжение Иоганна-Казимира
и бесчинства, которые творили его наемники, сравнивали с нашествием Аттилы, гуннского вождя, и имя этого немецкого князя
еще многие годы было нарицательным.
В 60-х годах XVI в. некоторые немецкие князья нашли свою
смерть во Франции. Так, один из князей-авантюристов – герцог
Вольфганг Цвейбрюккенский (1526‒1569), чьи оскорбительные
письма к королеве-матери (сентябрь 1568 г.) и герцогу Омальскому (aпрель 1569 г.) сохранились в РНБ, умер на марше незадолго
до соединения с гугенотскими войсками адмирала Колиньи. Современники отмечали, что, несмотря на весь свой дипломатический талант, Екатерине Медичи так и не удалось договориться
с ним о прекращении вторжения во Францию 34. Маркграф Филиберт Баден-Баденский (1554‒1569), еще один искатель приключений, погиб в битве при Монконтуре. Его письма к Карлу IX
как раз демонстрируют пример успешности переговоров двора:
Авт. 9/1, № 3.
Boucher J. Jean-Casimir de Bavière // Histoire et dictionnaire des guerres de
religion / Sous la dir. A. Jouanna, J. Boucher et al. Paris, 1998. P. 765‒766.
33
Авт. 9/1, № 4‒5.
34
Авт. 9/2, № 1‒2; Mémoires de Michel de Castelnau, Sr. de Mauvissière. Londres,
1788. P. 408–409. (Collection universelle des Mémoires particulières relatifs à
l’histoire de France; Vol. 45).
31
32

388

В.В. Шишкин

мобилизовав наемников сначала на помощь французским протестантам, он в итоге присоединился к королевским войскам герцога Анжуйского, брата короля 35.
После Варфоломеевской ночи (24 августа 1572 г.) началась
переоценка перспектив сотрудничества германских княжеств
с Францией, где в королевской политике усилились позиции католического радикализма. Нужно отметить, что в это время интенсивность корреспонденции заметно падает, в том числе по причинам смены поколений и правителей во многих государствах.
Однако в финальной части Религиозных войн (конец 80-х – 90-е
годы XVI в.), особенно после утверждения на троне Генриха IV
Бурбона (1594 г.), переписка вновь становится активной и уже
не снижает своего темпа на всем протяжении следующего столетия. Приоритеты корреспондентов заметно меняются: Франция
и Священная Римская империя как бы меняются местами. Когда
начинается укрепление французской государственности и затихание религиозных распрей, имперский мир, напротив, погружается
в конфликты, в том числе самый масштабный – Тридцатилетнюю
войну (1618‒1648). Возобновившееся соперничество Бурбонов
и Габсбургов уже в конце 90-х годов XVI в. переключает Францию на активное сотрудничество с протестантским германским
миром 36.
Подводя предварительный итог обзору немецкой корреспонденции второй половины XVI в. из РНБ, заметим, что письма из
Германии ко французскому двору в целом представляют собой
довольно пеструю содержательную картину, которая зависела от
различных целей и интересов их авторов, творивших на политической сцене Европы того времени, когда религиозный конфликт
во Франции стал долгосрочной континентальной проблемой,
прямо влияющей на международные отношения. Может создаться впечатление, что ослабевшая французская монархия, во главе
с юным Карлом IX, его матерью-итальянкой Екатериной Медичи
и канцлером Лопиталем, в тот момент довольствовалась только
ролью политического статиста и наблюдателя событий, отчасти
по причине финансовых трудностей, отчасти по причине отсутствия надлежащих военных сил для отражения внешних вооруженных вмешательств и вторжений. Однако даже эта краткая
характеристика корреспонденции показывает, что, несмотря на
35
36

Авт. 2, № 1‒7.
Malettke K. Les relations entre la France et le Saint-Empire au XVIIe siècle. Paris,
2001.

Переписка немецких князей с французским двором…

389

гражданскую войну, семья Валуа пыталась поддерживать свой авторитет, репутацию посредника и миротворца среди германских
князей, устанавливала дипломатические отношения и вела переписку практически со всеми значимыми правителями Священной
Римской империи, светскими и церковными, вне зависимости
от вероисповедания. Разумеется, такая политика не всегда была
успешной и последовательной.
Корреспонденция из Санкт-Петербурга должна быть изучаема и используема в сочетании с массивами писем, сохранившимися во Франции и документами из немецко-австрийских архивов. Только так можно восстановить настоящие цели и причины
участия и соучастия немецких князей во внутрифранцузском религиозном конфликте второй половины XVI в. Это трудоемкая
и одновременно долгосрочная задача, по-прежнему стоящая перед современными архивистами и историками.
БИБЛИОГРАФИЯ
Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху
Филиппа II / пер. М. А. Юсима. М., 2004. T. 3.
Воронова Т. П. П. П. Дубровский и Сен-Жерменские рукописи //
Книги. Архивы. Автографы. М., 1973. С. 101–114.
Документы по истории внешней политики Франции: 1547–1548 гг. /
под ред. А. Д. Люблинской. М.; Л., 1963.
«Звучат лишь письмена…»: К 150-летию со дня рождения академика Николая Петровича Лихачёва: Каталог выставки / Гос. Эрмитаж.
СПб., 2012.
Ивонин Ю. Е. У истоков европейской дипломатии Нового времени.
Минск, 1984.
Каталог писем и других материалов западноевропейских ученых и писателей XVI‒XVII вв. из собрания П. П. Дубровского / сост.
Е. В. Бернадская, Т. П. Воронова; под ред. М. П. Алексеева. Л., 1963.
Луизова Т. В. Собрание рукописей П. П. Дубровского в Государственной публичной библиотеке им. П. Е. Салтыкова-Щедрина // Вопросы истории. 1952. № 8. С. 150‒154.
Малов В. Н. Происхождение коллекции Ламуаньона // Археографический ежегодник за 1975 год. М., 1976. С. 55‒69.
Малов В. Н. Дютье – Рибье – Ламуаньон: новое о коллекции Ламуаньона // Археографический ежегодник за 2001 год. М., 2002. С. 329‒335.
Малов В. Н., Шаркова И. С. Коллекция Ламуаньона: Опись документов. М., 1997. Вып. I.
Прокопьев А. Ю. Германия в эпоху конфессионального раскола:
1555‒1648. СПб., 2002.

390

В.В. Шишкин

Прокопьев А. Ю. Немецкое дворянство и французский религиозный
конфликт XVI в. // Религиозные войны во Франции XVI века: Новые
источники, новые исследования, новая периодизация / авторы-сост.
Ю. Досси, В. Шишкин. СПб.; М., 2015. С. 207‒228.
Рукописные источники по истории Западной Европы в Архиве Ленинградского отделения Института истории СССР: археографический
сборник / отв. ред. В. И. Рутенбург, А. Д. Люблинская. Л., 1982.
Сборники документов коллекции П. П. Дубровского: Суммарный
каталог / сост. Т. П. Воронова, Т. В. Луизова. Л., 1979.
Сказкин С. Д. Из истории социально-политической и духовной жизни Западной Европы в средние века. М., 1981.
Ціватий В. Г. Європейська зовнішня політика, інститути дипломатії
та дипломатичний інструментарій доби раннього Нового часу (XVI–
XVIII століття) // Науковi записки [Вiнницького державного педагогiчного унiверситету iм. М. Коцюбинського]. Сер.: Iсторiя. 2014. Вип. 22.
С. 187‒191.
Черкасов Д. Н. Священная Римская империя во внешней политике
Бургундии (1419‒1467 гг.) // Журнал международного права и международных отношений. 2006. № 2. С. 57‒61.
Шишкин В. В. Кардинал Лотарингский и Религиозные войны во
Франции (1550‒1574): (по материалам писем, хранящихся в Санкт-Петербурге) // Средние века. 2015. Вып. 74 (1‒2). С. 222‒247.
Babel R. La France et l’Allemagne à l’époque de la monarchie universelle
des Habsbourg, Villeneuve d’Ascq, 2013.
Boucher J. Jean-Casimir de Bavière // Histoire et dictionnaire des
Guerres de religion / Sous la dir. de A. Jouanna, J. Boucher et al. Paris, 1998.
Brantôme. Recueil des Dames, poésies et tombeaux / Éd. E. Vaucheret.
Paris, 1991.
[Estienne H.]. Discours merveilleux de vie… la reyne Catherine de
Medicis // Archives curieuses de l’histoire de France / Publ. par Cimber et
Danjou. 1ère série. Paris, 1836. Vol. IX.
Fevre L. Philippe II et la Franche-Comté. Paris, 1911.
François M. Pierre Dubrowsky et les manuscrits de Saint-Germain-desPrés à Leningrad // Mémorial du XVIe centenaire de l’abbaye de Saint-Germain-des-Prés. Paris, 1959. P. 333‒342.
Gradel O. Les relations diplomatiques entre la France et le Saint-Empire
romain germanique à l’époque des Guerres de Religion / Thèse de doctorat
sous la dir. de J.-Fr. Labourdette et de P. Villiers. Université du Littoral-Côte
d’Opale, 2006.
Gunnoe Ch.D., Jr. Thomas Erastus and the Palatinate: The Renaissance
Physician and the Second Reformation. Leiden, 2011. (Brill’s Series in
Church History; Vol. 48).
Labourdette J.-Fr. Charles IX et la puissance espagnole: Diplomatie et
guerres civiles (1563‒1574). Paris, 2013.

Переписка немецких князей с французским двором…

391

Lettres de Catherine de Medicis / Éd. H. de La Ferrière. Paris, 1887.
Vol. III.
Lettres du Cardinal Charles de Lorraine (1525‒1574) / Ed. D. Сuisiat.
Genève, 1998.
Malettke K. Les relations entre la France et le Saint-Empire au XVIIe
siècle. Paris, 2001.
Malov V. Du nouveau sur l’histoire de la collection Lamoignon // Bibliothèque de l’Ecole des chartes. 2000. Vol. 158, N2. P. 557‒563.
Mémoires de Michel de Castelnau, Sr de Mauvissière. Londres, 1788.
(Collection universelle des Mémoires particulières relatifs à l’histoire de
France; Vol. 45).
Pariset J.-D. Les relations diplomatiques franco-allemandes au milieu
du XVIe siècle. Strasbourg, 1981. 2 vol.
Thompson P. Z. The Western European Manuscript Collection of Peter
P. Dubrovski in Leningrad // The Journal of Library History. 1984. Vol. 19.
P. 477–503.
Vindry F. Les ambassadeurs français permanents au XVIе siècle. Paris,
1903.

AD MEMORIAM

ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ ОСИНОВСКИЙ
(1929–2016)
21 марта ушел из жизни Игорь Николаевич Осиновский.
А с ним вместе и целая эпоха в истории отечественной медиевистики, участником, свидетелем и хранителем которой он был.
Большая, горькая потеря для всех, кто знал Игоря Николаевича,
кто работал с ним. Человек необыкновенно добросердечный, благожелательный, отзывчивый, беззаветно любивший «свою» науку,
отдавший много сил для воспитания достойных продолжателей
его дела. Его непоколебимое человеколюбие устояло и словно бы
еще больше закалилось в тяжелых испытаниях, выпавших и на
долю его поколения, и не оставивших в покое его самого.
Игорь Николаевич родился в Москве. Отец и мать его рано
уехали на Дальний Восток, и воспитывался он в семье деда
в Вышнем Волочке. Уже после войны, в 1945 г., он вернулся
в Москву. С 1947 г. обучался на историческом факультете МГПИ
им. В. И. Ленина, слушал лекции замечательных историков и филологов, сохранявших традиции старой высокой отечественной гуманитарной науки. В 1954 г. в МГПИ под руководством
А. А. Кирилловой защитил кандидатскую диссертацию «Социально-политические взгляды Томаса Мора». И с этого времени
творчество замечательного английского гуманиста и мыслителей
его круга (включая Эразма Роттердамского) стало предметом исключительного внимания исследователя. Шесть лет Игорь Николаевич преподавал в Челябинском государственном педагогическом университете. В 1961 г. он опять в Москве, поступил на
работу в Государственный исторический музей, а в 1962 г. – в Институт истории (в последующем – Институт всеобщей истории)
АН СССР. Он создал большой ряд работ о Томасе Море, наиболее
значительной из них является монография «Томас Мор: утопический коммунизм, гуманизм, Реформация» (М., 1978), ставшая
основой его докторской диссертации (защищена в ИВИ АН СССР
в 1982 г.). По инициативе и под руководством Игоря Николаевича
была выпущена в новом переводе Ю. М. Каган «Утопия» Мора,
а также сборник исторических и литературных сочинений гу-

Ad Memoriam

393

маниста. С 1998 г. Игорь Николаевич работал в Московском городском педагогическом университете, читал курсы по истории
Средних веков, историографии всемирной истории, вел занятия
с аспирантами и, в итоге, подготовил восемь кандидатов исторических наук и одного доктора исторических наук.
Счастливой стала для Игоря Николаевича встреча с С. Д. Сказкиным; сотрудничество с известным ученым дало ему возможность находиться в центре научных разработок отечественной
медиевистики, «изнутри» наблюдать развитие исследовательских
практик, рождение новых историографических подходов и концепций, создание индивидуальных и коллективных трудов, а также отношения в ученой среде, человеческие судьбы, примеры как
высокого жертвенного служения своему делу, так и карьерных,
нечистых интеллектуальных амбиций, стремления раздавить
и уничтожить оппонента. Живое слово Игоря Николаевича умело нарисовать красочную и бурную картину трудов и дней медиевистического сообщества, лучше всякой историографической
разработки передать атмосферу и подлинных научных исканий,
приведших к появлению фундаментальных трудов, и тех испытаний, которые пришлось пережить и ему, и многим его коллегам
по цеху.
Игорь Николаевич очень любил книги, дорожил и одаривал
ими своих коллег, стремился спасти от уничтожения собрания
разоряемых частных и публичных библиотек. Он знал цену различным изданиям – не рыночную, коммерческую, а настоящую
культурную и научную их цену, историю их создания, их судьбу
и роль в общественной и духовной жизни. Он создал дома одну из
наиболее замечательных частных библиотек, которую надо спасти от расточения и сохранить как собрание И. Н. Осиновского.
И это было бы доброй памятью о светлом, умном, благожелательном человеке, мысль о потере которого будет болью сжимать
сердца его коллег, учеников, друзей.

РЕЦЕНЗИИ И ХРОНИКА НАУЧНОЙ ЖИЗНИ

УДК 930(47)“2016”

И. П. Потехина, А. В. Гусакова (Санкт-Петербург)
«ОТ ОРИГИНАЛА К ОПУБЛИКОВАННОМУ ТЕКСТУ»:
КРУГЛЫЙ СТОЛ МЕДИЕВИСТИЧЕСКОГО СЕМИНАРА
ПРИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОМ ИНСТИТУТЕ ИСТОРИИ РАН
Статья посвящена краткому обзору круглого стола «От оригинала к опубликованному тексту», который прошел в СПбИИ РАН 19 февраля 2016 г. На заседании были подняты фундаментальные вопросы предварительной подготовки
текста источника, редакторской деятельности и взаимоотношений историка
и издателя.
Ключевые слова: Санкт-Петербургской Институт истории РАН, медиевистический семинар, археография, публикация источников.

19 февраля текущего 2016 г. в рамках традиционного семинара медиевистов 1 при Санкт-Петербургском институте истории Российской
Академии наук (СПбИИ РАН) состоялся круглый стол, посвященный
вопросам медиевистической археографии, – «От оригинала к опубликованному тексту: проблемы издания западноевропейских средневековых источников». Идея организации подобного мероприятия, впервые
проходившего в стенах института, созрела благодаря сотрудникам Научно-исторического архива и отдела всеобщей истории СПбИИ. Координаторами круглого стола выступили молодые ученые – научный
сотрудник архива СПбИИ Е. И. Носова и преподаватель Института философии Санкт-Петербургского гос. университета Д. И. Вебер, а среди
1

Семинар медиевистов при СПбИИ РАН (в прошлом ЛОИИ АН СССР, затем
СПб ФИРИ РАН) действует с середины 1990-х годов и осуществляет свою
деятельность в основном в форме отдельных заседаний, круглых столов
и конференций, приуроченных к различным памятным для отечественной медиевистики датам. Среди наиболее значимых мероприятий семинара конференция памяти Е. Ч. Скржинской (2007), конференция в честь юбилея проф.
В. И. Мажуги (2009), конференция памяти Л. П. Карсавина (декабрь 2012 г.).
С 2011 г. под эгидой семинара собираются ежегодные Чтения памяти О. А. Добиаш-Рождественской, посвященные вопросам палеографии, кодикологии
и средневековой дипломатики.

Рецензии и хроника научной жизни

395

докладчиков оказались представители сразу нескольких крупных научных и учебных заведений России.
С приветственным словом к участникам и гостям круглого стола
обратился директор СПбИИ Н. Н. Смирнов, отметивший в своем выступлении многообразные трудности, с которыми приходится сталкиваться
исследователям и публикаторам источников в наши дни. Это и досадное
снижение уровня общей культуры (а равно и культуры научной), и особенности современной полиграфии и издательского процесса, и проблемы в налаживании контакта между учеными и потенциальными издателями. Вместе с тем организация нынешнего круглого стола вселяет
некоторую надежду на то, что традиции отечественной (и прежде всего
петербургской) археографической школы не только буду сохранены, но
и, возможно, получат качественное развитие.
С пожеланием успеха докладчикам и слушателям также выступила
координатор заседания Е. Н. Носова. В своей краткой речи она указала
на сложности в определении места археографических изысканий в современном научно-информационном пространстве, в рамках которого
российским историкам-медиевистам, в советские годы в значительной
мере «выпавшим» из системы международного научного общения, оказалось доступно огромное количество разнообразных средневековых
источников. При этом доступ ко многим из них стал возможен не только
и не столько в реальном, сколько в виртуальном мире (значительный
массив оцифрованных рукописных памятников представлен в сети Интернет). А это во многом подрывает саму идею археографической публикации.
В основной программе круглого стола было заявлено десять научных сообщений, тематически распределенных по трем секциям. При
этом первая секция («Традиции издания источников и археографические школы», модератор Н. Б. Срединская) оказалась целиком посвящена «историко-теоретическим» вопросам археографии – в данном случае
истории исследования и публикации отдельных письменных источников
(или категории таковых). Первый докладчик, М. В. Земляков (Московский гос. университет), выступивший на тему: «Из истории изучения
и издания Салической правды (XVI–XX вв.): от антикварного интереса
к критическому тексту», сосредоточил свое внимание на эволюции изданий одного из самых знаменитых и, как оказалось, самых сложных
с точки зрения «публикационной биографии» законодательных памятников раннего Средневековья. Популярность этого текста в Средние
века, большое количество его редакций и списков (более 90) предопределили крайне длительный и извилистый путь к появлению научного
издания «Lex Salica» 2. Используя слайд-презентацию, докладчик на2

Об этом см., например: Семенов В. Ф. Введение // Салическая правда: (Учебная литература) / пер. проф. Н. П. Грацианского; под ред. проф. В. Ф. Семенова.
М., 1950. С. 10–12; Данилова Г. М. О списках и редакциях «Салической прав-

396

Рецензии и хроника научной жизни

глядно и обстоятельно продемонстрировал слушателям основные этапы
и особенности научного «освоения» Салической правды – от первых гуманистических публикаций отдельных (зачастую не атрибутированных
и впоследствии утраченных) рукописей в XVI в 3. до новейших критических изданий 1950–1960-х годов (базирующихся на текстологическом
анализе и сопоставлении разных списков) 4. В заключение М. В. Земляков отметил, что источниковедение Салической правды по-прежнему сохраняет исключительную актуальность, и это касается не только
продолжения текстологических изысканий, но и выработки правил
и механизмов публикации как самого текста, так и метаданных, а также, что особенно важно для российской науки, издания нового научного
перевода памятника. Насыщенный деталями и визуальной информацией доклад не замедлил вызвать у участников круглого стола целый
ряд вопросов касательно как отдельных частных нюансов в изданиях
«Салической правды» (например, адресатов и заказчиков первых гуманистических публикаций, судьбы опубликованных в XVI–XVII в. рукописей), так и общих аспектов ее публикации (алгоритмов колляции разных списков, традиции указания исходной рукописи в издании и пр.).
Второй доклад секции, представленный И. А. Красновой (Северо-Кавказский федеральный университет), был посвящен уникальной
разновидности итальянских письменных источников позднего Средневековья, известной как «семейные книги» («Издание флорентийских семейных книг XIII–XV вв.»). В самой Италии эти памятники, в наши дни
признаваемые ярчайшими образчиками так называемой «купеческой
литературы» 5, начали систематически изучать лишь во второй половине
XX в. Такой долгий путь семейных книг к своему исследователю объясняется, прежде всего, их неоднозначной структурой: помимо собственно исторического повествования, книги включают в себя значительный
массив разнообразных актовых материалов (счета, описи имущества
и т. д.), что существенно затрудняет их классификацию и анализ. Именно
ды» и описание рукописи «Leninopolitanus» // Ученые записки Ленинградского
гос. педагогического института им. А. И. Герцена. 1948. Т. 68. С. 101–113 и др.
3
Originum ac Germanicarum antiquitatum libri, leges videlicet Salicae, Allemannorum, Saxonum, Angliorum, Thuringorum, Burgundionum, Francorum, Ripuariae,
Boioariorum, Vuestphalorum, Vuerinorum, Frisionum, Langobardorum, Theutonum / Opera vero B. I. Herold. Basileae, 1557. P. 1–37.
4
Pactus legis Salicae / Hrsg. von K. A. Eckhardt. Hannoverae, 1962. (MGH. Leges. 1:
Leges nationum Germanicarum. Legum section I: Leges nationum Germanicarum;
4.1); Lex Salica / Hrsg. von K. A. Eckhardt. Hannoverae, 1969. (MGH. Leges. 1: Leges nationum Germanicarum. Legum section I: Leges nationum Germanicarum; 4.2).
5
См., например: Cicchetti A., Mordenti R. La scrittura dei libri di famiglia /
Letteratura italiana / A cura di A. Asor Rosa. Torino, 1984. Vol. III, t. 2. P. 1117–
1159; Iidem. I libri di famiglia in Italia. Roma, 1985. Vol. I: Filologia e storiografia
letteraria; Pandimiglio L. Famiglia e memoria a Firenze. Roma, 2010. Vol. I:
Secoli XIII–XVI.

Рецензии и хроника научной жизни

397

эта многоплановость и привела к тому, что вплоть до XX в. рассматриваемые памятники фактически не воспринимались историками как нечто единое. В своем сообщении докладчица ярко обрисовала печальную
участь наиболее известных семейных книг (принадлежащих Джованни
Морелли, Бонаккорсо Питти и Донато Веллути 6), в течение столетий
нещадно разрывавшихся на фрагменты и цитаты в угоду разнообразным
филологическим или генеалогическим штудиям, но никогда не исследовавшихся как самостоятельный целостный феномен.
Как и первый доклад, сообщение И. А. Красновой вызвало у аудитории целую серию вопросов. Отдельного упоминания среди них заслуживает вопрос о датировке самых ранних семейных книг и эволюции их
формы. Отвечая на него, докладчица пояснила, что старейшие источники
подобного рода появились во второй половине XIII в. и изначально представляли собой книги семейной бухгалтерской отчетности. Последующий
процесс их постепенной «историзации» предполагал включение в бухгалтерские записи различных сообщений о браках, родственных узах, важных
политических событиях и других фрагментов не утилитарного характера.
В противоположность секции первой, доклады, вынесенные во
вторую секцию круглого стола («Проблемы издания актового материала», модератор С. Ю. Агишев), оказались в большей степени посвящены конкретным, прикладным вопросам публикаторской работы. Общей
их чертой стало личное участие докладчиков в изучении и издании тех
или иных источниковых материалов. Это личное соприкосновение с исследуемыми памятниками заметно отразилось и на самих сообщениях,
которые подчас приобретали характер автобиографических (и биографических) зарисовок. Так, к примеру, произошло с самым первым докладом секции – «Из опыта издания “Актов Падуи”», представленным
аудитории признанным петербургским специалистом по палеографии
В. И. Мажугой (СПбИИ РАН). Выступив в свое время одним из участников научного коллектива, подготовившего к изданию падуанские акты
XIII–XIV вв 7., докладчик поведал слушателям сложную, наполненную
проблемами и тревогами (порой вполне приземленного, житейского
плана) и не всегда воодушевляющую историю публикации этого собрания грамот. Путь «Актов» к опубликованию предстал перед аудиторией
как череда ошибок, оплошностей и конфликтов с издательством; о результатах трудов коллег (да и собственных) В. И. Мажуга – несмотря
на неизменную популярность издания падуанских памятников среди
Morelli G. di P. Ricordi / A cura di V. Branca. Firenze, 1956; I Ricordi di Bonaccorso
Pitti / A cura di A. Bacchi della Lega. Bologna, 1905; La cronica domestica di
Messer Donato Velluti, scritta fra il 1367 e il 1370 / Per cura di I. del Lungo e
G. Volpi. Firenze, 1914; Mercanti scrittori: Ricordi nella Firenze tra Medioevo e
Rinascimento / A cura di V. Branca. Milano, 1986.
7
Акты Падуи конца XIII–XIV в. в собрании Академии наук СССР / Институт
истории СССР, Ленинградское отд.; подгот. текстов Е. Ч. Скржинской и др.;
под ред. В. И. Рутенбурга; введ. А. Кононенко. Л., 1987.
6

398

Рецензии и хроника научной жизни

отечественных историков – отозвался весьма скептически. Причиной
такой явной, по его мнению, неудачи автор доклада назвал, прежде всего, специфические условия научной работы в советское время, осуществлявшейся фактически вне мирового научного контекста, а также общее
оскудение отечественной исторической науки, снижение публикационной культуры, обмельчание археографических проектов. И большинство этих проблем преследует российскую археографию по сей день…
Личному опыту, сформировавшемуся в ходе многолетнего исследования архивных фондов СПбИИ, правда, уже не в столь пессимистическом
ключе, посвятил свое сообщение и следующий докладчик – старший научный сотрудник Научно-исторического архива Института Н. Б. Срединская,
выступившая на тему «Проблемы составления заголовков при издании
итальянских документов XIV в.». Отталкиваясь от своих исследований
феррарских актовых материалов XII–XV вв. из собрания семейства Сакрати 8, докладчица постаралась показать, насколько сложной может оказаться
такая техническая на первый взгляд задача археографа, как составление
обязательной аннотации (легенды) к тексту документа. На примерах отдельных актов (феррарских и кремонских) она продемонстрировала, что
постановка правильного «диагноза» той или иной грамоте требует не только внимательного и детального исследования самого публикуемого памятника, но и знания социально-экономической ситуации, этот памятник
породившей, а также в целом социально-политических особенностей региона (в данном случае Северной Италии). Таким образом, написание легенды de facto предполагает проведение самостоятельного исследования,
способного повлиять и на понимание аннотируемой рукописи, и на состав
метаданных (примечаний). Однако ответа на конкретный вопрос одного из
слушателей о возможности (и уместности) такого расширенного научного
комментария к рукописи или ее аннотации и его месте в составе итоговой
публикации докладчица, к сожалению, так и не дала.
Последние доклады «дипломатической» секции касались источников, принадлежащих уже не столько к Средневековью, сколько к раннему Новому времени. Один из них под названием «Из опыта публикации немецких грамот и писем XVI в.» представлял собой рассказ
о планируемой в ближайшее время публикации документов из коллекции Н. П. Лихачева № 25. Т. Н. Таценко (СПбИИ РАН) подробно остано8

Этим материалам посвящена бóльшая часть научных публикаций докладчицы. См., например: Срединская Н. Б. Актовый материал западноевропейского
собрания Н. П. Лихачева (по материалам фамильного архива Сакрати XII–
XV вв.) // Вспомогательные исторические дисциплины. 2005. Т. 29. С. 131–
142; Она же. Акты родового архива Сакрати XII–XV вв. как исторический
источник: (классификация, атрибуция, комментарии): Дисс. … канд. ист. наук.
СПб., 2006; Она же. У истоков банка Сакрати: Финансовая документация Северной Италии конца XIII – начала XIV в. // Исторический архив. 2011. № 6.
С. 156–184; Она же. Механизмы решения имущественных споров в Ферраре XIV в. // Средние века. 2015. Вып. 76 (3–4). С. 345–359 и др.

Рецензии и хроника научной жизни

399

вилась на составе коллекции (включающей около 200 грамот и писем
немецких территориальных князей 9), основных адресантах и адресатах,
особенностях формуляра исследуемых документов, а также сложностях
технического характера, сопровождающих публикационный процесс.
Несомненным украшением доклада стала большая слайд-презентация,
позволившая исследовательнице показать не только сами документы,
но и собственные достижения в сфере их систематизации и атрибуции. Т. Н. Таценко также представила слушателям используемую ею
немецкую справочную литературу по археографии, что было особенно
актуально для присутствовавших на заседании начинающих историков – студентов и магистрантов из СПбГУ и других заведений. Впрочем,
отдельные тезисы доклада прозвучали все же несколько неоднозначно.
Так, отвечая на вопрос об алгоритме, последовательности и полноте
публикации актов в составе будущей книги, докладчица пояснила, что
полностью на языке оригинала и с добавлением русского перевода ею
будут опубликованы только наиболее важные грамоты, остальные же
планируется воспроизвести в кратком пересказе. Не трудно догадаться,
что при таком подходе предполагаемое издание станет скорее описанием
коллекции, нежели сплошной публикацией входящих в нее документов.
В завершение секции с докладом «Современные публикации автографов: опыт (пере)издания комплекса документов эпохи Гражданских
войн во Франции XVI в.» перед слушателями выступил В. В. Шишкин
(Санкт-Петербургский гос. университет). В основе его сообщения также
лежал рассказ о собственных публикаторских изысканиях – в данном
случае о переиздании ряда французских письменных памятников эпохи
Религиозных войн. Осевшие в коллекции П. П. Дубровского (ОР РНБ),
эти документы в конце 1950-х годов. привлекли к себе внимание выдающегося отечественного палеографа А. Д. Люблинской. Однако в 1961 г.,
после публикации ряда избранных автографов в пяти выпусках журнала
«Средние века» 10, задуманный ею проект оказался свернут, и его воз Памятники данной коллекции также являются предметом многолетних исследований Т. Н. Таценко. См., например: Таценко Т. Н. Немецкая грамота XVI в.
о назначении служащего из архива Санкт-Петербургского института истории
РАН: К истории институтов власти // Вспомогательные исторические дисциплины. 2010. Т. 31. С. 250–264; Она же. К истории «Второй Реформации»
в Германии: письмо Рудольфа Ангальтского из Научного архива Санкт-Петербургского института истории РАН // Средние века. 2014. Вып. 75 (1–2).
С. 8–35; Она же. Письмо 1566 г. графини Катарины Шварцбургской из собрания Научно-исторического архива Санкт-Петербургского института истории
РАН // Петербургский исторический журнал: исследования по российской
и всеобщей истории. 2015. № 3 (7). С. 190–201 и др.
10
Воронова Т. П., Гурари Е. Г., Люблинская А. Д. Документы по истории Франции середины XVI в. // Средние века. 1958. Вып. 12. С. 149–171; 1958.
Вып. 13. С. 155–180; 1959. Вып. 14. С. 168–190; 1959. Вып. 15. С. 149–173;
1961. Вып. 19. С. 292–337.
9

400

Рецензии и хроника научной жизни

обновление, а точнее сказать, перезагрузка, было предпринято лишь
в 2013 г.11 Обрисовывая свою роль в подготовке переиздания автографов, докладчик отметил основные моменты дополнения и корректировки первой публикации.
Проблемы собственных научных изысканий легли и в основу докладов третьей, заключительной секции круглого стола («Издание рукописей: кодикологический аспект», модератор Д. И. Вебер) 12. Автором
первого из них выступил специалист по скандинавистике С. Ю. Агишев
(Московский гос. университет), представивший вниманию слушателей
свои наблюдения по итогам многолетней работы с рукописями «Земского закона» норвежского короля Магнуса VI Законодателя (иначе Исправителя Законов, 1263–1280) («Проблемы анализа рукописей “Земского закона” Магнуса Исправителя Законов на примере Kgl. BS C21
fol (Fa)»). На примере одного конкретного списка (из 72 известных),
хранящегося в Королевской библиотеке в Копенгагене, докладчик наглядно (с использованием слайд-презентации) показал, как малейшие
внешние детали, кодикологические и палеографические особенности
рукописи оказываются способны рассказать не только историю самого
письменного памятника, но и, по сути, всю историю Норвегии конца
XIII–XIV вв. Таким образом, можно заключить, что привлечение для
исследования рукописных кодексов (даже при условии слабо изученной
рукописной традиции, как в случае с «Земским законом») уже на этапе
первичной критики создает прекрасное подспорье для реконструкции
социальных и политических реалий в целом.
Основным предметом следующего доклада, представленного
В. Л. Портных (Новосибирский гос. университет), стали проблемы исследования и публикации трактата магистра доминиканского ордена
Гумберта Романского «О проповеди креста» («“Трактат о проповеди
креста” Гумберта Романского: опыт подготовки критического издания»). Сохранившийся в 23 различных манускриптах и одном первопечатном издании, этот памятник второй половины XIII в. представляет
собой руководство для проповедников Крестовых походов с детальной
инструкцией по составлению проповеди. Докладчик подробно остановился на сложностях, связанных с классификацией рукописей трактата,
Документы по истории Франции середины XVI в.: Начало Религиозных войн
(1559–1560) / публ. Т. П. Вороновой и Е. Г. Гурари под ред. А. Д. Люблинской;
общая ред., вступ. слово и примеч. В. В. Шишкина. М., 2013. (Приложение
к журналу «Средние века»; Вып. 7).
12
В перерыве между второй и третьей секциями вниманию участников и гостей
круглого стола была предложена выставка «От оригинала к опубликованному
тексту», подготовленная Е. И. Носовой и включившая в себя отдельные архивные материалы из коллекций Н. П. Лихачева, их опубликованные варианты,
зарубежные справочники по археографии, примеры публикаторской работы
А. Д. Люблинской. Выставка сопровождалась краткой экскурсией, по завершении которой автор-составитель ответила на вопросы слушателей.
11

Рецензии и хроника научной жизни

401

поиском его протографа, выявлением источников различных его редакций. Несомненной изюминкой доклада стало то, что русский перевод
«Трактата о проповеди креста» (под редакцией докладчика) вышел из
печати буквально накануне круглого стола 13. Доклад В. Л. Портных вызвал живой отклик со стороны аудитории, однако задаваемые докладчику вопросы – очевидно, в силу специфики представленного материала –
носили в большинстве своем частный характер.
На фоне предшествующих докладов заметно выделилось последнее сообщение третьей секции – доклад Д. О. Цыпкина (Санкт-Петербургский гос. университет) «Экспертное обеспечение факсимильных
изданий», посвященный технологическим проблемам производства
факсимильного издания рукописей, предназначенного как для печати,
так и для цифрового использования. Вкратце обрисовав необходимый
«исследовательский инструментарий» (цифровая камера, объективы,
сканер, инфракрасная камера, программное обеспечение), докладчик
подробно остановился на основных этапах изучения и моделирования
рукописи, позволяющих определить детали и обстоятельства ее создания и последующей «биографии». В ходе такого почти что криминалистического исследования с применением новейших технических
средств и программ историк получает возможность зафиксировать не
только нюансы почерка, особенности писчего материала и переплета
рукописи, но и следы ее бытования и использования, что в совокупности позволяет максимально точно датировать и каталогизировать изучаемый памятник. В то же время Д. О. Цыпкин не преминул отметить, что,
несмотря на активное (и результативное) привлечение современных
технологий, основная аналитическая работа с рукописными источниками все же остается за человеком – полная автоматизация исследовательского процесса невозможна.
По завершении секционных докладов по итогам круглого стола состоялась дискуссия. В ходе нее, среди прочего, была высказана мысль,
что публикация исторического источника не только служит его введению в научный оборот, но и уже сама по себе является лучшим способом
его изучения. Именно поэтому археографическое освоение и издание
средневекового источникового материала неизменно сохраняет актуальность даже в условиях современного информационного пространства
и общедоступности знания. Вместе с тем, и это также отметили участники дискуссии, проблемы, возникающие в наши дни перед отечественной
медиевистической археографией, еще очень далеки от разрешения. Ведь
на круглом столе докладчики в основном представили лишь свои личные достижения, рассказали о собственных публикационных проектах.
Активизация же исследовательской (археографической) работы требует не только частных усилий в замкнутом исследовательском поле, но
13

Гумберт Романский. О проповеди креста / пер. с лат.; ред. и сост. В. Л. Портных. СПб., 2016.

402

Рецензии и хроника научной жизни

и продвижения – рекламы и пропаганды – профессиональных научных
штудий. В конечном итоге, посетовав на неуклонную вульгаризацию
исторического знания и поделившись наблюдениями по поводу бытования исторических источников в современной информационной среде,
участники круглого стола все же согласились, что нынешняя встреча
принесла им ценный позитивный опыт научного общения, а значит, для
решения насущных проблем археографической дисциплины подобные
заседания на базе СПбИИ впредь стоит сделать регулярными.
Таким образом, круглый стол, посвященный проблемам публикации
средневековых европейских источников, можно считать мероприятием,
во всех смыслах состоявшимся. Переоценить научные возможности, открывающиеся с появлением такой новой дискуссионной площадки, ориентированной на развитие отечественных археографических изысканий,
в самом деле достаточно сложно. Петербургский институт истории давно и широко известен своими публикациями исторических источников из
коллекций своего научного архива и потому, как нам представляется, как
никакое другое учреждение может претендовать на роль объединяющего
центра для российских археографов-медиевистов.
БИБЛИОГРАФИЯ
Акты Падуи конца XIII–XIV в. в собрании Академии наук
СССР / Институт истории СССР, Ленинградское отд.; подгот. текстов
Е. Ч. Скржинской и др.; под ред. В. И. Рутенбурга; введ. А. Кононенко.
Л., 1987.
Воронова Т. П., Гурари Е. Г., Люблинская А. Д. Документы по истории Франции середины XVI в. // Средние века. 1958. Вып. 12. С. 149–
171; 1958. Вып. 13. С. 155–180; 1959. Вып. 14. С. 168–190; 1959. Вып.
15. С. 149–173; 1961. Вып. 19. С. 292–337.
Гумберт Романский. О проповеди креста / пер. с лат.; ред. и сост.
В. Л. Портных. СПб., 2016.
Данилова Г. М. О списках и редакциях «Салической правды» и описание рукописи «Leninopolitanus» // Ученые записки Ленинградского
гос. педагогического института им. А. И. Герцена. 1948. Т. 68. С. 101–
113.
Документы по истории Франции середины XVI в.: Начало Религиозных войн (1559–1560) / публ. Т. П. Вороновой и Е. Г. Гурари под ред.
А. Д. Люблинской; общая ред., вступ. слово и примеч. В. В. Шишкина.
М., 2013. (Приложение к журналу «Средние века». Вып. 7).
Семенов В. Ф. Введение // Салическая правда: (Учебная литература)
/ пер. проф. Н. П. Грацианского; под ред. проф. В. Ф. Семенова. М., 1950.
С. 3–12.
Срединская Н. Б. Актовый материал западноевропейского собрания
Н. П. Лихачева (по материалам фамильного архива Сакрати XII–XV вв.) //
Вспомогательные исторические дисциплины. 2005. Т. 29. С. 131–142.

Рецензии и хроника научной жизни

403

Срединская Н. Б. Акты родового архива Сакрати XII–XV вв. как
исторический источник: (классификация, атрибуция, комментарии):
Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2006.
Срединская Н. Б. Механизмы решения имущественных споров
в Ферраре XIV в. // Средние века. 2015. Вып. 76 (3–4). С. 345–359.
Срединская Н. Б. У истоков банка Сакрати: Финансовая документация Северной Италии конца XIII – начала XIV в. // Исторический архив.
2011. № 6. С. 156–184.
Таценко Т. Н. К истории «Второй Реформации» в Германии: письмо
Рудольфа Ангальтского из Научного архива Санкт-Петербургского института истории РАН // Средние века. 2014. Вып. 75 (1–2). С. 8–35.
Таценко Т. Н. Немецкая грамота XVI в. о назначении служащего из
архива Санкт-Петербургского института истории РАН: К истории институтов власти // Вспомогательные исторические дисциплины. 2010.
Т. 31. С. 250–264.
Таценко Т. Н. Письмо 1566 г. графини Катарины Шварцбургской из
собрания Научно-исторического архива Санкт-Петербургского института истории РАН // Петербургский исторический журнал: исследования
по российской и всеобщей истории. 2015. № 3 (7). С. 190–201.
Cicchetti A., Mordenti R. I libri di famiglia in Italia. Roma, 1985. Vol. I:
Filologia e storiografia letteraria.
Cicchetti A., Mordenti R. La scrittura dei libri di famiglia // Letteratura
italiana / A cura di A. Asor Rosa. Torino, 1984. Vol. III, t. 2. P. 1117–1159.
La cronica domestica di Messer Donato Velluti, scritta fra il 1367 e il
1370 / Per cura di I. del Lungo e G. Volpi. Firenze, 1914.
Lex Salica / Hrsg. von K. A. Eckhardt. Hannoverae, 1969. (MGH.
Leges. 1: Leges nationum Germanicarum. Legum section I: Leges nationum
Germanicarum; 4.2).
Mercanti scrittori: Ricordi nella Firenze tra Medioevo e Rinascimento /
A cura di V. Branca. Milano, 1986.
Morelli G. di P. Ricordi / A cura di V. Branca. Firenze, 1956.
Originum ac Germanicarum antiquitatum libri, leges videlicet Salicae,
Allemannorum, Saxonum, Angliorum, Thuringorum, Burgundionum,
Francorum, Ripuariae, Boioariorum, Vuestphalorum, Vuerinorum,
Frisionum, Langobardorum, Theutonum / Opera vero B. I. Herold. Basileae,
1557. P. 1–37.
Pactus legis Salicae / Hrsg. von K. A. Eckhardt. Hannoverae, 1962.
(MGH. Leges. 1: Leges nationum Germanicarum. Legum sectio I: Leges
nationum Germanicarum; 4.1).
Pandimiglio L. Famiglia e memoria a Firenze. Roma, 2010. Vol. I:
Secoli XIII–XVI.
I Ricordi di Bonaccorso Pitti / A cura di A. Bacchi della Lega. Bologna,
1905.

TYERMAN СH. THE PRACTICES OF CRUSADING: IMAGE
AND ACTION FROM THE ELEVENTH TO THE SIXTEENTH
CENTURIES. FARNHAM: ASHGATE PUBLISHING, 2013.
XII+247 p. (VARIORUM COLLECTED STUDIES SERIES;
CS1027).
ТИЕРМАН К. ПРАКТИКИ КРЕСТОВЫХ ПОХОДОВ.
ОБРАЗ И ДЕЙСТВИЕ С ОДИННАДЦАТОГО ПО
ШЕСТНАДЦАТЫЙ ВЕК. ФАРНЭМ: ЭШГЕЙТ ПАБЛИШИНГ,
2013. XII+247 с.
Британский историк Кристофер Тиерман широко известен в научном мире благодаря своим многочисленным публикациям (среди прочих
его авторитетный труд «Как были придуманы Крестовые походы» («The
Invention of the Crusade»), 1-е изд. в 1998 г.), посвященным анализу самых различных аспектов истории Крестовых походов: от мотивов участия в этих военно-религиозных экспедициях до социальных и экономических структур, лежащих в основе крестоносного движения. В своих
трудах профессор Тиерман творчески использует разработанный им
новаторский подход – он пытается вписать Крестовые походы в чрезвычайно широкий социальный, экономический, политический и интеллектуальный контекст. Рецензируемый том включает 14 очерков, опубликованных ученым на английском языке между 1982 и 2011 гг. В статьях
исследуются взаимоотношения между событиями и их восприятием,
между целями Крестовых походов и их практикой, между пропагандой
вооруженного движения на Восток и реальной поддержкой экспедиций
средневековыми христианами.
В первом разделе под названием «Практика Крестовых походов
в начале XIV в.» публикуются пять статей, в которых К. Тиерман сосредотачивает внимание на значении идеологии крестового похода в политике и элитарной культуре Европы начала XIV в., преимущественно
во Франции. Историк отвергает широко распространенное среди медиевистов мнение, согласно которому в позднее Средневековье европейские монархи и народы уже не воспринимали идею крестового похода
всерьез. Как он показывает, представители династии Капетингов – от
Филиппа IV Красивого (1285–1314) до Карла IV (1322–1328) – предпринимали немало усилий, чтобы оживить крестоносное движение (см.
статью “Sed nihil fecit? The last Capetians and the recovery of the Holy
Land”). Они постоянно увязывали планы крестового похода с важными
аспектами своей политики (см. статью “Philip V of France (1292–1322),
the Assemblies of 1319–20 and the Crusade”). Некоторые Капетинги, например, Людовик I Хромой, внук Св. Людовика, были в высшей степени воодушевлены идеей нового крестового похода под эгидой Франции

Рецензия и хроника научной жизни

405

(см. статью “Court, Crusade and City: The Cultural Milieu of Louis I Duke
of Bourbon Louis (1280–1342)”). Главным же пропагандистом крестового похода в XIV в., неутомимо продвигавшем эту идею как в своих
сочинениях и переписке, так и в своих личных контактах, был венецианский патриций Марино Сануто Торчелло, автор «Книги секретов верных
Христа» («Liber secretorum fidelium crucis»). Преданность венецианского путешественника и географа идее крестового похода была очень на
руку папству, как и христианским правителям, особенно последним
Капетингам (см. статью“Marino Sanuto Torsello and the lost crusade:
lobbying in the fourteenth century”).
Вторая часть рецензируемого тома состоит из шести статей, в которых К. Тиерман исследует природу крестового похода как исторического феномена, существовавшего с XII по XVI в. Тема первой и, возможно, самой важной по значимости статьи «Были ли в XII в. Крестовые
походы?» (“Were there any crusades in the twelfth century?”) стала очень
популярной в последней четверти XX в. В этом очерке К. Тиерман доказывает, что то явление, которое мы привычно называем Крестовыми
походами, на самом деле имеет весьма фрагментарный характер и представляет собой последовательность военных и религиозных акций, слабо связанных между собой. В течение долгого времени в средневековой Европе не было четкой дефиниции самого института крестового
похода – в частности, источники XII в. слабо различают разницу между
крестовым походом и паломничеством. Согласно К. Тиерману, только
к Третьему крестовому походу практика военных экспедиций и паломничеств привела к возникновению институционально оформленного
крестоносного движения. В то же самое время пропагандой создается
представление о крестоносной экспедиции как новой форме священной
войны.
В своей статье «Святая Земля и Крестовые походы XIII–XIV вв.»
(«The Holy Land and the Crusades of the 13th and 14th centuries») британский ученый продолжает исследовать вопрос о дефиниции крестового
похода. Как он показывает, в XIII в. крестоносная идеология начинает
применяться в решении широких проблем обороны, экспансии и политики христианских государств. В этот период понятие «врагов Креста»
включало уже не только мусульман, но и еретиков-альбигойцев, греков,
мамлюков, русских и мавров и многих других политических соперников папства, и потому крестоносцев можно было обнаружить в Сирии,
Египте, Испании, Франции, балтийских странах. Тем не менее, с точки зрения К. Тиермана, Иерусалим всегда занимал существенное место
в западноевропейском воображении, и именно Крестовый поход в Святую землю воспринимался христианской Европой как первостепенная
задача движения крестоносцев.
Примечательно, что Кристофер Тиерман очень интересуется протестантской историографией, которая внесла значительный вклад в историю Крестовых походов (см. его статью “Holy War, Roman Popes and

406

Рецензия и хроника научной жизни

Christian Soldiers: Some Early Modern Views on Medieval Christendom”).
Действительно, в XVI в. протестантские историки Крестовых походов –
Жак Бонгарс, Матиас Дрессер, Джон Фокс – начали оживленную дискуссию о природе и легитимности крестоносного движения. Своими дебатами о характере и сущности крестоносного движения они заложили
фундамент секулярной истории Крестовых походов. Если в самом общем
смысле оценить вклад протестантских историков, то можно сказать, что
они интегрировали в контекст современности свое видение прошлого,
при этом не отвергая, но и не идеализируя его. К. Тиерман полагает, что
таким образом историки способствовали росту популярности в Европе
самого известного сюжета средневековой истории, а сама рефлексия на
эту тему стала частью секулярного европейского сознания.
Вообще о значении Крестовых походов британский историк размышляет в своем эссе «Что Крестовые походы значили для Европы?»
(«What the Crusades Meant to Europe»), и эта статья представляет собой
некий синтез истории крестоносного движения. В других исследованиях, включенных в настоящий сборник, К. Тиреман рассматривает как
интерпретировался крестовый поход в балтийском регионе и как там
осуществлялись его цели (см. статьи «Henry of Livonia and the ideology
of Crusading», «Some English Evidence of Attitudes to Crusading in the 13th
century»).
Наконец, в третьем разделе, состоящем соответственно из трех этюдов, профессор Тиерман исследует структуру крестоносных армий и организацию военно-религиозных экспедиций. В первой из статей этого
раздела («Principes et Populus: Civil Society and the First Crusade») ученый изучает различные формы политической жизни участников Первого
крестового похода – такие, как общие совещания, ассамблеи и выборы.
Как показывает исследователь, крестоносцы были способны управлять
армией, системой публичной юстиции и контролировать официальные
церковные ритуалы постольку, поскольку populus (рыцари и свободно
рожденные воины) и pauperes, развивая общественно-политическую активность, имели возможность диктовать свою волю баронам.
Далее К. Тиреман обращается к изучению системы рекрутирования крестоносной армии (см. статью «Who Went on Crusades to the Holy
Land?»). Крестовый поход, как неоднократно отмечает историк, не был
спонтанным актом – его следовало организовать. Проповедь крестового похода была под контролем папства, и ее цель заключалась в том,
чтобы обеспечить духовную подготовку «верных Креста», финансирование же осуществлялось самими участниками. Для того чтобы отправиться в крестовый поход, нужно было собрать деньги путем продажи
собственности или передачи ее под залог. Неудивительно, что активное
участие в крестовом походе было привилегией лишь некоторых, но далеко не всех, слоев общества. Лишь в XIII в. с введением системы выкупа обетов крестового похода, приобретения привилегий крестоносное
движение охватило более широкие слои населения. Помимо аристо-

Рецензия и хроника научной жизни

407

кратов деревенская элита, крестьяне и другие социальные слои также
оказываются вовлеченными в Крестовые походы. В целом, по мнению
К. Тиермана, состав крестоносной армии отражал структуру современного общества.
В последней статье, которая представляет собой впервые публикуемое исследование о структуре армии («“Pro honoris vel pecunie”,
“stipendiari contra paganos”: money and incentives on crusade») профессор
Тиерман анализирует значение системы денежных выплат крестоносцам, которая существовала с 1096 г. Хроники и другие источники дают
богатую информацию на этот счет. Примечательно, что наряду с этими сведениями хроники чаще сообщают о служивших за плату воинах
(stipendiarii), чем о наемниках. Можно прийти к выводу, полагает историк, что, плата за военную службу была достаточно распространенной
практикой в христианской армии начиная с Первого крестового похода
и вплоть до крестоносных экспедиций под предводительством Людовика Святого, но при этом сама система оплаты значительно отличалась от
той, которая существовала в Европе.
Краткая рецензия, разумеется, не исчерпывает всего богатства
идей, которые были изложены в работах британского историка. Труды
К. Тиермана, основанные прежде всего на архивных материалах, демонстрируют блестящую эрудицию и широкое видение проблематики.
Благодаря издательству Эшгейт читатели теперь имеют возможность
познакомиться с мастерскими исследованиями выдающегося историка,
которые ранее были рассредоточены в разных сборниках и периодических изданиях.
С. И. Лучицкая

RÉMUNÉRER LE TRAVAIL AU MOYEN ÂGE: POUR UNE
HISTOIRE SOCIALE DU SALARIAT / SOUS LA DIRECTION
DE P. BECK, PH. BERNARDI ET L. FELLER. PARIS: PICARD,
2014. 528 p.
ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ
ТРУДА
В
СРЕДНИЕ
ВЕКА.
К СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ НАЕМНОГО ТРУДА /
ПОД РЕД. П. БЕКА, Ф. БЕРНАРДИ И Л. ФЕЛЛЕРА. ПАРИЖ:
ПИКАР, 2014. 528 с.
Рецензируемая книга представляет собой коллективную монографию, в написании которой приняли участие 24 автора, в основном
французы, но также историки из Великобритании, Германии, Испании,
Италии, Канады и Португалии. Проект осуществлен под руководством
медиевистов из Университета Париж I Пантеон-Сорбонна.
Книгу можно считать явлением в историографии, причем по нескольким причинам. Это никоим образом не сборник статей, а именно
коллективная монография, подчиненная заранее тщательно обдуманному плану, который был неукоснительно выполнен. Все участвующие
в проекте авторы являются знатоками своего дела, и, если имена некоторых из них не на слуху, то это прежде всего результат того, что они
являются настоящими специалистами, и круг их читателей неизбежно
узок. Впрочем, среди авторов, помимо редакторов, есть и другие хорошо известные ученые, например, М. Бурэн, написавшая общее заключение к книге.
Монография разделена на четыре части. Первую справедливо считать почти уникальной для западной историографии, поскольку она
посвящена историографии. Большинство ее подразделов освещают исследования, касающиеся той или другой страны. Два, написанные, соответственно, Ж. Готье и Р. Карвэ, нацелены на изучение историографии
общих вопросов, связанных с наемным трудом и его местом в системе
экономических отношений Средних веков, его осмыслением и регулированием в праве.
Вторая глава посвящена терминологии. В разных странах и регионах вознаграждение за труд называлось, как правило, очень разными
терминами. Со временем они нередко менялись или, во всяком случае,
менялась их популярность, иногда и содержание. Семантика их обычно
не вызывает затруднений, но применение некоторых из них к данной
сфере деятельности иногда загадочно или, по крайней мере, неожиданно. Так, в некоторых романских странах зарплата именовалась dieta. Авторы старались показать отличие ученой (почти всегда латинской) и бытовой терминологии, в частности, терминов, используемых в различных
сферах экономики (сельском хозяйстве, текстильном производстве,

Рецензия и хроника научной жизни

409

строительстве, кораблестроении и т. д.), как и сосуществование терминов, обозначающих заработок в целом, но за различный период, и касающихся удовлетворения конкретных потребностей работника. В этом
отношении особенно любопытен немецкий материал, собранный и проанализированный Н. Бульстом из университета Билефельда, свидетельствующий, что работнику выдавали или могли выдать деньги отдельно
на завтрак и на обед, на мясо, на рыбу, на пиво и хлеб, на вино, на овощи
и т. д. Впрочем, иногда эти расходы отмечались в договоре найма, тогда
хозяин покупал еду сам и выставлял ее работнику.
В третьей главе (по-моему, наименее удачной – разбираемым в ней
вопросам следовало попросту уделить больше внимания и не смешивать
в одной главе разные по сути сюжеты) речь идет о самом найме работников и о формах зарплаты. Помимо правовых вопросов, касающихся
найма работников как таковых, здесь также рассматриваются вознаграждение подмастерьев, вариации в размерах и составе вознаграждения, которое могло включать как деньги, так и натуральные выплаты,
предоставление жилья, заботы и расходы на лечение и т. д.
В четвертой главе анализируются сложные и достаточно разнородные вопросы, так или иначе связанные с оценкой заработка наемного
работника. Они включают в себя фиксацию условий его договора с нанимателем, в том числе заверенного нотарием, и сам факт выплат со
стороны нанимателя (отмечу статью Ф. Мишо «От обычая к реальности: выплата заработка в Марселе по данным нотариев (1248–1400)»,
стандартизацию выплат и факторы, которые ей препятствовали (сезонные, ситуационные, личные, зависящие от решения властей, экономической конъюнктуры и от статуса контрагентов сделки), время выплат,
судебные споры по поводу их различных аспектов, место наемного труда в экономике, обществе и праве Средневековья, рассмотренного, разумеется, в динамике.
На первый взгляд, удивительно, что в заключении к книге М. Бурэн
ставит вопрос о том, существовал ли в ту эпоху наемный труд. Он вписан в историографический и теоретический контекст, причем речь идет
и об экономической теории. Неслучайно, среди прочих, автор задает
вопрос о том, существовал ли в то время, по крайней мере, до Черной
Смерти и изживания ее последствий рынок труда. Она поднимает и другие важные вопросы: о соотношении цен и зарплат, о достаточности
имеющейся у нас статистической информации, о ее репрезентативности
(до середины XIV в. исследователь слишком сильно зависит от данных,
относящихся к крупным владениям и крупным предпринимателям, чьи
архивы обычно сохранились лучше). Ответ на эти вопросы она дает
осторожный и с немалым числом оговорок, но достаточно позитивный:
тот мир был уже неотделим от денежной экономики, постепенно набиравшей силу, поэтому, несмотря на периодические сбои, в том мире уже
действовали законы рынка, затронувшие и людей, искавших работу.

410

Рецензия и хроника научной жизни

Многие читатели, я уверен, с интересом и пользой для себя прочитают эту книгу. Вероятно, как и мне, им захочется, чтобы ее географический ареал был шире и включал в себя также хотя бы Скандинавию и северные европейские моря, с одной стороны, и итало-греческий
мир – с другой, тем более, что эти регионы нельзя считать неизученными с этой точки зрения. А ведь есть еще Центральная и Восточная Европа и, конечно, Левант, связанный тесно и с восточным, и с западным
Средиземноморьем. Вероятно, другим читателям также не хватит данных о наемном труде в сфере услуг или о культурных и политических
аспектах отношений между наемными работниками и работодателями.
Но об этих и некоторых других вопросах могут написать другие исследователи (или те же самые, но в будущем). А пока поблагодарим авторов и редакторов этой коллективной монографии за отличную работу,
за введение в научный оборот большого количества новых данных и за
привлечение внимания не к самой изученной, но чрезвычайно важной
научной проблеме.
И. С. Филиппов

SUMMARIES

Aleksandr Korolev
IMAGES OF THE ROMAN SAINTS DURING
THE FIRST CHRISTIAN CENTURIES
The article seeks to explore the reasons behind the notorious untrustworthiness of the hagiographical legends about the Roman martyrs. It is argued
that the issue may be essentially reduced to the problem of the paucity of
sources used by Pope Damasus (366–384) who tried to collect any available information. The proposed solution is based on the presumed divergence between “historical” and “liturgical” traditions of the early Roman
church. While the Roman Christians tended to view their martyrs and other
saints as both living inhabitants of heaven and intercessors before God, they
were not essentially disposed to preserve the details of their exploits as part
of their collective memory. The absence of a solid historical tradition compelled Damasus to lay the foundations of the fictional Roman hagiography,
regarded here as the ‘basic characteristics’ of the martyrs, that were later
expanded to form the gesta-type legends. The problem needs to be further
explored regarding the origins of the liturgical commemoration of saints in
early Christian Rome.
Keywords: Early Christian martyrs, origins of the cult of the saints,
Roman hagiography, cultural memory.

Georgy Zakharov
PAPAL LEGATES DURING THE PERIOD OF THE ARIAN
CONTROVERSY: EARLY CHRISTIAN ORIGINS
OF THE MEDIEVAL INSTITUTION
The article is devoted to the development of the institution of Papal legates in the period of the Arian controversy (318–381). The author shows that
already in the 4th century there was the practice of the personal non-participation of the Roman bishops in the councils outside of Rome. In connection
voith this, the institution of Papal legates acquired a special significance,
because it allowed the Roman See to maitain its position at the important
church councils and to make more contacts with the Eastern Churches. In
addition, the use in the time of Pope Liberius the suburbicarian bishops as
Roman legates was a clear evidence of the strengthening of primacy of the
Roman See in the region. At the same time the authority of the papal legates
at the councils was not equal to the authority of the Pope himself, so the Roman envoys, as a rule, did not play a significant role in synodal discussions
(council of Nicaea in 325, council of Serdica in 343). Sometimes legates

412

Summaries

acted contrary to the official position of the Bishop of Rome, which created
additional problems for the Roman See. And if at the council of Arles (353)
the legates were forced by Emperor Constantius II to violate the instructions
of Pope Liberius, the Roman envoys to the council of Milan (355) Bishop
Lucifer of Cagliari and Deacon Hilary, sustained the emperor’s pressure but
subsequently did not accept the moderate policy of Pope and organized the
church split. In those circumstances Pope Damasus (366–384) refused to use
official legates as his representatives and tried to turn Rome into the center
of the synodal activity. In the 5th century the Roman see would return to the
practice of sending legates’ to the councils. Pope Leo the Great would interpret personal non-participation of the Roman bishops in the councils outside
of Rome as special tradition of the Roman Church. He also would consider
his representatives at the synod of Chalcedon as the official chairmen of the
ecumenical council.
Keywords: the Apostolic See, Rome, legates, Arian controversy, councils, Julius I, Liberius, Damasus I, Athanasius the Great, Basil the Great.

Oleg Voskoboynikov
THE SILENCE OF ABELARD:
A LETTER OF PETER THE VENERABLE TO HELOISE
This paper proposes a cultural-historical analysis and a translation of the
letter the abbot of Cluny Peter the Venerable sent to Heloise, bride of Abaelard, shortly after her husband’s death. This letter has a great importance in
the abbot’s œuvre, as well as in the history of the so called Trostliteratur of
Middle Ages, from Boethius to the best pens of the 12th – century Renaissance. This consolation is also an admonition and a portrait of Heloise, as
famous for her erudition as her late husband, but she did not leave treatises to
attest to it. The letter also throws light on the Abaelard’s last years: by using
means of an epitaph, Peter draws a new portrait of a “philosopher of Christ”
which partly contrasts with the self-portrait in the Historia calamitatum
mearum and with the controversial image we get from Bernard of Clairvaux
and William of Saint-Thierry.
Keywords: Peter the Venerable, Peter Abaelard, Heloise, epistolography,
consolation, epitaph, Hildebert of Lavardin, Boethius.

Susanna Tsaturova
THE PARISIANS IN THE REVOLT OF ÉTIENNE MARCEL:
THE POLITICAL SIGNIFICANCE OF THE FRENCH CAPITAL
IN THE14TH CENTURY
This article examines the role of Parisians in the political crisis of 1356–
1358 known in the historiography as the Paris revolt under the leadership of
Étienne Marcel. The reconstruction of Parisians’ participation in the event

Summaries

413

is based on the study of chronicles written by witnesses as well as historical memory. The study shows that during the revolt Paris, for the first time,
appeared on the political scene as a united political body that included the
clergy, the University, and the City (artisans and merchants). The results of
this revolt were very important for the future complex dialogue between the
Parisians and the king, and for the rising of the political status of Paris as the
capital of the French monarchy in the Late Middle Ages.
Keywords: France in the Late Middle Ages, the political crisis in 1356–
1358, the Paris revolt under the leadership of Étienne Marcel, Parisians, Paris
in the 14th century, power and society.

Nikolay Naumov
PETER MORAW’S CONCEPT OF KÖNIGSNÄHE
(PROXIMITY TO THE KING)
APPLIED ON THE POLITICAL SYSTEM
OF SIGISMUND LUXEMBURG
The paper analyses the research approaches used by a famous German
historian Peter Moraw with a special attention to his interpretation of the
royal court in Holy Roman Empire in the Late Medieval period (ca. 1350 –
ca. 1450). The historian tended to look at the court as a political system of
groups referred to different political landscapes in the regions. Moraw developed a classification of regions and elites on the basis of their attitude to the
royal authority. Seen from the perspective of the German king, there were the
political landscapes and elite groups “close to the king” (königsnah – t ending
to be his allies in the Empire) and “far from the king” (königsfern – usually
opposing the king). Due to the lack of modern governmental institutions in
the Empire, the loyalty of the “close groups” was the main instrument for
the king to pursue his will in the Medieval German lands. Therefore, according to Moraw, there was a straight connection between the regions and the
royal court, an institution the governmental capacities of which were often
neglected.
In the second part of the paper the above-stated concept is applied to the
political system of King Sigismund (1368–1437). Even if in some examples
Moraw’s classification disaccords with the Sigismund’s closest entourage,
the idea gives the possibility to concentrate the research on the most important part of Sigismund’s allies. Moreover, the concept of Königsnähe has
been successfully applied on the political history of the Kingdom of Hungary
and the Kingdom of Bohemia – two other domains of Sigismund. The regions
close to Sigismund in the Empire (Meißen, Franconia, Austria) bordered with
those in the Kingdoms (Western and Upper Hungary, Western Bohemia and
Silesia). It allows to draw the following conclusion: borderland territories in
the Central Europe were Sigismund’s political stronghold, even if he should
be consdered as a “king without domain” in the Empire.
Keywords: Sigismund Luxemburg, royal court, sociopolitical history.

414

Summaries

Dmitriy Weber
ORGANISATION OF DIETS IN LIVONIA DURING
THE MIDDLE AGES AND EARLY MODERN TIME
The article is devoted to the specifics of the diet and its role in the political system of the Livonian Confederation in the 15th–16th centuries. This
region is consists of lands, dependent on some landlords, such as landmaster
of the Teutonic Order and the Archbishop of Riga. This political system is
formed a diet, reflecting the balance of power, in particular the political influence of the Hanseatic cities and local knighthood, in this part of the Baltic
region. Moreover, the foundation of the Livonian Confederation was laid
down by the Diet in Walk in 1435.
Despite the fact that Livonia was a periphery, it was also part a of
the Holy Roman Empire. This led to the connection of the region with
Central Europe, both politically and economically, such as influence of
the Hanseatic League. At the same time, a part of Livonia was in the possession of the Teutonic Order (Ordensstaat), similar to Prussia. The main
difference between these lands was the existence of archbishop’s and subordinated to him bishoprics’ power. Prussia by the 16th century had completed the incorporation of episcopal structures inside the Teutonic order,
which in practice resulted in strengthening the power of the Order as the
sole overlord. Taking into account political, cultural and economic ties of
the Baltic region with the Holy Roman Empire, the practice of convening the diet by the landlord’ extended to Livonia. However, at a closer
look, we are faced with the problem associated with the presence of several landlords in this region. At the same time, the analysis of the functions and procedures of the Livonian diet shows irregular character of this
institution. Its main function was the organization of Livonian estates for
discussions or bringing up solutions for ex- and internal political moot
points.
Keywords: hanseatic cities, estates, Diet, Livonian Confederation, the
Archbishop of Riga, the Teutonic order, landmaster.

Dmitry Kiryukhin
PERKIN WARBECK’S “CONFESSION” AND ITS ROLE
IN THE SYSTEM OF REPRESENTATION AND PROPAGANDA
OF THE EARLY TUDORS
The article analyses “Confession” by rebel and impostor Perkin Warbeck, which was published under Henry VII and, according to court authors
P. Virgil and B. André, was read out by Warbeck publicly before his execution in 1499. The author provides a translation of this document, together with
comments, and concludes that this material was an important tool in the system of representation of the first Tudors’ royal power, because, in particular,

Summaries

415

it not only showed in a negative light “the author”, but also gave out his associates, as well as linked together opponents of the king – the other contenders
for the English throne.
Keywords: Perkin Warbeck, Henry VII, the era of early Tudors, political history, representation of the royal power.

Aleksey Tselunov
LAND-LEASE LIBELLARIO NOMINE IN THE POSTBYZANTINE NORTHEAST ITALY (8TH–10TH CENTURIES)
The article concerns the problem of a long-term lease libellario nomine
in the Early Medieval Northeast Italy (8th–10th centuries), which boundaries mostly coincide with the former Byzantine province of Exarchate with
its centre in Ravenna. This kind of a written contract between the church of
Ravenna and cultivators despite its typological similarity to the contracts of
the rest of Northern Italy contains useful information concerning the peculiarities of social and economic condition of peasant population in the former
Exarchate. Author deals with the problem of the origins and development of
this kind of land tenure on the lands of Ravenna and proposes several ideas
concerning social and juridical position of leaseholders on church lands. This
type of contract did not create any visible conditions of legal subordination
of peasants to the church lords, moreover, these tenants enjoyed personal
freedom and more or less elevated social and economic status combined with
the modest level of rent payments and other kinds of seigneurial exploitation. These favourable conditions marked the «transitionary» phase between
the collapse of Byzantine power in this part of Italy and the establishment of
metayage and rural serfdom from the second half of the 12th century.
Keywords: Post-Byzantine Italy, libellarii, church land tenure.

Liudmila Volftsun, Tanya Galcheva
A TEACHER AND A PUPIL:
THE REVIEW BY P.M. BITSILLI OF THE PAPER
OF O.L. VAYNSHTEIN
The article deals with an unknown episode of the research and educational activity of a distinguished scholar P. M. Bitsilli (1879–1953). It is the
first publication of the review by Bitsilli (1918) of a medal student paper
“The beginning of the split within the Franciscan Order”, written by his pupil
at the university of Novorossiya O. L. Vaynshtein, who later became a wellknown Soviet medievalist.
Keywords: P. M. Bitsilli, O. L. Vainshtein, University of Novorossiya
(Odessa), Franciscan order.

416

Summaries

Olga Varyash, Irina Varyash
LEGAL AND RELIGIOUS NORMS:
THE MEDIEVAL EXPERIENCE
OF THE OVERCOMING OF CONTRADICTIONS
The article examines the issue about the interconnectedness and the
inconsistency of religious and legal norms in the Middle Ages. Using the
concrete historical material of the Crown of Aragon in the 14th century, this
article raises the question about the ways of behaviour of the government
and the community in the legal and social space in a conflict that arises as a
result of the introduction of a new religious and legal norm, which violates
the existing legal order.
Keywords: law, mononorm, norm, religion, morality, custom, shariah,
Crown of Aragon, Crown authority, Council of Vienne.

Natalia Maria Antonia
THE CAPTURE OF CEUTA IN 1415:
AN EXTENSION OF THE RECONQUISTA OR THE BEGINNING
OF THE PORTUGUESE OVERSEAS EXPANSION?
The purpose of this article is to identify the characteristics and the specific features of the conquest of Ceuta compared with the other stages of the
Portuguese overseas expansion. For this, we will rely on historical research,
which has appeared in Portugal after 1990.
We will try to confirm or reject the various arguments about the two
opposing theories that exists in the Portuguese historiography and also will
try to explain the reasons for the capture of Ceuta in 1415: some researchers
believe that the conquest of Ceuta was a natural prolongation of the Reconquista, but others defend that was the beginning of the Portuguese overseas
expansion.
Keywords: Portugal, Ceuta, Reconquista, colonial expansion.

Eloy Benito Ruano
“TO TOLEDO ON ACCOUNT OF DEVILS”
The article analyses shaping the idea of medieval Toledo as town with
sinister past, related to the Islamic presence. It also deals with the image of
the town as a center where magic and astrology are learned and practiced
and the place of meetings of adepts well-versed in such fields. These ideas
originated in the 12th–13th centuries. The checkered reputation of Toledo resounded not only in Spain but the whole of Europe.
Keywords: Toledo, Magical science, Astrology, Urban legends, historical memory on Muslims in Spain.

Summaries

417

Marina Vinokurova
GUARDIANSHIP IN THE CUSTOMARY LAW
OF MEDIEVAL ENGLISH BOROUGHS
The article is devoted to a little-known problem of guardianship in the
medieval English boroughs’ customary law. The main kinds of guardianship
are described: testamentary guardianship, tutela legitima, dative guardianship. A number of special cases, illustrating specificity of each kind (including guardianship of unsound persons) are given. Some unsolved problems
of medieval guardianship are put forward. Legal aspects of guardianship are
connected with a number of customs, regulating transfer of land in medieval
boroughs.
Keywords: custom, customary law, medieval England, boroughs, testamentary guardianship, tutela legitima, dative guardianship, usufruct of
guardianship.

Tatiana Gussarova
THE PROJECT OF THE STATE ASSEMBLY REFORM
BY PALATINE (NÁDOR) MIKLÓS ESZTERHÁZY (1637)
The article looks at the National Assembly reform project suggested by
the Palatine of Hungary Miklós Eszterházy de Galántha in the 1630s. As the
intermediary between the king and the Hun-garian estates, the Palatine aimed
at raising the effectiveness of their mutual work in the National Assembly
and sought to maintain the duality of powers, whereas the reigning dynasty
tended towards absolutism. This project belonged to the Esterházy’s political
programme, the crucial goal of which was to save Hungary from both vices:
the ultimate military absorption by Turkey and the complete political subordination to the Austrian Habsburg monarchy.
Keywords: Early Modern History, parliamentary history, the Austrian
Habsburgs, Hungary, Esterházy, the state interest, rights and privileges of
the estates.

Olga Dmitrieva
THEORY OF THE PARLIAMENTARY REPRESENTATION
IN ENGLAND
OF THE16TH – E
ARLY17TH CENTURY
The article examines the theoretical views on representation in Elizabethan England, which determined the notion of an exemplary member of
parliament (MP). Central to the English theoretical model of representation
was the idea of metaphorical embodiment of the whole nation in parliament,
which influenced the perception of MP as an independent actor, an attorney,

418

Summaries

invested with plena potestas, and guided by his own independent judgment
and experience. The author explores the connection between the notions of
parliament as the Great Council and the High Court and the interpretation of
MPs’ functions and goals, the influence of religious ideas, Renaissance culture and classical republicanism on the ideal of a parliament man.
Keywords: Representation, Representative bodies, Parliament, England, political culture.

Galina Zelenina
PLAYING THE WITCH: “BAD WOMEN” AMONG
“BAD CHRISTIANS” IN INQUISITORIAL PROCESSES
The paper reconstructs the image of the pariah in a late medieval Spanish town with an inquisitorial tribunal at work, by examining recurrent motives in tachas – disqualification of prosecution witnesses. This figure of
a poor lonely woman, a “heretic” and a deviant, a thief, a drunkard and a
scandalmonger, reminds of the witch in other European countries then busy
with witch-hunt. While the “witch” tried to restore social justice by sorcery,
Spanish deviant conversa, being similar to the witch by her social position
and functions, tried to do the same by addressing the inquisition, which thus
became an instrument of communal conflicts resolution.
Keywords: Spain, Inquisition, Jews, Marranos, Conversos, gender,
witch, witch-hunt.

Ekaterina Kirillova
“SANS AUCUNE EXCEPTION DE PERSONNE”:
MASTERS-JURORS’ OATH IN REIMS IN THE 16TH CENTURY
This paper is dedicated to explain one of formulas in the masters-jurors’
oath in Reims. The demand not to make “exception for anyone” (“sans aucune exception de personne”) was infrequent for crafts, that tended to the
preferences for crafts’ members and difficulties for strangers. In the oaths
this demand was directed to make the conditions for the justice.
Keywords: crafts, formulas, oath, exceptions and privileges, justice.

Maria Helena da Cruz Coelho
ELEONORE OF PORTUGAL–LIGHT AND SHADOW
OF AN IMPERIAL DREAM
The article is dedicated to the matrimony of Eleonore, a Portuguese infanta, and Frederick III, a Holy Roman Emperor. The author observes circumstances and the context of the preparation for wedlock and marriage ritu-

Summaries

419

als. The domestic life of the emperors’ family is shown. Also author analyzes
the role of matrimonial politics in the international relations in the late-medieval Europe.
Keywords: Portugal, Holy Roman Empire, Dynastic matrimonies.

Oleg Kudryavtsev
RUSSIAN NOTICES OF RAFFAELE VOLATERRANUS
Under research is one of the first descriptions of Russia accessible to an
European reader, written in Latin by Italian humanist Raffaele Maffei known
as Volaterranus and published in Rome in 1506. Special attention is devoted
to the sources of Volaterranus’ narration – Ancient as well as Renaissance
(Pope Pius II, Schedel) – and to the influence of his work on the further cosmographic thought. The paper also focuses on the new pieces of information
about Russia that are contained in Volaterranus, narrative.
Keywords: l’image d’autre, cosmography, humanism, Ruteni, Volaterranus.

Miguel Ángel Ladero Quesada
HISTORIA E HISTORIADORES DE LAS CIUDADES
MEDIEVALES EN ESPAÑA
Síntesis sobre las características de las ciudades en la España medieval
y la evolución de los estudios realizados sobre ellas desde el siglo XV en
adelante. Principales temas de investigación en la actualidad, concretados en
dos ejemplos: gobierno municipal y fiestas urbanas. Relación entre historia
local e historia general.
Keywords: Medieval Spain, Cities, Urban liberties, Municipal government, festivals, Corpus Christi, local history.

Lev Maciel Sanchez
THE ARCHITECTURE OF RURAL TEMPLES
OF LOWER BRITTANY AND NORTHERN RUSSIAN
IN THE 16TH–18TH CENTURIES
This article analyzes the architecture of rural temples and its enclosures
in Lower Brittany and Northern Russia in the 16th–18th centuries. The study
of several cases reveals mechanisms of formal development of these buildings: a gradual incorporation of Renaissance and Baroque elements in the
persistent medieval constructive scheme. Due to the paucity of documentary
evidence about the mentality and culture of the rural population of peripheral

420

Summaries

areas, the buildings themselves became an invaluable historical source about
“The long Middle Ages” surviving for much of the Early Modernity.
Keywords: Bretagne, Russian North, Churchyards, Temple, Church,
Renaissance, Baroque, Gothic.

Anna Seregina
AN ENGLISH ARISTOCRAT ON A POLITICAL SCENE:
“BIOGRAPHY” OF LADY JANE DORMER
The article discusses the biography of Jane Dormer, Duchess of Feria
(1538–1612), written by her secretary, Henry Clifford. This work followed
the early 17th century model of pious biographies of Catholic Englishwomen;
however, the author of the Life of Lady Dormer aimed not so much to present her piety as exemplary, but rather to demonstrate political influence of
the Dormer / Feria family through the description of her patronage. Thus,
unlike other texts of this genre, the biography of Jane Dormer tells about
her presence at political scene. But all details fit into a traditional image of a
lady patroness. Other aspects of her political acts that belonged to the realm
of public politics were not present in the text because these did not correlate
with the early modern idea of femininity.
Keywords: Early Modern period, England, Spain, Philip II, English
Catholics, Jane Dormer, royal court, patronage.

Viktoria Ukolova
“DIFFERENTIAE” OF ISIDORE OF SEVILLE:
A WORD AS AN INSTRUMENT OF COGNITION
The article contains the analysis of “Differentiae” of Isidore of Seville.
In “Differentiae” the complex of his instruments of cognition was worked
out. In this complex the etymological approach and encyclopaedical generalization play the main role. For Isidore of Seville his method was not only the
possibility of description or ascertaining what he considered as the truth and
what he regarded worthy for common system of knowledge. Method itself
constructed the knowledge and, in the broad sense, a definite type of culture.
Isidore apprehended the word through the word and in the word. The word’s
reflection in words had so much significance for Isidore that he considered
it as a greater subjective reality than what was reflected. The real world acquired one more existence in the element of words. For Isidore, to interpret
a word signified to get control of the essence of a thing or a phenomenon.
The world gave form to everything, stabilized the essence, contented of the
divine sense. The special attention is paid to the isidorian interpretation of
the creation of the world and to presentation of God-world-mantriad, which
influenced the culture of the Middle Ages.

Summaries

421

Vladimir Shishkin
THE CORRESPONDENCE OF GERMAN PRINCES WITH THE
FRENCH COURT DURING THE RELIGIOUS WARS
OF THE 16TH CENTURY
(ON THE MATERIAL FROM RUSSIAN NATIONAL LIBRARY)
This article examines the content of the correspondence of the emperors
of the Holy Roman Empire and German princes, addressed to the French
court during the Religious wars, in particular, in the 1560s – the time of the
beginning of large-scale civil unrests. This correspondence, which is now
held at the Manuscript Department of Russian national library in St. Petersburg, is part of the collection of autographs of Peter Dubrovsky, a Russian
diplomat, who, during the revolutionary events in France of the 18th century,
managed to purchase manuscripts and documents from the library of SaintGermain Abbey, where they were stored previously.
Even a brief description of the available correspondence 1560s (total
identified about 120 autographs identified in total for of the period of 1559–
1598) allows to clarify interests, goals and reasons for the participation of
German princes in the French religious conflict of the second half of the
16th century, as well as to understand the position of the ruling in France the
Valois family, who tried, despite the war, to maintain its credibility, the reputation of a mediator and a peacemaker among the German rulers, establishing
diplomatic relations and leading an active correspondence with nearly all the
important princes of the Holy Roman Empire, both secular and religious,
regardless of religion.
Keywords: History of the 16th century, the Reformation in Germany,
the Religious wars in France, the Holy Roman Empire, autographs, political
correspondence, the German princes, the dynasty of Valois, the French court.

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ
Электронный адрес для связи с авторами – s ector-sv@list.ru
Антониа Наталия Мария – научный сотрудник Муниципального архива
Лиссабона (Португалия)
Бенито Руано Элой (1921‒2014) – член Королевской академии истории
Испании, историк-медиевист (Испания)
Варьяш Ирина Игоревна – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ им.
М. В. Ломоносова
Вебер Дмитрий Иванович – кандидат исторических наук, преподаватель
Института философии СПбГУ
Винокурова Марина Владимировна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН
Вольфцун Людмила Борисовна – кандидат исторических наук, старший
научный сотрудник Отдела истории библиотечного дела Российской
национальной библиотеки (Санкт-Петербург)
Воскобойников Олег Сергеевич – доктор истории (docteur en histoire,
EHESS, Paris), кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, ординарный профессор Школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ
Галчева Таня – независимый исследователь (София, Болгария)
Гусакова Анна Викторовна – бакалавр кафедры истории Средних веков
Института истории СПбГУ, технический редактор электронного научного журнала «Vox medii aevi»
Гусарова Татьяна Павловна – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ им.
М. В. Ломоносова
Дмитриева Ольга Владимировна – доктор исторических наук, профессор кафедры истории Средних веков исторического факультета
МГУ им. М. В. Ломоносова, заместитель генерального директора по
развитию просветительской деятельности и популяризации Музеев
Московского Кремля
Захаров Георгий Евгеньевич – кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей истории Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета
Зеленина Галина Светлояровна – кандидат исторических наук, доцент
Центра библеистики и иудаики РГГУ
Кириллова Екатерина Николаевна – доктор исторических наук, руководитель Центра социальной истории ИВИ РАН

Коротко об авторах

423

Кирюхин Дмитрий Вячеславович – кандидат исторических наук, доцент
кафедры иностранных языков Нижегородской государственной
сельскохозяйственной академии (ФГБОУ ВО Нижегородская ГСХА)
Королев Александр Андреевич – кандидат исторических наук, научный
сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего
Нового времени ИВИ РАН, старший научный редактор Церковно-научного центра «Православная энциклопедия»
Круш Коэлью Мария Элена да – доктор истории (PhD), профессор факультета словесности университета Коимбры (Португалия), исследователь Центра социальной и культурной истории
Кудрявцев Олег Федорович – доктор исторических наук, профессор кафедры всемирной и отечественной истории МГИМО (У) МИД России
Ладеро Кесада Мигель Анхель – член Королевской академии истории
Испании, почетный профессор Комплутенского университета Мадрида и университета Кадиса.
Лучицкая Светлана Игоревна – доктор исторических наук, руководитель Центра исторической антропологии ИВИ РАН
Масиель Санчес Лев Карлосович – кандидат искусствоведения, доцент
Школы исторических наук (направление «История искусств») факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, старший научный сотрудник НИИ теории и истории архитектуры и градостроительства, филиала ФГБУ «ЦНИИП Минстроя России»
Наумов Николай Николаевич – аспирант кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова
Потехина Ирина Павловна – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Отечества, науки и культуры Санкт-Петербургского
государственного технологического института (технического университета) (ФГБОУ ВПО «Санкт-Петербургский государственный
технологический институт (технический университет)»)
Серегина Анна Юрьевна – доктор исторических наук, ведущий научный
сотрудник Центра гендерной истории ИВИ РАН
Уваров Павел Юрьевич – доктор исторических наук, член-корреспондент РАН, руководитель Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН, профессор Школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, ведущий
научный сотрудник Лаборатории социальных исследований Центра
фундаментальных исследований НИУ ВШЭ
Уколова Виктория Ивановна – доктор исторических наук, профессор, заведующая кафедрой всемирной и отечественной истории
МГИМО (У) МИД России
Филиппов Игорь Святославович – доктор исторических наук, профессор
кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ
им. М. В. Ломоносова

424

Коротко об авторах

Цатурова Сусанна Карленовна – доктор исторических наук, ведущий
научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья
и раннего Нового времени ИВИ РАН
Целунов Алексей Борисович – аспирант кафедры истории Средних веков
исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова
Шишкин Владимир Владимирович – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Средних веков Института истории СПбГУ

СОДЕРЖАНИЕ
Памяти Ады Анатольевны Сванидзе ............................................................

П. Ю. Уваров
От редактора . .................................................................................................

ЦЕРКОВЬ, СООБЩЕСТВА И ИНДИВИД
А. А. Королев
Образы римских мучеников в первые века христианства ...........................

Г. Е. Захаров
Папские легаты в эпоху арианских споров: раннехристианские истоки
средневекового института..............................................................................

О. С. Воскобойников
Молчание Абеляра. Письмо Петра Достопочтенного к Элоизе...................

ВЛАСТЬ И ОБЩЕСТВО: СЦЕНАРИИ ДИАЛОГА
С. К. Цатурова
Парижане в восстании Этьена Марселя: Политическое значение столицы
Франции в XIV веке .......................................................................................

Н. Н. Наумов
Концепция «открытости» территорий Петера Морава применительно
к политической системе Сигизмунда Люксембургского (к постановке
проблемы) . .....................................................................................................

Д. И. Вебер (Санкт-Петербург)
Организация сословно-представительных собраний в Ливонии в Средние
века и раннее Новое время ............................................................................

118

Д. В. Кирюхин (Нижний Новгород)
«Исповедь» Перкина Уорбека и ее роль в системе репрезентации и пропаганды власти первых Тюдоров.......................................................................

132

ПРОБЛЕМЫ АГРАРНОЙ ИСТОРИИ
А. Б. Целунов
Либеллярный контракт в поствизантийской северо-восточной Италии VIII–X веков ............................................................................................

144

ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МЕДИЕВИСТИКИ
Л. Вольфцун (Санкт-Петербург), Т. Галчева (София, Болгария)
Учитель и ученик: Отзыв П. М. Бицилли на сочинение О. Л. Вайнштейна .

162

426

Содержание

ПАМЯТИ О.И. ВАРЬЯШ
О. И. Варьяш, И. И. Варьяш
Правовые и религиозные нормы: Средневековый опыт преодоления противоречий .......................................................................................................

176

Н. М. Антониа (Лиссабон, Португалия)
Взятие Сеуты в 1415 году: Продолжение Реконкисты или начало португальской заморской экспансии? (Пер. с португ. А.В. Русанова) .................

187

Э. Бенито Руано (Испания)
«В Толедо за чертями» (Пер. с исп. Г. А. Поповой) . ....................................

194

М. В. Винокурова
Институт опеки в обычном праве малых городов средневековой Англии .

213

Т. П. Гусарова
Проект реформы государственного собрания 1637 года надора Миклоша
Эстерхази . ......................................................................................................

232

О. В. Дмитриева
Теория парламентского представительства в Англии XVI – начала
XVII века ........................................................................................................

250

Г. С. Зеленина
Изображая ведьму: «Дурные женщины» из числа «дурных христиан»
в инквизиционных процессах .......................................................................

264

Е. Н. Кириллова
«Без исключений для кого-либо»: Клятва присяжных мастеров в Реймсе XVI века .....................................................................................................

282

М.Э. да Круш Коэлю (Коимбра, Португалия)
Леонор Португальская – свет и тень имперской мечты (Пер. с португ.
А. В. Русанова) ...............................................................................................

293

О. Ф. Кудрявцев
Русские заметки Раффаэле Волатеррана . .....................................................

309

М. А. Ладеро Кесада (Испания)
История и историки средневековых городов Испании (Пер. с исп. А. А. Белимовой; под ред. В. А. Ведюшкина) ............................................................

316

Л. К. Масиель Санчес
Крестьянская архитектура позднего Средневековья: Нижняя Бретань
и Русский Север .............................................................................................

339

А. Ю. Серегина
Английская аристократка на политической сцене: «Биография» леди
Джейн Дормер ................................................................................................

354

В. И. Уколова
«Различия» Исидора Севильского: Слово как инструмент познания .........

368

В. В. Шишкин (Санкт-Петербург)
Переписка немецких князей с французским двором во время Религиозных
войн XVI века (по материалам из Российской национальной библиотеки)

377

Содержание

427

AD MEMORIAM
Игорь Николаевич Осиновский (1929–2016) . ..............................................

392

РЕЦЕНЗИИ И ХРОНИКА НАУЧНОЙ ЖИЗНИ
И. П. Потехина, А. В. Гусакова (Санкт-Петербург)
«От оригинала к опубликованному тексту»: Круглый стол медиевистического семинара при Санкт-Петербургском Институте истории РАН ..........

394

С. И. Лучицкая
Tyerman Ch. The Practices of Crusading. Image and Action from the Eleventh
to the Sixteenth Centuries. Farnham: Ashgate Publishing, 2013. XII+247 p.
(Variorum Collected Studies Series; CS1027)
Тиерман К. Практики Крестовых походов. Образ и действие с одиннадцатого по шестнадцатый век. Фарнэм: Эшгейт паблишинг, 2013. XII+247 с.

404

И. С. Филиппов
Rémunérеr le travail au Moyen Âge: Pour une histoire sociale du salariat / Sous
la direction de P. Beck, Ph. Bernardi et L. Feller. Paris: Picard, 2014. 528 p.
Вознаграждение труда в Средние века. К социальной истории наемного
труда / под ред. П. Бека, Ф. Бернарди и Л. Феллера. Париж: Пикар, 2014.
528 с. ................................................................................................................. 408
SUMMARIES . ................................................................................................

411

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ ..............................................................................

422

CONTENTS
Editorial Board in Memory of Ada Anatol’evna Svanidze ...............................

P. Yu. Ouvarov
Editor’s Note ...................................................................................................

CHURCH, COMMUNITIES AND INDIVIDAL
A. A. Korolev
Images of the Roman Saints During the First Christian Centuries ...................

G. E. Zakharov
Papal Legates During the Period of the Arian Controversy: Early Christian
Origins of the Medieval Institution ..................................................................

O. S. Voskoboynikov
The Silence of Abelard. A Letter of Peter the Venerable to Heloise .................

POWER AND SOCIETY: SCENARIOS OF A DIALOGUE
S. K. Tsaturova
The Parisians in the Revolt of Étienne Marcel:. The Political Significance of
the French Capital in the 14th Century .............................................................

N. N. Naumov
Peter Moraw’s Concept of Königsnähe (Proximity to the King) Applied on the
Political System of Sigismund Luxemburg ......................................................

D. I. Weber (St. Petersburg)
Organisation of Diets in Livonia during the Middle Ages and Early Modern
Time ................................................................................................................

118

D. V. Kiryukhin (Nizhny Novgorod)
Perkin Warbeck’s “Confession” and its Role in the System of Representation
and Propaganda of the Early Tudors ................................................................

132

THE PROBLEMS OF AGRARIAN HISTORY
A. B. Tselunov
Land-lease libellario nomine in the Post-Byzantine Northeast Italy (8th –10th
centuries) .........................................................................................................

144

HISTORY OF RUSSIAN MEDIEVAL STUDIES
L. Volftsun (St. Petersburg), T. Galcheva (Sofia, Bulgaria)
A Teacher and a Pupil: The Review by P. M. Bitsilli of the Paper
of O. L. Vaynshtein ..........................................................................................

162

Contents

429

IN MEMORY OF O.I. VARYASH
O. I. Varyash, I. I. Varyash
Legal and Religious Norms: the Medieval Experience of the Overcoming of
Contradictions . ................................................................................................

176

N. M. Antonia (Lisbon, Portugal)
The Capture of Ceuta in 1415: an Extension of the Reconquista or the
beginning of the Portuguese Overseas Expansion? (Transl. from Portuguese by
A.V. Rusanov)...................................................................................................

187

Benito Ruano E. (Spain)
“To Toledo on account of devils” (Transl. from Spanish by G. A. Popova) . .....

194

M. V. Vinokurova
Guardianship in the Customary Law of Medieval English Boroughs ...............

213

T. P. Gussarova
The project of the State Assembly reform by palatine (nádor) Miklós Eszterházy
(1637) ..............................................................................................................

232

O. V. Dmitrieva
Theory of the Parliamentary Representation in England of the 16th – early 17th
century . ...........................................................................................................

250

G. S. Zelenina
Playing the Witch: “Bad Women” among “Bad Christians” in Inquisitorial
Processes .........................................................................................................

264

E. N. Kirillova
“Sans aucune exception de personne”: masters-jurors’ oath in Reims in the 16th
century . ...........................................................................................................

282

M.H. da Cruz Coelho (Coimbra, Portugal)
Eleonore of Portugal – Light and Shadow of an Imperial Dream (Transl. from
Portuguese by A.V. Rusanov)............................................................................

293

O. F. Kudryavtsev
Russian Notices of Raffaele Volaterranus ........................................................

309

M. A. Ladero Quesada (Spain)
History and Historians of Medieval Spanish Towns (Transl. from Spanish by
A. A. Belimova, red. V. A. Vedyushkin) ..............................................................

316

L. K. Maciel Sanchez
The Architecture of Rural Temples of Lower Brittany and Northern Russian in
the 16th–18th Centuries .....................................................................................

339

A. Yu. Seregina
An English Aristocrat on a Political Scene: “Biography” of Lady Jane
Dormer ............................................................................................................

354

V. I. Ukolova
“Differentiae” of Isidore of Seville: a Word as an Instrument of Cognition .....

368

430

Contents

V. V. Shishkin (St. Petersburg)
The Correspondence of German Princes with the French Court During the
Religious Wars of the 16th Century (On the Material from Russian National
Library) …........................................................................................................

377

AD MEMORIAM
Igor Nikolaevich Osinovsky (1929–2016) .......................................................

392

REVIEWS AND CHRONICLE
I. P. Potekhina, A. V. Gusakova (St. Petersburg)
“From an Original to the Published Text”: A Round Table of the Medieval
Studies’ Seminar at the St. Petersburg Institute of History, the Russian
Academy of Sciences . .....................................................................................

394

S. I. Luchitskaya
Tyerman Ch. The Practices of Crusading. Image and Action from the Eleventh
to the Sixteenth Centuries. Farnham: Ashgate Publishing, 2013, XII+247 p.
(Variorum Collected Studies Series; CS1027). XII+247 p. ..............................

404

I. S. Filippov
Rémunérer le travail au Moyen Âge: Pour une histoire sociale du salariat /
Sous la direction de P. Beck, Ph. Bernardi et L. Feller. Paris: Picard, 2014.
528 p. . .............................................................................................................

408

SUMMARIES . ................................................................................................

411

NOTES ON CONTRIBUTORS .......................................................................

422

Средние века: Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени / Ин-т всеобщей истории РАН. – М. : Наука,
1942 – . – ISSN 0131-8780.
Вып. 77 (3–4) / [отв. ред. П. Ю. Уваров; сост. С. К. Цатурова]. –
2016. – 430 с. – ISBN 978-5-02-039971-6
Первый блок статей посвящен формированию важнейших институтов католической
церкви, которым будет суждено сыграть большую роль в истории Средневековья: на материале поздней Империи рассматривается становление культа святых и формы агиографических легенд; рассматривается также раннехристианская предыстория института
папских легатов. Как и в предыдущих номерах, большое внимание уделяется освещению
специфических вариантов диалога власти и общества. Особая роль Парижа и как столицы, и как локуса власти проявилась в ходе драматических событий 1356–1358 гг. Специфика управления имперскими землями раскрывается на примере политики императора
Сигизмунда при помощи понятия «открытости» территорий, разработанного в немецкой
историографии. Продолжается рассмотрение институтов представительства, на этот раз
на примере Ливонских земель. Издание содержит публикацию переводов источников
(письмо Петра Достопочтенного Элоизе, «Исповедь» Перкина Уорбека). Выпуск включает также блок статей, посвященных памяти О. И. Варьяш.
Для историков и широкого круга читателей-гуманитариев.

По сети «Академкнига»

Научное издание
Печатается по решению
Научно-издательского совета
Российской академии наук

СРЕДНИЕ ВЕКА
ИССЛЕДОВАНИЯ
ПО ИСТОРИИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
И РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Выпуск 77 (3–4)
Утверждено к печати
Ученым советом
Института всеобщей истории
Российской академии наук
Редактор М.М. Леренман
Художник В.Ю. Яковлев
Корректоры Е.Л. Сысоева, Т.И. Шеповалова
Подписано к печати 18.10.2016
Формат 60 × 90 1/16. Гарнитура Таймс
Печать офсетная
Усл.печ.л. 27,0. Усл.кр.-отт. 27,3. Уч.-изд.л. 30,0
Тип. зак.
ФГУП Издательство «Наука»
117997, Москва, Профсоюзная ул., 90
E-mail: secret@naukaran.com
www.naukaran.com
Отпечатано в ФГУП Издательство «Наука»
(Типография «Наука»)
121099, Москва, Шубинский пер., 6