it1!!!!;!!
НИКОЛАЙ
Г ШУНДИК
[А.ЖвЯЙ!
ИЗДАТЕЛЬСТВО
.ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА
ВЫШЛИ В СВЕТ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ПИСАТЕЛЕЙ
СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ СТРАН ЕВРОПЫ:
Ивашкевич Я. Избранное. Перевод с польского. Тираж 50000 экз.
(БИБЛИОТЕКА ПОЛЬСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ).
Майерова М„ Ольбрахт И. Избранное. Перевод с чешского.
Вступительное слово Б. Полевого.
Тираж 50000 экз. (библиотека ли-
тературы ЧССР).
В ПЕРВОМ ПОЛУГОДИИ ВЫЙДУТ В СВЕТ:
Бехер И. Избранное. Перевод с немецкого. Тираж 50000 экз.
(БИБЛИОТЕКА ЛИТЕРАТУРЫ ГДР).
ИлЛвШ Б. Избранное. Перевод с венгерского. Тираж 50000 экз.
(БИБЛИОТЕКА ВЕНГЕРСКОЙ ЛИТЕРАТУ-
РЫ).
Сборник. Современные польские повести. В 2-х томах.
Тираж 50000 экз. (библиотека поль-
ской ЛИТЕРАТУРЫ).
Яшик Р. Избранное. Перевод со словацкого. Тираж 50000 экз.
41	(БИБЛИОТЕКА ЛИТЕРАТУРЫ ЧССР).
/МОСКВА
НИКСИ/Ш ШУНДИК
В СГРЛНЕ СИНЕОКОЙ
РОМАН
(Окончание)
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Возвращался Соколов из рощи в гостиницу
уже в полной темноте. У калитки неожиданно
повстречался с Лосевым.
— Простите, Анатолий Петрович, я хотел
с вами поговорить.
Соколов враждебно подумал: «Только тебя
мне сегодня и не хватало». Вслух сказал:
— Вы злоупотребляете моим терпением.
— Я хотел несколько слов по поводу этого
недоразумения с Комарковой... Мне сказали,
что вы велели...
— Да, да, завтра вы поедете к Дарье Ни-
колаевне вместе с нами. Каяться будем. Слы-
шите, Лосев? Ка яться!
— Так она... вот увидите... выгонит меня
в шею. Она все, все может! Вы ж знаете ее
нравы...
Соколов отвернулся от Лосева, тяжело по-
шагал к гостинице.
1 Роман-газета № 8
— Так я могу и на колени, только выслу-
шайте меня!
Лосев и вправду полусогнул ноги, будто со-
брался бухнуться б пыль, но Анатолий Петро-
вич вошел в гостиницу, не оглянувшись.
Многое сделал Соколов, чтоб Лосев смог
найти себя в жизни. Забаллотированный на
партийной конференции, Алексей Тимофеевич
понял, что ему не удержаться на посту пред-
седателя райисполкома: какой же это пред-
рика, если коммунисты района не допустили
его ни в члены, ни в кандидаты райкома. Это
была его первая жизненная катастрофа. Вошел
он в тот раз в номер районной гостиницы к Со-
колову, сказал голосом актера-трагика:
— Все, Анатолий Петрович, Лосеву
крышка.
Соколов мгновение колебался: избавиться
от излияний непрошеного позднего гостя (шел
1
двенадцатый час ночи) или все-таки выслу-
шать?
Лосев вытащил недопитую бутылку коньяку.
— Спрячьте, — уронил Анатолий Петрович.
'— Буянов на вашем месте... разделил бы
эти капли по-братски. — Лосев грузно нагнул-
ся, поставил бутылку под стол. — Может, жар-
кую баню устроил бы, душу вот так перелопа-
тил бы, а спас бы!
— А может, он вас просто-напросто выста-
вил бы?
— Могло, могло и это быть, — глядя не-
подвижным взглядом в угол, обреченно согла-
сился Алексей Тимофеевич. — Зато назавтра
сам позвал бы, и ушел бы я после «бани» его
что тебе новенький гривенник, бери снова
жизнь — пускай в оборот.
И Соколов был вынужден согласиться: что
верно, то верно, Буянов таких, как Лосев, дер-
жал в своем особом фонде. Правда и то, что
устраивал им «жаркие баии» и, видимо, верил
в обновление провинившихся, полагал, что раз-
носы его играют роль некоего источника энер-
гии, способного подзарядить осевшие аккуму-
ляторы таких вот людей, как Лосев.
Соколов медленно гасит окурок сигареты
о пепельницу, сумрачным, сонным взглядом
наблюдает за Лосевым, неприютно забывшимся
в своих переживаниях.
— Что ж, Алексей Тимофеевич, не скрою,
я многому у Буянова учился, многое выверяю
в сегодняшней жизни тем, что очень ценил
в Илларионе Степановиче, но...
— Но многое и отвергаете из его практи-
ки, — наконец вышел из оцепенения Лосев. —
А знаете, что вам скажу? Все равно терять
мне, кажется, больше нечего. Не такое уж пу-
стяковое, наоборот, важное, существенное, что
было в Буянове, вы на ветер пустили. И ни
хрена не стоят эти всякие заверения ваши, что
у Буянова вы чему-то там такому учились и
учитесь.
— А ну, ну, это уже любопытно.
-— Вот вам пример. Самый горяченький,
сегодняшний. Идет партийная конференция.
Буянов, бывало, в такие часы будто иа ска-
куне сидел. — Лосев вскинул руки, как бы оса-
живая коня под собой. — Зачитывается список
выставленных людей на голосование, председа-
тель спрашивает, есть ли отводы. И все, за-
таив дыхание, следят за каждым взглядом,
вздохом Буянова, а тот следит за атмосферой,
за настроением зала, единой волей людей, как
дирижер, управляет. Если бы вы умели и хо-
тели делать все так, как делал Буянов, тогда
Лосева не прокатили бы на вороных. Иллари-
он Степанович так вот — одним жестом — от
меня беду отвел бы еще тогда, когда пред-
2
седатель’ спросил: есть ли отводы товарищу
Лосеву?
— А не подумали вы о том, что на сегод-
няшней конференции Буянов первый сказал
бы: дать Лосеву отвод.
— Ни за что!
'— Больше того, я убежден, что Буянов
напряженно ждал этого момента, чтобы дать
отвод лосевым. Да, да, отвод!
Лосев готов был услышать что угодно,
только не это. Не дав себе труда хоть немного
овладеть собой, сказал первое, что пришло
в голову:
— Вот уж ересь какая-то..,
'— Е^есь? Ну тогда уж позвольте выска-
заться еретику до конца. Прятались вы, как
самый заштатный иждивенец, за широкую
спину Буянова. Укорачивали его жизнь и со-
храняли свое драгоценное здоровье, усвоив
роль бездумного механического исполнителя
чужой воли. Причем на практике методами
своими доводили многие его указания до аб-
сурда.
Лосев поднял плечи, тут же вяло опустил их.
— Это я-то, лошадь ломовая, иждивенец.
Такой воз столько лет тянул, хребет трещал,
район даже в самые трудные годы иа первое
место выводил...
— Да вас в трудные годы больше ценили
за то, что вы, как правило, выполняли хлебо-
заготовки. — Соколов закурил и уж как-то
особенно глубоко, нервно затянулся. — Надо
признать... немало человеческих жизней спасли
те сто граммов, хлеба, который испекли из
самых последних зернинок, выметенных из всех
колхозных сусеков неумолимыми людьми, по-
хожими на вас, Алексей Тимофеевич! Да, вы
умели это делать, и Буянов, конечно, с этим
считался...
Лосев шлепнул ладонями себя по ногам.
— Ни черта не понимаю, оправдываете вы
меня, а заодно Иллариона Степановича, или
обвиняете?
— И то и другое. Вас больше обвиняю. Но
не в том, что вы все до зернышка выметали
из колхозных сусеков. Нет, в этом главная
вина не ваша. Прошу вдуматься в мою ого-
ворку, оиа очень существенная. Виноват в этом
был прежде всего наш извечный классовый
враг. Тогда он имел обличье фашиста, оскал
Гитлера. Разруху принес, хлеборобов от земли
оторвал, многих убил, искалечил. Я знаю, ко-
нечно, есть свой резон в словах, часто прихо-
дится их слышать: нечего все иа войну свали-
вать. И так привыкли к этим словам, что по-
степенно некоторые вообще войну начали со
счетов сбрасывать. А каким же надо быть не-
доумком, чтобы не принимать во внимание по-
следствия войны, когда мы осмысливаем тяже-
лое положение в сельском хозяйстве тех лет.
Однако есть такие — забывают самую страшную
правду и выдают за единственную правду вещи
побочные, второстепенные, хотя, конечно, и не-
маловажные. Вот, к примеру, разве маловажно
было то, что делали вы лично?
— И что же такое страшное делал я?
— Да если бы вы имели за душой еще кое-
что, кроме административного пыла, то легче бы-
ло бы людям с разрухой послевоенной справлять-
• ся. Куда более широкий простор получили бы
талантливые организаторы. Просто их в районе
оказалось бы неизмеримо больше. Многих вы
не заметили. А тех, кого другие заметили,
смяли, под корень подрезали. Вот вам чистая
правда. Вот почему вас сегодня так дружно
забаллотировали. И я не только не встре-
вожен этим, а наоборот. — Вздохнул полной
грудью.
— Понятно!
Лосев повернулся к Соколову боком, косил на
него недобрым глазом, будто и надерзить хо-
тел и не решался. «Неужто усидит в первых
секретарях? Ему бы не командовать, а где-ни-
будь в институте студентов просвещать. Ни-
чей), придет время еще — рад будет, когда мы
его на какую-нибудь кафедру сплавим».
Лосев встал.
— Итак, картина ясная. В тираж! Только
смотрите, не шибко расправляйтесь с Лосе-
вым. По вырываете дергачами такие вот гвоз-
ди, как я, и начнет рушиться дом... Впрочем,
давайте, валяйте, избивайте повально гвардей-
скйе кадры. Может, у кого хватит ума взбун-
товаться.
Встал и Соколов. Гибкий, голенастый, в пу-
шистом свитере, чуть расправил широкие
плечи, невольно стараясь чем-то ответить на
вызывающую позу Лосева. Усмешливо показал
глазами на коньяк:
-L- Бутылочку прихватите, зачем добру про-
падать.
Сел на стул перед Алексеем Тимофеевичем,
широко расставил ноги, устойчиво уперся в них
ладонями.
— А теперь насчет гвоздей. Когда мы
строили свой дом, то стены воздвигали из та-
кого монолита, что никто разгадать тайны на-
шей кладки не может, хотя мы не делали из
этого никакого секрета. Дело в том, что на
духе нашем, на крови, пролитой за револю-
цию, на поте все замешено. Так что лучше бы
вам не гвоздем себя чувствовать, на котором
все держится, а засучить рукава и честно по-
работать до седьмого пота, добавить -и свою
каплю в общий замес. Такую возможность мы
вам предоставим.
г— Директором банно-прачечного комби-
ната?
— Подумаем. А насчет повального избие-
йия гвардейских кадров — шалишь! — Соколов
вплотную йодошел к Лосеву. — Эту теорийку
мы слышим с двух сторон. С одной стороны,
кричат кондовые догматики: караул, избивают
гвардию! Бог знает, кто и когда производил
их в гвардейцев. А с другой стороны, полити-
каны науськивают — бей гвардию догматиков.
И замахиваются при этом чаще всего на лю-
дей, которые никогда ие бы±и догматиками,
просто умеют отстаивать свои партийные пози-
ции. Словом, ие позволим разгуляться истерии
ни тех, ни других.
— А если есть и третьи, такие вот, к^к
я! — Лосев поднял кулаки, как бы намерева-
ясь грохнуть ими об стол.
— Спокойнее, Алексей Тимофеевич, спо-
койнее. Кем вы были, людям известно. Кем
вы будете — от вас зависит. Не ударьтесь
только в политиканство. Политиканы у нас
ничего не сделают — ни те, ни другие. Идите
спать и думайте о том, как начать новую жизнь.
Дорога для настоящих добрых дел вам от-
крыта.
— Понимаю, даете зеленый свет в кресло
директора банно-прачечного комбината,— опять
упрямо повторил Алексей Тимофеевич.
Соколов сокрушенно вздохнул, даже руки
крепко сцепил на затылке, будто пытался
унять головную боль.
— Худо1 жить человеку на свете, если он
смотрит на все с высоты чиновничьей лестницы.
— Вам хорошо крыть чиновничью лестни-
цу — из четвертых секретарей да сразу
в первые!
Соколов засунул руки в карманы, потерся
подбородком о воротник свитера, остепеняя
себя, и все-таки не выдержал, повысил голос:
— У вас психология боярина, Лосев! Ме-
стничество боярское у вас на уме. Запомните,
партия ни за что не потерпит дух чинодраль-
ства! Любой к чертовой матери будет отвеян,
как полова, кто смотрит на партию как на вер-
ное средство оказаться в чинах.
Через месяц после этого разговора Лосев
стал инструктором райкома партии. В первый
же вечер после нового назначения пришел
в дом Налинкиной тихий, задумчивый, со сму-
щенной улыбкой.
— Ну, тебе известно, что со мной произо-
шло?
— Известно, — чуть насмешливо сказала
Надежда Ивановна.
3
— Что так смотришь?
— Интересно мне, каков ты в роли совре-
менного Грушницкого. Знаешь такого?
Лосев повернулся к книжным полкам, оты-
скал томик Лермонтова, выдернул, полистал.
— Да, где уж мне, дубу мореному. Теперь
разжалованного, поди, и на порог не пустишь?
И вдруг как-то неуловимо переменился, про-
шелся по комнате, развеселый такой, глянь не-
сведущим оком — радость у человека, и
только.
— Встряска на пользу пойдет. Все в душе
переверну, перелопачу, плацдарм обеспечу да
как рвану снова ракетой вверх...
Калиикина озадаченным взглядом наблю-
дала за Лосевым.
— В чинах вверх?
— В положении, в весе...
— Видно, в чинах все-таки...
— Ну хорошо, пусть я теперь до скончания
дней своих останусь инструктором райкома
партии, пусть! Только знаешь, каким я буду
инструктором?
Алексей Тимофеевич подошел к Надежде
Ивановне настолько близко, что рисковал ока-
заться за порогом ее дома. Колотится сердце.
От гулких ударов его сбивается с ритма дыха-
ние и слова... слова уже не те на язык иапра-
• шиваются.
А Надежда Ивановна, полуопустив веки,
прятала ненависть, потому что себя ненави-
дела, кажется, намного больше, чем этого че-
ловека. Главное — сдержаться, ничем не вы-
дать себя, изобразить полнейшее равнодушие:
мне абсолютно все равно, что ты, что пень, что
козел в огороде.
А ненависть, как тошнота, подступает
к горлу, и по-прежнему больше к самой себе.
Ведь неизвестно, чем все кончится, если этот
сильный красивый мужик не совладает с со-
бой. Господи, а что, если угадает он в ее гла-
зах именно эту мысль? Он ждет, ждет, когда
хоть иа мгновение что-то дрогнет в ней, как
уже бывало не однажды. А после этого выр-
вется у нее со стоном: «А, пропади все про-
падом!» Страшные слова. Подлые слова. Нель-
зя больше. Надо задушить в себе это. Вот
схватить бы себя за горло... Как могла она
позволить, что довел ее до тяжкого греха
именно он, Лосев? Пусть бы кто угодно дру-
гой, кто ей судья — вдове, которую даже са-
мые отпетые сплетники не смели укорить, что
оиа слишком скоро забыла мужа. Всему ведь
есть предел. Пришел предел и ее надеждам на
возвращение мужа. Да, она будет по-прежнему
ждать, ждать, ждать его, несуществующего,
это стало больше чем привычкой. Даже если
взять камень и отбить в ней память, все равно
она будет ждать, потому что это уже в каждой
ее кровинке, в каждом дыхании. Вот ко-
гда перестанет дышать — тогда и ждать пе-
рестанет.
Все это так. истинно так. Но кто, кто мо-
жет казнить вдову за то, что буит ее здоровой,
неотцветшей плоти бывает иногда таким сокру-
шительным? Только она сама, и никто больше.
Но в том-то и дело, что собственный суд страшнее
любого другого. Ведь Лосев-то ко всему про-
чему еще и двоюродный брат Михаила. За что
ей такое наказание?!
Ну пусть бы остался в ее доме учитель Ху-
дяков. Уняла бы брезгливость, утешаясь тем,
что чист он в своем чувстве, чист, как бинт
стерильный. Это ли не для ее ран незаживаю-
щих? Так нет, ей подай вот этот деготь в лип-
ких горячих глазах Лосева. Да, деготь, кото-
рым поделом ворота ей вымазать.
Надежда Ивановна медленно повела плечом,
выставляя его против Лосева, сказала с вели-
колепно наигранным равнодушием:
— Сядь.	’
А сама внутри ликовала, торжествуя победу
над собой. Ай да Надежда! Все! Такого больше
не будет! Противно же, когда так, лишь дйя
плоти и ни искорки для души... Господи, Ну
где, где она увидит ту искорку? Вон сколько
ждала ее от Худякова. А в нем было так много
чистого мягкого свету. Да вот у нее-то ничего
под золой не засветилось. Холодно, так хо-
лодно, что, кажется, от единого воспоминания
зубами застучишь.
Всмотрелась из-под полуопущенных век
в Лосева, подумала: «Но и это совсем не Тот
костер, которым можно душу согреть. Уж луч-
ше дурной горькой глотнуть один на один да
плакать до тех пор, пока сон не сморит. Вот
так иные вдовы и утешают себя...»
Лосев все стоял на прежнем месте. На-
дежда Ивановна повторила уже властно:
— Сядь!
Лосев медлил, гадая: неужели на сей раз
не устерег, пропустил тот единственный миг?
Теперь уже не подступишься к ней, одолела
себя, выгонит за одно неосторожное слово.»
И Лосев с угрюмым покорством сел чуть ли
не в противоположном углу комнаты.
Сколько их в районе, как говорят, его близ-
ких знакомых, любая пустила бы, стукни
только в окошко. Но ему эта нужна, чтоб не
просто мужское свое утешить, а выжечь в себе
тревогу, неуверенность, избавиться от стран-
ного ощущения, что он в своем падении ока-
зался обезображенным, обесцвеченным. На-
дежда, только оиа, могла совершить чудо —
убедить его. что все останется, как прежде. Ну
что ей стоило встрепенуться, на миг опустить
4
обессиленно руки. И тогда уж ничто не оста-
новило бы его. Нет, он не просто победу свою
торжествовал бы над ее недоступностью, в том
было бы что-то гораздо большее. «Эх, Надя,
Надя, да ты сейчас для меня, как глоток воз-
духа, как круг спасательный, да что там круг —
ты для меня сейчас, как та самая кровь,
которую вливают смертельно раненному че-
ловеку».
Сказать об этом вслух? Или подойти еще
раз и дать волю рукам? Нет, лучше не испы-
тывать судьбу. Просто посидеть рядом с этой
женщиной в ее доме — уже избавление от от-
чаяния. Ну куда бы он сейчас подался? В лю-
бом другом месте только еще сильнее распалят
его глупой жалостью, растравят слезами пья-
ными, неудержимой лестью.
Лосев взбороздил щеку в кривой усмешке:
— Вот и забыл, про что говорил...
। — Говорил про то, каким будешь инструк-
тором.
— Вот-вот! — воскликнул Алексей Тимофе-
евич, стараясь вернуться к тому оживленному
состоянию, в котором пытался подать себя На-
дежде Ивановне: смотри, какой я есть, не про-
сто, ой не просто судьбе сшибить меня с ног. —
Так свое дело поставлю, так поведу себя, чтоб
все сразу увидели птицу по полету. Мало что
в । сержанты разжалованный — все равно пол-
ковника видно!
— Не пойму, Алексей Тимофеевич, вправ-
ду ли готов ты новую жизнь начинать или по-
ешь прежнюю песенку.
> — А какая опа, моя прежняя песенка, и
что ты новой жизнью называешь?
( — Чиновный ты был человек. Мундир на
все пуговицы застегивал, все на воображаемые
свои полковничьи погоны глаз косил.
— Застегнутый на все пуговицы мундир —
это не так и плохо. Дисциплина. Принципы!
— Господи, да не про то я совсем тол-
кую, — с досадой махнула рукой Калинки-
па. — Не про солдатскую честь мундира...
У иного действительно мундир застегнут до
последней пуговицы, а все равно душа вот так
распахнута.
— А у меня за мундиром упрятана? Или
вообще отсутствует?
i — Шел бы ты лучше домой к жене...
) Лосев панически приложил обе руки к груди:
— Прошу тебя, ие гони, не могу я инст-
руктаж ее слушать, как снова выбиваться
в люди...
— И что же это за инструкции?
— Все те же самые, которым тысяча лет.
Под поги начальству ковром стелись, глядишь —
и себе дорожку в гору вымостишь. — Облоко-
тившись о подоконник, Лосев долго смотрел
на озеро в открытое окно. — Часто думаю: до-
пустил бы Илларион Степанович, чтобы со
мной сотворили такое, или нет?
— Как тебе сказать... если б он не понял,
что жизнь от него требует...’то, может, и ему
пришлось бы... в лучшем случае уйти на
пенсию.
— Вон ты какие арии запела!
— Я свою песню ие меняю. Впрочем, и
ты тоже. Только разные они у нас.
— Буянова на пенсию...
— Да, если бы не захотел от ракушек из-
бавиться. Налипло на нем немало. Но кажется
мне, что он сдирал с себя ракушки эти без
всякой пощады. Не то что ты, — дуешь на
них, как иа любимые болячки, а то и, словно
орденами, любуешься. А Буянов сдирал, сди-
рал их, кровищей исходил, а сдирал, может,
поэтому и грохнулся замертво.
— Грохнулся замертво, — жутковато пов-
торил Алексей Тимофеевич. — Скажи, Надеж-
да, может, он вправду наложил на себя руки,
как про то болтают люди? Может, и в моей
башке созреет... — Мотанул пальцем в воздухе,
изображая петлю.
— Что ты, с тобой ничего подобного не
случится, можешь спать спокойно.
— Да ты же, ты и доведешь меня до пет-
ли! — Лосев помолчал, глубоко уязвленный.
Поймав улыбку в глазах Надежды Ивановны,
сразу посветлел, размягчился. — До чего ж
мне хорошо с тобой, даже если ты вот так под-
зуживаешь. Ты думаешь, мне только баба
нужна?
— Не будем об этом...
Лосев опять уставился с тоскою в окно.
— К Буянову я, кажется, находил свои
ключи, в самом хорошем смысле слова, а вот
к замкам Соколова... ни один не подходит.
— Дело в том, что кое-какие замочки Буя-
нова... можно было открыть и гвоздем...
— То есть как понимать?
— Вот ты, к примеру, знаешь, чем брал
его? Уж больно ласково умел по шерсти гла-
дить и боже упаси хоть раз против шерсти...
Сознайся, ты же и в мыслях не позволял себе
такую роскошь...
— Да, не всем он прощал такое, — уклон-
чиво сказал Алексей Тимофеевич.
— Вот именно не всем. Тебе ни за что не
простил бы. А вот другим прощал. С чего
бы это?
— А черт его знает. Своенравен был.
— А у меня есть одна отгадка. Не полная,
конечно, однако кое-что объясняет. Все дело
в том, что ты сам никогда не прощал никому
малейший упрек в твой адрес. Как почуешь,
бывало, в ком-нибудь непослушного воле твоей,
5
способного взять тебя за бока, — все, пропал
человек, причем зачастую очень преданный,
как говорят, нашему общему делу человек...
А ты его в зубы до хруста! — Калинкина мсти-
тельно усмехнулась, наблюдая, как трудно
справляется Лосев с негодованием. — И что
было особенно страшно... ты и сам начинал ве-
рить — смутьянов разоблачаешь, врагов народ-
ных. Такого туманчику напускал на своих лич-
ных неприятелей, такой сокрушительной дема-
гогией изничтожал их, что не всякому удавалось
от тебя уйти невредимым.
— Ну, знаешь!
— Знаю, очень хорошо знаю. Думаешь, зря
часами на районных совещаниях высиживала?
Вот и приметила, как ты отпугивал от себя
умных людей, с характерами. А болванов отпе-
тых за их угодничество поощрял, выдвигал.
Приглядись к твоим приближенным нынче,
иные из них, наверное, уже и здороваться
с тобой перестали.
— Есть и такие. Только не в том суть...
— В том, в том самом, Алексей Тимофе-
евич.
И опять усмехнулась Надежда Ивановна, и
было в ее усмешке что-то такое беспощадное,
что Лосев и не пытался обманывать себя: смот-
ри-ка, улыбается, может, кончится этот тяж-
кий спор тем самым примирением, когда все
забывается к черту, есть он и она — мужчина
и женщина — и никого больше на свете.
— Так и получилось, — продолжала На-
дежда Ивановна все с той же беспощадной
усмешкой, — что подходил к тебе человечишко
мелконький, вынимал нехитрую отмычку и от-
крывал твой замок, прокрадывался в душу.
И ты радовался — вот он, еще один предан-
ный человек, уж он-то при голосовании ни
за что фамилию твою из бюллетеня не вы-
черкнет.
— Ну ладно, смешала ты меня с грязью —
стерплю ради тебя. Но при чем тут Буянов?
— А при том, уж не обессудь за прямоту,
что и ты его замок открывал такой же нехит-
рой отмычкой.
Алексей Тимофеевич шутливо вскинул руки.
— Сдаюсь. Хватит. Надя, хватит. Боюсь по-
ссориться, больше смерти боюсь. Ну их... Про-
тивно мне стало все иа свете. Только ты и
осталась для меня единственным светлым...
— Да какой уж тут свет, — не позволила
досказать Надежда Ивановна.
— Действительно, уж так светло от тебя,
что в глазах темным-темно, а в башке как
в погребе. Вот сейчас покажешь на дверь, вы-
гонишь, как собаку...
— Почему же, попрошу, как человека,
идти домой... .
G
Лосев встал.
— Надя, прошу тебя, разреши... я вот
здесь на полу улягусь и не шелохнусь. Мне
бы только... твое дыхание слышать, рядом быть...
Надежда Ивановна долго молчала, глядя
отсутствующим взглядом куда-то мимо Лосева,
потом медленно покачала головой: дескать, это
совершенно невозможно.
Пнув дверь ногой, Лосев так и ушел с ощу-
щением, что эта женщина только пригрезилась
ему в той прежней немыслимой близости, на
которую он так надеялся и сегодня...
Сбылось пророчество Аркадия Ганина:
оказался Лосев примерно в его положении.
Сложна жизнь. Сколько раз говорил себе
об этом Лосев, стараясь шагать в ногу со вре-
менем. Понимал он, что партийному работнику
и человечным надо быть, и гибким, и прозор-
ливым. Старался в поте лица обрести именно
такую славу, а она ие давалась, и все тут,
К народу идет Лосев, иа поля колхозные,
на луга. Бывает, что и на стог залезет, укла-
дывает сено, утаптывает, шутками-прибаутками
сыплет. И что же, отвечают люди, кто сдер-
жанно, а кто и панибратски, не чувствует Але-
ксей Тимофеевич в этом уважительности, поч-
тения. «Разжалованный есть разжалован-
ный», — с горечью заключает он.
В посевную становился на подножку сеялки,
глотал пыль вместе с сеятелями, шумно при-
влекал к себе внимание: смотрите, какой я
есть! И невдомек ему было, что люди не хо-
тели подножку сеялки считать театральными
подмостками. А в нем угадывали больше имен-
но незадачливого актера, подшучивали над
ним, кто за глаза, а кто и в глаза. Изводился
Лосев, в ожесточение впадал, в драматические
переживания. Что бы ни делал, с кем бы ии
встречался, так или иначе говорил о своем
понижении, как больной рассказывает о бо-
лезни, требуя безусловного сочувствия. Кое-
кого удавалось разжалобить. Сумел однажды
размягчить даже Соколова.
В правлении одного из колхозов Соколов
с непонятным для Лосева упорством разби-
рался в формах колхозной отчетности. Вот уж
действительно нашел секретарь обкома достой-
ное для себя занятие. Ои, инструктор райкома,
и то...
Лосев терпеливо ждал, когда Соколов обра-
тит на него внимание. А ведь час назад, когда
встретились в поле, Анатолий Петрович даже
под руку его взял, спросил о здоровье: видно,
поразился тому, что сдал богатырь Лосев, осу-
нулся, постарел. Наверное, и вправду дела его
плохи, если даже у Соколова сердце дрогнуло.
И нахлынуло на Алексея Тимофеевича чув-
ство, зовущее к исповеди. Так у него часто
бывало, когда приходил с повинной к Буянову.
В такую минуту хотелось разорвать на себе ру-
баху, застонать, уронить на стол голову. Но то
был Буянов. А этот разве поймет?
И вот они сидят в кабинете председателя
колхоза. Соколов листает формы отчетности и,
поди же ты, всем своим видом остепеняет Ло-
сева: не вздумай в слезу удариться, до смерти
ие терплю. «А ты, дьявол тебя побрал бы,
потерпи, выслушай! Пойми, что у меня иа душе
накипело!»
И действительно, многое накопилось у Ло-
сева в том эмоциональном заряде, который он
решил разрядить во что бы то ни стало.
И обида, и надежда на выздоровление, и пусть
сегодня беззлобный, ио все-таки вызов Соко-
лову, который с бесстрастием бухгалтера раз-
глядывал одну форму отчетности за другой. Ну
как тут откроешь перед ним душу? Хотя бы
намек дал: готов, дескать, выслушать...
— Вы не задумывались, из чего складыва-
ются иыиче плановая работа и документация
в совхозах и колхозах? — спросил Соколов, ие
отрываясь от бумаг.
Лосев готов был застонать. «Да что он, из-
девается, что ли?» А Соколов, вроде бы и
в малейшей степени не догадываясь, что проис-
ходит с Лосевым, продолжал в том же тоие:
— К примеру, экономист вот такого кол-
хоза, как этот, должен обработать, увязать,
согласовать пятьдесят — шестьдесят тысяч по-
казателей за год! Чтобы это сделать не фор-
мально, не для отписки, а вдумчиво, надо ему
потеть десять — двенадцать месяцев в полную
нагрузку рабочего дня.
Лосев молчал, страдальчески жмурясь, буд-
то боялся, что вот-вот выкатятся слезы.
— Особенно выматывает душу производст-
венно-финансовый план. Как же — без него
банк не выполнит тебе ни одной финансовой
операции. Не видели, какие туда предъявля-
ются полотнища? Жаль... Инструктору надо бы
и в это вникать. Не затем, конечно, чтобы
плановиков подменить, а чтобы понять, в чем
их боль, помочь найти выход...
Лосев знал, что с минуты на минуту должен
нагрянуть председатель колхоза с бухгалтером
и работниками районного банка. И тогда все,
не подготовишь секретаря обкома для очень
важной просьбы: Алексею Тимофеевичу каза-
лось, что у него есть еще один выход из ту-
пика, надо только сменить должность...
Соколов упорно не поднимал голову от
бумаг.
Лосев прокашлялся, готовый, кажется,
смять бумаги, которые так занимали секретаря
обкома. Налил из графина теплой застоялой
воды, выпил с решимостью человека, принима-
ющего яд.
— А я, Анатолий Петрович, хотел еще
раз... быть может, последний в жизни... испо-
ведаться перед вами, — сказал он, и в голосе
его была не только мольба, но и укор.
Соколов наконец поднял голову, задержал
взгляд на Лосеве, ие столько внимая его моль-
бе, сколько бесстрастно оценивая его укор.
— Я слушал ие одну вашу исповедь. А те-
перь Алексей Тимофеевич, послушайте мою.
Прозвучало это так неожиданно, что Лосев
даже внутренне поежился.
— Так вот слушайте, Лосев. Я первый сек-
ретарь обкома. Я в первую голову обязан ви-
деть, какими сложными, многоотраслевыми
стали наши хозяйства, какие неожиданные проб-
лемы выдвинула жизнь перед людьми в управ-
лении этими хозяйствами. Тревога спать не
дает, что все-таки общей картины ухватить не
могу, что где-то сложнейшая хозяйственная ма-
шина пробуксовывает, важные резервы не
вскрыты. За всем этим судьбы человеческие!
Хозяйственники, командиры производств ждут
помощи, моего партийного, политического, фи-
лософского анализа. Ты, мол, видишь всю кар-
тину, улавливаешь тенденции. Скажи, куда они
ведут, послушай наше мнение, вникни в наш
опыт, даже самый горький, кто-то ведь должен
извлекать из него пользу. Вот я и смотрю.
Там председатель колхоза как рыба бьется об
лед в спорах с байком. Там экономист с ума
сходит от того, что утонул в море цифр. А уто-
нул он — нахлебаются горькой воды и сотии
других людей, судьба которых от этих число-
вых показателей зависит. Кого-то несправед-
ливо лишат премии, чей-то загубят добрый по-
чин, заставят обстоятельства махиуть человека
рукой и сказать: завалили дело, бюрократы
проклятые! И сколько вот таких забот. Нужны
всюду помощники, умные, цепкие, беспокой-
ные. Могу я сказать, что вы один из этих по-
мощников? Да нет же, нет! Кстати, сколько
в вас весу?
Окончательно сбитый с толку неожиданным
вопросом, Лосев ответил не сразу:
.— Хватит с меня, есть уже и лишку.
— Килограммов девяносто, не меньше.
И вот вы взвалили эту девяностокилограммо-
вую лялечку себе на руки и нянчитесь, над-
рываетесь от тяжести. И нас заставляете де-
лать то же самое. Учтите, может наступить
предел терпению, перестанем нянчиться. Не-
когда, Алексей Тимофеевич, не-ког-да.
Лосев страдальчески потер ладонью у серд-
ца и вдруг решился все-таки высказать самое
главное.
7
— Есть у меня к вам единственная прось-
ба. Странной она вам покажется. Редактора
районной газеты в область берут. Доверьте мне
его место. Когда-то я бойко статьи писал, сам
писал, журналисты потом лишь чуть-чуть по-
правляли. Даже брошюру издал. Прошу вас,
поддержите мою кандидатуру...
— Ну что ж, используйте еще и этот
шанс, — сказал Соколов, будучи ие очень уве-
ренным, что поступает правильно.
Так Лосев стал редактором районной га-
зеты. Просиживал в редакции до поздней ночи,
ни одна даже самая маленькая заметка не про-
ходила без его тщательной проверки. «Ляпов»
в газете не находили, но и проблем, живых
мыслей в ней тоже не появлялось. Упреки
сыпались со всех сторон.
И Лосев стал с некоторых пор подумывать,
не избавиться ли ему от хомута редактора, как
вдруг судьба его столкнула с молодым столич-
ным литератором Игорем Завягиным.
Приехал Завягин в Серпилино, как сам
выразился, «на натуру». Созревала повесть,
хотелось кое-что увидеть в жизни для подтвер-
ждения его художнической концепции. Слово
«концепция» он выговаривал с глубокой за-
думчивостью человека, осмысливающего что-то
бесконечно важное, от чего, быть может, зави-
сит судьба самого человечества.
А вообще-то оказался он парнем веселым,
с белозубой, на редкость обаятельной улыбкой.
Стихов на память прорву знал, анекдоты такие
рассказывал, что от хохота стон стоял в весе-
лом застолье да у костров на рыбалке.
Алексей Тимофеевич и сам был когда-то
великий мастер по части анекдотов, умел и
рассказывать их, и слушать, вернее, отвечать
таким заразительным смехом, что хоть обнимай
его в ответ от полноты душевной. Это сейчас
он заугрюмел, порастерял свою прежнюю ве-
селость истинного парня-рубахи, которую про-
являл, конечно, в компаниях достойных, соот-
ветствующих его положению. И вот Завягин-то
за несколько дней в путешествиях по Серпи-
линскому району и разбудил в нем былого
весельчака. Алексей Тимофеевич сам себя не
узнавал: так и сыпал ответными шутками,
вдруг ожившими в памяти анекдотами, раз-
ными смешными случаями. Завягин порой вы-
хватывал блокнотик и быстро записывал, при-
говаривая:
— Человек с таким чувством юмора, как
у вас, Алексей Тимофеевич, — уже личность.
Мие удивительно везет на встречи с ориги-
нальными людьми. Ей-богу, есть в моей душе
какой-то особый локатор на их точное обнару-
жение. Нет, брат, жизнь надо знать, все это
надо услышать собственными ушами. Сидя
у себя за столом, ни черта подобного не выду-
маешь.
Роль главного опекуна столичного гостя по-
нравилась Лосеву. Да и лестно было ему, рай-
онному газетчику, вдруг оказаться в чести
у столичного, судя по всему, преуспевающего
литератора. Правда, позволял себе Завягин,
несмотря на то, что был куда моложе Лосева,
относиться к своему опекуну этак снисходи-
тельно, покровительственно, ио что подела-
ешь — столичная амбиция! Однако ж не уста-
вал, бестия, говорить лестное. «А вы. Алексей
Тимофеевич, удивительно цельная натура, —
оплачивал он добрым словом малейший знак
внимания Лосева к нему. — У вас в самом
лучшем смысле хороший нюх иа новое, реши-
тельно ничего от застарелого, заскорузлого
провинциала. А если что и есть от провин-
ции — так это чистота, бесхитростность, прямо-
душие». Каково, а? Алексей Тимофеевич даже
помолодел на десять лет рядом с этим столич-
ным парнем.
«Судя по вашим цыганским глазам, вы бес-
страшный человек, — брал еще выше Игорь
Завягин. — Усвойте один мой искренний со-
вет: сражайтесь как газетчик насмерть с ма-
лейшими проявлениями пережитков вчераш-
него дня, никого и ничто не щадите, если речь
идет о наступлении иа косность и рутину. Вашу
районную газету вы должны сделать намного
зубастее, задиристее. Пишите в столичные га-
зеты, присылайте любой материал. Уж будьте
уверены, я найду ему применение, была бы
только в материале доподлинная фактура, как
кровь в хорошем бифштексе. Я вам помогу
сделать журналистское имя! Быть вам главным
редактором, по крайней мере, областной га-
зеты».	(
Давно Алексей Тимофеевич не испытывал
такой легкости на душе, взбодренной надеж-
дами.
Вспоминались трудные встречи с Соколо-
вым. Не того ли самого, о чем говорит Завя-
гин, требует от всех работников секретарь
обкома? Разве не сквозит в каждой мысли еЬо:
отрекайтесь от штампов, будьте смелее в вы-
явлении недостатков, не бойтесь гладить против
шерсти любого, с кем спор неизбежен по’ са-
мым принципиальным соображениям. И вот
Игорь Завягин, свежий здесь человек, гляЦул
на Лосева как-то по-новому, непредвзято, не
находясь в плену старых представлений о нем,
и увидел то, что упорно не хотели замечать
другие: он, Алексей Тимофеевич, способен и
мыслить по-новому, и вести себя так, как тре-
бует время. К дьяволу! Хватит считать себя
человеком, выходящим в тираж. Нюх надо
иметь! Стремись так направлять свой парус в
6
I
этом бурном море вечно изменяющейся жизни,
чтоб ветер всегда мчал твою ладью по гребням
волн, иначе нахлебаешься воды соленой и пой-
дешь ко дну.
Ведь что заставил Завягин понять? Тот, кто
хватается за обломки вчерашнего дня, чтоб
устоять на ногах, — обреченный человек. Са-
мая ложная, самая опрометчивая позиция
в жизни — охать и ахать по вчерашнему дню.
Нет, ты не протестуй против новых порядков,
а как можно громче приветствуй их, уверяй
на чем свет стоит, что ты всю жизнь тосковал
по этим порядкам, добивался их торжества, а
если и пострадал, то именно по той причине,
что бесстрашно сражался с косностью и рути-
ной. Может, и не сразу поверят, особенно те,
кто знал тебя хорошо в прошлом. А ты гни
свое и в конце концов заставь о себе думать
именно таким образом. Но и это не все. Глав-
ное, себя убеди, поверь, что так оно и было.
А почему, собственно говоря, и не поверить
в такое?
Чем настойчивее думал об этом Лосев, тем
больше находил оснований смотреть на себя
глазами Завягина. Ну что же с того, что за
ним водились в прошлом вполне возможные
грехи? Не он в том виноват, а время. А коль
ты осознал эти грехи, сумел отречься от них, —
значит, не были они твоей сущностью, сердце-
вина твоя здоровая; значит, не гнусный приспо-
собленец ты, а вполне нормальный человек, ко-
торый имеет право бить по рукам тех, кто
судорожно хватается за обломки вчерашнего
дня. Пусть пострадавшие корчатся от боли, от
смертельной обиды; если будешь щадить та-
ких — жизнь неизбежно поставит тебя в один
ряд с ними и заставит держать суровый ответ.
Нельзя терять бойцовский дух и уж конечно
сражаться надо за правое дело, а не защи-
щать химеры вчерашнего дня. Слово это,. «хи-
мера», заимствованное из лексикона Завягина,
очень пришлось Алексею Тимофеевичу по
Душе.
Отрезвление пришло после того самого «раз-
говорища», как окрестила его Комаркова, ко-
торое состоялось в районном клубе в Серпи-
лине. Там Лосев и высказал свое мнение о Ко-
марковой, подстраиваясь под резвую ногу
молодого преуспевающего литератора. Смело-
сти ему придавало и то обстоятельство, что он
знал: отчужденно, холодно, а некоторые утвер-
ждали, что даже враждебно относится Комар-
кова к новому секретарю обкома. Трудно пред-
ставить, чтоб Соколов не придавал этому ни-
какого значения. Он, конечно, может и не
подавать виду, пусть себе доживает свой век
старуха, но люди есть люди. Лосев по себе
знает, как отчетливо засекает память* все, что
2 Роман-газета S
говорится тебе в честь, а что и в бесчестие.
Надо дать понять своенравной старухе: поведе-
ние ее далеко не всем по нраву.
Вот и попытался вложить все это Лосев
в свою речь на том «разговорите».
— Вы посмотрите, как она сейчас ведет
себя, наша уважаемая Дарья Николаевна? —
усвоив завягинские интонации гражданского
негодования, вопрошал Алексей Тимофеевич.—
Как боярыня, от народа отгородилась, сама
себя добровольно в избе своей заточила, когда
ей перестали оказывать прежние почести. Не-
мало мы потрудились в свое Бремя, чтобы ис-
кусственно ей всенародную славу создать. Не
буду делать вид, что не имел к этому никако-
го отношения. Каюсь, сам однажды, будучи
председателем райисполкома, вот так, соб-
ственноручно, красный ковер расстилал ей
под ноги.
— Правильно делал! — выкрикнул кто-то
из задних рядов. — Только то плохо, что слиш-
ком высокую честь тем самым тебе оказывали!
— Вот, вот он, слышите, голос вчерашнего
дня? — Лосев помолчал, стараясь угадать, кто
в се-таки посмел бросить ему такую дерзкую
реплику. Помолчал устрашающе, по старой
( привычке гипнотизируя зал пристальным, изу-
чающим взглядом, дабы неповадно было и еще
кому-нибудь позволить себе подобную выход-
ку. — Время настало, товарищи, отрешиться
от всякой помпезности, время отказа от сотво-
рения всяких кумиров. И то, что мы сотворили
в свое время кумир из Комарковой, надо все-
народно, открыто признать, чтобы утихомирить
двусмысленные разговоры, насмешки. Не надо,
чтоб все это с официальной нашей партийной
политикой отождествлялось, жизнь отравляло.
Нет лучшего средства оздоровления обстановки,
чем признание правды, какой бы она ни была!
— Ишь ты каким петухом закукарекал! —
не унимался насмешливый человек, пробираясь
с заднего ряда поближе к трибуне.
— Вы что там, лишку хватили? — съязвил
Алексей Тимофеевич и, заметив знак Завяги-
на: мол, не связывайся, — покинул трибуну.
Завягин растроганно пожал ему руку и
сказал:
— Браво! Я благодарю судьбу, что она
послала мне встречу с вами. Теперь в повести
моей возникнет совершенно неожиданный, от
жизни идущий поворот...
На второй день в кабинет Лосева вломился ,
Денис Денисович Ганин.
— Ну так что, уважаемый редактор,
с Дарьей Комарковой делать будем? Говорят,
уже могилу для ее памятника копаешь? Ско-
вырнем в яму да и закопаем.
— Ну зачем так страшно?
9
v— Верно, жуть, да и только. Разве не
жуть — плевать в лицо матери?!
— Присядь, Денис Денисович, тут какое-то
недоразумение. Ну, выпей водички.
— Хлебни-ка лучше сам! Ну, ну, хлебни,
пока не хватанул инфаркт. Сам слягу от этой
холеры, а тебя доведу!
— Это уже хулиганство.
— Хулиганство было вон там! — Старик
размашисто ткнул пальцем в окно. — Вчера,
в районном клубе. Ты еще сам себя прогля-
нешь за это.
И вот, кажется, пришла пора и вправду
проклинать себя: завтра утром ему предстоит
предстать пред очами Дарьи Комарковой.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Ветры дуют, грохочет гроза, солнце печет,
зимние вьюги весь белый свет снегом захле-
стывают, а она вроде бы думу бесконечную
думает, все смотрит и смотрит куда-то в заок-
ский простор, тихая, строгая, с чуть примет-
ной, почти конфузливой улыбкой, которую су-
мел передать скульптор. Люди проходят мимо.
Кто с почтительным удивлением взгляд
бросает: ишь ты, простой крестьянке памятник
при жизни воздвигли; кто с безобидным лукав-
ством пошучивает: стоишь на своем посту, Да-
рья Николаевна, ну, ну, стой, пусть знают на-
шенских; а кто и с насмешкой подходит: вот уж
чудеса, да и только, будто генерала какого из
бронзы вылепили, и как она, Комаркова, сама
на себя глядеть не боится...
А Дарья Николаевна и вправду не то чтобы
глядеть на свой лик скульптурный боялась,
скорее как-то очень совестилась. Поначалу ме-
ста себе не находила. Сама тут, в доме своем
или на ферме, а душа смущенная словно туда,
в бронзу, переселилась и требует: ты все-таки
приди да погляди, а то, кажется, так и не по-
смотрела на лик свой как полагается, все глаза
в сторону да е сторону отводишь, будто в чем
виноватая.
Если бы у нее, у Дарьи Николаевны, совета
спросили, так, мол, и так, что, если бюст
в твою честь соорудим, — не задумываясь ска-
зала бы: «Не надо, слепите лучше его с Лизы
Симуковой, посмотреть будет на что — моло-
дая, красивая, и души-то люди в ней не чают,
полюбили и старые и малые. Про нее и болтать
нехорошее мало у кого язык повернется. А уж
про меня посудачат, понаслушаюсь вздохов да
ахов и самой-то больно чудно будет мимо себя
в родном селе ходить».
Так и получилось, что на людях -уголок тот
в селе Зародном, где воздвигли бюст в ее честь,
но
стороной обходила. Пуще всего насмешек боя-
лась. И жизнь-то прожила нелегкую, кто не
обижал, особенно в молодости, когда была без-
защитной’ батрачкой, кажется, и привыкнуть
можно: ан нет, все равно тяжко.
Несколько раз случалось все-так и, что под-
ходила Дарья Николаевна к памятнику (как
она сама называла бюст, воздвигнутый в ее
честь), когда пустынно было на улице, и гля-
дела на него чуть со сторонки, хоронясь от не-
чаянных людей.
Первый раз побыла с ним один на один во
второй же день, когда его установили.
Встала рано, дождь шел, ветер затрепчивый
с пути сбивал, а она шла сбоку улицы, покры-
тая Агафоновым дождевиком. Поглядела на
лик свой, над нею возвышенный, сначала робко
так поглядела, почти с испугом, потом посме-
лее. Зашла с одной стороны, с другой, по-
том встала напротив, глаза в глаза, жалост-
ливо улыбнулась, будто подруге, в беду по-
павшей, и спросила мысленно: «И чё ж это,
так и будешь стоять тут, в дождь мок-
нуть, в холод мерзнуть, в жару накаляться,
всякие разные шуточки да прибауточки
слушать?»
Все стояла перед памятником, совестливо
усмехалась, качала горько головой, выражала
сочувствие не столько себе, сколько вот ей,
в бронзе отлитой: эх, бабы мы, бабы, и всег-
да-то нам муторно — и когда в делах наших
маемся, и когда почесть нам оказывают; дру-
гой раз махнула бы рукой на те почести —
оставьте в покое, мне бы отдохнуть хоть не-
много.
И странно, безмятежный покой бронзового
лика на минуту чем-то приятным в тот раз
в ней отозвался: вот и хорошо, и отдохни на
улице родного села, стой себе да стой, всю
жизнь свою вспоминай и не обращай внима-
ния ни на слова насмешливые, ни на непогоду,
хоть ты за меня вдоволь отдохни. Да, вот это,
только это, конфузливостью, смущением, до-
садой не омраченное, и пережила в ту минуту—
и ничего больше, чтоб там гордыню какую в
себе почуять, важность, утешность честолюби-
вую — ни настолечко.
Во второй раз зимней лунной ночью к па-
мятнику подошла. Возвращалась с районного со-
вещания, машина в снегу застряла, едва к глу-
бокой ночи в Зародное с шофером добрались.
Хотела было уже в окно постучаться, Агафона
разбудить и вдруг пошла по снежной тропке,
беспокойно прислушиваясь к собачьему лаю:
что, если выйдет кто на улицу да увидит, как
она, Дарья Комаркова, сама на себя, как на
идола, молится, любуется собою, в бронзе от-
литой?
А она и не любовалась вовсе. Остановилась
поодаль — неутоптанный снег мешал подойти
ближе. Ночь лунная. Мерцает зелеными искор-
ками снег на памятнике. Когда представляла
его себе там, дома, покоясь е тепле, то зябко
ежилась, будто вывели ее живую на улицу в
платьице да в платочке — стой и не шевелись,
карауль честь тружениц, которых памятником
этим ты за многие тысячи баб русских лич-
но сама представляешь. Так говорил ей про
честь эту Илларион Степанович Буянов,
стараясь унять в ней тягость непроходящего
смущения.
Что ж, честь так честь, слава богу, что не
ей одной, ради этого и померзнуть можно. От
такой мысли конфузливость притихала, досада
усмирялась. И представлялся памятник ей в
такие редкие .минуты душевного возвышения
живым существом, какой-то ее частью и в то
же время отдельно от нее существующим, по-
мощником неожиданным в ее извечном, при-
вычном подвижничестве русской крестьянки.
Когда о себе думаешь, то нет и в помине мы-
сли о подвижничестве, жизнь как жизнь, у каж-
дой деревенской бабы такая. А вот она, вто-
рая Комаркова, перед всем светом выставлен-
ная, она имеет право считать себя подвижницей
и должна терпеливо нести тот сан подвижни-
ческий за всех баб, на нее похожих.
Истина эта, которую Дарье Николаевне с
особенным проникновением внушал Буянов,
могла, пожалуй, стать для нее привычной, до
конца осмысленной, если бы не произошло са-
мое непредвиденное. Не уберег все-таки от бе-
ды свою голову Илларион Степанович, от той
беды, которую Комаркова все время предчув-
ствовала. Не славой, а чуть ли не бесчестием
закончились его дела, не выдержал Илларион
Степанович, схватился за сердце и скончался
незадолго перед тем, как должен был уходить
с поста первого секретаря обкома.
И настолько ошеломила эта черная весть
Дарью Николаевну, что хоть ставь ее вместо
памятника — вот как в горе своем окаменела.
Агафон воду в кружке подает, говорит ей что-
то, а она ничего не слышит, не видит.
Через час ли, а может, и через десять ча-
сов подъехала к ее дому машина. Председа-
тель райисполкома Алексей Тимофеевич Лосев
сказал, что ей надлежит ехать на похороны
Буянова. Посмотрела изумленно в цыганские
глаза Лосева, словно только в эту минуту и
поняла, что не приснился страшный сон, оде-
лась во все черное, повязалась черным плат-
ком, перекрестила сухонькой рукой Агафона и
уехала.
В дороге что-то такое нехорошее нашло на
Лосева, на ухо товарищам своим смешное стал
наговаривать, глаза бесстыжие озорством све-
тятся, будто не на похороны, а на свадьбу едет.-
Не стерпела Дарья Николаевна, велела оста-
новить машину: выпустите на волю — и все
тут, по дороге подберет какой-нибудь грузовик,
сама доберусь, а вы можете тут животы свои
в хохоте трясти, ежели такие неунывные. Едва
уговорили старую ехать с ними дальше, по-
умолкли пристыженные, в глаза друг другу
глядеть стесняются.
Когда думала о Буянове до той скорбной
черты, за которой увидела его уже навеки ус-
нувшим, не могла четко определить суть сво-
его родства с этим человеком. Была она старше
его лет на десять, а вот казалось порой, старше
именно он. Может, потому так казалось, что все
время старалась послушно волю Буянова ис-
полнять, тем более что никогда не навязывал
он свою волю, а само собой получалось — при-
нимала она его любой совет, любую просьбу,
любое поручение с открытой душой, и если чем
тяготилась, так тем, что он требовал от всех
почтение ей оказывать. И так уж было от этого
тягостно, что глаза б не глядели на притвор-
ную улыбку какого-нибудь Лосева, уши не слу-
шали бы сладкие слова. А вот почтение самого
Буянова не тяготило ее. Сколько помнит его —>
никогда ни в чем не прикинулся, что было, то
и выкладывал. Нет, видит бог, ни в чем не лу-
кавил, не притворялся он, не так-то просто про-
вести ее, старую.
Правда, не все было понятно Дарье Никола-
евне е Буянове. Случалось, что видела его кру-
тым в гневе, мрачным, как туча, в невеселых
думах, недоступным для тех, кто хотел бы по-
каяться перед ним, вину загладить. Порой ка-
залось ей, что зря он так себя и других изво-
дит, что надо бы ему больше на доброту наде-
яться, чем на сильную руку, суровое слово.
Случалось, что даже высказывала ему свои
мысли про это. Отзывался по-всякому. Порой
поначалу нахмурится, потом что-то осилит в
себе, улыбнется, да с такой печалью улыбнется,
что и сама была не рада — зачем Затеяла про
то разговор?
«Эх, Дарья Николаевна, — бывало, вздох-
нет в ответ, — твоя правда. Распалюсь иногда
до того, что сердце заходртся, знаю, добрым
словом намного больше преуспел бы, а оно не
приходит на язык — и все тут. Другой раз и
самого себя жалко, и того, кому душу трясу,
а остепениться никак не могу... Если б все были
с такой совестью, как у тебя, давно уже ком-
мунизм построили бы».
«И то верно, — мысленно соглашалась Дарья
Николаевна, — да вот плохо, что себя изво-
11
дишь, сгораешь на жарком огне, надолго ли
так тебя хватит».
Чаще всего на упрек Дарьи Николаевны
Буянов отмалчивался или нехотя отговаривался:
«Ничего, ничего, так надо, я знаю, что делаю...»
Знать-то, может, и знал, да не ведал, что
жизнь его так закончится.
С огромным трудом переступила Дарья Ни-
колаевна порог большого зала, где был уста-
новлен гроб с телом Буянова. Остановилась
перед скорбной чертой и шагу дальше ступить
не может. Впервые ощутила что-то материн-
ское к этому человеку. Тут будто окончательно
и определилась суть ее родства к Иллариону
Степановичу. Раньше за сына почитать, види-
мо, его высокое положение мешало. Сын, каким
бы он большим человеком ни был, а все равно
дите для матери со всеми его человеческими
слабостями. Не могла она так воспринимать
Буянова, потому что дружбу с ним никогда за
обыкновенное, привычное не принимала, все
казалось, что если попривыкнуть к дружбе
с ним, то это значат принизить, умалить её,
мало того, обнаглеть, в гордыне занестись, де-
ревом бесчувственным зачурбаниться.
Вот так и находила меру в своих отноше-
ниях с ним — не раболепствовала, но и не
смела какие-то права свои особые на него за-
являть, пусть даже материнские.
Когда хоронили Буянова, было море люд-
ское. Женщины — многие е черном, особенно
старухи. Слез вроде бы не видно, а печаль все
равно темным крылом весь город накрыла.
Люди больше молчат, но есть и такие, что доб-
ром тихо покойника поминают.
Идет Дарья Николаевна за гробом  покой-
ного. Тут же рядом и помощники Буянова. Ка-
жется, и не смотрит на них Дарья Николаевна,
а все видит. Особенно Соколов ее занимает.
Нет, этот, конечно, горюет. Идет и все время
под ноги смотрит, словно боится споткнуть-
ся. Осунулся и вроде бы постарел даже. А
все равно чужой он почему-то для нее, не
может победить в себе к Соколову что-то хо-
лодное.
...Так было и потом, когда сидела с ним ря-
дом на совещаниях, как сидела рядом с Буя-
новым. Все делал Соколов, чтоб не ушла в тень
Комаркова после смерти Буянова. И она пер-
вое время не только послушно, а даже с неко-
торым вызовом садилась в президиуме именно
в первый ряд и непременно в трауре. Чувство-
вала, как перешептываются в зале дюди, глядя
на нее, видно, всяк по-своему о скорби ее тол-
кует. И пусть толкуют, пусть знают, что она
и вправду под темной тучей материнской скор-
би ходит. Вон по глазам видно, что люди-то
больше хорошие, понимают скорбь ее. И Со-
колов, судя по всему, понимает. А все равно
неприютно старой рядом с ним. Все еще тут,
возле самого плеча, Буянов слышится. Может,
и хватит сидеть ей в первом ряду? Увидели
добрые люди, как горюет она по Иллариону
Степановичу, и довольно. Можно теперь где-
нибудь и позади посидеть, а потом и вовсе не
приходить. Пора на покой. При Буянове не
просто для виду сидела. Теперь так уже не
сможет. Соколов-то, он, видно, и хороший че-
ловек, а все равно какой-то незнакомый ей,
непривычный.
Наступил такой день, когда Комаркова пер-
вый раз села в президиуме позади всех. Соко-
лов это сразу заметил/подошел к ней, сказал
смущенно:
— Что же это еы тут, Дарья Николаевна.
Я даже надеюсь, что вы сегодня выступите.
Дарья Николаевна благодарно улыбнулась,
тихо ответила:
— Мне здесь полегче. Ты уж прости меня,
старую...
Соколов еще постоял немного, вздохнул
и пошел в первый ряд, понурый какой-то, ссуту-
ленный.
Комаркова еще несколько раз приезжала
на совещания, садилась в президиуме в самом
заднем ряду, слушала, о чем говорят за три-
буной, а сама все думала о Буянове. Доходили
слухи до нее, будто он руки на себя наложил,
кто говорил — застрелился, кто уверял — отра-
вился. Не верила в это Дарья Николаевна. Не-
правда. Просто сгорел человек, упал, как под-
паленный конь, а о нем теперь плетут бессты-
жие несусветное: и что обманщик он, и често-
любец, и осколок там какой-то. А заодно и ее,
Дарью Николаевну, с грязью мешают, будто
выдумал ее всю как есть Буянов, а сама она
лишь поклоны ему отбивала, жила в чести да
в безделье. И как только не стыдно ей на па-
мятник свой пялить глаза. И была затея с па-
мятником тем всего лишь у одного Буянова.
Он и себе выколотил бы памятник, да вот наш-
лись головушки лихие, радетели правды, все
как есть разглядели и на чистую воду Буянова
вывели.
Слушала все это Дарья Николаевна, качала
головой, брезгливо усмехалась. Журналисты
нет-нет да и стучались к ней в дом, только уже
не все с почтением, как прежде, иные с ехид-
ными вопросиками. Не всякий раз и выходила
на порог встречать незваных гостей, а если и
выходила, то с вызовом, с презрением в тем-
ных глазах.
Но если бы донимали ее только заезжие, а
то ведь и свои, деревенские, нет-нет Да и за-
12
шибут, кто невзначай, а кто далеко не без
умысла, словом обидным.
Однажды уселась старая на пригорке неда-
леко от выпаса, приглядывалась к вечерней
суете пастухов, доярок, всю свою жизнь в па-
мяти перебирала: последнее время стало это
для нее любимым занятием. Сядет невдалеке
от стада и все смотрит и смотрит на коров, на
телят. Изредка зайдет в летний лагерь к до-
яркам, поздоровается, поглядит в бидоны, в по-
дойники, покорит, если увидит что-нибудь не
по ней, и опять уйдет в сторонку.
Доярки поглядывали на ее сухонькую за-
стывшую фигурку с сочувствием, а то и с тре-
вогой, иные даже с невольным суеверным стра-
хом. «Ну что она сидит и сидит, всю душу вы-
мотала...» — «А если она коров наших до пя-
того колена знает. Может, вспоминает праба-
бушку твоей Пеструхи. У нее вся жизнь в
этом...»
Так порой спорили доярки.
И вот одним погожим вечером бросила сво-
их коров на вечерней дойке баптистка Мария
Авдонина и медленно пошла к Комарковой.
Остановилась перед ней, темная ликом, помя-
тая, неряшливая, тихо сказала:
— Шла бы молиться богу. Чего сидишь,
будто идол каменный. Или мало нам твоего
чугунного?
— Ты про чего баишь?— не меняя позы,
спросила Дарья Николаевна, разглядывая Ма-
рию с какой-то безысходной жалостью.
А для такого чувства у старой было немало
причин: ведь оиа знала Марию совсем другим
человеком, и было это в далекой молодости.
Когда-то Дарья Николаевна ходила по пятам
отчаянной комсомолки, красавицы Марии, хотя
была намного старше ее, и, казалось, готова
была на нее молиться. В Марии была ее вера,
надежда. За Марией она готова была идти в
огоны и воду.
И кто бы мог подумать в ту пору, что прой-
дут годы и сгорит прежняя Мария, народится
другая, будто в немыслимо злую насмешку
станет поклоны отбивать лютому своему врагу
Кириллу Почушкину.
— А я про то баю, что ты в гордыне своей
уже не можешь утешиться одним чугунным
идолом — второй тебе подай.
— Не пойму чтой-то, — мрачно лукави-
ла Дарья Николаевна, снедаемая горьким не-
доумением, обидой, жалостью и к себе и к
Марии.
— Да чего же не понять? Сидишь истука-
ном, только того и не хватает, что подставки
под тобой да надписи золотом.
— A-а, вон ты про что, — так и не возму-
тилась старая, только еще печальнее стали ее
глаза. — А помнишь, Мария, как в молодости
я что тень за тобой ходила?..
— Не помню! — резко вскричала Мария
и взмахнула нелепо руками. Ну кликуша кли-
кушей. — То, что было, я трижды прокляла. И
тебя прокляну, лучше не напоминай.
— Учит, учит тебя Почушкин смирению,
любви к ближнему, а на деле на весь белый
свет науськивает. Это ж надо, самое лучшее
в твоей жизни — молодость, память о ней за-
ставил возненавидеть.
— Возненавидь гордыню в себе, как змия
осьмиглавого, и тогда душа для бога отворится...
Это я и тебе говорю. Сковырни чугунного идола
с золотой бесовской надписью, да и к запове-
дям божьим обратись. Тверди их денно и нощ-
но. Огнем выжигай в себе скверну. Сковырни,
говорю, идола!
— Памятник, может, и вправду сковырну.
Уж больно допекли вы меня, люди благодар-
ные...
Дальше надо было говорить про бога. Но
не могла Дарья Николаевна говорить о нем ни
хорошо, ни плохо. Сама когда-то в него чуть не
уверовала, когда оставалась одна с «похорон-
ками» да со сверчком под печкой.
— Памятник, может, и сковырну, — глядя
каким-то прощальным взглядом на закат, по-
вторила старая. — Иди, Мария, иди к коровам
своим.
— Уйдешь ты — пойду и я.
— Ишь ты какая! Узнаю непокорную. Ка-
кая же ты баптистка? Только и я не овечка сми-
ренная. Иди-ка управься с коровами да и опять
ко мне. Я тебе расскажу, как твой Почушкин
когда-то учительницу до петли довел.
— Сгинь вместе с наветом своим! — снова
вскричала Мария и вдруг почти побежала прочь,
словно боясь, что Дарья Николаевна и вправ-
ду раскроет ей страшную тайну.
Комаркова после встречи с Авдониной на-
столько забылась, что не услышала, как по-
зади нее остановился «газик», из которого вы-
шел секретарь райкома Александр Степанович
Кондрашов.
— Здравствуй, Дарья Николаевна! Ты
что это тут комарье кормишь?
— А комары меня не трогают, — сказала
старая, не отвечая на приветствие. — Вон люди
говорят, что я уж совсем и не живая. Идол я
чугунный, Александр Степанович.
Кондрашов один раз, второй стукнул об
руку парусиновой фуражкой, немало озадачен-
ный словами Комарковой.
Почувствовав его замешательство, Дарья
Николаевна, охая, поднялась, потрогала обе-
ими руками затекшую ногу, медленно выпря-
милась.
S3
I
— Просить тебя буду, Александр Степано-
вич, похлопочи где-нибудь... Пусть дадут рас-
поряжение...
— Какое распоряжение?
— Памятник мой сковырнуть. Упрятать бы
его куда-нибудь подале, в погреб какой, что
ли, — и ткнула старая сухим кулачком в зем-
лю, решительно ткнула.
Ошеломленный Кондрашов не донес фу-
ражку до головы.
— Да ты что, Дарья Николаевна? Да ты
понимаешь, что говоришь?!
— Я-то понима-а-аю, — протянула Комар-
кова. — Да вот все ли ты понимаешь?
— Эх, мать честная! — Кондрашов остер-
венело шлепнул себя по колену фуражкой. —
Ох, и устрою я баню болтунам! — Нахлобучил
на голову фуражку, схватил Комаркову за
плечи, прижался лицом к ее голове. — Да я
же, Дарья Николаевна... Да чтобы я тебя дал
в обиду?!
— Не надо, родимый, никому делать зла.
Вон только что меня Мария обидела. А ведь
я сама за нее перед кем хочешь заступ-
люсь.
— Это баптистка, что ли, Авдонина?!
— Не вздумай, Александр Степанович,
хоть словом единым упрекнуть ее. — Комар-
кова погрозила невесомым пальцем. — Лучше
подумай... нет ли в том и твоей вины, что быв-
шая комсомолка баптисткой стала...
Кондрашов потер кулаком глаз, ответил
с угрюмым бесстрашием:
— Подумаю, Дарья Николаевна, крепко
подумаю! — И добавил уже тише, почти про-
сительно: — Только сама не доведи меня до
того, чтобы пришлось еще и за тебя отвечать...
Признаюсь, напугала ты меня сегодня, очень
напугала.
— Я и сама себя напугала...
Отвез Кондрашов старую домой. В садике
молока попили, о житье-бытье потолковали.
И Агафон тут как тут, махорку крошит, нет-
нет да и вставит словцо, к месту поддакнет.
А вечер тихий такой, умиротворяющий. И чув-
ствовала Дарья Николаевна, как ей все
покойнее на душе становится, мягче.
Когда Кондрашов прощался, сказала ему:
— Спасибо, что зашел. Всего часик ка-
кой-то, а полегчало. Кто знает, может, не на
день, не на два полегчало. На-до-о-о-олго.
С год жила Комаркова успокоенная. Все
выше поднималась над обидами с мудростью
человека, побившего на своем веку. Кондра-
шов больше не попадался ей на глаза. И это
прощала: до того ли ему? Правда, как-то ска-
зала ей Надежда Ивановна: «Совсем почернел
наш Александр Степанович. Надорвался чело-
век. Нелюдимым стал...»
Надежда Ивановна часто бывала у Комар-
ковой, про новости рассказывала. Случалось,
про Буянова вспоминала, говорила о нем скупо,
но только хорошее.
А ведь знала старая, что всякое бывало
между Буяновым и Калинкиной, до того до-
ходило, что чуть врагами не стали.
Дал Илларион Степанович Калинкиной обе-
щание: возглавишь колхоз — ни зернинки не
позволю взять сверх плана. Держал слово года
два, а на третий беда заставила обет нару-
шить.
Трудный был год, засушливый, область из
последних сил выполняла хлебопоставки. Чер-
ный от горячих ветров и горя, ездил Буянов
по колхозам, заклинал колхозников еще раз
поглядеть в амбары, чтоб не оставить страну
без хлеба. Было это за несколько лет до тех
знаменитых трех планов. Приехал и в колхоз
«Россия», всех на собрание покликал, даже из
самых дальних бригад.
Догадались колхозники, про что речь пой-
дет, на председателя своего поглядывают: а
ну, ну, что скажешь в ответ, коль заставят,
как прежде, за другие колхозы по хлебозаго-
товкам отдуваться?
Сидит Калинкина в президиуме меж Буяно-
вым и Комарковой, тяжело голову свою руками
подпирает* До собрания отвела Дарью Нико-
лаевну в сторону и сказала непреклонно:
— Если нарушит Илларион Степанович
слово, то я сдержу свое — откажусь от предсе-
дательства. И все, никакие силы меня не оста-
новят. Только-только на ноги начали подни-
маться, люди поверили...
Долго молчала Дарья Николаевна, хотя чув-
ствовала, что Калинкина совета ждет.
— Буду и я заодно с тобой. Поглядим, по
вкусу ли ему наш норов придется.
Говорит старая такие слова, а самой до
боли сердечной Буянова жалко. И чтоб вконец
себя не разжалобить, добавила еще строже:
— Пусть покажет всем людям — не потому
с нами дружбу водит, что глядим ему в рот,
а что и наши слова1 ему не стрекот кузнечика
в поле. Правда, приехал-то он хмурый, злой, а
пусть не вздумает, как на малых детей, цы-
кать иа нас.
С этим чувством и села в президиум, уди-
вив секретаря обкома непроницаемым видом.
Знал бы он, сколько сил ей это стоило. И все-
таки она ни в чем не поступится. И не потому,
что своя рубаха ближе к телу: пусть в конце
концов растолкует, где надо, что из тяжкого
положения только и можно выйти вот так —.
14
шибут, кто невзначай, а кто далеко не без
умысла, словом обидным.
Однажды уселась старая на пригорке неда-
леко от выпаса, приглядывалась к вечерней
суете пастухов, доярок, всю свою жизнь в па-
мяти перебирала: последнее время стало это
для нее любимым занятием. Сядет невдалеке
от стада и все смотрит и смотрит на коров, на
телят. Изредка зайдет в летний лагерь к до-
яркам, поздоровается, поглядит в бидоны, в по-
дойники, покорит, если увидит что-нибудь не
по ней, и опять уйдет в сторонку.
Доярки поглядывали на ее сухонькую за-
стывшую фигурку с сочувствием, а то и с тре-
вогой, иные даже с невольным суеверным стра-
хом. «Ну что она сидит и сидит, всю душу вы-
мотала...» — «А если она коров наших до пя-
того колена знает. Может, вспоминает праба-
бушку твоей Пеструхи. У нее вся жизнь в
этом...»
Так порой спорили доярки.
И вот одним погожим вечером бросила сво-
их коров на вечерней дойке баптистка Мария
Авдонина и медленно пошла к Комарковой.
Остановилась перед ней, темная ликом, помя-
тая, неряшливая, тихо сказала:
— Шла бы молиться богу. Чего сидишь,
будто идол каменный. Или мало нам твоего
чугунного?
— Ты про чего баишь?— не меняя позы,
спросила Дарья Николаевна, разглядывая Ма-
рию с какой-то безысходной жалостью.
А для такого чувства у старой было немало
причин: ведь она знала Марию совсем другим
человеком, и было это в далекой молодости.
Когда-то Дарья Николаевна ходила по пятам
отчаянной комсомолки, красавицы Марии, хотя
была намного старше ее, и, казалось, готова
была на нее молиться. В Марии была ее вера,
надежда. За Марией она готова была идти в
огоны и воду.
И кто бы мог подумать в ту пору, что прой-
дут годы и сгорит прежняя Мария, народится
другая, будто в немыслимо злую насмешку
станет поклоны отбивать лютому своему врагу
Кириллу Почушкину.
— А я про то баю, что ты в гордыне своей
уже не можешь утешиться одним чугунным
идолом — второй тебе подай.
— Не пойму чтой-то, — мрачно лукави-
ла Дарья Николаевна, снедаемая горьким не-
доумением, обидой, жалостью и к себе и к
Марии.
— Да чего же не понять? Сидишь истука-
ном, только того и не хватает, что подставки
под тобой да надписи золотом.
— A-а, вон ты про что,— так и не возму-
тилась старая, только еще печальнее стали ее
глаза.— А помнишь, Мария, как в молодости
я что тень за тобой ходила?..
— Не помню! — резко вскричала Мария
и взмахнула нелепо руками. Ну кликуша кли-
кушей. — То, что было, я трижды прокляла. И
тебя прокляну, лучше не напоминай.
— Учит, учит тебя Почушкин смирению,
любви к ближнему, а на деле на весь белый
свет науськивает. Это ж надо, самое лучшее
в твоей жизни — молодость, память о ней за-
ставил возненавидеть.
— Возненавидь гордыню в себе, как змия
осьмиглавого, и тогда душа для бога отворится...
Это я и тебе говорю. Сковырни чугунного идола
с золотой бесовской надписью, да и к запове-
дям божьим обратись. Тверди их денно и нощ-
но. Огнем выжигай ? себе скверну. Сковырни,
говорю, идола!
— Памятник, может,- и вправду сковырну.
Уж больно допекли вы меня, люди благодар-
ные...
Дальше надо было говорить про бога. Но
не могла Дарья Николаевна говорить о нем ни
хорошо, ни плохо. Сама когда-то в него чуть не
уверовала, когда оставалась одна с «похорон-
ками» да со сверчком под печкой.
— Памятник, может, и сковырну, — глядя
каким-то прощальным взглядом на закат, по-
вторила старая. — Иди, Мария, иди к коровам
своим.
— Уйдешь ты — пойду и я.
— Ишь ты какая! Узнаю непокорную. Ка-
кая же ты баптистка? Только и я не овечка сми-
ренная. Иди-ка управься с коровами да и опять
ко мне. Я тебе расскажу, как твой Почушкин
когда-то учительницу до петли довел.
— Сгинь вместе с наветом своим! — снова
вскричала Мария и вдруг почти побежала прочь,
словно боясь, что Дарья Николаевна и вправ-
ду раскроет ей страшную тайну.
Комаркова после встречи с Авдониной на-
столько забылась, что не услышала, как по-
зади нее остановился «газик», из которого вы-
шел секретарь райкома Александр Степанович
Кондрашов.
— Здравствуй, Дарья Николаевна! Ты-
что это тут комарье кормишь?
— А комары меня не трогают, — сказала
старая, не отвечая на приветствие. — Вон люди
говорят, что я уж совсем и не живая. Идол я
чугунный, Александр Степанович.
Кондрашов один раз, второй стукнул об
руку парусиновой фуражкой, немало озадачен-
ный словами Комарковой.
Почувствовав его замешательство, Дарья
Николаевна, охая, поднялась, потрогала обе-
ими руками затекшую ногу, медленно выпря-
милась.
пробор на голове и сказала как можно более
уважительно:
— Хорошо, что не тем живешь, чтоб на-
чальству сию минуту всласть угодить. Есть
такие. А потом сладость эта горькой редькой
для всех оборачивается, и прежде всего нера-
зумному начальству. Одно тебе скажу — Буя-
нов не такой. Не надо ему твоего угождения.
Потому и сказал, чтоб поступала, как совесть
велит.
— Что ж, поживем — увидим...
Буянов и вправду в новом шестидесятом
году готов был Калинкину на руках носить.
Она да Денис Денисович Ганин с языка у него
на всех совещаниях не сходили, так и называл
их честью и совестью всего колхозного кресть-
янства Азанщины.
Э, бежит, бежит время, когда это было.
Одно хорошо, что оказалась за Калинкиной, за
Денисом Ганиным правда, а стало быть, и
за Буяновым, знал он, что говорил, когда
так высоко, в чести председателей этих воз-
вышал.
— Говоришь, почернел Кондрашов, извел-
ся? — спросила Дарья Николаевна вроде бы
не совсем в ладу со своими думами. А там
кто его знает, может, и в ладу: уж больно Кон-
драшов ей чем-то Буянова напоминал, не слу-
чилось бы и с этим беды...
— Не точит ли его какая болезнь? — отве-
тила вопросом на вопрос Надежда Ивановна и
вдруг заторопилась домой. — Ну, я пойду, а
вы тут не слишком горюйте. Знаю, донимают
вас болтуны, ну да собака лает — ветер от-
вевает...
— Кажись, поутихли маленько, — сказал
Агафон и на калитку опасливо покосился: не
стучится ли какой гость из тех, кто всегда
с карандашиком да книжечкой записной?
А назавтра и вправду постучались...
Впустила в свой дом Дарья Николаевна не-
жданных гостей — Лосева и еще незнакомого
ей человека, писателем назвался.
Писатель все улыбается, а зубы-то белые-
белые, и обходительный такой, в глаза прямо
смотрит, пошучивает осторожненько, ни одного
словечка опрометчивого.
И растаяла Дарья Николаевна, даже на Ло-
сева стала дружелюбно посматривать, хотя и
не очень любила его. И то правда, что попри-
выкла к журналистам, уж так, бывало, ей до-
кучали, сердилась, когда без удержу сладкое
пели про нее, а все равно добром вспоминает,
были среди них и хорошие, вдумчивые люди.
Кто знает, может, и этот такой — Игорь Завя-
J6
гин. Что ж. на. гляди, коль этак-то сноровисто
подластился, гляди, что там на сердце у нее,
надо же в конце концов, как набухшей туче,
ливнем пролиться.
И рассловоохотилась старая. А писатель все
про Буянова выспрашивает, как да что он ей,
чем в душу запал. Блокнотик достал, строчит
быстро-быстро, с прихмыкиванием: видал, ин-
тересно-то как! И Лосев свой блокнотик до-
стал, как-никак тоже газетчиком стал, чудно,
право.
Ну да пусть, пусть карандашиком порабо-
тает, может, и вправду на новой стезе челове-
ком станет.
Угощала Комаркова гостей так, как давно
уже никого не угощала.
А они... господи, как она могла обмануться,
не почуять подвоха? Они на второй же день
в районном клубе такое про нее устроили не-
хорошее разговорище! Мифом назвали, химе-
рой. Что за миф да химера такая — бог его
знает, непонятные какие-то слова. Но чувст-
вует старая, ой и обидные это слова, очень
обидные. Сама Дарья Николаевна не была на
том разговорище, но уж нашлись люди, рас-
сказали, как было; может, что и приврали, а
может, кое-что до конца не докумекали — все
это, поди, еще куда посрамнее.
С тех пор и навязался Дарье Николаевне
один и тот же сон: везет она за собой санки
по белому-белому снегу, к памятнику своему
путь держит. А путь тот почему-то долгий,
долгий, и ноги как ватные. Она все идет да
идет, за сердце хватается. Вот и памятник на
земле лежит, глазами неподвижными в небо
смотрит. И так и сяк подходит к нему Дарья
Николаевна, все на саночки взвалить норовит,
а он опять на снег сползает. Вот уже и Агафон
откуда-то взялся. Кряхтит Агафон, помочь но-
ровит, а памятник никак на санки не уклады-
вается, малы они, что ли...
А когда сон этот и во второй и в третий раз
явился, вдруг Буянов привиделся. Потный весь,
конфузливо усмехается, голову на морозе об-
нажил, все от испарины ее руками вытирает
и вытирает. «Помоги, — просит его Дарья Ни-
колаевна, — помоги, родимый, идола этого чу-
гунного с глаз людских увезти». А он еще
пуще от испарины вытирается, и глаза пот ему
заливает. «Сейчас, говорит, помогу, сердце
что-то сильно зашлось, дай отдышусь хоть
маленечко».
Просыпалась Дарья Николаевна вся в хо-
лодном поту, Агафона будила, толковала про
сон. А он крестился, с кровати вставал, капли
сердечные дрожащими руками в ложечку из
пузырька отмеривал.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
На пути в Зародное Соколов попросил оста-
новить автомобиль у озера, километрах в пяти
от села Вознесенское. Оглядел стог сена, ша-
лаш косарей и сказал:
— Вот где заночевать бы...
— А за чем дело стало? — спросил Бра-
таш, уже прикидывая, где лучше развести ко-
стер.
Анатолий Петрович мысленно представлял
село Вознесенское. Где-то в одном из домов
Светлана, если не увез ее вчера домой старик
Ганин. «Не хватало еще, чтобы ты и здесь
показался ей на глаза», — подумал Соколов и,
кинув быстрый взгляд на Браташа, как бы
боясь, что он разгадал его мысли, пошагал
к озеру.
Под стогом зашевелилось сено, и перед Бра-
ташом предстал Семен Титыч Авдонин, весь
в сенной трухе, с распаренной усатой физио-
номией.
— Фу, чуть не задохся, — сказал Авдо-
нин. соображая, где он и что с ним происхо-
дит. И вдруг рявкнул: — Здравья желаю!
Шумно отдуваясь, полез руками в сено,
нащупал кирзовые сапоги, вытряхнул из них
труху, обуваться пока не стал.
— Вот ить, прилег на секунду и вмиг, то-
ись, как есть солнце сморило. — Натянул са-
поги. — Баба даже приснилась.
— Твоя?
— Что ты! Молодка какая-то, ликом вроде
бы Любка Силантьева, а энтим, — обрисовал
в воздухе обеими руками фигуру согласно
своим мужским вожделениям, — Соня Касья-
нова.
— Помню, помню этих молодок, гибрид
получился у тебя что надо, — пошутил Бра-
таш. — А скажи, мичуринец, если мы на об-
ратном пути тут заночуем — в озере этом рыбы
на уху наловим?
— Да я вам наловлю на десятерную уху!
В крайнем случае петуха в котел, а то вполне
возможно, тоись, и поросенка.
— Нет уж, поросенка лучше не надо.
— Сварганим уху в натуральнейшем виде!
Это заявляю тебе я, гвардии сержант. Только
прикажите, к какому часу.
Браташ поднес к глазам часы.
— Приказывать не смею, а просить буду.
На всякий случай припаси рыбки так часам
к восьми вечера.
— Будет исполнено! — Увидев, что к стогу
от озера идет Соколов, Авдонин вытянулся,
прищелкнул сбитыми каблуками. — Здравья
желаю, товарищ первый секретарь обкома!
— Ия тебе желаю здоровья. Ты что это
храповицкого задаешь при таком высоком солн-
це? Или трудился в ночную смену?
— Никак нет! Ни на лугах, ни, тоись,
в стогу потрудиться прошлой ночкой, как го-
ворит мирихлюцдя Почушкин, не сподоби-
лось, — ответил Авдонин, подрагивая рыжим
усом в бесовской усмешке. И вдруг схватился
за голову. — Мать честная. Надюха-то меня
на вилы поднимить, потому как сено приказано
мне стоговать.
— Строга Надежда Ивановна? — спросил
Соколов.
— Ух и донимаить меня Надюха!
Из-за стога вышел Кондрашов, спросил
раздраженно:
— Какая она тебе Надюха?
— Ну, тоись, Надежда Ивановна. Со свету
меня сживаить. Вчера при всем честном на-
роде объявила, что лучше меня никто стога
вершить не умеить.
— Семен Титыч, дорогой, так где же ло-
гика? — весело спросил Браташ.
— Так ить я ее, Надюху-то, наскрозь вижу,
бабской хитростью покорить меня хочить.
А сама Марию от меня так и отдираить, так и
отдираить.
— Добра она твоей Марии желает, — ска-
зал Браташ.
— Добра?! — взвился Авдонин. — Добра?!
Вчера пришел к ней в дом, под мухой правда,
умолял: не дури голову Марии, не восстанав-
ливай агрессивным манером против законного
мужа. Верите, слезами перед Надюхой... —
глянул опасливо на Кондрашова, поправился,
прокашлявшись: — тоись е смысле перед На-
деждой Ивановной, обливался. А она в ответ
то брови супить, то хохочить, — приложил сла-
дострастно растопыренные пятерни к груди, —
аж вот за энти умопомрачительные места хва-
тать себя от хохоту.
— А не помрачается ли ум у тебя, Семен
Титыч, когда грешно на председателя своего
поглядываешь? — спросил Браташ.
— Я?! Грешно на нее поглядываю?! — изу-
мился Авдонин и зачастил в одно дыхание: —
Тень бы на яе плятень, град на крышу, де-
готь на ворота, козла в полюбовники, дым не
через трубу, а совсем в обратном направлении,
и вместа памады — мазь калесную!
— Сбавь обороты! — приказал Кондра-
шов. — Меры в шутках не знаешь.
— Есть сбавить обороты! — Авдонин вски-
нул ладонь ребром к виску. Вспомнив, что он
без фуражки, спрятал руку за спину. — Ив
смысле меры критика, тоись, вполне справед-
л
ливая. Не рассчитали мои дорогие родители,
чертолом родился, чертоломом помру.
Анатолий Петрович улыбнулся, пощупал
бицепсы Авдонина:
— Могуч. А от дела, судя по всему, от-
лыниваешь.
— Тоись я?!
— Да, да, ты! — подтвердил Кондратов
с прежней суровостью.
Авдонин задержал на нем вдруг посерь-
езневший взгляд, пожал плечами:
— Что ж, я пойду, я свое исполню. —
Подошел тк стогу, взял вилы, вскинул их на
плечо и пошагал вдоль озера в ту сторону,
где в горячем мареве колыхались стога се-
на, вокруг которых двигались разнаряженные
бабы.
Браташ долго наблюдал за этими блуждаю-
щими красками. Знойное марево размывало,
дробило разноцветные пятна, то вширь растя-
гивало их, то ввысь. Перегретый воздух, на-
полненный запахами привядшей травы и уже
высушенного, раскаленного сена, казалось, был
осязаем на ощупь, вот еще сильнее обольет
землю июльское солнце и все живое поплывет
над лугами, как по воде. Да и не только жи-
вое, вон стога сена уже оторвались от стоговищ
и повисли над землею, и казалось, что приз-
рачные их силуэты размывает струящимся
маревом. Порой в это почти звенящее мерца-
ние врывались стремительные всплески сине-
вато-мглистого света, и тогда то один, то дру-
гой стог рассекался на части. И думалось Бра-
ташу: какая во всем этом необузданность
фантазии, какая страсть, словно одержимый
художник ищет все новую и новую компози-
цию, яростно смывает одно за другим свои
создания, неистово пробиваясь к какой-то ве-
ликой истине, чтоб через постижение сиюми-
нутного, быстротечного все-таки заглянуть
в вечность.
Авдонин размеренным шагом бывалого пе-
шехода, знающего, что такое дальние дороги,
входил в этот фантастический, еще до конца
не устоявшийся мир, словно собирался навести
там должный порядок, все привести к равнове-
сию и устойчивости.
И хотелось Браташу забыть о прегрешениях
этого человека, бывшего солдата, гвардии сер-
жанта, хотелось увидеть его в недавнем прош-
лом, когда от него и миллионов сынов России
зависела судьба Родины, судьба человечества.
А ведь был он, судя по многочисленным награ-
дам и рассказам очевидцев, солдатом отваги
отменной. Увидеть бы, схватить хоть на один’
миг лик его, глаза, когда ничего в нем не было,
кроме святой ярости. Увидеть бы, каков он
был, когда душа его возвышалась до самоот-
/
речения — умру, а смерть одолею... Но чтоб
увидеть это в нынешнем Авдонине, который
уже порой и сам не верит, что душа его спо-
собна была на такие взлеты, нужен глаз куда
совершеннее, чем линза фотографического
устройства.	'
А Семен Титыч между тем входил в потре-
воженный мир, постепенно превращаясь в ве-
ликана. И Браташу представлялось, как этот
человек входил не в знойное марево в благо-
словенную сенокосную пору, а е мир,- искоре-
женный, перевернутый чудовищно злой волей
разрушителей. Шел великаном по планете Ав-
донин, и оставались за его спиной государства
и народы. Да, он и умирал, Авдонин, и при-
нимала его чужая земля. И теперь там тоже
цветут луга и выходят в благословенную сено-
косную пору косари, и многие из них еще
помнят, как прогонял Авдонин, русский
советский солдат, смерть с ее неумолимой
косою.
Браташ очнулся от голоса Соколова:
— Ну что ж, по коням.
Встретила Комаркова незваных гостей у ка-
литки своего двора. Пронаблюдала безучастно,
как вышел из автомобиля Соколов, поклонился
ей. На Кондрашове взгляд ее чуть-чуть по-
теплел. А на Лосева глянула мельком, брезг-
ливо поморщившись, и больше на него не смот-
рела. Не обращала ни малейшего внимания и
на Браташа.
Гости стояли по одну сторону калитки, а
Комаркова по другую, и не было похоже, что
она собирается пригласить хоть кого-нибудь
в дом.
— Ну что, памятник пришли сковыри-
вать? — вроде бы даже деловито, как о чем-то
само собой разумеющемся, спросила она, не
отвечая на приветствия. — Коли так, то с бо-
гом. Я вам мешать не буду.
Соколов молчал. Был он настолько подав-
лен, что Дарья Николаевна невольно остано-
вила на нем раздумчивый взгляд, как бы в чем-
то колеблясь.
— Ну зачем же так, Дарья Николаевна? —
несмело спросил Кондрашов, вытирая платком
вспотевший лоб. — Ты бы хоть во двор пу-
стила...
— Так чего ж людей от дела отрывать.
Агафон! — властно покликала Комаркова. —
Дай лом или чего там, лопату, что ли...
Уплыла туча, какое-то время заслонявшая
солнце, и сразу обдало обморным зноем, от
чего стало всем еще тягостнее. Из глубины
сада выглядывал весь в белом Агафон. Взгляд
его был смутен от жары, злости и обиды. Вдруг
18
старик нагнулся, схватил ком земли и понуж-
нул купавшуюся в пыли курицу. Закудахтала
перепуганная курица. И было что-то древнее
в этом кудахтанье, пугающее, помимо воли за-
рождалась в потемках сознания суеверная
мысль: «Не накликала бы хохлатка беды».
— Чтоб тебя разорвало! — не выдержал
Агафон и снова запустил в курицу ком земли.
А Дарья Николаевна смотрела чуть повыше
голов гостей, словно ее занимало что-то в зной-
ной дали, подернутой мглистой дымкой. Тя-
гость молчания была такой же немилосердной,
как и палящее солнце. Надо было что-то го-
ворить.
И тут шагнул к калитке Лосев, широко раз-
вел руками: вот он я» открытый и беззащит-
ный, бейте, если у вас не дрогнет рука. Низко
поклонился и сказал с круто закипевшей сле-
зой, пробившейся в голосе:
— Прости меня, Дарья Николаевна. Ну,
хочешь, на колени встану.
Комаркова вскинула голову, словно бы на-
ставляя чуткое ухо на недоступную для всех
остальных волну, чтобы удостовериться: точно
ли и на сей раз ее так бессовестно обманыва-
ют? А когда удостоверилась в самом худшем,
закрыла на мгновение глаза, переждала, когда
вернется отхлынувшая кровь, и сказала, будто
отвешивая пощечину:
— Ты все можешь. И на колени встать, и
плюнуть мне в глаза.
— Да гони ты его, Дарья! — вдруг закри-
чал Агафон и пошел напролом через сад, ца-
рапаясь о ветви яблонь. Почти оттолкнул жену,
рванул калитку, подскочил к Лосеву, не столь-
ко страшный, сколько трогательный в своей
ярости: такой, если не уйми его, схватится за
сердце и упадет замертво.
— Ты что?! Ты зачем сюда заявился?! —
вопрошал Агафон.
— Прости, отец! — выдохнул Алексей Ти-
мофеевич, и был он, казалось, беспредельно
искренним в своем раскаянии.
— Сатана тебе отец, а не я! — закричал
Агафон, приплясывая перед самозваным сы-
ном. В сравнении с Лосевым, с его завидной
статью, старичок выглядел особенно щуплым и
ветхим. И оттого ярость Агафона казалась жут-
кой, против нее не было никакой защиты, —
принимай ее как само возмездие, коль есть
в тебе хоть капля совести.
— Да ты что, Агафон? — наконец не вы-
держала Дарья Николаевна. Распахнула на-
литку, подошла к мужу. — Пойдем, родимый.
Пойдем...
Агафон сразу присмирел, пошел неверными
шагами, придерживаясь за плечо супруги. А спа
все приговаривала:
г- Пойдем, родимый, я тебе капли, полежи
в холодочке...
Комарковы скрылись в доме. Над плетнями
своих дворов неподвижно нависали соседи —
больше старики, старухи. Соколову было не по
себе от их бесстрастности. Дверь за Комарко-
вой закрылась. Не исключено, что она не вый-
дет из дома и час и два. И уже не над плет-
нями, а над душой висят бесстрастные старики
и старухи. Немедленно убраться отсюда? Нет,
это немыслимо.
Анатолий Петрович распахнул калитку. Вы-
шла из дома и Комаркова. Стариков и старух,
нависших над плетнями, словно ветерком кач-
нуло.
Соколов медленно закрыл за собой калитку.
Не велик двор, не так и много шагов к порогу
дома Комарковой, да вот не всегда измеряется
дорога шагами. Не мало существует слов, ко-
торые говорит человек, идущий в гости к дру-
гому, есть даже такие, лучше которых и не
придумаешь для подобного случая: незваный
гость... Э, лучше и не досказывать. А почему?
Произнеси их с извинительной шуткой — гля-
дишь, и выстроится незримый мосток. Но если
бы не казались Соколову эти слова такими
расхожими...
Спрятав руки под фартук, Комаркова не-
проницаемо наблюдала за Соколовым. Она и
сама не могла понять, чего больше в ее душе —
прежнего уважения, доброжелательства к это-
му человеку, с которым как-никак считался сам
Буянов, или недоверия и даже враждебности
к нему. Вроде бы она уже все сказала в первую
минуту встречи с незваными гостями, опреде-
лила к ним свое отношение, а вот теперь дони-
мают сомнения: не слишком ли круто себя
повела?
Когда между двумя людьми очень трудный
разговор назревает, то, бывает, самое главное
выявляется совсем без слов. Только тут уж
надо глаза в глаза. Уж кто-кто, а Дарья Ни-
колаевна знает, в чем таится сила того бес-
словесного языка. На долгом своем веку не
один раз убеждалась: не всем бог дал тот язык,
иные — немее немого.
А этого, который не просто идет, а упрямо
надвигается со всем своим тяжким, — этого
немым не назовешь, и взглядом он не виляет.
В чем же он так чистосердечно сознается? Не
в том ли, что понимает, насколько не всесиль-
ный он, такой же, как все, смертный и греш-
ный, и что будет ему поделом, коль услышит:
вот бог — вот порог.
Что ж, это уже хорошо, это не вынужда-
ет ее, старую, идти наперекор, тут следует
понять, послушать. Пусть, пусть войдет в
ее дом.
19
— Просим, Анатолий Петрович, отобедать
с нами, — вдруг пригласила она.
Приостановился Соколов и сказал своим
бессловесным языком: боюсь подвоха.
— Просим, — повторила старая уже с не-
которым смущением: дескать, что поделаешь,
не очень-то приветливо поначалу я повстречала
вас, как тут вам не испугаться подвоха.
И когда Соколов оказался рядом, глянула
Дарья Николаевна в сторону калитки, пома-
нила рукой:
— И ты, Александр Степанович, тоже иди.
Добрым людям всегда рады.
А про Лосева и Браташа словно и забыла,
нет их перед ее глазами, нет, и все тут.
— Вот так, Евгений Николаевич, вход нег-
рам и собакам в сию обитель народной под-
вижницы строго воспрещается, — сказал Лосев.
— А может, подлецам и болванам?
— Не думал, что ты такого нелестного
мнения о себе, — съязвил Алексей Тимофе-
евич.
— Да нет, Лосев, дело в том, что мне за
других отдуваться приходится.
— Понимаю, Завягина имеешь в виду...
— Ну, ну, гадайте, — сказал Браташ и
медленно пошел по улице, глядя себе под ноги.
Услышав позади быстрые шаги Лосева, при-
остановился.
— А мне что делать? — спросил Алексей
Тимофеевич, ткнув пальцем себя в грудь.
Браташ какое-то время разглядывал Лосева
с недоброй блуждающей усмешкой, наконец
сказал:
— Мемуары писать. Мемуары пострадав-
шего от культа личности Дарьи Николаевны
Комарковой.
Оглядевшись по сторонам и заметив кое-где
у плетней народ, Лосев ответил негромко, но
с бешенством:
— Пойдите все вы к чертовой матери! До-
катились. Приехали целой делегацией на пок-
лон к сумасшедшей старухе.
— А ведь минуту назад вы так искренне
собирались стать перед ней на колени...
— От такой жизни до всего дойдешь.
И сковородку раскаленную лизать станешь,
если эта колдунья подсунет. — Лосев вдруг
схватил Браташа за плечи, потряс. — Ну что,
что мне делать, Евгений? Меня же в шута
превратили, в козла отпущения!
Выждав, когда Лосев уберет руки, Браташ
сказал:
— Ничего вы не поняли. Видно, не да-
но. И боюсь, что я тут ничем не смогу вам
помочь.
— Ну что ж, и на том спасибо. — Лосев
глянул в накаленное небо, засунул руку под
сорочку, к сердцу, добавил тоскливо: — Уехать
мне надо отсюда за тридевять земель. Уехать
туда, где меня никто не узнает.
— Не скроетесь, Лосев, узнают и там.
— Ах, как все это надоело, — почти про-
стонал Лосев и пошагал прочь, у гну в голову,
вытирая платком мокрую багровую шею.
«Вот он, герой Игоря Завягина, — размыш-
лял Браташ, глядя на Лосева. — И надо же
было ему по иронии судьбы выбрать именно
этого человека...»
Приметив у плетня одного из дворов ска-
мейку под густой тенью вяза, Браташ присел.
Так, значит, не поверила тебе Комаркова, в дом
не пустила. Видно, для нее что Завягин, что
Браташ теперь одно *и то же. Прискорбно, ко-
нечно. однако все это так и есть.
Да, если бы сейчас очутился перед глазами
Игорь Завягин — было бы что ему сказать.
Браташ отчетливо представил себе холеное
лицо Завягина, его тоненькую ухмылочку, вы-
сокомерное сочувствие в темно-серых чуть на-
выкате глазах, мол, понимаю, обидно тебе, да
что я сделаю, если эта старуха по недомыслию
своему поставила между нами знак равенства.
Зной донимает все сильнее, даже здесь, в
тени. «Как хочется пить. Постучать в дом,
что ли?»
Во дворе послышался чей-то голос. Браташ
встал, открыл калитку.
— Никак зятек Кузьмы Силантьева? — спро-
сила старушка, повязанная белым платочком.
— Здравствуйте, мама. Нет, вы ошиблись.
Просто прохожий. Напиться прошу.
— Сейчас, сейчас, сынок, я тебе молочка
принесу. А я-то думала, зять Кузьмы Си-
лантьева.
Проворная, совсем еще легкая На ногу, во-
шла в дом, вернулась с золотистым кувшином.
— На, испей. Ишь как тебя солнышком-то
спарило.
Браташ принял кувшин. И прежде чем при-
пасть к нему, мгновение-другое смотрел в лицо
старушки. А глаза-то у нее синие-синие, сочув-
ствием лучатся.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Авдонин спешил к озеру, у которого обе-
щал утром Браташу все приготовить для ухи
к восьми часам вечера.
В одной руке Семена Титыча ведро, в дру-
гой — топорик. Времени было куда больше,
чем восемь вечера, вон уже и солнце за стога
прячется. Авдонин боялся, что появится у озе-
20
ра слишком поздно: не дай бог, уже уехали
гости куда-нибудь в другое место.
За день Семен Титыч порйдком намаялся.
Сегодня он и сам удивился, сколько удалось
ему уложить, утоптать сена в стога. Давно так
по-молодому, вольно не работалось. Неужели
потому, что Надюха нет-нет да и поглядывала
на него совсем по-другому? Мягко так погляды-
вала, с прищуркой. Даже Мария заметила, по-
смурела, губы поджала — вот горе-то, видно,
все-таки возревновала.
Эх, Мария, Мария, лучше бы и не показы-
вать тебя на люди. Все бабы, девки на сенокос
вырядились, как на свадьбу. Юбки, кофты —
сплошная радуга, дух захватывает от красо-
тищи такой. Рыжая голова Семена Титыча как
подсолнух, так и поворачивается, будто на сол-
нышко, то в одну сторону, то в другую, где
баба поярче. Одна Мария черной, потрепанной
галкой на лугу бродит. Юбка на ней драная,
да еще свитер засаленный на себя натянула
в такую окаянную жарищу.
А какая девка когда-то была! Женихов
сколько сваталось к ней! Как это удалось ему
всех отшить от нее? Нельзя сказать, чтоб и
в ту пору он был красавцем. Правда, веселым,
озорным был, отчаянным заводилой. Когда по-
явился в колхозе духовой оркестр — обучили
Семена дуть в самую огромную трубу, так ба-
сил, что коровы по всему селу в ответ ревом
исходили и собаки лаем давились.
Эх, веселая была жизнь! Что ни говори,
налаживалась жнтуха в Вознесенском. Свадь-
бу Семену и Марии всем колхозом справляли.
Развеселую свадьбу. И пили, и пели, и цве-
тами все вокруг усыпали.
И вдруг война.
Писал Авдонин жене с фронта часто, при
любом подходящем случае. Согревал под серд-
цем слова нежные, а до языка доходили только
самые грубые: не верил, что жена блюдет себя,
как солдатка верная.
Когда вернулся Авдонин с войны, то вошел
в дом так, будто ворвался с гранатой во вра-
жеский блиндаж. Оглядел сумасшедшими гла-
зами все углы дома, нет ли чужих следов, и
только потом сразу обмяк, обнял обмершую
жену и заплакал.
Жестоко испытывал Авдонин жену, выве-
дывал, как жила она без него. Ничего плохого
узнать не мог. И все равно не верил. А Мария,
счастливая оттого, что муж вернулся целехонь-
кий, да еще при стольких орденах и медалях,
сносила все его пытки, ждала с терпением под-
вижницы, когда же он уверится в ее предан-
ности и наконец остепенится. Чтобы погасить
недобрый огонь в его распаленной душе, усту-
пала то в одном, то в другом, не замечая, как
постепенно блекнет; когда убедилась, что муж
по вдовам пошел, совсем почернела от горя и
невыносимой обиды.
Потом подкрался к ней Почушкин...
При одной мысли об этом человеке Авдо-
нин так рассвирепел, что саданул ведро оземь,
показалось мало, пнул еще ногой. Покатилось
ведерко, жалобно звякая, под гору.
У шалаша на озере никого не оказалось.
Это окончательно испортило настроение Авдо-
нину. «Ишь какие, подождать не могли, да еще
трепачом, поди, обозвали. Сказал Сержант, что
явится с рыбой, — значит, точка, такую уху
сейчас закатил бы».
Семен Титыч попробовал взобраться на стог,
чтоб полежать на сене, поглядеть на звезды,
успокоиться. И все, как назло, соскальзывал.
Рассвирепев, отошел от стога, разбежался и
вмиг оказался на верхушке, сам удивляясь
своей прыти: выкинуть на такую высоту около
ста килограммов живого веса — это вам не шу-
точки. Приложил руку к сердцу, проследил,
как постепенно утихали гулкие удары. И что-то
такое важное выверял в своем настроении по
этим ударам, что даже дыхание затаил, томясь
в догадке: какой его бес так сильно донимает?
Сердце стало биться ровно, а все-таки есть
в нем какая-то ненормальность. Ноет, тоскою
заходится, наконец догадался: это все еще мо-
лодость вспоминается.
Вот подсолнух встал перед глазами, что оос
в палисаднике Марии. А на подсолнухе том —
шмель. Семен терпеливо ждет Марию в воск-
ресный день, а она не торопится, характер же-
ниха испытывает. Ну, ну, пусть испытывает.
Ему и ждать преудивительно сладко. Вот утк-
нулся .бы прямо носом в желтую пыльцу раз-
веселого подсолнуха, только не хочется прого-
нять этого полосатого черта, пусть себе копо-
шится трудяга шмель, ему пыльца, а Семену
по осени достанутся семечки.
Не дождался Авдонин от того подсолнуха
семечек, ушел на войну. Так и не знает, кто
же открутил подсолнуху голову.
Да, странно былое на память приходит.
Какими-то отдельными вспышками. Вот к чему
бы вдруг припомнился запах деготка на сапо-
гах? Ну просто смех и грех. Да так явственно
припомнился, что Сержант с превеликим удо-
вольствием сапанул носом, даже кулаком до
слез потер его. Эх, какие он справил себе пе-
ред войной сапоги, из юфти, навытяжку. Го-
ленища длиннющие. Подошве — износу нет.
Танцуй сколько хочешь, за девками гоняйся.
Правда, тяжеловаты немножко, не то что
21
— Я и есть, Семен Титыч.
— Али из города погостить приехала?
— Да нет, Семен Титыч, я тут живу. —
Вгляделась в заокские дали, будто сама удив-
лялась: и вот с такой красотой я хотела рас-
статься. — Думала-гадала, опять гадала и ду-
мала — не уеду. Говорят, техникум садовод-
ческий на тот год в Вознесенском, от-
кроют.
Дальше идет Семен Титыч и вдруг останав-
ливается перед обыкновенной водопроводной
колонкой. Приосанился, словно солдата по-
встречал, отдающего ему, Сержанту, честь,
потом вокруг колонки обошел, на рычаг нажал,
ладонь под струю подставил, как бы хотел удо-
стовериться: точно ли это вода, которую бабы,
бывало, на коромыслах таскают не перетаскают?
Хлебнул с ладони, прислушался, как первей-
ший дегустатор, присел на бугорок, на колонку
смотрит и не то приговаривает, не то припе-
вает: «Думала-гадала и еще, стал быть, нао-
борот — гадала и думала...»
— Эх, Надюха, Надюха! — уже почти сто-
нет Авдонин на стоге, отогревая вздохом глу-
боким и еще одну звезду. Стонет от полно-
ты душевной, от ясности в голове, а еще от
грусти. Черт ее знает, не уходит щемота из
груди, и все тут: утекли, утекли-то ведь мо-
лодые годочки...
Удивительное это дело сидеть в темноте у
костра и на огонь смотреть. Авдонин решил,
что даже не будет уху варить, леший с ней,
с ухой, если бы угостить кого — дело совсем
другое. А так лучше еще раз все в башке ду-
мами, как водой родниковой, промыть, да и хва-
тит дурака валять, надо прожить остаток жиз-
ни, как человеку положено. Марию бы, Ма-
рию за душу тряхануть, чтоб аж смех из
ее глаз брызнул вместе со слёзами не-
горькими.
Неожиданно, будто из-под земли, выросла
у самого костра Надюха. Сержант глаза про-
тер и вроде бы даже чуточку испугайся: наваж-
дение, да и только.
— Что, Семен Титыч, не ждал?
Струхнул даже маленько, — признался
Авдонин. — Ить что было, снжу и слушаю, как
это вы, бывалыча, с Марией «Ничто в полюш-
ке» распевали...
Надежда Ивановна поискала глазами, на
что бы присесть, не нашла, осторожно опусти-
лась на колени.
— Не думала, что могло тебе такое вспом-
ниться.
3 Роман-гавета № 8 .
— А почему не думала? Считаешь, Сер-
жанту окончательно память, а заодно, тоисть,
и совесть фугаром жизни несообразной от-
шибло?
— Неужели кой-чего еще осталось?
— Ой, Надюха, не задирай, опять как
кошка с собакой сцепимся!
— Ну, ну, не буду. Внжу, что-то с тобой
непонятное происходит, сама к тебе незаметно
оттаяла... У тебя деньги с собой есть? — не-
ожиданно спросила Надежда Ивановна.
Авдонин машинально похлопал по карманам
широчайших галифе:
— Ни копеечки.
Надежда Ивановна полезла в карман цве-
тастого платья, достала несколько десяток.
— Завтра слетай в Мшарск, можешь взять
мой мотоцикл. Зайди в магазин, подойди к за-
ведующей. Мы с Лизой вчера кое-что для Ма-
рии подобрали, я-то знаю, какой наряд ей пой-
дет. Выкупи все как есть. И сам, слышишь,
сам отдай Марин. Если слов хороших не най-
дешь — лучше никаких не говори.
— Тоись в каком это будет смысле?
— Вот в таком. Вспомни, как она сегодня
на сенокосе в свитере парилась. За что ей та-
кая пытка?
— А если она мне все в морду швыр-
неть?
— Не швырнет. Но если и случится такое,
подними и не лайся... вздохнуть, конечно, мо-
жешь.
— Вздохнуть, значитца, дозволяется. —
Сержант набрал полную грудь воздуху, выдох-
нул с шумом, как бы тренируясь. — И дума-
ешь, наряды энти она, дура набитая, на себя
напялить?
— То уже и моя будет забота. — Калин-
кина помолчала, покусывая соломинку, доба-
вила клятвенно: — Мы еще заставим всех ах-
нуть... увидишь, какая она, твоя Мария.
Авдоннн зажмурил глаза, пытаясь предста-
вить немыслимое, потом обмяк, чувствуя, что
сейчас нелепей всего была бы какая-нибудь его
дурацкая шутка. Тихо сказал:
— Хорошо, Сержант исполнить все в точ-
ности. А деньги, конечно, отдам...
— Отдашь, куда денешься. Спасибо тебе,
Семен. — Надежда Ивановна помедлила, словно
гадая, надо ли добавить' и отчество. Добавлять
не стала.— Пойду домой, замоталась нынче,
голова как свинцовая.
Вдруг Авдонин почувствовал, что кто-то
стоит у стога. Приподнялся.
— Кто тут? А ну подь сюда!
Ж
Из-за него, Семы Авдонина, не поехала. Как
знать, может, стала бы Мария знаменитой певи-
цей и глядел бы он теперь на нее по телеви-
зору. Выходила бы такой павой распрекрасной
в длиннючем платье, бриллиантах. Певицы да
артисткй, они умеют долго красоту свою со-
хранять. ..
От мысли этой Авдонину становится на
душе и смешно и грустно.
Но не только песнями славилась Мария.
Была она превеликой спорщицей на всех соб-
раниях, с яростью честь свою комсомольскую
защищала, «прин-ци-пы» отстаивала. Сейчас
спроси у нее про это словечко — поди, уста-
вится, как на француза какого: не пойму, на
каком языке.
А тогда умела Мария какие-то особенные
слова находить, даже забивала в спорах Ки-
рилла Почушкина. Странным был парнем этот
Почушкин. Никто не знал, кто его отец. Счи-
тался приемным сыном сельского попа Ксено-
фонта. Принял поп к себе в прислуги молодую
женщину Авдотью с трехлетним болезненным
мальчиком. Поговаривали, что Ксенофонт знал
эту женщину раньше, нажил с ней сына, вот
этого Кнрюху, потому и приютил в своем доме.
Была Авдотья необыкновенной красоты, но
с душевной болезнью. Нашли ее однажды
в петле на одной из яблонь поповского сада.
Ксенофонта долго допрашивали следственные
органы, выясняли причину самоубийства Ав-
дотьи. Убедились, что он сам обезумел от горя,
потому что любил Авдотью, и когда его оста-
вили в покое, ушел он в расстриги, покинул
попадью, долго странствовал где-то с Кирил-
лом. Вернулся в Вознесенское больным, раз-
битым пропойцей. Подросший Кирилл не бро-
сил Ксенофонта, как мог кормил, ухаживал
за ним.
Квелый, не от мира сего, Кирилл порой до-
ходил до истерик от издевательств деревенских
мальчишек^ кому мог изобретательно мстил
исподтишка. Особенно ненавидел Сему Авдо-
нина, который не давал ему прохода.
Одно порой примиряло Вознесенских маль-
чишек с Кириллом. Пристрастился он к чте-
нию. Умел очень занятно пересказывать про-
читанное.
Полыхает в густой темноте костер на бе-
регу Оки, освещает худенькое лицо Кирилла
с огромными, расширенными от вдохновения
глазами. Голос его то поднимается, то за-
мирает до шепота. Захваченные страшной,
запутанной историей, мальчишки- наклоня-
ются к рассказчику, боясь пропустить хоть
слово.
Постепенно Кирилл начал понимать свою
силу рассказчика, упивался духовной властью
над сверстниками, находил утешение в мысли,
что имеет над ними совершенно очевидное
превосходство. Учился он хорошо. И если Се-
мен Авдонин с трудом окончил семь классов,
то Кирилл в восемнадцать лет уже стал сту-
центом Азанского пединститута.
Когда приезжал в Вознесенское, любил хо-
дить на собрания — и колхозные и комсомоль-
ские. Сядет где-нибудь в уголке, внимательно
слушает, порой иронично покачивает головой.
Волосы у него были длинные, засаленные, то
и дело падали на глаза. Кирилл нервно вски-
дывал руки, поправлял волосы, болезненно
морщился, желчно чему-то усмехался. И вдруг
вскакивал и ошеломлял собрание каким-нибудь
сногсшибательным, вопросом. Неопытный док-
ладчик или оратор настолько порой терялся,
что собрание невольно поднимало его на смех.
Постепенно за Кириллом закрепилась слава
необычайного умницы, человека занозистого.
Иные не прочь были видеть в нем отчаянного
правдолюба.
Вот с ним-то и схватывалась в дискуссиях
Мария. Постепенно заметили люди, что Ки-
рилл все больше и брльше робел перед Ма-
рией, уклонялся от споров с ней. А потом от-
крылось и такое, от чего Семен Авдонин рот
открыл от изумления: Кирилл Почушкин по-
любил Марию. И настолько сумасшедшей ока-
залась любовь его, что он стал посмешищем
на все село. Он ходил по пятам за Марией,
мучил ее страдальческим взглядом, писал
длинные письма, иногда в стихах, грозился,
что покончит с собой, если она не ответит на
его чувство,
Ох и странно получается с людскими судь-
бами: мог ли он, Семен Авдонин, в те далекие
годы представить себе, что Мария докатится
сегодня до какой-то сектантской жизни, попа-
дет в плен тому самому Почушкину, которого
синим огнем ненавидела. Почушкин этот и
к нему, сержанту Авдонину, иногда с такой
непонятной стороны подступает, что не все-
гда и Гнать его хочется. Особенно умеет уныв-
ную минуту выбрать Не успеешь нос пове-
сить — а он уже тут как тут, тихий такой, со-
чувственный.
Чудно, конечно, было Авдонину слушать
слова о Христе, о богооткровении, он конфуз-
ливо крякал, яростно чесал рыжие космы,
поглядывал через плечо: не застал бы кто за
постыдным занятием — это же надо, с мери-
хлюндей о боге толкует. Нельзя сказать, чтоб
взбрело ему хоть один раз на колени перед бо-
23
гом бухнуться, спорил с Почушкпным, досаж-
дал ему грубыми шутками.
Почушкин удрученно разводил руками, ти-
хо вздыхал, но от Авдонина не отступался.
Порой, казалось, из собственной шкуры вы-
ворачивался, с превеликим терпением втолко-
вывал, что вера, как и покаяние являются
даром божьим, подарком неба, старался потря-
сти душу Авдонина «главнейшим событием»
за все века ушедшие и грядущие смертью
Христа, в которой грешник должен видеть
цену собственного искупления, но тот был глух,
бесчувствен к мукам «единородного сына бо-
жия» и никак не желал быть в неоплаченном
долгу перед богом. Слушал приглушенный,
с какими-то всхлипываниями скорый говорок
Почушкина, вспоминал детство, костры на Оке,
худого мальчонку, вот так же вполголоса пе-
ресказывающего страшные истории, вычитан-
ные в книгах, и думал: «Знал бы, что из него
такой мерихлюндя выйдеть, каждый день кра-
пивой хлестал бы». Всплывало в памяти, как
внимал с затаенным дыханием Почушкину в те
невозвратные молодые годы, когда оба они по-
любили Марию. Сама Мария и двух слов
о любви Почушкина, наверное, не смогла бы
вытерпеть, а он, Семен, развешивал ушн, ста-
рался запомнить каждое слово странного сопер-
ника да еще потом как мог пересказывал не-
весте. Правда, хохотали оба, да вот и дохохо-
тались: то, что не смог сделать Почушкин в мо-
лодости, сделал сейчас. Конечно, Авдонину и
в голову не приходило, что между его женой
и Почушкиным может быть что-нибудь «такое-
разэнтакое», хотя пошучивал на сей счет с удо-
вольствием. Человечишка этот, представлялось
ему, уже давно, поди, забыл, что как-никак на
свет родился паршивеньким, но мужичишкой.
А все-таки душой-то Марииной, сердцем ее, по-
ганец, завладел.
Особенно горько думалось Авдонину об этом
сегодня, когда оказался один на один со звезд-
ным небом, с уснувшей землей. Вдруг впер-
вые осознал: пожалуй, он сам и является глав-
нейшей тому причиной, что Мария его отдала
свою душу Почушкину.
— Эх, Мария, Мария! — приговаривал
Семен Титыч с закипающей слезой. — Ить
это я же, изверг такой, я и пихнул тебя к
мерихлюнде энтому, и мало меня за просту-
пок такой вверх ногами посреди деревни под-
весить.
Да, Авдонина сейчас душило истинное рас-
каянье, но не то, которое старался возбудить
в нем Почушкин. Не перед богом раскаянье, а
перед людьми, перед несчастной Марией. Злое
это было раскаянье, так и подмывало Семена
Титыча понужнуть себя матерком. В том и от-
водил душу, яростно покусывая жесткий сте-
белек конского щавеля.
Постепенно приходил и еще к одному страш-
но неприятному для себя выводу: так почему
же вот уже сколько лет он не видит, как отча-
янно спасает его Марию, неотступная Надежна
Калинкина? Другой раз как рыба бьется об
лед, Семену бы Титычу пойти на подмогу, а
он ей где мог, в чем мог — подножку, под-
ножку!
— Эх, Надюха, Надюха! — шепчет Авдо-
нин, да так горячо, будто самую холодную зве-
зду, над ним нависшую, отогреть старается.—
Золотая ты баба, Надюха, и вообще человек.
И куды ж я глядел, бочонок без обручей, с
клепкой потресканной? Неужто вот так душев-
ное нз меня все как есть повытекло?
И вдруг посветлело внутри у Авдонина,
опять молодость вспомнилась, а с нею и песня:
Ничто в полюшке
Не колышется,
Только грустный напев
Где-то слышится.
Эх и пели же песню эту Надюха с Марией,
когда были подругами не разлей вода. Мария
высоким голосом, а Надюхин чуть пониже —
бархатом так и стелется.
И прояснилось у него на душе, как после
обложного дождя. Может, оттого так получи-
лось, что решил Сержант бесповоротно от по-
зорного своего нейтралитета отказаться, бой
мерихлюнде Почушкину объявить.
Да и вообще, если рыжей башкой своей как
следует поразмыслить — можно к очень важ-
ному понятию подойти: жизнь-то на деревне
меняется. Уж он-то, сержант Семен Авдонин,
который когда-то сны сладкие на войне о своем
селе Вознесенском видел, вот так завяжи ему
солдатской портянкой глаза — все равно ма-
лейшую перемену на каждой улице приметит.
У кого телевизионная антенна высоченной бук-
вой «Т» над крышей поднялась, а кто перешел
из старого дома в новый, кто крышу железом
покрыл да такой яркой краской выкрасил, что
даже слепой разглядит.
Бывает, идет Сержант по улице, зыркает
развеселыми глазами и туда и сюда, будто где
успел стаканчиком в хорошей компании подве-
селиться. Стаканчик что, он и обманную весе-
лость создать может, а тут необманная, есть
что-то, прямо в воздухе носится, отчего нос по-
праздничному задираешь, фуражку набекрень
сдвигаешь. Видит, девчушка идет... одежка на
ней ну точь-в-точь, как на самой 4to ни наесть
городской барышне.
— Никак, это ты, Манюха, младшенькая
маво свата?
21
— Я и есть, Семен Титыч*
— Али из города погостить приехала?
— Да нет, Семен Титыч, я тут живу. —
Вгляделась в заонекие дали, будто сама удив-
лялась: и вот с такой красотой я хотела рас-
статься. — Думала-гадала, опять гадала и ду-
мала — не уеду. Говорят, техникум садовод-
ческий на тот год в Вознесенском,, от-
кроют.
Дальше идет Семен Титыч и вдруг останав-
ливается перед обыкновенной водопроводной
колонкой. Приосанился, словно солдата по-
встречал, отдающего ему, Сержанту, честь,
потом вокруг колонки обошел, на рычаг нажал,
ладонь под струю- подставил, как бы хотел удо-
стовериться: точно ли это вода, которую бабы,
бывало, на коромыслах таскают не перетаскают?
Хлебнул с ладони, прислушался, как первей-
ший дегустатор, присел на бугорок, на колонку
смотрит и не то приговаривает, не то припе-
вает: «Думала-гадала и еще, стал быть, нао-
борот — гадала и думала...»
— Эх, Надюха, Надюха! — уже почти сто-
нет Авдонин на стоге, отогревая вздохом глу-
боким и еще одну звезду. Стонет от полно-
ты душевной, от ясности в голове, а еще от
грусти. Черт ее знает, не уходит щемота из
груди, и все тут: утекли, утекли-то ведь мо-
лодые годочки...
Удивительное это дело сидеть в темноте у
костра и на огонь смотреть. Авдонин решил,
что даже не будет уху варить, леший с ней,
с ухой, если бы угостить кого — дело совсем
другое. А так лучше еще раз все в башке ду-
мами, как водой родниковой, промыть, да и хва-
тит дурака валять, надо прожить остаток жиз-
ни, как человеку положено. Марию бы, Ма-
рию за душу тряхануть, чтоб аж смех из
ее глаз брызнул вместе со слёзами не-
горькими.
Неожиданно, будто из-под земли, выросла
у самого костра Надюха. Сержант глаза про-
тер и вроде Ьы даже чуточку испугался: наваж-
дение, да и только.
— Что, Семен Титыч, ие ждал?
— Струхнул даже маленько, — признался
Авдонин.— Ить что было, сижу и слушаю, как
это вы, бывалыча, с Марией «Ничто в полюш-
ке» распевали...
Надежда Ивановна поискала глазами, на
что бы присесть, не нашла, осторожно опусти-
лась на колени.
— Не думала, что могло тебе такое вспом-
ниться.
3 Роман-газета № 8-.
— А почему не думала? Считаешь, Сер-
жанту окончательно память, а заодно, тоисть,
и совесть фугасом жизни несообразной от-
шибло?
— Неужели кой-чего еще осталось?
— Ой, Надюха, не задирай, опять как
кошка с собакой сцепимся!
— Ну, ну, не буду. Вижу, что-то с тобой
непонятное происходит, сама к тебе незаметно
оттаяла... У тебя деньги с собой есть? — не-
ожиданно спросила Надежда Ивановна.
Авдонин машинально похлопал по карманам
широчайших галифе:
— Ни копеечки.
Надежда Ивановна полезла в карман цве-
тастого платья, достала несколько десяток.
— Завтра слетай в Мшарск, можешь взять
мой мотоцикл. Зайди в магазин, подойди к за-
ведующей. Мы с Лизой вчера кое-что для Ма-
рии подобрали, я-то знаю, какой наряд ей пой-
дет. Выкупи все как есть. И сам, слышишь,
сам отдай Марии. Если слов хороших не най-
дешь — лучше никаких не говори.
— Тонсь в каком это будет смысле?
— Вот в таком. Вспомни, как она сегодня
на сенокосе в свитере парилась. За что ей та-
кая пытка?
— А если она мне все в морду швыр-
неть?
— Не швырнет. Но если и случится такое,
подними и не лайся... вздохнуть, конечно, мо-
жешь.
— Вздохнуть, значитца, дозволяется. —
Сержант набрал полную грудь воздуху, выдох-
нул с шумом, как бы тренируясь.— И дума-
ешь, наряды энти она, дура набитая, на себя
напялить?
— То уже и моя будет забота. — Калин-
кина помолчала, покусывая соломинку, доба-
вила клятвенно: — Мы еще заставим всех ах-
нуть... увидишь, какая она, твоя Мария.
Авдонин зажмурил глаза» пытаясь предста-
вить немыслимое, потом обмяк, чувствуя, что
сейчас нелепей всего была бы какая-нибудь его
дурацкая шутка. Тихо сказал:
— Хорошо, Сержант исполнить все в точ-
ности. А деньги, конечно, отдам...
— Отдашь, куда денешься. Спасибо тебе,
Семен. — Надежда Ивановна помедлила, словно
гадая, надо ли добавить’ и отчество. Добавлять
не стала.— Пойду домой, замоталась нынче,
голова как свинцовая.
Вдруг Авдонин почувствовал, что кто-то
стоит у стога. Приподнялся.
— Кто тут? А ну подь сюда!
*5
Встала и Калинкина. К стогу медленно по-
дошел Лосев.
— Что, никак рыбалочку устроили?
В словах Лосева прозвучал настолько нехо-
роший намек, что Семен Титыч решил немед-
ленно дать сдачи:
— Не туды удочку закидываешь, Алексей
Тимофеевич. Смотри сам себя за губу крюч-
ком не поймай.
Калинкина чуть отступила от костра, повер-
нулась к озеру. Лосев обошел костер, чтоб
стать лицом к Надежде Ивановне.
— Что ж это вы, полуночница, ни привету
ни ответу?
Лосев, скрестив руки на груди, мрачновато
улыбался. Что-то упрямое, даже разбойное по-
чудилось Авдонину в его лице: ну цыган и цы-
ган, сейчас вскочит на коня, подхватит
«полуночницу» в седло и умчит бог весть
куда.
«Уродила же мама такого молодца-раскра-
савца, — с невольной завистью подумал
Семен Титыч. — Чегой-то он ноне дюже
злой...»
Но недолго держал свою осанку Лосев.
Вдруг ссутулился, глаза опустил и сказал про-
сительно:
— Мне с тобой поговорить необходимо.
— Слушаю, — сухо сказала Надежда Ива-
новна.
— Не здесь. Мне надо один на один.
;— Много же тебе надо.
— Не меньше, чем было!
Надежда Ивановна медленно поднесла руку
к горлу, словно боялась, что не совладает со
своим голосом. Кивнула Авдонину, как бы
приглашая в свидетели: послушай, что я сей-
час выкину.
— В самом конце пятого порядка жи-
вет глухая-преглухая старуха Куделиха, пой-
ди к ней и толкуй, сколько она, бедная, вы-
терпит.
Повернулась и пошла в ночь, будто в воду
канула. Лосев минуту стоял неподвижно и
вдруг побежал вслед за Калинкиной. Авдонин
с недоброй подозрительностью вслушивался в
темноту.
— Надя, ты где?— послышался голос Ло-
сева. И через минуту уже с отчаянием: — По-
дожди, Надя!
«Ну, ну, держи карман шире, так она тебя
и подождеть», — мысленно ответил ему Семен
Титыч.
А когда Лосев снова появился у костра,
полюбопытствовал с притворным равнодушием:
— Стал быть, не докликался, Алексей Ти-
мофеевич?
— Стал быть, нет. Закурить не найдется?
'— Как же, имеется. — Авдонин протянул
пачку с папиросами. — Удивительная баба энта
Надюха. Глянеть на тебя — и все как есть муж-
ское напрочь в тебе отбиваить.
Лосев молча курил, чутко вслушивался в
темноту, все еще надеясь, что появится Надеж-
да Ивановна. И оттого, что казалась она ему
сейчас как никогда до смертной тоски желан-
ной, не верил, что была у него близость с ней,
будто все, все приснилось, и только.
Особенно остро испытал это чувство Лосев
только что, когда зашел в дом Калинкиной. От-
крыл дверь без стука. И вдруг увидел Кравцо-
ву. Медленно отступила Светлана за спинку
стула, машинально проверила пуговицы на ха-
латике.
— Извините, я... думал, что Надежда Ива-
новна дома.
— Ее нет.
— Вы не знаете, где она?
— Не докладывала.
Лосев прошел в комнату, присел на стул
перед туалетным столиком, взял в руки фото-
графию Надежды Ивановны.
Как здоровье Аркадия Денисовича?
— Не жалуется.
— Как у вас самочувствие?
— Отличное.
Лосев потер рукой по щеке.
— А я вот, товарищ Кравцова, сам не свой.
Светлана поставила стул у окна, присела,
строгая, сдержанная, скрывая досаду, что так
неожиданно нарушили ее одиночество.
— Отчего же?
— Замордовал меня товарищ Соколов.
< Светлана на мгновение закрыла глаза. За-
шлось сердце... И что, казалось бы, особен-
ного — просто упомянул посторонний человек
имя. Хорошо, если бы еще повторил...
Лосев все трет и трет щеку, терпеливо до-
жидается, что скажет Светлана. А она смотрит
на собеседника и не видит его.
— Почему. Светлана Николаевна, люди
такие несчастные?
— Кто?
Лосев вгляделся в фотографию Калинкиной.
— Вот хотя бы она, эта чудесная женщина.
— Верно, женщина чудесная. Но несчаст-
ной назвать ее не могу. Она как-то много круп-
нее, чтобы назвать ее несчастной.
— А вы?
Светлана болезненно наморщила лоб, потом
как бы разгладила, приложив к нему руку, и
спросила откровенно язвительно:
— Лекции, что такое счастье, читать не
приходилось?
— О любви и дружбе приходилось, — так
же язвительно ответил Алексей Тимофеевич,
26
опять поднося фотографию Калинкиной к
глазам.
— Представляю, как вы тонко и с каким
тактом перед молодежью раскрывали эту тему...
Лосев долго молчал, продолжая разгляды-
вать фотографию. Светлана неприязненно на-
блюдала за ннм и признавалась себе: ей очень
хочется, чтоб этот человек снова заговорил
о Соколове. Пусть говорит, что хочет... Но
если позволит себе хоть чуть-чуть отозваться
о нем неуважительно... И вдруг спросила:
— Вы где видели Соколова?
— Ездили на поклон к Комарковой. Вот была
комедия. Калитку на засов, и все тут. Даже
одной ногой во двор ступить не моги. И не то
чтобы мне, грешному, такое посрамление, но и
самому секретарю обкома! Но потом смилости-
вилась. Партийных деятелей впустила в дом, а
меня с Браташом и взглядом не удостоила.
— Узнаю Дарью Николаевну... Эх и пре-
дали же вы ее! Впрочем, как и многое другое.
Нет для вас ничего святого.
Лосев самолюбиво хмыкнул.
— Не надо перекладывать с больной головы
на здоровую. Для меня свято все, что было
связано с Буяновым. А вот... товарищ Соколов
именно за это и замордовал меня насмерть.
Светлана чуть наклонила голову, закрыв
пол-лица волосами, словно из-за укрытия всмат-
ривалась в Лосева с какой-то мальчишеской
бесшабашностью, дай ей рогатку — натянет до
предела.
— Господи, Лосев, какой же вы старомод-
ный провокатор! Да вы бы хоть в этом совер-
шенствовались, что ли. — Забросила волосы
взмахом головы, открывая лицо: на, мол, смот-
ри мне в глаза и слушай, что я скажу даль-
ше. — Я, может, смолчала бы, если б не заго-
ворили вы о несчастных людях. Причем именно
провокационно заговорили... Ну какая же я
несчастная? Уверяю вас — счастливая, Лосев,
очень счастливая!
— Ну, ну, понимаю, о чем вы, — уже скорее
уныло, чем язвительно, отозвался Лосев. —
Извините, я не хотел вас просто подразнить,
я больше о себе говорил, потому что я>.. дей-
ствительно человек разнесчастный... До сви-
дания. Извините, что вломился не вовремя...
...Колеблются язычки пламени догорающего
костра. Сейчас потухнет костер, и начнется для
Лосева ночь... Эх, разжечь бы пламя, стог бы
вот этот поджечь, пусть колокола бы зазвони-
ли, люди сбежались! Пусть увидят, какая беда
с ним стряслась!
— А не ткнуть ли нам, Семен Титыч, голо-
вешку в стог?
— Так ить дело нехитрое,— флегматично
отозвался Авдонин. — Только смеху сколько бу-
дить, когда нам по пятнадцать суток дадуть. Мо-
жет, кой-чего и покрепче влепять... — Посмот-
рел на звезды, философски добавил:— Опять
же сено, солома — пустой огонь, фук — и нету.
«И этот с подковыркой»,— угрюмо поду-
мал Алексей Тимофеевич и, словно бы назло,
швырнул в огонь охапку сена.
Из-за балки ударили нестерпимым светом
фары автомобиля. А через минуту-другую
Лосев понял, что, если он немедленно не скро-
ется, предстоит ему еще раз встретиться с
самым для него неприятным человеком — Со-
коловым.
Чтоб не уронить себя в глазах Авдонина,
Алексей Тимофеевич шутливо ткнул ему паль-
цем в живот:
— Бывай, Сержант! — Помахал рукой и
скрылся.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Рад Авдонин, несказанно рад, над ухой
колдует так, как никогда в жизни не колдовал.
Хорошо, что в башке, будто ячелы. мысли ро-
ились, часа на два у озера его задержали. И
мысли-то сами по себе, если от пчел и дальше
идти, с добрым взятком были, опять же с На-
дюхой разговор такой случился, какого он,
быть может, уже десять лет дожидался. А те-
перь и награда: угостить ухой добрых людей,
потолковать с ними о жизни — для Сержанта
и честь, и одно удовольствие.
— Спасибо, Семен Титыч, мы-то уже не
ожидали тебя тут встретить, — сказал Соколов,
наблюдая за проворными руками Авдонина. —
Не по той дороге укатили, едва выбрались. Ка-
шеваром в армии не был?
— Я всегда был сапер! На минах судьбу
пытал, свои закладывал, чужие выуживал.
Чудно получается... Иной сквозь ад на войне
пройдеть, судьба его милуить, а дома... все-
таки возьметь да н напорется на мину...
— Неужели так плохо дома у тебя?— до-
пытывался Анатолий Петрович.
— Тоись так полагаю, что и тут Сержант
не сплошаить, разряжу мину...
И все, растолковывать больше не стал, как
бы не разлетелся рой из его рыжей башки, на
улей похожей. Случается с иными и такое: при-
дут благие мысли, выложит взахлеб их все до
одной, а на конкретное дело сил не хватает.
— Помнишь, Семен Титыч, как ты зада-
вал свои «опасные» вопросики в доме Калин-
киной Иллариону Степановичу?
Авдонин зачерпнул из закипающего ведер-
ка деревянной ложкой ухи, протянул Со-
колову;
27
— Может, солицы добавить, перчику по-
боле, лаврушки?
— Доверяюсь на твой вкус, Семен Титыч,
уж ты-то, по-моему, пресное не любишь...
— Ой, не люблю. Матушка моя, когда был
я грудным младенцем, припоминается, из со-
ски огуречным рассолом меня поила. — Авдо-
нин осторожно поднес ложку ко рту, сосредото-
ченно зажмурился, даже руку воздел к небу:
всем замереть, Сержант последнюю пробу с ухи
снимает.— Ах, ершишек не хватать... уж
больно они особый вкус придають...
— Пшена бы подсыпать, картошечки бро-
сить, — подсказал шофер, Иван Кузьмич По-
лухин.
— Что?! — закричал на него Авдонин, даже
ложкой свирепо замахнулся.— Как врежу сей-
час по темени прямо! Супчику ему захотелось.
Иди вон к бабе за хлебовом в село и не оскорб-
ляй Сержанта! Он, наипервейший уховар, уху
варганить, а не хлебово с пшенкой.
Соколов с Браташом заходились от смеха,
наблюдая за разъяренным Авдониным. Улы-
бался и Кондрашов. Шофер голову в плечи
втянул, конфузливо помалкивал.
Когда уже хлебали уху, расхваливая ее до
небес, Семен Титыч вдруг отложил ложку, вни-
мательно посмотрел на Соколова и негромко
сказал:
— Помню, хорошо помню, как задавал я
опасные вопросики Иллариону Степановичу.
Вернее, намекнул про них, а уж он мне все до
одного сам их выложил...
— Я, грешным делом, подумал... не оби-
делся ли Сержант, что ему про тот невеселый
разговор напомнил.
— Тоись я обиделся?— Авдонин несколько
раз подряд зачерпнул ухи, шумно отхлебывая
из огромной ложки, снова замахнулся на По-
лухина: — Супчику ему захотелось! — Переж-
дал, когда исчезнут улыбки на лицах гостей. —
Нет, не обиделся. Я же знаю, к чему вы про
тот случай напомнили. Видно, спросить жела-
ете: а ну, Сержант, скажи, что осталось у тебя
от тех опасных вопросиков?
— Верно, к тому и клоню...
— В прошлом году мы в своей «России»
механизированный ток в работу пустили. Сто-
ить вот такая агромадина с дом трехэтажный,
а сверху еще трубища вентиляционная — ну
завод и завод.
— Куды тебя понесло, — решил отыграться
шофер, — один разговор не закончит, на деся-
тый перебрасывается.
— Ой, быть сегодня греху. Укокошу я тебя,
Иван Кузьмич, вот энтой ложкой. Лучше про-
колупай уши да слушай. Ты, к примеру, си-
дишь за рулем самосвала, подкатываешь с зер-
ном к той агромадине, а под ней — завальная
яма из бетона. Развернул ты свой самосвал
задом и попер на особую площадку, автоопро-
кидыватель называется. Ты на рычаг — раз!
И посыпалось зерно прямо в ту завальную яму.
Я, тоись главный начальник этой механизиро-
ванной агромадины, на часы гляжу... полторы
минуты — и зерно сгружено! Спускайся,
разуважаемый Иван Кузьмич, жми опять
в поле к комбайну за зерном. Ты, стал
быть, укатил, тоись пыль только за тобой клу-
бится, а зерно твое...— Авдонин понизил голос,
с таинственным видом всех оглядел, как бы
требуя исключительного внимания, — зерно, то-
ись, по каналам специальным по команде моей
вверх, вверх из завальной ямы преть, в особые,
невиданной силы сортировки. — Семен Титыч
приподнялся на колени, отчаянно замахал ру-
ками. — Летить полова, пыль, остяки к рас-
пронаядреной матери! И сыплется золото, —
протянул к костру ладони, сложенные ковши-
ком, — чистейшее, тоись, золото прямо в
здоровенный бункер! За сутки до семисот тонн
зерна обрабатывать эта удивительная агрома-
дина. Да еще и мельницу сверх проекта уста-
новили. Тут же тебе и распрекраснейшие зер-
носушилки. Кочегаром к ним у Надюхи
попросился. Уж я бы шуровал в кочегарах тех,
тоись, с полнейшим старанием. А Надюха не-
давно мне и говорить: кочегар — должность
для тебя не по соответствию, ‘быть тебе, Сер-
жант, самым главным начальником над всей
агромадиной. — Ткнул кулаком Полухина: —
Ну, понял, супчик, про что я толкую?
— Повышения вроде бы ждешь, — разоча-
рованно сказал Иван Кузьмнч. — Про то и
толкуешь...
— Эх ты ж, репа у тебя на плечах, тыква,
и только. — Авдонин вдруг положил руку на
плечо шофера, мягко попросил: — Не оби-
жайся, Кузьмич, на Сержанта, вникай да-
льше. — Чуть дотронулся до колена Браташа. —
Бот и жизнь как-то в такую агромадину выст-
раивается. Были у меня вопросики раньше, та-
кими острыми остяками кололи — спасу нету.
Да и сейчас, тоись, немало тех вопросиков, до-
нимають проклятые. Но раньше мысли в башке
моей, как зерно в куче на токах, прели. Бабы,
бедные, лопатами зернышко вверх, вверх на
ветер, чтоб от половы очистить. А поди пере-
лопать все! Вот и оставались в зерне, тоись в
мыслях моих, остяки, жить Сержанту не дава-
ли. А теперь вроде бы пошли они у меня через
ту самую агромадной силы сортировку. Летить
полова, остяки к ядреной матери, а зерно в
башке моей все чище становится и не преить.
— Вот, значит, куды завернул ты, — ви-
новато усмехнулся Полухин. — Лихо са-
28
мосвал свой развернул, прямо на автоопроки-
дыватель.
— Будь спокоен, Сержант опрокинить кого
хошь.
— Как сейчас у тебя с Калинкиной?— спро-
сил Соколов.— Утром что-то не совсем тебя
понял.
— Сближение происходить.— Заметив ух-
мылку на лице Полухина, возмутился. — А ты
не лыбься, супчик пшенный, я не про то сов-
сем толкую, я сугубо, тоись, про деловые отно-
шения в смысле вполне официально!
— А я что, я ничего такого...
— Знаю я тебя... вон плешь пробивается,
вполне научно доказано... от усердия в смысле
покорения женского полу бываить. А у меня
погляди! — Семен Титыч чуть не боданул лицо
Полухина рыжей косматой головой.— Волосье
как трава на болотной кочке, зубами не выдер-
нешь...
— Убери куделю, а то головешкой под-
палю, — запротестовал Полухин.
— Огонь, наверное, возьметь, — рассуди-
тельно предположил Авдонин. — Эх, назначила
бы меня Надюха и вправду главным лицом на
том механизированном току. Поверите, тропу
вот таким кольцом вокруг него протоптал, все
хожу, голову к небу задираю, любуюсь. На той
неделе без всякого, тоись, на то разрешения
лестницу в голубое покрасил, наверх прямо к
небу ведеть... Открыл дверь на верхотуре, а там
вместо Почушкина с его господом богом — сор-
тировки! Ни одну машину ноне так не люб-
лю, как вот энту. — Как бы ввинтил палец в
лоб. — Привод от нее незримый прямо вот
сюда идеть, со смыслом, тоись, стал быть, для
меня машина...
Искупавшись перед сном, Кондрашов долго
сидел на берегу озера. Мысли его упрямо воз-
вращались к разговору с Соколовым в райкоме
партии. Что ж, может, кое-кто и назовет чуда-
чеством то, как изображал сегодня Анатолий
Петрович американца с сигарой в зубах. Но
только не он, Кондрашов: поделом дал Соко-
лов прикурить. Немало горьких слов наговорил
он сегодня. И все-таки был человечным. Когда-
то очень ценил в себе Кондрашов такое вот
сочетание: суровую требовательность р чело-
вечность. Но со временем, похоже, очерствел.
И потому получил и еще один великолепный
урок при встрече с Дарьей Комарковой. Тут
Соколов, видимо, и себя казнил. Вот этим и
согрел сегодня не только Комаркову, но и его,
Кондрашова.
Александр Степанович еще раз искупался
и лег в сено.
Ночь не принесла прохлады. Даже в ше-
поте сена чувствовалась дневная солнечная
страсть июльского зноя. Наплывавший время от
времени ветер с трудом перекатывал над пой-
мой тугие волны запахов скошенных под вечер
трав.
Никто не нарушал молчания, погружаясь в
дремотную, хмельную тишину подлунного мира.
Даже Авдонин перестал балагурить. Перед тем
как улечься, долго гадал: идти ли домой, чтобы
жена «зазря поклеп не возводила», или уснуть
на воле? Выбрал волю.
Не то воспоминанием, не то сновидением
Соколову явились крыши домов Вознесенского.
Струится над ними синеватое марево. И охва-
тывает душу тревога — пожар! Еще минута-
другая, и вспыхнет над крышами пламя. Атам
под одной из них — Светлана. Надо бежать,
скорее бежать туда...-
Анатолий Петрович вскидывает голову, при-
поднимаясь на локтях, и снова обессиленно па-
дает в горячее сено. Дремота отступает, а тре-
вога становится еще острей...
Соколов просыпается. Какое-то время не
может понять, где он. В реальный мир возвра-
щает его отчаянный храп Авдонина. «Вот уж
у кого сон праведника»,— проходит разрядкой
шутливая мысль. Разрядку приносит еще и глу-
бокий, на полную грудь вздох: все-таки
дает себя знать утренняя прохлада. Светает.
Подлунный мнр с его вязкой дремотностью
распался. Голосят в стороне Вознесенско-
го петухи. Луна, как бы истаявшая за ночь,
скорее похожа на крохотное прощальное
облачко.
Соколов искупался в озере, оделся и пошел
по выкошенной пойме в сторону Вознесен-
ского. Вошел с ходу в глубокую невыкошен-
ную мочажину. На жесткой траве довольно
обильная роса. Оглядевшись, направился к зда-
нию механизированного тока. «Так вот о чем
вчера с таким увлечением рассказывал Авдо-
нин, действительно громадина».
Анатолий Петрович остановился у лестницы,
окрашенной в голубой цвет. Прозвучали в
памяти слова Авдонина: «Наверх прямо к небу
ведеть». «Ну что ж, к небу так к небу», —
сказал себе Анатолий Петрович и начал под-
ниматься вверх.
Площадка на крыше просторная, с периль-
цами. За мглистой полосой на горизонте едва
розовеет заря; похоже, ^то она так и не успеет
разгореться, пЬтому что небо светлеет на гла-
зах. Вот-вот покажется солнце и хлынет
в пойму зной.
А пока все еще чувствовалась утренняя
прохлада, особенно здесь, наверху. По увалам
и распадкам полз белесый туман. Пойма, усе-
25
янная многочисленными стогами, просматрива-
лась бесконечно далеко.
Соколов проследил с высоты наблюдатель-
ной площадки за дорогой в Зародное. Вон за
тем лесом, синеющим вдали, родное село Ко-
марковой. Вчерашняя встреча с Дарьей Ни-
колаевной не уходила из памяти.
С каким душевным тактом повела себя эта
старая женщина, когда сели гости за ее стол.
И Агафон ни в чем не сфальшивил, будто и
не было тягостного начала их встречи.
Кондрашов все порывался к бурному по-
каянью:
— Прости, Дарья Николаевна, сам не пой-
му, как позволил, чтобы у меня под носом так
тебя поносили! Да еще в районном клубе.
— Будя об этом, — почти строго сказала
Дарья Николаевна, исподволь наблюдая за Со-
коловым.
Анатолий Петрович оглядывал убранство
дома Комарковой, отмечая прежде всего уди-
вительную опрятность, свежесть и крестьян-
скую его неприхотливость. Правда, в углу сто-
ял телевизор «Темп-2», а на грубо сколочен-
ной тумбочке сверкал никелем транзистор. Но
что больше всего привлекало внимание Соко-
лова, так это небольшой портрет Буянова в про-
стенке между двумя окнами, в самодельной де-
ревянной рамке, скорей всего изготовленной
Агафоном.
Дарья Николаевна перехватила взгляд Со-
колова, сказала:
— Это он уже перед самой кончиной. Гла-
за-то, видите, совсем не свои... Бывало, при-
едет, я ему про дела, а он говорит: давай по-
молчим, удивительная, говорит, в твоей избе
тишина, только сверчка под печкой не
хватает...
Ох, как осторожно, на немыслимо выверен-
ном полутоне были сказаны эти слова. То ли
просила и сегодняшних гостей вот так помол-
чать, чтобы, не дай бог, не нарушить одним
каким-нибудь сказанным невпопад словом сер-
дечный лад бесподдельной искренности, на ко-
торую было у нее такое тонкое чутье, то ли
давала понять, что глубоко ценит их задумчи-
вость, их бессловесную речь, на которую тоже
бог не обидел ее слухом.
И вот сейчас, когда прошла ночь, когда
немного улеглись вчерашние волнения, Соко-
лов спрашивал себя: не был ли он слишком
сух в этом доме?' Можно, конечно, успокоить
себя, что суть не в том, насколько глубоко по-
няла его Комаркова, с чем он приходил в ее
дом, а суть в том, что сам он в это посещение
пережил. Впрочем, если действительно пере-
жил, а не просто потешил свою блажь, то и
она, Комаркова, все поняла.
Соколову, как воздух, было необходимо
ощущение совместимости своего внутреннего
мира с духовным миром этой старой женщины.
Ему было мизерно мало знать внешнюю сто-
рону дела: он секретарь обкома, сын железно-
дорожного машиниста, плоть от плоти, кость от
кости своего народа — ему ли устраивать над
собой какие-то странные психологические опы-
ты? Ну что, если бы так и не пустила эта ста-
руха его через свой порог? Ведь могло и та-
кое случиться. И что из того? Ну вот взяло
бы верх дурное настроение пожилого чело-
века. Можно ли так серьезно относиться ко
всей этой истории?
Э, нет, здесь все гораздо сложнее и намного
серьезнее...
Браташ встретил солнечный восход у Про-
рвы. Немало их в Приокской пойме, неподвиж-
ных, загадочных. Впервые он заглянул в одну
из таких прорв там, у села Константинова, ко-
гда провел ночь в стогу, после посещения дома
Есенина. Как и тогда, в сегодняшнее утро во-
шел в воду почти с суеверным страхом; каза-
лось ему, если проплыть еще чуть дальше —
попадешь в неожиданную подводную круго-
верть и потащит тебя туда, где веками
вымачивается поваленное пращурами дубье.
Мало ли чего еще там, в бездонной глуби, не
зря же названо — прорва. И странное дело,
влечет именно туда, где чудятся бог весть ка-
кие страхи. Плывет Браташ осторожно, как бы
прислушиваясь к таинственной жизни бездон-
ной глуби.
Пересек Прорву, присел на берегу с торже-
ством мальчишки, благополучно преодолевшего
какую-то опасную черту.
Прорва была настолько похожа на ту, кото-
рую увидел Браташ в есенинских местах, что
глаза невольно искали высокий берег, церковь,
дом с мезонином... А там дальше и родной дом
поэта.
Набредали на память стихи:
Колокольчик ли? Дальнее эхо ли?
Все спокойно впивает грудь.
Стой, душа, мы с тобой проехали
Через бурный проложенный путь.
Разберемся во всем , что видели,
Что случилось, что сталось в стране,
И простим, где нас горько обидели
По чужой и по нашей вине...
Разберемся и простим... Вот он, один из
есенинских мотивов: схвати себя за горло, а
все-таки поднимись над обидой и при этом еще
сумей признать свою вину. Что вызвало эту
мысль именно сегодня? Понял, что Дарья Ко-
го
Маркова, судя по всему, простила свою обиду?
Не дают покоя слова Соколова «каяться бу-
дем»? Или он, Браташ, сам в чем-то простил
Буянова, пытаясь осмыслить его как можно
многомерней? Возможно, возможно, и так. Но
важнее всего сейчас другое: открыта одна из
есенинских тайн...	(
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Бывает же такой теплый и светлый снего-
пад. Небо исчезло, а солнце все равно вроде
бы кожей видишь. Может, хлопья снега напи-
тались солнцем в поднебесной выщине и те-
перь излучают его, устремляясь к земле в ко-
сом нахлесте. Розвальни скорее плывут, чем
скользят, земля дышит, как зыбкое море.
Браташ сидит позади Дениса Ганина, весь
залепленный снегом. Порой ему кажется, что
розвальни уже не плывут, а летят, наклоняясь
к земле под углом, который мыслим только для
самолета, — иллюзия, порожденная косой сте-
ной снегопада.
У Браташа такое чувство, будто он улавли-
вает все время ускользающую догадку. Так и
хочется остеречь себя: постой, не спугни. О чем
догадка? В чем она? Может, в едва слыш-
ном звоне колокольчика? Но и колокольчик —
это всего лишь догадка, нет его, одно вообра-
жение.
А старик разудал, совсем такой, как в пес-
не. — ямщик лихой... Вьюжно сейчас у него на
душе, это было видно еще там, в доме, за пра-
здничным столом, накрытым в честь его семи-
десятилетия. Ждал с нетерпением сына — не
приехал поздравить отца, тогда решил Денис
Денисович ехать к нему сам. И вот погоняет
Звездолоба, мчится в село Вознесенское, там,
кажется, должен быть его сын, там... У На-
дежды Калинкиной.
Бывает же такой теплый и светлый снего-
пад, будто перемешано солнце пополам со
снегом. Вот так и у Дениса Денисовича все
перемешалось, как этот снег с невидимым
солнцем.
Сними шапку, Евгений Браташ, потому что
Денис Ганин сейчас осадит своего Звездолоба
у очень памятного места. Вон там, видишь,
стоит в чистом поле сосна, если не видишь
сквозь снег, то угадать должен.
Подпирает сосна широкими ветвями синее
русское небо, такое русское, что даже сегодня,
в снежную замять, можно его разглядеть, лето
представить и жаворонка услышать.
«Постой, не спугни!» — все нетерпеливей
остерегает себя Браташ, потому что звон коло-
кольчика для него становится песней жаворон-
ка. Сейчас замрет в глубокой думе Денис Га-
нин, припомнив тяжкий день, когда расстреля-
ли кулаки его отца — первого на селе коммуна-
ра. И тебе ли, Браташ, такое не понять,
не увидеть, если и твой отец погиб вот так
же. Случилось гор& у этой сосны или где-
то совсем в другом месте — не в том суть. Мо-
жет, ц сосны никакой на пути у них нет,
важно не это.
Да вот так и представим себе, именно здесь»
под этой сосной, в двадцать девятом году рас-
стреливают кулаки отца Дениса Ганина. Уби-
тый, он все еще стоит во весь рост, накрепко
привязанный к сосне. И Денис видит все это,
потому что сам привязан рядом с отцом, а пе-
ред ним простирается бесконечное ржаное по-
ле. И трудно поверить, что отец не видит рожь,
не слышит жаворонка, не чувствует спиной со-
сну, трудно поверить, что он уже навсегда про-
стился с Россией.
Их было четыре — заросших угрюмых че-
ловека, четыре смерти отца, четыре смерти Де-
ниса. Расстреляли коммунара и закурили ци-
гарки, глумливо ухмыляясь его сыну, не пред-
чувствуя возмездия. А возмездие... вот оно —
грянул из ржи залп, и все четверо повалились
наземь, так и не успев разрядить свои обрезы
в Дениса. Слишком долго тешили себя глумли-
щем бандиты: пусть, мол, смотрит сын на мерт-
вого отца, пусть еще немного побудет живой,
чтобы умереть первый раз не от пули, а от го-
ря и страха. И уже во второй раз погибнет от
пули после того, как захлебнется наконец неу-
емный жаворонок и грянут выстрелы.
А жаворонок в синем небе все звенит и зве-
нит, и, поди, казалось бандитам, что птаха эта
на их стороне — выматывает тоненькой струй-
кой душу из второго смертника-коммунара, и
чем дольше будет стараться, тем страшнее му-
чения их врагу. Но грянул залп, и упали за-
мертво четыре бандита, не успев оборвать еще
одну праведную жизнь. Подоспели друзья Де-
ниса Ганина, словно подплыли в волнах золо-
той ржи, вот их как будто и выкликал, изне-
могая, жаворонок. Не значит ли это, что в тот
немыслимо тяжкий для коммунара миг на его
стороне оказалась сама душа России?
Вот стоит он у заветной сосны, как задалось
тебе в твоем воображении, и в глазах его глу-
боко-глубоко, за далью лет боль расставания с
отцом, боль расставания с жаворонком, с Рос-
сией. А еще в его глазах ненависть к четырем
врагам, полагавшим, что жаворонок на их сто-
роне. А еще в его взгляде такой огонь, кото-
рый, быть может, светился лишь у самого про-
топопа Аввакума («Не отрекусь!»), пусть не с
раскольническим сумраком, но с такой же неу-
кротимостью, с такой же силой духа, а может.
21
куда посильней, потому что вера русского чело-
века Дениса Ганина была не слепой, исступ-
ленной верой самосожженца-фанатика, а свет-
лой верой коммунара. «Не отрекусь!»
Песня жаворонка, клятвенное «Не отре-
кусь!» и полувековой путь России...
Стой, не спугни, не спугни самую главную
на сегодня догадку. Да, ему, Браташу, больше
чем необходимо доказать, что жаворонок в ту
страшную минуту был на стороне коммунара.
Это много. Это, если хотите, для него, Брата-
ша, очень веский аргумент в споре не на жизнь,
а на смерть с теми, кто где-то там, вдали от
России, называя себя россиянами, проклинают
коммунара Ганина.
Ну что ж, Браташ, слушай звон колоколь-
чика, жаворонка слушай, сосна уже позади, а
может, еще впереди, потому что спор свой не-
простой о новой России ты не закончил, а толь-
ко начал...
Не близок путь в Вознесенское через снеж-
ную замять. И Звездолоб унял свой бег, и Де-
нис Ганин поутих, и Браташ вернулся к реаль-
ному миру. Нет колокольчика, нет песни жаво-
ронка. Зато есть чувство, что сумел пробиться
к чему-то очень важному в решении главной
темы. Надо судьбы писать, судьбы. Вот он пе-
ред тобой — человек-судьба..,
Надежда Калинкина пришла домой из прав-
ления колхоза, отряхнула от снега одежду, раз-
делась, вытерла полотенцем мокрое лицо и за-
мерла у своего заветного окошка, за которым
бушевала снежная вьюга. Снег на улице мок-
рый — ударит по стеклам и тут же сползет и
снова пуще прежнего влепит...
Надежда Ивановна тут, у окна, а душой —
там, с Михаилом. Возникают в воображении,
как запомнились с детства из сказок, страшные
видения. Вот вылез из озера, промерзшего до
самого дна, злой-презлой водяной, а навстре-
чу ему выгнанный буреломом из мещерского
леса обалделый леший. Обезумел леший, ла-
дошками деревянными по сучковатым коленкам
колотит, бородой трясет, камаринского отпля-
сывает, сухолядный, скрипучий. А вот пошел
уминать сугробы с мерцающими голодными гла-
зами медведь-шатун, полетели выдутые вьюгой
из дупел диковинные хищные птицы.
Стоит Михаил по пояс в сугробе, глядит на
дно оврага, где не то снег клубится, не то сце-
пились насмерть леший с водяным, не то мед-
ведь-шатун волчком завертелся, потому что
жалит вьюга его страшнее черной тучи пчели-
ного роя.
Стучит вьюга в окошко, а вдова солдатская
очнуться не может обморили душу наплыв-
52
шие страхи. И чем острее они, тем реальнее
представляется тот, который навсегда ушел, и
потому осталось ей одно утешение — страдать
за него, мучиться в распаленном воображении
его муками, казниться мыслью, что никак не
может оберечь ни от медведя-шатуна, ни от
лешего с водяным, ни от диковинной хищной
птицы.
Плачет заяц, защемленный в капкане, и сле-
зы текут по лицу вдовы-солдатки. И пусть те-
кут, потому что нельзя те слезы слишком долго
копить — может найти помрачение.
Да и метель, поди, потому и начинает гу-
лять по бескрайним русским полям, чтоб по-
чуяли даже в могилах солдаты, как рвут от
горя свои косы их жены и матери, как припа-
дают к могильным холмам и укрывают их бе-
лым-белым...
Что ж, можно по-всякому понимать русскую
вьюгу-метель, смотря какой настрой на душе.
Бывает, что и в горе и в разудалой радости
она одинаково до каждой снежинки родная.
Можно и такое себе представить: поднимаются,
разбуженные яростной метелью, краснозвезд-
ные солдаты из могильных холмов и снова мчат-
ся лавиной все туда же, туда — на иноземцев
незваных, пришедших с огнем и железом. Много
здесь вражья полегло, и русская вьюга леденит
их прах, уже давно сгинувших в тысячный раз
убивает. И пусть тот из них, кто чудом из Рос-
сии ноги унес, кто сны кошмарные, войною
навеянные, видит, проснется в холодном поту
и послушает далекую русскую вьюгу. И если
представит поднятых из могильных холмов
краснозвездных солдат, то побежит стучаться
во все двери своих соотечественников, чтобы
оберечь от похода «дранг нах остен».
Что ж, по-всякому можно представить себе
русскую вьюгу-метель, по-всякому...
Не скоро Надежда Ивановна очнулась у
своего окошка, пошла на кухню приготовить
обед. Очистила всего лишь одну картошину,
снова подошла к окошку. Ее донимало какое-то
смутное беспокойство.
Зимний день короток, скоро стемнеет, и тог-
да на улице в такую метель даже собака за-
блудится, а человек и подавно. Но все-таки о
каком человеке она беспокоится? Неужели об
Аркадии Ганине? Уехал, наверное, к отцу
в Мшары, обязан был уехать, с днем рожде-
ния старика поздравить. Не напился бы
только опять, не сорвался бы. А что это она,
собственно говоря, так уж сильно о нем пе-
чется?
Надежда Ивановна хмурится, верно бы
казнит себя, а за что, и сама не пони-
мает.
Впрочем, почему же не понимает, перед со-
бой-то зачем душой кривить, все дело как раз
именно в нем — Аркадии Денисовиче Ганине.
Началось это месяца три назад. Вошел он
как-то в дом поздним вечером с таким видом,
будто кто-то преследовал его.
— Что с вами, Аркадий Денисович, не вол-
ки ли по пятам гнались? — спросила Надежда
Ивановна, сузив глаза, ну, самую малость, ров-
но настолько, чтоб в меру и насмешливой быть,
и строгой. А у самой волнение непонятное тес-
' нит грудь: не то незваного гостя испугалась,
не то еще какая причина...
— Хуже, чем волки, — ответил Аркадий
Денисович, а сам на сапоги, грязью заляпан-
ные, конфузливо смотрит. Вскинул лицо, гля-
нул с отчаянием прямо в глаза хозяйке. — От
себя убегаю, Надежда Ивановна, от самого лю-
того для меня зверя...
«Если пьяный, выгоняй вон, — мысленно
приказала себе Надежда Ивановна, — а если
трезвый...»
Неуверенно поднялась со стула, медленно
подошла к Ганину.
— Значит, зверь этот диковинный гнал вас,
гнал и ко мне в дом загнал?
— Выходит, так, — с тягчайшим вздохом
подтвердил Аркадий Денисович. — Если не ко
времени... уйду, дай только воды напиться.
— Не горит ли все внутри с перепою?
— Нет, Надежда Ивановна, нет. Месяц уже
ломаю себя, сегодня чуть-чуть не сорвался.
Стыдно, конечно, признаться, но, может, пото-
му и вломился к тебе в такой поздний час...
— С чего бы это именно ко мне? Кажется,
самогонкой из-под полы не торгую... — Зябко
повела плечами, женственная, на миг обесси-
ленная. — Все-таки почему ко мне?
— Да потому, что человек ты, Надежда
Ивановна, человек...
— Ну да, человек, — снова усаживаясь на
стул, повторила Надежда Ивановна со взгля-
дом, не то вдаль устремленным, не то обращен-
ным в себя. А коль и в себя — все равно дале-
ко куда-то глядела. И вдруг повелительным
жестом показала в угол у порога: — Снимай
вон там сапоги, умывайся и, если уж пришел,
потолкуем, а я чай приготовлю.
Пил чай Аркадий Денисович молча, каза-
лось, даже забыл, где находится.
«Разлуку со Светланой никак пережечь не
может», — сочувственно подумала Надежда
Ивановна. И, как бы расслышав ее мысли, Ар-
кадий Денисович откинулся на спинку стула,
сказал, глядя в потолок:
— Светлана моя... опять в гору пошла. На-
значили заведовать об л оно, квартиру возле те-
атра дали...
Надежда Ивановна подождала, пока нако-
нец гость оторвет взгляд от потолка, сказала
ровно, рассудительно:
— Что ж, правильно сделали. Талант у нее.
Не казенно людьми руководит. Я знаю, любили
ее комсомольцы, полюбят и учителя. Сама-то
она учительница прирожденная, школу знает.
— Соколова работа. Это он ее пристроил.
— Доносов еще никому не писал? Так и
так, любовницу Соколов пригрел...
Аркадий Денисович яростно погрозил паль-
цем:
— Ты мне эти штучки брось! Это не любов-
ница... это любовь...
Надежда Ивановна не донесла чашку с ча-
ем до рта, осторожно, будто боясь разбить, по-
ставила ее на блюдце, пристально разглядывая
Ганина.
— Это вы серьезно? — тихо, очень уважи-
тельно спросила она, снова переходя на
«вы». — Я в том смысле, точно ли вы именно
так думаете? — После долгого молчания доба-
вила, дотрагиваясь до локтя гостя: — Я вас не
обидела?
— Видишь ли. Надежда Ивановна, удив-
ление твое и понятно мне‘, и обидно, конечно.
Кому не обидно, когда в нем уже... человека не
предполагают.
— Что вы, Аркадий Денисович! Я же от-
лично понимаю: быть вам тут объективным...
не просто, очень не просто.
— Прошлой осенью бродил я по лесу с
ружьишком, первый снежок выпал. Блуждаю
по заячьему следу, а сам бог знает о чем ду-
маю, ненависть к Соколову душит. Раздвигаю
кусты — что за наваждение? Соколов на поле
стоит. Ногой в землю мерзлую стучит, нагиба-
ется, руками по снегу шарит. И так мне дурная
кровь в голову ударила. Надо бы по-волчьи в
кусты, а не могу, хочется мне хоть как-то с ним
счеты свести. Поглядел в одну сторону, в дру-
гую, приметил, «газик» далеко стоит, а от него
цепочка следов по первому снегу. Подошел я к
Соколову, шапку приподнял: наше вам с кисто-
чкой. Он тоже головой кивнул, усталый такой,
хмурый. Я возьми и спроси: «Как здоровье,
Анатолий Петрович? Больно плохой вид у те-
бя». — «А черт его знает, не прислушиваюсь
ни к печенкам, ни к селезенкам, некогда как-
то», — отвечает он. «А что потерял в этих гиб-
лых местах? — спрашиваю. — Вроде бы ищешь
под ногами что-то». — «Покой потерял, Арка-
дий Денисович. Видишь, сколько свеклы под
снег ушло...» — «Неужели только свекла эта
проклятая покой у тебя отняла? — с намеком
этаким вопрос задаю. — Не научился еще по-
буяновски за грехи подобные головы сни-
мать?» — «Лучше головы не снимать, а умные
33
находить — это более верный способ порядка
добиться, — отвечает он. — И свою к тому нее
терять не надо...» — «Потеряешь! — предре-
каю ему. — Все равно рано или поздно потеря-
ешь. Пойдешь по буяновской дорожке и ты.
Бессонница еще не одолела?» — «А как у тебя
насчет сна, Аркадий Денисович?» — интересу-
ется он. «Богатырский! — хвастаю я. — Осо-
бенно когда стаканчик хвачу. Сотрясаю храпом
всю округу». А он мне в ответ: «Уж лучше по-
терять сон, как Буянов, чем сотрясать храпом
всю округу, как ты», — и пошел от меня к сво-
ему «газику». Я ему в спину крнчу: «Буянов
начал с одной таблетки против бессонницы —
кончил шестью. Смотри, не доходи до шестой —
роковая!»
«По-прежнему велеречив, — отметила для
себя Надежда Ивановна, — прямо чтец-декла-
матор».
— Когда дурная кровь отхлынула, паскуд-
но стало на душе, не просто стыдно, а вот имен-
но паскудно. Уж больно мелконьким сам себе
показался. И тут вдруг пришла спасительная
мысль. Не припомнишь ли, Аркадий Денисо-
вич, кто кому первый дорогу перешел: он тебе
или ты ему? Ты, ты ему, дьявол тебя побери,
ты! Даже злорадство испытал, облегчение: не
у меня отняли, а я, именно я отнял. После это-
го и дальше мысль потекла, уже как будто по-
чище. Любили друг друга два человека, а ты,
уж не поймешь, как вышло, нахрапом влез,
разломал все, как медведь, да еще при этом
счастье личное тебе на блюдечке подай. А вот
этого не хочешь? И сам себе со смаком так,
будто личному врагу, фигу показал. Умеет ино-
гда русский человек сам себе по морде наот-
машь съездить... Ну вот и все. Спасибо за чай.
Я пошел...
Надежда Ивановна положила руку на воло-
сатый кулак Аркадия Ганина.
— Куда же ты теперь пойдешь? — И тут же
быстро убрала руку, а в глазах неуверенность,
почти смятение: что же я делаю, зачем останав-
ливаю?
Аркадий Денисович безнадежно вздохнул.
— Ну вот что, — опять повелительно ска-
зала Надежда Ивановна, — будешь спать в мо-
ем доме, вон в той комнате. Не гоню сегодня,
не прогоню и завтра и послезавтра, по только
при условии...
Аркадий Денисович замер ни живой, ни
мертвый.
— Условия мои такие, — тоном ультимату-
ма повторила Надежда Ивановна. — Первое
условие — завтра же приступишь к работе,
еще не знаю, к какой, утро вечера мудренее.
Второе — никогда не переступишь порог моего
дома хоть чуть-чуть во хмелю. Третье — не
посмеешь даже намеком проявлять свое...
мужское.
Аркадий Денисович долго молчал, глядя
неподвижно в стол, потом тяжело поднял
голову:
— Еще сто условий поставь — под любым
подпишусь. Только вот никак в толк не возь-
му... наверное, круг спасательный бросаешь,
чтобы легче стало бате моему...
— Я и сама не знаю. Поживем — увидим...
И стал жить Аркадий Денисович в доме На-
дежды Калинкиной. Работу определила ему На-
дежда Ивановна самую неожиданную.
— Есть такой трест, чтобы выговорить —
язык сломаешь. «Центросельэлектросеть-
строй»! — сказала утром она, когда завтрака-
ли. — Направил этот трест в села передвижные
механизированные колонны — ПМК называ-
ются. В села электричество хлынуло, надо его
умеючи и надежно к фермам подключать, ме-
ханизированным токам, домам, клубам.
— Ну а я что должен делать?
— Осваивать электричество. Да, да, через
месяц-два чтобы знал не меньше электротехни-
ка, а через год не меньше инженера. — Вдруг
смущенно улыбнулась. — Господи, грубо-то
как я с тобой говорю, один наказ строже дру-
гого...
— Ничего, ничего, не казнись. Заслужил.
Только вот странно мне как-то. Электриче-
ство... Никогда ни одного выключателя не по-
чинил...
— Есть там в ПМК очень хороший человек,
давнишний мой знакомый, Афанасий Гаври-
лов, в электричестве — академик. Он и должен
стать твоим главным учителем. Будешь в этой
колонне постоянным представителем от колхоза
«Россия», пока не подключат все до последне-
го проводочка.
...И увлекся не на шутку Аркадий Денисо-
вич Ганин электричеством. За учебники сел. От
электротехника Афанасия Гаврилова, пожилого,
степенного богатыря, ни на шаг не отходит,
практику осваивает.
А Надежда Калинкина требовала строжай-
шего отчета о делах ПМК, сокрушалась, если
Аркадий Денисович обнаруживал неосведомлен-
ность.
— Ты не стесняйся, донимай Гаврилова.
— Да я и так, наверное, уже в печенки
въелся ему. Сегодня сам на столбы лазил, про-
вода подвешивал. А главное, с его помощью
семь столбов забраковал, черт знает что подсо-
вывали. Отвел меня в сторону и говорит: при-
глядись, я на каждом забракованном мелом
крест поставил. Растолковал, в чем изъяны.
34
Так я такой разнос устроил, у начальни-
ка ПМК морда от ярости краснее светофо-
ра стала.
В один из непогожих осенних вечеров
Надежда Ивановна долго стояла у окошка и
вдруг спросила у Ганина, уткнувшегося в
газету:
— Ну как, не снится ли тебе Светлана?
Аркадий Денисович отложил в сторону га-
зету.
— Снится, только не Светлана, а ты! Из-
верг ты. а не женщина, себя мучаешь и меня
сжигаешь!
— Все-таки снится ли тебе Светлана, как
часто думаешь о ней?
— Наверное, душа у меня не глубже вот
этой штуковины. — Аркадий Денисович посту-
чал по столу пепельницей. — Когда уходила от
меня Светлана, думал, что с ума сойду. А вот
уже какую неделю дышу с тобой одним возду-
хом, под одной крышей, и кажется... если тебя
потеряю, то уж и вправду свихнусь. Суди сама,
кто я есть такой, и подводи черту — черную ли,
красную.
— Не торопись, — после долгого молчания
сказала Надежда Ивановна. — Я поняла одно,
кажется: ты меня уважаешь, а это уже немало...
Вот пока все. А теперь иди к себе, мне надо по-
быть одной...
Аркадий Денисович ушел в свою комнату.
И казалась ему Надежда Ивановна почти фан-
тастическим человеком с необычайной властью
над ним. И не было для него ничего дороже на
свете, чем эта непонятная власть.
А сегодня, в этот ветреный снегопад, Арка-
дий Денисович не уходил с молочной фермы,
боялся обрыва электропроводов. В такую ме-
тель все возможно. Примостился поудобней
на бочке у кормокухни, погрузился в думы.
Иногда Аркадий Денисович тяжко вздыхает,
размышляя о превратностях своей судьбы
кивает иронически головой, к папиросам
тянется.
И вдруг он схватился за сердце: «Бог ты
мой, бате сегодня семьдесят лет! Забыл... За-
был, что у отца...»
Застегнув полушубок, нырнул в снежную
метель, побежал, задыхаясь, к почте. Едва от-
ряхнувшись от снега, попросил бланк, принялся
сочинять поздравление. Это было больше похо-
же на сумбурное письмо. Подняв воротник, сно-
ва пошел сквозь метель прямо на ферму. Но
что-то заставило его свернуть на полпути к до-
му Калинкиной. А когда распахнул дверь — не
поверил глазам: перед ним стоял отец, ладный,
аккуратно подстриженный, чисто выбритый.
Только все еще было красным и влажным его
лицо от снежной вьюги.
Аркадий Денисович медленно расстегнул по-
лушубок и, раскинув руки, пошел на отца,
ш — Эх, батя!
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Тихо, задумчиво за столом у Надежды Ива-
новны. Отец и сын Ганины сидят рядом. Сегод-
ня им хочется просто помолчать, и это хорошо
понимают и Надежда Ивановна и Браташ.
Хозяйке дома немножко неловко перед ста-
риком Ганиным. Конечно, ему очень хотелось
бы знать, что происходит между ней и его сы-
ном. А попробуй хоть что-нибудь сказать, если
многое она и сама еще не понимает. Денис Де-
нисович и не просит объяснений, обходит с ду-
шевной деликатностью все, что могло бы выдать
его озадаченность.
В сенцах кто-то завозился, послышался ка-
шель. Распахнулась дверь, и в прихожей сна-
чала появился баптист Почушкин, а затем Се-
мен Титыч Авдонин.
— Иди, иди, — понукал он, подталкивая
Почушкина в спину. — Надюха, где ты там?
Принимай гостей.
Надежда Ивановна остановилась у двери в
прихожую. Авдонин показал на нее пальцем,
повернул мокрое от снежной вьюги лицо к По-
чушкину.
— Ты вот ей об этом прямо скажи, а я по-
слушаю, что она тебе ответить! — Заметив че-
рез раскрытую дверь Дениса Ганина за столом,
Авдонин бесцеремонно прошел мимо хозяйки
как был в заснеженном полушубке. — Здорово,
Денисыч! Ох и бравый ты, как я погляжу! И
что такое в тебе живучее сидить, никак не ста-
реешь... — Протянул мокрую руку Браташу,
потом Аркадию Денисовичу. — Извиняйте Сер-
жанта, если что не так, может, помешал, чер-
толом окаянный.
— Да нет, почему же помешал, — благоду-
шно возразил Денис Денисович и добавил уже с
грустью: — Сегодня, брат, мне стукнуло семь-
десят.
— Да неужто? — изумился Авдонин. — Ох
и попляшу я, видать, если хозяюшка разрешить
лапсердак с плеч долой скинуть.
А хозяюшка все еще стояла у двери, не зная,
что сказать Почушкину. Баптист переминался с
ноги на ногу, как будто находясь в великом
смущении, конфузливо смотрел на тающий снег
под его растоптанными валенками. Да и Авдо-
нину Надежда Ивановна была не очень рада.
Куда лучше было бы провести вечер, как
35
определилось по молчаливому согласию между
отцом и сыном Ганиными с самого начала, без
тостов, душевных излияний, без споров.
— Ну что ж, раздевайтесь, будьте гостя-
ми, — не очень охотно сказала она с тайной на-
деждой, что незваные гости еще одумаются и
раскланяются.
Но не тут-то было — Авдонин только и ждал
этих слов. Метнулся в прихожую, сорвал с себя
полушубок, бросил в угол, шапкой сбил снег с
валенок, потом снял и валенки, пошел к столу в
рваных носках. О Почушкине он, казалось, уже
совершенно забыл:
— Эх, Денис Денисович, люблю я тебя пу-
ще отца родного! — самозабвенно признался он,
обнимая Ганина.
— Раздевайтесь и вы, Кирилл Ксенофон-
тович, — с трудом скрывая досаду, предложила
Надежда Ивановна.
— Благодарю за привет, — совестливо по-
клонился Почушкин. —Но боюсь, что в вашем
мирском застолье окажусь я лишним.
Калинкина уже хотела было сказать: коль
не нравится наше мирское застолье — неволить
не будем. Но тут вмешался Денис Денисович,
громоздко поднялся, подошел к двери.
— Может, именно вас, Кирилл Ксенофон-
тович, ноне, в мой день большой, как говорится
у верующих, мне сам бог послал.
— Не смею доброму слову не внять, — не-
множко подумав, тихо сказал Почушкин, вы-
даивая влагу из жидкой бороденки.
— Посади, дорогая хозяюшка, гражданина
Почушкина прямо против меня, чтоб глаза в
глаза.
И по тому, как сказал это Денис Денисович,
можно было понять: не быть теперь мирной бе-
седе за столом, у старика явно чешутся руки
для схватки.
Почушкин мгновение колебался и вдруг на-
чал суетливо раздеваться, видимо решив при-
нять вызов.
— Садитесь вот сюда, — подставила Наде-
жда Ивановна еще один стул к столу. Много-
значительно посмотрела на старика Ганина, тот
слегка кивнул головой: ничего, ничего, так
надо.
Авдонин бесцеремонно втиснулся с табуре-
том между хозяйкой дома и Денисом Ганиным,
обусловливая самое главное:
— Мне, Надюха, кроме стопаря, ничего не
надо, до солененького помидора как-нибудь
дотянусь.
За здоровье Дениса Денисовича выпили Ав-
донин, Евгений Браташ и хозяйка дома, Арка-
дий Денисович так и не притронулся к рюмке,
налитой еще до прихода новых гостей* Отец не
настаивал.
36
Дождавшись, когда Авдонин закончит свои
присказки по поводу воспринятого «стопа-
ря». Денис Денисович поощрительно подмиг-
нул ему:
— Ну, хватит томить нас, Семен Титыч,
знать желаем, что же такое особенное должен
сказать гражданин Почушкин нашей хозяюшке.
Авдонин мгновение соображал, о чем идет
речь, и вдруг немилосердно шлепнул себя по
лбу:
— Забыл на радостях от встречи с тобой,
Денисыч, зачем ввалился к Надюхе. — Захва-
тил в себя как можно больше воздуха, видно
желая подчеркнуть всю важность того, чем со-
бирался удивить честную компанию. — Баптист
наш, едрить его дышло, мне мозги набекрень
сворачиваить. По своей баптистской научности
он так полагаить, что вера Надюхи в идею, ну
тоись вполне в нашу советскую идею, есть не
что иное, как дар божий! Ну, не егози, не егози,
мерихлюндя, — махал он рукой сверху вниз,
как бы стараясь пригвоздить Почушкина к
стулу.
— В доме моем гостя нехорошим словом
обзывать не позволю, — негромко, но очень ка-
тегорично предупредила Надежда Ивановна.
— Да ты что, Надюха! — изумился Авдо-
нин, тараща голубенькие дурашливые глаз-
ки. — Можеть, и вправду он и в твоей душе
своего Исуса Христа успел расквартировать?
— Ты вернись к начальной мысли, — по-
просил Денис Денисович, задумчиво разгляды-
вая Почушкина. — Про идею толковал, про дар
божий...
— Он ить, шельма, куды метить? По его
понятию выходить, что святой дух для. таких,
как Надюха, можеть в ее идею, в ту, которую
верить она, вполне, тоись, натурально обратить-'
ся. Будто бы она и сама не подозревайте что
именно в бога, в святого духа верить. И, воз-
можно, придеть такой миг, что Надюха и сама
прозреить и чуть ли не йа колени перед Хри-
стом-богом бухнется да и начнеть поклоны
отбивать.
— Вот уж чудеса в решете, — удивилась
Надежда Ивановна.
— А что скажете вы, Кирилл Ксенофонто-
вич? — спросил Денис Ганин, по-прежнему раз-
глядывая Почушкина с глубокой задумчиво-
стью.
Почушкин еще чуть-чуть отодвинулся от
стола, как бы желая уйти за ту невидимую чер-
ту, которой ограничивал себя от мирского сто-
ла. Положил тонкие, тщедушные руки на ост-
рые колени, слегка пошевелил пальцами, буд-
то что-то осторожно нащупывая.
—О Надежде Ивановне я могу сказать то
же самое, что и о вас, Денис Денисович. У меня

всегда в душе благоговение к людям, в которых
истинную веру чувствую, даже если эта вера
не в бога, а в коммунистические идеалы. Кто
знает, кто знает, не сомкнется ли эта вера в
конце концов воедино. Много святых мужей
всех религий, сект и церквей эту мысль не еди-
ножды высказывали.
— Видали, куды, шельма, метить! — Пере-
хватив укоризненный взгляд хозяйки дома, Ав-
донин прикрыл рот рукой: дескать, больше об-
молвок не будет.
— Так, значит, вы, Кирилл Ксенофонтович,
чуть ли не готовы признать, что являетесь на-
шим, ну если не родным, то во всяком случае
двоюродным братцем, — пока с виду очень бла-
годушно, даже с улыбкой сказал Денис Дени-
сович. — Верно я понимаю?
— Вы всегда для меня брат, Денис Денисо-
вич, ибо вы человек, — сказал Почушкин,
по-прежнему перебирая пальцами на коленях,
словно еще более чутко что-то нащупывая.
Внимательно посмотрел в сторону Браташа
взглядом, полным сердечной доверчивости,
полнейшего расположения. Как бы удивив-
шись, что не получил в ответ необходимого
душевного движения, опечаленно нахму-
рился.
— Назваться братом дело, по-моему, очень
серьезное, — рассудительно сказал Денис Дени-
сович, пока словно бы не ставя под сомнение
искренность собеседника. — Обычно, если это
не просто там всяческие пустые красивые речи,
люди делами подтверждают свое братство, дру-
гой раз кровью даже.
— Во, во! На фронтах, бывало, как умо-
ются два солдата общей кровью — так навек
после этого братья! — сказал Авдонин и посту-
чал по груди напротив сердца от избыточного
воодушевления: уж кто-кто, а он познал суть
солдатского братства.
— Вовремя, Семен Титыч, пришлась твоя
подсказка. — Старик Ганин расчистил перед
собой место на столе, облокотился, поближе на-
клонясь к Почушкину. — А когда же вы, Ки-
рилл Ксенофонтович, подтвердили в жизни свое
братство Денису Ганину, идеям которого вы
якобы вполне сочувствуете? Кровью за мои
идеи вы не обливались, в воз мой, сколько
помню себя и вас, не впрягались. Мало того,
пытались и пытаетесь увести от меня или от
таких, как я, вот, допустим, от Надежды Ива-
новны, очень даже необходимых нам помощни-
ков. Допустим, ту же Марию — женку Семена
Авдонина.
— А меня-то разве мало исподволь., тихо-
хонько так, незаметно науськивал на ту же
Надюху? — обличал Авдонин. — Да и на тебя,
Денисыч, тоже!
— Выходит, неувязочка получается с на-
шим духовным братством, — с притворным
огорчением развел руками Денис Денисович. —
Может, устраните неувязочку? Придется приво-
дить доказательства нашего братства. И не ка-
кие-нибудь там из словесной белиберды, а фак-
тические. — Подмигнул Браташу: вот это я за-
дал ему задачу. Потом положил руку на спину
сына, заглянул ему в лицо, как бы прося изви-
нения.
Аркадий Денисович почувствовал это, ска-
зал с острой досадой:
— Зря, батя, ты затеял все это...
— Мне стукнуло семьдесят лет! — несколь-
ко торжественно объяснил свое душевное состо-
яние Денис Денисович. — Сегодня многое поды-
тоживаю. Хочу и в этом уточнить мой самый
важный итог, коль уж'заговорили тут про мою
веру-идею. Итак, гражданин Почушкин, назва-
лись груздем — полезайте в кузов. В чем же
вы мой духовный брат? В единокровном род-
стве, насколько известно, мы не состоим.
Почушкин поднял лицо, посмотрел на пото-
лок. Перевел взгляд на Дениса Ганина. В гла-
зах его не чувствовалось растерянности или
чрезмерного напряжения мысли, — похоже, он
заранее абсолютно уверен в своей правоте.
А если чем озабочен, то лишь тем, чтоб не
слишком подчеркивать свое превосходство:
и рад быть наравне с вами, да вот несчастье,
не можете вы до моей духовной высоты до-
тянуться.
— Беда ваша, Денис Денисович, в том, что
вы по-мирски понимаете братство людское, —
наконец сказал он с печальным сочувствием, —
братство своекорыстное, требующее услугу, за
услугу — я тебе сделал добро, будь любезен,
сделай мне добро и не меньше. А на безответ-
ное добро не способны.
— Нет, гражданин Почушкин, не в услуге
дело! — протестующе повел рукой Денис Дени-
сович, как бы отсекая нелепый довод против-
ника в споре. — И не просто добро за добро,
не в том наше великое братство коммунаров.
Ты можешь даже в чем-то быть моим личным
неприятелем, можешь пальцем не ударить,
чтобы сделать что-то сугубо лично для меня.
А вот для общего нашего дела, для идеи
моей — тут уж не щади даже жизнь свою! Вот
тогда ты мой брат!
— Это и у нас: «Боже, жизнь возьми —
она вся тебе принадлежит». Только у нас всегда
живет мысль о неоплаченном долге перед бо-
гом. А вы под общим делом все-таки разумеете
себя, мирского человека, интересы грешных
своекорыстных людей. Гордитесь вкладом сво-
им в общее дело. Даже тем гордитесь, что
жизнь за общее дело готовы отдать. А этим гор-
37
диться нельзя, потому что в такой гордости та-
ится духовная корысть, которой питается сквер-
на тщеславия.
— Так что же вы напрашиваетесь к нам
в братья по духу, ежели мы такие скверные? —
все круче закипал Денис Денисович.
— Такие люди, как вы, Денис Денисович,
или как Надежда Ивановна, предрасположены
к глубокой вере. У вас принципы есть. Да к то-
му ж коммунистические идеалы тоже к брат-
ству зовут, к равенству. Вам осталось пройти
по стезе возрождения куда меньше, чем другим
падшим тварным людям, безнадежно погряз-
шим в скверне мирских страстей и страстишек.
Как знать, как знать, насколько еще возвысит
вас нравственно предопределенность ваша к
глубокой вере. Может, и вы... вы тоже придете
к Христу.
— Видала, Надежда Ивановна, какие улы-
баются нам перспективочки? — со злой конфуз-
ливостью спросил Денис Денисович.
— Только не просто это, очень не про-
сто, — продолжал Почушкин, прикрывая глаза
рукой для глубокой сосредоточенности. — Вот
вы, Денис Денисович, гордитесь тем, что ради
других людей упорно тяжкий воз везете, как
выражаетесь, для общего дела. Оглядываетесь
сегодня на свой семи десяти летний жизнен-
ный путь, итоги подводите. И вас гордыня
ложно в собственных глазах высоко, очень вы-
соко поднимает, тогда как нравственно вы
вниз падаете, потому что свои добрые дела
для людей вы себе, своим усилиям припи-
сываете.
— Но то, что сделал я, это сделал все-таки
я, а не дядя. Или я уже и не могу по-челове-
чески порадоваться на празднике моем, что
жизнь прожил все-таки не зря, кое-что сделал
для общего дела, внес свой, свой личный вклад.
К тому же я ценю тех, кто, быть может, ку-
да больше меня сделал, и заслуг их себе не
приписываю. Так что, выходит, зря вы меня
по этой вашей божьей лестнице кубарем вниз
спускаете.
— Если бы вы знали, что каждое ваше доб-
рое дело — не ваша личная заслуга, а божья
благодать. И коль бог руками вашими добрые
дела делал, а это истинно так, то я не могу не
испытывать самого братского чувства к вам,
хотя вы и погрязли в великом грехе — в гор-
дыне вашей. Даст бог, одолеете грех свой. Я все
равно люблю вас, как брата, и всегда буду лю-
бить, даже если вы сейчас оскорбите меня или
поднимете на меня руку. Спросите у сына ва-
шего, способен ли он не воспламениться к вам
хоть на мгновение враждой, коль сделаете вы
ему упрек горький или по мирской привычке
своей покараете его словом суровым? А я не
33
способен. Нет у меня к вам вражды и никогда
не будет.
Авдонин даже поперхнулся помидором.
— Ишь ты что, шельма, делаить! Мозга за
мозгу, тоись как веревку, закручиваить. В узлы
да узелочки так и завязываить.
А младший Ганин вдруг стукнул по столу
локтем и сказал, багровея:
— Послушайте, вы!
— Подожди, Аркадий, — приостановил сы-
на Денис Денисович. Встал, тяжело упираясь
руками в стол. — И все-таки я требую ваши
фактические доказательства, гражданин Почуш-
кин, любви ко мне! Выкладывайте, и немедля!
Я в такие шуточки не люблю шутить. Никто не
просил вас объясняться в любви. А уж раз
объяснились — доказывайте!
Встал и Почушкин. Лицо его, туго обтяну-
тое тонкой бесцветной кожей, стало будто про-
зрачным, в глазах и страдание и вызов.
— Бог есть любовь! Возлюби господа бога
твоего всем сердцем твоим, всею душою твоею
и всем разумением твоим. Вот наша первая за-
поведь. А вот вторая: возлюби ближнего твоего,
как самого себя... Вы не знаете радости беспре-
дельной любви к богу и потому не можете по-
нять, насколько тем самым предопределена моя
любовь ко всем людям, значит, и к вам, Денис
Денисович.
Старик Ганин, было приготовившийся нако-
нец к настоящей схватке, разочарованно кряк-
нул, покачал иронически головой:
— Эх, ушел от меня куда-то в туман, граж-
данин Почушкин. Сплошная неосязаемость.
А я так хотел столкнуться, чтоб аж искры по-
сыпались! Когда увидел вас, честно скажу,
обрадовался. Знаю же — умный, хитрый, язы-
катый!
— Не в том утешение ищете, Денис Дени-
сович, — заметно успокоившись, сказал Почуш-
кин и снова присел на стул.
— А я не ищу утешения, гражданин По-
чушкин! — Старик Ганин уперся в плечо Авдо-
нина, потом вдруг запустил пятерню в его ры-
жие космы. — Вот вы этому человеку мозги
набекрень сворачиваете. Вера в светлую идею
Надежды Ивановны, видите ли, дар божий! —
Вдруг повернулся к Браташу всем корпусом,
наклонился к нему: — А ну скажи, товарищ
писатель, какие там есть еще охотники под идеи
наши с камнем за пазухой подлаживаться! Пе-
реиначить, перекрасить мечтают. Из красного
в розовое. А из розового в какое, товарищ Бра-
таш? В серо-буро-малиновое? Они что, товарищ
Браташ, ждут, чтоб я, Денис Ганин, пошел
к ним по мосточку, который наводят их саперы
по идейной части?
— Есть, есть такие саперы, — сказал Бра-
таш.
— Так ни черта не выйдет! У нас имеется
динамит, чтобы те мосты — в пух и прах шан-
дарахнуть!
Браташ смотрел на старика Ганина, ие про-
сто взъерошенного, а взметенного, вздыблен-
ного, и чувствовал, что все, кто был здесь, далее
Почушкин, не могут отвести от него взгляда.
Браташа увел к себе домой Авдонин. А Де-
нис Денисович заночевал в доме Налинкиной.
Не спится отцу и сыну Ганиным. Лежат на рас-
кладушках бок о бок.
— Не мое дело дознаваться, как вышло,
что живешь под одной крышей с этой женщи-
ной. — Денис Денисович негромко прокашлял-
ся, чтоб легче было еще приглушать голос. —
Одно скажу... Надежда Ивановна — человек
души необыкновенной, и если ты хоть немножко
о том догадываешься...
— Догадываюсь, батя, получше тебя.
— Ну, ну, не сердись. Я к тому, чтоб ты
ненароком...
— Не надо, батя, предупреждений. Ты ду-
маешь, не понимаю, чем ей обязан? Она честь
свою под удар поставила. Все гадаю, ради чего
она пошла на это? Меня спасает? Бывают такие
люди, особенно среди женщин. Поставит себе
целью спасти человека и, как одержимая, живет
этим. Но так чаще бывает, если больше жить
нечем.
— Ты только не оступись...
— Не оступлюсь. Вот увидишь, хоть и лета
не те, а на заочный пойду, выбьюсь в инже-
неры...
Денис Денисович повернулся на бок, чтоб
лучше видеть сына. Хорошо бы сейчас вот так
и уснуть с думой о возможном крутом переломе
в судьбе Аркадия. Но тот еще далеко не выго-
ворился, и старик не стал его останавливать.
— Жизнь — она, батя, штука сложная. Вот
пройдет годок, другой, третий... Аркадий Ганин
станет инженером. А Соколов, глядишь, и поле-
тел вниз со своей неожиданной высоты...
— Ты мне брось! Это нехорошее что-то бур-
чит в тебе, очень нехорошее. Избавляться надо.
—- Почти как баптист, за грехи мораль чи-
таешь. Я же так, к примеру. Кстати, ответь
откровенно: неужели из Соколова первый сек-
ретарь обкома получается? Никак не могу
представить. Буянов и Соколов. Да Буянов —
это же был зубр! А Соколов...
— Что ты взъелся на него? Ну было между
вами тяжкое в личном, было...
— Пока это, батя, еще не позади. Неиз-
вестно, какой из меня черт выпрет. Может,
наступит минута, все брошу и пойду выламы-
вать дверь в городской квартире Светланы. Од-
нажды уже выламывал. Такая уж, видно, поро-
да ганинская.
— Не пойдешь, — почему-то очень уверен-
но сказал Денис Денисович. — Гордость не
позволит. Вот она в чем, порода ганинская.
Думается мне... есть еще у тебя гордость
эта, есть.
Аркадий долго молчал, потом спросил:
— Что же ты на мой главный вопрос не от-
вечаешь?
— На какой такой главный?
— О Соколове...
— Вот заладил.
— Хочу понять принципиально. Буянов, ко-
нечно, был зубр. Не только ум, душа широкая
была у него. Умел гбреть, искры сыпались.
А разлюбезный твой Соколов... не фигура.
Денис Денисович опустил ноги на пол, усел-
ся на раскладушке.
— Ну да, тебе фигуру подай. — Старик
приосанился, изображая монумент. — Артиста
подай. Ты сам на посту высоком любил будто
со сцены себя... Э, чего это мы затеяли, опять
черт-те куда заберемся, еще поругаемся.
— Не поругаемся. Давай, батя, давай от-
кровенно. Выговориться надо. Уж раз заве-
лись...
— Завелись, зто верно. А Соколов что...
Чего нет в нем, того нет — артиста с погорелого
театра. Терпеть не могу, когда лицо руководя-
щее все время... эти самые... мостки под собой
чувствует.
— Подмостки, батя, это называется. Теат-
ральные подмостки.
— Они, они самые. В кабинете ли своем
сидит, за трибуной лн стоит, в поле с народом
разговаривает — всюду под ним мостки, чтоб
выше самого себя быть, солиднее, пошире в пле-
чах, грудью покрепче, голосом погромче.
— Ты про кого, батя?
— Про тебя. Если знать хочешь, у тебя
красование это было особенно заметно. А люди
не любят, когда перед ними выкрасовываются,
за тыщу верст чуют. Ты покажи высоту свою от
одной отметки со мной — от земли, а не ка-
рабкайся на мостки.
— На подмостки.
— Ну хрен с ними, пусть будут подмостки.
Буянов, бывало, и в застолье, даже на природе,
когда в тесной компании уху уплетали, подбо-
ченится, топнет ногой, руку вдаль выкинет:
«Кто эти заводы построил? Я построил! Кто до-
роги проложил? Я проложил!»
— Так он, батя, когда говорил такое, и
меня подразумевал, и тебя, и всех. Просто фор-
ма такая..»
39
— Э, ты мне брось, форма! — Отец пома-
хал пальцем перед самым носом сына. — Фор-
ма. Тут и суть есть, а не только форма.
— Ну а у Соколова твоего какая суть?
Впрочем, можешь не отвечать, все равно не
пойму, не хочу понимать. — Аркадий Денисо-
вич поправил на ногах одеяло. — Замучил бес-
сонницей своей. Ты уж прости меня, батя..«
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Когда Авдонин пришел домой с Браташом,.
жена была уже в постели. Семен Титыч как
был, в заснеженном полушубке, подошел к
кровати.
— Вставай, Мария, какого гостя я привел,
в жисть не догадаешься. Да не мерихлюндю,
нет, сдался ои мне, мерихлюндя твой. — Долго
шарил по стене, нащупал наконец выключатель,
включил свет. — Ты уж того, Мария, не ударь
в грязь, писатель в доме нашем гостем будет.
Заночуить честь по чести.
Мария жмурилась, заслонясь рукой от
света.
— Я его там попридержу, а ты в должный
порядок себя определи, гостя приветом встреть,
потому как ты есть моя вполне законная супру-
га. — Семен Титыч помолчал, терпеливо раз-
глядывая безучастное лицо жены, добавил,
поднимая' палец с превеликим значением: —
Писатели, они народ такой, чуть что не по
нем — сразу будеть совсем в обратном смысле,
потому как, тоись, очень даже привычны к
етикету.
— Где я ему возьму этого самого етикету,
отродясь в глаза не видела.
— Вот дура баба, етикет — это же.., —-
Авдонин повертел в воздухе пальцем, потом по-
скреб переносье, перекосил лицо от непосиль-
ного напряжения мысли. — Это такая штука —
ни руками пощупать, ни на зуб взять, просто
чихать нельзя, носом сопеть, да и на столу чтоб
не черпаки какие были, а вполне чистые тарел-
ки. Да скатерть новую постели, полотенце на
колени.
Дав жене такой наказ, Семен Титыч устре-
мился в прихожую, где Браташ выколачивал
свою одежду от снега.
— Ты, Евгений Николаич, тут чуток по-
будь, а я проведу среди нее очень даже важную
агитацию. Морока мне с бабой моей. Голова
моя, головушка, будто бычий пузырь, набуха-
ить, когда воздухом надувають.
— Да ты сними полушубок, растаял, как
снежная баба, — сказал Браташ, сбивая с Ав-
донина остатки мокрого снега,
Семей Титыч содрал с себя полушубок, тря-
хнул его разок, другой, повесил на гвоздь, снял
валенки.
— Шапку, шапку сними.
— Фу-ты, язви его, забыл! — Авдонин со-
рвал с себя шапку, швырнул в угол, ушел к
жене, плотно прикрыв за собой дверь. Раскрыл
комод, порылся в нем, вытащил тот самый на-
ряд Марии, который купил прошлым летом по
совету Надежды Калинкиной. Развернул темно-
синее тонкой шерсти платье, придерживая кон-
чиками пальцев за плечики, пошел к кровати,
лукаво приседая на каждом шагу. Старался Ав-
донин изо всей мочи по-сердечному расположить
жену на полнейшее с ним согласие. «Вот если
начнет финдебричить», — между тем с затаен-
ным страхом думал он, потому что Мария на-
девала это платье единственный раз, да и то
не на его глазах, а в доме Калинкиной.
— Отвернись! — хмуро приказала Мария,
протягивая руки к платью.
— Фу-ты, ну-ты! — воскликнул Семен Ти-
тыч и вдруг облапил жену, аж застонали ко-
сточки.
Испугавшись, что таким манером может по-
вернуть все дело совсем не в ту сторону, в ка-
кую надо при наличии гостя, отпустил жену,
отвернулся, засунул руки в свои широчайшие
вечные галифе. Не видел он, как Мария, при-
жав скомканное платье к груди, на мгновение
удивительно помолодела от улыбки.
— Ну ты тут снаряжайся, что надо мечи на
стол, а я пойду с ним покурю, а то он еще за-
кемарить в углу, как-никак у Надюхи крепень-
ко горькой кирнули...
— Опять у Надюхи?
— Тю, да ты что? Никак, в ревность впада-
ешь? Там Денис Ганин приехал. Восьмой деся-
ток старик сегодня распечатал.
Как бы остужая жену, помахал на нее ру-
ками, на цыпочках пошел в прихожую, то и
дело оглядываясь, не швырнет ли Мария новое
платье в раскрытый комод.
Браташ и вправду чуть не уснул, одурма-
ненный в темноте запахом мокрой овчины.	к
— Ты уж, Евгений Николаич, меня про- е
сти, — жарко задышал Авдонин гостю в ухо. —
Баба у меня долго будто в энтой самой север-
ной вечной мерзлоте костенела, а теперь чуто-
чек оттаиваить...
— Нехорошо, что мы человека с постели
подняли.
— Хорошо, очень даже хорошо! — еще
жарче задышал Авдонин. — Знаешь, какая она
была в молодости? Тоись, скажу тебе — на всю
округу первая раскрасавица. Сам не пойму, как
женился на ней. Выбрала чертолома на свою
беду.
40
— Ну почему же так... чертолома?
— Затиранил ее. Выходить, не мог красоту
ее простить. Будто так получается, все ста-
рался, чтоб поугасла скорей. А когдапоугасла...
нос от нее стал воротить, зыркать стал, где баба
поярче да краше. Вот и пихнул ее прямо в руки
баптисту.
— Все это, наверное, Семен Титыч, куда
посложнее... Я насчет баптиста. Как она... все
еще верит Почушкину?
— На моленья уже не ходить... Тут они...
в соседнем селе, в Сичугах... лбы в дому бап-
тистки Карапутихи расшибають. Ну а наш ме-
рихлюндя там первейший проповедник. Захо-
дил как-то к ним несколько раз, смеху, скажу
тебе... да и страху тожеть, ну что тебе, тоись,
полоумные.
— Сам-то лоб не расшибал? — спросил
Браташ, половчее усаживаясь на каком-то бо-
чонке.
— Ты что?! Я даже пулям немецким не
шибко кланялся. — Семен Титыч приоткрыл
дверь, заглянул, что делает жена, поднял пре-
достерегающе палец. Тут же снова захлопнул
дверь. — У зеркала стоить! Господи! Неужто
она еще будеть баба как баба?
— Ты уж будь поуважительней к ней. Со-
вестно как-то, среди ночи ввалились.
— У меня гостей тысячу лет не бывало.
Я же к ней уже полгода что тебе ангел. Всю
свою чертоломную натуру вот так пере-
крутил.
— Ну, а она это чувствует?
— Э, сказанула как-то дура! — Авдонин
поднял свою шапку, опять шмякнул в сердцах
ею об пол. — Это, говорить, Кирилл Ксенофон-
тович гордыню твою усмирил, он, он, сердеч-
ный, смягчил тебя. Я аж затрясся весь от такой
неожиданности. Чуть не ударил, руку занес, да
потом в галифе по колено засунул. Вся моя на-
дежда на Калинкину... Подруги были, знал бы,
тоись, какие закадычные подруги!
— Да, я об этом слышал.
— Теперь Мария, слава богу, все чаще
к ней захаживаить. В сентябре прошлом целую
неделю в ее доме жила... Был за мной грех,
тарараму Марии наделал за то, что от обнов-
ки, как от чумы, шарахалась, от моего, тоись,
подарка... Спасибо Надюхе, все уладила
промеж нами.
И вот наконец сидит Семен Титыч с гос-
тем за столом, покрытым чистой скатертью.
Мария не то чтобы нехотя, а скованно как-то
подает на стол, нет-нет да и одернет на себе
платье...
А Семен Титыч сам не свой, даже дышать
боится, о госте забыл: надела жена обнову, по-
слушалась. Кажется, ни одного слова поперек
не сказала. И что оно за штуковина, одеж-
ка ладная! Вот надела Мария платье, чулки
натянула, туфли обула — и словно ее под-
менили.
Вдруг впервые за многие годы заметил Се-
мен Титыч, насколько густые у жены волосы.
Не успела как следует их прибрать и, теперь
совсем, как в молодости, падают они на спину.
Может, и не очень аккуратно это, а, ей-богу
же, красиво. И хорошо, что не закуталась в
платок по-старушечьи.
И все-таки в душе Авдонина было куда боль-
ше жалости к жене, чем восхищения. В моло-
дую пору до умопомрачения ревновал ее к
встречному-поперечному, а сейчас... неужели
и сейчас смогла бы кровь крутым кипятком за-
бурлить в нем, если бы вдруг чей-то особый
мужской интерес к Марии почуял?
Неловко почему-то Авдонину. Наверное,
скорее всего потому, что уж больно стесненно
Мария себя в новом наряде чувствует. Так до-
жидался этой минуты, а сейчас чуть ли не готов
раскаяться. «Эх, в другой раз надо было наря-
диться ей без глаз посторонних. Господи, до
чего бабу довел...»
Авдонин испытующе глянул на гостя: не
разгадал ли писатель его мысли? Стараясь
одолеть неловкость, воскликнул, чтоб звучало
как можно растроганней:
— Ты погляди, погляди, Евгений Николаич,
какая у меня жена!
Мария вдруг круто повернулась к мужу,
даже лицом побелела.
— Да ты что, Мария? Разве я обидное?
Мария вышла в прихожую, вернулась, заку-
танная в черный платок.
— Сними, Мария! Сними этот проклятый
платок. Не доводи меня, Мария! — Семен Ти-
тыч почти с плаксивым видом постучал себя по
ГРУДИ- — Я же всем сердцем к тебе, с полней-
шим моим, тоись, расположением.
Мария еще туже закуталась в платок, села
за стол, остановила долгий внимательный
взгляд на госте.
— Денис Ганин правда был у Надюхи? —
неожиданно спросила она.
— Вместе приехали, Мария... не знаю, как
вас по отчеству.
— Петровна, — подсказал Семен Титыч. —
Эх, выпьем по стопарчику. И ты, ты, Мария,
тожеть... Вот за тебя в самую первую очередь
и опрокинем!
Авдонин пригласил жену выпить больше
так, для порядку, не верил, что это возможно.
Перед ней даже и посуды никакой не стояло.
41
Но, к его изумлению, Мария вдруг потянулась
к его стопке и очень трудно выпила все до
капли. Семен Титыч какое-то мгновение смот-
рел на нее с удивлением и острой жалостью,
чуть даже шею вытянул, сморщился, потом
схватил огурец.
— Похрусти, Мария, с непривычки-то смо-
рить вмиг, окаянная.
Мария словно и не слышала мужа. Закусила
капустой и замерла, горестно подперев щеки
темными руками со взбухшими венами.
Черный платок и руки Марии мешали Бра-
ташу вглядеться в ее лицо. Мешало и еще что-
то, похожее на ту пелену, которая порой засти-
лает лик на иконах. И все-таки он угадывал ее
иконописную красоту. Удивительно правильно
и тонко вылеплено лицо. Темно-серые глаза
такие, что хоть пиши с этой женщины бого-
родицу. Браташ имел возможность убедить-
ся, что не зря славится эта древняя русская
земля иконописной красотой ее дочерей и
сыновей.
— Ну что ты, Мария, так приуныла? — го-
тов расшибиться в лепешку Семен Титыч, чтоб
по-праздничному взбудоражить жену. — Ты
нашу душевность пойми. Да выпей еще глоток,
пусть позеленеить от злости мерихлюндя По-
чушкин.
— Кирилла Ксенофонтовича не трожь, —
не зло и не с вызовом, однако непреклонно ска-
зала Мария. От водки отвернулась.
— Ну как так не трожь, ежели он у меня
в печенках стеклом битым сидить? Вот тут, по-
нимаешь? — Авдонин схватил руку жены, при-
жал к своему животу. — Кого тебе жальче:
меня или его?
— Это он тебя смягчил, человеком сде-
лал,— все с той же непреклонностью, так что
у Браташа сердце упало, сказала Мария.
— Видал ты ее! — с отчаянием обратился
Авдонин за участием к гостю. — Сколько я ей
толковал... просветление нашло на меня со-
всем с другой стороны. От всеобщего, тоись,
жизненного для меня прояснения! Остяки не
колють в мозгу, зерно не преить в башке, про-
веяли мой элеватор жизненные сортировки.
— Опять ты про свою сортировку, — уже
очень мягко сказала Мария и неожиданно улыб-
нулась гостю. — Все уши прожужжал сортиров-
ками этими. И днюет и ночует на механизиро-
ванном току, как назначили его там главным.
Только вот зимой поостыл маленько к своей
агромадине.
— Агромадина — это верно! Завод настоя-
щий. — Авдонин могуче вскинул руки кверху,
что тебе орел перед взлетом. — Й привод не-
зримый идеть от тех сортировок прямо к башке
моей, потому как я, тоись, человек, над жизнью
размышляющий. Эх, выпьем еще по чуточку,
Евгений Николаич!
— Может, не надо боле, — несмело попро-
сила Мария.
— Так я с полнейшим моим удовольстви-
ем... Могу даже в бутылочку опять слить. —
Семен Титыч с готовностью схватил бутылку,
но тут же осторожно поставил ее на прежнее
место. — Только будеть грешно не выпить, Ма-
рия, за это самое... за огонечки синенькие
в твоих глазах. — Замахнулся, чтоб опрокинуть
в себя стопку горькой, да приостановил руку на
полпути, соображая, надо ли было вслух гово-
рить про те огонечки: а вдруг да потухнут. Нет,
кажется, не потухают. — Эх, Евгений Николаич,
не береть меня сегодня зеленый змий. — Опо-
рожнил стопку, постучал себя по лбу. — Он ить
любить вползать в темноту, тоись, как в погреб
или в яму какую собачью. А у меня просвет-
ление. — Вдруг, как бы вспомнив что-то для
себя очень приятное, победно заулыбался. —
Ох и зажал нынче Денисыч в тиски Почушкина.
На грешной земле мерихлюнде и податься было
некуда. В небеси взмыл, тоись только в пустоте
н смог упрятаться.
Мария насторожилась, не понимая мужа, пе-
ревела вопросительный взгляд на гостя.
— Спорили, Мария Петровна, о жизни,
о любви к людям Денис Денисович и... Почуш-
кин, — осторожно подбирая слова, пояснил Бра-
таш.
— Заткнул Денисыч твоего мерихлюндю,
тоись, прямо за пояс...
— Неправда! — помертвев лицом, восклик-
нула Мария. — Не поверю! Вы обижали его,
над добротой его измывались...
Авдонин чуть приподнялся и снова упал на
стул, потрясенный не столько словами жены,
сколько ее видом. По лицу его покатились
слезы. Браташ даже не сразу поверил в это.
А Семен Титыч уронил голову на стол, запу-
стил руки в рыжие космы.
— Убью я его, проклятого, убью, — приго-
варивал он, покачивая головой. Поднялся яро-
стный и в то же время разнесчастный в своем
искреннем горе, наклонился близко к жене. —
Или сам удушусь на твоих глазах...
Мария, облокотясь о стол, закрыла лицо ру-
ками, едва слышно нашептывая какую-то мо-
литву.
Браташ смотрел на ее темные руки. «Ма-
рия, Мария. Опять ушла в тень. Неужели для
тебя будет бесконечной эта тяжкая полоса за-
тмения?»
...Мария легла спать, а Семен Титыч, при-
хватив бутылку, остатки снеди, переселился
с гостем в прихожую. Сейчас он уже почти не
42
пил, сидел нахохлясь, угрюмый, совершенно
протрезвленный.
— Ну ее к хрену, — отмахивался он от дум
о жене, — пусть живеть как хочить. Пусть цац-
кается со своим мерихлюндей, пока я не при-
кокнул его...
— Ты и вправду не наделай глупостей...
Держи себя в руках, Сержант, — сказал Бра-
таш, зная, как приятно Авдонину такое к нему
обращение.
— А ты кем был, Николаич, на войне?
— Закончил войну старшим лейтенантом.
Артиллерист я, Семен Титыч.
— До каких рубежей дошел?
— В Вене закончилась моя военная дорога.
— А я до Берлина все-таки достиг. До рейх-
стага доДти не привелось. А все-таки вошел
Сержант прямо, тоись, в логово самого этого
собачьего фюрера.
Браташ подвинулся, поближе к Авдонину за
крошечным столиком, положил руки на его
плечи, как-то особенно внимательно разгляды-
вая его лицо.
— Вот хочу тебе, Сержант, задать очень
важный вопрос, до того важный, что ты даже
себе не представляешь.
— Давай, еже ль тебя припекаить. Я сам.
ежель назреить какой вопрос, хожу как чум-
ной, пока не ввинчу его кому-нибудь, тоись,
будто штопор в пробку.
— Я тебе хочу свой вопрос, как человеку,
над жизнью размышляющему. Ты же сам о себе
так сказал.
— Постараюсь пошевелить мозгой, башку
Сержант в таких случаях не жалеить. Давай
только еще хоть по капле хлебнем.
— Хлебнем, Сержант, потом. А сейчас от-
веть мне... Жаворонка ты любишь?
Авдонин долго мигал белесыми ресничками,
стараясь понять, уж не шутку ли какую взду-
мал учудить над ним гость? Кто его знает, мо-
жет, так захмелел, что и сглупить за милое
дело ему запросто.
— Это и есть твой вполне сурьезный во-
прос?
— Подступы к вопросу, подступы, Сержант.
— Ну, ну, подступайся, — несколько подо-
зрительно сказал Авдонин, покручивая на столе
наполненную до половины стопку. Вдруг опо-
рожнил ее, закусил огурцом. — Жаворонок
что, пичуга с виду вроде воробья невзрачная.
А бываить, лягу прямо во ржи или на сено
горячее...
— Вот это как раз я и хотел слышать. Про
птаху я просто так. Думал, вот он, сержант Се-
мен Авдонин, в бой шел, злой был на врага,
ненависть его душила. Через такую жестокость
прошел, что после этого, кажется, уже ничто
размягчить не может.
— Знаешь, писатель, какую тайну я тебе
про себя выдам. Вот ты видел... слеза меня
сегодня прошибла. Так на войне слеза эта про-
клятая меня, тоись, пуще немецкого свинца
.прожигала. И что непонятное. Даже если друга
убьють — креплюсь, хоть так уж тяжко, лучше
б самого укокошили. А вышибем фашиста
из какой-нибудь там смоленской или украин-
ской деревушки, выйдет навстречу баба,
дите или старик, чтоб меня, освободителя,
обнять, тут и польють они у меня, слезы про-
клятые.
— Понимаю, Сержант, понимаю. Не сты-
дись, брат, этих слез. Не стыдись, родной ты
мой, русский ты мой человек. А теперь при-
спела минута спросить тебя о самом для меня
важном...
— Ну что будто кота за хвост тянешь?
— Я вот тебя назвал русским, очень рус-
ским человеком. Я знаю, когда ты шел воевать
за Россию, ты это хорошо понимал, что идешь
сражаться насмерть именно за Россию.
— Ну а как же, конечно, понимал, идеть
Сержант, может быть, даже умирать, тоись, как
все, за свою страну Советскую.
— Вот, вот оно! Ты сказал за Советскую
страну.
И опять Авдонин часто замигал в явном не-
доумении.
— Ну и что, сказал, все так говорили...
— Видишь, в чем дело, Сержант. Есть на
свете люди, которые утверждают: никакой раз-
ницы, допустим, между тобой, Авдониным, и
солдатом еще царской России нет. Шли Авдо-
нины умирать за Россию. А то, что советский
он или не советский, никакой решительно роли
не играло...
— Тоись как это не играло? — в вели-
чайшем изумлении спросил Семен Титыч, огля-
дывая гостя еще более подозрительным
взглядом: все-таки вполне может быть, что
порядком окосел писатель и порет теперь не-
сусветицу.
— А вот так, не играло, и все!
— Ты что, Евгений Николаич? Никак, лиш-
ку хватил? Да я же... как бы тебе поскладней
объяснить. — Авдонин нахмурился, выдержи-
вая напряженный и, как определил для себя,
немножко ненормальный взгляд Браташа. —;
А что, объясню! Еще как объясню. Русский —
это, скажу тебе, так звать меня, имя такое. Ну
а советский — тоись вполне законная фамилия.
Э, да если бы не знал я там, в странах этих
чужих, что я, тоись, вполне советский чело-
век... сколько бы тут вот в душе... гордости по-
убавилось, да и одной жилой стало бы меньше.
43
А так мы были двужильные. Ты на меня не
смотри, что я вроде бы такой... чудак не чудак,
гусак не гусак. Я, Евгений Николаич, тоись,
очень даже гордость в себе имею. Хочешь, я
тебя, как брата родного, возьму и расцелую..,
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Впервые Соколов так остро почувствовал,
что значит изменить своему стилю, изменить
себе. Вызвал в обком директора завода Кузне-
цова, заговорил с ним грубо, тоном накачки.
И это, кроме всего прочего, ои позволил себе по
отношению к человеку, которого так защищал
от гнева Буянова.
Не смог Буянов примириться с директором
цементного завода. Стал Кузнецов мастером на
своем же производстве. Но пришла пора, и уже
новый секретарь обкома Соколов вспомнил о
нем. И впрягся Кузнецов в нелегкий воз дирек-
тора другого завода — картонно-рубероидного.
С размахом повел дело, считался в области од-
ним из лучших хозяйственников. И вот на
тебе — снова не в чести, снова в том же каби-
нете обрушивается на него гнев первого секре-
таря обкома.
Сидит Иван Васильевич за длинным столом,
в самом конце его, на широких скулах мяте-
жи, в глазах досада, искреннее недоумение: не
узнает он Анатолия Петровича — взвинчен, в
мыслях разбросан, буравит Кузнецова ко-
лючим взглядом исподлобья, телеграммой
трясет.
— Вы понимаете, что это значит, когда
в зернохранилищах гибнет хлеб?!
— Еще бы!
— Почему ваш завод не поставляет во-
время кровлю? Потрудитесь встать, товарищ
Кузнецов, я жду от вас вразумительного объ-
яснения.
— Хорошо, Анатолий Петрович, я встану
и дам вразумительный ответ. — Кузнецов тя-
жело поднимается. — Я привык к тому, что
вы всегда очень терпеливо выслушивали нас,
грешных. Ничего не могу поделать, сами
приучили...
— Бывает, когда терпение лопается!
— Тогда я в безвыходном положении. Ска-
жу только, что кровля есть. Все заводские
склады битком забиты. Живем под страхом
остановки производства. Затовариваемся, Ана-
толий Петрович! И беда в том, что Железнодо-
рожники станции Скатурино по-шкурнически,
как какие-нибудь куркули, хозяйственную ре-
форму понимают. Вот она, проблема! Пригля-
деться бы, не дает ли трещины из за таких кур-
44
кульских настроений эта новая система и в дру-
гих местах. Ведь если не погубят, мерзавцы, то
затормозят дорогое дело.
Соколов какое-то время никак не мог заста-
вить себя вникнуть в слова Кузнецова. Тот вы-
жидал. С лица Анатолия Петровича постепенно
сходило раздражение.
— Прошу вас, объясните обстоятельней, —
наконец сказал он таким тоном, будто именно
для этого пригласил директора картонно-рубе-
роидного завода.
И вырвался у Кузнецова откровенный вздох
облегчения. Вознаградил-таки себя рыжий мед-
ведь вздохом этим за свою веру в торжество
здравого смысла.
— Из-за копеечной выгоды, только лишь
потому, что это даст некий мизерный плюс в по-
казатели станции, нам не подают вагоны по
мере их накопления. Накопилось пять ваго-
нов — подай немедленно заводу. Еще десять
накопилось — скорей гони на завод. Так нет,
ждут, когда накопится сорок вагонов, чтобы не
делать лишнего прогона тепловозу. На пробеге
тепловоза сэкономили с гулькин нос, а готовая
кровля не грузится в вагоны, ие попадает
в нужное время потребителю, хлеб дождем за-
ливает, снегом забивает, — потери для государ-
ства неизмеримо огромнее. Понятно, к чему
клоню?
— Кажется, догадываюсь.
— Я лично сам еще осенью пробовал до-
нять скатуринцев этими страшными словами
«гибнет хлеб!». Где там, для них это пустой
звук, одно долдонят: ты нам палки в колеса
не ставь, наши экономические показатели для
нас превыше всего. Но мы же пошли на заводе
на то, чтобы хоть часть кровли доставить зерно-
хранилищам автотранспортом. И стало нам это
в четыре раза дороже. Или, может, мы непра-
вильно поступили? Может, взгреть меня надо за
это? Пожалуйста, Анатолий Петрович, бейте,
если у вас рука поднимется.
— Взгреть надо меня, Иван Васильевич, не
стесняйтесь, рука у вас тяжелая, — невесело
пошутил Соколов.
— Нет, вы посмотрите, что эти копеечники
еще вытворяют! Подают нашему заводу вагоны
с пометкой «не грузить — хлебный». Да я го-
лову скручу любому, кто загрузит кровлей та-
кой вагон! А скатуринские умники ручки поти-
рают да приговаривают: вагоны поданы, какого
черта вам еще надо? Законом в нос нам тычут.
А закон гласит: не загруженный в нормирован-
ное время вагон считается поданным вторично.
Подсунут нам хлебные вагоны, денежки с нас
сдирают и подсчитывают барыши, радуются, что
показатель их вверх скачет.
— Что ж, надо будет вникнуть в этот пока-
затель, пока не поздно. Продолжайте, Иван Ва-
сильевич.
— Или еще такой фокус выкидывают.
Приготовили для нашего завода вагоны, а ком-
бинат химического волокна — цап их и к себе
уволок! А железнодорожники, как спортивные
болельщики, за этой картиной наблюдают да
посмеиваются: пусть объегоривают друг друга
заводы, наша хата с краю, нам бы только свой
показатель наращивать! И если мы все так
начнем радеть за свои показатели — да-а-алеко
уехать можем. Вот на что надо как следует
раскрыть глаза!
И раскрыл Кузнецов глаза Соколову на
факт очень тревожный: копеечная выгода пред-
приятию, а в конечном итоге убыток государ-
ству. Все ли хозяйственники отдают себе отчет,
какая это опасность? Насколько типичны на-
строения и хозяйственная практика, которыми
живут скатуринцы? Вникают ли райкомы в
эти вопросы? Вот что надо немедленно изу-
чить. Может, придется специальную комиссию
создавать.
Спасибо Кузнецову за урок. И не за один
урок. Дело не только в скатуринских железно-
дорожниках, а еще и в нем самом: не сбивает-
ся ли он на буяновскую дорожку в худшем
смысле этого понятия?
Долго сидел Соколов неподвижно, сжав со-
всем по-буяновски голову ладонями, усталый,
недовольный. То была странная минута — вы-
морочило почти унизительное чувство уныния.
Подумалось: не погряз ли безнадежно в боль-
ших и малых проблемах, по силам ли воз та-
щишь?
Вошел второй секретарь обкома Щукин. По-
груженный в себя Соколов настолько трудно
возвращался к внешнему миру, что Афанасий
Васильевич приостановился и сказал озада-
ченно:
— Что-то происходит с тобой не совсем по-
нятное...
Не дождавшись ответа, присел на стул, раз-
глядывая Соколова с тем участием, с каким по-
рой оглядывает отец сына.
Дружба между ними, возникшая еще при
Буянове, ничем не омрачалась, хотя разница
в летах была у них немалая, причем младший
был старшим по званию и куда менее богат
опытом. Не было между ними и того барьера,
о котором много уже писалось: старший по воз-
расту — человек прежней школы, еще недавно
разглаживал под широким ремнем на экивоте
гимнастерку стального цвета, человек с досад-
ным наследием окостенелого, догматического
мышления, а младший — человек новой фор-
мации, и отличает его не только белоснежная
ослепительная сорочка, но и свежая мысль,
раскованная манера жизненного поведения.
Щукин никогда догматиком не был, и не отя-
гощали его те смертные грехи, которые не все-
гда исчезают, как только снимается старомод-
ная гимнастерка.
По решению бюро обкома Щукин вот уже
неделю с утра до ночи проводил на нефтепере-
рабатывающем заводе: вводилась в эксплуата-
цию атмосферная трубчатка — крупный техно-
логический комплекс, всего лишь второй в стра-
не, стройка первостепенной государственной
важности. С Анатолием Петровичем не виделся
несколько дней, держал его в курсе дел по те-
лефону. Сегодня у него было прекрасное на-
строение: можно надеяться, что грандиозное со-
оружение вступит в отрой действующих точно
по графику. Шел к Соколову с намерением
захватить его своим настроением, да вдруг
осекся.
— Кузнецова встретил, —• сказал он. —
Рассказал о стычке с тобой. Весело так, с хо-
хотом. Зря ты поспешил. Я над этими скатурин-
цами знаешь сколько голову ломаю? Нащупал
немало подобных вещей в добром десятке хо-
зяйств. Обобщаю. Думаю, надо выносить вопрос
на бюро. Хотел на днях докладывать.
— Что ж, это уже лучше. — Соколов с кон-
фузливой шутливостью, совсем по-мальчишески
потер кулаком нос. — Пока я изобретаю вело-
сипед, Афанасий Васильевич действует. Впро-
чем, спасибо Кузнецову, что он меня сегодня
со скатуринцами этими так насторожил. Надо,
Афанасий Васильевич, влезть нам в это с го-
ловой, и как можно скорей. Я готов выслушать
ваш доклад хоть сегодня.
— Ну уж только не сегодня. Порой ты,
Анатолий Петрович, норовишь взвалить на
плечи рывком ни много ни мало сразу тонну,
а надо бы тот груз перенести частями...
— Да, да, стиль «волчок», против которого
так воюю. И, поди же, сам подвержен.
— Походка останется твердой, потому и во
времени выиграешь. Хочешь, сейчас увезу тебя
в такое место... воздух — что тебе в лучшей
горной здравнице, только что приглашали меня
самого подышать...
И было что-то настолько заразительное
в этом приглашении, что Соколов без раздумья
встал, полагая, что сейчас вырвутся они на ав-
томобиле куда-нибудь за город.
А оказались на радиозаводе, в конструктор-
ском отделе. Директор завода, инженеры де-
монстрировали образец аэроионизатора, способ-
ного создать в любом цехе атмосферу чуть ли
не горного курорта..
45
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Агафон хлопочет по хозяйству, а сам нет-нет
да на старуху свою поглядывает. Присела
у стола перед раскрытой книгой, уже, поди, час
прошел — ни одной страницы не перевернула.
Смотрит куда-то в окно и не шелохнется, будто
окаменела. Одни глаза живут. То словно бы
вопрошают о чем-то, строго так, неотступно, то
вдруг заскучают — пусто в них, как в брошен-
ном доме.
Агафон вздохнул, над пилой склонился, ре-
шил поточить зубок-другой, снова кинул взгляд
на Дарью. А в глазах ее уже вспыл какой-то
горячий. Агафон даже, напильник в сторону от-
ложил. Кто ж знает, что в ее голове так сильно
распалилось. Может, доброе вспомнила, а мо-
жет, и обидное. Бывает же так: сдует, как вет-
ром, невеселой думой золу с отболелого, ан
уголек обиды тут как тут, все еще не потух,
пуще прежнего обжигает. Окликнуть бы Дарью,
к сегодняшней домашней жизни вернуть, не на-
пали бы на старуху головные боли от такой
задумчивости. Но боязно, вдруг осерчает.
К тому ж стала она какая-то невнятливая, го-
воришь ей о деле, а она смотрит на тебя и
словно не узнает, от мыслей своих никак не
может уйти.
Еще один зубок наточил Агафон, приподнял
пилу острием вверх, прицелился на бороздку
развода. Не везде ровная бороздка, надо бы
разводку найти, выправить.
Отложил пилу, опилки железные стряхнул
с колен и опять глянул на Дарью. В глазах ста-
рухи уже тоска смертная светится. Э, нехоро-
шо выходит, надо бы делом ее занять, а то и
разнемочься может от такой неподвижной за-
думчивости.
— Куцый-то разводка подевалась?
Молчит Дарья.
— Разводка, говорю, запропастилась. Не
пойтить ли нам дровишек маленько попилить?
И опять ни слова в ответ. Крякнул Агафон,
надел полушубок, шапку нахлобучил, вышел из
дома. Постоял на крылечке. Видит, по снежной
тропе парень какой-то на мотоцикле к дому их
пробирается.
— Дарья Николаевна дома?
— А на что тебе? Аль опять на слет какой
позовешь? Не трогай ее, отвыкла она летать по
белу свету.
Сказал Агафон эти слова сердито, а сам со-
всем другое в уме прикинул. «Может, и к добру
гонец? К людям она привыкла, чтоб гомонило
все вокруг. Пусть, коль позовут, едет. Так ить
вроде бы уже и отвыкла. Нет, пусть лучше не
едет».
— Нету, нету ее. В Вознесенское чегой-то
к Калинкиной поехала.
— Я и примчался за ней от Надежды Ива-
новны. Беда там у нас! — сказал парень и для
пущей убедительности сорвал шапку с головы,
крепко к груди прижал. — Послушница ее
слегла.
— Послушница? — спросил Агафон, сооб-
ражая, как ему поступить в таком непредвиден-
ном случае. Что такое для Дарьи корова По-
слушница, он хорошо знал. Пожалуй, надо ска-
зать; а то беды не оберешься.
— Входи в дом, сам докладывай.
Дарья Николаевна встретила гонца та-
ким взглядом, будто давно ждала его. Огля-
дела парня с ног до головы. Ладный такой
и лицом пригож, волосенки белесые, как у
бычка, надо лбом с зализом, аккуратно под-
стрижены.
— Никак, муженек Лизы Симуковой?
— Он, он самый, — радушно подтвердил
гонец. — Только Лиза уже не Симукова, а Ко-
пылова. Под моей, стало быть, фамилией у нас
дальше с ней жизнь пойдет.
— Слыхала. Без меня, значит, свадьбу сы-
грали...
Парень покраснел.
— Забыли, значит, старую, — еще тише
сказала Дарья Николаевна. — Ну ничего, ни-
чего, я это так. к слову пришлось. Береги Лизу-
то, береги, сынок.
— Да у них Послушница твоя слегла! —
не вытерпел Агафон, ударил укоризненным
взглядом Копылова. — Чего с коровой, расска-
зывай...
— Послушница? — смятенно спросила ста-
рая. — Господи, что же с ней... Никак, меня
пережить не хочет.
— Ну вот, запричитала, — совсем раздоса-
довался Агафон.
В десять минут собралась Дарья Никола-
евна в дорогу. Как подменили старуху. Быст-
рая, шустрая, наказы Агафону дает, чтоб не
волновался, если не скоро приедет. И тут же
допытывалась у Копылова, как ведет себя По-
слушница, чтоб хоть немного догадаться, в чем
ее беда, а сама в сумочку склянки какие-то
прячет, узелки с зельем, с лечебными тра-
вами.
— Куды ты на мотоцикле верхом? Сле-
тишь, застудишься, — сердился Агафон. —
Хотя бы с коляской мотоцикл-то был.
— Укачу, как ведьма на помеле, — зло
приговаривала Дарья Николаевна, укутываясь
потеплее. — Раньше ЗИМы да «Волги» пода-
вали под самое крылечко, а ноне «газик» пожа-
лели.
46
— Да так вышло, Дарья Николаевна, как
назло, все в разъезде, — широко развел руками
Копылов, изо всей мочи стараясь подчеркнуть
глубокую свою извинительность.
— На вот еще платком закрутись, — суе-
тился Агафон, — главное — не застудись, тут
вот получше закутай.
А Дарья Николаевна уже за Послушницу
новых ее хозяев отчитывает. С каждым словом
накаляется все пуще.
— И куда Калинкина глядела? А Лиза-то,
Лиза твоя, поди, как замуж вышла...
— Да дело тут совсем не в этом, — не дал
договорить Копылов.
— Цыц ты! Заводи свою шмыргалку. На
месте сама все погляжу, узнаю, в чем там дело.
Ногой отворила старая дверь, лихо так,
будто и не у нее ныли ночью кости. На мото-
цикл, правда, усаживалась осторожно, все ни-
как не могла примоститься, закутанная в семь
одежек.
— Слечу на всей скорости, а косточки це-
лы останутся, — пошучивала она. — Хоть с са-
молета сбрасывай, подскочу, как мячик, и сно-
ва на ноги встану. Во до чего же укуталась...
Как глянула на свою Послушницу Дарья
Николаевна, так и упало сердце. Лежит коро-
ва, тяжко вздыхает и, что тебе человек, плачет.
Первым движением Дарьи Николаевны и было
утереть Послушнице слезы.
— Что же это с тобой? — тихо спросила
она. — Неужто и вправду пережить меня не
хочешь. Э, как ты постарела...
Боясь вконец разжалобиться, выпрямилась,
оглядела строжайшим взглядом Надежду Ива-
новну, Лизу, Копылова, столпившихся доярок.
Хотела сказать что-то сердитое, но тут же на-
гнулась, пощупала подстилку под коровой.
И хотя подстилка была сухая и мягкая, все
равно спросила гневно:
— И что вы ей тут настелили? Репье одно
да колючки!
— Тащите солому! — заорал Копылов на
доярок.
— Ты чего горло дерешь? — одернула его
Дарья Николаевна. — Не видишь, мается.
Внимательно оглядела одно, второе копыто
Послушницы. Повелительным жестом остано-
вила доярок, мчавшихся с охапками соломы,
повернулась к Копылову.
— Ну а ветврача приглашал, горе-зоотех-
ник?
— Выгнали мы нашего пьяницу, — мрачно
сказала Надежда Ивановна, видно признавая
свою вину: дескать, и не заметила, как запу-
стила кое-что на ферме.
— Я сам теперь и за ветврача. А какой
с меня ветврач? — сипло спросил Копылов от
великого старания не потревожить громким
голосом больную Послушницу. Ткнул себя
пальцем в грудь. — Я все предпринял, что бы-
ло нужно по первым симптомам. А толку ни-
какого. — Вдруг отчаянно махнул рукой, по-
вернулся к Калинкиной. — Неладно тут у нас,
Надежда Ивановна. Ну какой с меня зоотехник?
Не туда меня понесло. В поле мне надо, агро-
номом... А животных бессловесных я никак
понять не могу, личная трагедия просто.
— Нашел время со своей трагедией, —
с прежней мрачностью упрекнула Надежда
Ивановна. — Рассказывай все, с чего нача-
лось, Дарье Николаевне знать надо.
— Лучше я... все по порядку, — сказала
Лиза, обидно отталкивая мужа куда-то на зад-
ний план: не могла простить ему малодушие.
Присев на скамеечку, Дарья Николаевна
внимательно слушала Лизу, зоотехника Копы-
лова, изредка перебивала их вопросами.
— Который день в запуске?
— Тридцать шестой день, — поспешно от-
ветила Лиза, — а телиться, по моим подсче-
там, должна через четыре дня.
— Та-а-а-ак, отвалили ей для запуска все-
го сорок дён. Я, когда Послушница и помо-
ложе была, шестьдесят, а то и семьдесят ей
давала.
— Соли минеральные, витамины — все, все
у нее было в достатке, — заверял Копылов,
стараясь придать голосу, жестам необходимую
твердость и убедительность. — Если не верите
мне — подтвердит Лиза.
— Да, да, Валера сам строго следил,—
поспешно сказала Лиза, будто торопилась под-
переть пошатнувшийся авторитет мужа.
Дарья Николаевна ощупала живот Послуш-
ницы, сказала подавленно:
— Стара кормилица стала. А болезнь ее
так и называется: залеживание перед рода-
ми. — Еще раз ощупала живот коровы, теперь
уже намного медленнее. — А может, и двойню
нам принесет. Бывает залеживание при двойне
даже и у молодых коров. А ну перевернем ее,
сердешную, на другой бок, на этом, поди, уже
устала. За ноги осторожнее, вот так, через
спину. Теперь соломенные жгуты, да побыст-
рее! Растирать будем.
Скрутила из соломы жгут, принялась рас-
тирать Послушнице крестец, задние ноги. Ми-
нуту, другую трет, десятую.
— Передохни, — приостановила Калинкина
Дарью Николаевну. — Дай я... Ночевать у ме-
ня будешь.
— Может, и буду. Останусь у вас, пока
не разрешится Послушница. — Долго молчала.
47
наблюдая за проворными руками Калинки-
ной. — Ну хватит пока, а то кожу сдерешь. —
Подвинулась вместе со скамеечкой ближе
к больной корове. — Ну что, полегчало? Узна-
ешь меня? Вижу по глазам, узнаешь. Вот ить
все понимает, да только сказать не может.
— В этом и заключается моя личная тра-
гедия! — опять вернулся к своему Копылов.
— Да хватит тебе, трагик, а то как трес-
ну! — замахнулась Лиза соломенным жгутом
на мужа.
— Нет, вы только вдумайтесь, — гнул свое
Копылов. — Я как понимаю, Дарья Николаев-
на: зоотехник должен слух иметь на бессловес-
ную речь животных. Иначе он ничто! Я, ко-
нечно, жалею их, страдаю, порой даже хряка
чмокнул бы в самый пятачок от сострадания,
если плохо ему. А вот понять его кабанью
душу... Да и вообще наблюдательности у ме-
ня нет, увлеченности этим делом. Абсолют-
но лишен тактической и стратегической
смекалки истинного животновода. Не то
что вот Лиза у меня. На целых десять лет
вперед видит, что тут будет твориться у нее
на ферме.
— Ну пошел, пошел загибать, философ.
Ох, и болтун ты, Валера! — незлобиво отчиты-
вала мужа Лиза. — Может, скажешь, агроному
наблюдательность не нужна?
— Э, там я все вижу! — клятвенно колотил
себя Копылов в грудь. — Это я уже точно
в себе проверил и почувствовал. С расти-
тельным миром у меня полнейшая гар-
мония.
— Не неволь его, Лизонька, — сказала
Комаркова, снова прощупывая живот Послуш-
ницы. — Вижу я по его рукам... не лежат
к животине. А руками-то с ними и надо го-
ворить.
Почесала Послушницу за ухом, провела
ладонью по лоснящейся, взбугренной склад-
ками шее.
— А теперь оставьте меня одну с ней...
Сидит Дарья Николаевна перед больной,
прислушивается к ее дыханию. Послушница
была главной в ее группе коров там, в зарод-
ненской бригаде колхоза «Россия». Когда ухо-
дила на пенсию, наказала: «Пусть идет на цен-
тральную ферму, передаю ее в золотые руки
Симуковой Лизы». Что ж, и правильно сде-
лала. Судя по всему, в беде Послушницы Лиза
не виновата.
— Стареем, стареем, кормилица, — при-
говаривала Дарья Николаевна, поглаживая
шею коровы. — А помню-то я тебя еще те-
лушкой.
Вдруг представился яркий вечерний закат,
раздольный выпас на берегу Оки и черно-пест-
рая ласковая телушка Послушница. Имя это
дала ей сама Дарья Николаевна, когда прини-
мала при родах у коровы Цыганки. А Цыганку
тоже принимала при родах. Так что знала ста-
рая Послушницу со всей ее родословной, мо-
жет, до пятого колена. И вот идут эти коровы
сейчас одна за другой в ее воображении по
Приокским лугам, а за ними заря полыхает.
Над поймой понизу туман стелется. И коровы
будто плывут над землей, медлительные, за-
думчивые.
Сказывают, что где-то в далекой стране Ин-
дии испокон веков считают коров существами
священными. И потому всюду, где бы ни шли
они, даже если по городу, расступаются перед
ними и люди, и машины, и никто не посмей
крикнуть на них, поторопить или согнать с до-
роги. Вот такой живет в той стране обычай.
Плывут, плывут священные существа и над
русской землей. Тут тоже испокон веков люди
величали их кормилицами. Голосили, как по
покойнику, русские бабы, когда уносила бес-
кормица или мор жизнь кормилицы. И пес-
ни пели про них, теплые песни, как само
парное молоко: «Уж как я свою буренушку
люблю».
— Вот встанешь ты на ноги, — приговари-
вала Дарья Николаевна, прислушиваясь к ды-
ханию Послушницы, — и пойдем мы с тобой
в гости в ту далекую страну Индию. Покло-
нимся людям хорошим, что хранят тот обычай.
С грустной шутливостью говорила об Ин-
дии., а сама вспоминала батрацкую свою моло-
дость. Четырнадцать лет ей было, когда стала
она батрачить у Вознесенского богатея Сидора
Колупаева. Восемь коров у него было, и всех
их управлялась доить худенькая печальная
Даша.
Была у Колупаева из его восьми коров одна
с таким дурным норовом, что Даша прозвала
ее недоброй кличкой — Косу рая. Боялась ее
Даша пуще лютого зверя. Только к ней под-
ступится, а она глазом диковатым косо так по-
ведет да хвостом стебанет больно-пребольно.
Уж как только не подластивалась к ней Даша.
Бывало, словно бы успокоится Косурая, все
как есть молоко отдаст. И только-то Даша, ни
жива ни мертва, передохнуть решается — Ко-
сурая прямо в подойник ногой раз, и — плачь
тут не плачь — ничего не поможет. Колупаев
чересседельник хватал и люто сек батрачку —
сиротку беззащитную.
Не было страшнее пытки для Даши, как ту
корову доить. По ночам в снах кошмарных сни-
лось, как она подойник под ней стережет. Ут-
ром шла опять к Косурой, будто на казнь.
48
А рыжебородый Сидор с маленькими синими
глазками тут как тут и чересседельник уже за
спиной держит. Тряслась от страху Даша, еще
диковатей косилась на нее Косурая и не отда-
вала ей молоко, хвостом ее все нахлестывала,
а то и рогом наровила поддеть.
Однажды в праздник какой-то, в троицу ка-
жется, надоила Даша от Косурой полное ведро,
вся извелась, вот-вот обморок, как цыпленка,
сморит. Додаивает последние капли, а сама бо-
га просит помочь ей выхватить вовремя ведро
с молоком из-под Косурой. Не внял сироте гос-
подь бог, саданула Косурая копытом по ведру,
молоко белыми змеями в навозе зашипело. И
тут Даша вилы схватила с помрачением в уме,
Косурую поддеть норовит.
— Брось вилы! — закричал Колупаев. —
Брось, клятая, засеку-у!
И тогда Даша пошла с вилами прямо на
хозяина. Сндор на что уж был краснорожий,
весь побледнел, за обвислый живот схватился.
Но сморил все-таки обморок Дашу. Когда оч-
нулась, увидела над собой хозяйскую дочку,
из города ученой барышней приехала. Где-то
там, высоко-высоко, рыжая борода Колупаева
пламенеет, а дочка его прямо своим телом си-
роту закрывает и кричит истошно:
— Не тронь ее! Палачи вы тут, изверги!
Ушла Даша из дома Колупаева в тот же
день. Много лет с тех пор пробежало, а Дарья
Николаевна все вспоминает и вспоминает тот
случай и вроде бы машет рукой издалека-да-
лёка той маленькой худенькой девочке, посы-
лает ей свое прощенье, что посмела несчастная
на корову вилы поднять.
Текут, текут думы, всю жизнь свою далеко
просматривает старая, будто речку со всеми
ее поворотами. Сегодня у больной Послушницы
дума ее все навязчивей на том непонятном пять-
десят девятом году останавливается. Вспомни-
лось, как им, азанским бабам, в осенний пого-
жий день в Москве оказывали почести.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Встрече азанских женщин в Москве с Глав-
ным придавалось особое значение. К ней гото-
вились задолго.
Когда Буянов ехал в Москву, чтобы обсу-
дить детали этой встречи, всю дорогу думал,
как отказаться от третьего плана. Если идти от
здравого смысла — было бы вернее всего оста-
новиться на двух планах. Да, два плана выпол-
нены — это уже подвиг.
И вот Буянов в кабинете Главного. Кроме
него здесь были Снегирев и Кленов. Буянов
знал, что эти ответственные люди настойчиво
предупреждали Главного: не слишком увле-
каться азанским экспериментом.
— А ну покажись, покажись, сейчас реви-
зию наведем, что от тебя осталось, — сказал со
значением Главный.
Зачем он о ревизии? Намек?
Главный обнял Буянова, по спине похлопал,
добавил сочувственно:
— Подустал наш герой, совсем пожелтел.
А как же иначе? Взялся за гуж — не говори,
что не дюж.
Илларион Степанович крепко жмет руку
Кленову, потом Снегиреву. По рукопожатию
пытается почувствовать их настроение. Сдер-
жанно здороваются с ним, не холодно, однако
сдержанно. И по лицам ничего не прочтешь.
В меру приветливые, в меру строгие. Но боль-
ше озабоченные. В глазах того и другого, ка-
жется, напряженный вопрос таится. А может,
просто чудится?
— Ну как, привезешь своих красавиц? —
пошучивал Главный. — Учти, я собираюсь, при-
ческу модную наводить. — Энергично потер
ладонью тяжелую голову с реденькими седыми
волосками на затылке. — Прифрантиться хочу.
И опять не уловит потаенное Илларион Сте-
панович. Утверждает ли этой шуткой Главный
встречу с женщинами в Москве или, наоборот,
отказывается от нее.
Заныло в затылке, хотя бы рукой притро-
нуться, что ли. Но Буянов сидит неподвижно.
Многое будет зависеть от первых его слов. На-
чать бы примерно так, как по дороге думал:
«Не знаю, какое наказание меня ждет, но счи-
таю своим долгом доложить вам...»
Считаю долгом доложить... Во что бы то ни
стало доложить правду, правду и только прав-
ду. И пусть эти люди решают, какое он поне-
сет наказание.
Но ведь это значит, что и онн должны по-
нести наказание. Вместе считали, вместе ре-
шали. Да, но в конце концов третий план мог
быть провален и потому, что он, Буянов, ока-
зался плохим организатором, не вскрыл нуж-
ные резервы, не все мобилизовал силы.
— Ну что ты так задумался? Маловеры
заели?
И опять не может уловить Буянов, что
кроется за словами Главного. Возможно, «ма-
ловеры» — это те, кто раскрыл правду, в ка-
ком положении оказалась область?
Однако надо решаться, надо выкладывать
правду, правду и только правду. Вот и Кленов
и Снегирев о том же безмолвно говорят ему.
Понимает Илларион Степанович, что значит их
сдержанность. Если б считали они, что с тре-
мя планами все идет как надо, то было бы сов-
49
сем по-другому. Кленов — обычно бурный,
с заразительным юмором человек. Щедрый на
внимание, на добродушную шутку и Снегирев.
Без ложного величия люди. С ними всегда
Буянов чувствовал себя легко. Нельзя сказать,
что сегодня они безучастны к нему. Скорее все-
го, наоборот — озабочены его судьбой. Да
только ли этим? Кто знает, может, до его при-
хода здесь шел спор.
— У меня такое чувство, что вас, Илла-
рион Степанович, что-то очень угнетает, — осто-
рожно сказал Кленов, и это было похоже на
протянутую руку-
— А я его сейчас взбодрю! — слишком
поспешно откликнулся на эти слова Главный,
будто не позволяя Буянову принять незримо
протянутую руку. — Я все еще от поездки по
Америке не могу очухаться.
Смешно отдуваясь, Главный пошлепал себя
ладонями по груди, расправленной богатырски:
жест человека, который чувствует себя в из-
бытке сил, в завидной уверенности. Выкатился
шариком из-за стола, пошел туда-сюда по ка-
бинету, заложив руки за спину, чуть наклонив
вперед голову.
— В научном центре министерства сель-
ского хозяйства под Вашингтоном некий доктор
Хайнер решил удивить меня электроникой.
Смотрю, у загона стоит что-то наподобие теле-
визора. Оказывается, сей прибор предназна-
чен... определять у живых свиней толщину
спинного шпика. Мы, варвары, шилом, шилом
измеряем. Пытка для бедной свиньи. А там,
видите ли, без никакой боли. Решили элект-
ронику эту продемонстрировать. Тащат свинью,
а она визжит, как недорезанная, вырывается.
Так мы ничего и не. увидели на экране.. Я и
говорю сконфуженному изобретателю: видимо,
свинья не хочет открывать своего секрета. —
И, словно бы слегка удивившись, что не рас-
смешил собеседников, засунул руки в кар-
маны пиджака, чуть приподнялся на носках
удобных мягких туфель, опустился. — Ну а вы
там что изобрели, уважаемый Илларион Сте-
панович? Говорят, из воздуха шпик получаете.
Посрамили американскую электронику, за пояс
заткнули доктора Хайнера.
Буянов с трудом выдержал взгляд Глав-
ного. Нет, ему реальный шпик подай, а не ми-
фический, из воздуха. Но как примирить не-
примиримое?
— Нашлись такие изобретатели в некото-
рых хозяйствах, — подавленно сказал Буя-
нов. — Кое-кому выдал «патент»,  на всю
жизнь запомнят.
— «Патент» все-таки выдал! — живо ух-
ватился за ироническое словечко Главный. —.
50
Смотри, товарищ Буянов, как бы и мы
не схлопотали с тобой такой «патентик».
И все-таки три плана ты выдай! Я тебя в свое
время предупреждал... А теперь, когда мы
на весь мир раззвонили, когда все телеско-
пы на нас нацелены... ты начинаешь сомне-
ваться?
— Что ж, случается, жизнь вносит свои
поправки, — сдержанно сказал Кленов.
— Подожди! — Главный пришлепнул по
столу ладонью. — Твою точку зрения я знаю.
Однако где вы были раньше? — Перевел ис-
пытующий, чуть нащуренный взгляд на Сне-
гирева. — Разве у вас имелись э... какие-ни-
будь существенные возражения?
— Я лично с себя ответственность не сни-
маю, — без аффектации, несколько даже флег-
матично сказал Снегирев. — Но это верно,
жизнь иногда вносит существенные по-
правки...
— Вот! Вот полюбуйся на них! — Главный
кивнул головой на Снегирева и Кленова. —
Да вы понимаете, что значит в сегодняшних •
условиях сказать всему свету: мы зарвались,
мы отступаем! Это сейчас, когда идет беспо-
щадная война престижей. Да и у нас, у себя
дома, э... мы будем лишены такого козыря!..
Обесценить труд тысяч замечательных людей,
свести на нет порыв. Мы же мечтали получить
великолепные дрожжи для закваски в общего-
сударственном масштабе. Надо же, дьявол по-
бери, искать, искать, действовать, а не ждать,
когда э... боженька поможет. Видите ли, я то-
роплюсь, слишком увлекся экспериментами!
А как же вы думали? Время не ждет! Я вот
побывал в стране, где тоже торопятся, да еще
как. Думаете, там не ищут, не эксперименти-
руют?! Им страшно, что русские дышат в за-
тылок. И уж будьте уверены, они не собира-
ются сидеть сложа руки! — Вдруг улыбнулся и
сказал уже добродушно: — Вот это я распа-
лился...
Отошел к окошку, как бы остужая се-
бя. Буянов заметил, как переглянулись Кле-
нов и Снегирев, будто мысленно развели
руками.
Ну хорошо, допустим, он, Буянов, все-таки
скажет что третий план может оказаться па-
губным. Не исключено, что его отстранят от
дела и все будет завершать кто-то другой. Но
суть не в этом. Суть в том, что в словах Глав-
ного есть своя железная логика. Если и вправ-
ду отступить — оглохнешь от свиста и улюлю-
канья. Надо умереть, а все довести до конца.
Победит тот, кто умеет на ходу садиться в по-
езд. Рискованно? А как же. Но кто побеждал
без риска? Только вот шпик из воздуха... Ну
хорошо, хорошо, не из воздуха... Просто кое-
что останется в реальном заделе... Завтра на-
верстаем...
Главный отвернулся от окна успокоенный,
с выражением того добродушного упрямства
в лице, которое так было хорошо знакомо
Буянову. «Нет, этого человека не свернуть
с пути», — подумал он с глубоким уваже-
нием.
— Ты вот что, Илларион Степанович, не
паникуй, — сказал Главный увещевательно. —
Мы отдаем себе отчет... не все там у тебя,
видно, гладко. Установи жесточайший конт-
роль, до безобразий не докатывайся. Важно,
чтобы в народе не возникли нездоровые на-
строения. Поднимите до самого высокого уровня
чувство престижа...
Походил по кабинету, снова крепко сцепив
руки за спиной, голова клонится все ниже
и ниже. И только сейчас заметил Буянов,
как устал этот человек и, похоже, тревога гло-
жет его.
Буянов знал, что увлечение Главного реор-
ганизациями. хозяйственно-экономическими ре-
формами поддерживали до тех пор, пока це-
нили в нем смелость, энергию, нетерпимость
к застою, Консерватизму. Но кое-кому все чаще
начинает казаться, что он слишком увлекся,
что он теряет чувство реального. Все катего-
ричней требуют от него трезвого расчета, ос-
мотрительности, все более открыто обвиняют
в нетерпимости к мнению и совету товарищей,
не меньше его отвечающих за дела в стране,
за ее судьбы.
По тягостному, почти суровому молчанию
участников совещания Главный понял, во что
ему может обойтись азанский эксперимент. Ни
в коем случае нельзя допустить провала. Сазан-
скими делами все можно уладить, если в дру-
гих областях не пойдут на риск с отчаянием
Буянова.
Вот почему на встрече с женщинами Азан-
ской области Главный подчеркивал, как толь-
ко мог:
— Сейчас многие спрашивают, как посту-
пить нам в своих областях, краях? Неудобно
отставать от тех, кто вырвался вперед. А мы
отвечаем — считайте, думайте. Только не ви-
тайте в облаках, твердо стойте обеими ногами
на земле, будьте реалистами. Трезвость, трез-
вость и еще раз трезвость. Что касается вас,
дорогие товарищи, то вы взяли очень высокие
обязательства. Но мы верим руководителям
вашей области, товарищу Буянову, вашему ис-
пытанному вожаку. Ваши руководители знают,
что нужно оплачивать политический вексель,
который они дают стране, партии.
«Что же ты со мной делаешь? — мысленно
спрашивал Буянов. — Впрочем, все правильно.
Политический вексель надо оплачивать. Да,
надо оплачивать».
Нестерпимо печет в затылке. А люди смот-
рят на него, на своего «испытанного вожака»,
и нужно быть спокойным и уверенным под
этими взглядами. Как никогда уверенным. Ни
тени сомнения.
Буянов нет-нет да и ловит на себе взгляд
Комарковой. И что за глаза у нее, все, все
видит старуха, конечно же, догадывается, что
с ним происходит.
А Комаркова действительно о многом дога-
дывалась. Посадили ее рядом с Главным. По
правую сторону сндит она, а • по левую — Ил-
ларион Степанович. За ним, с самого краю,
поджарый чернявый мужчина, по фамилии Кле-
нов. По другую сторону — тоже большой, ви-
дать, человек, по фамилии Снегирев, лицо
приветливое и взгляд не строгий. Глянешь
в такие глаза — и сразу робость пройдет, буд-
то учителя из родного села повстречала, к ко-
торому можно подойти запросто.
А против президиума знатные женщины
области, много их, поболе полсотни. Улыба-
ются бабы, рукоплещут. Обветренные, по слу-
чаю праздника приодетые, до слез ей родные.
И пожилые и старые — все одинаково радост-
ные, честью, почетом растроганные. Рукоплещут
стоя, Главный тоже стоит, рукоплещет.
Но вот вскинул он кверху руки, приглашая
всех сесть, и спросил:
— Где здесь телятница Аксинья Петровна
Кочеткова?
За одним из столов несмело поднялась Ко-
четкова — полная, крупная женщина, с лицом
мягким, застенчивым. На груди две Звезды
Героя Социалистического Труда.
— Запомнил я вас, еще когда ездил в об-
ласть вашу. Прошу, Аксинья Петровна, идите
к нам сюда, в президиум, — приглашает Глав-
ный, — ну, ну, не стесняйтесь.
И что уж случилось с Аксиньей, но вдруг
заплакала. А как со слезами в президиум пой-
дешь? Отвернулась, косынкой глаза вытирает.
Главный осторожно руку поднял, будто боялся
кого разбудить: ничего, ничего, сейчас она ус-
покоится, и все будет как надо. Стоит немнож-
ко смущенный, даже грустный, — видно, по-
особенному слезы Кочетковой понял: ох и
горьки они, горьки у русской бабы, хотя Ак-
синья сегодня заплакала, конечно же, от доб-
рого чувства.
Поуспокоилась Аксинья, села рядом с Кле-
новым, смущенно ответила улыбкой на его
улыбку.
6Z
Главный в кулак прокашлялся по-простому,
по-мужицки, начал приветственную речь. Позд-
равил всех тружеников области за то, что два
плана обещанных выполнили, а теперь нацели-
лись еще и на третий...
Дарья Николаевна на Буянова посмотрела.
Кажется, спокойный, даже бабам улыбается, и
не просто, а победно как-то: знай наших.
А Главный на трибуну не идет, порой чуть
касается рукой плеча Иллариона Степа-
новича, дружески так: вот он мой верный
помощник.
— Хотелось бы отметить также большую
роль первого секретаря обкома товарища Буя-
нова...
Опять коснулся плеча Иллариона Степано-
вича, теперь уж потверже, а потом первый
начал в ладони хлопать, громко, усердно.
А ладони тяжелые, — крепкие, видать, руки у
человека. И все бабы тоже рукоплещут, и вид-
но, что счастливы они за Иллариона Степано-
вича. Беззвучно хлопала в свои невесомые
ладони и Дарья Николаевна, улыбнуться сили-
лась. И радостно ей, и тревожно.
Все-таки почему же это радость такая дол-
жна идти в обнимку с тревогой?
— Русская пословица гласит, — степенно
продолжал Главный, — «один в поле не воин»,
но и без одного командира э... войско порой не
знает, куда идти. А теперь о вас скажу, доро-
гие товарищи женщины. Вы прославили об-
ласть вашу своими трудовыми подвигами. Мож-
но без преувеличения сказать, что это знатные
женщины нашей страны..— И Главный, отече-
ски, растроганно улыбаясь, стал рукопле-
скать. — Но не зазнавайтесь, товарищи! Вам
еще надо поработать, однако, скажу, при таких
темпах роста, каких вы достигли в текущем
году, вам потребуется немного времени, чтобы,
как образно говорится, э... ухватить бога за
бороду!
И опять рукоплещут бабы. Рассмешил их
Главный. Но вот Ивушкина хоть и улыбается,
а смущенно как-то и все на Иллариона Степа-
новича поглядывает. Видно, и у нее радость
в обнимку с тревогой идет. А вон Надежда
Ивановна Калинкина сидит позади всех. Эта и
вовсе не улыбается. И рукоплещет иной раз
так себе, только для виду.
А Главный все сердечнее становился в речи,
все призывнее. Но вот нахмурился, поднял па-
лец с укором.
— Я часто езжу по Московской области и
вижу... и в эту осень совсем недавно видел —
этакий хиленький овес, похожий на.реденькую
бороденку. Уцепились за этот несчастный овес
и никак не могут с ним расстаться.
52
Голосом, жестами, всем своим видом хо-
тел высмеять Главный тот злосчастный овес.
Лицо по-прежнему доброе, а все же чувствует-
ся там, за улыбочкой его, что-то жестокое, ко-
лючее.
Да и у баб за улыбкой ответной, хоть и
вполне сердечной, благодарной, допытчивость
упрямая кроется и ожидание нетерпеливое, на-
дежда, что в речи Главного самое существен-
ное еще впереди.
Оглядела Комаркова баб всех до одной, и
молодых и старых, а потом опять на Буянова
внимание переключила. Сжал голову Илларион
Степанович ладонями и все в стол перед собой
смотрит.
«Сколько лет прошло с тех пор? Неужели
скоро десять? — спрашивает себя Дарья Ни-
колаевна, сидя у больной Послушницы. — Ухо-
дят годы, будто вода сквозь пальцы. Вот уже
и нет в живых Буянова. Сгорел человек. Не
верю, что он сам на себя наложил руки. А мо-
жет, уж так стало ему невмоготу, что он все-
таки. ..»
Комаркова гонит от себя недобрую мысль.
А она будто ворон — сделает круг да и опять
возвращается. Даже стало жутко одной в ко-
ровнике.
Подняла старая соломенный жгут, потерла
ноги, крестец Послушнице, опять живот ее
прощупала. Вдруг почувствовала чей-то взгляд
позади, повернулась к двери.
— Это ты, Лиза? Ну иди, иди сюда, посиди
со мной.
Лиза скрылась за дверью, вернулась со ска-
меечкой.
— Я вот былое в памяти перебирала. И
знаешь, куда меня унесло? В Москву унесло,
Лиза. Ты-то как, поди, не забыла?..
— Помню, Дарья Николаевна, как будто
вчера все было. Плакала я потом. Места себе
не находила. Залезу в сено или спрячусь где-
нибудь в коровнике... Э, да что там вспоми-
нать.
— И как же ты не изверилась, не сбе-
жала?
— Поуходили многие. Но уж кто остался,
тот остался. Сердцем прикипел.
— Ну а все-таки кого-нибудь виноватишь?
Ну меня, к примеру... Я же была главная в ко-
миссии по проверке...
Лиза смущенно развела руками.
— Тяжело винить, язык не поворачивается.
Хотели же, чтоб было как лучше.
— Вот и я другой раз толкую... Спорят
люди, чаще образованные, вроде бы с поня-
тием люди, журналисты или вот такие, как
твой Валера...,
— Валера бушевал, это верно. Так и вы-
паливал — карьеристы, мошенники!
Лиза попыталась голосом, жестами изобра-
зить негодование Валеры.
— Были и такие, конечно. Да если б дело
было только в одних мошенниках, может, и
ты, как Валера, бушевала бы, а не плакала.
— Валера мой нынче, когда годы прошли,
уже иначе рассуждает. Это была, говорит, тра-
гедия, в которой не так-то легко злодея най-
ти. Да, наверное, и не было, говорит, злодея
в полном смысле слова. Все желали только
добра. Но желать добра — одно, а творить его
реально — совсем другое. Любит Валера
загибать позаковыристей, не зря философом
дразнят.
— Это он правду сказал, твой Валера.
Творить добро, поди, самое трудное дело на
свете.
— Валера, он у меня такой, до всякого
факта сам умом своим пробиться старается.
Говорит мне... если бы посмотрели на всю эту
историю наши потомки лет через сто, схвати-
лись бы за голову и сказали бы: эх, братцы,
предки вы наши героические, да за что же вы
так себя в критике беспощадной мордовали?
За то, что один хотел за десятерых сделать?
Не все у вас было правильно, жестоко порой
ошибались. И все равно мы снимаем перед
вами шапку и низко-низко вам кланяемся в пол-
нейшем перед вами восхищении. И сам Вале-
ра-то мой вот так взял и поклонился.
Лиза в пояс поклонилась Дарье Николаевне,
вкладывая в тот шутливый поклон что-то куда
более серьезное, чем можно было на первый
взгляд подумать. И старая почувствовала это.
— Ну, ну, по-ученому, стало быть, спори-
те, — сказала она. — Хорошо, что по-ученому.
И спасибо, что плеваться в нашу сторону не
торопитесь.
Лиза близко подступила к Дарье Николаев-
не, вдруг крепко обняла ее.
— Стыдно мне. Провалиться бы сквозь
землю... На свадьбу мы вас не пригласили.
Долго молчала старая. Поправила ногу По-
слушнице, порылась в своей сумке, как бы ре-
шившись наконец прибегнуть к своим лечеб-
ным травам после достаточного наблюдения за
Послушницей, и попросила:
— Принеси-ка мне литра три теплой во-
дицы.
Когда Лиза ушла, опять задумалась Дарья
Николаевна. Было очень грустно ей и в то
же время тепло на сердце. Снова в полнеба
заря вечерняя представилась. Туман по вы-
пасам стелется, плывут, плывут коровы над
землей.
И опять ведь память ведет к тому празд-
ничному московскому дню. Тая Крушинова
подносит в подарок Главному расшитую рус-
скую рубаху.
— Вы хоть один раз нарядитесь в нее.
— Обязательно наряжусь. Я не суеверный
человек, а все-таки будет казаться мне, что
здоровья и силы прибавилось от этой рубахи.
И молодости тоже.
Тая совсем осмелела:
— Мы очень просим на память сфотогра-
фироваться с нами.
— С превеликим удовольствием, — радуш-
но соглашается Главный.
А потом, когда фотографы закончили свое
дело, Главный сказал:
— Ну, а теперь направимся знаете куда?
В самое святое место, в кремлевский кабинет и
квартиру Ильича.
Идет по Кремлю Комаркова, в дворцы, хра-
мы пристально вглядывается. Ступает почти
бесслышно старая, к городскому шуму прислу-
шивается и к душе своей: что же все-таки там
творится? Ну чего ты, иди да иди себе, Дарья,
как все идут. Не все идут одинаково? У Таи
одно, у Надежды Калинкиной другое. Так и
должно быть. Каждый по-своему и переступит
тот порог, за которым незримо живет вечное...
— Да вас будто от сна глубокого не раз-
будить.
Господи, никак за спиной Калинкина стоит?
А тут как раз именно ее слова в памяти всплы-
ли, явственно так, словно бы и не прошло
с тех пор около десятка лет.
Было это, когда ехали из Москвы домой.
Сидела Дарья Николаевна в машине вместе с
Таей Крушиновой и Калинкиной. Долго молча-
ли, всяк по-своему о пережитом размышляючи.
И вдруг привлекла к себе Надежда Ивановна
девчоночку, сказала:
— Все-таки хорошо, что мы взяли тебя с
собой в Москву. Вот и у Ленина в гостях по-
бывала...
А про Главного ни слова. Ох и своенравная
баба, себе на уме! Дарье Николаевне казалось,
что она понимает, куда клонит Калинкина.
И не ошиблась. Помолчала Надежда Ивановна
и снова привлекла к себе Таю.
— Душа-то у тебя там, в Москве, поди, для
большого раскрылась. Куда больше вошло в
нее, чем услышала про наши три плана...
— Я что-то не пойму вас, — сказала Тая и
руки поднесла к щекам, как огонь горячим.
— Ну что же не понять-то, — досадливо
нахмурилась Калинкина. — У Ленина в гостях,
говорю, побывали. — А сама с прищуркой все
на нее, на Дарью Николаевну, нацеливается.
Не то под ребро поддеть норовит, не то в сго-
53
вор какой-то втягивает. — Там я как раз и при-
шла в себя, поняла, на какую главную встречу
в Москву явилась...
«Ой, бабонька, и куды тебя несет с твоим
норовом? — мысленно спросила Дарья Нико-
лаевна и тут же ответила: — Нуды надо, туды
н несет, чего ты на нее напускаешься?»
Калинкина помолчит, помолчит да и снова
за свое, — видно, не на шутку в душе после
волнения такого все перелопачивает.
— Знаешь, Дарья Николаевна, от какой
мысли я пришла в себя там, в кабинете-квартире?
Задала вопрос своенравная — и опять мол-
чок, теперь уже на Таю с прищуркой погля-
дывает.
— Так вот и подумала я, на книги, на стол
Ильича глядючи: слава богу, что есть такой у
нас дорогой залог или, как еще говорят, га-
ран-тия. Нет, теперь уж что ни случись — не
оскудеешь ни умом, ни душой, ни верой. Толь-
ко надо бы, чтоб недоброе все-таки как можно
меньше случалось...
Дарья Николаевна рядом с шофером сиде-
ла. Примечала, усмехается пожилой, седой че-
ловек, понимает, куда метит Калинкина. Так
усмехается, что, кажется, полностью согласен
с ней. А разве она, Комаркова, в чем-то с ней
не согласна?
И все-таки повернулась к Калинкиной, вро-
де бы не очень довольная, сказала с упреком:
— Ты бы не морочила мозги девчонке...
— Я? Морочу мозги? Да как же вам не 
совестно, Дарья Николаевна...
А совестно стало, пожалуй, больше всего
сейчас. Подняла голову старая, всмотрелась в
лицо Калинкиной таким непонятным взглядом,
что совсем ее встревожила.
— Что это с вами? — удивилась Надежда
Ивановна. — Пойдемте ко мне, пора и ужи-
нать, и отдохнуть.
Сидит Комаркова в доме Калинкиной за сто-
лом, на хозяйку дома поглядывает. А взгляд,
как прежде, странный. Позади Аркадий Дени-
сович Ганин шуршит газетой. Наверное, не
очень приятно ему сидеть рядом с Комарковой,
хочешь не хочешь — былое вспоминай. А ему
не так и много в том радости.
Надежда Ивановна гостью привечает, с ви-
ду ласковая. Наверное, так оно и есть, всегда
она была рада Дарье Николаевне. Но вот бро-
дит в Калинкиной какое-то бесиво, на Аркадия
Денисовича занозисто поглядывает: не может
простить, что гостье он оказывает небрежение.
— Вы что же, Аркадий Денисович, так
внезапно аппетита лишились? Чайку бы попи-
ли с нами.
— Спасибо, Надежда Ивановна, ей-богу
я сыт.
Не знала Дарья Николаевна, что до ее при-
хода Аркадий Ганин допустил немалую ошиб-
ку. Калинкина предупредила его, что позвала
переночевать Комаркову. И как-то вырвалось
у Ганина само собой:
— Знала бы ты, до чего же я не люблю
эту старуху.
Калинкина медленно скрестила руки на
груди.
— И давно вы ее невзлюбили?
— Честно говоря, никогда не любил.
В свое время вот здесь, в печенках, сидела у
меня эта доблестная труженица и обществен-
ная деятельница...
— А ведь я помню, Аркадий Денисович,
с каким старанием вы ей почести оказывали.
Поглядеть со стороны — удивительное единение
крупного ответственного работника и...
— Ну, ну не накручивай, — не дал доска-
зать Ганин.
Однако не так просто было остепенить На-
дежду Ивановну.
— Может, и другие... Буянов, к примеру,
только для виду демонстрировал свое единение?
— Э, нет, ты мне брось! — вдруг озлился
Аркадий Ганин. — Буянов и вправду ценил
старуху. Высоко ценил. Честно, Надежда, по-
рой казалось мне... любит он ее как мать род-
ную. Завидовал даже ему... не притворяется
человек.
— Ну хоть это приметил, и то ладно, —
сказала Надежда Ивановна с напряженным
вздохом.
И только тут понял Аркадий Денисович,
что вдруг оказался на бочке с порохом. Еще
одна искорка... Ох и непонятная женщина, де-
сять раз подумай, а уж потом заговаривай с
ней. И все-таки не дай бог отвратить ее от
себя. Принесли же черти эту старуху в Воз-
несенское...
И вот Комаркова перед его глазами. Арка-
дий Денисович решил, что вернее всего будет
сесть в сторонке, закрыться газетой. Может,
Надежда это поймет и оценит: не хочет фаль-
шивить, и то ладно.
Нет, и это ей не по нраву. Вон как взгля-
дом задирает. Ну и пусть задирает! В конце
концов, он просто обманывает себя, что без-
мерно счастлив от ее сладкого ига. Пусть все
летит в тартарары, ему не привыкать.
А второй голос в Аркадии Денисовиче умо-
лял: возьми себя в руки, это глупо, дико все
разрушить в один миг, что так трудно налажи-
валось. Ломает, гнет, мнет себя, как глину,
Ганин, а черт все равно ворочается в нем, бо-
дается скребет когтями. Отложил Аркадий
Денисович в сторону газету, сел за стол, о здо-
ровье у старой справился.
— Разрешите, Дарья Николаевна, я вам
чайку налью, — изо всех сил старается он быть
любезным.
А Надежда Ивановна смотрит на все это и
улыбается странно как-то, того и гляди и тут
найдет, к чему придраться. Ну что, что он
должен еще сделать, чтобы ублажить эту ста-
РУху?
И вдруг Аркадий Денисович сказал:
— Ох, и боялся я тебя, Дарья Николаевна.
Уж больно ты резала правду-матку в глаза.
Надежда Ивановна неожиданно расхохота-
лась. И странно, похоже, чем-то на сей раз
понравилось ей признание Ганина. Подошла
сзади к гостье, обняла ее, прижала голову к
ее голове.
— И хорошо, что было именно так. — По-
молчав, добавила, глядя на Аркадия Денисови-
ча почти дружелюбно: — Ничего для меня нет
приятнее, как услышать от вас именно эти слова.
Комаркова улыбнулась Ганину, чуть при-
тронулась к его руке в знак полнейшего с ним
примирения. После долгого молчания сказала
с той высоты, которую давно одолела, подни-
маясь над тщетой суетного:
— Жизнь есть жизнь, и не быть ей гла-
денькой, вот как это блюдечко... Ну я пошла
к Послушнице.
А когда остался Аркадий Денисович один,
он еще долго думал о Комарковой. Что же в
ней такое кроется? Вот вроде бы только сего-
дня до конца и разглядел, насколько незауряд-
на как человек старуха эта. И стало ему тя-
гостно от такого открытия, потому что само
собой напрашивалось: а насколько же мельче
ты сам, если только теперь и смог постигнуть
истину о Комарковой.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Оставив «газик» в дубняке, Соколов вышел
на новь, подготовленную Старосельской ма-
шинно-мелиоративной станцией для сдачи сов-
хозу. Следом за ним, с обреченным видом, шел
директор станции Раззуваев. Был он высок и
нескладен, с маленькой птичьей головой.
Анатолий Петрович удрученно оглядывал
новь, на которой, судя по всему, в этом году
ничего не посеешь и не посадишь. То там, то
здесь упрямо щетинилась незапаханная дер-
нина, торчали невыкорчеванные корни, надол-
бами возвышались камни.
Прежде чем начать нелегкий разговор с ди-
ректором, Соколов присел на камень, закурил,
боясь не сдержать свое ожесточение. А для
этого было немало причин.
Посевная складывалась драматически: вы-
мерзли озимые, а на поля обрушился истин-
ный суховей, пожирающий влагу. Предстояло
заново пересеять поля под озимыми, а это зна-
чит, что объем посевной увеличился вдвое. На-
много больше потребовалось механизмов, ма-
шин, семян.
Уже десятый день Соколов ездит по райо-
нам области. Закроет глаза и видит, как мимо
него проплывают тысячи людей с запыленными
лицами — одни зубы блестят. Ведут, ведут
свои машины чумазые люди по дымящимся от
пыли, иссушенным ветрами полям. И хочется
Соколову предостерегающе поднять руку и ска-
зать тем, кто призван совершать свой особый
посев в душах этих людей: не смейте говорить
им под руку вещи, на которые мы были го-
разды еще так недавно, не смейте их поучать;
не дай бог, если кто-нибудь из вас сорвется и
вымолвит не только грубое слово, а просто
неосторожное, бестактное. Уже довелось ему
лично самому выставлять на всенародное
посмешище этой весной до десятка таких
настырных советчиков, у которых все повад-
ки известных недоброй памятью недавних
толкачей.
По области покатились слухи, как секретарь
обкома беспощадно отстраняет от горячих дел
этой раскаленной посевной всех, кто так и не
преодолел злополучный барьер беспардонного
администрирования.
Раззуваев ходит по нови, то корень ногой
покачает, то гриву незапаханной полыни при-
топчет, боится глянуть в сторону призадумав-
шегося секретаря обкома: уж больно он глубоко
и часто затягивается, прикурил от первой сига-
реты вторую.
А Соколов между тем упрямо усмирял себя,
все больше утверждаясь в мысли, что он пре-
красно видит общую картину посевной в обла-
сти, нет перед ним белых пятен, ясно, на что
способен каждый район. Да, он улавливает
ритм посевной и отчетливо ощущает разницу
с тем, что было не так и давно. Вот насторожи
ухо, и ты уловишь разницу хотя бы в том, как
звонят телефоны. Не рвут люди голосовые свя-
зки, а главное, нервы, жилы не рвут в паниче-
ской сутолоке, в бестолковщине. Не ищут спа-
сения в благополучных показателях графиков.
Ох уж этот график ради графика — мина, под-
ложенная под уборочную. И кем подложена?
Ведь не всегда тот или иной показатель в этом
графике был фикцией. Да, такие-то поля точно
засеяны к такому-то числу и даже часу. А их
надо было засевать с точки зрения здравого
смысла на день-два позже и совсем не той куль-
55
турой. Иногда именно фиктивный показатель в
графике спасал положение: указали десять гек-
таров овса, а засеяли пятьдесят или, наоборот,
заняли под кукурузу десять гектаров, а пока-
зали пятьдесят.
Анатолий Петрович почти физически слы-
шит надрывный звон телефонов, доносящийся
оттуда, из пятидесятых годов. Не умолкают
телефонные трубки с голосами угрожающими,
умоляющими. Мчатся курьеры с телеграммами,
помеченными — «срочно», «молния». И порой
метали люди громы и молнии не потому, что
были бездарны, скорее, были безоружны: не
хватало техники, семян, квалифицированных
механизаторов.
Многие нз этих бед ушли в прошлое. Но ме-
чут ли громы и молнии запарившиеся люди
нынче? Случается, и не так уж редко. Есть,
есть еще в области такие неблагополучные точ-
ки, где как бы мерцает тревожный красный
огонек аварийного положения. И Соколов зна-
ет, где эти точки. Надо и там погасить нервоз-
ность, все подчинить общему ритму.
Не хочется Анатолию Петровичу начинать
разговор с Раззуваевым. Куда приятнее хотя
бы мысленно продолжить разговор с тракто-
ристом Василием Крапивиным. В памяти
всплывает лицо человека, которому сам бог
предопределил быть атаманом: удалью дышала
вся его завидная стать, своеволие выдавали
жесты, взгляд звероватых глаз из-под козырька
побитых сединой волос.
Лет пятнадцать назад спел Крапивин Ана-
толию Петровичу такое, что до сих пор пом-
нится.
Приехал Соколов в посевную на поле, где
тоже вымерзли озимые. Ничего, кроме проса,
уже не могло здесь вызреть. А из района стро-
гий наказ — засеять яровой пшеницей. Оста-
новил Крапивин трактор перед начальником из
области, загреб полные пригоршни иссушенной
земли, которую только что засеял, почти ткнул
ему в лицо:
«Похороны это, начальничек, а не посевы!
Пшеничку, начальничек, хороним без попа
и музыки!» Высыпал землю под ноги Соколову
и вдруг сорвал с себя кепку, с яростью бросил
оземь... «Э, хоронить, так уж с музыкой!»
И пошел; пошел в пляску, припевая такие не-
пристойные частушки, что Соколов повернулся
и пошагал прочь. А за спиной его бесновался
вышедший из берегов человек. И что-то за-
ставило Соколова к нему вернуться. Ему было
страшно подходить к Крапивину, но он шел,
чувствуя в себе озноб потрясения. Шел не за-
тем, чтобы усмирить тракториста начальствен-
ным окриком, но и не находил слов, чтоб успо-
коить его.
«Э-эх, начальник, уйди! Заклинаю господом
богом, уйди от беды!» — почти умоляет
Крапивин, а лицо перекошено бешенством,
и уже невозможно смотреть в его страшные
глаза.
Соколов осмелился положить руку на плечо
тракториста, тихо сказал: «Отдышись». И с та-
кою тоской и сочувствием он сказал это, что
Крапивин крепко-крепко зажмурил глаза, и
Анатолий Петрович увидел, как на запыленном
лице этого сущего дьявола вдруг образовались
две бороздки от слез.
«Ну хорошо, что ты сказал мне это сло-
вечко. Хорошо-о-о, начальник. А понужать
вздумал бы — заплакали бы две бабы-вдовы,
твоя и моя...»
И вот сегодняшним утром Анатолий Петро-
вич сидел с Крапивиным на «кировце», тянув-
шем сеялки едва ли не на том же поле, кото-
рое нынче опять пришлось пересевать. На сей
раз в сеялках было просо.
«Трудненько нонешней весной, — приго-
варивал Василий Крапивин, орудуя рычагами
трактора. — Ничего, одолеем, осилим, едрить
его в тарантас! Все равно без зерна не оста-
немся. Пшенная каша — это вам тоже хлеб».
Соколов не решался напомнить Крапивину их
ту, давнюю, встречу... Анатолий Петрович
встал, подошел к невыкорчеванному корню.
Зло сдвинув шляпу набок, секретарь обкома
ухватился за корень, рванул его один раз. дру-
гой. За этим занятием и застал его председа-
тель облисполкома, неожиданно вынырнувший
из пролеска на «газике».
— Тебя-то мне и надо! — Анатолий Петро-
вич показал на неподатливый корень. — А ну
давай корчуй. Надо же наконец выкорчевывать
нам в себе... — Не договорив, опять ухватился
за корень, от натуги наливаясь кровью, даже
взбухли жилы на шее.
Зимин смотрел на секретаря обкома с неко-
торым смущением, но сегодня ему была по
душе злость Соколова. «Люблю, когда дает
себя знать в человеке перец», — подумал он
и, поплевав на руки, широко расставил могу-
чие ноги:
— Позволь, Анатолий Петрович.
Раззуваев вытирал платком засоренный,
слезившийся глаз, наблюдая за бесплодной
борьбой с неподатливым корнем председателя
облисполкома.
— Нет, я тебя выдеру! Сделаю это из прин-
ципа! — входил в раж Зимин.
— Ну если из принципа, то посмотри вот
сюда,— насмешливо сказал Соколов, извлекая
из кармана свернутые в трубку бумаги. — Пой-
дем вон в тот дубнячок, там хоть присесть мо-
жно. И вы, вы тоже, товарищ Раззуваев.
66
В дубнячке присели на холм. Соколов про-
следил, с какой ненавистью посмотрел Зимин
на торчащий в поле корень, спросил, насмеш-
ливо оскалившись:
— Нё помогла медвежья сила?
— Я все равно его выдерну!
— Вот где его надо выдергивать. — Соко-
лов развернул на коленях бумаги. — Почему
мы терпим вопиющие неувязки в проектах ме-
лиораторов? Вот здесь, в первой половине, пе-
речисляют все свои дела по осушению и оро-
шению. Сотворяют вот такую новь, и на том
конец. Во второй половине проекта лишь бла-
гие пожелания хлеборобам все доводить до по-
сева. Но кто, допустим, вот на этом поле мо-
жет приступить к посеву? Тут же еще чертова
уйма дел!
— Дел непочатый край, — согласился Зи-
мин, мрачно оглядывая новь. — И покор-
чевать еще есть что, и произвесткуй, и удо-
брения внеси, и выбери нужные полевые
культуры.
— Почему вы это не делаете?— спросил
Соколов у Раззуваева тоном явного выговора. —
Впрочем, никто для вас не планирует ни ма-
шин, ни извести, ни удобрений. А жаль. Надо,
чтобы мелиоративная станция отвечала за
поле хотя бы до первого урожая. Разве завод
выпустит машину без испытаний? А тут яв-
ная обезличка. По чьей вине, товарищ Зи-
мин? По чьей вине торчит вон тот проклятый
корень.	,
— Выходит, что и по моей,— признал Сер-
гей Павлович.
— Вот и корчуй, выдирай гнилой корень.—
Соколов повернулся к Раззуваеву, поглядел со-
чувственно на его засоренный глаз. — А вы не
останавливались бы на этом, — ткнул рукой
в сторону нови. — Сказали бы в обкоме, в обл-
исполкоме: дайте возможность все довести до
конца. Неужели, Антон Архипович, вам не ин-
тересно было бы поглядеть на итог своей ра-
боты? Представляете, что было бы у вас на
душе, когда вы увидели бы, допустим, первую
пшеницу на этом поле? Пер-ву-ю! Тогда вы тво-
рец. А какой же вы сейчас творец? Вон корень-
то... прямо укором вам в совесть. Боюсь, что
он мне сегодня приснится.
Зимин вытащил блокнот, записал, поясняя:
— Кстати, надо проверить по всей обла-
сти, сколько вот такой якобы разделанной но-
ви опять превратилось в пустошь, бурьяном,
кустарником заросло. Это куда постраш-
нее, чем мартышкин труд.. Там хоть народные
средства не расходуются. А тут столько
вбухали!..
— Разрешите мне все довести до конца.—
не очень решительно попросил Раззуваев.—
Я засею это поле. Только дайте все необхо-
димое.
— Дадим, Антон Архипович, — сказал Зи-
мин.— Попробуй первый провести такой опыт.
Оставив Раззуваева один на один с его труд-
ным полем, Соколов и Зимин уехали в Серпи-
линский район, в колхоз «Россия». Второй сек-
ретарь райкома партии Рыжаков проводил в
этом колхозе семинар-экзамен, на котором со-
бирался развенчать тех, кто посевную прова-
ливал. Ему хотелось дать предметный урок все-
му району, поправить положение прямо на
марше.
— Ну, ну, посмотрим, — несколько скеп-
тически отнесся Зимин к затее Рыжакова, —
боюсь, что это очередная говорильня в разгар
посевной.
— Недавно я навещал в больнице Кондра-
шова, — сказал Соколов, усаживаясь в «гази-
ке» рядом с председателем облисполкома. —
Так вот он уверяет, что лучшего преемника,
чем Рыжаков, для него не найти.
— Люблю я Кондрашова,— признался Зи-
мин после долгого молчания. — Знаю, немало
у него грехов, а все равно люблю. Грехи-то у
него все какие-то... Дай бог такой чистоты лю-
бому безгрешному...
...Да, сам завёл речь Александр Степано-
вич о преемнике. Было это полмесяца назад
в областной больнице. Вышел Кондрашов
из палаты в холл, присел с Анатолием Петро-
вичем у пальмы. В больничной полосатой пи-
жаме, постриженный наголо, Кондрашов вы-
глядел еще больше изношенным, надорван-
ным. Все время покашливал, прижимая кулак
ко рту.
— А Рыжаков мой ничего! Думал, завалит
посевную, а вот докладывают...— Вдруг умолк,
подозрительно глянув на секретаря обкома: —
Или мне очки втирают?
— В районе твоем дела куда лучше, чем в
любом другом.
— Ну и слава богу, как говорят атеисты.
Оригинально мой Рыжаков посевную начал. По
всему району кампанию провел под лозунгом:
снять раздражители, отравляющие жизнь чело-
веку. Массовые рейды по району устроил. Рай-
собес перетряс, вытурил бюрократов, повыгнал
проворовавшихся из столовых, магазинов, ха-
мам, лодырям, грязнулям досталось, в делах
милиции непорядок нашел.
— Так это ты, насколько мне известно, на-
чал.
— А насколько мне известно, это еще ранЬ^
ше вы начали. Слышу однажды, как мой Ры-
жаков проповедует: совершенствуйтесь в чело-
57
вековедении! Даже капиталисты учат сподруч-
ных своих изображать чуть ли не родного свата
рабочему. А как у нас иной рассуждает, нос
задрав? Ничего, все знают, что я сын такого
же крестьянина, рабочего, стерпят, простят мой
скверный характер да и как же иначе — свой
же брат! Нет уж, извините, мы не потерпим
такого братца! Чувствуете, про что он, мой Ры-
жиков?
— Верно, не надо терпеть таких братцев.
Александр Степанович поднял палец, таин-
ственно понизил голос:
— Вчера прелюбопытный разговор в па-
лате слышал. Один оптимист про похоронное
бюро заговорил. Большего, говорит, надруга-
тельства над человеком, чем там, трудно при-
думать. Взятки дерут за лучший, так ска-
зать, заупокойный сервис, — похлопал по
карману халата. — Начинаю экономить на
папиросах, коплю денежку, — может, скоро
пригодится...
Соколов замахнулся, как бы намереваясь
дать Кондрашову подзатыльник, приложил
руку к его голове:
— Нравится мне человек с юмором, да
только не с таким. Скорей бы уж тебя поосно-
вательней отремонтировали.
Кондрашов смешно набычился.
— Ничего, выдюжу. Живучий я, Анатолий
Петрович. В войну хирурги пять раз меня по-
трошили и, ничего, жив курилка. Лежу вот на
больничной койке и о будущем размышляю.
Знаете, чем занялся бы? Доверьте, ну если не
областную, то районную торговлю. Я бы там
порядочек навел.
И сколько было в лице Кондрашова надеж-
ды. что не все еще потеряно! Соколов на какой-
то миг ушел от его вопрошающего взгляда, по-
том, тщательно пряча волнение, опять встре-
тился с его глазами.
— Главное сейчас — пройти капитальный
ремонт. Все силы подчини этому. Для меня
ты — мой верный соратник, первый секретарь
райкома партии.
Кондрашов скупо улыбнулся, похлопал себя
по карману:
— Курить страсть хочется, но пришлось
завязать. — Нахохлился, как птица в непо-
годь. — А райком мне уже не по плечам. Хо-
рошо, что хоть вовремя вас донял, стал гото-
вить смену. И что удивительно, когда снял с
Рыжакова, как вы сказали, «оковы»,— будто
подменили человека.
V Видно, схватило сердце Кондрашова, лицо
его стало еще землистее, покрылось испариной.
— Сестра! — позвал Соколов.
— Не надо, у меня это часто. Пройдет.
58
Подошла сестра, взяла Кондрашова под
руку:
— Лежать бы вам!
— Мне разрешили! — раздраженно дернул
локтем Александр Степанович. Тут же улыб-
нулся раскаянно: — Извини, сестрица.
У двери приостановился, прощаясь с Ана-
толием Петровичем взглядом. И виделась Со-
колову в этом взгляде такая тоска, а сквозь
нее пробивался сумрачный огонек неистреби-
мого упорства: «Выдюжу!»
— Я выкарабкаюсь! — почти поклялся Кон-
драшов.
Ушел Анатолий Петрович из больницы с
пронзительным чувством жалости к Кондра-
шову. И хотя были они ровесниками, у Соко-
лова не пропадало ощущение, что он повидался
со старшим братом, которому очень тяжело, а
помочь ему нечем.
Подступило это чувство и сейчас. Да и Зи-
мин, наверное, переживал что-то похожее, мол-
чал с опечаленным видом.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Скованна сегодня Надежда Ивановна, на во-
просы гостей отвечает неохотно, порой невпопад.
Рыжаков спрашивает ее обеспокоенным взгля-
дом: что с тобой?
Надо бы помочь Рыжакову, не подвести бы
его. Раньше он казался Надежде Ивановне ка-
ким-то застенчивым, вечно задумчивым, а те-
перь будто все, что нужно, до конца додумал
и сказал себе: пора действовать. Сам чер-
ный, а глаза светлые, небольшой ростом, но
удивительно плотно и ладно сбитый. Еще
молодой, чуть за тридцать. Нравится Калин-
киной, что не терпит он суету, вежливо, но
непреклонно осаживает бестолковые эмоции,
демагогию.
Да, сегодня он явно Калинкиной недоволен,
но терпеливо ждет, что она еще вступит в свою
роль хозяйки, и только по-прежнему спраши-
вает взглядом: ну так что же с тобой?
Э, если бы она могла сказать, что с ней про-
исходит. Бывает, когда она готова себя возне-
навидеть: сдалась, укротила свой дух гордой
солдатки. Как же иначе назвать то, что она
вышла замуж за Аркадия Ганина? Зачем ей
это?
Вот и Соколов нагрянул. Господи, н зачем
его принесло сюда именно сегодня?
— Здравствуй. Что такая хмурая? Здоро-
ва ли?
Надежда Ивановна вяло пожимает руку Со-
колова и все уходит и уходит от его взгляда,
вымученно улыбается.
А гости дотошно осматривают поля, на-
блюдают за ритмом работы, донимают во-
просами:
— Когда отрабатывали маршруты для вспа-
шки, боронования, посева?—жужжал, как не-
отвязчивый шмель, директор совхоза Дерю-
гин. — Глаз у меня наметан, вижу, нет у
тебя, Надежда Ивановна, пустых перегонов
техники.
— Утрясли заранее,— старается превоз-
мочь свою скованность Калинкина. Даже на-
шла силы повитийствовать:— Прежде чем про-
вести трактористу первую борозду, он все соб-
ственными ногами измерял.
— Сколько потребовалось дополнительно
трактористов?
— Было у нас тридцать пять до посевной.
Но когда поняли, что за сюрпризы несет весна,
нашли «еще двадцать три человека.
— Легко сказать — нашли, под ногами, что
ли, валяются?
Надежда Ивановна проследила, как строчат
в блокнотах журналисты, уловила огонек одоб-
рения в глазах Рыжакова, решила ответить об-
стоятельно:
— Слава богу, теперь почти в каждом тре-
тьем мужике сидит механизатор. Шесть ком-
байнеров сели на тракторы. Эти все делать
умеют, один даже бывший летчик, посади на
самолет...— махнула рукой в небо, не доска-
зав. — Электрики не подкачали. Трое из них
уже лет двадцать знакомы с трактором. Четыре
тракториста из Серпилинского училища меха-
низаторов. — Повернулась к журналистам: —
И особенно хочу отметить восемь выпускников
из нашей средней школы. Здорово они трак-
тора оседлали. Да, чуть не забыла... Авдонин
сел на «кировца», залежь пашет...
Авдонин с великой неохотой покинул меха-
низированный ток. «Если не посеем, Семен
Титыч, нечего будет тебе делать осенью на тво-
ей агромадине», — резонно сказала ему На-
дежда Ивановна. «Ежель так, давай мне «ки-
ровца»! — потребовал Авдонин. — Я уж поста-
раюсь, тоись будеть работенка осенью и моей
агромадине».
Пахал Семен Титыч, сеял и все про свою
«агр ома дину» думал. Улучал полчасика, бе-
жал на механизированный ток, заглядывал в его
бесчисленные механизмы. Однажды вычитал
в инструкции, что для смазки передач в ве-
ялках необходимо какое-то особенное мас-
ло, примчался к Надежде Ивановне, прямо
на дом,
— Кашу-то, поди со сливочным маслом,
тоись, употребляешь, дорогой наш председа-
тель!— сказал он таким обличительным тоном,
что Надежда Ивановна едва не поперхнулась.
— Нес соляркой-же...
— Во, во, не с соляркой. — Семен Титыч
вытащил из кармана галифе затрепанную инст-
рукцию, послюнил палец, принялся лихо пере-
листывать. — Вот тут сказано: желательна сма-
зка для гипоидных передач. Ги-по-ид-ная! Усек-
ла? А где она, эта ги-по-ид-ная! Опять же ве-
ретенное масло требуется.
— Хорошо, разберусь.
— Смотри мне, Надюха, Сержант от инст-
рукции, тоись, под пистолетом не отступить!
Это вам «мехток», а не какая-нибудь там вет-
ряная махалка. Ну, извиняй, побежал. Вытяж-
ная труба барахлить. Испытание надо на вы-
тяжку произвесть.
Авдонин выбежал из дому, но через минуту
его рыжеусая физиономия показалась уже в
распахнутом окне.
— И еще учти, Надюха! Через два месяца
Сержант будеть зерно принимать. Сама зна-
ешь... завысить сорт — грех, занизить — тоже
грех. Люди, тоись, в поте лица хлебушко добы-
вають и на тебе — получай, как за низший
сорт...
— Но в прошлом году не было у нас такого
безобразия и не будет.
— А я по умственному своему соображе-
нию вот нуды рассуждение веду. Что делають
непотребные потребкооперации с нашими ово-
щеводами?
— Ты, никак, уже и овощи собираешься
через свою агромадину пропускать? Веялки-то
выдюжат?
— Ты меня не подкузьмивай, Надюха!
Знать должна, что привод от тех веялок, то-
ись, вот сюды идеть! — Семен Титыч подолбал
согнутым заскорузлым пальцем свой лоб. —
А в башке моей опять кой-какие остяки заве-
лись, колють. вывеивать надо.
— Ну что еще за остяки?
— Войну объявляй, Надюха, непотребной
нашей потребкооперации! Что делають, сучьи
дети? Как хочу, так огурчик, помидорчик вер-
чу. Желаю — приму, а глазки твои не понра-
вятся — не приму. Не хочешь, чтоб у тебя
колхозное добро на руках пропало, — сдавай,
тоись, по самому нижнему сорту и не ере-
пенься. Бабы плачуть от обиды и такого, то-
ись, форменного мародерства. А на заниженной
жирности молока жулье-приемщики агромад-
ную деньгу в карман себе огребают. За горло
брать мародеров надо, вот какая, тоись, как ба-
ить Валера Копылов, моя концепсия.
— Что ж, концепция правильная, Семен
Титыч, — уважительно сказала Надежда Ива-
новна. — Войну объявим...
59
Собрались гости и хозяева «России» под
навесом на полевом стане. Надежда Ивановна
присела на ящик возле кухни, унылая, без-
участная. Оживилась только тогда, когда Ры-
жаков «вызвал на ковер» Курносова. Мыслен-
но махнула рукой: «А, все будет так, как было
сто лет, пожурят, пожурят, на том дело и кон-
чится».
Но сам Курносов, несмотря на многолетний
опыт выходить сухим из воды, на сей раз ог-
лядывался вокруг с тоской обреченного. У него
было такое чувство, будто выдувают пронзи-
тельные ветры все вокруг него и стоит он без-
защитный и открытый. И хочется ему, как бы-
вало раньше, особенно когда выходил на три-
буну, обрести горделивую осанку, да как-то не
получается.
Это и входило в расчеты Рыжакова — вы-
ставить на посмешище бездарную курносов-
щину. Дело не в одном Курносове. Есть здесь
кое-кто и покрупнее по чину, кому волей-не-
волей сегодня придется встать в круг
рядом с Курносовым. И пусть уйдут со своих
постов те, кому будет вынесен беспощадный
приговор.
— Так что же получается, товарищ Курно-
сов? — спросил Рыжаков, стараясь не встре-
чаться взглядом с секретарем обкома и пред-
седателем облисполкома: кто их знает, как они
оценят его действия. Впрочем, если просить
у них инструкций, — грош цена будет всей его
затее с этим семинаром-экзаменом. Надо и са-
мому держать экзамен...
Рыжаков оглядел с ног до головы председа-
теля «Рассвета», растерявшего свой былой вид
безукоризненно одетого, интеллигентного чело-
века. «Тоже ведь устал, замотался, а толку-то
сколько? Жалко на человека смотреть. А жа-
леть нельзя, жалеть — преступление».
И прогоняет Рыжаков с лица невольное со-
чувствие.
— В то время, как ваши соседи, товарищ
Курносов, старалйсцв в два-три дня закрыть
влагу на полях, в колхозе «Рассвет» не ока-
залось для этого ни борон, пригодных для вы-
хода в поле, ни катков.
— Кое-что все-таки было, — как бы мимо-
ходом возразил Курносов: де, мол, критику
принимаю, но и вы имейте божескую милость,
будьте объективным.
— Вот именно — кое-что. Не слишком ли
мало? Что означает, с точки зрения НОТ, о ко-
торой вы умеете так красиво говорить, исполь-
зование самой обыкновенной бороны?
Курносов поглядел на журналистов: ухмы-
ляются, бестии, блокноты фактиками заполо-
няют, и чем они повернутся на сей раз для
него, эти фактики?
— Да, в специальном плане научной орга-
низации труда мы точно рассчитали, сколько
надо борон, культиваторов, сцепов, но вот за-
мотались, уделили главное внимание более
серьезной технике. А про бороны вопрос как-то
упустили...
Рыжаков повернулся к заведующему сель-
скохозяйственным отделом райкома партии, ка-
кое-то время угрюмо смотрел ему под ноги, по-
том глянул прямо в глаза.
— А вы не находите, товарищ Шабалин,
что у нас с вами дела с боронами тоже из рук
вон плохи? Скверно боронуем наше поле. Ина-
че чем объяснить, что товарищ Курносов все
еще председатель колхоза? А между тем кол-
хозники «Рассвета» давно поговаривают: пора
сменить председателя.
— Как сменить?! — панически спросил
Курносов.
Рыжаков медлит с ответом, не позволяя се-
бе глянуть в сторону Соколова и Зимина.
— Да вот так, на общем собрании колхоз-
ников, — сказал он уже тише и все-таки
вскользь кинул взгляд на (Соколова.
' Призадумался секретарь обкома, ни одной
реплики не бросил, подчеркнуто не вмешивает-
ся в действия Рыжакова.
— Товарищ Шабалин, вам известно, на-
сколько нетерпеливо ждут колхозники «Рассве-
та» смены председателя?
— Известно, Виктор Матвеевич.
— А разве их желания, их требования для
вас не имеют значения? Почему никогда не
слышал я, чтобы вы здраво оценили эти тре-
бования?
— Так ведь у товарища Курносова...
— Ну, ну, договаривайте. Вы хотите ска-
зать... у него давнишний авторитет колхозного
вожака, не так ли?
— Что-то в этом роде...
Рыжаков в величайшем недоумении пожал
плечами, как бы желая сказать: ничего не по-
нимаю, на чем все-таки держится этот «авто-
ритет»?
— Неужели до сих пор, товарищ Шаба-
лин, вам жизнь не помогла освободиться от
плена инерции?
— Наверное, и со мной вопрос предре-
шен? — с плохо скрытым вызовом спросил Ша-
балин. Во всей его долговязой фигуре с ши-
роко расставленными длинными ногами была
угроза: не слишком ли круто берешь, дорвав-
шись до власти, разглагольствуя о человекове-
дении?
— Если вы будете больше всего заботиться
о собственном кресле, а не о посевной, которая
для всех нас — беспощадный экзамен, то... —
Рыжаков не договорил, предоставив полную
6'0
свободу для выводов и Шабалину, и всем, кто
присутствовал здесь. — А теперь прошу участ-
ников семинара вдуматься вот в какое несу-
разное положение. Порой бывает, что комбайну,
как у товарища Курносова, нечего делать на
жатве лишь потому, что не пустили вовремя
в ход простейшую борону. Вы понимаете, о чем
идет речь?
Мысль эту Рыжакову особенно хотелось за-
острить. Нужен был еще какой-то убедитель-
ный пример. II он, присев, рассказал участни-
кам семинара, как перед посевной осматривал
технику совхоза «Ударник».
Был тогда в совхозе и старик Ганин, на
правах председателя рейдовой комиссии. На-
верное, уехал бы Рыжаков из совхоза пре-
много довольный, потому что и сеялки и почво-
обрабатывающие орудия выглядели как на об-
разцовой выставке. Поначалу и Денис Ганин
улыбался, похваливая директора совхоза Де-
рюгина, пока не натолкнулся на регулировоч-
ную площадку. ВЫтащил из кармана уровень,
приложил в одном, другом месте к настилу пло-
щадки, покачал головой:
— Ну, вот и здесь знакомая картина. Нуж-
на строжайше горизонтальная площадка, а пе-
ред нами вроде бы горка детишкам на салаз-
ках кататься. — Повернулся к Дерюгину, про-
тянул ему уровень: — Пожалуйста, убедись
самолично... Неужели ты на этой площадке
регулировал свои культиваторы?
— Выборочно, — уклончиво ответил Де-
рюгин.
— Ах, вот даже как, выборочно. Тогда кое-
что еще проверим. А ну, Тимофей, подгони
сюда наш «газик». Там у меня, товарищ
Дерюгин, припасен для тебя сюрпризик.
Называется КП-106. Не знаком с такой
штукой?
Шофер подогнал «газик» к сеялкам, помог
Ганину вытащить прибор. И начал старик в на-
пряженном молчании собравшихся людей про-
верять упругость пружин.
— Ну, ну, ассистент, пошевеливайся, —
подгонял он шофера.
— Ох и въедливый старикан, — сказал
кто-то из работников совхоза. — Весь парад
нам испортит.
И действительно, Ганин испортил «парад».
— Пружины ни к черту не годятся. Ваши
сеялки такая лихорадка будет трясти — зер-
но, как брызги в разные стороны полетит.
А сверху вон как все выкрашено — шик да
блеск!
Денис Денисович оглядел один из культи-
ваторов. присел на него, переждал, пока отпу-
стит сердце Глянул на Рыжакова почти расте-
рянно:
— Я вот думаю, Виктор Матвеевич, а что,
если в таком положении регулировка сеялок,
культиваторов и прочих орудий у большинства
хозяйств района? Потеряем ни много ни ма-
ло — четверть урожая.
Не мог Рыжаков не принять в расчет мрач-
ный вывод Дениса Ганина. Все было поднято
на ноги, чтобы, пока еще не поздно, заново про-
верить, как отрегулирована техника. Оказалось,
что десятки хозяйств действительно пренеб-
регли таким «пустяком», как регулировочные
площадки.
И вот сейчас Рыжаков спрашивал:
— Я никак не могу взять в толк: где же
были наши руководители сельскохозяйствен-
ного управления? Инженеры, агрономы — во
какие лбы. Аг-ра-ри-и! А борона, регулировоч-
ная площадка для них «пустяк». Конечно,
разве сравнить борону с комбайном? Но
для комбайна урожай необходимо вырастить,
вот ведь что не худо понять нашим агра-
риям... Надо их самих вывести на строжай-
ше горизонтальную площадку районного мас-
штаба.
И тут наконец Соколов нарушил свое за-
гадочное молчание, которое здесь понимали по-
разному. «Ничего, Рыжаков, он тебе еще вре-
жет, будешь знать, как пускать в ход «твер-
дую» руку», — думал Шабалин. «Неужели
Соколов недоволен Рыжаковым?» — гадала
Надежда Ивановна, склонная в эту минуту
предполагать самое худшее.
— Регулировочная площадка, — задумчиво
промолвил Анатолий Петрович, как бы прове-
ряя эти слова на слух. — Кроме всего прочего,
это хороший символ. Нынешняя посевная та-
кова, что заставит многих выйти для общего
обозрения на эту площадку. Выведем на нее
кого следует.
— Кстати, и сами выйдем на нее, — сказал
Зимин, громоздко поднимаясь со скамьи
у стола, за которым обедали колхозники на
полевом стане. Склонился плечом о столб, под-
пирающий навес, закурил.
«Очень существенное добавление, — поду-
мал Соколов, внимательно наблюдая за Рыжа-
ковым. — Прав, наверное, Кондрашов: лучшего
преемника ему не найти».
Вслух Соколов сказал со значением:
— Продолжайте, Виктор Матвеевич, вашу
регулировку...
То, что Соколов вполне определенно под-
держал Рыжакова, немного вернуло Надежду
Ивановну к душевному равновесию Нечего ко-
паться в закоулках души, где осело так мно-
го такого, что похоже на взрывчатку. Главное
61
сейчас — осторожно обходить ухабы, чтобы
не тряхнуло тебя, не взорвалась взрыв-
чатка.
Но разум говорит одно, а чувства другое.
Что-то заставило Калинкину попросить Соко-
лова уделить ей немного времени по лично-
му делу. А прежде чем уединиться с другом
мужа, подошла к старику Ганину, тихо ска-
зала:
— Не уезжайте, Денис Денисович. Мне
сегодня надо сжечь кое-какие мосты.
Заметив, как старик помертвел лицом, по-
думала: «Боится, что даю Аркадию поворот от
ворот».
Ушла Калинкина с Соколовым к озеру.
Срывая на ходу молоденькие клейкие листочки
шиповника, поранила руку. Поднесла руку ко
рту, разглядывая Анатолия Петровича зату-
маненным взглядом.
«Э, да у тебя почему-то уже близко сле-
зы», — подумал Соколов, а вслух спросил:
— Что с тобой, Надя? Разреши мне сегод-
ня так назвать тебя.
— Сегодня-то вам надо бы назвать меня...
товарищ Калинкина.
Соколов озадаченно сдвинул шляпу на
лоб:
— Ничего не понимаю.
— Сейчас поясню. Я всегда в вас тень сво-
его Михаила видела...
Анатолий Петрович внутренне вздрогнул.
Надо было что-то сказать в ответ, но попробуй
тут найти нужное слово. Странно, почему он
так мало подходил к этой женщине как друг
ее мужа Михаила?
— Виноват я перед тобою, Надя. Я должен
был не один раз подойти к тебе со всем тем,
что значит и для меня Михаил...
— Случалось, я ждала этого. Даже мыс-
ленно умоляла...
— Ну вот видишь... — Соколов перекосил
лицо в горько-конфузливой гримасе, еще ниже
натянул шляпу на лоб, потом снял ее. Напра-
шивались неловкие, шаблонные слова о вечной
занятости, неотложных делах, но было сове-
стно их произносить.
— Зря мы об этом завели разговор, — ска-
зала Калинкина, мучаясь от такой же неловко-
сти. — Хотела я вам сегодня покаяться в од-
ном грехе...
— Не тебе передо мной каяться, Надя.
Мне, мне перед тобой... И вообще, сознаюсь.«
Я в последнее время кое-что осмыслил с вы-
соты, на которую давно надо было под-
няться.
И по тому, как сказал все это . Анатолий
Петрович, Калинкина поняла, что он, в сущно-
сти, в чем-то исповедуется перед пей, и она
смутно догадывалась, в чем суть его исповеди.
И это возвращало ей того Соколова, в котором
она угадывала тень Михаила.
— Я не выдержала марки. Слово-то какое
дешевое. Я вышла замуж за Аркадия Ганина...
Знаю, что вызывает в вашей душе этот че-
ловек. И потому надо было бы мне обой-
ти вас за сто километров, а я все, все сделала
наоборот. Господи, ну почему человек ино-
гда делает все, решительно все вопреки рас-
судку?
Надежда Ивановна беспомощно огляделась
вокруг. И Соколов понял, что ей необходимо
присесть. Он взял ее под руку, растерянно по-
искал глазами, где бы ее усадить, и ничего во-
круг подходящего не нашел, кроме холмика
шагах в десяти.
— Давай посидим вон там. Только ветер
проклятый... песок прямо в глаза. И шляпу
срывает, — попытался он пошутить.
Они присели.
— А теперь помолчим, — попросил Анато-
лий Петрович.
Поднялась Калинкина очень скоро.
— Спасибо вам, Анатолий Петрович. У ме-
ня такое чувство, будто я заставила вас пере-
жить что-то унизительное. Но мне надо было
скинуть камень... Простите меня_
Старик Ганин ждал Калинкину под навесом
полевого стана. Здесь уже никого не было.
— Заждался, — сказал он, перенося от
кухни два пустых ящика. — Садись, — пригла-
сил он, усаживаясь на один из ящиков. Хотел
было поговорить минутку-другую о- хозяйствен-
ных делах, но сдали нервы, попросил нетер-
пеливо: — Ну так рассказывай, какие такие
мосты сжигаешь...
— Э, Денис Денисович! — Надежда Ива-
новна облокотилась о колени, пряча лицо в ла-
дони. — Жила солдатка одна десять, пятнад-
цать лет, а потом и до двадцати стала подви-
гаться. И так свыклась с этим, что каждый год
за ступеньку все вверх да вверх принимала.'
Ноги подгибались, а шла-то все-таки вверх-.
А теперь вот, похоже, вниз пойду... Не ска-
зала бы тебе... свекру моему нынешнему... про
это, если бы не был ты для меня...
Денис Денисович повел рукой так, будто
хотел отодвинуть в сторону все, что мешало ему
осмыслить главное:
— Постой... ты сказала свекру... я не ос-
лышался?
— Нет. пр ослышался. Мы с Аркадием
официально... все оформили...
62
Ганин встал. Надежда Ивановна тоже хо-
тела подняться, но старик уперся руками в ее
плечи:
— Сиди, сиди, Надя. Я сейчас, мне надо...
Что уж было ему надо, он так и не ска-
зал. Отвернулся, подождал, когда окрепнет
голос.
— Если чего не поймет Аркадий, если нач-
нет куролесить...
— Не надо, Денис Денисович, не надо.
Поймет... Он внушил мне надежду...
Денис Денисович медленно опустился на
ящик.
— Не знаю, кого сначала поздравить. Впро-
чем, почему же, знаю, меня, конечно. Теперь
и умереть спокойно можно...
И опять Соколов и Зимин мчатся на авто-
мобиле.
— А Рыжаков мне понравился, — сказал
Сергей Павлович, — человек, как говорят, со
своей походкой.
Соколов лишь кивнул в ответ головой.
Из памяти Анатолия Петровича не уходила
встреча с Калинкиной. Больно было думать
о ней.
Вдали показалось село. На взгорке видне-
лась церковь.
— Не находишь, Сергей Павлович, что вот
такие полуразрушенные церкви — просто дар
божий для нынешних попов? — спросил Ана-
толий Петрович.
— Не пойму, где логика?
— Логика, — передразнил Соколов. — Сто-
ит вот такая церковь, купола, как видишь...
ребра одни, окна слепые. И таким веет от нее
унынием, запустением... У меня самого иногда
что-то наподобие суеверного страха шевелится.
А что уж говорить, допустим, о жене извест-
ного тебе Авдонина.
— Так она баптистка, церковь не признает.
— Да не о том я.
— О чем же?
— Сострадание такой храм вызывает, то-
ску, помутнение в сознании... Глянешь и не-
вольно выдохнешь: господи, боже мой. Вот
тебе уже и молитва...
— Может, ты и прав. Делать что-то с та-
кими церквами надо. Если памятник — при-
веди в должный вид, а все остальное как мож-
но скорее убрать...
Въехали на территорию совхоза. На крыше
одного из складов щупленький человек по-
правлял огромные фанерные буквы лозунга:
«Слава труду!»
Соколов попросил шофера остановиться,
вышел из автомобиля.
Узнав секретаря обкома, мужчина спустился
на землю, так и не выправив буквы. Оказался
он инструктором райкома партии.
— Семен Семенович Витлюгов, — застен-
чиво отрекомендовался он.
— Так, значит, славим труд...
— Да вот месяц уже толкую начальству
совхоза — приведите лозунг в соответствующий
вид, а они... в одно ухо вошло, а в другое
вышло.
— Ав душу, как вы думаете, в человече-
скую душу такой лозунг... пробивается?
— Так если выправить буквы, подкрасить...
В общем, буквы я сам лично сегодня выправлю,
Анатолий Петрович.
— Да не буквы надо выправлять — стиль,
стиль, товарищ Витлюгов, шаблон изгонять.
— Может, убрать лозунг совсем? — Вит-
люгов склонил по-птичьи голову, часто поми-
гал черненькими глазками с выражением пол-
нейшей готовности к действию. Зачем-то вы-
хватил из кармана блокнот.
Соколов переглянулся с Зиминым.
— Эх, товарищ Витлюгов. Хорошо бы вам
лично самому выпрямиться, приосаниться.
У инструктора райкома вид должен быть, до-
стоинство. Ну что вы блокнотик держите, не-
ужели на память не полагаетесь?
— Боюсь что-нибудь перепутать, Анатолий
Петрович. Может, будут какие-нибудь указания
по поводу .наглядной агитации?..
— Господи! — взмолился Соколов. — Если
бы не слышал собственными ушами, сказал
бы... — Не договорил, махнул рукой. Уже из
автомобиля добавил: — А буквы снимите, пе-
ревяжите проволокой и принесите прямо на дом
парторгу совхоза. Ему слово «труд», а дирек-
тору «сцаву» преподнесите. Мол, подарок от
Соколова.
— Это вы серьезно? — нерешительно спро-
сил Витлюгов.
— Серьезно. О-о-очень серьезно! — под-
твердил Соколов. — До свидания.
Зимин какое-то время душился от смеха.
Соколов ему шутливо ткнул кулаком под бок.
— Ему смешно, видите ли? А мне каково?
Ведь эта проклятая рыжая фанера, в сущности,
дело моих рук! При мне, когда был я еще сек-
ретарем по пропаганде, устанавливали вот та-
кую наглядную агитацию.
Сергей Павлович уже расхохотался от всей
души.
— Выходит, не только разрушенные церк-
ви убирать надо, но и фанеру!
— Или нас с тобой, если и дальше тер-
петь такое будем. — Соколов дотронулся до
плеча водителя: — Как думаешь, Юрий Ми-
хайлович?
63
— Уж больно инструктор чудной какой-
то, т— уклончиво ответил водитель. — Не само-
стоятельный мужчина, вес не тот. ।
— Ишь дипломат, — воскликнул * Соко-
лов. — Поезжай, брат, прямо в дирекцию
совхоза, тут у нас пойдет речь не только о
фанерной пропаганде...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
В последнее время Надежда Ипполитовна
возглавляла областное общество по распрост-
ранению научных знаний. Приехала по делам
общества в старосельский районный центр, по-
казали ей двухместную комнату в гостинице.
«Вот вам кровать возле окошечка, а вторая
уже занята». Надежда Иполлитовна не стала
уточнять, кто ее соседка, пошла по сво-
им делам. Возвратилась вечером в номер и,
к своему изумлению, увидела Светлану
Кравцову. Какое-то мгновение обе женщины
смотрели друг на друга с величайшим сму-
щением.
— Вот не ожидала! — наконец сказала На-
дежда Ипполитовна и вдруг слегка прищелк-
нула пальцами. — А знаете, быть может, это
судьба. Я, пожалуй, не буду переселяться.
Тем более что все номера этого роскошного
 отеля заняты...
— И все-таки я уточню, так ли это, — ска-
зала Кравцова, выходя из номера.
Надежда Ипполитовна принялась устраи-
ваться. Раскрыла чемодан, достала халат, по-
лотенце, мыло. Светлана вернулась раздосадо-
ванная:
*	— К сожалению, вы правы. Все забито. Ко
мне должна была прийти учительница...
— Пожалуйста, я вам не помешаю. Сейчас
лягу спать.
Надежда Ипполитовна через полчаса была
уже в постели. Повернулась к Светлане спиной,
прислушиваясь, как шуршит она за столом бу-
магами.
Учительница не приходила долго, и Надежда
Ипполитовна умудрилась уснуть. Проснулась
от всхлипывающего голоса.
— Я не одна такая, Светлана Николаевна.
Поезжайте в села, поглубже в район, там еще
не это увидите.
— Ездила, Калерия Кирилловна, — тихо
ответила Кравцова. — И не только по вашему
району. Давайте-ка выйдем в коридор, а то
здесь человек спит, мешаем... Там, кажется,
диван есть.
— Можно было бы и опять ко мне в дом...
да, вижу, и одного разу хватит. Не погляну-
лось вам в обители местной интеллигентки...
— Да, это верно. Трудно подумать, что
в доме том живет учительница, что она препо-
дает язык и литературу.
— А вы не шибко-то смейтесь.
— Да не смеюсь я, тут плакать впору.
— Ну, пойдемте отсюда, а то еще и вправ-
ду разревусь, человека разбужу, — сказала
учительница, направляясь к двери.
Надежда Ипполитовна успела увидеть
грузную, грубо одетую женщину, закутанную
платком.
«Ну и кадры», -— иронично подумала она,
невольно прислушиваясь к разговору в ко-
ридоре.
— Вот вы, похоже, утешение находите, —
тихо, печально говорила Кравцова, — не одна
я, дескать, грязью заросла. Вы извините, я бу-
ду со всей прямотою...
— Чего уж там, — всхлипнула учительни-
ца, — давайте все начистую.
— Только не обижайтесь, пожалуйста.
Я пытаюсь понять вашу драму, может, и вы-
ход найдется...
— Где он, выход этот? Учениками просме-
янная, мужем оплеванная... А когда приеха-
ла-то из города тонюсенькая, интеллигентная,
он, рыло кувшинное, мужик неотесанный, как
буйвол у окон моих ночи напролет вздыхал.
И доконал-таки вздохами своими. Пошла за
тракториста нечесаного замуж. Думала, вверх,
к культуре лаптя вытяну, а вот он итог —
сама вниз скатилась. И вправду — к корыгу
приросла. А он в знатные выбился! Звезда Ге-
роя Труда на груди. И я уже для него при-
слуга домашняя, корова дойная, свинья су-
поросная...
— Постойте, Калерия Кирилловна, не сби-
вайтесь на этот бабий тон. Не поможет он нам.
— Ну где уж мне до тонкостей.
Надежда Ипполитовна чувствовала, как ей
все неприятней становится эта Калерия Кирил-
ловна. Видно, злая, обиженная на весь белый
свет баба. Бог ты мой, чему она может на-
учить?
— Так вот, я хочу закончить свою мысль. —
сказала Кравцова. — Вы находите утешение
в том, что не одна вы такая. Признаюсь, нена-
вижу этот довод. Прибегают к нему безволь-
ные, равнодушные люди. И не старайтесь убе-
дить меня, что большинство сельских учителей
пошли по вашей дорожке. Неправда это, Ка-
лерия Кирилловна. Я изъездила вдоль и попе-
рек всю область, увидела истинных интелли-
гентов. Сколько угодно назову и здесь в Ста-
росельском...
— Кого назовете? Может, Колдунову?
Околдовала она тут всех, вплоть до секретаря
райкома. Вы еще не знаете ее шашней...
64
— Ну зачем вы так опять по-бабьи? Не на-
говаривайте на хорошего человека. Хотя бы
самой себе признайтесь, что неприязнь к Кол-
дуновой у вас от зависти к ней. Преподаватель
химии, а как она понимает литературу, какая
библиотека у нее! Ну что я должна вам ска-
зать, если вы и десятой доли не прочли из то-
го, что прочла она...
— А вы знаете, что она все село обшивает?
С чего бы это?
— Я знаю, что девушки, молодые женщи-
ны действительно идут к ней и она делает
чудеса с их платьями, прическами. И что
же в этом плохого? Не худо бы и вам, по их
примеру, к Колдуновой прийти. Хорошо
если бы и в ваш дом люди потянулись. Чи-
стоту, блеск в нем навести. От лишних поро-
сят, гусей избавиться. Не бедная же у вас
семья...
— А кто это наши достатки считал?
— Ну как вам не совестно, Калерия Ки-
рилловна. Не станете же вы уверять, что вам
куска хлеба не хватает.
— Стыдить мы все мастера. А вот в душу
вникнуть...
— Я и пытаюсь вникнуть. Можно, конеч-
но, повздыхать, поохать вместе с вами, много
ли будет пользы? Давайте выход искать. Но
для этого надо правде посмотреть в глаза. Вы
забросили свое дело, потеряли авторитет сель-
ского интеллигента. Вы просто-напросто опу-
стились.
Надежда Ипполитовна ждала, что учитель-
ница ответит грубостью, но услышала, как она
всхлипывает, приговаривая:
— Да, да, опустилась, как линдюшка,
разжирела. А была тонюсенькая. Куда там
было до меня Колдуновой. И уже ничего не
вернешь.
— А вы попытайтесь. Я обязательно вы-
зову вас в город на переподготовку.
— На кого же я дом оставлю?
— Не ждала я от вас такого вопроса.
Хотя, конечно, тут все логично. Боюсь, что мои
советы могут оказаться бесплодной проповедью.
Учтите, в следующий раз я буду говорить
с вами уже по-другому.
— Пугаете значит. Утешили, называется,
подали руку!
— Я подаю вам руку.
Когда Кравцова уже лежала в постели, На-
дежда Ипполитовна спросила:
— И много по области таких просвети-
телей?
— Вы, значит, слышали...
— Что поделаешь, строители этого «отеля»
не очень позаботились о звукоизоляции.
Надежда Ипполитовна ждала, ответит ли
Кравцова на ее вопрос. Не дождалась. «Ишь
ты, не желает разговаривать. А я тебя за-
ставлю, моя дорогая».
— По-моему, вы самое главное в драме ее
не увидели. Пожалуй, все дело тут в муже.
Сделали из мужика так называемый маяк.
Звезду Героя нацепили. Вот он и начал кура-
житься, и прежде всего над женой. Долго я
перед тобой, интеллигенткой, унижался, по-
будь теперь ты на моем месте.
Кравцова по-прежнему долго молчала.
— А вы знаете этого человека? — наконец
спросила она.
— Не знаю, но догадаться нетрудно.
— Вот и не догадались. Тут все гораздо
сложнее. Муж ее, Степан Семенов, очень за-
стенчивый и, я бы сказала, интеллигентный
человек. И Звезду свою он заработал честно.
Перерос он супругу свою, перерос в культу-
ре, мироощущении. В сельскохозяйственном
заочник. И стыдно ему за поросят ее,
индюшек, гусынь, за непролазную грязь в
доме.
— Что же вы собираетесь делать с такими
калериями?
— Это проблема. Мало того, что они ка-
лечат детей в школе... Некоторые из них до-
вольно агрессивные люди. Она, видите ли, же-
на председателя колхоза или другого ответст-
венного работника. И не дай бог схватиться
с ней какой-нибудь молоденькой учительнице.
А чаще всего так и выходит.
— Представляю, — сочувственно сказала
Надежда Ипполитовна, пошарила рукой’ по
стене, включила свет.
Светлана поднялась на кровати, похоже,
обрадовалась возможности поговорить о на-
болевшем, даже, казалось, забыла, кто пе-
ред ней.
— Приедет девчонка из города, только что
из института, все готова перестроить в школе
на современный лад. Кое в чем, конечно, пе-
ребирает. Но тут бы оценить ее порывы, под-
держать все лучшее, а на нее как зашипит гу-
сыня. Бывает, что не выдерживают поединка
молодые, бегут.
Утопив локоть в подушке, Надежда Иппо-
литовна приподняла голову, упираясь ладонью
в щеку. Перед ней сидела ее соперница. На-
дежда Ипполитовна невольно пыталась разгля-
деть ее глазами мужчины. Так себе, ничего
особенного и, наверное, как трава пресная, по-
жалуй, женщина-то в ней еще и не проснулась,
да и проснется ли, кажется, ей уже больше три-
дцати. Но через минуту-другую Надежда Иппо-
65
литовка признала, что обманывает себя. Есть,
есть в Кравцовой что-то очень мягкое, женствен-
ное, та самая изюминка, которую так чувствуют
мужчины, как бы ни была она глубоко скрыта.
Такие тихони, кажется, умеют быть достаточно
красноречивыми, когда пробуждают в них жен-
щину. Э, тут, возможно, не травушка пресная,
а трепетная лань...
Про лань сказала себе Надежда Ипполи-
товна с насмешкой: мол, отлично отдаю себе
отчет, насколько баналы/b это звучит.
— Пнжама мне ваша очень нравится, —
сладенько сказала она. Помолчала, чувствуя,
как ее душит ненависть. — А он... никогда не
говорил... как вам идет ваша пижама?
Светлана болезненно сжалась в комочек,
будто плеснули на нее кипятком, потом быстро
выключила свет, спряталась под одеяло так,
словно ее здесь и не было, даже дыхания не
слышно. Надежда Ипполитовна запомнила ее
взгляд, когда она метнулась к выключателю.
Затравленный взгляд. Какого же цвета у нее
глаза? Кажется, чуть-чуть... Впрочем, на что
дались тебе ее глаза. Спать, спать или думать
о самом дьяволе, только не об этой тихоне.
На второй день Надежда Ипполитовна слу-
шала Кравцову на заседании райисполкома.
— Я знаю председателей колхозов, кото-
рые с гордостью показывают на великолепные
кирпичные коровники и которых не очень вол-
нует, что школа в их селе порой находится
в аварийном состоянии. Но вы, Иван Савель-
ич, да как же вы могли допустить, что школа
в вашем колхозе выглядит хижиной по сравне-
нию со свинарниками?
— Свинарники помогли нам встать .на но-
ги! — ответил уязвленный председатель кол-
хоза, могучий человек с бритой головой. — Те-
перь можем и за школу взяться.
— Вот я к тому и клоню! — Кравцова вы-
ждала, улыбаясь, когда председатель колхоза
поднимет на нее глаза. — Вы не обижайтесь,
Иван Савельевич. Я знаю ваши фонды... Уве-
ряю вас, вы уже в этом году можете заложить
новое здание школы. И с колхозниками ва-
шими я разговаривала.
— Ну, ну, видимо, обработали почву, — не .
то шутливо, не то все еще в сердцах сказал пред-
седатель колхоза, — провели культивацию...
«А ведь выколотит, докажет, застаЬит зало-
жить школу», — с невольной завистью думала
Надежда Ипполитовна.
Да, Кравцова закладывает школы. Что-то
вложила она свое в молодые души, Когда была
секретарем обкома комсомола, а потом учи-
тельницей.
£6
Конечно, не сидела сложа руки и Надежда
Ипполитовна. Немало сменила должностей. Но
все они были больше похожи на какое-то по-
четное представительство. У нее всегда были
под руками расторопные помощники, кото-
рые умудрялись не только точно выполнять ее
указания, но и предвосхищать их. Вот и сейчас
руководит она областным обществом «Знание»,
старается изжить формализм, избавиться
от случайных, непрофессиональных лекторов.
Но, честно говоря, философский и эстетиче-
ский уровень лекций выверяют за нее другие.
И Надежду Ипполитовну вполне устраивает
это. Ни разу в жизни не захватило ее цели-
ком ни одно дело. В конце концов, у нее нет
никакой профессии. Училась когда-то в эко-
номическом институте, ушла с третьего
курса.
Бывало, что Надежду Ипполитовну увлекала
та или другая кампания, допустим, смотр ху-
дожественной самодеятельности. В такие ми-
нуты она вызывала в людях искреннее восхи-
щение. Но проходила волна, и потухала
Надежда Ипполитовна, опять представительст-
вовала на собраниях, слетах, где никакого кон-
кретного дела у нее не было. И вот жди, когда
подарит судьба случай, чтобы снова вспыхнуть,
показать, на что ты способна.
Вечером, когда Светлана была уже в по-
стели, Надежда Ипполитовна опять попыталась
завести разговор.
— Не слишком ли накладно для колхозов
строить за свой счет школы?
Светлана не ответила, опять метнув в сто-
рону Надежды Ипполитовны затравленный
взгляд.
— Ведь я с вами о деле...
— А я вот думаю... почему мы оказа-
лись опять вместе в этой... — Светлана не
договорила, тоскливо оглядывая номер гости-
ницы. — Ведь и вы и я могли переночевать
у друзей.
— Мы, бабы, не рассудка слушаемся,
что-то, значит, бродит такое в потемках наших
душ, толкает на эту встречу, — сказала На-
дежда Ипполитовна, распуская прическу на
ночь. Закусив Шпильку, помолчала. — Доко-
нать нам друг друга хочется — вот в чем
секрет.
— Не знаю, не знаю! — ответила Светлана,
неподвижно глядя в потолок. — Иногда мне хо-
телось прийти к вам. как однажды пришли вы
ко мне, и попросить чашку чаю.
— И что же не пришли, боялись, что яду
насыплю?
—- Возможно, приду.
— Скажите честно... вы все еще любите
его?
Светлана приподнялась, чтобы внимательно
всмотреться в Надежду Ипполитовну, потом
медленно улеглась, словно боялась разбить го-
лову, спросила, в свою очередь:
— А вы его любите?
— Как по-вашему?
— По-моему, вы его никогда не любили.
Вы только всегда очень хотели его любить.
Это огромная разница.
И так укололо сердце Надежды Ипполи-
товны, что она даже руку приложила к груди.
«Это же сущая правда. И все-таки как она
смеет?»
А Светлана между тем продолжала, глядя
в потолок:
— В этом, конечно, ваше несчастье. Не
знаю, в чем причины. Боюсь сказать обидное...
Не скрою, порой мне хотелось думать о вас,
как о пустой, пресыщенной барыньке. Но, на-
верное, это не так. По-моему, вы свою жизнь
до сегодняшнего дня прожили как человек не-
использованных возможностей. Незаурядных
возможностей. Вы похожи на снаряд, у кото-
рого нет детонатора. Заряд есть, все честь по
чести, а вот запала...
— Пояснее нельзя?
— Ну как еще яснее? Не знаю, почему
такое порой происходит с людьми, которым
бог, кажется, немало дал... Наверное, какой-
то обидный изъян в душе. Самовлюбленность,
что ли, наивное представление, что все, все
само придет, без всяких усилий. У таких лю-
дей нет желания активно проявлять себя в
жизни: и так, мол, все хорошо. Жирок пре-
краснодушия, какого-то невольного иждивен-
чества...
— Хватит, — скорее попросила, чем обор-
вала Надежда Ипполитовна.
«Снаряд без детонатора. Жирок прекрасно-
душия, невольного иждивенчества...» Сколько
раз возвращалась Надежда Ипполитовна к этим
словам Светланы.
«А я вот возьму и взорвусь. Уеду куда-ни-
будь в Мурманск, на Игарку, к черту на ку-
лички» .
Однажды до того себя взвинтила, что при-
нялась собирать чемоданы. Упаковала все не-
обходимое, села сочинять письмо мужу. По-
рвала один листок, второй, наконец сказала
себе: «Все это слова, слова, слова...» Раскры-
ла один из чемоданов, долго сидела над ним,
снова закрыла. «Нет, черт бы вас побрал, бу-
дут и дела! Будут!»
Сначала решила уехать в Москву к роди-
телям. Отец ее когда-то был видным полярным
летчиком, вот почему ей пришла мысль ‘ о да-
леком Севере, как о верном прибежище. Схва-
тила карандаш, написала: «Анатолий, я ушла
навсегда».
Через час она уже сидела в купе поезда,
уходящего в Москву. Кроме нее, здесь был
еще седой франтоватый мужчина с брюшком,
колыхавшимся под пижамой в такт перестукам
колес вагона. Представился Семеном Иванови-
чем, инженером-химиком, проживающим в Мо-
скве. Он был очень деликатным, этот Семен
Иванович: и покашливал деликатно, и разговор
завязывал деликатно, но с такой настойчиво-
стью, что Надежда Ипполитовна зубы стиски-
вала от досады и невыносимого раздражения.
«Я очень люблю открывать для себя людей,
"Пусть на час, на одно мгновение, но это всегда
как подарок судьбы... Может, скажете, куда
вы едете? В Москву или еще дальше?»
Надежда Ипполитовна повернулась к де-
ликатнейшему Семену Ивановичу, мгно-
вение изучала его тяжелым, ненавидящим
взглядом.
— Хорошо, скажу. Еду дальше, чем в Мо-
скву. Причем на похороны...
Семен Иванович смутился.
— Извините. Умоляю вас, извините.
Осторожно, почти на цыпочках, вышел из
купе. С минуту Надежда Ипполитовна с нена-
вистью смотрела на дверь: только бы не вер-
нулся сосед, ну хотя бы на полчаса оставил
ее в покое.
Бегут, бегут березки мимо поезда, словно
от нее убегают, испуганные, туда, в сторону
древнего города, который она покидает на-
всегда. А навсегда ли? Не вернется ли завтра
же из Москвы или даже сегодняшним вечерним
поездом?
И действительно, села Надежда Ипполи-
товна в обратный поезд и поехала домой, даже
не позвонив родителям. Постучала в дверь
квартиры глубокой ночью.
Соколов еще не спал. Открыл дверь жене
с таким видом, будто нисколько не сомневался,
что она вернется.
— Ну, здравствуй, беглянка, — попытался
шутить он.
— К черту твои шутки! — закричала На-
дежда Ипполитовна. — Ты слишком легко хо-
тел от меня отделаться! Не тронь чемодан, я
сама...
Анатолий Петрович сел на стул, долго раз-
минал сигарету.
— Ты хочешь, чтобы в судьбе твоей все
было преподнесено на блюдечке? Нет, уж будь
любезен пройти через все чистилища!
Надежда Ипполитовна приподняла один из
чемоданов, соображая, куда бы его поставить,
бросила па пол, прямо посреди комнаты.
6Т

— Я не хочу упиваться гордостью, что па-
тла силы, как это говорят, порвать семейные
узы. Я хочу упиваться сочувствием самых
отпетых мещан! Смотрите, ее покинул муж.
Ах, какая она несчастная!
— Не клевещи на себя, — сказал Анатолий
Петрович, глядя в пол, так и не закурив сига-
рету: — Ты сама не знаешь, чего хочешь...
— Ну так поясни!
Соколов поднял измученное лицо.
— Если бы я мог.
— А что ты можешь? Хотя бы один раз
назвал меня последним словом, дал пощечину!
— Чего не могу, того не могу.
Соколов бросил размятую сигарету на стол,
откинулся на спинку стула, сцепив на затылке
руки. Смотрел на жену, а неподвижный взгляд
обращен в себя. Ну как ему винить ее? Ко-
нечно же, ей необходимо что-то неизмеримо
большее, чем жизнь под общей крышей, чем
терпимость друг к другу. Она понимает, на-
сколько постыдно им идти по тонкому льду
внешней благопристойности. Так почему же они
до сих пор идут по этому льду? Куда он ее
ведет, на какую дорогу? А где ее дорога?
Да ведь, наверное, давно нашла бы, если
бы не вел ее за руку, как слепую. Как знать,
что обнаружилось бы в ней, если бы она из-
бавилась от его многолетней какой-то неволь-
ной опеки.
Сколько раз Соколов постигал все это рас-
судком. А вот есть что-то еще помимо рас-
судка. Жалость есть, чувство вины. Ну а в чем
он все-таки виноват перед нею? Не слишком
ли он много кается в последнее время? Не чу-
жие ли грехи взваливает иа себя?
Соколов наконец разомкнул на затылке
онемевшие руки.
— Сядь, Надежда!—почти приказал он.—
Сядь. И постарайся предъявить самый высокий
счет моей совести. Я постараюсь во всем разо-
браться...
— Мне ясно одно. Ты должен был уйти
тогда, когда надо было уйти. Даже если она...
отвернулась от тебя — ты должен был уйти,
потому что любишь ее. Не обязательно к ней.
От меня должен был уйти.
Надежда Ипполитовна вдруг крепко при-
жала кулачки ко рту, испугавшись, что сказала
слишком много такого, в чем пуще всего боя-
лась признаться даже самой себе.
— Нет, постой, уж больно старательно я
расчищаю тебе путь. А ты сам, сам потрудись
поворочать камни...
— Хорошо, поворочаю.
— Да так, чтобы кровавым потом умыться!
Ты думаешь, я легко- тебе дам развод? Нет
уж... сначала помучаюсь вместе с тобой...
Л Кравцову изведу так, что от нее останутся
одни уголечки. Не веришь? Все еще надеешься
на мое благородство?
— Надеюсь. Ну а если все будет иначе...
то именно этим ты и поможешь мне расчистить
путь. Именно этим! — подчеркнул Соколов,
глядя на ошеломленную жену с горестным
сочувствием. — Я буду жить пока на даче.
Порог этого дома переступить я уже не
смогу...
Надежда Ипполитовна сделала беспомощное
движение рукой;
— Подожди, Анатолий... Мне как-то не ве-
рится. У меня ощущение, будто все это ка-
кая-то игра... А жизнь... настоящая жизнь
где-то за сценой.
— Дорого нам обходится твоя игра. Начи-
най все-таки жить, Надежда.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Тамара лежала на земле и наблюдала, как
верхушки сосен сметают облака с неба. Мерно
и упруго раскачиваются хлесткие литые ство-
лы. Такие сосны называют мачтовыми. Тамаре
кажется, что если она еще чуть-чуть острее
настроит свой слух и зрение, то почувствует,
как плывет земля по своему извечному, таин-
ственному пути, оснащенная вот этими мачто-
выми соснами. Удивительное состояние. Та-
мара никогда еще не переживала ничего
подобного.
Странно, там, вверху, где так размашисто
качаются верхушки сосен, гуляет ветер, а
внизу тишина. И какая тишина! Когда слу-
шаешь ее, невольно представляется веч-
ность. И не просто сосновым духом перепол-
нено все вокруг, а чем-то таким, что застав-
ляет думать о чистоте, искренности, естест-
венности.
До чего ж доверителен шум сосен: перво-
зданная природа один на один с человеком ве-
дет свою удивительную проповедь. Надо по-
нять эту проповедь, надо принять ее открытой
душой верующего. А что значит в данном слу-
чае быть верующим? Это значит быть естест-
венным, помнить, что ты сын природы и вся-
кое насилие над естественностью должен счи-
тать великим грехом. Рыба должна жить
в воде. Человек должен дышать воздухом, где
нет отравы не только химической, биологиче-
ской, но и нравственной. И если ты поды-
шишь сосновым воздухом — ты еще не ис-
целишься... Природа, сосны только тогда
помогут, когда ты поймешь, в силу чего ты
назван человеком — сыном природы, самым
€8
младшим сыном и самым гениальным ее
творением.
Тамара не может оторвать взгляда от вер-
хушек сосен. Когда смотришь на них лежа,
они кажутся еще дальше от земли, будто и
вправду сметают с неба тучи. Да и только ли
с неба...
Как хорошо, что она предпочла дому отдыха
в Рузе вот этот сосновый бор в Мещере. Рядом
Браташ... Он уже неделю жил здесь один и
работал над романом.
Густеют сумерки. Наседают комары: видно,
уже не действут мазь. Евгений колдует у ко-
стра, обещает такую уху, что и не снилась.
Как у него ловко все получается. Действи-
тельно, человек в своей стихии. Здесь он ка-
кой-то особенный. Тамара ни разу не видела
его таким естественным среди этих вот сосен,
у таинственного озера и еще более таинст-
венной избушки. Зачем он забрался в эти
дебри?
И ночная Мещера как бы внушала: дебри,
дебри, дебри. Что-то время от времени тяжело,
глыбисто, бултыхалось в озере. Красный от-
блеск огня кроваво струился в нем. И за той
гранью, где исчезал красный отблеск, уже ни-
чего не виделось. Но веяло с озера прохладой,
настоем мха, хвои. И было жутко представить
Тамаре, что она плывет в этой воде, где так
угрожающе, настороженно бултыхалась какая-
то огромная рыбища.
Мещерская ночь становилась все дремучее,
загадочнее. На луну опять набежали тучи.
Кровожаднее становился гнус. Трещали сучья
от бега лосей. Спасались не от волка, нет, спа-
сались от гнуса. Даже дикие кабаны, жалобно
повизгивая, отчаянно чесались о коряги. Вы-
биралось зверье из непролазных уремов
на прогалины, на взлобки, где гулял спа-
сительный ветер. К людям бы подойти, вон
они у костра огнем и дымом спасаются от
гнуса.
— А где ты здесь пишешь? В избушке?
При лампе? Я хочу хоть одну ночь там, в из-
бушке...
— Я тоже...
— Как же ты здесь один? Жутко, навер-
ное. И неужели смерть Буянова пишешь?
— Пытаюсь. Кстати, дня через два уеду
на дачу, где все это случилось. Мне надо все
это увидеть, представить... Я должен сначала
все, все понять, как было.
— А как же я?
— Поживешь у Ганиных, здесь недалеко...
— Я так и знала, что буду мешать..
— Да нет же, нет! Ну как ты можешь ме-
шать?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Через неделю Браташ и Тамара перебра-
лись в дом Дениса Ганина.
— Вот здесь ты меня и жди. Дня через
три вернусь, — попросил Браташ.
— Значит... к Буянову,—тихо сказала
Тамара. — Что ж, я тебя понимаю. Есть вещи,
которые откладывать просто опасно... исчез-
нуть может...
— Хорошо, что ты понимаешь.
— Каким же ты его напишешь? Я же пом-
ню твои глаза, когда Буянов так беспощадно
загубил наш спектакль.
— Мстительность для нас с тобой — глу-
хота и слепота... И потом не только Буянова я
пишу. Но мне надо знать доподлинно все, все.
как было с Буяновым’ в последние часы его
жизни.
Как было при встрече с Кравцовой
Буянов медленно встал навстречу Крав-
цовой. Что-то испугало в облике секретаря
обкома Кравцову. «Да он же совершенно
больной».
— Проходи, что же ты... будто повернуть
хочешь, удрать от меня. Садись вот сюда,
в кресло.
Светлана молча села, не зная, для чего по-
звал ее Буянов. Наверное, речь пойдет о мо-
лодежи, о том, что есть и такие, кто разуве-
рился в подвиге области, уходят в город. Ви-
новата ли она, секретарь обкома комсомола,
в этом? Да, виновата... Что собирается пред-
принять? Нет у нее четкой программы. Из всех
достойных выходов есть один — сказать моло-
дежи правду: область взяла на свои плечи не-
померно тяжелую ношу, не рассчитали силы.
Но это нисколько не умаляет подвига моло-
дежи. Надо чем-то сбить волну невольного
скепсиса, уныния.
Светлана вдруг поймала себя на том, что и
сама чувствует непомерную усталость, уныние.
Мысленно махнула рукой. Пусть будет что
будет. Если Буянов начнет разнос — она вы-
слушает, пойдет домой, поплачет... Это чисто
женское желание выплакаться донимает ее уже
несколько дней. Не дай бог расплакаться здесь,
если Буянов начнет разнос...
Но Илларион Степанович слабо улыбнулся,
чуть развел руками и тихо сказал:
— Подвел я тебя, Светлана Николаевна.
Многих чудесных людей жутко, преступно
подвел...
Светлана изумленно вскинула голову:
— Я вас... не понимаю, Илларион Степа-
нович...
69
— Не так просто это понять. Чаю хо-
чешь? — Илларион Степанович нажал кнопку,
вошла секретарша. — Принесите нам чайку,
пожалуйста.
Светлана долго не притрагивалась к своему
стакану.
— Что же ты? Или не любишь чай? А у
меня северная привычка еще с детства. На
Ладоге у нас великие чаехлебы... Так вот слу-
шай. Когда началась эпопея с нашими тремя
планами... — Буянов долго смотрел в окно, как
бы припоминая, с чего все-таки это нача-
лось, — ответственный товарищ... очень ответ-
ственный, сказал мне... да вырастите дополни-
тельно на каждый гектар по две курицы — кот
вам н три плана. Куриный полет. А я воспри-
нимал его как орлиный размах крыльев. Хотя
вот клянусь тебе... подумал... не слишком ли
по-петушиному кукарекал ответственный то-
варищ?
Такая неожиданная тема разговора смутила
Светлану. Она не знала, как ей себя вести.
— Наверное, удивляешься? Что происходит
с Буяновым?
— Признаться, это действительно так.
Буянов оставил реплику Светланы без вни-
мания. Было похоже, что его меньше всего за-
нимало, какое впечатление он производит на
Кравцову. Ему надо было выговориться.
— А было же, Светлана Николаевна, и
по-другому. Те же мысли о двух дополнитель-
ных курицах высказал этот ответственный то-
варищ первому секретарю одной приволжской
области. Причем выбрал область вполне ра-
зумно, прекрасные условия для животновод-
ства. И секретарь той области, скажу тебе,
с судьбой еще посложней, чем у меня. А как
он себя повел? Знаешь как? Говорят, прити-
снул ответственного товарища в угол и спро-
сил: вы что, разыграть меня решили? А когда
убедился, что это далеко не розыгрыш, нахму-
рился да и сказал: «Дорого вам обойдутся эти
курочки, нет уж, поищите кого-нибудь другого,
а я пока еще при своем уме. И сколько хватит
его... буду доказывать всю абсурдность вашей
затеи!»
— Ну и как, доказывал?
f— Еще как доказывал! Может, потому и
усидел в первых секретарях. Когда дошло до
Главного, тот было занес на него свою длань,
хотел ударить. Да вот нашлись у волжско-
го моего коллеги очень могущественные за-
щитники. Но будь тот секретарь мямлей, не
пойди с открытым забралом против абсур-
да — глядишь, заведовал бы нынче каким-
нибудь...
Буянов стиснул голову ладонями, облоко-
тившись на стол.
— Завтра в час дпя... вот в этом кабине-
те... я буду освобожден... от должности первого
секретаря обкома. И как знать... не станет ли
вопрос о моей партийности. На месте того са-
мого... моего волжского коллеги я поставил бы
и такой вопрос...
Светлана медленно поднесла руку ко рту,
словно бы удерживая невольное восклицание:
«Как? Не может этого быть! Я не могу в это
поверить!..»
— Что, не веришь? — ответил на ее без-
молвный вопрос Илларион Степанович. — Как
говорят, невероятно, но факт... Так вот, про-
щай, Светлана Николаевна. Любил я тебя, как
истинного комсомольского вожака, за живую
душу. Будет трудно тебе удержать твою ком-
сомолию на прежнем накале, на прежнем раз-
беге. Но постарайся сделать все возможное.
Люблю я эту молодую армию. Поверишь, пла-
кать хочется, так люблю... И второй совет...
Уловив в Кравцовой невольный жест нео-
сознанного протеста, Илларион Степанович на-
валился на стол, дотянулся до ее руки.
— Посиди спокойно. Выслушай...
— Но ведь вы... будто... завещание...
— Может, может, и завещание... Завтра...
я могу стать... просто пенсионером... Врачи до-
статочно нашли во мне всяких хвороб, чтобы
дать черт-те знает какую категорию инвалид-
ности. До сих пор я... духом своим... одолевал
хворобы эти. А завтра... Завтра уже не хва-
тит этого духа.
В кабинет вошел Соколов.
— Анатолий Петрович, ты можешь еще на
пять минут оставить нас один на один? Я по-
зову.
Соколов вышел.
— Не успел сказать тебе еще кое-что... Не
мое, правда, дело. Но ты, Светлана, для меня
как дочь. Скажи откровенно, не можешь от-
сечь этого человека от сердца?
Светлана медленно подняла глаза на Буя-
нова. Было в них столько мученического, поч-
ти панического, что Буянов вздохнул и
сказал:
— Понимаю, не можешь. И если не сой-
дешься с ним... останешься, как говорят, в ста-
рых... — не досказал, опять вздохнул, не смея
глянуть на Кравцову. — До чего ж мне жутко
представить твою судьбу именно такой... Со-
старишься, очерствеешь и станешь строгой, а
вернее желчной, раздражительной руководя-
щей дамой. Встречал в своей жизни и таких.
Выбирай любой путь — только не этот. Не хо-
рони себя заживо...
Светлана долго не могла найти нужные сло-
ва. Поразила ее страшная мысль Буянова
70
о черствости желчной руководящей дамы и его
это человеческое: «Не хорони себя заживо».
Наконец осилила спазму, тихо сказала:	1
— Удивляюсь вам... своих бед полно...
— Так твоя судьба... если сложится, как
я сказал... тоже беда моя. Не хочется мне...
так сказать, закругляться с этой мыслью. —
Поймав испуганный взгляд Светланы, уточ-
нил: — Закругляться в смысле моей деятель-
ности. Пенсионером-то мало тебе помогу.
Ну, прощай и прости Светлана. Прости и
прощай...
Как было при встрече с Соколовым
Угрюмо и в то же время с блуждающей
виноватой усмешкой разглядывал Буянов сво-
его самого последовательного критика Анато-
лия Петровича Соколова.
— Ну, говори, зачем пожаловал?
— А если на сей раз без дела, Илларион
Степанович?
— Без дела... Тут тоже могут быть свои
причины, причем разные причины...
— Причина одна. Мне больно, и я почти
в смятении...
— Верю. Бессонница, понимаешь, дони-
мает. А вот сейчас глаза слипаются.
— Так поспите, Илларион Степанович.
— Не выйдет. Знаю, только приложу к по-
душке ухо... сон как рукой снимет. — Буянов
посидел секунду с закрытыми глазами, потом
вдруг широко раскрыл их и спросил в упор,
враждебно: — Что будешь говорить обо мне,
когда смятение твое пройдет? Ведь завтра...
возможно... у меня потребуют партбилет на
стол.
Соколов сразу замкнулся, сказал сухо:
— Тон ваш мешает мне быть откро-
венным.
— А может, ты пришел поглядеть, так ска-
зать, на сдыхающего орла? Или я для тебя
птица совсем другого полета?
— Илларион Степанович, зачем вы так со
мной?
— Прости, Анатолий Петрович, конечно,
ты не из тех, кто добивает лежачих. А между
прочим, ты знаешь, почему я тебя в район
все-таки не отправил?
— Не знаю...
— Я же мог, мог, Соколов, в порошок тебя
стереть, пустить по наклонной... Инструктором
райкома и то еще подумал бы. А вот что-то
подсказало сберечь тебя. Ни много ни мало
преемника выращивал...
— Вы совсем сбиваете меня с толку.
— Э, нет! Тебя не шибко-то с толку со-
бьешь. Потому и выжил ты. Бесстрашие по-
могло. Не наглость, а истинное бесстрашие,
убежденческое... По минам шел, а до цели
двигался, до цели не личной... Если бы карье-
ристское своекорыстие почуял в тебе, было бы
у тебя два пути — холуем моим стать или по
морде за наглость схватить... Так схватить,
что... Но, к счастью, все было иначе. Ну чего
ты молчишь?
— Струсил перед откровенным разгово-
ром... Говорю вам, в смятении я.
— Ну если ты струсил, то позволь уж мне
блеснуть бесстрашием. — Буянов поднес руку
к затылку, яростно потер. — Ты, слава богу,
не научился втягивать голову в плечи, чтобы
сберечь ее. А я втягивал, Анатолий, втягивал
не один раз. И вот... не сберег. Буду распла-
чиваться за это именно головой. И на кой черт
партии голова такая, которая вдруг втянулась
в плечи, как только... две курицы в ее вообра-
жении закружили над ней черными воронами.
Да, да, я не слишком сейчас утешаю себя тем,
что поверил известному тебе лицу: добавьте на
каждый гектар по две курицы — и три плана...
готовы. Я уже тогда знал, что заявление это,
мягко говоря, чересчур оптимистично. Хотелось
верить, что, по крайней мере, Главный выска-
жет аргументы в пользу трех планов куда по-
весомее. И он действительно высказал. Попу-
лярно так растолковывал, ты сам не один раз
слышал, с народными поговорочками. А я... я
глядел ему в рот и, знаешь, прежде всего о чем
думал? В лепешку разобьюсь, а доверие твое
оправдаю! Личную преданность тебе всей своей
жизнью докажу. Батюшки мои, не кому-нибудь,
а лично мне, Буянову, тому самому Буянову,
к которому так пристально и подозрительно
приглядывались, как только он споткнул-
ся, оказывают такое доверие! А вот мысль о
том, смогу ли это доверие оправдать, и не
только перед одрим... моим благодетелем,
а перед всей партией, — это было у меня
на втором плане. Только бы доверили, а
там... там горы сворочу, из шкуры собствен-
ной вывернусь, а сделаю, что на меня воз-
ложено.
— Так ведь доверие и преданность — это
самые главные наши принципы.
— Да, доверие и преданность! И еще от-
ветственность! Бот три кита, на которых все
у нас держится, какие бы там вывихи порой
с Буяновыми не случались. Только йа кой черт
партии угодническая преданность, да еще од-
ному-единственному лицу. Можно и нужно
быть преданным и одному лицу, только не хо-
луйски! Вот, брат, к какому выводу у своей
последней точки я пришел. — Буянов посмот-
71
рел на часы, медленно поднес их к уху. —
А теперь иди. И не гляди на меня так... Все
правильно. Иди. У меня еще много дел, а часы
бегут, проклятые...
После того, как закрылась за Соколовым
гдверь, Буянов долго сидел, уронив голову па
стол. Порой казалось ему, что он засыпает.
Боялся шевельнуться, только бы погрузиться
в сон хоть на минуту.
Появилась секретарша и доложила, что к не-
му хочет войти Аркадий Денисович Ганин.
Буянов тяжело поднял голову, сказал
желчно:
— Скажи-ка ты, через секретаря доклады-
вает. Просите.
Как было при
встрече с Аркадием Денисовичем
Ганиным
— Что, не хватило духу прямо войти? Че-
рез секретаря доложил?
Аркадий Денисович перекосил лицо в горь-
кой гримасе.
— При вашем состоянии...
— Ах, тебе известно мое состояние. А твое
состояние каково? Это тебе известно?
— Кто его знает, — вздохнул Аркадий Де-
нисович и добавил с мрачной шутливостью: —
Что день грядущий мне готовит...
— Партбилет на стол — вот что он тебе
готовит!
— Так ведь и для вас, Илларион Степано-
вич, судя по всему, дело оборачивается...
— Еще как оборачивается! — не дал до-
сказать Буянов. — Тебе даже не снится, как
оно оборачивается. Ну, так зачем пожаловал,
мой верный, преданнейший из самых преданных
ДРУГ?
— Проститься пришел. ’ После бюро бог
знает, как судьба расшвыряет нас. Может, на-
столько чужими станем, что и здороваться не
будет никакой охоты.
— Здороваться действительно не будем, —
загадочно сказал Илларион Степанович. — Ну
а уж коль пришел проститься, присядь.
— Как бы там ни было, Илларион Степано-
вич, а все-таки съели мы вместе не один пуд
соли.
— Ишь как растрогался. А поначалу вроде
бы хамить стал. С такими, как ты, это слу-
чается. Но соли съели много, это верно. Если
бы только не так солоно было нам теперь...
Хорошо, когда истинные друзья вспоминают об
этом после побед, когда вывод напрашивается:
а жизнь прожили не зря...
— Неужели вы можете сказать, что жизнь
прожили зря, несмотря на то, что предстоит
нам завтра?..
» Буянов долго тер. обеими руками затылок:
— Да, задал ты мне вопросик. Сам вот
гадаю... Перечеркнет к чертовой матери все
доброе, что делал в жизни Буянов, или не пе-
речеркнет завтрашний день? Ты-то сам как
о себе думаешь?
— Я куда меньше вас в жизни сделал...
— Неужели и сейчас в тебе подхалим сра-
ботал?
Аркадий Денисович обиженно насупился,
грузно уперся руками в колени, глядя себе
под ноги:
— Подхалим, значит. Все мое доброе
к вам... преданность...
— Во-во! Она самая — распроклятая хо-
луйская преданность... Только что вел о ней
разговор с одним умным человеком.
— Наверное, Соколова так высоко вели-
чаете?
— Именно его. Никак не могу в толк
взять: почему я терпел и его и тебя? Где ло-
гика? Или во мне сидят друг к другу спиной
два Буянова? Одному Соколова подай, дру-
гому, видите ли, Аркадия Ганина...
— Я лучше пойду, — сказал Аркадий
Денисович, приподнимаясь. — Не до этого
мне...
— Нет уж, коль заявился, выслушай!
Аркадий Денисович все же встал. Он ожи-
дал, что Буянов накричит, оскорбит его, тогда
можно будет и хлопнуть на прощанье дверью.
Все, все вложить в этот оглушительный удар
дверью — перенесенные обиды, унижения. Но
Илларион Степанович неожиданно сказал сов-
сем тихо и даже просительно:
— Сядь, Аркадий, сядь. Мне есть что и
тебе посоветовать на прощание. Так вот слу-
шай. Ты еще сравнительно молодой и не так
потрепан жизнью, как я. Завтра и тебе пред-
стоит великая встряска. Много пыли из тебя
вытрясут. Очень много. Так вот, сохрани то,
что есть в тебе, кроме пыли. Есть же у тебя
кое-что и от твоего бати. Как дите, уткнись-
ему в грудь и выслушай все, что он скажет те-
бе, даже самое горькое...
— Уж он действительно выскажет...
— Дело не только в том, чтоб тебе с поль-
зой дальше жизнь прожить, встать на ноги...
Отца пощадить тебе надо, не приблизить ему
преждевременную кончину. Такие люди, как
он, потрясения переживают тяжко. Да, кста-
ти. — Буянов с особенной силой нажал кнопку,
приказал секретарю: — До пяти часов соеди-
ните меня по телефону с Денисом Денисовичем
Ганиным, с Надеждой Калинкиной и, что осо-
72
бенно важно, с Дарьей Николаевной Комарко-
вой. Из-под земли достаньте, а чтоб на про-
воде были...
Когда секретарша ушла. Буянов резко на-
клонился к Аркадию Денисовичу:
— Так вот мой наказ: носа не вешать — и
все, все с нулевой отметки и совсем на новых
началах... На каких? Если не завтра на бюро,
то постепенно поймешь. И не дай бог утонуть
в рюмке. Знаю, за тобой эта склонность
водится. А сейчас прощай. Не поминай
лихом.
— Вы так говорите, как будто...
— Ты главное, главное запомни. О бате
думай день и ночь. А что под спудом чудится
в речах моих — это дело второе... Прощай.
У меня еще много дел.
Медленно уходил Аркадий Денисович из
кабинета. У двери остановился, какое-то время
смотрел испуганно на Буянова, словно лишь
сейчас постигнув до конца и его и свою драму.
Вдруг заплакал.
— Ну вот тебе, — растерянно развел ру-
ками Илларион Степанович.
Налил из графина в стакан воды, подошел
к [Аркадию Денисовичу. Тот принял стакан,
залпом выпил воду. Буянов обнял его, чмок-
нул в небритую щеку.
— Держись, Аркадий! За ошибки и про-
ступки надо отвечать сполна. Ты еще сможешь
встать на ноги. Здоровье-то как у быка. От па-
паши это у тебя, от богатырского племени. Ну,
иди, иди, брат. Прощай.
i
। Со многими людьми успел в тот день пере-
говорить Буянов. И все запомнили его слова,
которые он чаще всего произносил: «Прощай
и прости». Эти слова он написал и в коротком
письме, адресованном Комарковой. «Очень
жалею, дорогая Дарья Николаевна, что не
нашли тебя, не смог поговорить хотя бы по
телефону. А было что сказать. Было. Про-
щай и прости. Прости и прощай. Любил тебя,
как мать и как сестру родную. Илларион
Буянов».
В семь часов вечера Буянов вызвал ма-
шину, чтобы уехать на дачу. Попросил шофера
повозить по городу, по заводским районам.
К даче подъехали в сумерках.
— Ну, Силантьич, прощай, — сказал Буя-
нов, обнимая шофера. — Это я так, не удив-
ляйся. Много, брат, мы с тобой дорог изъез-
дили. Поди, земной шарик опоясать можно...
— Наверное, так, Илларион Степанович.
Завтра когда приезжать за вами?
— Тебе скажут... Ну, прощай еще раз.
Как было при прощании
с женой и внуком
Клавдия Сергеевна взяла на руки внука,
разглядывая мужа как бы из-за плечика ре-
бенка. Ей надо было рассмотреть в нем все до
последней черточки, чтобы понять, как к не-
му подступиться. О том, что должно было
произойти завтра на бюро обкома, она уже
знала.
Тимоха потянулся к деду; подхватив вну-
ка, Буянов качнул его в воздухе, крепко
прижал.
— Тебе нельзя резких движений. Врачи
сказали, что давление у тебя катастрофиче-
ское. — Губы у Клавдии Сергеевны дрогнули,
повлажнели глаза. — Лучше бы всего тебе лечь
завтра в больницу. А бюро пусть идет без те-
бя. Пусть говорят там, что хотят, коль уж не
угодил...
Илларион Степанович чмокнул внука в ще-
ку, ткнул пальцем ему в животик:
— Ужинал?
— Ужинал.
— Все съел?
— Компоту хотел. Бабушка говорит, нель-
зя на ночь.
— Ну что поделаешь, если с тобой иногда
случаются по ночам конфузы... С компотом
придется потерпеть. — Илларион Степанович
еще раз крепко притиснул к себе внука. —
Эх, жаль, Тимоха, на Ладоге мы с тобой не
побывали...
Клавдия Сергеевна кинула подозрительный
взгляд на мужа, приняла у него внука, опу-
стила на пол.
— Сегодня я всю ночь буду прикладывать
мокрое полотенце к твоей голове, и ты вы-
спишься.
Илларион Степанович обнял жену, прижи-
мая ее седую голову к груди.
— А вот это уж лишнее, Клава. Совсем
лишнее. Так и подавно я не усну. А знаешь,
на меня напало какое-то удивительное спо-
койствие. Вот пойду, посижу на Старице... —
многозначительно поднял палец. — Вечность
послушаю. Наберусь у природы спокой-
ствия и уйду на пенсию. Ничего, найду и в
таком положении какое-нибудь достойное
дело...
Клавдия Сергеевна облегченно передох-
нула: уж очень искренне прозвучали слова
мужа. Илларион Степанович сам удивлялся
своему притворству: и откуда силы взялись?
Нет-нет, он ничего не отменит, приговор со-
стоялся, и он сам приведет его в исполнение.
Как? Вот это мучило его больше всего. Изум-
лялся тому, что ищет способ расквитаться
73
с жизнью хотя и лихорадочно, однако без смя-
тения. Одно приводило его в отчаяние: что
будет с его Клавой, как перенесет она горе,
не загубит ли он и ее? А сыновья, снохи,
внук...
Но почему он именно так решил? Почему
даже сознание того, как страшно трудно будет
Клавдии, не останавливает его? Думал ли он
раньше, что к такому решению можно прийти
безоговорочно, несмотря ни на что...
— Да, где сейчас Николай и Сережа? Пи-
сем нет от них?
— Николай с Катей, кажется, в Крым со-
бирались. А Сережа писал, что на охоту хо-
чет к нам приехать. Если б не больница... по-
бродил бы с ним по озерам с ружьишком.
— Сколько им сюда добираться? Если до
Москвы на самолете часа по два, ну и тут
часа три...
Клавдия Сергеевна медленно положила ру-
ки на плечи мужа.
— Ты о чем?
г— Но ты же в больницу хочешь меня
упечь... А мне бы с ними... тут вот, на даче...
в эти веселые денечки... В шахматы с Сере-
жей срезался бы. Мне и надо дня два-три, не
больше, чтоб прийти в себя.
Клавдия Сергеевна отпускает на какое-то
время от себя тревогу, словно вкрадчивую ди-
кую кошку, которую все время держала на при-
вязи. Конечно же, Илларион взял себя в руки. Он
всегда умел брать себя в руки в самое трудное
время. Был бы это единственный случай в его
жизни. Такое доводилось переживать — жутко
вспомнить. И всегда, чем труднее ему, тем вы-
держаннее был, предупредительнее, старался
не взрываться, мало того, шутил, хорохорился.
Так должно быть и на этот раз...
— Я завтра напишу Сереже, чтобы при-
ехал, — пообещала она. — Хорошо бы и Колю.
Но если у него путевка в Крым...
'— А что, Клава, хорошие парни повыра-
стали. Один — офицер, второй — врач. Ей-богу,
тут и умереть не страшно. Фамилию-то прод-
лил... Вот он, Тимоха Буянов. Ну, будешь
буянить, Тимоха Буянов? — Илларион Степа-
нович посадил на колени внука. — Дед твой
много набуянил в жизни...
•— Ты уж завтра не шибко там... на бюро...
не буянь, — настороженно увещевала Клавдия
Сергеевна, хлопоча у стола. — Не распались!
Тебе при твоем давлении...
— Давление... — Илларион Степанович хо-
тел было намазать масло на хлеб, отложил
нож. — Давление... — Потер затылок. — Да,
скверная штучка — это дурацкое давление за-
ядлого гипертоника. Тут не шибко-то с ружь-
ишком по озерам нашагаешься...
74
Говорит Илларион Степанович об одном, а
думает совсем о другом. И Клавдия Сергеевна
чутко улавливает это.
— Потому и надо лечь в больницу.
— Да, да, Клава, да, в больницу.
Клавдия Сергеевна поймала странную ус-
мешку на лице мужа, тихо -спросила:
— Что это ты все мажешь да мажешь хлеб
маслом? Есть когда будешь?
— Есть? А ну давай, Тимоха, на соревно-
вание. Только на компот не нажимай, а то
опять конфуз случится.
Тимоха вздохнул удрученно, отодвинул от
себя стакан с компотом.
— Деда, а мы завтра поедем на Старицу
рыбачить?
Бог ты мой! И зачем ты, Тимоха, задал этот
вопрос? Ну почему, почему бы завтра после
бюро... пусть даже если оно будет страшно
трудным... не поехать с Тммохой на Старицу
рыбачить?
Завтра пошлют телеграммы сыновьям, сно-
хам...
Илларион Степанович изо всех сил изобра-
жает, что ест с отменным аппетитом. А жена
чувствует, как лихорадочно работает его
мысль. Наверное, обдумывает, как будет вести
завтра себя на бюро. Ничего, достойно будет
себя вести.
— Сейчас спать, спать, Илларион. Люми-
нал, думаю, он тебе не поможет. Лучше просто
холодное полотенце на голову...
— Да, да, люминал не надо, — к удивле-
нию Клавдии Сергеевны, охотно соглашается
муж. — Хватит.
— Я спрятала...
— Ну и хорошо, Клава. Отлично. Обойдем-
ся без люминала. Только на воздух я все-таки
выйду. Тут вот на бережку', между сосен. Сама
понимаешь, лучше уж... среди сосен походить,
чем ворочаться на постели.
— Я Тимоху уложу и тоже выйду.
— Нет, ты спи. Спи, Клава. Мне надо
побыть одному. Совсем одному. Ну что ты...
не знаешь меня? Сколько раз тучи над го-
ловой нависали... Поверь, я, как никогда,
спокоен.
Клавдия Сергеевна выверила каждое слово,
каждую интонацию мужа и облегченно пере-
дохнула.
— Ну иди, иди. Все обойдется. Иди по-
ходи. Только не очень долго...
Крухо идет спуск к Старице. Буянов при-
останавливается. Натужно бьется сердце. Если
и при спуске оно так беснуется, то что будет
при подъеме? Спускаться он будет медленно,
очень медленно... А вот подниматься... Еще
шаг вниз. Тут вот должна быть довольно про-
топтанная дорожка.
Буянов больно зашиб ногу, присел на ка-
мень, оглядел звездное небо. Сколько их, звезд
этих. И каждая — солнце. Какая же ты мелкая
песчинка, человек, в этом огромном мире. И как
все-таки устроен. Песчинка-то песчинка, а вон
сколько взглядом охватывает. Звезда за мил-
лиарды километров, а человек взглядом до-
стает и до нее.
И вот взгляд потухает. И тогда нет чело-
века.
К черту! Хватит рассусоливать. Если ре-
шил — то действуй! Действуй, душа твоя ока-
янная!
Вдруг припомнилось, как вел на расстрел
бандитов, изнасиловавших девочку, почти ре-
бенка. Бандиты шли метрах в десяти. Один —
совсем еще молодой — сморкался, плакал.
Второй отчаянно матерился, грозил кулаком
Ларе Буянову;
— Поведут и тебя, сука, как ты ведешь
нас! Ну, на, гад, стреляй!
— Иди, иди! — приказывал ему Лара Буя-
нов. — Я из тебя за дите это... жилы вытащил
бы! Скотина! Зверь! Не хочу тут падалью твоей
красоту такую пакостить. Шлепну вон в тех
камнях!
Далеко еще было до камней. Брели, споты-
каясь, бандиты.
— Может, отпустишь? — оборачивал мок-
рое лицо парень. Плаксиво просил: — Отпусти,
родимый!
— Волк тебе родимый! С дитем, гад, ты
что сделал? Сельсовет кто поджигал? Теперь
пузыри пускаешь? Не разжалобишь, тварь ты
последняя!
Бредут приговоренные. Прощаются с жиз-
нью. Тот, второй, матерый, вдыхал воздух глу-
боко, будто старался унести его с собою еще
иа сто лет после смерти.
Илларион Степанович и сам сейчас вдохнул
воздуху как можно больше, точно так же, как
тот... приговоренный к смерти. Представил, что
ведет сам себя на расстрел. Вернее, он, Илла-
рион Степанович, идет умирать, а позади под-
талкивает его винтовкой беспощадный, неустра-
шимый Лара Буянов:
«Иди, иди!»
А вот что сказать еще — не знает Лара
Буянов. Не бандит же перед ним. А кто же?
Предатель? Нет. Так почему же он ведет его
на расстрел?..
«Ох и фантазер! Видал, что в башке сума-
сшедшей вообразил? Сам себя ведет*на рас-
стрел. Артист, и только. Не можешь не покра-
соваться собою даже в такую минуту. И ни
черта ты с собою не сделаешь. Так, разыгры-
ваешь спектакль черт-те знает зачем и для ко-
го. Спектакль?!»
Опять всплыли в памяти те двое. Камни
почти рядом. Плаксивый еще на что-то на-
деется. Скорее всего, сейчас побежит. И дейст-
вительно, закричал плаксивый: «А-а-а!» — и
побежал. Вскинул Лара Буянов винтовку, гря-
нул выстрел, и уткнулся плаксивый лицом
в камни. А матерый вдруг повернулся, широко
расставил ноги. Красивый мужик. Чуб смоля-
ной на лоб падает, черные глаза огнем горят,
зубы белые оскалил. Разорвал рубашку на
груди:
— Ну, бей, гад!
— Повернись спиной!
— Не повернусь. Бей в лицо!
— Именем революции!..
И грянул второй выстрел. Зашатался мате-
рый, на колени упал, потом опрокинулся навз-
ничь.
В боях Лара убивал. А вот так, чтоб в упор,
по приказу привести приговор в исполнение —
это было впервые.
А потом припомнились другие. Их тоже бы-
ло двое. Буянов уже не чоновец, а работник
госбезопасности. Как же тут получилось?
Медленно нащупывает Илларион Степано-
вич тропинку. Вот она и Старица. Дохнуло
влажной прохладой, донесся до слуха далекий
всплеск рыбины.
Буянов присел у воды на край вытащенной
на берег лодки. Как получилось, что обвели его
вокруг пальца тогда те двое? Уверяли, что их
запутали в сети опытные контрреволюционеры,
что они ненавидят их пуще всего на свете и
готовы помочь ликвидировать шайку. Только
бы поверили им!
Но разве не случалось такое? Бывший враг
вдруг становился опытным и надежным союз-
ником. Не исключено, что и здесь тот самый
случай.
Разработал Буянов с задержанными слож-
нейшую операцию, подключил к ней своих по-
мощников. Был в этой операции немалый риск.
Без полного доверия, без того, чтоб не упу-
стить из виду на несколько часов задержан-
ных, операция не могла состояться.
И махнул рукой Буянов. Поверил. Но двух
часов хватило матерым волкам, чтоб не только
уйти, предупредить своих о провале, но и
убить лучшего друга Буянова — Серегу Стре-
льцова.
Это было первым потрясением для Буянова.
Даже слег в горячке.
Да, оттуда все началось. Кончилась хотя и
тревожная, но светлая пора в его жизни. На-
чались тучи."
75
Илларион Степанович посмотрел в сторону
дачи. Из-за черной стены сосняка выкатыва-
лась багровая луна...
Что она ему напоминает, эта луна? Ах, да,
сидел однажды в доме Комарковой... Увиде-
лись в воображении два желтых окошечка,
когда подъезжал к заснеженной избе Дарьи
Николаевны. Овраг за избой. За снежным вы-
соким валом курится пар от незамерзающего
ключа.
И вот тогда из-за высокого снежного вала и
начала подниматься точно такая же багровая
луна. Будто кто-то невидимый, прежде чем вы-
сунуться, поднимал медный щит.
И уже потом, когда сидел в избе Комарко-
вой, наблюдал Буянов в окно за этой багровой
луной. Видел себя разудалого, озорного. Кра-
дется по спящей деревне, где затаились бан-
диты. Осторожнее, Буянов! Осторожнее, Лара!
Опять ты сегодня идешь на рожон. Вон ви-
дишь, кто-то поднимает щит? Ударит из об-
реза, закрывшись щитом.
Свистят пули. Мимо! И опять мимо! Ох и
удачливый ты человек, Лара...
Удачливый? А смерть лучшего друга Се-
реги Стрельцова? По его, Буянова, вине смерть.
А провал операции? Не он ли упустил двух
матерых врагов, которые еще столько беды
наделали, пока их поймали.
Осторожнее, Лара! Побереги голову! Ты
думаешь, от пули заговорен?
От пули и вправду словно был заговорен.
А вот Серега Стрельцов погиб... Погиб по его
вине.
Но и это еще не все. На какое-то время по-
утих потом в душе Буянова бывший беззавет-
ный Лара. Медленно это происходило, неза-
метно. Не сразу Лара поутих. Еще долго буй-
ствовал. Нарывался на споры с теми. Кто уже
не так, как прежде, доверял'ему. Страшно бо-
ялся ошибиться во второй раз. И потому стано-
вился черствее, ожесточеннее. Порой и хо-
тел бы поверить человеку, на которого пало
подозрение, возможно, и вправду ложное,
да вот помнились те двое... «Э, пусть как бу-
дет, так будет, что тебе — всех больше надо,
что ли?»
Вот, вот за что, кроме всего прочего, ведет
нынче Лара Буянов Иллариона Буянова на
расстрел. Тут было его отступничество. Тут он
начал втягивать голову в плечи...
Кто в этом виноват? Те два матерых волка,
которых упустил однажды? Да, их укус ока-
зался страшным. Ранили Буянова. Отравили.
Сам порой был почти волком в слепом ожесто-
чении. Вот и за это нынче ведет Лара Буянов
Иллариона Степановича на расстрел. И это вам
не спектакль!
76
Смотрит Буянов на луну, выползающую из
черного соснового бора, и верхушки деревьев
мнятся ему ощетиненной шерстью на хребтинах
тех ненавистных волков.
Так, допустим, они первопричина его паде-
ния. А какие были причины еще? Разве он,
Буянов, один получал тяжкие раны от врага?
Разве он не знает людей, кто не позволил усы-
пить в себе беззаветного своего Лару? Ну а
когда все-таки воскрес в его душе Лара, когда
он ясно снова почувствовал его в себе, что про-
изошло потом? Почему он дошел до той черты,
которая должна быть прочерчена беспощадно
завтра на бюро обкома? Ведь то, что произо-
шло, может, далеко не вторая, но самая страш-
ная ошибка уже не просто молодого, неопыт-
ного Лары Буянова, а умудренного жизненным
опытом Иллариона Степановича!
Привиделось лицо человека, который од-
нажды сказал ему, лукаво погрозив пальцем:
«Политический вексель надо оплачивать». Вот
и сейчас погрозил пальцем: «Я тебя предуп-
реждал. ..» Буянов помахал пальцем в от-
вет: «Помни и ты, что политический вексель
надо оплачивать. А он выдан тебе куда по-
крупнее, чем мне. Задумайся, пока не поздно.
Моя песенка спета. Сегодня разрублю уз^л,
разрублю...»	I
И вдруг пронзила совсем другая мысль:
«Разрубишь узел? Черта с два! Только силь-
нее запутаешь. А главное... ты и сейчас втяги-
ваешь голову в плечи. Да, да, ты прячешься!..
Готов нырнуть вот в этот омут Старицы, чтоб
не предстать перед завтрашним судом. К тому
же еще героя из себя корчишь. Нет, ты уж
явись завтра на бюро. Доживи до завтрашнего
дня и выскажи о себе все, все, что переворочал
за эти дни в раскаленной башке. Сам против
себя — обвинителем! И ему, ему тоже скажи...
Не с холуйским трепетом, а честно и прямо
правду скажи. Не затем, чтобы свалить на него
свою вину, а чтоб предупредить... сурово пре-
дупредить: помни, что и ты должен политиче-
ский вексель оплачивать...»
Буянов встал, быстро прошелся по утоп-
танной тропинке вдоль берега Старицы. Шагов
через десять остановился, приложив руку
к сердцу. «Куда разогнался? Нет, ты уж, будь
любезен, сам себя на руках до дому донеси.
И, как говорит Клава, мокрое полотенце на
лоб. Ты будешь сегодня спать. Будешь! А вот
завтра, когда суд состоится... тогда можешь
хоть в этот омут головой...»
Буянов снова уселся на борт лодки, посмот-
рел в сторону дачи. Над черной стеной сосно-
вого бора медленно поднималась луна. Осве-
[ценные верхушки деревьев еще больше напо-
минали Буянову вздыбленную шерсть на
хребтинах волков. Вернуться бы в юность.
Стать Ларой Буяновым. В один дух одолел бы
эту кручу. И завыли бы волки от страха. Ну
что ж, дрался он с ними, не щадя жизни. Луч-
ше было бы еще тогда сложить голову, чтоб
не переживать позор, до которого сейчас дока-
тился. Да, мерещатся волки: молодость вспоми-
нается... И еще дает себя знать их страшный
укус.
А с кем он ведет бой сейчас? С самим со-
бой? Так оно и выходит. Можно, конечно,
с горячностью Лары броситься на эту стену,
преследуя Иллариона Буянова. Да что его
преследовать? Он и не бежит. Он готов хоть
сейчас понести наказание. И не слишком ли
будет чудно в его лета сломя голову брать та-
кую кручу? Хотя, может, именно это уложило
бы его насмерть.
«Так в чем же дело, беги! Возьми еще и
этот, последний в жизни барьер! Сил нет? Ноги
подгибаются? Рано умирать? Еще не состоялся
суд? А может, уже ищешь пути к отступле-
нию? Струсил? Покрасовался перед собой и
отложил на завтра. И оправдания нашел. Ишь
какие веские оправдания. А там отложишь и
на послезавтра... Так и докончишь свой век
пенсионером. Притом каким пенсионером.
И к пионерам-то не позовут... На кой черт ты
такой пионерам...»
А луна все выше. Вот и тропинка, ведущая
наверх, далеко просматривается... «Нет, ты
сейчас пойдешь медленно, очень медленно. По-
сле. каждого шага отдыхать будешь. Ты все-
такй сначала предстанешь перед завтрашним
судом. И выскажешь все в назидание тем, кто
на тебя хоть чуть-чуть похож. Пусть это бу-
дет твое последнее полезное дело. Ты его вы-
полнишь. А там... после этого... можно уже' и
не искать... как лучше расквитаться с жизнью.
Все подойдет. Это уже будет твое личное дело.
Ты и записку оставишь. Не от обиды, мол, по-
шел на это» от более сурового приговора. Сам,
сам его вынес себе! И это произойдет!
Будьте уверены, Буянов не ломает ко-
медию...
Ох, как все осветила луна! Лучше не гля-
деть на это чудо... Медведица. Или как еще
называют... «ковш». Сколько раз смотрел он
тогда, молодым, в ночных дозорах на этот
«ковш». Странно, вот так же будет висеть
• в небе и через миллиарды лет. Но к дьяволу
небо! Лучше вот так, под ноги взгляд... И мед-
ленно, очень медленно туда... вверх. Не одну
кручу в жизни брал. Хотел с ходу взять не-
мыслимую кручу с этим злосчастным экспери-
ментом. Словечко-то какое тяжелое... Нахра-
пом взять хотел... А вот сейчас будь любезен,
шажок за шажком, медленно...»
Буянов долго ждет, пока уймется сердце.
Прикладывает руку к затылку — жжет невы-
носимо. А ну еще два-три шага. Можно и по-
сидеть вон на том камне... Луна-то, луна ка-
кая! Если бы можно было вот так смотреть на
нее вечно. И «ковш». Тот самый «ковш»...
Постой... Сколько же в нем звезд? И вдруг
затуманились глаза — слезы... «Э, даты, брат,
совсем развинтился!»
Бесконечно долго поднимался Буянов на
кручу. Наконец и вершина. Скамеечка у сосны.
Скорее бы добраться до нее. Надо посидеть.
Кажется, еще никогда так не пекло в затылке.
На скамеечку Илларион Степанович присел
как можно осторожнее. Передохнул, чувствуя,
как покалывает сердце. Услышал чьи-то шаги.
Неужели Клава?
Подошел милиционер.
— Добрый вечер, Илларион Степанович.
Наблюдаю за вами... как это вы на такую
кручу?
— А я потихонечку... шажок за шажком...
Врачи прописали. Для укрепления сердца.
— Ну, если врачи... тогда понятно...
— Иди, брат, на свой пост. Иди. А я еще
немного свежим воздухом подышу...
— Спокойной вам ночи.
— Спасибо.
Милиционер ушел. Илларион Степанович
досадливо потер затылок. «Ишь ты... прыткий
какой. «Наблюдаю»...»
Встал и медленно пошел к своей даче. На
крыльце постоял, приложив руку к сердцу.
Кажется, все как надо. Сейчас он войдет, обни-
мет свою исстрадавшуюся Клаву и скажет:
«Твоя правда, лучше всего мокрое полотенце
на голову и постараться уснуть...»
Буянов протянул руку к двери с непонят-
ным для себя нетерпением, словно боялся не
увидеть больше жену. Какое-то внезапное дур-
ное предчувствие переполнило его такой тяже-
стью, что, кажется, начали подгибаться ноги.
Да, да, не с ним, а именно с женой может слу-
читься несчастье. Надо помочь. Надо спешить!
С силой рванул на себя дверь. Увидел на
мгновение глаза жены. Расширенные, огром-
ные глаза. Вдруг они расплылись в сплошном
свечении и померкли.	|
Илларион Степанович захрипел, сделал не-
сколько шагов и повалился на диван, где спал
внук.
Клавдия Сергеевна бросилась к мужу, по-
вернула его. Закричала. Закричал перепуган-
ный Тимоха.
Но Илларион Степанович уже ничего не
слышал...
77
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Все это случилось семь лет назад. Семь лет
разгадывает Браташ загадку гибели Буянова.
Вот и сегодня именно это привело его к дачам
на Старице. Давно слышал он туманную вер-
сию, что Буянов умышленно взбежал на крутой
подъем, зная, чем это грозит ему с его страш-
ной гипертонией. Что-то мало похоже на
правду-
Медленно поднялся Браташ от Старицы на
кручу. Несколько раз останавливался передох-
нуть. Да, тут и здоровому человеку есть от чего
схватиться за сердце.
На скамейке Браташ отдышался. Не знал
он, что именно на этой скамейке вот так же
старался отдышаться Буянов... Сейчас подой-
дет милиционер и спросит: кто вы такой и как
сюда попали?
У ворот загудел автомобиль. Браташ пошел
к распахнутым воротам, закрывая глаза от
света слепящих фар. Из автомобиля вышел
Соколов.
— Евгений Николаевич! Какими судьбами?
— Трудно мне на это ответить. Но я очень
рад видеть вас.
— Ия рад. Ну пойдем в мою обитель.
Соколов привел Браташа в одну из комнат
на втором этаже дачного дома, включил свет.
Заметив, с каким вниманием оглядывает
гость комнату, Анатолий Петрович спросил:
— Изучаешь, как живет областное началь-
ство на даче?
.— Буянов в этой комнате умер?
— Ах, вот оно что... Теперь понимаю...
почему ты здесь очутился. Было это в другой
комнате, на первом этаже. Сейчас там никого
нет... Хочешь войти?
— Потом» потом, Анатолий Петрович.
Сколько это я вас не видел? Месяца полтора?
— Кажется, так. — Соколов сел на стул,
скрестил руки на груди, запрокинул голову,
обнажая кадык. — Живу я, брат, холостя-
ком, — объяснял он, глядя в потолок. — На-
верное, наслышан?
Браташ тактично помолчал. Соколов открыл
сервант, достал рюмки, бутылку коньяку.
— А что касается Кравцовой... одним сло-
вом, выпьем за ее здоровье...
— Не больна ли?
— Измучилась. Да и я, брат, измучился.
Впрочем, тебе известно, чем все это сопровож-
дается... Но вот решил пережить. Надо пере-
жить...
Зазвонил телефон. Соколов слишком по-
спешно схватил трубку, — видно, ждал звонка
Кравцовой. Но вот острое нетерпение на его
лицо сменилось болезненным недоумением.
— Как? Когда это случилось? Я был у нее
сегодня под вечер... — Зажал трубку рукой,
хотел сказать что-то Браташу, не смог. Снова
долго слушал. — Да, да, конечно. Займитесь
лично сами...
Положив трубку на рычаги аппарата, Ана-
толий Петрович какое-то время молчал, глядя
неподвижно в одну точку. Наконец сказал:
— Умерла Дарья Николаевна Комаркова. ..
Похоронили Дарью Николаевну в родном
ее селе Колобродах на сельском кладбище.
Похоронили с почестями. Было много людей
из области. Убитый горем Агафон плохо вни-
мал речам у могилы.
Когда подходили к кладбищу на второй
день под вечер, увидал еще издали у могилы
Марию Авдонину. Он знал, что эта женщина
много раз навещала Дарью в областной боль-
нице.
Никто не мог разгадать, что заставляло Ма-
рию так долго и так трудно прощаться с Дарь-
ей Комарковой. В годы самого высокого
восхождения Дарьи Николаевны баптистка
Авдонина порой публично проклинала ее,
точь-в-точь повторяя слова проповедника По-
чушкина. И вот что-то такое случилось с ней,
чему, казалось, немыслимо было найти
объяснение.
Особенно недоумевал Почушкин. Бесно-
вался перед Марией, плакал растеряв свою
степенную благостность. И такой вот, в слабо-
сти своей человеческой, казался он Марии еще
дороже.
— Какие бесовские проповеди она там тебе
читает? — спросил он однажды, встретив Ма-
рию, вернувшуюся из города.
— А никакие, — ответила Мария, пугая
Почушкина тем, что ни один даже из самых
страшных его вопросов в последнее. время не
приводил ее в смятение. — На той неделе мо-
лочка парного попросила. Да как его туды,
парное-то, привезешь?.. Дорога дале-е-кая. Ка-
пельку на ладошку из ложечки уронила, да и.
все глядит, глядит..<
— Море это, а не капелька. Пучина, в ко-
торой утонула она и тебя тащит туда же.
— Может, и море. Сколько мы, бабы, того
молока... — Мария не договорила, притрону-
лась к голове Кирилла Ксенофонтовича, ласко-
во так, будто был перед ней ребенок. — Любила
меня Дарья, когда я еще в девках была. Ты же
сам помнишь. Старше лет на двадцать, а смот-
рела на меня, ну вот, будто я самая последняя
и самая главная надежда ее...
— Все помню. Комсомолку она любила
в тебе, а не тебя.
78
Мария пожала плечами, долго блуждала
печальными глазами по измученному, синюш-
ному лицу Почушкина и сказала ровно, будто
и не ждала, как это больно отзовется в его
душе.
— Я и была комсомолка... Правду-то от ко-
го скрывать? От бога, что ли?
Почушкина качнуло, будто кто оглушил его.
Поискал, куда бы присесть, медленно опустил-
ся на скамейку у стены и долго молчал, глядя
себе под ноги.
А перед глазами Марии чуть вздрагивала
сухонькая ладошка Дарьи Комарковой. И вид-
нелась на ней капелька молока, будто капель-
ка выступившей белой крови. И как только
сумела больная старуха отмерять дрожащей
рукой не более чем такую вот крошечную ка-
пельку. Держать голову так, чтобы видна была
капелька на ладошке, ей было трудно. И когда
силы иссякли, она уронила голову на подушку
и надолго замерла с закрытыми глазами, слов-
но уходила всё дальше и дальше, невесомая,
нездешняя, к земным делам уже не причаст-
ная. А Мария смотрела на Дарью и вспомина-
ла, как часто эта женщина приходила к ней,
когда Семен был на фронте. Никого Мария так
не ждала, как Дарью Комаркову. Даже поч-
тальона не так ждала, как ее, потому что «по-
хоронка» в письме могла только убить, а вот
слова этой женщины могли даже «похоронку»
как есть опровергнуть. Господи, какие это
были счастливые минуты, когда вокруг буше-
вало такое несчастье...
Как же она, Мария, могла про все это за-
быть? Грех-то какой. Как ей примирить в соб-
ственной душе Дарью и Кирилла Ксенофонто-
вича? Потом и он, он тоже ей помогал. Да, по-
могал. Муж пьяный приходил, издевался над
нею, над богом. И тогда бежала она к Почуш-
кину. А он, благостный, наречистый, будто
обкладывал ее ватой, обваждал тихим ласковым
словом, молитвою, вздохами, вгоняя в расплыв-
чатое, неземное надумье, вроде бы и вправду
взлетала над суетою сует, прощая обиды, об-
мякая душою.
Но утешение Дарьи Комарковой было как
родниковая вода в пустыне идущему, а утеше-
ние Почушкина как вода во сне: пьешь, пьешь,
пьешь, а жажда еще сильнее. Называл Почуш-
кин это предрасположением души к муке вели-
кой во имя Христа.
И вот что уж случилось, но Марии опять
захотелось припасть к роднику. Смотрит и
смотрит на Дарью, лежащую в больничной по-
стели, примечает, что капелька молока на ла-
дошке ее все меркнет и меркнет. И вот когда
исчезнет совсем — потухнет навсегда и жизнь
в Дарье.
И Марии хочется распахнуть дверь и закри-
чать, чтоб поспешили врач или сестра. А боль-
ная, словно почуяв, что происходит с Марией,
с огромным усилием преодолевая немочь, от-
крывает глаза. И Марии кажется, что снова
в них. светится то самое, по-прежнему живое,
что светилось тогда, когда объясняла она, по-
чему Семен должен явиться с войны непре-
менно живым и невредимым.
Вот и все ее «бесовские» проповеди. И зря
Кирилл Ксенофонтович сейчас так тщится
остервенить ее против Дарьи. Ну что он все
молчит да молчит, будто паралич ему язык
отнял?
и вдруг Почушкин очнулся от забытья,
выбежал из дому и тут же возвратился с ви-
лами в руках. Бледный, губы и руки трясутся,
тычет черенок вил в руки Марии. Не сразу
поняла она, что от нее .хочет Кирилл Ксено-
фонтович. А когда поняла — так и присела.
Оказывается, она должна выбирать: или Дарья,
или он, Почушкин. Если Дарья, то пусть берет
вилы и ведет своего брата во Христе через все
село на глазах у народа...
— Что ты, Кирилл Ксенофонтович! — от-
махнулась обеими руками Мария. — Не под-
ниму я на тебя вилы...
— В таком случае отрекись от Дарьи.
— Ну как же я отрекусь, завтра опять
в больницу поеду.
— Тогда веди, веди меня через все село!
Вот тебе вилы! А не поведешь... то хоронить
тебе Дарью Комаркову не дале чем на этой
неделе...
Кто его знает, что двигало в ту минуту По-
чушкиным. Хотел ли найти утешение в стра-
дании ли, страдании изгнанного, как Христос,
преданного, или надеялся, что сломит Марию
чудовищная нравственная пытка. А Мария,
прижав руки ко лбу, чувствовала, как помра-
чается ее разум. Но и Почушкин, видать, по-
терял рассудок. Слова, одно страшнее другого,
будто камни швырял, и все в голову Дарьи,
Дарьи, Дарьи.
И схватила Мария вилы:
— Иди! Через все село поведу.
Почушкин вскинул лицо, шумно втянул но-
сом воздух и пошел, неестественно медленно
передвигая ноги в опорках.
Не через все село провела Почушкина Ма-
рия с вилами в руках. Может, и сделала-то
не больше десятка шагов. Швырнула вилы
в сторону и пошла к большаку, не оглядыва-
ясь. Поднимала обе руки, умоляя остановиться
автомобили, мчавшиеся в сторону города. Ино-
гда вышла чуть ли не на середину дороги, гру-
зовик затормозил, так что заскрежетало же-
лезо.
79
— Ты что, очумела?! — гаркнул на нее
усатый шофер.
— Мне в город, в больницу. Там Дарья
Комаркова...
Знал ли шофер Дарью Комаркову или изу-
мил и растрогал его вид чем-то потрясенной
женщины, во всяком случае, он распахнул
дверцу своего МАЗа и приказал:
— А ну живей!
И надо же было случиться такому: в тот
раз Марию к Дарье не пустили. А в другой раз
уже было поздно...
Медленно подходил Агафон к могиле суп-
руги. Боясь испугать Марию Авдонину, стояв-
шую к нему спиной, слегка прокашлялся. Ма-
рия и вправду вздрогнула, но повернулась не
сразу. Они не сказали друг другу ни слова.
Агафон снял выцветшую фуражку, часто-ча-
сто помигал, глядя на Марию, опять кашлянул,
поправил один из венков. И замер, будто к че-
му-то прислушивался, недоумевающий и горь-
ко-горько обиженный.
От могилы Агафон ушел первым. На пово-
роте дороги повстречался с Браташом и Тама-
рой. Старик узнал писателя. И когда тот ему
поклонился, слегка сам приподнял фуражку,
уходя взглядом в сторону в скорбном отчуж-
дении.
Браташ долго смотрел вслед Агафону.
— Кто это? — спросила Тамара.
Браташ не ответил.
— Почему ты смотришь на него так, будто
виноват перед ним?
И на этот раз Браташ промолчал, глядя на
смутный силуэт старика, размываемый вечер-
ней синевою. Медленно шел старик, словно не
шел, а таял. Браташ с трудом одолел искуше-
ние догнать Агафона. Было ему очень тоскливо
от мысли, что этот старик не признал в нем
человека, который мог хоть на мгновение про-
явить участие в его горе.
— Может, может, я и виноват перед ним, —
запоздало ответил Браташ.
А старик все еще смутно угадывался в ве-
черней синеве. И так было тихо и задумчиво
в мире, что хотелось услышать немыслимое.
И опять приходило на ум: тайна, глубокая тай-
на... вот она, в самом воздухе разлита...
1964—1972
Рязань—Саратов
Николай Елисеевич Шундик
В СТРАНЕ СИНЕОКОЙ
Роман
Зав. редакцией в. ильинков	Редактор в. Малюгин
Художественный редактор Г. Масляненко Технический редактор С. Журбицкая
Корректоры А. Матюшина и Т. Медведева
Фото Н. Кочнева
Сдано в набор 7/П 1974 г. Подписано в печать 18/Ш 1974 г. А02056. Бумага газетная. Формат
S4xl08’/ie. 5 печ. л. 8,4 усл. печ. л. 9,843 уч.-изд. л. Тираж 1 500 000 экз. 1-й завод: 1—1 000 000.
Заказ 1256. Цена 31 коп.
Издательство «Художественная литература»
Москва, Б-78, Ново-Басманная, 19
Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградская типография № 1 «Печатный Двор» имени
А. М. Горького Союэполиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 197136, Ленинград, П-136, Гатчин-
ская ул.. 26
Обложка отпечатана на Ленинградской фабрике офсетной печати JM4 1, Кронверкская, 7
ИЗДАТЕЛЬСТВО
„ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА"
В девятом а десятом номерах
„Роман-газеты"
читайте роман
ВАДИМА КОЖЕВНИКОВА
,,В ПОЛДЕНЬ НА СОЛНЕЧНОЙ СТОРОНЕ"
Ратный труд и трудовые подвиги нашего народа в годы Вели-
кой Отечественной войны и в послевоенный период — вот главное
содержание нового романа известного советского писателя Ва-
дима Кожевникова.	•
В огне испытаний рождались новые талантливые военачаль-
ники, новая тактика и стратегия Советских Вооруженных Сил,
выполнявших свою гуманную миссию. Писатель создает типиче-
ские образы советских воинов — солдат, командиров, политработ-
ников. В центре произведения образ главного героя романа,
офицера Григория Петухова, который со школьной скамьи ушел
на фронт. В конце войны он попадает на один из эвакуированных
заводов. Заводской коллектив, рабочая среда как бы довершают
воспитание героя, делают из него настоящего руководителя про-
изводства. Много места в романе уделено теме любви и верности.