№21(811) -1976
КОРОТКО ОБ АВТОРАХ
САПОЖНИКОВ
ВЛАДИМИР
КОНСТАНТИНОВИЧ
родился на Алтае. Учился в Тюменском пединституте. Участ-
ник Великой Отечественной войны. В юности переменил
множество профессий: был штурвальным комбайна на хакас-
ской целине, речником-рулевым на Енисее, журналистом
и учителем, участвовал в геологической партии в Восточных
Саянах. Автор книг «Белые кони», «Первые петухи», «Роза-
ругоза», «Плачут глухари», «Портрет акварелью», «Дорога
на Коен» и др. Живет в Новосибирске.
РАСПУТИН
ВАЛЕНТИН
ГРИГОРЬЕВИЧ
родился в Сибири. Окончил Иркутский государственный уни-
верситет. Работал в редакциях газет. Автор повестей «Деньги
для Марии», «Вверх и вниз по течению», «Последний срок»,
«Живи и помни», многих рассказов. Живет в Иркутске.
ПОТАНИН
ВИКТОР
ФЕДОРОВИЧ
родился в селе Утятское Курганской области. Окончил Лите-
ратурный институт имени Горького. Работал в молодежной
газете. Автор книг «Журавли прилетели», «Подари мне сиза-
ря», «Туман на снегу», «Шальная весна», «Пристань», «Ожида-
ние моря». Живет в Кургане.
СУКАЧЕВ
ВЯЧЕСЛАВ
ВИКТОРОВИЧ
родился на севере Казахстана в селе Белом. Работал кино-
механиком на сельской передвижке, каменщиком, комбай-
нером, бурильщиком, парашютистом-пожарным, сезонным
рабочим в геодезической партии, журналистом. Автор по-
вестей «Адресат выбыл», «Огненный десант», «Меня мои
ветры найдут», «У светлой пристани», «Беглец», романа
«Люди одной земли», многих рассказов. Живет в Хабаровске.
ВСТРЕЧ/1
ПОВЕСТИ ПИСАТЕЛЕЙ СИБИРИ
УРОКИ НРАВСТВЕННОСТИ
Сегодняшняя проза Сибири богата талантливыми име-
нами. В этом выпуске «Роман-газеты» собрались под одной
крышей четыре самобытных писателя из разных городов
Сибири — Иркутска, Кургана, Новосибирска, Хабаровска.
У каждого из них свой почерк — их не спутаешь, однако
взгляд на жизнь, гражданское мироощущение роднят их по
самой глубокой внутренней сущности, если так можно ска-
зать, по общему духовному коду.
Писателю Владимиру Сапожникову чужда умозритель-
ность. Он не выхватывает своего героя из родной стихии, как
рыбу на берег, он сам находится в родной стихии, в глубине
житейского моря. Вот почему так жизненна его повесть о
полярном летчике «Счастливчик Лазарев». Думаю, что чита-
тели «Роман-газеты» с сочувствием прочтут эту повесть о
неразделенной любви и ее преодолении. Ненавязчиво, есте-
ственно дается здесь урок истинно мужского достоинства,
непоказного благородства человека сильного, глубоко чув-
ствующего.
Валентин Распутин успел завоевать признание чита-
телей пристальным вниманием к людям крепчайшей нравст-
венной основы, обладающим такими прекрасными духовны-
ми качествами, как сострадание к ближним, чувство сынов-
него долга, чувство долга перед обществом. Все это ярко
проявилось и в его коротких повестях, вошедших в этот сбор-
1 Роман-газета М 21
ник: «Василий и Василиса» и «Уроки французского». Ма-
теринское участие учительницы в сложной судьбе ученика
является поистине нравственным уроком человека, имеюще-
го глубокую душу, светлый ум, тонкое обаяние. Когда чита-
ешь Валентина Распутина, всегда чувствуешь его органиче-
скую духовную связь с теми его героями, которые утвержда-
ют правду нашей жизни. Общечеловеческое он видит не в
туманных абстракциях, а в конкретных поступках своих со-
временников. Герои его всегда выстраданы, всегда чувству-
ешь удивительно живую плоть его произведений. Распу-
тина нельзя представить в бесплодной роли иллюстратора,
который довольствуется сиюминутным, утилитарным, кото-
рый, как правило, паразитирует на трепетной сути острей-
ших проблем, не с его помощью решенных, тем более не с
его помощью предвосхищенных.
Виктор Потанин в повести «Над зыбкой» исследует труд-
ную судьбу женщины, судьбу, сложившуюся в драматиче-
ских обстоятельствах. Но замечательно то, что не потеряла
его героиня человеческого достоинства, не изломалась ее ду-
ша, не оскудела, не ушла, как живая вода /в мертвый песок.
И ведь нет в этой женщине ничего железного, вся она сотка-
на из тончайшей, так легко ранимой, человеческой плоти.
Что же помогает ей не только выстоять, но и быть счастли-
вой? Прежде всего — завидная нравственная высота.
Вячеслав Сукачев, как и Виктор Потанин, в лирической
повести «Любава» показывает женский характер, полный
подлинного человеческого достоинства. Читая эту повесть,
веришь, что Любаву ждет большая и светлая судьба, что
трудности и печали, встреченные на пороге ее молодой жиз-
ни, будут скоро преодолены ею. Весь секрет творческого успе-
ха Вячеслава Сукачева в остроте художнического взгляда,
в неистребимой любви его к человеку.
Итак, все четыре автора — от уже широко известного со-
ветским читателям Валентина Распутина до самого молодого
участника этого сборника Вячеслава Сукачева — не уходят в
своем творчестве от жизненных сложностей и противоречий.
В своем естественном стремлении писать об общечеловече-
ском, они пишут о прекрасных советских людях, тех людях,
которые своими делами и поступками выявляют самые высо-
кие нравственные ценности нашей морали, нашего образа
жизни.
Не лишне заметить, что это уже третий сборник пове-
стей о нашем современнике, изданный «Роман-газетой», так
что возникает добрая традиция, которую, на мой взгляд, не-
обходимо приветствовать. Хорошо и то, что в данном случае
«Роман-газета» обратилась к нравственно-этической теме в
ее столь выразительном художественном воплощении.
НИКОЛАЙ ШУНДИК,
Секретарь Правления Союза писателей РСФСР
Издательство «Художественная литература», 1976 г.
Владимир сапожников
СЧЛСТ/1ИВЧИК /1/13/Н’ЕВ
Повесть
1
Ночным городом шла, шаталась весна. На
крышах истаивал последний снег, в водосточной
трубе лопотало, фыркало. Лазарев, распахнув
окно, беззвучно перебирал клавиши аккордеона,
и ему казалось — это он исполняет музыку
буйствующей в городе весны.
Тетка спала у соседки, и Артем бесконт-
рольно мог делать что угодно: ждать, когда
вернется Женька и во втором этаже в доме на-
против загорится свет. Или, забавляясь аккор-
деоном, размышлять о том, не пора ли и ему
осесть на материке, не довольно ли скитаться
по местам суровым, дальним, угрюмым.
Может быть, со стороны это выглядело пи-
жонством — целую ночь ждать, когда вернется
девушка, которой нет до тебя никакого дела.
Но у Лазарева было шесть месяцев отпуска, по-
чему не позволить себе малость попижонить.
Не спал он еще и потому, что не успел при-
выкнуть к материковому времени. Будь Артем
дома, то есть на Сахалине, он забивал бы сей-
час «козла» в пилотской в ожидании рейса или
погоды, а скорее всего давно летел бы куда-
нибудь над зелеными сахалинскими сопочками
на винтокрылой своей стрекозе.
Если три года ты не был на материке, а два
из них носило тебя по Якутскому Северу от
Индигирки до Алозеи, то первые дни все на
Большой земле покажется чудом. Звон капели,
шаги позднего пешехода, запах тополевых по-
чек — любая мелочь вышибает счастливую
слезу.
На Севере к людям возвращается детство.
Однажды Артем прилетел на алозейскую метео-
полярку и, застигнутый пургой, прожил там
несколько дней. Пленники тундры не скрывали
радости, что пилот застрял у них, не знали,
куда его посадить, чем угостить. Искрошили
в его тарелку с ухой два перышка зеленого
лука, выращенного в стакане,— жертва, кото-
рую способен оценить только северянин.
В кабине вертолета парни обнаружили
Женькину фотокарточку, попросили разреше-
ния переснять, целый день возились с химика-
© Западно-Сибирское книжное издательство, 1974 г.
тами. волновались, будто в ванночке с прояви-
телем должна была родиться живая девушка.
Расспрашивали про Женьку, кто такая, где
познакомились, и даже обиделись, когда Лаза-
рев сказал, что рассказывать ему нечего.
В общем, так оно и было, потому что Артем
провел с Женькой одно-единственное воскре-
сенье, а наутро улетел домой.
Ребята обиделись, подумав, что Артем не
хочет рассказывать о девушке, видимо люби-
мой, недаром же возит он ее фотокарточку
в кабине вертолета. Артем, и правда, не любил
рассказывать о том июньском воскресенье: не
хотелось пускать в него посторонних. Даже те-
перь, три года спустя, он вдруг умолкал на
полуслове, вспомнив какой-нибудь эпизод того
дня, например, как на одну из пляжных сосен
села кукушка и неизвестно кому начала куко-
вать.
Вот из этого окна теткиной комнаты три
года назад Артем увидел Женьку первый раз.
Конец отпуска он всегда проводил у родной
тетки Доры Михайловны, отсыпаясь после
вояжных мытарств, отъедаясь пельменями и до-
машними борщами. Так было и в прошлый от-
пуск, когда, исколесив Карелию. Беловежскую
пущу, посетив Москву и чудный город Тбилиси,
Лазарев приземлился в этой комнате.
С «Зенитом» в руках он сидел на подокон-
нике и фотографировал все что придется. На
память о материке. Две девчонки, кого-то пере-
дразнивая, вышагивали по тротуару гусиным
шагом, обнажая выше колен стройные ноги.
Они шалили, замечая, что прохожие смотрят
на них, любуются их игрой. Артем сфотографи-
ровал девушек, потом несколько раз одну
Женьку, такая она была притягательно счаст-
ливая, игривая, как котенок.
Потом он увидел Женьку в раскрытом окне
комнаты. Свесившись через подоконник, опа
разговаривала с парнями, стоявшими на по-
лянке, видимо сверстниками. Четверо тонких
длинненьких ребят и черноволосая девушка
в трико звали ее играть в волейбол. Артем то-
же спустился, попросив разрешения, стал в круг,
но никто не мог держать его мячей, и ему при-
шлось бить вполсилы. А когда он давал Женьке,
она с визгом прыгала п гасила платье на ногах.
1'
9
Игра скоро надоела, собрались на пляж,
пригласили Артема. Компания только что «со-
швырнула» экзамен по письменной алгебре,
следовательно, впереди целый день свободы.
Было решено по этому поводу кутнуть, скинув-
шись на конфеты и яблоки. Парни зазвенели
мелочишкой, но Артем выложил четвертную,
чем заставил ребят гордо насупиться. Только
не Женьку: завизжав от восторга, она схватила
бумажку и заявила, что надо купить шампан-
ского, раз-бог послал десятому «Б» миллионе-
ра. Трое парней из четырех наверняка были
влюблены в Женьку, и, дразня их, она интимно
брала Артема под руку и, щурясь, заглядывала
ему в глаза. И в автобусе села рядом, и, спу-
скаясь с берега к морю, держалась за его руку.
Артем понимал игру коварной девчонки и,
жалея ребят, делал вид, что равнодушен к Жень-
киному кокетству.
На пляже от участия в мужских ристали-
щах: нто поднимет самый большой камень, кто
дальше всех нырнет, — он отказался. Уви-
дев его в плавках, парни поняли, что Артем не
хочет демонстрировать свое преимущество в си-
ле: любого из них он мог завязать узелком и
зашвырнуть далеко в море. Мужская половина
общества высоко оценила эту скромность, как
и то, что Артем охотно принимал участие в об-
щих делах: разжигал костер, пек яблоки,
пел баритоном в хоре. Привыкли и к тому,
что целый день он щелкал своим «Зенитом»,
снимая все, что попадает в объектив: небо, мо-
ре, а чаще всего — Женьку.
Они с подружкой, ее звали Надя, затеяли
игру: крутить пируэты на кромке прибоя. Игра
эта называлась почему-то «Бегущая по волнам».
Артем щелкал кадр за кадром... В сверкании
брызг летели у Женьки раскинутые руки, бе-
лые волосы, запрокинутое лицо. Она кружи-
лась, кружилась, летели, поднимая фонтаны
брызг, упругие девчоночьи ноги, извивались,
порхали руки, летело гибкое тело, перехвачен-
ное купальником с коротенькой юбочкой. Юбоч-
ка трепетала, поднявшись выше талии, каза-
лось, Женька сейчас вспорхнет и полетит над
водой.
На Женьку оглядывались, ею любовались —
и не только мужчины, весь пляж, она это чув-
ствовала и кружилась, кружилась...
Запомнилось: Надя, заметив, что на нее ни-
кто не смотрит, обиделась, ушла и долго сидела
одна, копаясь в песке.
Открыли шампанское, пили из пробки, по-
тому что не было стакана.
Женька, как чалмой, повязала голову своим
платьем, сказала:
— Я — царь Востока, а вы подданные. Бу-
дем играть в «Тысячу и одну ночь».
Каждый подданный, подобно Шехерезаде,
должен был рассказать что-нибудь: ври, сколько
хочешь, но обязательно рассмеши царя. Су-
мел — награда, не сумел — голова с плеч: царь
по совместительству был головорубом. Очень
старались влюбленные мальчишки, которые не
знали даже, какая будет награда, но лишь Ар-
тем, рассказавший, как он охотился на хромого
гималайского медведя, сохранил голову. Артем
был в ударе, ребята смеялись, царь-головоруб
надувался, стараясь сохранить суровый вид,
наконец не выдержал, рассыпав по берегу звон-
кое серебро смеха. Самое же смешное в байке
Артема было то, что все в ней было правдой.
Действительно, они с медведем-инвалидом охо-
тились друг на друга, но колченогого разбой-
ника вовсе не интересовал сам Артем. Од-
нажды ночью медведь утащил рюкзак с прови-
зией, все сожрал, даже консервные банки по-
грыз и вылизал, чтобы ничего не досталось раз-
зяве-противнику.
...Возвращались домой поздно, шли пешком
через лес, Женька ни с того ни с сего заявила
во всеуслышание, что она влюбится с первого
взгляда и обязательно во взрослого. Парни, на-
конец, рассердились, отстали и долго стояли
плотной кучкой, совещаясь о чем-то. Потом
исчезли в сумерках.
— Как тебе не стыдно! — сказала Надя.
— А ну их! — отмахнулась Женька и су-
нула в кармашек-Артемовой ковбойки цветок.
Потом стояли перед окнами Женькиного до-
ма, почему-то не уходила и Надя. Артем сме-
шил девушек, болтал о пустяках, и на другой
день не мог вспомнить, о чем они гово-
рили, чему смеялись весь вечер. Осталось ощу-
щение светлой радости, беззаботного счастья,
которое приходит, наверное, только от близости
с юностью. Это ощущение и осталось у Артема,
и три часа (показалось, целая вечность) стали
самым ярким воспоминанием за весь долгий
отпуск.
Может быть, и с ним Женька лишь играла,
но, когда он сказал, что улетает утренним са-
молетом, испуганно крикнула: «Нет, нет! Вы не
полетите! Слышите? — потом стала просить: —
Не уезжайте, а? Пожалуйста. Давайте завтра
поплывем на остров. У Нади мама работает на
лодочной станции».
И, ничуть не стесняясь подруги, обхватила
Артема за шею, поднявшись на цыпочки, про-
шептала ему на ухо: «Вы мне нравитесь.
Очень».
Всю дорогу до Сахалина чудной музыкой
звучали в ушах эти Женькины слова, и, сидя
в самолете, Артем пожалел, что не сдал билет
и не остался. День-два прожил бы Сахалин и
без него. Но когда «Илюша», пробив облака
над Татарским проливом, снижался над милыми
берегами в белых кружевах прибойной волны,
Артем думал уже о погоде и рейсах, о грузах
и трассах, вспомнил своего друга Аннушку
Кригер, которой он вез немецкую катушку для
спиннинга.
4,
А дома ждали перемены. Уехал на материк ко-
мандир подразделения, Артему было предло-
жено занять эту должность, а также его квар-
тиру, деревянный особняк с огородом и добрей-
шим псом Тарзаном. В доме был теплый туалет,
телефон, газовая плита на четыре конфорки,
веранда. Абориген общежитий, Лазарев меч-
тать о таких апартаментах не мог, но не в ти-
хую гавань манило тогда, не к покою. Хотелось
понять, что есть жизнь, что есть человек, хоте-
лось побродяжить по белу свету, и Кузьмичу,
начальнику порта, хорошему человеку, он ска-
зал, что не дом с собакой нужен ему, а свобода
и большие пространства. Как волку. Шутил Ар-
тем, но в это же время разыскал его кадровик-
вербовщик из Якутска и предложил дого-
ворную командировку на Север. О Якут-
ском Севере Лазарев мечтал давно и, не
раздумывая, подписал договор, чем удивил
товарищей, отказавшись от дома, от солидно-
го повышения!
...И завертел, закрутил Артема Север-ба-
тюшка, шаман-волшебник в белой малице. По-
леты короткими, короче воробьиного носа, зим-
ними днями; полеты белыми летними ночами
под незакатным северным солнышком, охот-
ничьи зимовки, оленеводческие бригады-чумы,
морские порты, речные порты, стоянки шату-
нов-геологов. Хлебал он уху на берегах тундро-
вых озер, кишащих чиром и нельмой, возил
грузы зимовщикам иа морских островах. Окол-
довал, взял в плен душу Артема Север, отда-
ривая роскошными феериями северного сияния,
величаво свершающимися под низкими звез-
дами макушки земли.
Но белой полярной совой летит за северяни-
ном на неслышных крыльях злой дух Севера —
страх одиночества, тоска... Она подкрадывается,
как болезнь, чаще всего в темень полярной
ночи, заполняет душу до краев, и в такие ми-
нуты северянин либо пьет водку, либо уходит
в воспоминания.
' Открыл в одну такую минуту Лазарев чемо-
дан с материковой пленкой (она великолепно
сохранилась), проявил ее, и перед ним поплыло,
засияло то июньское воскресенье. Море, сосны,
Женька... Женька хохочет, Женька вонзает зу-
бы в румяное яблоко, Женька, «бегущая по
волнам». И еще Женька в чалме из своего
платья — «царь Востока»...
Он напечатал целую пачку фотографий, по-
лучилась подробная летопись дня, который чем
дальше, тем ярче оживал в его памяти, как
чудо. Все стушевалось из воспоминаний от-
пуска, был только один день. И вечер у окон
Женькиного дома, вот этого, напротив, что спит
сейчас, темнея рядами окон.
Вчера Артем разыскал Женькино окно на
втором этаже, узнал плотные цветастые портье-
ры, а на подоконнике разглядел большую на-
рядную куклу.
Уже дома, на Сахалине, а потом на Севере,
перебирая Женькины фотографии, Артем думал
о том, что было бы, не окажись он идиотом
и останься еще на один день. Ведь Женька
просила, умоляла остаться, звала поплыть на
острова...
И, может быть, потому, что Артем не остал-
ся и больше ничего не было, он, как люби-
мый фильм, прокручивал в воображении весь
этот несовершившийся день, всякий раз допол-
няя его новыми подробностями. Только начи-
нался этот фильм-импровизация всегда одина-
ково: с пахучего Женькиного шепота, с четырех
ее слов...
Некоторым фотографиям Артем дал назва-
ния: «Гусиный шаг», «Яблоко», «Очень смеш-
но!». И, наконец, «Бегущая по волнам». Моло-
дые пилоты зачарованно смотрели на кружив-
шуюся в брызгах прибоя Женьку, и никто не
сказал о ней нехорошо: так наивно чиста, по-
детски естественна была Женькина нагота.
А «Море» (за спиной Женьки блики солнца
на воде, доверчивые, ясные глаза, Женька смот-
рит прямо на зрителя) Артем вставил в ра-
мочку с целлофаном и повесил в кабине верто-
лета.
Как талисман. Как ладанку. И не одну сотню
тысяч километров налетала вместе с ним
Женька.
Женька и тихое море того воскресенья...
Эти фотокарточки разлучили Артема с Ан-
нушкой Кригер, его лучшим другом. Аннушка
работала шофером бензозаправщика, была, как
и он, страстной рыбачкой, охотницей и люби-
тельницей аккордеона.
— Пустой номер, Лазарев, — перелистав
фотокарточки, сказала она. — Ты кто? Шофер,
вроде меня. Оленьи шкуры возишь, баб бере-
менных. А картиночке этой много чего надо...
Прекратились их концерты-дуэты на двух
аккордеонах, и на осеннюю охоту Аннушка по-
ехала с каким-то приезжим начальником. Это
озадачило Артема: на материке у нее был же-
них, который послал Аннушку на Сахалин за-
рабатывать деньги на дом.
Аг.нушка пила водку, курила, но все же
было с кем пойти в кино, поиграть на аккор-
деоне. Рядом была живая душа, хотя и пропах-
шая насквозь горюче-смазочными.
Этой весной впервые заскучал Лазарев на
Сахалине. Весна стояла обычная, сахалин-
ская — дожди, туманы. Летать нельзя: облака
тащились по крышам, скука, безделье.
Вот в такие дни думаешь, есть же где-то
солнце, тепло, есть большие города, где чисто
одетые люди ходят по чистым улицам, не дышат
воздухом пополам с водой. И еще подумалось
Артему, вот ему двадцать семь уже, оглянуться
не успеешь, как жизнь пройдет мимо, скрытая
от тебя пропахшими морской капустой сахалин-
скими туманами.
5
И, собираясь в отпуск, Артем взял все свое
имущество, даже аккордеон прихватил на слу-
чай, если останется на материке. Это не пред-
ставляло большого труда: весь его скарб уме-
стился в рюкзаке и небольшом кожаном
бауле.
Увольняться пока не стал, послушавшись
Кузьмича, который советовал не спешить и
снова предлагал дом с огородом. После Севера
у Лазарева скопилось денег на пять таких, що-
мов, и не жилье его интересовало, а то мЬсто,
где он мог бы распрощаться со своим гордым
и постылым одиночеством. Сахалину, Северу
Артем отдал восемь лет и теперь затосковал по
местам обжитым, родным, по материку. Как
никогда еще не тосковал. И тетка Дора Михай-
ловна, заменившая Артему мать, писала, что
хотела бы дожить век возле него, но только не
на Сахалине.
Кроме тетки, были у Артема на материке и
другие верные точки опоры. Например, Стас,
Станислав Попов, с которым они начинали вме-
сте летать. Сейчас Стас был солидный началь-
ник в барнаульском порту, он давно звал за-
ехать и обещал помочь в устройстве на работу
и с жильем.
Раз в год Артем получал по коротенькому
письму и мороженому гусю из Кандыков, род-
ной деревни, затерявшейся среди Барабы.
Письмо и гусь приходили от друга детства Кости
Урузалиева. Всякий раз Костя звал Артема
приехать попить кумыса, поохотиться на уток,
поглядеть весной на родную Барабу.
И еще была на материке Женька...
Вчера, едва поздоровавшись с теткой, Артем
разыскал Женькино окно во втором этаже дома
напротив. На подоконнике лежала раскрытая
книга и сидела большая кукла, японочка-гейша.
У Артема заколотилось сердце: вот сейчас
Женька отодвинет портьеру, увидит его, узнает,
удивится...
Но портьеры не шевелились, кукла-гейша
задумчиво смотрела на голую полянку, по кото-
рой гуляла старушка с фиолетовым догом.
В комнате, видимо, никого не было, и Артему
неожиданно пришла мысль пойти в город и на
улицах искать Женьку. Мысль фантастическая,
нелепая, но почему бы и нет? Недаром на Се-
вере Артема прозвали «счастливчик Лазарев»!
За необыкновенное везение в самых немысли-
мых обстоятельствах...
Город встречал весну, на мостовых пузыри-
лись ручьи, улицы кипели по-летнему одетой
толпой... Был канун мая, но стояла летняя теп-
лынь, пахло первой травой.
Дивился Лазарев: некоторые женщины, ка-
залось, только что из постели и, не стесняясь,
разгуливали в ночных сорочках. А другие мели
уличный асфальт широченными клешами мат-
росских брюк. Прически разных цветов: фиоле-
товые, сиреневые, а иная, проходя под дере-
6
вом, нагибалась, чтобы не поджечь его капр<
новым пожаром.
Так же пестро были одеты мужчины: белы
штаны в клетку, цветные шорты, толстовки
подпоясанные крученой опоясочкой, на нога:
сапоги-бутылки. И бороды: купеческие, мушке
терские, бороды-лопаты, эспаньолки, интелли-
гентно выхоленные, волосок к волоску. Идет,
волоча ноги, расстрига-монах, облапив мини-
девчонку, оба глядят перед собой и ничего не
видят. А то вдруг отшатнешься, заробеешь: ва-
лит прямо на тебя сам Лев Толстой, распустив
по ветру сивую бородищу до пояса. И лишь
потом разглядишь: обесцвечена перекисью мо-
гутная борода.
На Севере тоже отпускают бороды, но там
она защитница от мороза и гнуса, а тут — укра-
шение.
Вот чего на Севере скудно: украшений. Не
к чему вроде заниматься дамским этим делом:
все тебя знают, и что у тебя под бородой пря-
чется, всем известно. А тут в бурливом челове-
ческом море каждый человек — загадка.
Устал Лазарев от Севера и радовался всему,
что видел. За три года город похорошел, прина-
рядился. На площади резвится фонтанчик в пять
струй, голуби плещутся. Мраморный лось то-
порщит в небо рога-грабли. Крутится чертово
колесо в парке, а во всех этажах стеклянного
куба-парикмахерской сидят женщины под кол-
паками. Будто все собрались в космос.
Три года назад ничего этого не было. И пуб-
лика выглядела победней, попроще. И, каза-
лось, красивых женщин стало больше. И много
стало красивых мужчин.
...Несло Артема людским потоком, бог весть
куда, с улицы на улицу, вверх, вниз. И он ве-
рил, что найдет Женьку. Хотя бы в качестве
чуда!..
Ходил Артем по улицам и думал, что под
завязку хватил уже того, что эти вот уличные,
бородачи называют экзотикой, романтикой.
Дважды обрезал винт, приземляясь, где
придется, один раз упал на болото, едва успел
из кабины выскочить. Отдал тундре два пальца
на ноге, отморозил, и над морем блуждал, и
чуть не сгорел в грозу над сахалинскими соп-
ками...
Но пока не утонул, не сгорел, не замерз...
Только надоест когда-то судьбе баловать его
своими великими щедротами...
А хорошо, наверное, жить в таком городе!
И обморозишься здесь разве по большой пьянке.
Хватит необозримых северных пространств,
дикой романтики края Земли, Лазарев устал от
нее. Стас поможет устроиться в барнаульском
отряде — и летай себе над обжитыми местами,
не полеты — прогулочки.
Вдоль проспекта — аллея из молодых сосе-
нок. Густые двадцатилетки вольно разбросали
мохнатые ветки над тротуаром. Посажены, от-
метил про себя Лазарев, лет пятнадцать назад
и хорошо принялись.
Любил Артем деревья за их послушность,
беззащитность. Ничего они у тебя не просят,
лишь отдают бескорыстно, дарят все, чем бо-
гаты.
Лазарев погладил по теплой коре одну со-
сенку. На каждой ветке горели ростовые свечки.
Страсть Лазарева — сажать дикие деревья.
Не яблоньки, не смородину-малину ради банки
варенья, а благородный кедр, веселую боярыш-
ню сосенку, буйную иву чозению.
Во многих авиапортах, куда Артема зано-
сила судьба, поднимается куртиночка-другая
каменных березок, молодых сосенок (саженцы
он покупает или просто ворует в питомниках).
Тянутся изо всех сил серебристые ели, будто
обмакнутые в самую голубизну неба. Мечтал
Артем посадить и вырастить на Сахалине хотя
бы с полдюжины тисов. Чтобы жили они после
Лазарева тысячу лет.
По обеим сторонам проспекта — перепоя-
санные рядами балконов разноцветные дома.
Белый двенадцатиэтажный брус с лоджиями —
гостиница. У подъезда, как возле летка улья,
роилась толпа иностранцев. Сквозь крикливую
их пестроту навстречу Лазареву шла девушка
в белом пальто. Из-под шляпки сливались водо-
падом на плечи белые волосы. Рассеянный
взгляд, женственно-неспешная походка, в руках
сумочка на длинном ремешке...
Ничего в этой стильно одетой горожанке не
было от «бегущей по волнам», но это была
Женька. Она поправила волосы, и Артем узнал
это движение. И поворот головы, которым она
проводила кого-то в толпе, тоже узнал.
Именно так, в уличной толпе, Артем мечтал
встретить Женьку. Он приготовил много слов
для начала разговора, но ничего говорить не
надо. Сейчас Женька увидит его, улыбнется. На-
встречу ему шла ослепительно красивая де-
вушка.
Женька поравнялась с ним, скользнула
взглядом по шевронам его кителя; по крабу на
фуражке. Глаза у Женьки по-прежнему голу-
бые с зеленым, цвета неба над морем. Ничто не
дрогнуло на ее лице. Она рассеянно отверну-
лась, оглядела расклешенные брючки курносой
парижанки из Чухломы. Этим брючкам Жень-
ка и улыбнулась.
Автоматически Артем шел еще какое-то
время вперед, потом спохватился, повернулся
вслед Женьке. Он ловил в толпе то куполок ее
шляпки, то подхваченный ветром льняной ло-
кон. то сумочку, которую она несла так, словно
хотела бросить.
Вот и свершилось чудо: судьба, как всегда,
улыбалась Лазареву. Он встретил Женьку, он
нашел ее! Теперь Лазарев знал, что она живая
девушка, а не миф, созданный его северными
мечтаниями. И не беда, что она не узнала его.
...Наверное, он уснул ненадолго, потому что,
очнувшись, увидел, что окно Женькиной ком-
наты светится, на портьерах мелькает тень. Ви-
димо, в глубине комнаты зажгли торшер. И тут
он вспомнил, что слышал шорох отъехавшей
машины.
Но чудеса еще не кончились на сегодня.
Невидимая рука отдернула портьеру, и в раме
открытого окна Артем увидел Женьку. Она
была уже без пальто, вся белая, в смутном по-
лусвете раннего утра.
С минуту девушка стояла неподвижно, о чем-
то задумавшись, может быть, видя его, а мо-
жет быть, и нет.
«Здравствуй, Женя. — сказал себе Ар-
тем. — Вот мы и встретились. Ь|ичего, что ты
не узнала меня. Главное — ты есть. Будем зна-
комиться снова».
Женька зябко передернула плечами. И это
движение Артем узнал. Закрыла окно, свет в
комнате погас.
— Спокойной ночи. Женя!
Артем рассмеялся и решительно спрыгнул
с подоконника с видом человека, в голове кото-
рого родился гениальный план. Он надел ки-
тель, рассовал по карманам деньги.
«Посмотрим, что почем на материке три
года спустя», — сказал он себе, будто хотел
купить немалый кусок суши.
Не обуваясь, чтобы не разбудить соседку
Машу и тетку, он вышел в коридор.
.т. — Дора Михайловна! — причесываясь
перед зеркалом, позвала Маша. — Нашлась
ваша потеря, ненаглядный ваш племянничек,
зря плакали.
— Господи, где он, Машенька? Кителя, гля-
жу, нету, окно распахнуто...
— Вон, на поляне, — ответила Маша. —
Какие-то деревья с машины сгружает.
2
Снилась березовая роща с тенями на траве.
На зеленой лесной лужайке — золотая рос-
сыпь лютиков, ромашки, голубые лужицы неза-
будок. Женька сорокой порхает между береза-
ми^ ничуть не удивляясь, что умеет летать, а
где-то журчит ручей, выговаривая слова, от ко-
торых делается обжигающе стыдно и радостно.
Вдруг засвистал, зашумел вихрь, деревья
зашатались, заволновались травы, оглушитель-
но ударил гром и раскатился над окрестнос-
тями. Женька испугалась, хотела спрятаться,
но вихрь уже схватил ее, сжал в тугих объя-
тьях. Женьку закружило, понесло... Она ждет,
вот-вот ее ударит о дерево, разобьет. Изо всех
сил она машет руками-крыльями, кричит...
И с этим криком просыпается. Очнувшись,
7
Женька все еще слышит испуганный стук сво-
его сердца; как все живо: цветы, упоительный
полет над зеленой лужайкой, лепет ручья, по-
том этот вихрь, гром... Открыв глаза и осознав,
что на самом деле ничего не было, Женька чуть
не заплакала от досады. Пусть бы ее разбило,
пусть бы она умерла не проснувшись. Тогда не
было бы этого стыда, унижения. Не было бы
сегодняшнего пробуждения, самого горького,
наверное, в ее жизни. Зачем просыпаться, зная,
что ты жалкий, никому не нужный, самый не-
счастный человек на свете?!
Первое, что вспомнилось, — лицо Саши, то,
как он смотрел на Ольгу, влюбленное лицо, си-
яющее восторгом, восхищением, преклонением.
Перед кем? Перед Ольгой, не скрывающей сво-
его торжества. И как бы со стороны Женька
увидела и себя, маленькую, забытую, одино-
кую, с противно вспотевшими ладонями. Ольга
накинула на шею ленту знаменитой Сашиной
гитары, счастливо смеялась и, смеясь, прятала
лицо в букет цветов. Саша отдал ей все цветы,
которые накидали ему на сцену, отдал на гла-
зах толпы, на глазах Женьки — завидуйте все
замарашки мира! Женька едва удержалась,
чтобы не подойти и не нашлепать Олечке по
наклеенным ресницам. Или на виду у всех рас-
плакаться. Господи, как она ждала этого ве-
чера! С марта ждала, надела любимое платье...
Кажется, только вчера было восьмое мар-
та — проклятый и самый волшебный день
в жизни Женьки. Именно ей пришла в голову
сумасшедшая мысль — пригласить на факуль-
тетский капустник Сашу Дальского, певца-бар-
да, кумира студенческих сборищ. Глупости, ска-
зали девчонки, не приедет. И правда, популяр-
ности его в университетских городах могла по-
завидовать иная кинозвезда, и, конечно же,
в дни праздников он был нарасхват. Но попыт-
ка — не пытка.
Кто-то предложил выбрать самых интерес-
ных девчонок и послать к Саше как бы делега-
цию. Так и сделали, выбор пал на Женьку
с Ольгой. Скинувшись, решили причесать их у
лучших мастеров, одели, как на первый бал.
Женька ликовала, что участвовала в этой мис-
сии, — они с Ольгой с первого курса немножко
соперничали. Но причесывалась и расфуфыри-
валась лишь Ольга, а Женька надела шелковое
платьице в обтяжечку, завязала волосы лен-
той — такая крестьяночка-пейзаночка, цветок-
василек. Если Ольга со своим польским шиньо-
ном — мамин подарок, — с перчатками по ло-
коть была светская львица, то Женька — сама
наивность, простота, светловолосая дикарка...
Саша, казалось, вовсе не видел тогда, не за-
метил Ольгу с ее напудренными плечами и пер-
чатками. Он разговаривал с одной Женькой и
на концерте пел, как он сказал после, только
для нее. Женька верила: весь концерт Саша
смотрел ей в глаза, разыскав в переполненном
8
зале. Он сказал тогда, что у него было ощуще-
ние, что все свои песни он сочинил для нее,
как будто предчувствуя, что они встретятся...
Огромный ворох цветов — помнится, гвоздики
и левкои — Саша отдал Женьке, а когда нача-
лись танцы, шептал ей, что она похожа на бе-
лую ласточку. От цветов, от Сашиного шепота
Женька совсем ошалела и опомнилась лишь,
когда они приехали к нему домой. Опомнив-
шись, ужаснулась, но остановиться, убежать не
хватило сил...
Саша не проснулся, когда она уходила, и
Женька долго смотрела на красивое лицо с за-
крытыми глазами, лицо человека, которого еще
вчера не знала. Что же случилось с ней? Сча-
стье это или большая беда, и жизнь навсегда
погублена? Она плакала, удивляясь, что не рас-
каивается, зная, что эта ночь будет жить с ней,
что бы ни произошло дальше.
В квартире Саши на полочках, в шкафах,
на специальных точеных подставочках — всю-
ду расставлены дорогие безделушки: бронзовые
козлики, русалки из мельхиора, северные бож-
ки, резанные из моржовой кости, раковины, чу-
чела птичек — подарки за его песни, за кон-
церты, за волшебную красоту голоса. Подарки,
подарки... Очень много подарков получал этот
счастливый красивый белокурый человек.
Саша все-таки проснулся, когда Женька ухо-
дила, и, не открывая глаз, попросил взять что-
нибудь на память. Она выбрала японскую кук-
лу-гейшу, которую звали Чио. Черные узкие
глаза японочки смотрели на Женьку с груст-
ным и мудрым всезнанием.
Они с Женькой сразу же подружились и
вместе стали ждать, когда Саша вспомнит их,
позвонит. Но прошла неделя, другая, наконец,
пришло время, когда стало ясно, что надо идти
в больницу. Она решила покончить с собой, но
прежде ей хотелось увидеть Сашу, услышать
от него хоть два слова...
Она сказала матери, что на три дня уходит
в турпоход, и, вернувшись из больницы, про-
плакала ночь напролет. Но никто, кроме япо-
ночки с грустными глазами, не узнал про эти
слезы. Стало пасмурнее на душе, холоднее, и
теперь Женька твердо знала, что далеко не все
Золушки делаются принцессами. В конце кон-
цов она обвиняла во всем себя и гордилась да-
же, что не унизилась до жалоб, телефонных
звонков, попрошайничества. Однако, встреча-
ясь глазами с безмолвной, но беззаветно пре-
данной Чио, она спрашивала: «А может быть,
нас не забыли? Может быть, он уехал и скоро
вернется?»
i Кукла загадочно молчала. Она тоже знала,
что не все Золушки делаются принцессами, но
все надеются...
Нет, никуда он не уезжал, и позавчера Жень-
ка прочла в афише, что Саша будет петь на
капустнике историков и филологов. Два дня
прожила, как в бреду, на что-то надеясь, и все-
таки опоздала на концерт. С галерии заметила
в первом ряду Ольгин шиньон и, когда вышла
в холл, увидела их вместе. Саша оглянулся на
Женьку и кивнул, как кивают человеку, кото-
рого едва узнают... Хотелось провалиться, убе-
жать, но Женька решительно подошла к Арка-
дию Львовичу, знакомому аспиранту с филоло-
гического и пригласила его танцевать. Напропа-
лую кокетничая с умным до зеленой тоски фи-
лологом, Женька потребовала вина и действи-
тельно выпила какой-то гадости. А когда фило-
лог, изображавший из себя Пьера Безухова,
отвозил ее домой, позволила гораздо больше,
чем заслуживал этот набитый цитатами пентюх.
Ей было все равно...
«А может, на самом деле умереть? — спро-
сила себя Женька. — Отравиться. Или под по-
езд. Как Анна Каренина».
Она увидела себя лежащей в гробу, увидела
венки из бумажных цветов, скорбную процес-
сию. Даже медный грохот нанятого оркестра
услышала и... содрогнулась. Женька не могла
выносить эти ужасные концерты с полупья-
ными трубачами-лабухами и, когда на улице
кого-нибудь хоронили, запиралась в ванной.
Кстати, и себя Женька увидела идущей за гро-
бом — черная тальма, черное макси... Ей,
блондинке, черное, шло. По контрасту...
Женька уткнулась в подушку. У нее защи-
пало глаза: очень грустно видеть себя в похо-
ронной процессии, грустно в первый майский
день быть несчастной. Вдруг вспомнила: экза-
мены на носу. Одно к одному на бедную голо-
вушку! Накатывает зубрежка с утра до вечера,
с вечера до утра, гляди на мир божий через
оконные переплеты, как через тюремную ре-
шетку. Первый экзамен — западная история:
три высокоученых булыжника с разливанным
морем дат. Когда какой королишка родился,
когда его помазал на престол папа Римский,
в каком году от рождества Христова пырнул
его ножиком родной братец.
Ах, уснуть бы снова! И пусть опять уви-
дится чудная фантазия с полетом над цветущей
лужайкой. Как все явственно! Даже запах цве-
тов Женька слышала во сне — горьковато-пря-
ный — ромашек, прохладно-сладкий — незабу-
док. Мать утверждает, если во сне летаешь,
значит, еще молодая, растешь. Глупости! После
трех лет университетской зубрежки Женька
чувствовала себя старухой. В глазах еще рябит
от крученой готической вязи: только что по
немецкому «тыщи» сдавала, и вот уже экза-
мены... Она совсем собралась поплакать — что
за судьба у нее такая! и это называется счаст-
ливая юность?! — но в коридоре громко забили
часы. Били долго, десять или одиннадцать раз.
Женька начала было считать-, но бросила: на-
доело. А пока считала, желание плакать пере-
моглось. Плакать надо ночью, когда никого
нет, когда тебя никто не слышит, кроме бога.
И мешала мать, которая гремела на кухне по-
судой, и мешала доносившаяся с улицы возня:
что-то кто-то делал под окнами, слышались раз-
говоры, смех.
Ах да! Праздник, весна. Все счастливы, все
торжествуют. Олечка торжествует, ну и пусть.
Она-то уже не ошибется, счастливая победи-
тельница.
Ладно, всхлипнем еше разок — и хватит.
Впереди — целая жизнь, хватит времени по-
плакать.
Женька отдернула портьеру и зажмурилась:
в глаза ударило солнце, будто швырнуло горя-
чим песком.
Противное солнце! Хоть бы еще полсеместра
не всходило, отлежаться бы, отоспаться и на-
чать новую жизнь. Хоть какую, лишь бы но-
вую. Начнем ее сегодня же, сейчас же и по-
крепче закроем дверь прошлого. Там для нас
все умерло. Сказано: самая нищая свобода луч-
ше сытого рабства. Эс лебэ фрайхайт!
Она поймала на себе грустный взгляд с по-
доконника. Чио-чио-сан огорчили Женькины
слезы, которые все еще текли, но они текли
просто так. Как аккомпанемент к ее свободолю-
бивым речам.
— Не надо меня жалеть, — сказала Жень-
ка. — Ну плачу, потому что плачется. Я же
баба. Но Евгения Димова не унизилась, не по-
теряла гордости. Согласна, неудачница, дура и
неумеха, но презирать Евгению Димову никто
не смеет. Ты смотришь на цветы? Бедные фи-
алки! Забыла поставить в воду, была пьяна.
Нет, цветы подарил не он, а другой, умный,
скучный и толстый. Мешок кишок. Что делать:
все мужчины — мокрые курицы по сравнению
с твоим хозяином...
На улице кто-то громко и хорошо заиграл
на аккордеоне. Музыка — великая Женькина
страсть, но сегодня она пугала, раздражала, от-
давалась болью в сердце.
В дверь заглянула мать и, думая, что Жень-
ка спит, тихонько начала убирать. Подняла
брошенный Женькин пояс, шляпу. Вчера
Женька хотела повесить шляпу, но не хва-
тило сил...
— Что за шум на улице, мам? Какой бол-
ван играет на аккордеоне?
— Деревья сажают на поляне. Два само-
свала привезли. Оба дома вышли.
— Какие деревья? А при чем тут аккорде-
он? Прости, мам, чтобы тебя понять, нужен
толмач.
— Толмач? Фу, как... грубо. Саженцы от
домоуправления, наверное, привезли, а на ак-
кордеоне играет студент. Он там главный. По-
играет, берет лопату и работает. Оделась бы,
пошла, а то совестно от соседей. У нас под ок-
нами сосенки посадили, а мы палец о палец не
ударим.
9
Лишний раз ударять палец о палец Женька
не любила. Бедолага-студент ради хлеба на-
сущного подрабатывает в праздник, а у нее,
слава богу, он есть. И лучшее положение в та-
ком случае — лежачее.
Но аккордеон!.. Студент-садовод играл иск-
ренне, чуточку наивно, но свежо, весело, отва-
живаясь даже импровизировать. Женьку опять
укололо в сердце: в ушах зазвучали сладост-
ные переборы Сашиной гитары. Ах, эта вол-
шебница-гитара, вся исписанная автографами
знаменитых людей! Была на ее деке подпись
поэта, стихи которого Женька заучивала еще
в школе. Может быть, Ольга бренькает сейчас
на Сашиной гитаре, кокетничая и ломаясь...
Той ночью Саша попросил шофера ехать на са-
мой тихой скорости и всю длинную дорогу пел
Женьке то, что никогда не исполнял для пуб-
лики. Когда Саша спел недавно сочиненный им
романс «Смейтесь, любимые тени» — светлый
плач о мечте, которой не суждено сбыться,
у Женьки заблестели слезы на глазах. Саша
стер их расплющенным от струн пальцем и по-
целовал ей руку. Настоящая музыка пьянила
ее, Женька делалась шальной, почти невменяе-
мой и, наверное, в это время походила на одну
из крыс, которые бежали за флейтой андерсе-
новского музыканта.
— Все утро играет. Людям работать не
скучно, — сказала мать про студента-музы-
канта.
Ах, мама, мамочка! Милая мамуля! Разве
музыка от скуки? Музыка — это ураган, это
ад и рай, сегодняшний цветной сон и горькая
вчерашняя явь...
Но что взять с мамы, урожденной Коряко-
вой из деревни Коряковки? Училась она в се-
милетке и, неизвестно, кончила ли седьмой.
Мама — теперь полковница, дама. Читает «Ро-
ман-газету» и в беседе цитирует Есенина.
Дурной тон, по ее мнению, быть толстой, и
по совету женского журнала она рассыпает по
полу спички и собирает их по одной. Жизнь
у матери удалась, она гордится своим гнездом,
мужем и детьми, особенно дочерью, отлични-
цей и умницей, которая пойдет далеко. Куда,
мамочка?
Отец рассказывал, как непросто было ему
завоевать сердце самой красивой официантки
столовой. Его, командира отделения, она пред-
почла всем другим претендентам, среди кото-
рых был даже ротный. Значит, в юности мама
не лишена была проницательности, коли в млад-
шем сержанте увидела будущего полковника.
Отец давно в отставке, но семейство за ним,
как за каменной стеной: папа — человек энер-
гичный, деловой, современный.
Залаяла Юю, в передней легкие шаги отца.
— Эй, народ! Варя! Евгения! Спит? Как
спит! А ну, подъем, бесстыдница! Подайте мне
ремень.
1и
— Папа, не шуми, пожалуйста. Ты мне ме-
шаешь спать.
— Что? Я ей мешаю! Второй час дня! И это
моя дочь! Проклятье на мою седую голову! —
Отец забегал по передней, Женька знала: сей-
час он воздевает руки горе, изображая отчая-
ние. Отец — веселый человек, и голова у него
ничуть не седая. Умница Юю заливалась гром-
ким лаем: она любила, когда хозяин дурачил-
ся. — Взгляни, что творится под окошком. По-
лярный летчик привез саженцы, купил на свои
деньги. Он решил подарить нашему околотку
целую рощу. Слышите: рощу. Чтобы она шу-
мела под окнами. Не перевелись, как видите,
на земле русской поэты, романтики. Что ска-
жешь, лежебока-скептик?
— Ничего, папа, не скажу.
Говорить ей, и правда, не хотелось, но взгля-
нуть на человека, который дарит рощи, стоило.
То студент, то полярный летчик... Женька рас-
пахнула окно. Затоптанную полянку между до-
мами — собачий стадион: вечно там гуляли ста-
рушки с собаками — было не узнать. Как по
щучьему велению, всюду возникли куртинки:
березовые, липовые, в свежеотрытых луночках
зеленели лохматые, как медвежата, молодые
кедры. Прямо под Женькиным окном разбро-
сали руки-ветки кокетливые сосенки, под ними
уже копилась тень и даже слышался запах лес-
ной смолы.
Пенсионеры, дети, женщины в брюках поли-
вали, боронили, копали землю. И это Первого
мая! Летчик был, видимо, неплохим организа-
тором, если сумел вытащить из-за праздничных
столов столько народу в помощь.
Полянку подмели, прибрали. Топорщились
рогатые, еще нагие липки, кудрявилась сирень,
в дальнем углу струилась тонкими стволами бе-
резовая рощица. Вот так бы и во всем: про-
снуться однажды, а в твоей жизни кем-то на-
веден порядок: подметено, прибрано, солнышко
светит. Где же ты, волшебник-летчик, преобра-
зовавший собачий стадион в рощу?
Посредине поляны полыхал на табуретке
перламутром новенький аккордеон. Семиклас-
сница Верка, толстая девочка из соседнего
подъезда, помогала закапывать деревце высо
кому парню в синей водолазке. Парень был
рыжий, широкоплечий, загорелое грубой отдел-
ки лицо почему-то показалось Женьке знако-
мым. Женька загляделась, как ловко он заде-
лывал лунку, пришлепывал землю большими
ладонями. Закончив, отряхнул руки, потрепал
Верку по голове. Потом, ослепив Женьку сол-
нечными зайчиками, взял аккордеон. Все у не-
го получалось легко, логично, как-то по-звери-
ному естественно. Ну нет, парень этот не сту-
дент, конечно: на широкоскулом спокойном
лице его отпечаталось что-то профессионала:
летчицкое, полярное.
Вдруг он поднял голову, они встретились
глазами. Женька испуганно отшатнулась, вспо-
мнив, что стоит в одной рубашке. Она задерну-
ла портьеры, а на улице, заглушая гомон празд-
ничного дня, зазвучали «Фонарики» — напев-
но, чисто, необычайно радостно. И сразу Жень-
ке расхотелось млеть в одиночестве. Захотелось
на волю, к людям, захотелось дохнуть ветром,
солнышком, праздником.
— Мам! — крикнула она. — Где мои вело-
сипедные брюки? Я пойду сажать деревья.
Уже на пороге, жуя на ходу, дочь спохва-
тилась:
— Ой, забыла, мам. Поздравляю. С днем
рождения.
Чмокнула мать в щеку, убежала.
— Прими и мои поздравления, ангел мой,—
сказал Димов. — Еще раз. Ах, Варя, Варюша,
Варвара Анатольевна! Кто поверит, что тебе
за сорок? Тебе двадцать, нет, восемнадцать, как
первой нашей весной. Ничего с тобой годы не
сделали! Ты стала лишь красивее, соблазни-
тельнее... — Жена закрыла Димову рот прох-
ладной ладошкой, он поцеловал родную ладонь.
В легком шерстяном костюмчике, с пышными,
коротко постриженными волосами жена, и прав-
да, казалась воздушной, хрупкой, молодой. —
Помнишь, мы сидели в первый день твоего рож-
дения у моря, на берегу бухты Золотой Рог...
Милый Владивосток, который нас свел! Я
командовал тогда отделением, но воображал се-
бя Суворовым. Помнишь, что я тебе подарил?
В тот день я преподнес тебе газовую косынку,
все, на что оказался способен младший сер-
жант-артиллерист. Но зато я обещал сделать
тебя королевой острова в Южных морях.
— Господи, королевой! Ты был ужасный
болтун.
— Не болтун, а романтик. Младшие коман-
диры во все века — самые неугомонные мечта-
тели и романтики. И то, что они обещают своим
дамам, они либо исполняют, либо погибают
смертью героев. Я не погиб, и мне остается ис-
полнить одно заветное обещание, когда-то дан-
ное тебе.
— Ты все исполнил,— улыбнулась жена.—
Спасибо.
— Нет, не все. А ну-ка вспомни, что я по-
обещал тебе потом?
— Убей — не помню. Мало ли обещают де-
вушкам, когда ухаживают?
— А потом забывают? Нет, я не забыл, ра-
дость моя. Мы сидели на нашей любимой ска-
мейке, ты смотрела на бухту, и я сказал, что
подарю тебе яхту. Да, да, яхту! С алыми пару-
сами. И ты ее получишь. Сегодня же. Это и
есть мой подарок ко дню твоего рождения.
Димов любил удивлять жену, ему нрави-
лось, когда она, пугаясь, брала себя ладонями
за лицо.
Она испуганно спросила:
— Господи. Паша, зачем нам яхта? С па-
русами... Какие мы с тобой Магелланы?
— Каждый человек — немножко Магел-
лан. — Димов поцеловал жену в мягкий зави-
ток на виске. — Но не путайся: наша яхта
снабжена мотором в шестьдесят лошадиных
сил. Есть радио, телевизор, газовая плита. Па-
руса тоже есть, но они лишь украшение. Для
похожести. Словом, это прогулочный катер, и
ты его законная хозяйка, потому что деньги
уже уплачены. Сегодня я покажу тебе твой ко-
раблик, и, как только растает наше море-водо-
хранилище, ты можешь подняться на палубу и
назначить любой курс следования. Догадайся,
что мы прежде всего сделаем? Мы найдем ма-
ленький необитаемый остров, и я провозглашу
тебя королевой!
— А спасательные круги есть?
— Конечно! И компас. И морской бинокль.
И знаешь, как мы назовем нашу семейную ка-
равеллу? «Алые паруса»! В память о мечте
юности. Пусть само название напоминает нам
далекие годы, когда мы ничего не имели, кро-
ме возвышенной мечты.
— Спасибо. За ягодами будем ездить.
— Ходить, мой друг. По морю ходят, а не
ездят. А теперь приготовься к другой новости.
— Олег? Ты дозвонился до дивизии?
— Дважды звонил по ВЧ, но ни в штабе,
ни дома Горбача нет. Наверное, в поле, науче-
ниях. Но если Алексей все-таки получил нашу
телеграмму, он отпустит Олега. Алеша помнит
нас, он хороший человек. А не дошла телеграм-
ма — не гневайся, сядем за стол без сына.
— Одним бы глазком взглянуть, соскучи-
лась...
— Что делать, мать: такова участь роди-
тельская. Сыновьям служить — нам ждать.
Я о другом. У нас, Варенька, будут гости.
— Какие гости? Ты с ума сошел. Я никого
не могу принять. Договорились же, только дети
и мы, никаких гостей.
— Не пугайся, я тебя в обиду не дам. Сам
отправлюсь по магазинам, буду жарить, парить,
варить, мыть, чистить. А ты лишь приказывай,
руководи. Гусь у нас есть, яблоки тоже. Гости
придут на тур вальса с именинницей.
— Тур вальса! — простонала жена. — Ты
надо мной издеваешься. Кого ты пригласил?
— Все свои: генерал Гоцуляк, Руммер. Ну,
еще Снегирев.
— Гоцуляк?! Ты хочешь опозорить меня,
убить... Экспромтом принимать генерала!..
— Они же на минуту, Варюша. Коньяк,
черный кофе, музыка... Я Вертинского достал.
Но жена не слушала, она заморгала часто-
часто, в прелестных ясной синевы глазах
77
засверкали слезинки. Все у нее получалось вне-
запно и мило. Димов любовался женой, она
была хороша даже в слезах.
— Я идолище поганое, я монстр, но ты-то
у меня волшебница! — помогая жене вытереть
глаза, чтобы не размазать ту крошечку грима,
которую она роняла на ресницы, говорил он. —
Я все буду делать сам, аллах — свидетель, а ты
только приказывай.
— Ну, Гоцуляк, Руммер, — пудрясь перед
зеркалом, вздохнула жена. — А кто такой Сне-
гирев?
— Василий Петрович, начальник механиза-
ции. Он и есть наш добрый гений. Катерок мы
покупаем у него. Контрольные органы указали,
что его сухопутному управлению катер не ну-
жен, велено посудину продать. Снегирев по-
красит, подремонтирует, сделает все, что надо,
и скоро ветры Обского моря будут ласкать твои
локоны.
Но жена не поддержала легкомысленный
тон Димова, холодно отстранилась, когда он су-
нулся с поцелуем. Обреченно вздохнув, она
ушла на кухню, и несколько минут оттуда не
доносилось ни звука. Потом захлопали дверцы
холодильника, защелкали выключатели электро-
печи, зашумела вода в кранах — все пошло
своим чередом. Наконец, уже с сумкой, в пальто
и шляпке, она показалась в передней, засовы-
вая в сеточку банки, коробки, бутылки. И все
молча, с каменным лицом. Значит, от участия
в приготовлении гуся Димов отстранен, на
кухню ему лучше не соваться. Впрочем, на
кухню не допускалась даже дочь, которая там
постоянно что-нибудь роняла, расколачивала.
Женьку это приводило в неистовый восторг,
а мать — в слезы.
В силу такой непререкаемой гегемонии ни-
кто в семье не умел поджарить картошку, и он,
Димов, допускался в святая святых лишь в ка-
честве домашнего политинформатора. Пока же-
на готовила, Димов читал вслух или рассказы-
вал что-нибудь из текущей жизни грешного
человечества. Говоря, он любовался округлыми
движениями ее обнаженных по локоть рук, за-
нятых то чисткой картошки, то алхимией над
парящей кастрюлей. И это были его любимые
минуты.
— Я не все сказал, Варюша,— продолжал
он. Жена обернулась, прислонившись спиной
к двери, готовая ко всему: добивай же... — Бу-
дут еще Никитины.
— Разве Сурен вернулся? — Она хотела
спросить не про Сурена, но хитрить совсем не
умела. — Я тебя не понимаю, Павел. Очень
странно, что ты их пригласил.
— Так уж получилось. Мы встретились до
демонстрации. Иван подошел, чтобы передать
тебе поздравления. И Сурен тоже, Я просто не
мог не пригласить.
12
Жена пожала плечами: от судьбы, деска'
не уйдешь, хлопнула дверью. Димов не ст
рассказывать, что Никитин, видимо, хотел оть
заться, но Сурен — единственный человек, ь
торого слушался Иван,— затормошил его: «П
па, правда же, мы придем? Павел Сергееви
мы очень рады. Вы знаете, как мы любим Ва
вару Анатольевну»...
Более двух десятков лет однополчанин Ива
Никитин был другом семьи Димовых, и ден
рождения Вари отмечался как общий праз;
ник — цветы, подарки, пир с вылазкой на npi
роду. Варя была единственная женщина на дв
семейства. Последние же годы все разладилось
и теперь на день рождения Вари приходят дру
гие гости, а Никитин присылает со своим шофе
ром или через бюро добрых услуг бутылку вин;
и цветы. Причин для разрыва вроде бы не было
если не считать тот случай, когда Варя вдрут
уехала в деревню к матери и прожила там две
недели.
Но инерция многолетней дружбы осталась:
случись что-нибудь в семье Димова, первым по-
спешил бы на помощь Никитин, как бегал по
врачам Димов, когда Ивана Тимофеевича сва-
лил первый инфаркт. Это он добился, чтобы
Никитина положили в больницу, и, забегая
в палату, сердился, что Никитин втихомолку
покуривает.
Два десятка лет они прожили бок о бок, ви-
делись чуть не каждый день. Они были хоро-
шими друзьями, хотя Димов был, скорей, мечта-
тель и романтик, а Никитин — скептик, люби-
тель побалагурить, пошутить, иногда очень даже
зло. Но за долгие годы Димов притерпелся
к этой черте характера друга, прощая Ивану
все за его прямоту и честность.
По службе они шли вровень, начав отделен-
ными, а закончили войну, командуя — один
противотанковым артполком, другой — дивизио-
ном тяжелых гаубиц. Увольнялись в запас, на-
дев папахи серого каракуля, — полковниками,
отдав армии еще двенадцать послевоенных лет.
Димов увольнялся заместителем начальника од-
ного из отделов округа, а Иван — начальником
артиллерии стрелковой дивизии. Никитин слу-
жил бы дальше, но стало пошаливать сердце,
медицинская комиссия вынесла приговор, поло-
жив конец его карьере. Димов же понял, что
достиг потолка и до сотканных из солнечных
лучей генеральских погон ему все равно не до-
тянуться. Раз потолок — хватит, не пора ли
вкусить спокойного хлеба «гражданки»?
Штатскими стали они почти одновременно и
увольнение обмывали вместе на даче Димова.
Сидя за бутылочкой сухого, размышляли, как
дальше бороться за процветание человечества,
имея пожизненный офицерский пенсион. Дим: в
решил выращивать цветы (цветы для цветса ,
дарить настурции и гладиолусы молодоженам.
Привезти к Дворцу бракосочетания целую ха-
шину цветов — берите! А Никитин сказал: до
окончания дней своих просидит на берегу теп-
лого моря с удочкой, питаясь морковкой, про-
стоквашей да ухой с дымком. Но ни романти-
ческим затеям Димова с цветами, ни эгоисти-
ческим прожектам Никитина не довелось сбыть-
ся. Димову нужен был приработок к военной
пенсии, в дозволенных размерах, конечно: дети
подросли, машинешку, дачку — солнце. воздух
и вода! — захотелось приобрести, а Никитин
заскучал, заметался у моря и неожиданно для
всех взял небольшой заводик гончарных изде-
лий (горшки делаю, хвастал он).
На заводишке Никитина работало человек
сто, а проблем с самого первого дня обнаружи-
лось столько, что Иван исхлопотался, усох, и
год спустя в нем было трудно узнать бравого
начальника артиллерии. В шляпе, в сереньком
костюме, с портфелишком — типичный хозяйст-
венник районного масштаба. Таких малых сих
набивалось полные залы на лекции Димова, ко-
торые он читал по линии общества «Знание».
Однако Никитин не сдавался и, привычно
балагуря, хвастал, что сделает из своего заво-
дика фарфоровую Магнитку, но однажды прямо
из цеха его увезли на «скорой помощи» с ин-
фарктом. Надо бы оставить работу — все равно
пенсия горела, — но Иван вцепился в свои
«горшки», строил новый цех, гоношился
с НОТами, монтировал конвейеры, словом, хи-
мичил изо всех сил. И, правда, отстроил заво-
дик и теперь, по его словам, выполняет заказы
двух академий — Академии художеств и мест-
ного отделения Академии наук.
Все было бы хорошо, но в прошлом году
безглазая погрозила ему снова — второй ин-
фаркт, а третий при больной печени едва ли
Ивану осилить. Не соглашаясь оставить работу
и поваляться в санаторных креслах, Никитин
философствует: «дровишки догорают, подуть —
пусть вспыхнут напоследок — и точка». Все
праздники якобы он уже отпраздновал, а тянуть
скуку на санаторных кашках — не для него.
Ох, все ли людские радости познал Иван,
никогда не имевший настоящей семьи, не ку-
павший в цинковом корыте крохотное родное
существо? (В окно гостиной Димов любовался
Женькой: голова, как цветок ромашки, — бе-
лые по плечам волосы, на макушке зеленый
беретик.)
Вот этой привязанности, страха за близкого
кровного человека Иван никогда не знал!
В сорок с лишним лет он казаковал еще хо-
лостяком, ел флотские борщи в солдатской сто-
ловой и на семейном счастье, как уверял всех,
окончательно поставил крест. Но однажды за-
явился в гости к Димовым с семьей — черново-
лосой маленькой женщиной, которую звали
Гаянэ, и одиннадцатилетним подростком сы-
ном этой женщины,— Суреном. Курчавый,
большеглазый мальчик звал Никитина «папа».
ловил каждое его слово, видимо, не то что лю-
бил, а обожал Ивана. Сурен играл с Женькой,
как с живой куклой, по-восточному заразитель-
но смеялся и кричал: «Папа, она меня оцара-
пала!»
А через л алгола Гаянэ уехала, оставив Ни-
ннтину сына, и как в воду канула: ни письма,
ей телеграммы. Один бог ведал, в какую с.то-
рону упорхнула зга птичка-невеличка. Иван
шутил, что не успел разглядеть, брюнетка или
блондинка его жена, а с Суреном, которого Иван
усыновил, они жили душа в душу. После деся-
тилетки Никитин отправил его в Москву и во-
семь лет посылал деньги, пока приемный сын
заканчивал институт, а потом аспирантуру. Ди-
мову всегда нравился Сурен, боготворивший
Варю и неразлучный с Женькой, и, когда пос-
ле размолвки отец запретил ему ходить к
Димовым, Сурен не понимал, что произошло.
А что произошло? Жили они в то время
в одном доме, ходили по-семейному в кино,
играли в карты, и вдруг, не сказав ни слова,
Варя поднялась однажды из-за стола и тихонько
вышла. Она дала с вокзала телеграмму, что
уехала к матери в деревню, и действительно
две недели прожила в Коряковке. Врач-психи-
атр объяснил, что такое бывает с женщинами
средних лет — разновидность женской истерии,
эмоциональный стресс, выражающийся в нело-
гичных, странных поступках. И только Димов
знал истинную причину этого «стресса»: Варя
была влюблена в Никитина. Такое тоже слу-
чается с замужними, средних лет женщинами.
Иван вскоре переехал в заводскую квартиру,
и они с Димовым встречались теперь лишь
в официальных сферах: на торжественных соб-
раниях, конференциях, в кабинетах райорных
руководителей. Каждый шел своей дорогой:
Иван — деловой человек, хозяйственник, «фи-
зик», а Димов — ведущий лектор общества
«Знание» — «лирик». Как внештатный коммен-
татор телевидения, он стал известным челове-
ком в городе, его узнавали на улицах.
Димов посмотрел в окно: полянка преобра-
зилась. С изящной хаотичностью разбежались
кучки сосенок и берез, радуя глаз наивной без-
защитностью. Несколько старичков копошились
еще с граблями и лейками, а дети затеяли на
полянке новую игру: собирали «в лесу» ягоды
и грибы. Ни летчика, ни Женьки на полянке
не было.
—. Хозяин, налей водки! — потребовал из
гостиной попугай Афоня. Юю оскорбленно за-
лаяла, а попугай еще громче заскрипел, как
напильником по стеклу: — Налей водки, черрр-
рр-ррт побер-рр-ррри!
Афоня, нахал и алкоголик, — антипод общей
любимицы Юю, аристократически воспитанной
леди, наученной встречать гостей японскими
поклонами.
13
— Думмм! Думмм! — пробили в передней
часы, и, словно по их команде, в коридоре за-
звенел телефон.
— Пап! Ты? Очь хорошо, что ты,— тарато-
рила, проглатывая слова, Женька. — Пап, ты
маме не говори. Впрочем, скажи: я еду на охо-
ту. В Кандыки. Гуся привезу. Дикого.
— Эй, ей! Что за бред? Какие Кандыки?
Ты откуда звонишь?
— С вокзала, пап. Не сердись. Маме привет.
— Женька, ты в уме? Какая охота? Какой
поезд? Возвращайся немедленно. Весной охота
закрыта.
— Пу и пусть закрыта. А мне-то что? По-
целуй маму. Привет!
— Ты бессовестная шлянда: у матери день
рождения, а она — на охоту. С кем ты едешь?
— Я пошлю телеграмму. С дороги. Я тебя
люблю, пап. И маму.
— Никого ты не любишь. Ты лгунья. Вер-
нешься — выпорю. Поняла?
— Конечно, поняла, пап. Обязательно вы-
порешь. Всего! Целую.
Целует! Любит! Авантюристка! Уехала с лет-
чиком, с ним она была все время. Утром Димов
подходил к летчику, поговорили. Приятный мо-
лодой человек, лицо умное, открытое. За
Женьку можно не беспокоиться, но какова сор-
ви-голова! Поехала на охоту!
...Услышав слово «охота», жена упала на
стул и тут же, в передней, расплакалась. Вто-
рой раз в день своего рождения...
4
Дальние сколки неспешно проплывали мимо,
словно далекие острова, а ближние — толпа
осин и березок — по колено в истаивающих
сугробах — скоро проносились за окном, ослеп-
ляя мельканием длинных теней. Степь нежи-
лась, дремала под невысоким в облаках-бараш-
ках небом. Облака разбежались над степью от
края до края, тени их лежали там на черной па-
рящей пахоте, тут на желтой щетине стерни.
Еще издали засверкает широко разлившаяся
лыва талой воды — целое море ослепительной
голубизны. И на ней тоже темнеет круглая тень
облака. И опять сизые дали; вдруг из-под на-
сыпи таинственно глянет из ресниц прошлогод-
него камыша темное, почти черное озерко.
Степь навевала на Женьку радостную тоску,
умиротворение, что не мешало ей за обе щеки
уплетать холодную буфетную курицу, куплен-
ную Артемом. Женьке нравилась молчаливая
неназойливость ее спутника: сидя напротив, Ар-
тем глядел в окно, на его скуластом лице оста-
новилась тихая улыбка, видимо, и его околдо-
вала степь.
Сам бог послал Женьке это путешествие не-
ведомо куда, неизвестно зачем. На охоту! У нее
14
было такое ощущение, как будто она выпутал
из сети и радостно летит куда-то, как
черные легкие птицы, беззаботно кувыр-
щиеся в воздухе.
А получилось все нечаянно, из-за Вер:
которая весь день крутилась возле Артема, i
могая ему сажать деревья. Девочка вдруг 1
глядела на небо, сказала:
— Артем Ильич, журавли летят. Треуго:
ником.
Артем воткнул лопатку, долго провож
черных на фоне белоснежного облака птиц.
— Это, Верочка, не журавли, а гус
Большая станица, голов тридцать.
И стал рассказывать, что гуси на перелет;
летят не треугольником, а клином, с вожако
в острие клина. Этим они отличаются от ж;
равлей, которые на перелетах выстраиваютс
длинной цепочкой, вереницей, причем ведущи
время от времени меняются, потому что пере;
нему лететь всех труднее. Хорошо, приятн
рассказывал о птицах Артем, говоря, все вре
мя улыбался и, глядя в небо, провожал истаи
вающих в синей безбрежности гусей. Он ска
зал, что эта станица припоздала, гуси должнь
бы уже пролететь, но поздний прилет гусины:
станиц — хорошая примета: лето будет долги»
и теплым. А когда он сказал, что собирает
ся на охоту, Женька неожиданно для себя по-
просила:
— Возьмите меня с собой, Артем. Пожа-
луйста.
Вера вытаращила глаза, покраснела за
Женьку: как не стыдно, сама напрашивается,
но это только подлило мабла в огонь.
— Сделайте доброе дело, Артем, возьми-
те. Я вам буду патроны заряжать, дичь тас-
кать вместо собаки. Если откажете, я сейчас
же разревусь на всю улицу.
Женьке вдруг и на самом деле захотелось
уехать из города куда угодно, с кем угодно.
— Поедемте,— улыбаясь, сказал Ар-
тем. — Когда сможете? Завтра? Послезавтра?
— Сегодня, сейчас же. Я даже домой за-
ходить не буду.
И вот стучат вагонные колеса, бродит над
сизо-черной пахотой марево, сверкают, будто
вылившиеся с неба, голубые лывы талой во-
ды. Незаметно для себя Женька съела всю ку-
рицу, закусила ее большим апельсином и ощу-
тила всем телом, сладко затрепетавшим серд-
цем, что за окнами весна, настоящая весна, и
во всех этих далях, в синеве неба, в текучих
волнах марева — радость пробуждения, обнов-
ления, светлой надежды. А беды? Они ведь, и
правда, в конце концов проходят, как проходят
и радости, и в этом великое милосердие време-
ни, мудрого врача, дарующего человеку цели-
тельное забвение.
Женьке захотелось еще апельсина, она во-
просительно взглянула на Артема. Но он зана-
менел перед окном. Женька видела в его зрач-
ках мелькание телефонных проводов с сидя-
щими на них птицами, похожими на буквы в
строчках. Видимо, Артем совсем забыл про
нее, и Женька, не спрашиваясь, взяла новый
апельсин.
Поезд зашипел тормозами, остановился. За
деревянным вокзальчиком — редкая толпа до-
мишек. Село просматривалось из конца в ко-
нец, за поскотиной сразу же начиналась па-
хота, по которой ходнлн телята и овцы. На
улицах — ни души, з ; — *мн:й луже посреди
деревни плескались сахьрзс^бе.тые гуси. Ни-
кто, видимо, сюда не триехал. кикто не уез-
жал, на перроне одни:к: ~:.чл маленький ста-
ричок и сурово смотрел на лт-с-зд.
Женька кивнула Артему на старичка и
вспомнила дальнего родственника, дядю отца,
который жил у них пр—-ч-у летом. Удивлялась
Женька: в какой камень:у-сильной тьме древно-
сти отец откопал этсгс л:разительного пред-
ка. Дядюшка был невелик ростом, но крепок,
рукаст и черен, как мать — сыра земля. Вста-
вал он с солнцем и. вставши, начинал тюкать
топориками и ширкал- рубанками. Отец гово-
рил, что привез его нт какой-то Коноваловки
постолярничать: они с матерью задумали ре-
монт и перестройку дачн.
Дядюшке-де душке шел восемьдесят четвер-
тый год, и говорил с-н. как толстовские мужи-
ки- вчерась, двистителькс. аржаной и смотрел
на мир божий удивленными глазами ребенка.
Поразил его крикун .Афоня. дедушка даже
крестом осенил себя, когда попугай потребо-
вал водки. Но еще больше удивили его золо-
тые рыбки, но не прк'чудлнвэй своей расцвет-
кой, а тем, что рождались сразу рыбками.
— Этак нет! не по закону,— дремуче улы-
баясь, сказал он о рыбках. — Рыбка должна
икру, значится... а потом, этта, рыбка-то! Из
икры рыбка-то, а не этак...
Он нигде не учился, ни одного дня! — ка-
кой счастливец, господи. — завидовала Жень-
ка. Этот могутный современник Толстого, про-
живший четыре Женькины жизни, даже читать
не умел. И был светел н ясен! Не суета ли
сует все на свете, думала Женька, с суеверным
страхом глядя на живого представителя дру-
гих времен.
Все терпеливо мирились с фактом сущест-
вования дедушки в их доме, с его манерой го-
ворить, с его табаком, который он курил, сво-
рачивая самодельные папиросы из газетной бу-
маги. Табак его был ужасен, но кошмаром се-
мьи стала дедушкина привычка курить, ска-
жем, не в гостиной, которую легко проветрить,
а в туалете, куда после его посещения можно
было войти только в противогазе.
По указаниям отца дедушка обстроил дач-
ный участок грибочками, беседками для чте-
ния на воздухе, обнес дом резным карнизом,
«кружалом», как он говорил, и это было на-
стоящее деревянное кружево — из сосулек,
листиков, цветков, летящих птичек. От себя,
по собственной инициативе, дедушка водрузил
над террасой круглую щепную крышу-луков-
ку, и отец очень гордился ею. Показывая
крышу-луковку гостям, он отмечал наивный
примитив, свойственный исконно русским де-
коративным мотивам.
Олегу дедушка выточил тросточку, Женьке
сплел лапоточки из ивового лыка — «для за-
бавы», а матери по чертежам из женского
журнала смастерил для гостиной незастеклен-
ные стеллажи.
— Вроде всех отдарил за хлеб-соль, — ска-
зал дедушка, прощаясь,— не обессудьте...
...Женька доела апельсин — ну и аппетит
за чужой счет! — вытерла руки.
— Сколько с меня за обед? Счет пошлите
моему банкиру. А теперь прошу объяснить, ку-
да мы едем. Что такое Нандыки?
Казалось, Артем не без сожаления отор-
вался от окна, но Женьке в конце концов на-
доело, что на нее не обращают внимания.
— Нандыки — село в Чулымском районе,
моя родина. Но мы едем немного дальше, к
Косте Урузалиеву, в Потайнуху. Это хуторок
небольшой, отгонная заимка на берегу озера
Гусь Малый.
— Гусь Малый! Потакнуха! — ликовала
Женька. — Ради одних названий стоило по-
ехать. А кто он, ваш друг Костя?
— Совхозный пастух. Пасет нагульных те-
лят.
Королеву и короля, не киношных, а настоя-
щих, Женька видела: однажды царствующая
чета, знакомясь с городом, проезжала мимо
университета в открытой машине. Пастуха же,
как это ни странно, Женька видела лишь в
старом кинофильме «Свинарка и пастух», и,
честно говоря, стройный молодой пастух понра-
вился Женьке больше седенького напуганного
венценосца.
— А самогонка в Потайнухе будет?
— Арака? Будет. Костя — человек верую-
щий, не пьет, но для гостей гонит. И чай, и ку-
мыс будет.
— Я выпью море араки: люблю экзотику.
Спасибо, что заговорили. А то вы совсем забы-
ли свои обязанности развлекать даму.
— Не хотел вам мешать. Вы о чем-то за-
думались.
— Вы льстите мне, Артем. Если бы я уме-
ла задумываться!..	1
Как верно, голубушка! Сказала, а потом
уж поняла, не в бровь, а в глаз сама себе по-
пала. Думать ты, матушка, начинаешь после
того, как больно получишь по носу...
Интересное лицо у Артема: совсем не шли-
фованное, как бы вчерне законченное. Тяже-
лый с ямочкой подбородок, крупные губы,
15
угловатые каменные скулы. Волосы и брови
цвета медной проволоки. Как-то сразу угадыва-
лось, что он летчик: лицо профессионально-
мужественное, волевое, и неожиданными были
светло-серые глаза мечтательного подростка.
Эти ясные глаза как-то не очень вязались с
его широкоплечей фигурой, с медлительной
манерой говорить не сразу, а по-мужицки, сна-
чала немного подумав.
Женька радовалась такому собеседнику, с
которым не надо быть настороже, можно
сколько угодно молчать и вообще держаться
непринужденно. Твой визави глядит в окно,
молчит о чем-то своем, а ты помалкивай о
своем.
— Будьте добры, Артем, объясните ради
бога,— попросила Женька. — Вот вы посади-
ли рощу возле нашего дома. А зачем? Что
вы хотели этим сказать? Жить в нашем око-
лотке вы все равно не будете, а такие деньги
ухлопали.
— Какие деньги? — Артем смутился. —
Просто люблю сажать деревья. Хобби, как го-
ворится.
— Понимаю: жажда славы. Вы добива-
лись, чтобы о вас написали в газетах? Сняли
телефильм? Хотите, я тоже дам интервью жур-
налистам? От лица благодарных обывателей.
Я вас назову благодетелем, меценатом, Сан-
та Клаусом. В тяжкие дни экзаменационной
сессии вы развлекали бедную студенточку,
кормили ее курами и апельсинами из Марокко.
Вы настоящий положительный герой, Ар-
тем. Бескорыстный и благородный. Ваш посту-
пок достоин газетной осанны. Виват! Хайль!
Банзай! Мерси! Кстати, далеко ли еще
ехать?
— От райцентра до Кандыков шестьдесят
верст гравийки. Не пришлось бы на самосвале
добираться: праздник — автобус, наверное, не
ходит.
— И вы, конечно, подумали, не струшу ли
я на самосвале ехать? Нет, не струшу. И пеш-
ком пойду. Кто в наше время не землепрохо-
дец? Честно говоря, Артем, я боюсь одного:
как бы вместо Потайнухи вы не повели меня
в какой-нибудь районный кабак есть пирожки
с грибами.
Браво, Евгения Димова! Героя пятого океа-
на явно шокирует подобная манера изъяснять-
ся. И пусть! Возможность шпынять ближнего —
истинно женское удовольствие. Рождается ил-
люзия собственной победительности.
— За вашу доброту, Артем, я как-нибудь
разрешу вам сводить меня в хороший ресто-
ран. С цыганами. Судя по всему, вы при день-
гах, хотя и романтик. Да, да, романтик, не от-
пирайтесь! Так вас назвал мой папа, а он
в людях разбирается. Кстати, отец сказал, что
весной охота запрещена.
Соглашаясь, Артем кивнул.
16
— Понимаю, для романтиков ее разреша-
ют специальным указом?
— Верно, — улыбнулся Артем, — такой
указ издаст Костя Урузалиев, каган Потайну-
хи. Мы с ним друзья детства. И с егерями он
договорится: арака у него есть.
— Значит, мы будем браконьерить? Замеча-
тельно. Возможно, попадем в тюрьму? Именно
этого я и хотела: в тюрьму, на голгофу! Я ви-
дела сегодня во сне, что летала, как сорока,
над цветущей лужайкой: ромашки, лютики,
цветущее благоухание... Сентиментально, фан-
тазия ниже всякой критики, но когда третий
курс дотягиваешь на пятерки (чтобы не огор-
чать папу и маму, я учусь только на пятерки),
вдруг захочется острого, недозволенного. Захо-
чется убить дикого гуся! Медведя! Дрожать в
пещере рядом с волосатым мужчиной, от кото-
рого пахнет дымом и кровью, а не бабьими
суевериями. Уверяю вас, Артем, я согласна на
любое приключение, и пусть расплатой будет
хоть тюрьма!
Выслушав Женькину тираду, Артем рас-
смеялся и пообещал, что ни один волос с ее
головы не падет, а что касается детского гре-
ха — браконьерства, он полностью берет его
на себя.
Женьке нравилась улыбка Артема: она бы-
ла тихая. Женыса терпеть не могла громоглас-
ных мужчин, хохотунов и шутов, считая болт-
ливость чисто женской привилегией. Женька
любила, когда ее слушают, любуются ею, и ти-
хой, застенчивой она делалась лишь в присут-
ствии одного человека...
— Если весной, — сказал Артем, — я не по-
брожу в степи с ружьем, это для меня хуже
всякой болезни. Весной все живое теряет
страх, радуется, поет, сражается, славит
жизнь. Какую-то зорьку целый год помнишь:
как потянул по вечернему небушку гусиный
клин, прошумел над головой табун чернети, как
вместе с конями по лугу ходили журавли...
И Артем зачем-то стал доказывать Женьке,
что особого греха в весенней охоте нет, что для
какого-то биологического равновесия разумно
даже отстреливать излишек селезней, что из
всех весен — самая красивая весна — степная.
Ее, эту степную весну, он и покажет Женьке,
а тюрьму и голгофу не обещает.
— И напрасно, — не очень внимательно
слушая, перебила его Женька. — Можно я
съем еще апельсин?
...В ту ночь тоже были апельсины, и Жень-
ка чистила их и подавала Саше на тарелочке.
Апельсины он ел, как лимоны, с сахарной пуд-
рой, которую Женька долго искала в буфете.
Все время Саша посылал ее то за тем, то за
другим, и выполнять его приказы было для
Женьки величайшим наслаждением! Она была
послушна, как восточная рабыня, у нее не ос-
талось собственных желаний, кроме одного —
JBIliilli
те .тать ему приятное, заслужить полусонное
Спасибо, ласточка».
Чем же были эти несколько часов? Неуже-
ли любовь — это саморастворение в чужой во-
ле, добровольная утрата собственного «я»? И
все ради единого мгновенья? Да, было оно, это
мгновенье, оно отдавалось и теперь жгучим,
ревнивым замиранием...
Но ведь Ольга никогда не «растворится»,
никогда не потеряет голову, что же он нашел
в ней? Где они сейчас? Вот сию минуту?
Не надо о них думать, забыть все, все, пов-
торяла Женька, глядя на вырастающую из од-
нообразия степи гдыбу элеватора, бороздивше-
го круглыми башнями животы облаков. «Тогда
загорелась только я, а его не зажгла. И он за-
был меня, как забывают брошенную под ноги
спичку».
У Женьки защипало в глазах, но она вовре-
мя спохватилась, нарочно зевнула, заулыба-
лась своему спутнику, про которого, задумав-
шись, совсем забыла.
— Спасибо, Артем, вы интересно рассказы-
ваете, — сказала она и, желая приласкать Ар-
тема, погладила его по руке. — Пожалуйста,
расскажите что-нибудь еще. Про себя, про вер-
толеты. Вы знаете, я ни разу не летала на
вертолетах.
— Вы все равно меня не слушали,—
улыбнулся Артем.
— Слушала, — горячо возразила Жень-
ка.— Я очень даже воспитанная девушка,
член культурно-массовой комиссии. Вы расска-
зывали про то, как... В общем, про охоту.
А когда вы молчали и глядели в окно, у вас
было такое хорошее, доброе лицо. О чем вы
думали?-
— Один сон вспоминал. — Артем смутился
и. улыбаясь, продолжал: — Бывают сны, кото-
рые много раз повторяются и делаются как бы
явью. Потом уж не знаешь, то ли это во сне
тебе привиделось, то ли на самом деле было.
— Вы меня заинтриговали, Артем, умоляю
=ас, расскажите свой волшебный сон! Это про
чудеса в небе? Или про любовь?
— Про чудеса, наверное. Даже как на-
чать — не знаю. В кабине моего вертолета ви-
села фотография девушки... одной моей знако-
мей. Есть такая традиция пилотская — возить
в кабине что-нибудь очень дорогое. Вроде та-
шатмана. Эта карточка побывала со мной на по-
—jciy Якутского Севера, весь Сахалин облета-
ла. Девушка стала вроде моей постоянной пас-
жирки, я разговаривал с ней, как с живой.
Б.лн полет спокойный, мы всю дорогу смеемся,
шутим. время летит скоро, приятно, потому что
девушка веселая, дерзкая, вечно надо мной по-
тешается. Так и во сне я ее всегда видел: мы
дые з кабине, а внизу океан плещется, девуш-
ка с фотографии тоже смотрит на пену прибоя.
Но чаще всего я видел нас вместе не в верто-
лете, а в поезде, мы сидим друг против друга
в купе, а за окнами степь с облаками. Девуш-
ка о чем-то своем задумалась, вдруг засмея-
лась каким-то' своим мыслям и погладила меня
по руке.
— И надо полагать, что сегодня сон ваш
сбылся или почти сбылся? — подхватила Жень-
ка. — Ах, Артем, вы меня разочаровали. А я-
то думала: летчики там, в небе, мечтают о чем-
то поинтереснее. Поезд! Девочка! Отдельное
купе! Это же мечта первокурсника. Нет ничего
проще в наш век раскованности и коммуника-
ций. Обратите внимание, как легко удались
вам эти чудеса, если принять меня за ваш
«предмет» с фотографии. Кстати, на каком
уровне удается мне ее роль?
—У меня в кабине висит ваша фотография.
Женя.
— Моя! Я не ослышалась? Потрясающе!
Значит, я и есть девушка вашей мечты? Артем,
милый, неужели я похожа на деревенскую ду-
рочку, способную поверить в подобного рода
небылицы? Нет и нет! Роль стандартного от-
пускника, алчущего легкого успеха, вам не под-
ходит. Вы северянин-летчик, мужественный и
прямой, и не выходите из этого образа, не пор-
тите его расхожими кавалерскими пошлостя-
ми. Вы, Артем, выше этого. Прошу вас, не
надо охмурять меня. Сегодня из этого ничего
не выйдет, потому что...
Женька наклонилась, спрятала лицо в сво-
их рассыпавшихся волосах, потом, выпрямив-
шись, глядя прямо в глаза Артему, сказала:
— Мне стыдно признаваться, Артем, но я
поехала с вами... со злости на одного чело-
века, который меня знать не хочет. Если бы я
осталась в городе, то побежала' бы к нему —
попрошайничать, унижаться, валялась бы, на-
верное, в ногах. Но подвернулись, вы, я схва-
тилась за вас, как за соломинку. Гадко все
это, я понимаю, и, если вам противно, я сойду
на первой остановке, вернусь домой.
Ни один, мускул не дрогнул на буром лице
Артема. Он смотрел в окно, улыбался своей
мальчишеской улыбкой.
— Красивую озеринку проехали, — сказал
он. — Табунок гоголей кормится. Зачем вам
домой возвращаться? Мы же не в загс едем,
а на охоту.
Женька рассмеялась.
— Спасибо, Артем! Вы хороший товарищ.
Я сама буду ухаживать за вами. Можно, я по-
целую вас за то, что вы не прогнали меня. Да-
вайте на «ты», ладно? Не люблю чинность.
5
Старенькая полуторка давно уже скрылась,
а звук мотора, словно шмель, долго еще зудел,
истоныпаясь. Насыпь дороги перечеркивала
стещ> пополам, вдали сверкало озеро в камы-
2 Рокая-гавета J4 21
П
шах, на его берегу маячил укутанный в маре-
во дом — под белой шиферной крышей. Озеро
Гусь Малый, пояснил Артем, а дом — заимка
Кости, Потайнуха.
К шоссе от хутора бежал черный влажный
проселок, перерезанный ручьями. На пегом
коне по проселку скакал маленький всадник,
трепыхая руками, как крыльями.
Артем зашел в стеклянно-прозрачный ручей
и стал пить воду, рассыпая звонкие капли. Ше-
велились в ручье травинки, боком-боком про-
плыл жучок, зеленый, как изумрудинка.
Напившись, Артем уставился в небо, следя
за большой коричневой птицей, скользившей,
не шевеля крыльями, под самыми облаками.
— Коллега, — сказал Артем. — Коршун.
Он неуловимо изменился в степи; всю до-
рогу в кузове полуторки шутил, занимал раз-
говорами, и в этом стремлении развлечь Жень-
ку чувствовалось старание добросовестного ги-
да хорошо исполнять свои обязанности. Жень-
ке было бы лучше, если бы Артем совсем не
обращал на нее внимания, забыл бы про нее.
В общем, между ними возникла невидимая
стена, и виной всему было ее глупое при-
знание.
Наконец, из-за кустов вынырнул всадник
на пегом жеребенке, но, не доскакав шагов
двадцать, остановился как вкопанный. Им ока-
зался мальчонка лет шести, узкоглазый, в фу-
ражке козырьком назад.
— Салам алейкум, абрек-чебурек, — при-
ветствовал его Артем.
Мальчонка потупился: передних зубов у не-
го не было, во рту зияла дыра. Видно, у абре-
ка недавно выпали молочные зубы.
— Ты кто? Максим Константинович?
— Не. Я Максимка.
— Совершенно верно. А меня ты узнал?
Мальчонка снова застыдился, спрятав смуг-
лую мордашку в конской гриве. Конь опустил
агатовые удлиненные глаза, словно и он сму-
тился, что не узнает Артема. Весь круп конька
был черный, лишь неостриженная длинная гри-
ва белая. Она ниспадала с шеи, как нейлоновая
накидка.
— Когда-то ты любил ездить верхом на
мне. Помнишь? А ну, держи, Максим-керо-
син! — Артем кинул мальчонке яблоко, тот
ловко поймал его. — А теперь скачи домой,
скажи ата Косте, что приехал Артем. Это я Ар-
тем. И с ним еще один товарищ. Это она това-
рищ, большой охотник. Скажи, чтобы мама
Аня ставила самовар, а из погреба достала
кумыс.
Максим шевельнул поводьями. Жеребенок
вздыбился и, развернувшись, с ходу взял в
карьер. Стелясь над дорогой, он шустро ска-
кал к хутору, распустив по ветру белоснежную
гриву-накидку.
18
Деревянный дом под шифером со множест-
вом окон стоял посреди степи, не прячась ни
за деревья, ни за оградки. Всюду паслась ско-
тина: коровы, овцы, телята. По обширной луже
величаво плавал огромный гусак. А вдали у
дремлющего озера ходило стадо одинаково бе-
ло-рыжих телят. Навострив уши, приближалась
к Артему и Женьке тонконогая собака ростом
с теленка. Вдруг она остановилась, упала на
землю и поползла к Артему, пристанывая че-
ловеческим голосом.
— Чингизка?! А ну, встань, такой-ся-
кой! — закричал Артем. — Иди сюда, обни-
мемся, старый разбойник.
Собака словно ждала этого приглашения,
и в следующее мгновенье они и вправду обни-
мались: длинная собачья морда лежала на пле-
че Артема.
— Два старый кунак встретил, — сказал
показавшийся в дверях человек со смуглым
скуластым лицом.
В телогрейке, накинутой на плечи, он шел
навстречу Артему. Это, наверное, и был Костя.
А Чингиз, оставив Артема, кинулся к хозяину,
но обнять не посмел, лишь от полноты чувства
лизнул розовым языком хозяйский сапог. И
Женьке он уделил внимание, обежав деликат-
ными прыжками, как бы и ее утверждая в ком-
пании избранных.
Между тем из сенок высыпал табунок ребя-
тишек, одинаково черноглазых, розовощеких.
Девочки в пестрых платьицах, с косичками,
парни в телогрейках, с сизыми, обритыми, ви-
димо в один день, головами. Самый маленький
не мог перешагнуть приступок, лег на него жи-
вотом и преодолел порог в два приема. Подра-
жая отцу, дети тоже тянули Артему руки, здо-
роваясь. Дождавшись очереди, сунул свою ру-
чонку малыш, предварительно вытерев ею но-
сишко.
— Кой-кого я тут не узнаю, — сказал Ар-
тем. — Все твои?
— Мой, — ответил Костя. — Новый есть.
Три года не был, мимо ехал.
— Крепкий народец! — похвалил Ар-
тем. — Сколько новых за три года?
— Три,— гордо ответил хозяин. — Два де-
вушка и мужик. Этот зов^гт Ахметка.
Облепив отца, держась, кто за телогрейку,
кто за брюки, дети глазели на гостей. Женька
попыталась взять маленького на руки, но Ах-
метка проворно выскользнул и, спрятавшись
за отцовский сапог, глядел на нее черными лу-
кавыми глазами.
— Подари мне парочку, на Сахалин уве-
зу, — сказал Артем. — Зачем тебе одному
столько?
— Коран говорит: сколько дети — столько
ты человек. Нет дети — ты пустой бурдюк.
Зачем тебе мой бала? Сам молодой, голова
рыжий.
— Голова рыжая, а толку мало, — само-
критично сказал Артем. — А ну, братва, нава-
лись. Бери, хватай: гастроном открыт, все бес-
платно.
Он открыл баул, кивнул, приглашая ребя-
тишек. Дети потянулись за конфетами, грецки-
ми орехами, петушками, яблоками. Девочки
брали деликатно, робея, мальчишки — разбой-
ничьи сверкнув глазенками. Малыш, соблаз-
ненный цветом, захватил большой апельсин,
но, тотчас выронив, заревел. На трофей наки-
нулись куры. Максимка шикнул на куриц, вы-
тер апельсин о штанину и подал брату.
— Салам, Артем, здравствуй, — появляясь
на пороге, не сказала, а пропела молодая,
слишком для казашки белолицая женщина.
Она была в шелковом, только что, видимо, вы-
нутом из сундука платье, с заплетенными в
несколько тонких косичек волосами.
Налила в пиалу что-то из высокой кринки,
протянула Артему.
— Пей, большой будешь, — улыбнулась
она. — Умный будешь.
— Спасибо, Аня. Угости кумысом товари-
ща из города. Ее зовут Евгения, Женя.
Густая, терпко-кислая жидкость прохладно
шибала в нос.
Первый раз Женька пила настоящий ку-
мыс. *
В большой комнате, застланной кошмой,
ели конское мясо, махан, пили чай. Артему н
Женьке поставили по низенькой скамеечке, а
хозяева, взрослые и дети, сидели прямо на по-
лу за круглым столиком, который впору был
лишь малышу., все еще сопевшему над апель-
сином.
Пятилетняя Лиля помогала Ане хозяйни-
чать. Мать что-то по-казахски говорила ей, Ли-
ля вскакивала и летала то на кухню, то в сени,
дробно стуча босыми пятками. Вернувшись,
снова замирала, уставившись жадными глаза-
ми на беседовавших мужчин: отца, Артема, де-
да Хасана, высоколобого старика с висячими
усами и бородкой клинышком. Дед Хасан с
мудрым лицом степного каменного бога сидел
на почетном месте — спиной к печи, а по обе
стороны его, как грибы возле пня, — внуки,
Костины дети.
Дед Хасан, отхлебывая чай, расспрашивал
Артема, какие народы живут на Сахалине, ко-
чуют ли: правда ли, что на Сахалине есть ди-
кие кони. Наверное, так же тысячу лет назад
расспрашивали гостя в жилище кочевника-ски-
фа, угощая его чаем и медом диких пчел. А
снаружи текло время.
С дедом Хасаном Артем говорил степенно,
слушали тут каждого, не перебивая. Застоль-
ная беседа в доме Кости была, видимо, делом
серьезным.
2*
Говорили обо всем на свете: о сене, о ско-
тине, о детях. Артем рассказал об одичавших
сахалинских конях, о старике ненце, который
до сих пор охотился с луком. Женьке совсем не
скучно было слушать эту беседу. Нравился ей
чай, забеленный молоком, и казахский делика-
тес — жареные внутренности жеребенка.
Когда Артем рассказал про авиационную
катастрофу, случившуюся на Сахалине, в ко-
торой погибли все, кроме грудного ребенка, дед
Хасан долго, с огорчением тряс головой, потом
сказал:
— Конь' надо ехать. Верблюд. Зачем спе-
ши? Один казах солнышко бежал догоняйть.
Весь день бежи, сильно спеши. Упал, сердце
лопнул, помер.
И верно, думала Женька. Очень мы спешим,
устраиваем из жизни киношную погоню. Торо-
пимся поскорее вкусить и запретного, и дозво-
ленного, узнать все, все.».
В доме было несколько комнат, каждая о
двух-трех окнах, и все окна глядели в степь,
освещенную низким вечерним солнцем. Степь
нежилась, залитая розовым светом, сверкала
по низинам изобильной водой.
— Ты письмо писал, — спросил Костя, —
хотели тебя командир ставить?
— Хотели,— ответил Артем.— Пастухом,
вроде тебя. Табун вертолетов давали. Я по-
боялся: разбегутся — отказался.
Взрослые улыбнулись, а дети рассмеялись
непритязательной- шутке Артема. Малыш, уро-
нив буйную головушку на стол, проснулся
от всеобщего веселья и тоже светло заулы-
бался.
Аня, постелив Женьке на кровати, присела
рядом пошептаться по-бабьи. Она успела по-
доить корову и кобылу, от нее пахло парным
молоком. Должно быть, Аня думала, что Жень-
ка — невеста Артема, и стала говорить о том,
какой Артем хороший человек, и, наверное, бу-
дет большой начальник, а все не женат. Жал-
ко: без семьи «хоть баба, хоть мужик, совсем
жяман, плохо».
— Тебе тут, Аня, не скучно жить... всег-
да? — чтобы переменить разговор, спросила
Женька.
— Девушка скучно — клуб бежит, а баба
когда скучно? Родишь три-четыре бала — все
время весело.
Теоретически Женька допускала, что и она
будет замужем, но хозяйкой дома, царицей
кухни представить себя не могла. Замужние
однокурсницы, случалось, давали ей подер-
жать упакованных в ватные конвертики чад
своих, но Женька, кроме брезгливого недоуме-
ния, ничего не испытывала при этом, счи-
тая себя нелепым исключением в женском
племени.
из
Бывшие подружки, родив, сразу дурнели,
тускнели, лица их уже ничего не выражали,
кроме страха за своего Г*Ьгочку или собачьего
умиления его совершенствами. Весь мир божий
уходил на второй план, только Гогочка, Танеч-
ка и ошалелый бег с авоськами, заботы о каш-
ках, витаминах, бессменная вахта возле коля-
сочки. Что за чудовищная плата, дивилась
Женька, за жалкий грамм всем доступных ра-
достей? Нет, нет, в молодости должно быть
что-то другое, ведь лишь молодость зажигается
безумным желанием догнать солнце, не пу-
гаясь бездны...
В прихожей загагакали гусыни, Аня вскочи-
ла, прервав себя на полуслове. Женька слыша-
ла, как гуси редко и тяжело прошлепали в
сенцы, закричали на дворе беспокойно и
громко.
— Тега, тега, тега! — нежным голоском
позвала Лиля.
Кто-то почесался об угол избы — Чингиз
или теленок, басом проблеяла овца, дробно за-
стучали о таз гуси... Удивительно прозрачны,
чисты степные звуки.
Нет, ничего тут не понимала Женька, все
было для нее в Анином доме вагадкой. Ника-
ких удобств: ни электричества, ни телевизора.
Под одной кровлей люди и животные — камен-
ный век, но сколько тепла, света в Аниной
семье! Женьку поразила мысль: у Ани пятеро
детей, дом, хозяйство, а у нее лишь кукла Чио.
А ведь они почти ровесницы.
Чего в конце концов хотела Женька? Навер-
ное, тоже счастья. Но какого? И что такое
счастье?
В окнах тлел сиреневый закат, степь зага-
дочно  мерцала глазами-озерами. Всю округу
заполнила тишина, и возникали из этой ти-
шины Женькины вопросы без ответов.
Есть целлофановое счастье ее матери, есть
первобытное счастье Ани. Но ведь и то и дру-
гое — золоченое счастье полурабыни. Неужели
и ее, Женьки, удел все тот же — служить?
А во имя чего?
За домом разговаривали мужчины, а
Женька, сама не зная почему, ждала, когда
войдет Артем. Как только они пришли на за-
имку, Артем забыл про нее, предоставив забо-
там Ани. Спросил только, будить ли на охоту,
что означало, ему все равно, пойдет она или
нет. Женьку это обидело, но она сердилась на
себя: виновата во всем ее глупая, разнуздан-
ная откровенность. И от сознания своей вины,
от обиды на Артема хотелось плакать. Захоте-
лось выплакать все плохое, а осталось бы все
хорошее. Женька закрылась с головой тулу-
пом, затихла.
Большая коричневая птица, • не махая
крыльями, плыла под облаками, и было непо-
нятно, зачем она залетела так высоко в пустое,
холодное неба
20
6
Генерал Гоцуляк сам выбрал пластинку
с вальсом, приглашая, стал по-польски на одно
колено перед Варварой Анатольевной. Она
взяла пальчиком край тяжелого черного пан-
бархата платья, грациозно, как учили на кур-
сах, присела. Гоцуляк танцевал в старинном
стиле, вел, как будто Варвара Анатольевна
была не человек, а хрустальная ваза. В конце
вальса заставил покружиться, как в польке.
Хотя в классическом вальсе этого не полага-
лось, Варвара Анатольевна со звонким прито-
пом покружилась, задев раздувшимся платьем
партнера. Пригодился опыт деревенских потан-
цулек, когда она была первой в Коряковке пе-
вуньей и плясуньей. Закончился танец под ап-
лодисменты зрителей: мужа, Руммера, Снеги-
рева. Гоцуляк отодвинул стул, церемонно уса-
дил Варвару Анатольевну на место и, сделав
строгое лицо, обратился к мужу:
;— Товарищ Димов, ты пенсионер, лекции
читаешь о моральном облике, а у самого ка-
ков облик? Ведь ты женат на двадцати летней!
Как это понимать?
Гусь удался, и Варвара Анатольевна давно
не слышала столько изысканных комплимен-
тов. Она раскраснелась: четверо мужчин, все
люди солидные, а она среди них одна: и кофе
разлить, и ответить Руммеру, который был в
Англии и в Америке, и Снегиреву улыбнуться.
Словом, все было хорошо, втайне Варвара
Анатольевна была довольна собой. Гости про-
сидели часа два и, уходя, сожалели, что надо
спешить к собственным праздничным столам.
Понравился Варваре Анатольевне и Снегирев,
вовсе еще молодой человек, простой и обходи-
тельный. Он надел фартук, сварил кофе по-ту-
рецки с солью и перцем и по-студенчески
просто помогал за столом. Про катер Снегирев
сказал, что осталось только подмалевать кор-
пус и можно покупать шампанское.
Целуя на прощанье руку Варваре Анатоль-
евне, Гоцуляк сказал, что уезжает на днях
в Англию и не уверен, что не похитит у Ди-
мова жену. Из-за такой женщины не жаль
рискнуть карьерой и даже генеральской. Вар-
вара Анатольевна смеялась и, правда, чувст-
вовала себя двадцатилетней.
Димов ушел проводить гостей, а Варвара
Анатольевна, все еще улыбаясь, поглядела в
зеркало. Портниха, которая шила это платье,
сказала, что талия у нее, как у девушки, и
посоветовала сделать поглубже вырез — зачем
скрывать то, что есть?! И правда, на улице на
Варвару Анатольевну оглядывались даже мо-
лодые мужчины, но далеко ушли-ушагали ее
золотые двадцать лет!
Впрочем, Варвара Анатольевна лучше пом-
нила себя восемнадцатилетней, когда безо вся-
ких документов рискнула уехать во Владиво-
сток, в страшную даль от родной Коряковки,
искать судьбу. В ту осень всего достояния у
нее было толстая, цвета спелой пшеницы коса
да черепаховый бабушкин гребень. Потом по-
явилось место в общежитии — деревянный топ-
чан с казенным матрацем, суконное, жесткое,
как наждак, одеяло. Засыпая под ним, она
мечтала выйти замуж за шофера в кожаных
крагах, мечтала о домике с огородом и козой
хорошей молочной породы. Была она тогда
деревенская деваха-простушка, и мечты у нее
были деревенские.
Олег и Женька все еще потешаются над
этой несчастной козой, а Варвара Анатольевна
не без душевного содрогания думает, что могла
же, могла осуществиться ее мечта о шофере и
крагах! Повыходили же подружки ее за своих,
коряковских, и сейчас торгуют на базаре гу-
сями, луком с собственного огорода. Судьбу
женщина выбирает в день свадьбы...
Нет, не на что жаловаться Варваре Ана-
тольевне. Генеральша Гоцуляк, бывая в гос-
тях, говорит, что в таком доме женщина долго
не состарится. Верно: они живут с Павлом
дружно, и вот только дети..
Ах, детки-детушки!.. Малые дети — малые
заботы, выросли — пришли заботы большие.
Олег — добрый мальчик, но такой несобран-
ный, увлекся этой ужасной Светланой, грозит
жениться, уехать в деревню, и что будет с ним
после армии — ума не приложить. Женька
умница, но стала раздражительна, замкнулась,
дерзит. Варвара Анатольевна даже не посмела
попенять дочери, что та вернулась под утро.
Конечно, надо девушке развлечься, потанце-
вать, но болит сердце: молода еще, ветер в го-
лове. Вспорхнула — и нет ее, укатила с незна-
комым человеком неизвестно куда. На охоту!
Даже домой не зашла. А как хотелось Вар-
варе Анатольевне провести день рождения
вчетвером, посидеть с детьми за одним сто-
лом!..
Пока были гости, Варвара Анатольевйа
совсем забылась, но сейчас снова подступила
тревога. Не лиха беда — родить, лиха беда —
вырастить детей. Отдаешь им полжизни — ка-
кое! — в зеркало взглянуть некогда, и вдруг
замечаешь, у детей уже своя жизнь и есть уже
кто-то, кто им нужнее тебя, дороже...
Вдруг Варвара Анатольевна вспомнила ут-
ренний разговор с мужем: ведь придут еще
Никитины. Она не забывала об этом ни на ми-
нуту, но только сейчас до нее дошло, что Иван
будет в ее доме, будет сидеть в гостиной. Как
бывало всегда в день ее рождения. Вспомнила,
после того случая она ждала, позвонит ли
Иван, пришлет ли цветы — единственное, чем
он напоминал о себе Первого мая. А сегодня
Иван придет вместе с сыном. Как раньше. Хо-
тела ли этого Варвара Анатольевна? Она и
сама не знала. Кажется, хотела, но жил в ней
какой-то страх и перед Иваном,, и перед самой
собой...
Последние шесть лет они виделись мимохо-
дом несколько раз, но всегда на улице, слу-
чайно. Потом Варвара Анатольевна перебирала
в памяти мельчайшие подробности встречи.
Она потихоньку от своих плакала даже, заме-
чая, как гаснет Иван здоровьем, и все труднее
в худом, высоком человеке с серым лицом уз-
навать полковника Никитина, гордеца и шут-
ника. Не гасли, не старели только светлые
глаза Ивана, под взглядом которых Варвара
Анатольевна всегда чуточку терялась.
Варвара Анатольевна переменила скатерть,
поставила хрустальную вазу. Вспомнила, как
ехала девчонкой во Владивосток. Не было у
нее ни паспорта, ни денег, и поэтому она
страшно боялась милиционеров. Вспомнила,
как первый раз ее провожал незнакомый, не-
деревенский парень, как они сидели на той
скамейке, откуда видна бухта. Этот парень был
Иван Никитин, с ним первым Варвара Ана-
тольевна познакомилась во Владивостоке. Они
ходили на танцы и в кино, а потом она плака-
ла, когда подарила свою фотографию Павлу,
что означало выбор.
Поплакала, успокоилась. И в деревне так
бывает: гуляет девушка с одним, а замуж вы-
ходит за другого. Заворожил, заговорил ее Па-
вел своими сказками о морях и яхтах с алыми
парусами, заслушалась его Варвара Анатоль-
евна, ему сказала «да». Но так и осталось
чувство вины перед Иваном, хотя ничего
между ними не было и никаких обещаний она
не давала.
Задумалась Варвара Анатольевна, вздрог-
нула, когда услышала на лестнице голос Ни-
китина и смех Павла. Уже пришли! Она кину-
лась в спальню переодеться, почему-то решила
снять вечернее платье, но передумала, сняла
лишь кольца, оставив одно маленькое, плати-
новое.
Никитин и Сурен были совсем по-летнему,
без пальто.
— Будь здорова, именинница!
Иван протянул Варваре Анатольевне «Са-
перави» в длинной бутылке и корзиночку алых
роз. Как всегда. Бутылку этого легкого прият-
ного вина и розы Иван присылал Первого мая
все последние годы.
— Примите и мои поздравления! — Сурен
Элегантен: отлично сшитый черный костюм,
модный галстук. Юю повизгивала у его ног: уз-
нала. Приезжая из Москвы на каникулы, Су-
рен бывал у Димовых, возил Женьку в театр,
на выставки. — Здравствуй, Ююшка, вот твоя
конфета.
Юю деликатно взяла конфету, поднялась
на задние лапки и по-японски голову набо-
чок — трижды поклонилась.
27
Отдав один букет Варваре Анатольевне,
Сурен оглянулся по сторонам, не зная, куда
деть другой, тюльпаны.
— Евгении нет дома, — сказал Павел. —
Тюльпайы тоже придется вручить имениннице.
— С величайшим удовольствием! — Сурен
уронил в поклоне курчавую голову. — Сегодня
утром мой папа, Иван Тимофеевич, заявил, что
если бы ему поручили преподнести букет всем
женщинам мира, он положил бы его у ваших
ног, Варвара Анатольевна. Последнее время
папа, даже бреясь, говорит столь торжест-
венно.
I Трудно представить двух людей, более не.
похожих, чем сын и отец Никитины. Коренас-
тый Сурен с буйной черной копной — чайный
куст на голове — и высокий, сухощавый Ники-
тин с ржаными бровями и светлыми поредев-
щгими, гладко причесанными волосами. Жгу-
чий юг и славянский север, но от приемного
отца Сурен перенял манеру говорить обо всем
шутливо, с иронией.
— Спасибо, Сурен! Спасибо, Иван Тимо-
феевич. Рада вас видеть, милости прошу.
Все, кажется, получалось хорошо, как
всегда, как годы назад. Иван прошелся по гос-
тиной, как бы узнавая ее, остановился рядом
с креслом-качалкой.
— В этом доме, Сурен, мы с тобой узнали
самую дорогую ласку — ласку доброй, умной,
красивой женщины. Поздравим и дом сей
с днем рождения ее хозяйки.
Он трогал знакомые вещи: бронзовые часы,
друзу горного хрусталя, статуэтку Дон-Кихота,
как будто здороваясь с ними. Или прощаясь.
Часы и друзу Иван подарил Димовым лет пят-
надцать назад, и с тех пор они переезжали
с хозяевами с квартиры на квартиру.
— Тебя тоже надо поздравить, — сказал
Павел.
— С орденом? Поздравляй. План по горш-
кам, Варенька, перевыполнил. По раковинам и
унитазам. И не потому я сегодня выражаюсь
высоким штилем, Димов. А потому что весна,
Первое мая!.. День рождения твоей супруги.
Совсем больной стал Никитин: виски вва-
лились, на высоком сероватого цвета лбу си-
ние ниточки вен. Такой же возбужденный, го-
ворливый Иван был и в тот день, когда Вар-
вара Анатольевна уехала в Коряковку к мате-
ри. Расхаживая по гостиной, Иван рассказы-
вал про свой завод, где только что запустил
первую конвейерную линию. От Ивана пахло
дымом и глиной, азартом картежного игрока,
предчувствующего великий выигрыш. Вернув-
шись от матери, Варвара Анатольевна попро-
сила Павла больше не приглашать Никитина.
Никогда.
— ...Дожил я еще до одного дня твоего
рождения, Варвара, свет-Анатольевна! Налей-
ка мне да побольше, да не шампанского, а во-
22
дочки... И не смотри на меня укоризненно. Ну
и что же, что два инфаркта... Твое здоровье.
Пей, Димов, и не качай головой, лектор по
вопросам любви и морали! Когда Я умру, ты
будешь на моем примере воспитывать телезри-
телей. Ходить бы ему, скажешь ты, на про-
цедуры, а он водку пил. И умер. Нет, Димов,
аббат Заречного района, ваше преподобие! За-
чем мне процедуры? Сурен говорит: запишись
на очередь за новым сердцем — заменят. С чу-
жим сердцем — это все равно, что с чужим
билетом. Жить зайцем. Не хочу, аббат, гор-
дость не позволяет. Пора, коли приглашают
на ту сторону реченьки, откуда не возвра-
щаются.
— Папа! Такие речи сегодня!
— Виноват. Прости, Варя. Весной меня
тянет на речи, как скворца на песни. Люблю
весну! Финансовый год моего завода начина-
ется в январе, а мой личный — Первого мая.
Димов, выпьем за твою жену, самую краси-
вую женщину, которую нам довелось с тобой
видеть, слышать. Варвара Анатольевна из тех
женщин, Сурен, которые с годами не стареют,
а только меняют свою красоту. Как наряды.
Даже беременная — она была красавица.
Как все повторяется! Павел и в тот день
так же, молча улыбаясь, слушал, а Иван гово-
рил, говорил, заполняя гостиную шутками, сме-
хом, своими дерзкими, немного хвастливыми
проектами. Вот проекты выполнены, и орден
ему дали, но как высох Иван, постарел, высо-
санный своими болезнями! Доктор сказал, что
лечить две неизлечимые болезни — штука поч-
ти бесполезная, и пусть Иван говорит спасибо
за каждый прожитый день.
— Сурен, сын! — выпив, снова заговорил
Никитин. — Раскрою тебе семейную тайну.
Знаешь ли ты, что мы ухаживали за Варварой
Анатольевной вместе с Павлом Сергеевичем?
Да, она могла стать моей женой, но выбрала,
как видишь, не меня. И знаешь, почему выиг-
рал мой друг, младший сержант Димов? Он по-
обещал Варваре Анатольевне яхту с алыми
парусами. Пообещал мечту. А я оказался ду-
бом: не хватило фантазии обещать даже вело-
сипеда. Обещание свое Димов не выполнил, но,
как видишь, выиграл. Делай вывод: надо за-
ставить женщину поверить, и она пойдет за
тобой на край света...
— Ой, Тимофеич, маху ты дал, — засме-
ялся Димов. — Яхта есть! Яхта будет! И не
символическая, а настоящая. Завтра мы спус-
каем семейную каравеллу на воду и, как во-
дится, разобьем бутылку шампанского о корму.
Милости просим на торжество. Это катер, но
название остается прежним — «Алые пару-
са». Как и обещано было, дорогой Иван Тимо-
феевич, отецкий сын! Правда, паруса деко-
ративные, украшения ради, зато на судне
дизелек стоит, В шестьдесят лошадиных
сил. И салон есть, и камбуз-кухонька. И все
лрочее.
— Катер «Алые паруса»! Сдаюсь, Димов.
Приношу свои извинения. Значит, обещание
исполнено, мечта материализована, но... не
зыбкий парус, гоняющийся за ветром, а реаль-
ные лошадиные силы! Так, аббат?
— Все верно, — улыбнулся Павел. — Меч-
та настоящего романтика — не бесплотная вы-
думка. Борясь во имя чего-то, мы добива-
емся чего-то. Твоя формулировка: счастье —
материализованная мечта — не так уж
дурна.
— А не означает ли сие — лучше синица
в руках, чем журавль в небе? А, аббат? Сурен,
сынок! Знаешь, какая у меня заветная мечта?
Я не романтик и потому хотел бы всего лишь
понянчить собственных внуков. Твоих детей.
Я был бы лучшим дедом в околотке. Кстати,
почему ты не женился в Москве? Ведь я могу
не дождаться внуков.
— Я, папа, однолюб. Как и ты. Всю жизнь
люблю одну даму — неорганическую химию.
Всегда они спорили, Никитин и Павел,
иногда было даже трудно понять, о чем. В тот
день, говоря, Иван играл, как пустой стекляш-
кой, тяжелой друзой хрусталя. Шесть лет!
А сейчас сереньким бисером на лбу Ивана про-
ступила испарина, и Варвара Анатольевна по-
думала, и правда, он скоро умрет. Женское
чутье подсказало ей, что Никитин пришел про-
ститься и проститься прежде всего с ней. Не-
хорошо, наверное, так думать, но ей вдруг
пришло в голову, что тогда во Владивостоке
сердце подсказало ей правильный выбор. Не-
даром говорят: вещун — сердце.
— Люби, сын, свою даму, не изменяй
ей. — Никитин откинулся на спинку кресла. —
Постоянство, говорят, — признак величия ду-
ши. Варя! Димов! Мне давно не было так хо-
рошо. Если бы какой-нибудь зав по судьбам
спросил, как мне пожилось на этом свете, я
бы ответил: прекрасно! Все у меня было, и,
если бы пришлось повторить жизнь, я. бы ни-
чего не переменил и даже от своих инфарктов
не стал бы .'убегать. Одного не довелось узнать:
что такое любовь женщины, которую любишь.
А без этого жизнь, как в сказке сказывает-
ся: мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не
попало.
Варвара Анатольевна налила себе вина
неприлично много — полный фужер.
— А ведь я любила тебя, Иван Тимофее-
вич, — глядя в фужер, сказала она. —
Тогда во Владивостоке. И по ночам плакала.
Я была такая глупая...
Чтобы прервать неловкую паузу, Павел рас-
смеялся, потирая руки:
— Вот видишь, — начал было он, но попу-
гай Афоня застучал клювом о прутья, заскри-
пел стариковским фальцетом:
— Хозяин! Налей водки, черр-р-рт по-
беррр-р-рри!
— В самом деле, хозяин, налей водки, —
подхватил Никитин. — Спасибо, Варенька.
Признание тридцать лет спустя — все равно
признание. Оно первое в моей жизни. И зна-
ешь, что, Димов, я бы сделал сейчас? Я бы кру-
танул земной шар в обратную сторону.
На тридцать лет назад!
— Пожалуйста, крутани, папа! — Сурен
тоже встал. — Я бы поглядел на тебя молодого.
И сделай так, чтобы я стал твоим родным сы-
ном. Это потому, что ты мне нравишься, папа.
7
Острокрылая птица с длинным. клювом ле-
тала над болотом и звонко звала:
— Мариша! Мариша! Мар-р-риша!
— Кто это? — спросила Женька.
— Кулик. Большой веретенник, — ответил
Артем.
Звучали в голосе птицы настоящие слезы,
казалось, сердце ее разорвется на части! Сло-
жив крылья, птица камнем падала вниз и начи-
нала сновать челноком над самым болотом,
чуть не касаясь рыжих растрепанных кочек.
Вдруг круто взмывала в небо.
— Мариша! Мариша! Мар-р-риша! — опи-
сывая широкие круги, звала она.
Женьке захотелось стать этой самой Мари-
шей, чтобы и ее с такой же страстью призы-
вали.
— Где же ты? Где ты? Где ты? — звонко,
с болью спрашивала птица, и после небольшой
паузы снова: — Мариша! Мариша! Мар-р-
риша!
Артем срезал камышинку, что-то с ней по-
делал, постукивая ножиком, потом взял в рот
и тихонько свистнул. Птица, кренясь на разво-
ротах, сделала несколько кругов и начала па-
дать вниз. Казалось, вот сейчас она врежется
в землю и разобьется насмерть.
— Не надо ее обманывать, — попросила
Женька.
Они долго обходили свинцово синевшее
озеро Гусь Малый, продираясь сквозь таловую
крепь и, поднявшись на сухую гривку, снова
увидели ровную, без конца и края степь.
Всюду сверкали разливы, большие и малые
.озеринки, тихо текущие речки, а на самом го-
ризонте синела большая вода. Она стеной по-
дымалась выше горизонта и, казалось, сейчас
прольется и затопит степь.
— Что это? — спросила Женька. — Такое
синее?
— Гусь Большой. Одна половина его прес-
ная, другая — соленая. Соленая уже в Кулун-
де. А дальше начинается Казахстан, ковыль-
ные степи.
23
Так они и шли: Женька спросит о чем-ни-
будь, Артем ответит, расскажет, и снова оба
идут молчком. И шатался по степи влажный
ветер, шуршал в сухих травах, вкрадчиво шеп-
тал в уши. Женька оглядывалась, явственно
слышала до боли знакомый голос, испуганно
замирала, но в степи никого не было. Брело
среди редких облаков неяркое степное сол-
нышко, журчал над головой невидимый жаво-
ронок. Женька подняла воротник, чтобы не
слышать ветер, но спрятаться от него было не-
возможно.
Артем то уходил далеко вперед со своим
ружьем и рюкзаком, то, следя за кружившим
над озеринкой табунком уток, останавливался
и ждал Женьку.
Ей тоже дали ружье, и Женька терпеливо
тащила 'его на закаменевшем плече. Ружье
было старое, с граненым стволом и принадле-
жало еще прадеду дедушки Хасана, который
охотился с ним на степных волков и на сайгу.
По словам Кости, прапрадед отдал за ружье
восьмилетнюю дочь и целую отару овец.
Женька потому и взяла ружье, что оно
было такое старое и дорогое, дороже челове-
ческой жизни. Господи, как долго живут вещи!
Умер и прапрадед, и дед дедушки Хасана, и
та девочка умерла давно, а ружье все еще жи-
вет. Правда, бывшему кремневому ружью при-
делали современный спусковой механизм. А за
какую вещь променяли бы ее, Димову Евге-
нию, родись она в такое далекое время?!
Степь была огромная. Очень далеко пас-
лось стадо коров, и повсюду лежали тени от
облаков. Ее променяли за польский капроно-
вый шиньон: дешевеет женщина...
Вдруг Артем упал на землю и знаком при-
казал сделать то же самое Женьке. Она плюх-
нулась в колючую траву, ружье больно уда-
рило ее по голове, из глаз посыпались искры.
— Ты что? — спросил Артём. Женька
смеялась, вытирая рукавом слезы.
— Ружье... по голове.
— Это ничего. Заживет до свадьбы, — ус-
покоил ее Артем. — Под берегом пара шилох-
востей. Надо скрадывать. Ползать умеешь?
— Конечно, умею, — ответила Женька.
Ладно, будем охотиться. Благороднейшее
занятие, которым увлекались даже императ-
рицы. И фаворитки! Милый Артем! Честно ста-
рается развлечь горожаночку, хотя по всему
видно, что после вчерашнего это ему в тягость.
Но он все-таки разбудил ее, подождал, пока
она с Аниной помощью оделась.
Легко сказать, умею ползать, а на деле
все оказалось не так просто: кололась трава
и мешало это противное ружье. Она бы оста-
вила его, чтобы ползти налегке, но чем же
тогда стрелять? Шилохвость! Что это такое?
Почему-то она подумала, что это зверушки,
которые бегают по берегу.
— Ползи вон к той лохматой кочке. Твос
ружье достанет оттуда. Не забыла, как стре-
лять?
Женька помнила, надо прежде нацелиться,
то есть чтобы все стало в одну линию: ствол,
мушка, дичь, а потом нажать собачку. Собач-
ка — это внизу где-то.
— Не спугни, — шептал Артем. — Они хо-
рошо видят.
Вот эта гадкая кочка. Косматая, заросшая
ржавой осокой. Трава жестяно шуршит на вет-
ру. Женька отдышалась, минут пять лежала,
не шевелясь, не зная, что делать дальше.
— Видишь их? — шепотом спросил Артем.
— Кого?
— Шилохвостей.
Впереди струилась неширокая речка, зато-
пившая заросли краснотала. Всюду голубели
зеркальца чистой воды. Вдруг из-за кустика
выплыли две птицы — впереди белогрудая
с длинной шеей, за ней — серая, с бурым гал-
стуком на шее, поменьше. Первая огляделась,
чутко прислушалась, а серенькая сразу начала
купаться, окуная голову и рассыпая в стороны
брызги. Хороши были птицы, особенно пер-
вая, большая. Она ослепительно белела среди
краснотала, похожая на маленького лебедя.
Утки услышали Женькино шуршание: бе-
логрудый, должно быть селезень, замер,
словно вылепленный из чистого снега. Как эти
птицы мало походили на тех, что Женька ви-
дела в зоопарках! Там копошились замызган-
ные попрошайки, грязные и жалкие, а это
были птицы! Селезень наконец успокоился,
тоже плеснул на себя водой и поплыл, повора-
чиваясь то вправо, то влево, сопровождая каж-
дый поворот легким наклоном в сторону са;
мочки. Вдруг он захлопал крыльями, но не
взлетел, а только сверкнул на солнышке бело-
снежным своим оперением. Потом нырнул,
скрывшись под водой, а когда вынырнул, что-
то блеснуло у него в клюве. Подплыв, протя-
нул самочке добычу. Она взяла, с кокетливым
пренебрежением проглотила и снова занялась
своим туалетом.
— Стреляй, — сказал Артем. — Только на-
целься.
— В кого? — шепотом спросила Женька.
— В самца, в белого. А самочка пусть
летит.
— Ты с ума сошел, — сказал Женька. —
Я же могу в него попасть.
Уткнувшись в кочку, Артем зашелся в 
смехе.
Солнце мирно паслось на неярком небе
среди облаков-барашков. Иногда набегала,
застя его, реденькая тучка, и по степи рассы-
пались- широкие косые лучи, вспыхивающие
в водах ослепительным сверканьем. Осиновая
рощица стояла по колено в воде, отражаясь
вместе с небом, облаками и парящим коршу-
24
=-?м. Казалось, и эту рощицу, и огороженный
пряслицем стожок, и воздевшую к небу ветки-
руки березку Женька видела сегодня уже
много раз. Но даль все манила, казалось, пе-
ревали вон ту гривку с рядком выстроившихся
по гребню одинаковых прозрачных березок, и
перед тобой откроется что-то необыкновенно
прекрасное, ты поймешь смысл и цель жиз-
ни, и сразу умалятся, рассеются все твои огор-
чения.
Но у степи, как у жизни, не было конца:
с гребня гривы открывалась новая даль, такая
же непонятная и манящая...
Женька устала, но покорно тащилась за Ар-
темом. Он опять ушел далеко вперед, видимо,
не желая мешать ей упиваться своими пережи-
ваниями. Оскорбительная деликатность, но
Женька вполне заслужила ее. Боже, как некра-
сиво, просто нагло вела она себя в поезде!
Вывернула себя наизнанку, взялась хвастать,
что ее бросили, вышвырнули, как ненужную'
тряпку. Господи, как, наверное, Артем прези-
рает ее! Если бы у нее была хоть капелька
совести, еще вчера она вернулась бы домой.
Может быть, сейчас вернуться? Но где дом,
где город? Женька не знала даже, в какой сто-
роне Костин хутор. Брось ее здесь Артем, она
заблудилась бы и в конце концов умерла бы
с голоду. Вполне достойная смерть, как итог
глупо прожитых двух десятков лет...
Артем остановился наконец и, когда
Женька подошла, спросил:
— Устала? Извини. Первые дни я тут
прямо шалею. Вот это и есть, Женя, Потай-
нушка, весь этот озерный урман.
Говорит, улыбается, не подает вида. Непро-
ницаемый человек. Оказывается, идут они не
куда попало, а на Кривые озера, до которых
теперь недалеко — речку перебрести да перева-
лить Черную Гриву. В камышовых рямах горе-
лого болота начнутся старицы, это и есть Кри-
вые озера, любимые места перелетного гуся.
— Твоя Потайнушка — чудо. Скажи, Ар-
тем, ты можешь мне простить вчерашнее? Или
мне лучше исчезнуть? Мне показалось, ты
охотно избавился бы от меня.
Странная у него привычка не отвечать. Как
будто он прислушивается не к тому, что ты
говоришь, а к чему-то в самом себе.
— Хорош денек: теплынь, облака, — ска-
зал он. — Солнце в прятки играет.. Послушай-
ка: будто часто-часто в полную бочку буль-
кают! Тетеревиный ток на болоте, молодые пе-
тушки токуют. Ты устала, проголодалась. Сей-
час перебредем Вьюны, обедать будем.
Речка затопила кусты, прозрачная талая
вода струилась даже в березовой рощице. Соб-
ственно перебродил речку один Артем: рюк-
зак и ружья за спиной, а Женька на руках.
Сапоги у нее были короткие, Анины. Держапъ
за его шею, она чувствовала, какие у него :-ж-
менные руки, и, видимо, нести Женьку вместе
с ее душевными драмами, вместе с сапогами и
прилежно заученными этапами истории чело-
вечества не составляло для него никакого
труда. Он шел спокойно, щурился с неизмен-
ной своей улыбкой от блеска воды.
— Мариша! Мариша! — кричал где-то
очень далеко кулик, разыскивая подругу.
Женька первая увидела Двух больших
птиц, летевших над речкой. Тяжелые, пепель-
но-серые, они летели неспешно, мягко взмахи-
вая светлыми снизу крыльями. Увидев людей,
птицы замешкались, словно толкнулись в не-
видимую стену. Скоро-скоро замахали крылья-
ми, даже лапами заработали, помогая себе раз-
вернуться. Артем тоже увидел птиц и, держа
одной рукой Женьку, другой выпростал из-за
спины ружье.
Зажмурившись, Женька прижалась к Ар-
тему, и, когда над головой оглушительно грох-
нуло, она испуганно открыла глаза. Одна из
птиц, все еще продолжая полет, изо всех сил
махала крыльями, забирая все выше и выше,
будто еще раз хотела с большой высоты взгля-
нуть на землю. Вдруг она протяжно и громко
крикнула. Шея у нее сломилась, изогнувшись
крючком, и, все еще судорожно махая крыль-
ями, она опрокинулась на спину, стала падать,
кружась в величавом и страшном штопоре.
В кустах на той стороне сильно плеснуло,
взвились брызги. Сквозь ветки забелел испод
зацепившегося за что-то распластанного крыла.
8
Артем забил рогульки, положил сырую та-
ловую поперечину — и таганец готов. Сунул
под сушник бересту, поджег. Береста завози-
лась, заворочалась, потянуло смоляным дым-
ком. И Артем подумал, что здесь, на родине,
даже дым пахнет особенно, как нигде на свете.
Не поскупилась родная Потайнушка: пора-
довала синью неба, теплым днем, перезвоном
текучей воды. Даже диким гусем одарила:
большой гусак-гуменник налетел. Сохранилась
еще на Кривых озерах непуганая птица.
Женька лежала под большой березой, стру-
ившей по ветру тонкие космы-ветки.
— Когда смотришь на небо, — сказала
она, — приходят всякие мысли. Вот, к При-
меру. Живут на земле волки, олени, лягушки
и дельфины, макаки и дикие гуси, и совсем
непонятно, почему человеку, а не дельфину
или муравью выпало лотерейное счастье побе-
дить в неразберихе естественного отбора? Он
же хам, эгоист, лентяй. А человеческая исто-
рия? Это же вечная кровавая баня. Войны и
25
войны! Какой-нибудь рахит-королишка, напо-
леончик надутый, собирает полчища убийц,
натравливает на другой народ, приговаривая
его к смерти. Ни за что. Как ты гуся. Господи,
как они красиво летели! Знаешь, о чем я по-
думала? Я тоже могла родиться гусем, и ты
сейчас мог меня убить. Тоже ни за что. Просто
потому, что я гусь. Лапчатый. Тебе не кажет-
ся, что среди людей есть гуси и люди? Одни
стреляют, другие падают. Может быть, так и
должно быть. — Женька с минуту молчала,
потом вздохнула, почти всхлипнула, но тотчас
подавила вздох. — Что такое смерть? А, Ар-
тем? Что такое жизнь? Поговори со мной
о чем-нибудь...
Костер занялся. Артем приладил котелок,
огонь весело кидался на его закопченные бока.
С ним ли, с березой ли, под которой лежала,
сейчас разговаривала Женька, а скорее всего
сама с собой, борясь со своим горем, со своей
болью. | Что такое жизнь? Что такое смерть?
От соснового пня Артем рубил смолевые
щепки, бросал в костер и вспоминал слышан-
ную от тетки историю, разыгравшуюся три де-
сятка лет назад вот тут, на Кривых озерах.
Житель Кандыков, дальний родственник Ар-
тема, Точилин Андрей Софронович, дезертиро-
вал из эшелона, шедшего на фронт. И посе-
лился он в самом глухом углу Горелого 6b-
лота. Выкопал себе землянку и три года жил,
прячась от людей, как зверь дикий. Плел морды,
ловил рыбу, силки ставил на птицу и зверя, а
по ранней зиме ходил на медведя. Не боялся
зверя, медведя рогатиной порол, а фронта
страшился. Может быть, до окончания войны
досидел бы вояка болотный, если бы не дети,
которые, что ни год, рождались у его жены.
Во всей округе — старики да подростки, а у
Анны Точилиной, что ни весна— прибыль,
даже двойней подивила деревню. Зашептались
женщины, дошло до властей, милиция при-
ехала. На допросе Анна призналась, что дети
от мужа, что бывает он дома, а где прячется,
не говорит. Послали в розыск двух милицио-
неров, они проплутали по здешним урманам
неделю и замерзли бы насмерть, если бы сам
Андрей Софронович не вывел их. Дали ему,
что полагается по закону, а пока он сидел,
дети выросли, теперь уж все женатые, семей-
ные, но отцу грех его не простили и до сих
пор клеймят предателем. Выпив на празд-
ники, собираются гуртом, идут бить отца-де-
зертира.
И это жизнь, и, как во всякой человеческой
жизни, тут все перемешалось: добро и зло, лю-
бовь и ненависть, глупость и мудрость. Пони-
мал Артем: раненным насмерть гусем чувство-
вала себя Женька, глядя на плывущие над
березой облака.
В котелке засипело, заходило, Артем бро-
сил в подернутую паром воду корни шиповни-
26
ка — для заварки. Сладостью первых бутонов
запахло у костра. Не ему задавала Женька
свои вопросы, не его просила поговорить о лю-
дях и гусях. Она лежала, закрыв глаза, вся
ушла в себя, вслушиваясь в шепот тонких ку-
пающихся в синеве неба веток березы. Брови
сдвинуты, на переносье пролегла темная чер-
точка.
Вот она, рядом Женька, но вся чужая, да-
лекая, совсем не похожая на те фотографии,
что лежали у него в бумажнике. Три года!
Только теперь понял Артем, как много — три
года Севера! Опоздал вернуться, а опоздавшим
достаются всегда такие вот жалкие роли собе-
ёедников-утешителей, за которых «хватаются,
как за соломинку».
Но и на этом великое спасибо, ведь весь
сегодняшний день — правда, он не пригрезил-
ся, не приснился ему, как не снится, не гре-
зится Потайнушка! Вот она, тихо сияющая,
с тенями облаков по сырым низинам, с золо-
тыми дымами цветущего тальника. Вон гро-
моздится голубой горой Гусь Большой, и чи-
бисы, и жаворонки, и кружится сизое степное
марево.
И можно коснуться, если протянуть руку,
Женькиного берета, пушистым котенком свер-
нувшегося на сене. Нет, о том, чтобы увидеть
Женьку и Потайнушку вместе, он и мечтать
не смел в северных своих грезах. И вот они
вместе — Женька и Потайнушка. Не велик ли
в своей щедрости материк-кудесник?! Только
вот опоздал Лазарев...
Озеро потемнело, погасло, из синего сдела-
лось черным: на солнце набежала темная
тучка. Так же сразу потемнело, погасло
на душе Артема. И сразу стало холодно...
— Скажи, Артем, бог есть? — спросила
Женька.
— Есть, Женя. Я даже разговаривал
с ним. Прошлым летом.
— Правда? Наверное, потому, что ты так
всегда хорошо улыбаешься. Да? Можно, я
скажу тебе комплимент? Мне нравится твое
лицо. Лицо человека, который не может, не
умеет быть несчастливым.
— Ладно, хвастать так хвастать. Знаешь,
как меня зовут во всех портах и базах Севе-
ра? Счастливчик Лазарев. Даже начальство
меня так называет. Однажды я убил песца, и
в его желудке нашел свои часы, которые по-
терял в тундре два года назад. Завел их, и
часы пошли как миленькие.
— Научи, как быть счастливой, Артем.
На двадцать втором году стало вдруг неинте-
ресно жить. Чаю? Налей. Коньяку тоже. И рас-
скажи, как ты разговаривал с богом.
— Тут целая история, Женя. Как собесед-
ник — бог не находка, но товарищ хороший.
Мы тем летом обслуживали геологов-геофизи-
ков, а в тот день послали меня вывезти из ла-
-еря повариху, которой приспело рожать. День
гыл теплый, ветреный, вдруг дождичек замо-
росит — обычная сахалинская погода.
Партия работала в сопках, едва я разыскал
е лесу их брезентушки-палатки. Будущая ма-
ната, молодёнькая орочонка, ждала меня од-
еа-одинешенька. Никто ее почему-то не прово-
жал, мне пришлось самому подсаживать пас-
сажирку, укутывать. Полетели. Стрекоза моя
доныривает, повиливает: ветер, когда подня-
лись, усилился, но пассажирка держится мо-
лодцом: улыбается, маячит через стекло. Весе-
лая, радуюсь, барышня. Идем хорошо: ветер
з спину, не ветер, а друг закадычный. За час
с минутками, прикидываю, припорхаем в Смир-
ных, светло еще будет. Удочкн возьму — и в
горы мальму ловить. Только подумал про ры-
балку — в наушниках Гончаренко, диспетчер:
штормовое предупреждение, всем бортам са-
диться, где позволяет обстановка. Треск, раз-
ряды, уши закладывает, но сквозь шум улав-
ливаю: грозовой фронт с океана, усиление
ветра до штормового, всем приземляться, пря-
таться. А у меня, удивляюсь даже, тихо пока,
небо синеет, но шутки с грозой плохи. Ищу я
место, где переждать шторм, пересидеть час-
другой. Да где его взять, такое местечко? Лес,
сопки внизу, скалы. Можно вернуться в пар-
тию, но жалко девчонку, дело у нее такое. По-
ворачиваю к восточному побережью, на Лисо-
горск беру курс. Там тоже больница, роддом,
все, что надо. А пассажирке подмигиваю: все,
мол, в порядке! Какая разница, где появиться
твоему орочонку: в Лисогорске или Смирных,
все равно остров Сахалин. Ни черта не слы-
шит, конечно, улыбается. И только лег на но-
вый курс, выровнял машину, валит, вижу, на-
перерез не синяя, не фиолетовая, а какая-то
угольно-черная туча. Катится навстречу, шата-
ется, ходуном ходит, полнеба застила. Пере-
прыгнуть такое чудовище — моя стрекоза мало
каши ела, обойти — тоже думать нечего. Чер-
ные лохмотья тащатся по ущельям, забило их
тьмой, и беспрерывно вспыхивает в черноте,
как в горящем доме. Нет, такая туча для вер-
толета — все равно, что костер для мотылька.
Удирать, да поживей, тем более сзади пока
светлело. Снова разворачиваюсь, а про тучу
думаю, шиш, матушка, еще потягаемся. У меня
двести законных своих километров, да еще
ветер помогает. Разыскал долину, речку, над
которой летел сюда, тяну помаленьку. Прыгает
она внизу, пенится, а по обеим сторонам реч-
ки — лесистые отроги. Долинки этой и дер-
жусь. А туча, оглядываюсь, так и полыхает
сзади, будто черти в ней кочегарят, вспышки
не гаснут. Угоди в этот адский котел — сго-
ришь в мгновение ока, пуговицы не останется.
Пассажирочка моя завозилась сзади, в платок
уткнулась: брится. Маячу: все, мол, в поряд-
ке — небольшое дорожное приключение. На
пейзажи смотри. Ежится, слезы в глазах.
Лишь бы не началось у девоньки со страха.
Тогда садись хоть на пихту. Показываю зна-
ками: потерпи, успеешь еще нанянчиться
с сыном иди кто там у тебя? А туча в долине
уже растекается по распадкам, того и гляди,
за хвост уцепится. Выгадываю метры, впри-
тирку сопки обхожу, даже цветы в лесу вижу.
И вдруг: мать моя матушка! — по курсу опять
черным-черно, валит стеной встречная туча!..
Куда теперь? Только вниз, немедля садиться,
да было бы на что!
Горы, лес, фронт впереди, фронт сзади.
Светло пока на севере, но и там что-то захо-
дит... Тут-то и вспомнил я бога: выручай, гос-
поди, плохи мои дела. Он в ответ ни звука,
в наушниках треск, столпотворение. А тучи
валят одна на другую, я меж ними, как кома-
ришка, ни жив, ни мертв. Куда теперь? Назад?
Вперед? Делать нечего, ныряю я в эту тучу, в
ту, что по курсу, будто в бочку с дегтем. Сыро,
как в парной холодной, компас бесится, черт-те
что кажет. Держусь своей долинки, да где она
теперь? Темень, по фюзеляжу грохот, будто
кто в сапогах кованых ходит: ду-ду-ду. Вдруг
толщиной в руку ослепительный жгут сверк-
нул и рухнул вниз — молния! Ткнуло меня но-
сом, хвост задрался, вертолет затрясся, закру-
тился волчком, слышу, завозилась сзади моя
пассажирка, да не до нее: вертолет брыкается
в руках, будто норовистая лошадь. Еле утихо-
мирил его, совсем взбесился дурачок, запу-
тался в воздушных потоках. Лечу как в вате,
жду одного: то ли в сопку врежусь, то ли еще
одна молния рубанет — щепки от моей этажер-
ки брызнут. Помалу-помаленьку тяну кое-как
и не знаю, то ли небо меня смертью накажет,
то ли земля. Уж лучше небо, решаю: одна
вспышка — и нет ничего. И только подумал
об этом — вынырнули макушки пихт, плывут
внизу, родимые, речка, вижу, брызгается, рг-
рает белым щенком. И не в этот момент, а
позже я подумал, что это бог продул сверху
щелочку в туче — крохотный колодец. Успел
я разглядеть на берегу лужаечку в ладонь
шириной. Лужаечка — только-только вертолет
втиснуть, но и на том спасибо, товарищ бог:
очень вовремя посветил! Туда, на эту лу-
жаечку, мы и плюхнулись, чуть не порубив
махалками пихтач, а поднимались втроем: пас-
сажирок было двое.
С делом мы управились неплохо”, да и мо-
лодая мама оказалась молодцом, так что по-
том доктора в шутку приглашали меня в аку-
шеры на полставки.
А- потолковать с богом я решил потому, что
позже так и не нашел, как ни старался, той
полянки, где родилась девочка. Много раз ле-
тал тем маршрутом, в отличную погоду летал,
вся долина как на ладони, но нигде ни пя-
тачка ровного: ущелья, пропасти, пихтач —
27
мышь не пролезет. Не примерещилась же мне
та лужайка, мой крохотный аэродром?!
В порту меня успели уже похоронить и,
когда я вернулся, на меня смотрели, как на
воскресшего из мертвых. Выкарабкаться прямо
из пекла! И я стал после этого поглядывать
на небо: а вдруг окажусь в том квадрате, где
квартирует бог-отец? Надо же, думаю, побла-
годарить, сказать доброе слово и вообще по-
толковать как мужчина с мужчиной.
Охотился я однажды на рябчиков,забрался
на самую высокую, господствующую над окре-
стностями сопку, поздоровался с богом, при-
гласил на беседу. Газетку расстелил, выставил
бутылку «Экстры», балык, икорку. Сам
выпью, ему налью. Все хорошо, только не го-
ворун он, бог, как оказалось. Всего-то и вы-
дал мне истину: «Бог-то бог, а сам не будь
плох».
Ни к чаю, ни к коньяку Женька не при-
тронулась. Она лежала на спине, тень ветки,
словно невидимая буква-иероглиф, качалась
у нее на лице. Женька не спала, ресницы у нее
вздрагивали, но едва ли она слушала Арте-
мовы байки о боге.
Вот чего не умел Артем: представить Жень-
ку обиженной, жалкой, оскорбленной. Его
Женька вся была соткана из счастья, радости...
Так все переиначил, перевернул фокусник-ма-
терик!
Кто же он, человек, отбросивший Женькину
любовь? Какую мечту свою полюбила она
в нем?
— Мариша! Мариша! — звал кулик с тоск-
ливой безнадежностью.
— Я тебя узнала, Артем, — все так же, не
открывая глаз, сказала Женька. — Вспомнила.
И то воскресенье вспомнила. Море, сосны... Ты
сильно изменился. Три года! Показалось, три
столетия. Прости, мне целый день хочется пла-
кать... Не сердись, ладно?..
Артем не сердился, ведь Женька вспомнила
его. И то воскресенье вспомнила...
Она поднялась на локтях, посмотрела Арте-
му в глаза.
— Ты вчера сказал, что моя фотография
всегда была в кабине вертолета. Это правда?
Я не понимаю. Зачем? Ах да, вспомнила: как
талисман. Я тебе... нравилась. Да? Скажи, что
это правда, Артем! Пожалуйста. Даже если это
неправда...
Она и сегодня не верила ему и хотела лишь
убедиться в своей нужности хоть кому-нибудь.
Первому, кто окажется рядом. Оказался рядом
он, счастливчик Лазарев.
Поколебавшись немного, хотел сказать, что
он пошутил вчера, но стало жалко ^девушку.
Артем достал завернутую в целлофан пачку
фотографий, подал Женьке. Ничем иным он не
мог ей помочь. Медленно перебрав всю пачку,
Женька долго разглядывала «Море». Пожел-
28
тела, поистрепалась карточка, но все так же,
как три года назад, сияла Женькина улыбка.
— В то воскресенье я была влюблена в
тебя, Артем. Когда ты уехал, я целый месяц
видела тебя во сне. Даже плакала. Таной чу-;
десный день! Весь день — солнце! Правда, ты
приехал но мне? Ничего не говори, я верю.
Сегодня верю. А вчера я не узнала тебя, сов-
сем была слепая... Значит, ,я кому-то была
нужна? Господи, моя фотокарточка была та-
лисманом! И в грозу она была с тобой? Когда
ты чуть не сгорел. над сопками? Иди сюда,
Артем. Садись вот тут. Я не хочу, чтобы се-
годняшний день забылся. Как тот. Иди же.
Посмотри, березка расписала небо загадочны-
ми знаками — черным по белому. А в ветках
золотая паутина — солнце...
. Женька бросила себе на глаза светлую
прядь, замерла. В своем несчастье она была
пугающе красива, как бывает красива молодая
осинка, тронутая одна-единственная в лесу
первым морозом.
Артем поднялся, кинул ремень за плечо.
— Спасибо, Женя, что узнала, — сказал
он. — Я пойду похожу по озерам, а ты усни.
И никуда не ходи, одна ты заблудишься.
9
С утра навалились на Никитина дела и дела:
минуты не нашлось,' чтобы позвонить Сурену.
Повеселее стало ему, когда сын вернулся из
Москвы, не один теперь завод на уме. Рядом
близкий человек, жизнь которого по-настояще-
му только начиналась.
Как-то получалось, что они виделись с сы-
ном не каждый день: Никитин уезжал из дома
рано, когда Сурен еще спал, а вечером то у
Сурена лекция в Доме ученых, то он сам за-
сидится на партсобрании.
Отношения у них оставались самые сердеч-
ные, истинно родственные: Сурен слушался
Никитина, как слушаются родителей не маль-
чики, а двенадцатилетние девочки — с ка-
кой-то даже влюбленностью.
Никитин подошел к окну кабинета, распах-
нул створки. Только что ушел сосед-плиточник
со своими инженерами, договаривались о строи-
тельстве нового отстойника, накурили. Сел за
стол и совсем собрался позвонить Сурену в ин-
ститут, но под левой лопаткой сильно толкнуло
торопливым сдвоенным ударом. Он достал из
ящика стеклянную трубочку с валидолом и,
проглотив сразу две таблетки, откинулся в
кресле. Нет, нельзя сейчас звонить: Сурен по
голосу догадается, что ему худо, это выведет
гарня из равновесия, а оно-то теперь как раз
ему больше всего нужно.
Повезло Никитину с сыном, хороший он че-
ловек, умница, но с детства без матери, без
женской ласки, и Никитин испытывал перед
ним какое-то странное чувство винй.
Он долго разыскивал его мать, всюду по-
сылая запросы,— сильно тосковал по ней Су-
рен, Да и сам Никитин успел привыкнуть к
этой не по-южному спокойной женщине. Полу-
чив адрес, отправил несколько писем в литов-
ский город Паневежис. Ответ пришел из Архан-
гельска — длинное письмо было закапано сле-
зами. Она благодарила Никитина за чуткое
отношение к сыну, просила прощения, что не
могла полюбить Никитина как мужчину, но
клялась, что боготворит его как человека, Че-
ловека с большой буквы, с сердцем из чистого
золота. Она уверяла, что была счастлива те
полгода, когда они жили втроем, но в конце
письма просила не тревожить ее больше, за-
быть навсегда...
Никому, даже сыну, не показал Никитин
это письмо...
Не любили его женщины, что-то в нем отпу-
гивало их. Или недоставало.
Два года назад он стал замечать, как с роб-
кой нежностью смотрит на него молодая жен-
щина, лаборантка из массозаготовительного
цеха. Она была хороша даже в рабочем халате,
высокая, с темными волосами, заплетенными
короной. Все говорило, что это женщина поря-
дочная, человек добрый, но Никитин сделал
вид, что не замечает ее безмолвных призывов.
Напротив, при случае говорил с ней холодно,
официально, почти сурово. Звали ее Серафима
Сергеевна, работником она числилась хорошим:
посмотрел-таки Никитин ее личное дело, пого-
ворил с начальником цеха. Никитин и сейчас
помнил ее взгляд, который ловил на себе даже
из зала собраний,— покорный, застенчиво-при-
зывный. Наверное, стала бы она хорошей хо-
зяйкой дома, доброй женой, но подумал Ники-
тин о разнице в годах — двадцать пять лет! —
а о своей болезни: бессовестно женщину в рас-
цвете сил превращать в сиделку. Впрочем, не-
известно, как все обернулось бы, прояви Сера-
фима Сергеевна настойчивость, но однажды
Никитин узнал, что она уволилась.
В приемной слышались голоса, что-то гово-
тила Маргарита Назаровна, секретарша, с ко-
торой Никитин проработал все шестнадцать
пет. Кого-то она не пустила к нему: наверное,
Тихонов рвался насчет столовой. Маргарита
Назаровна давала Никитину четверть часа от-
дыха после шумного разговора с соседями: она
всегда выкраивала эти пятнадцать минут для
его больного сердца.
Понемногу отпустило, толчки^ в боку приту-
пились, притихли. Никитин пододвинул альбом-
календарь, открытый на сегодняшнем числе.
3:е. намеченное на сегодня, он, конечно, пом-
нил. еще дорогой разбросал весь день по ча-
дам. ради этого он и изобрел самодельный
т^-ендярь, который не без гордости называл
«бортовым журналом». Что сделано, что не
сделано, что предстоит сделать... Тихонов —
бесплатные обеды; массозаготовительный — на-
ладка шаровой мельницы; литейный — большой
брак при обжиге: проклятый тальк, никак не
держится в глазури. Цех художественного
литья — заказ на гончарную стелу-монумент.
Везде надо заглянуть, кого-то похвалить, на
кого-то поднажать, посидеть десяток минут в
мастерской художника-скульптора Устина За-
рецкого, а то, не дай бог, опять почувствует
себя «одинокой, никому не нужной без-
дарью» — запьет...
Шестнадцать лет капитаном корабля чувст-
вовал себя Никитин. Все эти годы на одном
мостике, не передвинувшись ни на ступеньку
выше по служебной лестнице. Говоря языком
военным, Никитин не выслужил ни звездочки,
но из допотопной «гончарни», выпускавшей ка-
нализационные трубы, выпестовал, взлелеял
современный керамический завод с валом на
дюжину миллионов рублей, со своим жилмас-
сивом, с доброй славой предприятия, откуда
рабочие не увольняются. Новое это было де-
ло — завод для полковника Никитина. В сущ-
ности, после ухода из армии прожита еще одна
жизнь вот тут, на этом пятачке заводской тер-
ритории, и только история о том, как перево-
дили производство с глины на фаянс, с фаянса
на полуфарфор и фарфор — целый роман,
кстати, еще не законченный: все еще плохо
держится в глазури проклятый тальк, стенает
при сушке и обжиге...
В окно Никитин видел, как над слабо куря-
щейся трубой плыли белые легкие облака, об-
лака-барашки, облака-пушинки. Плыли они ря-
дами, белизной и легкостью напоминая ракови-
ны, только что сошедшие с конвейера. Сидя
в кресле, Никитин закрыл глаза, позволяя себе
минуту полного покоя. Виделась ему высокая
байкальская заря над сопками, замершие на
морском рейде корабли, слышался гул прибоя,
рев «катюш» в артподготовке. И вдруг под-
ступила тишина, она плыла над знакомой реч-
кой, над родной избой, над далеким лесом.
Колдовски прекрасна была эта тишина с сон-
ным лепетом воды, хотелось рассмеяться от
счастья. Ах, Никитин, что-то неладное с тобой
творится сегодня, разомлел, размечтался...
Он, кажется, уснул ненадолго и, очнувшись,
увидел большие круглые очки, вязаный бере-
тик, бочком пристроенный на темной копешке,
беленький свитерок, кожаную мини-юбочку —
что-то худенькое, юное, с испуганными глаза-
ми. «Не снится ли мне этот кузнечик в оч-
ках?» — спросил себя Никитин. Коленки острые
и руки под свитером тонкие, взгляд расте-
рянный, девчонка, кажется, отчаянно тру-
сила.
— Простите, пожалуйста, я к вам... слу-
чайно. Дело в том, что у меня... дело.
29
Нет, не видел Иван Тимофеевич в своих
цехах это робкое создание. Совсем не похожа
эта худышка на его плечистых амазонок.
— Садитесь. Слушаю вас.
— Як вам без доклада, извините. Пришла
на завод, а меня никто не принимает: в парт-
коме бюро, в комитете комсомола никого нет.
У главного инженера — совещание, секретар-
ша не пускает. Говорит, подождите. Я бы
ждала, но нет совсем времени.
— А вы объяснили Маргарите Назаровне,
что у вас нет времени?
— Нет. Хотела объяснить, но побоялась.
Секретарша ваша очень строгая.
— Я сам у Маргариты Назаровны спра-
шиваю разрешения войти к себе в кабинет.
А как же вам все-таки удалось пробиться?
Оглянувшись назад, девушка объяснила:
— Ее вызвали к главному инженеру, а я
подумала: возьму и войду к директору. Не рас-
стреляют же меня. Надо же привыкать.
— К чему привыкать?
— Ну, входить. У нас такой принцип: если
тебя не пустили в дверь, влезь.в окно. Вуль-
гарно, конечно, но без этого не проживешь.
— У кого, у вас?
— У нас, у журналистов. Извините, я не
представилась: Ратмира Козин.
Девушка протянула Никитину узенькую
лапку с обкусанным маникюром. По незабытой
офицерской привычке Никитин поднялся и, по-
жимая даме руку, склонил голову, чем совсем
перепугал кузнечика. Она открыла сумочку,
порылась в ней. Наконец достала бумажку с
подписью и печатью, удостоверяющую, что
Ратмира Кондратьевна Козин, студентка фа-
культета журналистики, является практикант-
кой при областной газете и ей требуется всяче-
ское содействие.
Пока Никитин изучал удостоверение, Рат-
мира Кондратьевна успокоилась и уже с до-
стоинством глянула на Никитина своими чи-
стыми, доверчивыми глазами.
— Я хотела не к вам, вы человек занятой.
Мне нужно взять интервью у специалиста. По-
смотреть завод, изучить производственный про-
цесс и тайны технологии. Для очерка. Для по-
ложительного, потому что ваш завод перевы-
полняет план по валу и по... — она достала из
той же сумочки блокнотик, листнула его, — и
по номенклатуре. Я правильно сказала? Может
быть, я не так что-то делаю, но это мое первое
интервью. Извините.
— Понятно. Вам нужен человек, который
показал бы завод. Верно? Не позволите ли вы
мне дать вам интервью? Это будет и моим пер-
вым интервью, Ратмира Кондратьевна! Я по-
кажу вам завод, познакомлю с производством
и постараюсь осветить... гм... тайны техноло-
гии. Решайте, временем я располагаю.
30
Девушка испытующе посмотрела на Никити-
на, не шутит ли седой человек. Никитин не
шутил. За шестнадцать лет на его завод-неве-
личку не захаживал ни один журналист, не рас-
считывая в мире «горшков» найти что-нибудь,
достойное внимания читающей публики. Кроме
того, кузнечик в очках-фарах нравился Ники-
тину, и ему захотелось увидеть дело рук своих
этими не усталыми, юными глазами. Можно
бы, конечно, спихнуть девчонку Тихонову или
Карасеву, но ведь завалят бедняжку цифирью,
сухомятью «тайн технологии», а тут первое
интервью! Все равно, что первый бал...
Он перелистнул сегодняшний день «борто-
вого журнала» — ничего, дела подождут —
и уже сухо, строго, нагнетая официальность,
сказал:
— Наш завод — предприятие современное,
растущее, у него, смею вас заверить, большое
будущее, но мы не относимся к категории так
называемых ведущих, головных промышленных
объектов. У нас всего шестьсот человек рабо-
чих, и едва ли, Ратмира Кондратьевна, вам
удастся поразить читателей размахом, масшта-
бами, сногсшибательными цифрами. Чего нет,
того нет, прошу это учесть.
— А я не за масштабами! Знаете, я зачем?
За красотой. Вы же выпускаете художествен-
ные изделия? Ведь так? Зав мне сказал: «По-
ищите что-нибудь редкое, экзотичное». Я на за-
вод по рафинированию благородных металлов
не пошла, подумаешь, благородные металлы!
Я хочу написать о людях, созидающих красоту.
Кузнечик умилял Никитина! Ей захотелось
написать о красоте, и она пошла на завод бы-
товой сантехники!
— А ваш зав сказал, что составляет глав-
ный процент нашего вала? Наша основная про-
дукция — унитазы. И столы-раковины. Мы вы-
пускаем бытовую сантехнику. А художествен-
ные изделия — всего полпроцента плана.
На чистый лоб Ратмиры Кондратьевны набе-
жала тень. Кузнечик задумался. В его голове
совершалась большая работа, вырабатывалось
важное решение. Первое. Самостоятельное. Ни-
китин молчал, не желая мешать этому сверше-
нию. И как отблагодарил, как порадовал Ники-
тина милый кузнечик за невмешательство!
Тряхнув копешкой, девушка убежденно ска-
зала:
— По-моему, красота везде есть. Она всю-
ду, где человеческий труд.
Ю
г— Это же ад, — сказала Ратмира Кондрать-
евна, испуганно оглядываясь под черными, на-
сквозь прокопченными сводами старой «гон-
чарни». Золотой карандашик ее, нацеленный
на страничку блокнота, растерянно замер: дей-
ствительно, «гончарню», в которой когда-то
формовались и обжигались канализационные
трубы, дворцом не назовешь: лохматая от ко-
поти кровля, фантастические переплетения вен-
тиляционных и вытяжных труб, за распахну-
тыми железными дверями огненно-красные
печные своды, а по углам до сих пор лежали
сугробы нерастаявшего грязного снега... Остыв-
шая, холодная «гончарня» походила в настоя-
щее время скорей на крематорий или на те
сооружения господа бога, где души грешников
горят вечным огнем.
По теперешним параметрам работа в «гон-
чарне» была каторжной: совковая лопата, тач-
ка, носилки, адский жар у печей, адский холод
у дверей. Заводишко был трофейный, наверное,
сооруженный еще во времена Бисмарка, и на-
чали работать на нем пленные немцы.
А потом и наши работали — и тоже — тач-
ка, лопата, носилки и, разгружая вагонетки
с обожженными трубами, поливали себя водой,
чтобы не затлелась одежда.
Когда Никитин получил под свое руковод-
ство «гончарню», у него, как у Ратмиры Конд-
ратьевны, вырвались те же слова: «Это ад1»
Изо всех дверей валил зеленый дым, печи
запойно хрипели, языки пламени плясали на
стенах, а полуголые люди обливались потом.
И бывший полковник Никитин заявил: «Эту
мерзость надо разнести в пух и прах!» И за-
носчиво добавил: «И немедленно!»
Шесть лет пыхтела еще, дымила, плевалась
огнем и дымом «гончарня». Она работала до тех
пор, пока не был построен, сдали пущен новый
завод. Адские печи погасли девять лет назад, но
вот еще стоит это чудовище на территории за-
вода, наводя ужас на молодых работниц, спе-
шащих домой после ночной смены. Заводские
Эдисоны изобретают один проект за другим, во
что перестроить это копченое пугало. Одни
предлагают, разломав печи, соорудить в по-
мещении спортивный зал, другие плавательный
бассейн, а Эдисоны постарше хотели бы по-
строить здесь солярий с грязевыми ваннами и
озонированным воздухом. Но сочинять проект
куда проще, чем осуществить его...
— Таким был наш завод, Ратмира Конд-
ратьевна, шестнадцать лет назад. А вон в той
пристроечке на гончарных кругах с ножным
приводом делали цветочные горшки.
Одна авторитетная комиссия, обследовав
завод, вынесла решение закрыть его, аннули-
ровать из гуманных соображений. Но Никитин
'ыл не согласен. Он успел привязаться к сво-
ему чумазому детищу, поверить в его будущее.
Полковник артиллерии снова надел папаху се-
рого каракуля, почистил регалии и пошел хо-
спггъ по инстанциям, по разным степеням
-ачальства. Бряцая орденами, доказывал, что
завод со сложившимся коллективом закрывать
в=льзя, напротив, на его базе надо строить но-
вое, современное предприятие, где люди будут
работать по-человечески. И в Москву ездил, и
в главк, и к замминистра пробился, и водку в
«Арагви» пил с будущим начальником проекта
нового завода. —
— Это,же прекрасно — добиться своего, по-
бедить в упорней борьбе, — сказала Ратмира
Кондратьевна, с облегчением выскользнув че-
рез скрипучую железную калитку «гончарни»
и щурясь от майского солнышка. — А я не
упорная. То есть я тоже упорная, но у меня
не всегда получается, как надо.
«Всегда получается, как надо, только у гос-
пода бога»,— подумал Никитин, но не стал
обезоруживать кузнечика подобного рода пес-
симистической сентенцией. Девушка шуршала
кожаной юбкой, на ходу что-то чиркала в блок-
ноте, и по ее зарозовевшему лицу было видно,
что она взволнована своим первым интервью.
— Расскажите, пожалуйста, о том дне,
когда вы всех рабочих вывели из «гончарни» и
повели в новые цехи. Это было весной?
Экая торжественно-киношная фантазия, гос-
поди! Никакого шествия не было. Требовалось
дотянуть годовой план по канализационным
трубам, а за счет планируемых на пусковой пе-
риод убытков Никитин платил рабочим «гон-
чарни» вдвойне. Заколачивая хорошие деньги,
они не спешили покинуть старый цех, по-
тому что одним свежим воздухом сыт не
будешь.
Никитин не без умысла показал гостье вна-
чале старую «гончарню» — ради контраста —
и, когда они с Ратмирой Кондратьевной зашли
в массозаготовительный цех с вращающимися
махинами шаровых мельниц, с журчанием воды
в отжимных прессах, он пытливо заглянул в
глаза девушки. Цех явно понравился юному
работнику прессы: Ратмира Кондратьевна с
удивлением оглядывалась в полупустом цехе.
Людей не видно, одни машины, девушки на
дозаторах работают в белых халатах, и густой,
уносящийся под своды, ровный, почти церков-
ный гул мельниц! И все это после закопченной
тишины «гончарни»!
— Иван Тимофеевич, я хочу спросить вас.
В чем вы видите смысл жизни?
Оказывается, кузнечик размышлял, думал,
работал!.. Ну-ка, отвечай, товарищ Никитин,
в чем ты видишь смысл жизни? Читатели ждут,
что ты скажешь, как ответишь на такой серьез-
ный вопрос?
— А вы думаете, он есть, смысл жизни? —i
спросил Никитин.
— Конечно, есть. Иначе жизнь прекрати-
лась бы. Так говорил Лев Толстой.
Ну, надо отвечать, коли так. Не спорить же
со Львом Толстым!
— Наверное, в работе, Ратмира Кондрать-
евна? В той доле твоего участия в общей борь-
бе за людское счастье—
31
на листке сурового человека с висячими
усами, укоризненно взирающего на своего со-
- здателя.
— А лепить вам не приходилось? — спро-
сил Никитин.
— Учили. В глине и гипсе. Нагих богинь
греческих тайно лепил, за что наложена епи-
тимья.
— Пивную кружку вылепить сумеете?
— Хоть сатану, ибо к людям, к делу при-
стать надо. А то сгину.
На самом краешке пропасти застал Ники-
тин этого способного человека. Устин поставил
себе раскладушку в мастерской-модельной и,
смущая работниц пением заупокойных псалмов,
сутками копошился над своими гипсовыми по-
делками. И вот уже идут на конвейере и пив-
ная кружка, и сувенирный бочонок-графин, и
амфора, и ваза в три цвета. Не китайская, не
Севр, конечно, но есть начало, а красоте, как
огню, только затлеться, заняться...
Дверь модельной была закрыта: Устин вме-
сте с приезжим художником, автором стелы,
работали. Рассказывая все это, Никитин водил
Ратмиру Кондратьевну по длинному под стек-
лянным куполом цеху. Девушки с кисточками,
каждая за отдельным вращающимся столиком,
разрисовывали подцветочницу-вазу кобальтом,
киноварью, золотом. Очень хорошо шла ваза:
продавалась она в магазинах для молодоженов.
Не стал отрывать Никитин от дел Устина,
не любил художник, когда кто-то мешал ему,
будь это хоть сам господь бог...
— Знаете что, — прощаясь, сказала Рат-
мира Кондратьевна, — можно, я приду к вам
еще раз? Поговорить. Не по заданию газеты.
Настала очередь смутиться Никитину. О чем
хотел поговорить с ним кузнечик не «по зада-
нию»? Об Анохине? О смысле жизни?
...В своем кабинете Никитин сделал не-
сколько записей в «бортовом журнале», не
зная, как квалифицировать два часа, проведен-
ные в обществе Ратмиры Кондратьевны. На-
писал: «Пресса». Он до сих пор ощущал на
себе бесхитростный, восхищенный взгляд куз-
нечика и улыбался. Не праздник сегодня, а на
душе Никитина было светло, чисто, беспричин-
но радостно.
Ну что ж, великих дел не довелось Ники-
тину свершить, но малые свои дела он делал
неплохо.
В заводоуправлении было тихо, одна Мар-
гарита Назаровна копошилась в приемной: пре-
данный боцман редко покидал вахту • раньше
капитана. Никитин поднял трубку, набрал но-
мер лаборатории Сурена.
— Ты где, пап? Звоню, тебя нет, как
сквозь землю провалился.
— Интервью давал. Заявился ко мне та-
кой прелестный кузнечик! Будет писать о моих
горшках и моих взглядах на жизнь.
— Какие горшки? Какой кузнечик?
— Расскажу после. Знаешь что, ученая
твоя голова, взгляни-ка в окно. Посмотри, как
по синю небу плывут облака. Белые-белые...
Знаешь, на что они похожи? На мои столы-
раковины.
— Ты, пап, не прихворнул сегодня? Твой
мотор в порядке?
— Мой мотор, как у влюбленного юноши.
Ты домой после работы?
—. Нет, пап. В библиотеку зайду, в журна-
лах надо покопаться. Если раньше меня вер-
нешься, подожди, поужинаем вместе. Что ты
молчишь?
— Все в порядке, — ответил Никитин, по-
чувствовав удар чем-то острым под левую ло-
патку. Сердце заторопилось, выгоняя на лоб
холодную испарину. — Все в порядке. С теле-
фоном что-то.
— Не нравится мне твой голос, пап. Смот-
ри не хворай, а то рассержусь. Ты понял?
— Понял. Спасибо.
Длинная тонкая игла прошла через грудь,
застряла в сердце. «Сейчас пройдет, — поду-
мал Никитин. — Только не делать резких дви-
жений. Пройдет...»
Положив' трубку на рычаг, он надавил
свинцово-тяжелой рукой кнопку к Маргарите
Назаровне.
11
Надо было ликовать, сдав последний экза-
мен, а Женька сидела дома и глядела, как за
окном сеется мелкий, скучный, почти осенний
дождь. Она сдала, как всегда, на пятерку, но
впервые не почувствовала радости, равнодуш-
но сунула зачетку в -сумочку. Еще одна сту-
пенька позади, еще ближе так называемое бу-
дущее, которое наступало через два года. Что
будет через два года? Декан сказал, что она
может рассчитывать на аспирантуру, но надо
сейчас уже готовиться — легкого пути в науку
нет. Ни легкий, ни трудный путь в науку
Женьку не привлекал: ее пробирала дрожь от
одной мысли, что еще годы и годы сидеть над
книжками. Значит, судьба ее—.школа, учить
чужих ребятишек, пыльные коридоры, бури
в стакане воды — этакая милая бабская рабо-
та, дамский монастырь.
На их площадке жила учительница Агния
Петровна, энергичная женщина, забегавшая
к матери перехватить пятерку, — двое ребяти-
шек, муж больной, работа в депутатской груп-
пе, забыла, когда в последний раз выспалась...
Есть, наверное, какая-то романтика в этом
жертвенном житии, но у Женьки совсем не
было тяги к раздаче самой себя в такую мел-
кую розницу.
Хотелось жить и работать нарядно, со
страстью, но где то место, где люди живут инте-
ресно, со страстью? Какие это люди?
За окном шелестел дождик, на сосенках
Артемова сада повисли прозрачные бисеринки
капель. Наверное, это дождик навеял тоску,
желание жаловаться, кому-то рассказать о себе
все, все..;
Закутавшись в плед, Женька сидела перед
раскрытым окном и ждала Артема. Он был
единственный человек, с кем она хотела сейчас
поговорить, а главное увидеть его. Женьке
стало бы сразу светлее, думалось, только Ар-
тем понимает ее, уважает, хотя больше всех
про нее знает...
Еще на охоте Артем сказал, что поедет на
Алтай к своему другу, барнаульскому верто-
летчику, но сегодняшней субботой вернется,
Женька сказала, что целый день будет ждать,
и теперь ждала, сидя перед окном, кутаясь от
сырости в шерстяной плед.
Вчера Женька видела Сашу и сама себе
удивилась, что ничего в ней не дрогнуло. Она
была холодная как лед, прошла мимо, не огля-
нувшись, не задержавшись ни на секунду.
Судя по афише, он давал концерт для мо-
лодых иностранцев, приехавших в город на
какой-то молодежный симпозиум. Женька уви-
дела Сашу у подъезда гостиницы в толпе то-
щих, крикливо одетых юношей и девушек. Он
садился в машину с высокой девушкой, в шел-
ковом сари телесного цвета, видимо, тоже не-
русской. А где же Ольга? Ольги не было.
Женька брезгливо обошла толпу и только
краешком глаза поймала на себе взгляд Саши.
Он проводил ее удивленными глазами, но
Женька сделала вид, что ничего и никого не
узнала, никто ее не интересует. Женьке, и
правда, была противна эта орущая, не по-рус-
ски хохочущая толпа, сражавшаяся за место
возле Саши, за то, чтобы сунуть ему яблоко,
конфету, бутылку. И вызывала чувство гадли-
вости казавшаяся голой из-за цвета своего сари
девица с застывшей улыбкой на неправдопо-
добно красивом лице. И еще она почувствовала
обиду за Ольгу. Вспомнила она сейчас об этом
просто так, как о пустяковой подробности этого
дня. Кстати, Саша и сегодня дает концерт
в Доме ученых. Пусть дает. Какое дело ей до
его концертов?
«Какое нам дело до этого человека? — ска-
зала она Чио, сидевшей на подоконнике и тоже
грустно слушавшей шелестение дождя. — Ско-
ро приедет Артем. Может быть, он уже вер-
нулся. И еще у нас есть верный, преданный
Сурен».
Господи, совсем забыла: вот-вот придет
Сурен.
Переодеться? Но переодеваться было лень,
не хотелось расставаться с пледом, мягко об-
нимавшим плечи, не хотелось шевелиться. И
она боялась, что просмотрит, когда пойдет ми-
мо Артем.
А может, сходить к его тетке и спросить,
не приехал ли он?
В передней пролилась телефонная трель.
Наверное, Сурен. Ни разу он еще не приходил
без звонка, не опоздал даже на полминуты. Они
до сих пор не виделись после его возвращения
из Москвы: Женька откладывала свидания,
изобретая разные предлоги. Пришлось бы рас-
сказать ему все, а ему рассказывать все Жень-
ке не хотелось...
Так и есть: отец позвал ее, а сам торопливо
исчез в кабинете. Он готовился к лекции, а
Женьке наказал не киснуть и предоставить
мужчинам решать мировые проблемы.
Но это был не Сурен.
— Здравствуй, ласточка моя! Ты меня вче-
ра напугала! Ты меня насмерть заморозила.
Ты так поглядела, будто дохнули на меня все
холода мира. Боже, как гордо ты прошла
сквозь банду итальяшек возле гостиницы! Мне
захотелось собрать в пригоршню всех этих
черномазых дурнушек из Неаполя и Венеции
и бросить их к твоим ногам. Ты молчишь, ска-
жи хоть слово...
— Ты... ты помнишь, как меня зовут? —
вся похолодев, спросила Женька, узнавая и не
узнавая голос Саши.
— Тебя зовут Женя, Женечка. Но это не-
правда, тебя зовут белая ласточка. И ты могла
подумать, что я забыл тебя! Я беспутный, сла-
бый,'во мне мильон пороков, но я никогда ни-
чего не забываю... Отними у меня ту ночь, я
умер бы... Я увидел тебя и понял, чего мне
хотелось последние месяцы. Мне хотелось гля-
нуть в синюю бездну твоих глаз. Нет, не ме-
сяцы, а целую вечность я хочу этого, ласточка
моя. Я помню каждую секунду той ночи, пом-
ню, что все пахло твоими руками, даже апель-
сины, которые ты приносила мне...
Все слова — строчки из песен, которые он
поет. Тогда он уверял Женьку, что все его
песни написаны о ней, они гимн ее красоте,
в них страстное ожидание встречи с ней,
счастье увидеть ее. Женька с восторгом тогда
поверила ему. Она знала, что все это неправда,
и все-таки поверила.
— У тебя цело то платьице? В котором ты
была тогда? Прошу, надень и приезжай в Дом
ученых. Сейчас же. Я пришлю такси. Тебе
хватит часа, чтобы собраться?
— Ничего не надо. Я не поеду.	>
— Нет, ты поедешь, Женя. Я жду тебя.
Я не видел тебя целую вечность. Я хочу дер-
жать твои руки и целовать их.
Женька положила трубку и посмотрела на
свои руки. По ним пробежала сладкая истома.
Руки помнили его поцелуи.
За окном прозрачная кисея дождя. Он сы-
пался и сыпался весь день, навевая тоску.
3
35
Вдруг налетал ветер и начинал бить по стеклам
картечинами крупных капель.
«Неужели я пойду? — со страхом думала
Женька. — Пойду, зная, что он лжет? Нет, го-
лубушка, никуда ты не пойдешь, довольно глу-
постей. Или у нас нет характера? Когда-то был
у нас характер. И гордость была. Наверное,
кому-то кажется, что стоит лишь поманить
пальцем, и Евгения Димова побежит. Не побе-
жит. Мы поумнели. Вернулась к нам былая
гордость. И мы ничего не забыли, ничего не
простили. Ведь тан, Чио?»
Кукла грустно молчала: в узеньких гла-
зах маленькой гейши таилось мудоое сомне-
ние.
Стукнула входная дверь, мать, еДва пере-
ступив порог, со слезами, громко запричитала:
— Обманщик! Изверг! Эгоист! Мерзкий,
отвратительный эгоист!
— Кто изверг? — голос отца. — Что слу-
чилось?
— Письмо от Олега. Гадкий, гадкий маль-
чишка!
— Да в чем дело? Объясни толком.
— Обманщик! Его, оказывается, отпустили
домой, а он мимо дома проехал, мимо матери...
Она заплакала. Женька выглянула в перед-
нюю. Всхлипывая, мать лромокала платочком
слезы, отец читал письмо!- Женька заглянула
через его плечо. «Мам! Папа! Не сердитесь,
что не заехал, сильно соскучился по Светлане,
махнул в Тисуль... Ее родители Лриняли меня
как родного, провел у них три дня... Очень
хотелось тебя обнять, мамочка, но не вышло,
побоялся опоздать в часть...»
— Ну, правильно, — сказал отец. — В два
места ему бы не успеть, а за опоздание полу-
чил бы неделю гауптвахты. Надеюсь, ты не хоте-
ла, чтобы твоего сына посадили на гауптвахту?
— Ты... ты надо мной издеваешься. Ты та-
кой же... все вы бессердечные, злые эгоисты.
Все...
Она бросилась в гостиную, оттуда послыша-
лись рыдания. Проснувшаяся Юю ощетинилась
на отца и Женьку.
— Эй, мать, не расстраивайся, не лей на-
прасно святые свои слезы. Вспомни-ка: ведь
я тоже убегал из казармы, через забор прыгал,
чтобы посидеть с тобой.
— Замолчи! — крикнула мать. — Как ты
смеешь меня ставить с ней на одну доску?!
Он соскучился! Не по матери соскучился, а бог
знает по кому. Для него первая встречная дев-
ка дороже матери!
— Почему же девка, мама? Светлана — хо-
рошая девушка. Она тебе нравилась.
— Замолчите оба! Не хочу про нее слу-
шать! — Мать даже ногами затопала, перепу-
гав Афоню, который завозился в своей клетке
Зв
и некстати потребовал водки. — Никогда она
мне не нравилась, эта неуклюжая толстуха.
Светлана, одноклассница Женьки, действи-
тельно былаиз села и,-пока училась в девя-
том и десятом, жила у родственников. Светлана
изредка забегала к Женьке, они готовили вме-
сте уроки, ходили втроем с Олегом в кино.
Светлана не красавица, но никак нельзя на-
звать ее неуклюжей: полненькая, с веселыми
ямочками на щеках, с румяным, по-деревенски
чистым лицом. Мать в свое время ставила
Женьке в упрек рассудительность Светланы,
ласкала «девушку.от земли» и одобряла, что
они подружились с Олегом.
Брат был на год моложе Светланы, и мать
думала, что, кроме «чистой дружбы», между
ними ничего не может быть. «Светлана благо-
творно влияет на мальчика»,— радовалась она.
И правда, Олег перестал слоняться по танцпло-
щадкам и возвращаться домой с синяками, по-
лученными в драках из-за каких-то уличных
пассий. Даже учиться в техникуме стал лучше.
Гром грянул, когда Олег, посадив однажды
Светлану в отцовскую машину, отвез ее в Ти-
суль и, вернувшись, сказал, что ой» сделал
предложение и после окончания техникума
уедет в деревню. Тут-то и оказалось, что Свет-
лана—тисульская «интриганка», «девка»,
«навозница», что все время она заманивала
мальчишку и теперь сделает его колхозным
трактористом, несчастным человеком.
Она даже плакала, но сдаваться не собира-
лась: каким-то образом ей удалось спровадить
Олега в армию. Авось, рассудила она, за два
года службы забудет свою тисульскую «навоз-
ницу».
Значит, не забыл, «навозница» победила,
чему Женька в глубине души радовалась. Свет-
лана ей нравилась хотя бы тем, что хорошо
училась и сейчас, закончив сельскохозяйствен-
ный техникум, уже работала участковым агро-
номом. Вот так: агрономом!
В сочинении на традиционную тему «Кем я
хочу быть?» она твердо заявила, что будет аг-
рономом, а потом директором совхоза. Все хоте-
ли быть врачами и балеринами, кинозвездами и
физиками, а она — агрономом. Пока не слышно
о балеринах из десятого «Б», одна Светлана
осуществила свою мечту, и верилось, что и ди-
ректором совхоза она станет. Такая уж Свет-
лана крепенькая, прочная, весело деятельная.
— Он надругался над материнскими чув-
ствами, — стонала мать. — Теперь-то они до-
бьются своего. Подумать только: принимают
как родного!..
— Ну и что же, мама, если Олег женится
на Светлане? Что в этом плохого?
— Замолчи! Ты не любишь брата. Ты стала
злая, завистливая. Господи, какая пара! У Оле-
га тонкая артистическая натура, а она простая
деревенщина.
— Когда ты выходила замуж за папу, ты
ведь тоже была деревенщина.
— Я деревенщина? — опешила мать. —
Да, была деревенский, коров доила, овечек
стригла, свиней пасла. И не хочу, чтобы вы
тоже этими прелестями наслаждались, в навозе
гваздались. Деревня! Романтика: весной грязь,
летом пыль, зимой скука, пьянка, матерщина.
Пойми, голубушка, деревня только в кино хо-
рошо смотрится: закаты, восходы, соловьи,
песни до утра. А поживи-ка возле скотины, по-
меси грязь. Человек сразу духовно опускается,
отстает. Недаром сельская молодежь в город
бежит сломя голову. Всякие Маньки-Нюрки
в город, а мой сын в деревню, в дикость, в ду-
раки!.. — Мать даже с дивана вскочила и
полными ужаса глазами уставилась на отца: —
Она же заставит его корову держать, мясом
торговать на базаре. При его тонкой, музыкаль-
ной натуре!..
Считалось, Олег талантлив, музыкален, ар-
тистичен. Правда, артистичность брата выра-
жалась в том, что он играл на барабане в са-
модеятельном джазе, который кочевал по
свадьбам, банкетам, а летом по танцплощад-
кам. Олег сам презирал свое вечернее музици-
рование «ради карманных грошей» и забросил
джаз, как только Светлана посмеялась над
этим его занятием. В общем-то, Олег — парень
упрямый, но слушался Светлану безропотно и
обрадовался, когда она похвалила его увлече-
ние электротехникой. В этом сверхнепонятном
для Женьки деле Олег, вероятно, обладал спо-
собностями: вечно он,, копошился со схемами,
«релюшками», сопротивлениями.
— Представьте: чудная сцена! — продол-
жала мать. — Я приезжаю на рынок, а мой сын
торгует за прилавком. Я со стыда умру, со-
седи, знакомые узнают... -
— Какое дело Олегу до твоих знакомых,
мама? Ну и что же, что он будет корову дер-
жать? Разве это позор? — В раскрытое окно
гостиной Женька увидела высокого человека
в кителе, летной фуражке, неторопливо шагав-
шего по тротуару. Это был Артем. В руке
у него был знакомый Женьке баул, с которым
он ездил на охоту. Возле крайней куртинки
садика он остановился, потрогал одну малень-
кую сосенку, будто приласкал ее, и, улыбаясь,
пошел дальше. — Коли начался такой разговор,
позволь мне быть, мама, до конца откровенной.
Прости, но мне совсем не нравится, как
ты живешь, и я бы не хотела жить по-твоему.
— Ах, какие мы стали умные, ученые! Ей
не нравится, как живет мать! А почему? Разве
я делаю что-то предосудительное? Неприлич-
ное?
— Нет, мама, предосудительного ты ни-
чего не делаешь, но жизнь твоя какая-то...
стандартная. Нет в пей того, чем интересна
жизнь — порыва, риска. Один дом. У тебя день
на день похож, как листья вот этого твоего
фикуса. Ты не любишь, когда приезжают род-
ственники, ведь они могут нарушить отлажен-
ный поток дней. Ты счастлива, мама, но таких
счастливых, как ты, женщин сотни в нашем
квартале, может быть, тысячи, потому что
твое счастье доступно каждому, как... одежда
массового пошива. Уютно, тепло, недорого...
— Ты слышишь, что песет эта дерзкая
девчонка! Недорого! Мы с отцом за это «не-
дорогое» всю жизнь работали, он на фронте
воевал.
— Знаю: папа воевал, вы оба работали и
нас с Олегом воспитывали. Спасибо. Только
я не понимаю, как можно жить и ничего не
хотеть, кроме одного, как растянуть на многие
дни вот это уютное, домашнее счастье. Ведь
тебе, мама, далыце гастронома некуда и неза-
чем идти. Теперь вам с папой даже помечтать
не о чем, потому что у вас есть все. Все, все.
Ну, разве что папа о лодке мечтает.
— И не мечтаю, а уже купил. И не. лодку,
а катер. И не просто катер, а парусно-мотор-
ную флибустьерскую бригантину, которую мы
с матерью назвали «Алые паруса». Так-тод
милая грубиянка, философ в мини-юбке.
— Ах, папа! Как у тебя все ладно полу-
чается! Бригантина! Флибустьеры! Хочется за-
реветь от зависти. Скажи, когда вы отправи-
тесь в море, ты произнесешь, поднявшись на
борт, пламенную речь? Да? А мама разобьет
о корму бутылку шампанского! Ведь так?
— Конечно, проницательная дщерь моя.
Разобьет, а я скажу слово. Традиция. Старая,
красивая традиция, не грех ее соблюдать.
— Конечно, не грех. Поздравляю, мама!
В доме прибавилось вещей, а значит, и счастья.
Теперь ты самая счастливая женщина в нашем
околотке: катера ни у кого нет.
— Без шпилек она не умеет! — обиделась
мать. — Ну, купили лодку и ездить будем. Без
вещей живут только дикари в джунглях.
— Правильно, мама. Но странно получается:
значит, чье-то счастье лежит на складе? Нет, я
не хотела бы получить свое счастье в очереди
по талону. Как кусок туалетного мыла. Пусть
оно достанется мне, как трофей в бою.
— Трофей! В бою! Слова, голубушка.
А спроси тебя, какой тебе нужен «трофей»,
сама толком не знаешь.
— Не знаю, мама, — вздохнув, согласилась
Женька. — Только верю, есть что-то дороже
самых дорогих вещей. Что не меряется руб-
лями.
— Все на свете чем-то меряется. Ты не
знаешь ничему цены, потому что всю жизнь
живешь на готовом. Ни злого, ни плохого не
видела.
— Уже видела, мама. Напрасно ты
считаешь меня ребенком. Я взрослый человек и
хочу ходить собственными ногами.
37
— А не рано ли? Не поскользнешься ли?
— Не поскользнешься — не упадешь. Не
упадешь — не встанешь. Ты ведь тоже, навер-
ное, поскользалась в юности. Не всегда же ты
была такая... неошибающаяся. — Женька
усмехнулась, а мать взорвалась:
— Ты слышишь, что эта девка говорит?
Она оскорбляет мать, а ему весело. Она и над
тобой издевается. Нет, я этой разумнице сумею
еще надавать по щекам...
Она шагнула к Женьке, намереваясь испол-
нить угрозу, но, встретившись с ее насмешли-
вой улыбкой, кинулась в переднюю и снова
расплакалась.
— Не плачь, моя роднулька, — обняв мать
за плечи и подмигивая Женьке, заговорил
отец. — Дочерний бунт в доме. Все прекрасно:
бунтуй, дочь, руби тенета родительской рути-
ны! Бунт — дорога в рай. Бунт — дорога на
эшафот. А ты смирись, бедная моя Варюха-го-
рюха. Сегодня под кровом твоего дома девочка
стала женщиной и потребовала привилегий
взрослого человека. Не надо пугаться, Варя,
все хорошо в твоем доме, друг мой. Утешься
тем, что ты совершила свой дочерний бунт,
когда была еще моложе нашей златокудрой
Жанны д’Арк. А тебе, воительница, позволю
дать лишь один совет: будь умницей. Все лю-
ди свободны, но свобода и счастье — не одно
и то же.
Он поцеловал обеих: мать в затылок, Жень-
ку в щеку и, расхаживая по передней, продол-
жал говорить. Голос у отца чистый, юношески
звонкий, улыбка ослепительная. Ни за что не
дашь ему его пятидесяти шести — сорок с не-
большим. Он плавает в бассейне, бегает трус-
цой и проходит ежеквартальную проверку
функций организма.
Мать, обходя взглядом Женьку, попудри-
лась, взялась за ручку, двери. Отец остановил
ее:
— Погоди минутку, Варя. Нехорошо рас-
ставаться, не помирившись. Нет благодати бо-
лее великой, чем мир в человецех. Бунтуй,
дочурка, молодость — время бунтов, а моло-
дость очень скоро проходит. Все проходит, и
святая жажда бури минует, вечна лишь жажда
гармонии. Снизойдет покой и на твою мятеж-
ную душу,' помяни слово родительское. Мать
поймет тебя, ты поймешь мать, и да поможет
вам великий миротворец — время! И завтра
я надеюсь видеть вас обеих на борту наших
«Алых парусов», которые с утренней зарей,
набрав полные паруса ветра, отправляются в
свой первый рейс. В море, милые мои, и про-
шу подать друг другу руки и больше не обна-
жать мечей ссоры.
Но мать сердито выхватила у него свою ру-
ку и выбежала из дома, громко хлопнув
дверью. Попугай Афоня завозился в своей
гз
клетке и ни к селу ни к городу затрещал, за-
скрипел:
— Хозяин, налей водки, черрр-т поберрр-
РР-РРи!
Юю возмущенно залаяла.
12
Очень некстати заболел отец! Следовало,
конечно, ожидать, что хворь когда-то уложит
его в постель, но хоть полгода бы ей повреме-
нить. Нагрянула в самый неподходящий мо-
мент, затруднила и без того нелегкие первые
шаги Сурена на новом месте.
Они с отцом радовались тому, как все
удачно складывалось для Сурена: руководи-
тель сектора временно уходил на партийную
работу, «на теме» оставался старший научный
сотрудник без степени.^Создалось своеобразное
«междуцарствие», и в дирекции Сурену про-
зрачно намекнули, что для молодого кандидата
это лишний шанс проявить себя. Руководитель
сектора мог вообще не вернуться в институт, и
Сурену представлялась возможность «потянуть
тему» и со временем возглавить сектор.
Однако он не мог не отдавать себе отчета
в том, что доказать это непросто. Мало того,
не следовало особенно вначале щеголять «та-
лантами»: первое время в коллективе к нему
будут приглядываться, как к «чужаку», как
к «претенденту». Даже в манере держаться
следует быть предельно собранным, точным,
педантично дисциплинированным. И никак не-
желательно уходить с работы, ссылаясь на се-
мейные обстоятельства. Работа над общей те-
мой — дело артельное, и пусть ты ушел по
уважительной причине, твою долю все равно
кто-то должен сделать. Тебе посочувствуют, но
едва ли это повысит твои акции.
После сердечного приступа отец лежал в
больнице, потом упросил врачей выписать его
домой, пообещав скоро поправиться. И правда,
он ходит уже по квартире, и на вопрос Сурена
о здоровье по своей привычке шутит: «Зажи-
вет, как на собаке. Я же сказал, внуков буду
нянчить».
Врачи говорят совсем другое. Держится
отец лишь «на улыбке», у него богатырские
нервы, но совсем швах с сосудами, с печенью,
не говоря уже о сердце. «И год, и два может
протянуть ваш отец, — сказал лечащий врач. —
А может умереть завтра». Однако он же посо-
ветовал не убирать из дома заводской телефон,
чтобы окончательно не вырывать отца из при-
вычной обстановки. Такие люди, сказал врач,
не могут жить без нагрузки: сгорают.
Странно, теперь Сурену отец нужен даже
больше, чем в студенческие московские годы,
когда ежемесячные пятьдесят рублей были га-
рантией Суренова существования. В Москве он
не чувствовал себя одиноким благодаря еже-
недельным письмам отца, дышавшим суховатой
нежностью, пересыпанным шутливыми совета-
ми и доморощенными афоризмами. И сейчас
ему приятно было спешить домой: отец ждал
его, было интересно рассказать ему о прожи-
том дне. Умел отец искренне радоваться, не-
назойливо посоветовать, рассеять шуткой со-
мнение.
Очень, очень некстати нагрянула в их муж-
ское семейство болезнь! Впрочем, едва ли она
бывает когда-нибудь кстати...
Все разошлись, в лаборатории стояла та
тишина, которая наступает, когда опустело все
здание института, все его этажи, и Сурен
вздрогнул, когда открылись резные дверцы хо-
диков и выскочившая кукушка прокуковала
семь раз. Он тщательно записал сегодняшние
данные, убрал на столе и, чувствуя, что у него
светлеет на душе, переоделся в выходной пид-
жак. Завернув в целлофан букетик гвоздик —
в обеденный перерыв купил Женьке,— сунул
в верхний кармашек. Наконец-то она сдала
экзамены, и сквозь заботы об отце пробивалась
радость: вечером он увидит Женьку. Посеще-
ние дома Димовых всегда было праздником для
Сурена. Даже в Москве он скучал по этому
ласковому, почти родному дому.
Сурен набрал номер домашнего телефона.
Отец подошел немедля, ждал звонка. Сурен
сказал, что забежит сначала в аптеку, потом
заглянет по одному адресу, где кто-то продает
облепиховое масло. Ходили слухи о чудодейст-
венной силе облепихи. Сурен в них не верил,
но, как сказал врач, вреда от дефицитного сна-
добья не предвидится, а польза может быть,
хотя и маловероятная. Ну что ж, Сурен не хо-
тел пренебрегать ни единым шансом поставить
отца на ноги.
— ...А потом к Димовым, пап, зайду.
— Передай Евгении привет. И Варваре
Анатольевне. А ты знаешь, что я делаю?
— Изобретаешь философский камень?
— Нет, пеку блины. Мне принесли красной
икры. Одна дама, мой верный боцман Марга-
рита Назаровна. Послушай, что я тебе скажу,
сын. Купи-ка ты бутылку хорошего вина и
пригласи в наш монастырь Евгению Павловну.
Авось придет. На блины с кетовой икрой.
И скажи, что хочет на нее взглянуть старый
ловелас, поклонник блондинок, а зовут его,
скажи, Иван Никитин.	4
— Я приглашу, пап, только...
— Не соблаговолят? Не посмеют! Али мы
того не стоим? А если не соблаговолят — не
обидимся. Мы люди негордые.
Ну уж нет: гордые и даже очень! Димовы
не знают, что отец болен. Сурену было стро-
жайше запрещено говорить о его болезни. Так
и не затухает между главами семейств наивная
вендетта, и отец ревниво печется о фамильном
достоинстве не хуже какого-нибудь корсиканца.
Сурен хотел было позвонить Женьке, но пе-
редумал. Лучше позвонить позже, из автомата.
Не хотелось сейчас же, сию минуту, узнать, что
ее нет дома, что и сегодня она куда-нибудь,
забыв обещание, убежала. Она может исчез-
нуть, даже если трижды пообещала ждать.
Женька моложе Сурена на семь лет, на пол-
университета и аспирантуру, но она решительно
не признает его старшинства. С того первого
дня, когда их оставили в детской вдвоем, она
привыкла помыкать Суреном, будто он состоял
при ней на посылках. Старшие называли их в
шутку женихом и невестой, а кто они на самом
деле? Брат и сестра? Женька шла с Суреном
на такие откровенности, на которые можно
пойти лишь с задушевной подругой. Это и ука-
лывало Сурена, и трогало.
«Нупи-ка ты бутылочку вина и пригласи Ев-
гению Павловну!» Как всякая цельная натура,
отец не признает нюансов, но Сурен радовался,
что судьба свела его с таким чистым душой че-
ловеком. Отчим заменил ему родного отца, о ко-
тором Сурену ничего неизвестно, кроме наив-
ного щебетания матери, что в молодости она
вращалась в высоких артистических кругах. За-
менил и ее самое, упорхнувшую бог весть куда,
может быть, в те же легендарные «высокие»
круги. К матери Сурен испытывал чувство при-
знательности лишь за то, что она свела его
с отчимом, фамилию которого он принял и на-
стоящим сыном которого себя считал.
Отец не меньше Сурена радовался, что са-
мостоятельная жизнь сына складывается удач-
но, и, радуясь, напутствовал:
— Полный вперед, сын! Огонь из всех ору-
дий. Честолюбие в молодости — созидательная
сила, в старости — разврат.
Отец любил подобного рода афоризмы, но
бывший офицер-артиллерист напирал на то, что
в тактическом отношении следует действовать
с открытым забралом: «Иду на вы!» — и ника-
ких гвоздей.
Красиво, но годится для кино и прочей
изящной словесности. В мирном коллективе, со-
стоящем из разных людей, множества страстей
и честолюбий, «Иду на вы!» покажется нагло-
стью. Не более. Желать того же, что, ты, могут
и другие, и, открыв забрало, ты прослывешь
всего лишь примитивным карьеристом, сде-
лаешься предметом коридорных пересудов. Не
велика победа! Если ты не гений, не Менделеев,
иди к своей цели ровно, без лишнего шума,
пианиссимо. Так все делают. Оторвись от массы,
стань князем Святославом, тогда и делай ши-
роковещательные заявления, а пока лучше' не
пылить другим в глаза.
В жизненном обиходе молодого человека,
делающего первые шаги, открытое забрало
отнюдь не универсально. Что позволено
39
Юпитеру и так далее... Даже в объяснении с
Женькой, которое предстоит Сурену в ближай-
шем будущем, оно не годится. Было бы нелепо
заявить ей, что он больше не хочет оставаться
подружкой-сестричкой, ее Личардой-Лепорел-
лой, что это пережиток розовой юности, которая
миновала. Женька была бы крепко удивлена,
откройся он ей, что она играет главнейшую роль
в его жизненных планах. Шутя он называл ее
в письмах «невеста моя», но Женька померла
бы со смеху, сделай он ей вот так, с налета,
предложение руки и сердца. А между тем...
Между тем еще первокурсником Сурен рас-
считал восходящую спираль своей жизни на
ближайшие пятнадцать лет. Он разделил ее на
три витка-цикла, или, как драматурги, — на три
акта. Первый акт завершен и завершен в преде-
лах заданных параметров: университет и аспи-
рантура позади, кандидатская в кармане. Вен-
чать этот акт должна необходимая Сурену
должность руководителя сектора, работа над
серьезной темой, а впереди маячила уже док-
торская и собственная лаборатория. Впрочем, это
уже второй акт с возвращением в Москву уже
не «мальчиком», а «мужем», солидным челове-
ком, ученым с именем, который не ищет места
под луной, а которого это место само ищет. За
пять — максимум — шесть лет святого жития
в Сибири надо набрать такой моральный вес,
когда оттуда и отсюда делаются предложения,
и тебе остается лишь выбирать среди них.
И, наконец, действие третье — Москва, лабора-
тория в столичном НИИ, научные командировки
в чужие столицы, конференции, доклады, обще-
ние с людьми крупными, отборными, большая
работа, большая жизнь настоящего ученого, и
спутницей в движении по этой спирали, подру-
гой и женой Сурен видел только ее, Евгению
Димову, и никого другого.
Фатальный юмор этой ситуации состоял в
том, что на Женьке Сурен решил жениться
одиннадцати лет от роду, еще не зная, что та-
кое жениться. Не поколебались его намерения
и в студенческие годы, хотя в Москве являлись
иные варианты, обеспечивающие московскую
прописку, солидного тестя, поддержку. Но, во-
первых, такой расхожий путь завоевания успеха
претил Сурену, а во-вторых, не было в претен-
дентках того, что имела лишь Женька — ее
власти над ним, силы загадочной, притягатель-
ной. Женитьба — дело серьезное, — говорил
школьный литературный герой и говорил вполне
разумно. В жене Сурену виделась не кухарка,
не прачка, словом, не прислуга. Жена должна
стать целым миром, в котором тебе жить годы
и годы. И желательно, чтобы мир этот был
праздничным, светлым, неожиданным.
Сурен потому и пасовал перед Женькой, что
никогда не знал заранее, что она скажет, что
сделает: залихватская дерзость уживалась в ней
с детской искренностью. Женька.— несомненно
личность и личность талантливая, и едва ли ему
захочется когда-нибудь изменить ей.
Изменить?! Нет, видимо, ничего не унасле-
довал Сурен от своей родительницы. На милые
забавы юности у него никогда не хватало ни
жадности, ни времени. Чтобы добиться успеха,
надо работать на порядок больше среднего
уровня, жить на два порядка собраннее. Не рас-
трачивать силы на пустяки сладкой жизни, бе-
речь самый главный фактор успеха — мгновен-
но прогорающее время. Отказываясь от прият-
ных пустяков, от погонь за единовечерним
счастьем, Сурен нажимал на главное: обеспече-
ние прочной базы следующего акта своего жиз-
ненного спектакля. Кандидатскую он начал го-
товить уже в университете, очертания доктор-
ской наметил, работая над кандидатской.
Не богата жизнь Сурена забавами и приклю-
чениями, но он втянулся в нее и больше всего
любил то ровное, ясное состояние духа, кото-
рое рождается лишь в атмосфере любимой ра-
боты. Работа стала главным содержанием его
жизни, Сурен привык просыпаться утром
с мыслью, что его ждет длинный день, запол-
ненный любимым делом. Но и самая великая
удача не в радость, если ты один и тебе не с кем
ею поделиться. Для того бог и дает жену,
семью, а вместе с ней — радость отдавать.
И тем легче тебе в жизненном походе, чем
талантливее выполняет свою роль жена.
Сурен понимал, Женька будет стоить ду-
шевных затрат и, вероятно, не малых. Но пусть
и в малом мире его личной жизни будет все,
как в большом: война и мир, лунный свет на
воде и штормы, радость и слезы. Без этого
жизнь медленно катилась бы к антижизни,, к по-
кою, к утрате индивидуальности.
...Не доезжая двух остановок до квартала
Димовых, Сурен вышел из автобуса и пошел
пешком. Ему хотелось настроиться, обрести то
состояние, когда непринужденно говорится лишь
то, что надо и как надо. Он шел через парк и
вспоминал утренний телефонный разговор
с Женькой. Она сказала, что чувствует себя,
как гладиатор, которого замертво вынесли
с арены, который еще жив, но не против пове-
ситься. Намерение повеситься не пугало Суре-
на.— обычное кризисное состояние студента во
время экзаменов, настораживал голос, тон,
взвинченный, усталый, нервный. Давно не ви-
дел Сурен Женьку.
Хозяина квартиры, продававшего облепихо-
вое масло, Сурен застал дома и купил четвер-
тинку пахучего лекарства. Потом забежал в ап-
теку, протянул в стеклянную амбразурку ре-
цепт. Крахмальная девушка-фармацевт улыбну-
лась и вернула бумажку обратно. Это был обры-
вок ватмана, на котором Сурен написал один
из вариантов выделения благородных металлов.
— Что-то химическое, — проницательно ска-
зала она.
— Верно: химическая каблограмма моих
сердечных тайн,— ответил Сурен.
— Держите их в секрете, — посоветовала
девушка.
Спасибо, милая, мысленно поблагодарил Су-
рен. Но приходит время, когда надо их открыть,
чтобы не опоздать. И тут не следует упускать
эптимальные сроки: ведь Женьке двадцать
второй.
Возле димовского дома изумрудно зеленели
молодые березки. Дождик все еще моросил, и
на кончиках листьев дрожали овальные жем-
чужины капель. Старичок в красной панаме
лротяпывал лунки. Он был похож на гриб мухо-
мор. Вот как давно не был тут Сурен: садик
успел вырасти, окрепнуть, заполнить простран-
ство зеленым туманом листвы.
Дверь открыла Женька, и едва Сурен пере-
ступил порог, почему-то шепотом сказала:
— Пойдем ко мне. Дома никого нет. Я по-
ссорилась с матерью.
Окно Женькиной комнаты было открыто, не-
смотря на сырость, наползающую с улицы. Су-
рен вздрогнул: на подоконнике сидела почти
живая японка-гейша и смотрела на него пороч-'
иыми глазами.
С зимних каникул не был в этой комнате
Сурен, но как тут все переменилось! Вроде за-
полняли ее те же вещи, и стояли они на преж-
них местах, но что-то пришло в Женькину ком-
нату новое, а может быть, новое было в самой
хозяйке? И эта кукла, почти живая женщина...
Со скрещенными на груди руками Женька
долгим взглядом смотрела в глаза Сурену. Ах,
как он знал этот взгляд! Сейчас она засмеется,
расплачется и начнет посвящать его в свои сер-
дечные тайны. «Нет и нет! Никаких излия-
ний»,— подумал Сурен, чувствуя, как околдо-
вывает его сумасшедшая синева Женькиных
глаз.
— Сурен, милый, — что-то новое: «Сурен,
милый». — Ты меня любишь, Сурен? Ты меня
не забыл там, в Москве? Спасибо. У меня к тебе
-росьба, очень большая. Своди меня в Дом
ученых. В ресторан. Я хочу там... поужинать.
Деньги у меня есть, я стипендию получила.
И еще...
«Начинается,— внутренне улыбаясь, поду-
мал Сурен. — Нет, ничего здесь не перемени-
лось, все по-старому: сейчас придется куда-то
бежать, что-то доставать, улаживать». И все
глубже утопая в трепетной синеве Женькиных
глаз — два чистых горных озера, подернутых
гглнечной рябью,— он почувствовал, что пой-
дет, и побежит, и будет испытывать счастье,
--.точку приправленное горечью. Отчего счастье?
Отчего горечь?
— ...Вот еще что. — Женька заглядывала
~урену в глаза, теребила выпростанной из-под
'.еда обнаженной рукой пуговицу его пид-
£а.ка. — Сейчас ты пойдешь в дом напротив.
квартира восемнадцать и пригласишь с нами
одного человека.
Гвоздики, которые принес Сурен, Женька
не поставила, а обкусывала с них лепестки и
ела. У нее была такая привычка — есть цветы.
— Будет сделано, мой генерал,— отрапор-
товал Сурен, изображая веселость. — Когда
прикажете отправляться в квартиру восемна-
дцать?
— Сейчас же. Какой непонятливый! А еще
кандидат наук.. Спросишь Артема Лазарева.
Я ездила с ним на охоту.
13
— Ах, Артем, Артемка! Да как же так? —
вздыхала Дора Михайловна. — Шапку в охапку,
уехал и заявления не подал! Об чем с другом-то
рассорился?
— Не ссорился я, тетя,— протестовал Ар-
тем. — Ничего ты не поняла. Весь вечер рас-
сказываю и все без толку.
— А почто приехал лица на тебе нету? Не
остался почто? Комнату давали, переводом' по
стажу брали... Взял уехал...
— Так вышло, тетя.
— То-то и оно. Вышло! Разве мне чего
надо? Ничего мне не надо. Рядом бы жить!
Мои оба военные, за ними не угонишься, а к те-
бе, может, и пристроилась. Авось сгодилась бы.
Да и родина в Барнауле.
Ужинали не на кухне, а в комнате — ради
семейного разговора. Дора Михайловна расста-
ралась спирту в больнице, где работала нянькой.
— Жил бы как люди, дома. Сколько по
Северам маяться? Холода, нелюдь, запустение.
Да, видать, все вы, мужики Лазаревы, сума-
тошные, недомовитые. Вот и братец родной,
отец твой...
Тетка не договорила, по морщинистому ее
лицу прокатилась слезинка. Дора Михайловна
всегда плакала, вспоминая отца, утонувшего
в Оби. Понесла нелегкая плыть на другой берег
в весенний ледоход...
— То ли тут на прожитье не заробил бы?
Все одно, как дым, большие деньги-то проходят.
Полторы сотни на что выкинул? На дерева!
Сосны под окнами — дело красивое, и людей
подивил, но дорогой больно фасон. Отец такой
же был форсистый, заносистый, из-за гордости
утонул и жену погубил.
И опять слезинки в добрых, отцветших гла-
зах, опять смахивает она их платочком. После
гибели отца и матери Дора Михайловна воспи-
тывала Артема вместе со своими сыновьями
Тимофеем и Василием и теперь всегда говорит,
что'С ним и будет доживать век, но на Сахалин
ехать наотрез отказалась. Далеко от могил род-
ных, как там лежать в неведомой земле? На эту
поездку в Барнаул она возлагала большие на-
41
дежды и на Артемова друга, который обещал
помочь с устройством на работу.
И вот ничего из этого не вышло, — вернулся
домой дорогой племянничек, шальная голова,
ни с чем. А ведь там, в Шелоболихе, и мать и
отец покоятся, дядья, и брат младший, и зо-
ловка; вся родня до седьмого колена.
Тетка всплакнула даже, когда Артем попы-
тался объяснить ей, почему вернулся ни с чем.
Ей было ясно лишь одно: люди к нему с душой:
работу давали и даже комнату сулили отдель-
ную, и стаж сохранялся, а он закапризничал
да еще с другом не заладил.
.„В первый же день Стас, работавший за-
местителем начальника порта по перевозкам,
повел Артема к командиру отряда. Четверть
часа они говорили с Артемом, и вопрос был ре-
шен: Артему оставалось написать заявление и
сдать трудовую книжку. Комнату ему обещали,
правда, в летном общежитии, но со временем
можно построить кооперативку: Барнаул —
большой город, а деньги у Артема были.
— Никаких общежитий! — категорически
воспротивилась Надя, жена Стаса. — Будешь
жить у нас, пока не получишь настоящее
жилье.
Она даже брала Артема на пансион: одного
ли, двух мужчин прокормить — разница неве-
лика.
Поповы отдавали Артему детскую в их че-
тырехкомнатной квартире, после рейсов он мог
отдыхать на даче, которая была с теплом и
электричеством.
В общем, Стас и Надя не забыли старую
дружбу, хотя за восемь лет обменялись не
больше, чем дюжиной писем, да Артем высы-
лал Поповым раза три кетовой икры.
Надя, как была тоненькая, смешливая, во-
сторженная, так и осталась девочка-женщина,
веселая студентка. Стас погрузнел, на-
лился телом, мощью, но не потерял задора.
Кинулся на Артема — бороться, но скоро запы-
хался: с пудик лишнего веса наросло на быв-
шего самбиста, парашютиста, бывшего канди-
дата в космонавты.
Стас был старше Артема на четыре года и
в вертолетное училище пришел уже известным
спортсменом-парашютистом. Однажды они раз-
говорились с Артемом про охоту и сразу подру-
жились, и это было для Артема большой честью.
К Стасу, чемпиону по затяжным прыжкам, сни-
мавшемуся в кино, в училище относились по-
особому. У него была отдельная комната, при-
езжали журналисты из летных газет, фотогра-
фировали его. Однажды Стаса вызвало самое
высокое начальство, и несколько месяцев его
не было в училище. Потом он рассказал Артему,
что жил в том городке, где готовят космонавтов.
Какого-то пустяка не хватило Стасу, чтобы стать
звездным человеком, но он сказал Артему и
Наде, что все равно метеором пролетит над
шариком, мир о нем узнает. Артем и Надя
гордились Стасом, верили в него.
Они дружили втроем, и Артем тоже был
влюблен в Надю, тогда маленькую, живую сту-
дентку пединститута. Надя знала очень много
стихов, могла читать их часами, была замеча-
тельной фантазеркой и в то же время решитель-
ной девушкой: замуж за Стаса она вышла во-
преки воле отца, известного в городе актера.
Теперь Надя читала стихи даже лучше — со
слезой восторга: и Пушкина и Лермонтова, и
по-прежнему верила, что Стас прославится,
«только совсем в другой области»,
— Пустяки, — смущался Стас. — Когда это
будет...
Стас давно не летал и не о космосе теперь
мечтал. Он сделался как бы ученым, ученым-
любителем, и теперь — диво для Артема! — на-
девал по вечерам очки. Свои учебные занятия
он скромно называл «хобби», но Надя говори-
ла, что работает Стас со страстью настоящего
исследователя, фанатически преданного делу.
Во всех четырех комнатах квартиры Попо-
вых стояли ряды аквариумов самых разнооб-
разных форм: кубы, шары, многогранники из
цветного стекла, усеченные пирамиды, просто
стеклянные банки из-под огурцов, майонеза и
совсем крохотные пузыречки, в которых иногда
плавала единственная рыбка. По стенам тяну-
лись резиновые шланги, провода — коммуника-
ции, обеспечивающие необходимый комфорт
рыбам: автоматический подогрев воды, подсвет-
ку, подачу свежего воздуха.
— Это мои экспериментальные отсеки,—
кивнув на стеллажи с аквариумами, пояснил
Стас.
Оказывается, уже несколько лет Стас выво-
дил новую породу аквариумной рыбки, рыбку-
идею, в которой высокое содержание должно
быть выражено в совершенной форме. Из любви
к небу, к вертолетам будущую рыбку Стас на-
звал «милией» и не только за внешнее сходство
с вертолетом. Она должна выражать техниче-
скую мощь двадцатого века, воплощая торжест-
во человеческого гения в живых формах, создан-
ных человеком. В целом работа была завер-
шена, оставалось только решить последнюю за-
дачу: чтобы верхний плавник «милии» походил
на вертолетные несущие лопасти-махалки и
чтобы двигалась она при помощи концентриче-
ских движений этого сложно сформированного
плавника. Цвет «милии» планировался тоже
вертолетный — красно-полосатый, как у лесо-
патрульного противопожарного Ми-4.
В той комнате, куда поместили Артема, то-
же находились аквариумы, в которых плавали
и постоянно жевали что-то беззубыми ртами
странные существа, вовсе не похожие на рыб.
Они напоминали прозрачных собак, кошек, пе-
тухов, какие-то бесформенные кусочки студил
с привешанными на тонких жилочках глазами.
Стас объяснил, что тут собраны образцы пере-
ходной формы, результат непредвиденных му-
таций.
Артем не знал, что такое мутация, и Стас,
набросав на бумажке чертежик-схему, объяс-
нил явление. Никогда бы Артем не подумал,
что самбист и охотник Стас Попов научится так
учено говорить. Он объяснял Артему и вместе
с ним проследил весь процесс эволюции «ми-
дии» от исходного материала, каких-то юрких
рыбешек, двигающихся толчками, до конечных
фракций — головастых, тонкохвостых рыбок, и
правда, похожих на вертолеты. Потом читал
свою переписку с любителями и учеными. Ди-
вился Артем: везде его друга хвалили, проро-
чили огромный успех и мировую славу. Из-за
рыбок? Артем когда-то не сомневался, что Стас
прославится, но или в космосе или, еще больше,
в спорте, привык перед ним преклоняться и
теперь не понимал, что же со Стасом произо-
шло. Почему имя его не гремит, а сам он стал
заурядным чиновником, каких много в летном
мире?
— А зачем они, рыбки? — наивно спросил
Артем. — Толк-то от них какой?
— Как ты не понимаешь? — всплеснула ру-
ками Надя. — Аквариум — это же целый мир,
сложный и прекрасный. Это океан в миниатюре,
и его создатель — Стас. Понимаешь, Стас —
Зевс, Юпитер, всемогущий бог, милостивый и
мудрый.
И теперь Надя говорила все так же увлечен-
но, она постоянно припоминала писателей, бо-
гов, философов. Она была большеглазая, ми-
ниатюрная, но Артему почему-то казалось, что
все в этом доме — в ее маленьких крепких
руках.
— Ах, Артем, жаль, что ты не понимаешь,
что человеку нужно убежище, свой мир, в кото-
ром он был бы сам с собой. Словно планете
в безбрежности мироздания, человеку нужна
собственная орбита.
У Нади тоже была своя «орбита»: она увле-
калась клубникой. В первую же субботу друзья
посадили Артема в свой «Москвичок» и повезли
на дачу, которая называлась почему-то,«шале».
Когда приехали, Надя взяла Артема за руку и
торжественно повела к клубничным грядкам.
Приоткрыла хлорвиниловую пленку и, ликуя,
сорвала с любимого корня несколько ягод. Ве-
личиной клубничины были чуть не с кулак и
уже наливались ярой спелостью. И это в начале
июня! Свои грядки Надя тоже называла «экспе-
риментальными отсеками», но сад был ее, Нади,
миром и убежищем. Между прочим, пугало на
клубничной плантации было обряжено в жен-
ское платье — Надину цветную юбку и старень-
кий свитер.
Пять сортов виктории выхаживала Надя: от
раннеспелого — чемпиона-северянина — до ре-
кордно поздней «чилийки», и’все грядки накры-
вались пленкой, чтобы сорта не перемеша-
лись.
— Ешь, — угощала она. — Клубника — пи-
ща богов.
Из бетонного погреба она достала пять гон-
чарных бочоночков с притертыми пробками. На-
цедила из первого бочонка, и на веранде за-
пахло клубничным цветом! Оказалось, во всех
бочонках разное вино, из каждого сорта клуб-
ники — свое. Под испытующими взглядами
Нади мужчины снимали пробу, хвалили. Вина
были мягкие, игристые, но не безобидные: после
третьего сорта у Артема зашумело в голове.
— Ну, а ты как живешь? — спросил Арте-
ма Стас, когда, сбросив пиджаки, в домашней
обуви они сели за стол. — Что у тебя с ногой?
— Парочку пальцев тундра съела.
— Бедный Артемчик! — пожалела Надя,
а Стас попросил: — Расскажи.
— Пурговал возле вертолета двое суток.
Из Кур-Хонолаха на базу возвращался, двига-
тель обрезало.
— На авторотации садился?
— Повезло: на сугроб плюхнулся, даже ма-
шину не помял. Пришлось в снег закапываться.
...И пошли воспоминания. Вертолетчику-се-
верянину только налей да слушай, не переби-
вая. Считай, каждый рейс — история, то смеш-
ная, то грустная. Вез однажды охотника-юка-
гира в райцентр орден получать, и всю дорогу
просил его охотник «порулить» вертолетом,
связку песцов предлагал. А то пришлось на
одной зимовке хоронить двух полярников, точ-
нее то, что от них осталось после трехнедель-
ного хозяйничанья леммингов и песцов: парни
поссорились, застрелили друг друга. Разгово-
рился, разошелся Артем, искурили они со Ста-
сом две пачки «Сфинкса», опустошили все
пять Надиных бочонков. Когда Надя проснулась
и вышла на веранду, друзья еще беседовали.
— Не рвануть ли мне на пару годиков на
Север? А, Надя?
— Ложитесь спать, — сказала Надя, свежая
после сна, с коротенькими косичками. — Во-
первых, у тебя зрение, а во-вторых, — научная
работа.
— ...А в-третьих, я забыл, где в кабине
компас и как двигать ручку шаг-газа. — Стас
невесело усмехнулся. — А ведь я любил летать,
Артем. Переберешься к нам — пойду к тебе
стажером.
— О, господи, — всплеснула руками На-
дя. — Заговорило ретивое, выпили пять бочон-
ков! А ну в постель сию же минуту... стажеры!
Артему спать не хотелось, он вышел за во-
рота. Вокруг Стасовой дачи крыши и крыши,
целый город, террасы, спускающиеся в низину.
Дачи стояли плотно, но каждая не походила на
соседнюю. Разрисованная петухами мазанка
притулилась к полосатой, как пограничная
будка, двухэтажной башне. Дом-шалаш удив-
43
ленно смотрел единственным окошком на яйце-
образную казахскую усыпальницу, увенчанную
телеантенной. Артем удивленно остановился
перед сооружением на сваях, похожим на жи-
лище рыбаков государства Заир. Зачем сваи
в лесу? Виллы с колоннами, круглые чумы,
шлакоблочные сакли, и над всем этим пестрым
скопищем господствовала дача-минарет, на
плоской крыше которой сидела очень толстая
женщина в лифчике и пила чай.
Жужжали пчелы, где-то стучали молотком,
в раскрытых окнах трепыхались занавески, не-
видимая женщина пела «Рушничок».
За тополями, по словам Нади, была река,
и Артем решил искупаться. Он долго шел в ука-
занном направлении, плутая по переулкам и
улицам... чего? Города? Села? Поселка?
Загорелые, крепенькие дети играли в бад-
минтон, мужчины в панамах замерли, словно
изваяния, над шахматной доской, в небе плыло
мягкое, ласковое солнышко. Это не походило
ни на город, ни на село, ни на лагерь, потому
что тут никто ни с кем не разговаривал, никто
никуда не спешил, на улицах не было прохо-
жих. Все сидели по домам, молча пили на ве-
рандах чай, ели. Снова и снова с чувством за-
певала «Рушничок» невидимая женщина. Споет
до половины, замолчит, потом начинает снова.
Закуковала кукушка, и Артем подумал, что
все это похоже на пасеку. И кукушка здесь ку-
ковала задумчиво, без страсти, сыто. Как на
пасеке.
Наконец Артем вышел на берег и остано-
вился в растерянности. Насколько хватало глаз,
берег был утыкан удилищами закидушек с ко-
локольчиками. Удилища стояли так часто, что
сливались в сплошной тын. Прохода к воде не
было: частокол удочек бесконечно тянулся
вдоль берега. Освежиться после бессонной ночи
не мешало бы, но опасно: запутаешься в лесках.
Артем повернулся, пошел прочь. Он не лю-
бил эту реку: двадцать три года назад в ней
утонули его родители.
«Так тебе и надо!» — обернувшись, сказал
он реке, имея в виду колючий тын удочек, по-
вторявший линию берега.
Кажется, именно этим утром поколебался
Артем в своем решении перевестись в барна-
ульский отряд. Что-то все было не то и не так,
но хотелось отблагодарить тетку за ее великое
добро, хотелось, вернувшись, сказать:
— Ну вот, собирайся, теть, поехали к род-
ным могилам.
И до Потайнушки, считай, было отсюда ру-
кой подать, и в конце концов Артем, наверное,
подал бы заявление, не разразись в семье Попо-
вых скандал, невольным виновником которого
оказался он, Лазарев.
Когда Артем вернулся из Шелоболихи, где
больше недели прибирал могилы родителей,
Надя вся в слезах попросила его переселиться
в гостиницу. Стас, сказала она, болен, случился
у него нервный стресс, сейчас он впал в душев-
ную депрессию.
— Прости, но виноват ты,— сказала На-
дя. — Вернее, не ты, а твой приезд.
— Что случилось, Надя? Объясни, пожа-
луйста,— допытывался Артем.
Говорила Надя путано, промокая глаза плат-
ком. В конце концов до Артема дошло, что все
началось со Стасом после той бессонной ночи,
когда они проговорили до утра. В понедельник
Стас пришел с работы пьяный, совсем невме-
няемый, набросился с ужасными обвинениями
на Надю и вдруг в припадке бешенства схватил
разводной ключ и в несколько минут сокрушил
все аквариумы, все до единого. Потом слег и
лишь сегодня первый день вышел из дома.
Однако в норму еще не пришел: молчит, не ест.
Надя краснела, вынося Артемов баул, и
очень просила не встречаться с мужем. Она
не могла объяснить, в чем тут дело, но ведь до
приезда Артема все было хорошо: Стас увле-
ченно занимался своей «милией», читал спе-
циальную литературу и вот разрушил все, чем
жил, что любил...
Артем переночевал на вокзале, но утром все-
таки позвонил Стасу на работу: надо же было
поговорить, а то чертовщина какая-то выходит.
В конце концов проститься по-человечески.
Стас пришел на вокзал за час до отхода
поезда, но на лице его Артем не обнаружил ни-
каких следов «стресса». Он шутил, но от про-
щального посошка наотрез отказался: опять
«завязал», даже кофе ни капли.
— В общем, насвинячил я, Артюша, рыдал
и плакал, а о чем, сам не знаю. Что-то вспоми-
налось, мерещилось что-то... Ты уж извини нас
с Надюхой. Она толковая баба, все понимает.
Умная.
Оказывается, после его буйства Надя подо-
брала уцелевших рыбок и пустила их в ванну,
где они прожили несколько дней. Сохранилось
даже несколько «милий» и среди них — лю-
бимица Стаса — Роз-Мари. Но и это еще не
все, ибо нет худа без добра: в темноте ванной
комнаты, почти без кислорода одна львиного-
ловна приобрела абсолютно фиолетовый цвет,
что может оказаться наследственной мутацией.
Артем забыл, что такое мутация, но пере-
спрашивать не стал. Друг' его поправился, и от
Нади передал привет в стихах: «До свиданья,
друг мой, без руки и слова. Не грусти и не пе-
чаль бровей».
Однако Артему было грустно, и брови он
печалил: не так-то легко терять друзей. Артем
наверняка знал, что со Стасом и Надей он едва
ли больше увидится.
— ...Бог с ним, с Барнаулом,— вздохнула
тетка. — Заскучал ты, гляжу я, такой, приехал
с Севера веселый. Садик насажал. Я, поди, на-
гнала на тебя тоску, дура старая. Не гляди ты
на меня, и тут проживу, что мне сделается?
А садик красивый какой выходился, кучерявый
~ал. Рука у тебя легкая. И березки, и липки,
я сосенки. Я привыкла к нему, все гляжу
з окно. И жильцы — кто копается, кто поли-
вает.
Артем поглядел на соседний дом. Окно
Женькиной комнаты было распахнуто, на под-
оконнике сидела кукла-гейша и печально смот-
рела на дождик, на куртинки деревьев, задер-
нутые кисеей мороси. Женьку Артем не увидел,
комната ее была пуста. Пора уезжать, подумал
Артем. Как все перевернулось, переменилось
за три недели! Вот она, Женька, рядом, но сей-
час она дальше для него, чем на Сахалине. За
три недели, проведенные в Барнауле, Женька
отдалилась, ушла и уже не занимала весь мир
его души.
— Я заскучал? С чего ты взяла, тетя? Да-
вай-ка нальем по рюмашечке воды огненной.
И выпьем. Ты права: не на Барнауле же одном
свет клином сошелся. Только ты подожди еще не-
много, теть, я найду место, какое тебе понра-
вится. И на родные могилы буду возить каж-
дый год. А что, поедем вместе искать счастья?
Бери отпуск и махнем, куда захотим. В Крым,
на Кавказ, в Молдавию. Свожу тебя к Василию,
к Тимофею. Соглашайся. Хоть немножко от-
плачу тебе за любовь ко мне, балбесу.
— Нет уж, поезжай один, — отказалась
Дора Михайловна. — Зачем тебе старуха? Один
искал, искал — не нашел, а от старухи какой
прок? Ах, Артемка, Артемка! И здоровый и
красивый, а доли нет тебе, не выпала.
— Мне доли не выпало?! А ты знаешь, как
меня зовут друзья-вертолетчики? Счастливчик
Лазарев! Во всех портах у меня такое прозвище:
счастливчик Лазарев. Поняла? А ты гово-
ришь — удачи нет. У кого нет, а у меня ее,
удачи, хоть отбавляй.
— Ну нахвастал, назвенел звона, — засмея-
лась Дора Михайловна. — Чистый братец, отец
родимый. Такой же любитель был покичиться
да повеличаться...
Она подняла конец передника к лицу, соби-
раясь по привычке всплакнуть, но в коридоре
зазвонили. Соседка Маша открыла кому-то,
мужской незнакомый голос спросил Артема.
— Вы дома, Артем? — спросила Маша. —
К вам пришли,
14
— Ты помнишь, Артем, когда мы ехали на
охоту, я попросила сводить меня в ресторан
с цыганами? И вот не ты меня, а я тебя, как
видишь, пригласила... Большое спасибо, что
лришел. Но уговор — все за мой счет: я сдала
экзамены, получила стипендию, угощаю. И пусть
вино льется рекой! И цыганами угощу,,, тоже
аа свой счет.
Диву давался Сурен: что с Женькой? Возбу-
ждена, раскраснелась, это школьное платьице,
волосы завязаны ленточкой. И чего она поми-
нутно оглядывается на стеклянную дверь, как
будто еще кого-то ждет? Какие-то цыгане...
Артем лишь усмехнулся. Он с явной неохо-
той согласился на эту вечернюю экспедицию
в Дом ученых, не очень понимая, что от него,
хотят. Недоумевал и Сурен: последний экза-
мен — не велик повод, чтобы обмывать его
столь пышно, с шампанским и коньяком. Заказ
Женька делала сама и коктейль «принц уэлль-
ский» разлила по фужерам сама.
С интересом разглядывая Артема, Сурен
рассказывал последние московские новости и
решал одновременно задачку с двумя неизвест-
ными. Что происходит с Женькой и что есть
Артем для Женьки? Эта взвинченность, засмат-
ривание летчику в глаза, даже робость перед
ним. И зачем, о аллах всемогущий, понадоби-
лось ей притащить их с Артемом в ресторан
Дома ученых, заведение чопорное, отнюдь не
молодежное, с посетителями, которые ради ве-
черней беседы заказывают «Боржоми» и моро-
женое?
Артем нравился Сурену: широкоплечий, вы-
сокий; войдя в ресторан, он пригнулся под низ-
ким потолком, обрешеченным деревянной рей-
кой. А вот улыбался. он неожиданно просто-
душно, и что-то подкупающее было в его мане-
ре отвечать не сразу, а немного подумав.
— Я хочу с тобой чокнуться, Артем, — ска-
зала Женя. — Знаешь, за что? За кулика-вере-
тенника. Помнишь, он летал над степью и звал
свою Маришу? Выпьем за его Маришу, за тот
чудный день.
Для троих тост был, пожалуй, слишком ин-
тимен. Похоже, про Сурена Женька совсем за-
была: воспитанностью Евгения Павловна ни-
когда не блистала.
Артем рассеянно чокнулся, но, не выпив,
поставил фужер. На Женьку он обращал внима-
ния не больше, чем на пожилых дам с перма-
нентом, кушающих свое мороженое за
соседним столиком в обществе улыбчивого
старичка.
Женька вспыхнула, но промолчала. Что
с вами, голубушка, Евгения Павловна? Уж не
увлечение ли? А может быть, что-то посерьез-
нее? Ведь четыре дня вместе на ох'оте, на лоне
природы!..
На' правах верного друга-подружни Сурен
знал всех героев «ее романов», к которым даже
не ревновал, потому что была то не любовь,
а девчоночья игра в любовь: Олег Стриженов,
какой-то сорвиголова мотоциклист в шлеме, за-
океанский чемпион по фигурному катанию, мод-
ный писатель,— все, что мелькало на кино- и
телелентах. Теперь Женька давно не девчонка,
способная влюбиться «на любом расстоянии», и
Артем не тень с киноэкрана.
45
Летчик нравился ему: какое-то соединение
доброты и силы, чувства собственного достоин-
ства и скромности. И эти красивые сильные
руки, и густые медные волосы. И конечно же,
экзотический ореол северянина, почти героя,
только не киношного, а живого. Уж не нашла
ли Женька свой «миллион»?
Прошлой зимой во время каникул они шли
по бору, по безлюдной лыжне, вдруг Женька
спросила:
— Как, по-твоему, я стою двести тысяч?
Она была в шерстяном костюме, плотно
облегающем ее легкую гибкую фигуру, в крас-
ном берете, в белых варежках: лисонька за-
мерла, навострив ушки.
— Зачем тебе знать, сколько ты стоишь? —
спросил Сурен.
— Я выйду замуж за того, кто даст за меня
двести тысяч.
Она играла с Суреном и вовсе не потому,
что он вызывал в ней желание поиграть с ним.
Просто в это время он был рядом.
— Что за деньги — двести тысяч? — сказал
Сурен, входя в предназначенную роль. — Я бы
отдал за тебя миллион. И жизнь в придачу.
— Ты? — удивилась Женька. — Разве я те-
бе нужна? Что же ты молчал раньше?
Так они пошутили: Женька, кокетничая,
вспомнив что-то из Чехова или Тургенева. Или
Мопассана. А он сказал, что думал.
— Ладно, договорились, я подожду твой
миллион! — сказала Женька.
Но, видимо, не его, Сурена, «миллион» гре-
зился ей, и не завтра, а сегодня, сейчас же ей
надо было гореть, замерзать, чувствовать себя
влюбленной, несчастной, умной, дурой, Манон
Леско, Анной Карениной...
Держал однажды в руках Сурен книгу с кра-
сивым названием: «Синий ветер каслания». Вот
он, «синий ветер»,— этот парень с Севера, бы-
валый человек, настоящий мужчина, который
может предложить свой миллион хоть сейчас.
Женька не спускала с Артема тихих, покорных
глаз, не замечая, что это укалывало Сурена. Но
какое ей дело до своей «Личарды»? Завтра она
во всем признается, поплачется у Сурена на
плече, пожалуется: Артем такой невнима-
тельный — его больше занимает ресторанная
публика, крашеная барменша за стойкой,
людская суета в холле. Она тоже поминутно
оглядывается на дверь, следя за взглядом
Артема.
Сквозь стеклянные створки ресторанной
двери просматривалась перспектива большого
холла, так называемого зимнего сада. Ко-
сые струйки японского фонтанчика, кадки с ли-
монными деревьями, беседочки, пни-крес-
ла, расставленные вокруг лешего с дремучей
бородой.
В холле мельтешила обычная для Дома уче-
ных публика, «разговаривали разговоры», и
46
вроде никого там не было, кого могла ждать
Женька.
Сурен был, видимо, приглашен ради респек-
табельности, занимать общество застольной бе-
седой. Раз так — надо стараться.
— Моя мама,— начал стараться Сурен,—
научила меня гадать по руне, что будет, что
есть, что было. Хотите, попробую? Золотить
ручку не надо. Года три назад, Артем, вы тоже
останавливались проездом в нашем городе.
И целое воскресенье провели на пляже в об-
ществе Евгении Павловны и ее друзей. Если
не ошибаюсь, это было в июне.
Три года назад Сурен получил от Женьки
длинное письмо, в котором рассказывалось об
этом «чудном» воскресенье. Письмо было даже
не письмо, а восторженная осанна приезжему
летчику, в которого Женька влюбилась с пер-
вого взгляда. Конечно же, ее герой был не-
обыкновенный, остроумный, благородный, на-
стоящий «рыцарь без страха и упрека». До
сих пор Сурен помнил эту милую школьную
фразу.
— Откуда ты знаешь? — испугалась Жень-
ка. — Про это воскресенье?
У Артема на лбу собрались крупные склад-
ки, он повернулся к Сурену и как будто сму-
тился. На какое-то мгновенье они переглянулись
с Женькой.
Да, они переглянулись. Значит, Артем —
тот самый летчик, и он приехал к Женьке
снова?
— Почему знаю? — улыбнулся Сурен. —
Телепатия, дети мои. Черная магия.
Когда любишь, все знаешь, все помнишь.
Сурен помнил, как в первый день, когда их
оставили вдвоем в детской, Женька — огром-
ные бешеные глаза, белая льняная копешка с
бантом — впилась ему в лицо ногтями, нака-
зывая неизвестно за какую провинность. Она
расцарапала ему щеку до крови, а потом сама
же «лечила». Женька показалась ему тогда
маленьким властным чудом, и с того дня он
привык смотреть на нее как на чудо. Она рос-
ла на его глазах, и, приезжая на каникулы,
Сурен внутренне ахал, замечая, как ребенок
становится игривым кокетливым подростком,
потом красивой, очень красивой девушкой.
И подчиняться ее капризной воле было для
него счастьем...
Да, Артем — тот самый летчик. Проходит
увлечение, прогорает даже самая пылкая
страсть, но то, что длится годы, — это уже лю-
бовь. Женька любит? Этого северянина-летчи-
ка? Но ведь Женьке мало одной экзотичности,
не такая она девушка, чтобы из-за одной
романтики любить человека три года.
А какой она человек? Может быть, Сурену
только кажется, что он знает ее? Путаная ди-
алектика женской души. Почему Варвара Ана-
тольевна полюбила не отца, а Димова? Не суж-
дено ли повториться в его судьбе грустной
истории отца?
Ну нет: он сумеет переубедить судьбу!
Итак, перед ним новая задача, нежданно-нега-
данно возникшая. Ну что ж, чем труднее за-
дачки, тем они интереснее. Сурен миновал тот
возраст, когда тешишься иллюзией, что твое
счастье «рядом, лишь руку протянуть».
Отец утверждает: основа брака — расчет,
и ничто иное не может сделать брак счастли-
вым. Милый папа! Из мальчишеской застенчи-
вости он иной раз хочет казаться циником, а
сам непорочен, как тургеневские девушки. Всю
жизнь любил одну женщину, чужую жену, и
прожил, в сущности, холостяком__
О, нет! Не сотканная из непрочных эмоций
любовь, а совместимость интеллектов — основа
брака. Жена гения должна быть гением семей-
ного очага. Добрым, злым, кг,парным, сенти-
ментальным... Вовсе не совершенством, но
совместимым с человеческими слабостями ге-
ния.
Сегодня утром по уколам ревности в сердце
Сурен понял, как сильно любит он эту девуш-
ку. Она, и только она должна быть его женой.
Артем? Нет, рано или поздно Женька поймет,
что Артемов «миллион» превратится в медные
пятаки, как только с ни исчезнет позолота но-
визны.
Впрочем, Сурен видел определенный выиг-
рыш в том, что Женька подольше поплавает
за бортом семейной жизни, научится защи-
щаться и нападать, узнавать, где сказка, а где
не приправленная иллюзиями жизнь. Как и
Вронский, он предпочел бы Анне Карениной —
девочке Анну Каренину — женщину в расцвете
сил. Пусть Женькиным приданым будет ее
жизненный опыт, накопленный, что ж, старин-
ным способом проб и сшибок. Личность уни-
кальна тем, что она вынесла, пройдя свой цикл
проб .и ошибок, обретая знания, которые не
вычитаешь в книгах, самые дорогие человече-
ские знания — опыт бытия.
А пока ей нужны «синие ветры кас лания»...
— Скажу больше, — продолжал Сурен. —
Вы пили вино из пробки, н Артем рассказывал
про хромого медведя.
— Ах, письмо! — вспомнила Женька. —
У Сурена феноменальная память, Артем. По-
смотрите, какие интересные старики. Кто это,
Сурен? Пат и Паташон? Они циркачи?
Через холл шли два седых человека. Один
высокий, в роговых очках, не по-стариковски
прямой и поджарый, другой короткий, квадрат-
ный, с крупной, буйно лохматой головой. Но
это были не артисты цирка, а ученые, акаде-
мики, имена которых известны всему миру.
Один в строгом темном костюме, другой в по-
лосатой кофте с ярким галстуком. У одного
сухое, тонкогубое лицо, а у другого — скула-
стое, низколобое, первобытное, но в любой тол-
пе их сразу заметишь и выделишь. Академики,
молча улыбаясь, прошагали через холл, навер-
ное видя и различая отдельных людей столь-
ко же, сколько различаешь листья на дереве.
Эта потусторонняя улыбка, погруженность в
себя — признак интеллектуальной мощи — и
делали похожими их лица.
Важный человек в военной форме шагнул
им навстречу, поклонился. Все с той же поту-
сторонней улыбкой академики пожали протя-
нутую руку. И тотчас забыли о его сущест-
вовании, едва ли заметив, с кем поздоро-
вались.
— Нет, Женя, это не циркачи. Это богаты-
ри. Помнишь богатыря былинного, который нес
в котомке за спиной тягу земную? Сила мозга
каждого из этих стариков равна, быть может,
тысяче обыкновенных сил.
Тысяче? Нет! Великий мозг количественно
ни с чем не сопоставим. Количество относи-
тельно, качество же всегда уникально, и
гению подвластно любое количество. Если
бог — великий ученый, то великие ученые —
боги. Идеи этих стариков материализовались
в разных сферах техники, экономики, давно
стали составной частью бытия человечества и
служат миллионам.
— Один из этих ученых, Артем, разрабо-
тал целую систему освоения речных островов
под картофель. С широчайшим применением
техники. И все это в качестве развлечения,
вечернего хобби: ученый этот — геолог-неф-
тяник.
К вершинам, где обитают люди масштаба
этих могучих стариков, и стремился по виткам
своей спирали Сурен. Вот истинный смысл
жизни — наслаждение властью, которую дает
интеллект, властью, которая поднимает тебя на
такую высоту, откуда люди представляются
клавишами послушной машины, элементами
сотворяемой тобой формулы.
Старики-академики ушли, и в холле стало
пусто. Люди по-прежнему сидели в креслах,
курили, разговаривали, журчал фонтан, но
холл сразу опустел, погас.
— Картошка и хлеб — это, конечно, дело
хорошее, — сказал Артем. — Ученые, я читал,
хотят делать черную икру из нефти. Наверное,
сделают, и черной икры.будет вдоволь: ешь —
не хочу. А дальше что? Детский вопрос, прав-
да? Побывал я у своего друга в Барнауле и
однажды спросил у него: «Кто у тебя живет за
стенкой?» — «У них красный «Запорожец», —
ответил Стас, мой друг. И все. Больше о со-
седе, с которым под одной крышей живет, Стас
ничего не знал.
И Артем стал рассказывать про этого са-
мого барнаульского товарища, который был
когда-то асом вертолетного дела, чуть ли не
космонавтом, а сейчас разводит на научной
основе золотых рыбок. Рыбки-вертолетики!
47
Рассказывал Артем интересно, взволнованно,
он умел удивляться — черта, свойственная ди-
карям и талантам.
— Сидят по дачам, чай пьют, молчат. За-
плоты, ограды, колючая проволока. Тихо...
— Ожидалось, мощь техники сплотит лю-
дей,— сказал Сурен. •—Получилось совсем не
так. Души разлетаются, как звездные галак-
тики.
— Почему, — спросила Женька, — разле-
таются?
— Я плохой социолог, но, мне кажется,
крепко сидят в человеке инстинкты наших пра-
отцов. Как и зверю, человеку свойственно
неприятие диктата необходимости. Но, я думаю,
это вовсе не смертельно, человек все-таки про-
грессирует и прежде всего под влиянием науки,
технического перевооружения жизни. Возмож-
ности науки возрастают в геометрической про-
грессии, и недалеко то время, когда будет
пролит свет в тайная тайных души челове-
ческой.
— Твои гениальные старички или ты сам
прольешь этот свет? >— спросила Женька. —
Ура, скоро Суреновы старички нахмурятся и
в свободное время изобретут что-то вроде клея
для цементирования душ! Хочешь, я скажу,
что вы, физики, химики, все время изобретаете
во главе со своим архангелом Эйнштейном?
Диван-кровать да клозет со всеми удобствами.
И тем самым плодите новых Обломовых, кото-
рые «научно» разводят золотых рыбок. Только
Илья Ильич неправильно написан Гончаровым.
Он вдохновенный лодырь, но лодырей без хоб-
би не бывает, и в жизни настоящий лодырь
всегда занимается какими-нибудь пустыми важ-
ностями, вроде рыбок, или что-то’ коллекциони-
рует. Я тоже Обломов, потому что коллекцио-
нирую знания, которые меня не волнуют. Зна-
ешь, что изобрети, Сурен? Что-нибудь такое...
чтобы люди, не страшась бездны, захотели
догнать солнце. Чтобы они поверили, что его
можно и нужно догнать, и люди поставят тебе
золотой памятник. А синтетики больше не
надо, это же пощло, и так всюду одна синте-
тика! Впрочем, я говорю глупости. Вы меня не
слушайте, выпила.
Самокритично, ничего не скажешь. В ее ти-
раде во всем блеске проявилась милая Жень-
кина способность взорваться без всякой причи-
ны и кинуться на противника с шашкой наголо.
И так всегда: ни логики, ни аргументов —
калейдоскоп из своих и чужих мыслей!
Чему и как, о боже праведный, учат гуманита-
риев?!
И как объяснить, что его, Сурена, интел-
лект, привыкший к железной дисциплине, вся-
кий раз пасует перед сумбурным этим напором
«цветной» лирики, замешанной на юношеском
максимализме? Почему слушать; видеть эту
алогичную своенравную девушку — для него
счастье?
Женька отпила из своего фужера, закусила
лепестком из ресторанной вазы и опять огля-
нулась на дверь.
15
г— Да будет мне позволено отклониться от
темы и рассказать сказку, слышанную от моей
горячо любимой мамы, — начал Сурен. — Од-
нажды подданные одного восточного владыки
стали роптать, жалуясь на бедность. Царь от-
реагировал чисто по-царски. Он приказал от-
крыть двери подземелий, где хранились его
сокровища, и повелел: пусть каждый берет, что
хочет, и тащит себе на здоровье все, что облю-
бует. Но уговор: в царской сокровищнице по-
явиться с мешком разрешено лишь однажды,
Многие не поняли хитрости венценосца, хвата-
ли, что попадало под руку, и спешили прочь.
Так поступали глупые люди, а их оказалось
большинство, глупые потому, что их трофеями
была медная посуда и другие пустяки, которы-
ми были набиты ближние подвалы. Те же, что
поумнее, опускались подальше и находили
вещи из серебра. И лишь очень немногие опу-
скались в отдаленные уголки, и наградой за
терпение были для них сокровища из золота
и бриллиантов. Но мало таких терпеливцев на-
шлось, и хитрый царь не обеднел, подданные
остались довольны, и в том царстве-государстве
наступил мир и покой. Моя мама горячо осу-
ждала тех глупцов, кто нахватал медных тазов
и побрякушек, потому что она любила дорогие
украшения. Впрочем, я о другом. Мне хотелось
бы ответить на тираду Евгении Павловны об
Обломове и вашем друге, Артем. Знаете, по-
чему сытые люди сыты? Потому что они
довольны тем, что насмешница-судьба сунула
им. Сунет она им медную поварешку жирных
щей, и они рады, для счастья им больше ничего
не надо.
Женька жевала свой георгин, пыльца цвет-
ка осыпала ее нос желтыми конопушками.
— Не умеешь ты рассказывать сказки, Су-
рен, — вздохнула она. — Какие-то цари, сокро-
вища...
— Виноват, Евгения Павловна. Просто я
хотел сказать, что судьба — центрифуга, кото-
рая распределяет людей по поясам. Медный,
серебряный, золотой. Есть пояс Обломовых,
есть пояс героев, Эйнштейнов, Пушкиных, Мен-
делеевых.
Артем усмехнулся:
— Аннушка Кригер сортирует людей толь-
ко на два пояса: на тех, с кем можно строить,
и на тех, с кем не строишь.
Женька расхохоталась и, пожалуй, слишком
громко. Коротенький толстяк за соседним сто-
48
.тиком и две его пожилые собеседницы осужда-
юще оглянулись. Громко смеяться тут не пола-
галось. Молодой человек с загорелой, совер-
шенно лысой головой поднял глаза от газеты
и мутно осмотрелся. Два старичка, игравшие
за ужином в шахматы, отвлеклись от доски,
рука одного из них повисла с зажатой фигурой
з воздухе.
— Аннушка Кригер — крупный фило-
соф,— сказал, пытаясь отшутиться, Сурен. —
Кем она работает?
— Она шофер бензозаправщика.
Женька снова прыснула, хотя причины для
смеха вроде бы не было. Вдруг она замолчала,
выпрямившись за столом. Сурен проследил за
ее взглядом. В дверях стояла пестро одетая
компания молодых людей во главе с кудрявым
блондином в ярко-алой шелковой рубашке.
Четверо парней и очень красивая девушка в
цветастом брючном костюме. У одного из пар-
ней, скуластого азиата, за спиной была гитара.
Молодые люди громко разговаривали, смея-
лись, словно зашли в случайное кафе, а не со-
лидный ресторан Дома ученых. Гривастый «ги-
дальго» с закрученными тонкими усиками
толкнул в бок перетянутого широким шелко-
вым ремнем танцора, и они заулыбались. Рас-
смешила их захорелая, дынного цвета лысина
молодого человека, читавшего газету. «Уж не
цыгане ли нагрянули, которых обещала Жень-
ка?» — подумал Сурен. Черноволосая красави-
ца и парни, видимо, были свитой кудрявого
блондина, стоявшего в дверях, бесцеремонно
разглядывавшего публику за столиками. У него
было по-девичьи капризное лицо, бледное, чер-
нобровое. Особенным вниманием золотоволо-
сый вожак «цыган» почтил их столик, даже
улыбнулся кому-то. Женьке?
Соседи, седые дамы переглянулись: как эта
невоспитанная молодежь попала сюда? Один из
шахматистов в замешательстве поставил фигур-
ку в свой гуляш. Подобную публику в ресторан
Дома ученых запрещено пускать, и ожидалось,
что кто-то из официанток примет меры. Но ни-
каких мер не последовало. Напротив, выпорх-
нув из-за стойки бара, худенькая, в шиньоне
с букольками барменша заспешила навстречу
блондину. Не доходя два шага, она сделала со
сладчайшей улыбкой что-то вроде книксена.
За что такие почести, дивился Сурен. Зла-
токудрый красавец кивнул барменше и после-
довал за ней к стойке, где вся компания была
рассажена на крутящиеся табуретки. Кого-то
из засидевшихся клиентов барменша попросила
пересесть, и тотчас забулькало в стаканы.
В конце концов зал успокоился, снова за-
журчала беседа, хотя пожилых дам за сосед-
ним столиком явно шокировал слишком эфе-
мерный, почти несуществующий материал ко-
стюма девушки. У нее было прямоносое лицо
греческой богини, томная полуулыбка и почти
детская, наивная манера «работать на —-
ку». «Смелое декольте? Вам нравится?
чуточку еще. Видите, как у меня все красгьс:
руки, шея. И цвет кожи прекрасный. Правда,
вам хочется потрогать?»
Впрочем, приятно было смотреть и на пар-
ней. Отлично причесанные, элегантные, проду-
мана каждая деталь одежды. Компания разме-
стилась за стойкой, и правда, каждого хотелось
рассмотреть в отдельности, как диковинку, по-
дойти поближе и погладить. А потом унести до-
мой и пристроить в качестве комнатного укра-
шения.
Барменша сновала за прилавком, млея от
счастья прислуживать светловолосому вожаку
«цыган». Вдруг он спрыгнул с табуретки и на-
правился прямо к их столику.
— Приятного вечера,—сказал он.—
'’Здравствуй, Женя. Не правда ли, ты позвала
меня? Разве нет? Разрешите присесть?
Все промолчали, Женька мерила его Ледя-
ным взглядом, но это ничуть не смутило гостя.
Дружелюбно кивнув каждому, он сел. Это была
очаровательная наглость, надо бы прогнать его,
одернуть, но странно: у Сурена не хватало ре-
шимости. Артем тоже пристально разглядывал
гостя. Крепок, ловок, руки загорелые, муску-
листые. Ярко-синие глаза смотрели весело, с
обескураживающей искренностью.
— Александр Густавович Дальский, про-
ще — Саша. Инженер-конструктор. Своих дру-
зей, Женя, можешь не представлять. Вы, судя
по форме, летчик, но не здешний, а приезжий.
Убей бог, не знаю, почему так подумал. А вы
ученый и не только потому, что ужинаете в ре-
сторане Дома ученых.
— А почему?
— У вас ироничные, чуточку грустные гла-
за современного интеллектуала.
— Благодарю за комплимент. А вы цыган?
— Цыган?—Он рассмеялся.— А почему
бы и нет? Саша Дальский — цыган из табора!
Годится для афиши. Правда, Женя? — И так
как Женька не отвечала, Саша продолжал: —
Быть цыганом, наверное, благороднее, чем
никудышным инженером, ведь правда? А вооб-
ще лучше не быть ни инженером, ни каменоте-
сом, ни синим, ни черным, ни Иваном, ни Фри-
цем. Быть никем — вот моя мечта.
— Как никем, коли вы назвались инжене-
ром?
— Назвался лишь для этикета. Мое при-
звание — не иметь званий. Моя мечта — зая-
вить о себе: «Я никто! Ничье никто!»
— Кто же вам мешает? — спросил Ар-
тем. — Наберите побольше воздуху и крикните:
«Я никто». Может, услышат. Только раздень-
тесь догола, а то не поверят.
Посмеявшись вместе со всеми, Саша пояс-
нил, что так бы и должен поступить, но слаб
человек! Довлеет и над ним беспощадная сила
4 Роша-гмета М 21 
49
куска хлеба, заставляет носить унизительные
ьеригп обязанностей. А ведь человеку, кроме
бутерброда, в сущности, нужен лишь свет
солнца.
Пока Саша говорил, за его спиной в шинь-
оне с букольками выросла, как дух в сказке,
барменша. На подносе — бутылка шампанского
и роскошная кисть винограда. Не оглянувшись,
словно все это прилетело по воздуху, Саша
принял бутылку.
— Приправим философию добрым бока-
лом, — предложил Саша. — За знакомство. За
тебя, Женя.
— Не стоит пить за меня, — процедила
сквозь зубы Женька. — Тебя ждет твоя свита.
— Конюшня, — усмехнулся Саша. — Подо-
ждут. Спасибо, Симочка, — поблагодарил он
барменшу, которая была постарше его лет на
двадцать. — Уйми, пожалуйста, Софи. Обраща-
ет на себя внимание. Знаете, кто эта девушка?
Итальянка из Венеции. Ужасная дура, хотя и
студентка. Пьет, как лошадь, конфеты пудами
ест и хохочет. Ей давно надо быть в Москве, а
она тут околачивается: песни мои полюбила...
Нет, теперь Сурен окончательно запутался,
ничего не понимая. Этот белокурый «хиппи»,
итальянка из Венеции, «конюшня»!.. А при чем
тут Женька? Что у нее общего с этой компа-
нией? И какого рожна с ревнивой ненавистью
оиа оглядывается на стойку, где стрекотала «ко-
нюшня» и качалась на табуретке пьяная Софи?..
Боже праведный, да что же это? Неужели
не Артем, а этот златокудрый ангелок? Но это
жз невозможно, нелепо! Сколько в этом «Я ни-
кто!» самовлюбленного кокетства, провинциаль-
ного кривляния! Москва давно переболела
«хиппозией» подобного сорта, изобретает новые
забавы. А Женька?! Неужели она не видит,
как дешево примитивное жеманство этого ин-
женерика? В Артеме есть мужественность, ум,
бывалость, а тут что?..
— Дамы и господа, есть предложение, —
сказал Саша. — Я немножко пою и, если мне
будет дозволено, изображу что-нибудь. В бла-
годарность за честь быть принятым в вашем
обществе. Женечка, будь добра, принеси гита-
ру. Впрочем, не надо. — Он повернулся к бару,
щелкнул в воздухе пальцами. И «конюшня»
поняла: «гидальго» с усиками снял со спины
азиата гитару и, неся инструмент на вытяну-
тых руках, с поклоном подал Саше. Хохмил.
Нагнувшись, шепнул ему что-то на ухо и, под-
мигнув Женьке, удалился.
— Я спою один свой старый романс «Смей-
тесь, любимые тени». Однажды он понравился
Евгении Павловне.
Однажды! Значит, они виделись, надо по-
нимать, и виделись много раз?!
Хотят его слушать или нет, Саша не инте-
ресовался и, глядя не на гитару, а в окно, ле-
гонько коснулся струн. Гитара отозвалась чи-
сть™ живым голосом. Саша ие бил по струнам
пятерней, как это делают уличные «менестре-
ли», а только касался их короткими пальцами,
и гитара, распеваясь и набирая голос, расска-
зывала что-то печально-радостное, пронзитель-
но-больное. Ресторан замер: такого здесь еще
не слыхивали. Соседки, седые дамы, в недоу-
мении подняли брови, не зная, почувствовать ли
себя оскорбленными или обрадованными. Один
из старичков-шахматистов уронил фигурку в
стакан и потом пил из этого Стакана. Пока зву-
чал наигрыш, лицо Саши неуловимо измени-
лось. Оно сделалось строже, четче, в глазах
засветился сухой, жесткий блеск. А потом по-
тек голос, совсем не похожий на тот, каким
Саша только что говорил свои пошлости. Не-
громкий, светлый, окутанный перезвонами ги-
тары, он заполнил весь зал. Затихла даже «ко-
нюшня», а итальянка застыла на табуретке
наркотически улыбающейся статуей.
Бог знает, о чем была песенка! Наивная
история о том, что, когда город уснет, тени лю-
дей собираются вместе и смеются над людьми,
упрекая их в том, что они слепы, коварны, же-
стоки, вероДЬмны... Теням известны все люд-
ские тайны, они знают, как жалки, несбыточны
людские мечты о прекрасном, о счастье...
Все в песне было абсурдно, алогично, но
Сурен зримо увидел эти сонмы смеющихся те-
ней и в конце концов поверил, что они могут
смеяться «сквозь тени слез», — удивительный
эффект искусства.
Лицо Саши было строго, не осталось на нем
и следа жеманства, пошлого застольного крив-
лянья. На лбу проступил пот, лицо теперь ка-
залось угловатым, скуластым и не таким уж пи-
сано-красивым. Женька, отвернувшись, сидела
притихшая, и нетрудно было догадаться, кого
она ждала, оглядываясь на дверь. Не понимал
Сурен лишь одного: зачем она привела их сюда
с Артемом.
Раздались аплодисменты, в дверях образо-
валась толпа. Соседки, рукоплеща, молодо за-
кричали: «Браво! Бис!» А толстый кавалер
учтиво приподнялся, выразил восторг и горя-
чую благодарность. Саша, не обращая внима-
ния, продолжал тихо наигрывать мелодию.
— Хороша у вас гитара, — не выдержал
и Артем. — И поете вы... здорово.
Саша будто ждал этого, заулыбался:
— Спасибо. Ваша похвала мне дорога.
Комплимент за комплимент: у вас интересное
лицо. Наверное, такими были варяги: богатыри-
дети. В ваших словах есть доля снисходитель-
ности, даже презрения ко мне, но это меня не
волнует, надоели телячьи восторги. Женечка,
я рад, что познакомился с твоими друзьями и
когда-нибудь напишу песню «Друзья белой ла-
сточки». К примеру, летчик любит девушку с
белыми волосами и, летая среди белых обла-
ков, поет о ней. Однажды ему сообщают, что
60
девушка с белыми волосами любит другого, и
это разбивает его стальное сердце. Рано утром
сн вылетает в небо, прощается с солнцем, бро-
:ает свой самолет на скалу и разбивается на-
смерть.
— Как пошло! — сказала Женька,
не обернувшись. Она смотрела в окно.
— Верно, Женечка, — заликовал Гл—л —
II если судить строго, самые прекрасные —а-
рые романсы-классика немножко fe--.—-—-л,
немножко пошлы. Но живут годы н годы н не-
изменно трогают сокровенные ста., ны сердца
человеческого! Был в нашем гор? де тан е й слу-
чай: шофер поссорился с всзлзоблек^се. в от-
чаянье сел за руль, въехал на мест и. разо-
гнав самосвал, пробил парапет н бросился
в пучину реки. Не я это выдумал. я лишь на-
писал песню.
И опять переборы гитары, пхтеденно пере-
ходящие в громовые аккерды. спять чудом ме-
няющийся Сашин голос н слова припева о том,
что, полюбив, мы на углом челне отправляемся
за счастьем в океан, а находим смерть. И сно-
ва чудо: простенькая любовная история, а на
глаза навертывается непрошеная слеза!..
Посреди песни подошла и стала за спиной
певца барменша. Заметив «Симочку», Саша
вопросительно поднял брсны Она кивнула.
Увенчав песню поян-.-чу-—ым громовым ак-
кордом, Саша положил руну на струны.
Он встал, улыбнулся.
— Рад был познакомиться. Но нам пора,
мы уходим. Простите, вашу даму увожу. Нам
накрыли в банкетном зале. Пойдем, ласточка
моя.
И «ласточка», очнувшись от забытья, под-
нялась. И пошла, забыв на столе изжеванный
цветок. Не оглядываясь, она шла через зал,
опустив голову, беззащитная, беленькая, с за-
вязанными лентой волосами. Сурен запоздало
вскочил, но Артем взял его за локоть. Они пе-
реглянулись. И правда, хорошее лицо у Ар-
тема. Спокойное. Умное. Рядом с таким
человеком даже потерпеть поражение
не стыдно.
— Значит, мы оба опоздали, — сказал Ар-
тем. Улыбка у него была с еле заметной гор-
чинкой.
Опоздали? Все верно: он приезжал к Жень-
ке. Странный человек, этот летчик: давно обо
всем догадался и ничем, ни единым словом
не обнаружил этого.
—- Похоже, вы правы, — согласился Су-
рен. — Но убей меня бог, если я что-то пони-
маю! Я знаю Женьку пятнадцать лет, гордости
ей не занимать — и вдруг — «ласточка моя»!
Вы догадались, конечно, я люблю Женьку, рев-
ность к вам, Артем, не оскорбила бы меня.
Было бы горько, но эта ревность не унизила
бы меня... Но этот аккуратненький «хиппи»
в провинциальной интерпретации! «Я — ник-
4*
то!» Смешная жалкая дешевка, и Женька этого
не видит!
— Может, она видит что-то другое?
— Ничего сколько-нибудь стоящего'в этой
публике нет, Артем. Я нагляделся на нее
в Москве: эгоизм и непомерный аппетит на
сладкое. Балованные кривляки, пустота в хрус-
тящей пестрой упаковке!
— Поет он хорошо, — вздохнул Артем. —
И голос есть и талант.
— Поет с талантом за ресторанным- сто-
лом, а на работе халтурит. Это паразиты, об-
щественный балласт. И горько, что такие пе-
вуны развелись всюду, наползли даже в науку.
Но общество содержит их и, как видите, до-
вольно щедро.
— Люди не Морковь на грядке: что рож-
дается, то и живет. Другое дело — почему
рождается. Слышали, как старушки хлопали
ему? А мне жаль его: пропоет голос где по-
пало, как попало.
— А Женьку вам не жалко, Артем?
— Извините, мне пора, будем рассчиты-
ваться. Я завтра улетаю, надо встать по-
раньше.
— Куда вы летите, Артем?
— Сам не Знаю. В Москву. Или в Таш-
кент. Решу в аэропорту. Куда достану билет,
туда и полечу.
— Наверное, так и надо путешество-
вать, — сказал Сурен. — Мне тоже захотелось
отбыть из этого города. Хотя бы на недельку.
С радостью полетел бы с вами. Ну, прощаль-
ный посошок?
Выпили, поглядели друг другу в глаза и
поняли: оба ждут чего-то. Вдруг стеклянные
створки дверей распахнулись, вошла Женька.
Она была одна. Прошла через весь зал, села
на свое место.
Сидела прямая, с полыхающими щеками, и
было неизвестно, заплачет она сейчас или рас-
смеется.
— Вы можете меня презирать, я заслу-
жила это, потому что сделала вас участниками
глупенькой мелодрамы с публичным мордоби-
тием.
— С чем, Женя?
— С пощечинами. В присутствии «конюш-
ни» я ударила его. Дважды. И было это гад-
ко, гадко, пошло, противно...
— Зачем же ты трудилась?
— Понадобилось кое-какие счеты свести.
Я и вас привела сюда из желания отомстить
ему, позлить его. Мелко? Пошло? Как видите!
Теперь вы Понимаете, какая я злая, дрянная
бабенка. Мне стыдно, но прощения я не про-
шу. Не' умею извиняться, и думайте обо мне
что угодно, я все заслужила...
Все промолчали, Артем крутил в огромных
своих ладонях бокал.
51
— Не надо, Женя, никаких извинений, —
сказал он. — Мы не дети. Лучше выпьем. На-
лейте по маленькой, Сурен. У нас в таких слу-
чаях говорят так: будет солнце, будут новые
рейсы... За солнце!..
— Спасибо, Артем, хорошие слова. Веч-
ные. Вам «принца»? А я уж коньячку.
За солнце!
Едва он допил свою рюмку, вошедшая в
ресторан вахтерша тронула его за плечо:
.— Вы Никитин? Вас к телефону. Срочно.
16
Никитин полулежал в мягком кресле, не-
знакомая женщина в черном, стоя рядом, смот-
рела на часы. Комната была цилиндрическая, с
круглыми окнами, похожими на иллюминаторы.
Удивляло Никитина, что на голове у него был
шлем с ларингофоном. Как на космонавте.
— Извините, — робея под холодным взгля-
дом женщины, сказал Никитин. — Где мы на-
ходимся?
— Вы что, не понимаете? — спросила жен-
щина. — Через час пятьдесят восемь минут
улетаем. — Она опять взглянула на свои часы
со светящимися стрелками. — Прощайтесь
с близкими.
«Благодарю покорно. Прощайтесь! — поду-
мал Никитин. — Во-первых, я лежу, а во-вто-
рых, теснотища, кого куда посадишь?»
— С кем в первую очередь хотите прос-
титься? — настаивала женщина. — Решайте,
не тяните.
Сказать он не успел, лишь вспомнил о сыне
и тотчас увидел Сурена. Они идут знакомой
улицей, по мостовой звенят ручьи, на голых
еще деревьях заливаются скворцы. От радости,
что они идут вместе с сыном, что Сурен вер-
нулся и больше не уедет в Москву, Никитину
хочется проказничать, шалить, говорить де-
вушкам комплименты. Весна...
— Прощайтесь, — напоминает черная жен-
щина.
«Вот навязалась!» — сердится Никитин и
пугается, вспомнив, что она слышит мысли.
— Прощай, сынок! — говорит Никитин. —
Я улетаю.
Но сын не останавливается, идет, как шел,
даже не обернувшись.
— Я улетаю, сынок, — повторяет Ники-
тин. — Теперь тебе придется самому готовить
завтрак. Обязательно утром съешь что-нибудь
горячее: кофе, глазунью...
Но Сурен по-прежнему молчит, будто не
слышит. «Надо сказать какие-то важные, са-
мые нужные слова», — думает Никитин.
— Купи себе зимнее пальто. А лучше в
ателье сшей. На вате. С каракулевым ворот-
ником.
52
«Пустяки какие-то в голову лезут... И чего
он молчит? — терзается Никитин. — Обиделся,
что улетаю? Но я же, наверное, не насовсем...»
Никогда они не прощались с сыном так хо-
лодно. Расставались, шутили, пропускали в бу-
фете по рюмочке коньяку.
— Ну, будь здоров, — говорит он сыну. —
Не забывай о зарядке. И велосипед не бросай:
свежий воздух — велико^ дело...
«Не то я говорю, — мается Никитин, —
совсем не то. Надо бы сказать: «Спасибо, сын,
что стал родным, что доверился. За тепло
сердца спасибо».
— Ну, бывай, — говорит он и протягивает
РУКУ.
Но сын не замечает его, и рука тяжело па-
дает, словно чугунная, стукнувшись о ручку
кресла...
И опять круглая комната, за иллюминато-
рами что-то сверкает, искрится. Никитин до-
гадывается: снаружи работает электросварка,
какую-то перед отлетом приваривают деталь.
— С женой будете прощаться? — спраши-
вает строгая дама, надев синие сталеварские
очки, прикрываясь ими от вспышек электро-
сварки. «Где же я все-таки нахожусь? — ло-
мает голову Никитин. — Похоже на космиче-
ский корабль. Я лечу в космос? С моим-то
сердцем?»
Но расспрашивать черную женщину Ники-
тин не хочет и говорит, что с женой прощать-
ся не будет, а вот если можно...
— Конечно, можно. Сегодня вам все
можно.
На берегу реки большие березы, на траве
солнечные пятна. Березы старые, над головой
густой зеленый шум. Никитин рубит дрова,
Варвара Анатольевна в легком халатике, жму-
рясь от дыма, что-то делает у костра, изредка
откидывая с лица светлую прядь. Они вдвоем
на берегу речки, им выпало «дежурить по
кухне». Где-то в березах тренькает, не смол-
кая, зорянка, а внизу сонно позванивает река.
Ничего больше не надо Никитину: молчать
и слушать, как плывет над речкой, над лугом
тихий этот летний день. И смотреть, как Вар-
вара Анатольевна мешает в котелке, как она
вдруг задумывается о чем-то, уронив обнажен-
ные руки на колени. Никитин прекращает ру-
бить, чтобы не спугнуть этой задумчивости с
любимого лица. Он хочет запомнить все: лопо-
тание речки в тальнике, сверкание воды на пе-
рекате, и хочет запомнить теплый, радостный
цвет кожи на обнаженных руках Варвары Ана-
тольевны.
Нет, это не сон, не выдумка, все это было
восемь лет назад и сейчас минута за минутой
повторяется. Никитин беспокоится лишь об од-
ном, что не досмотрит все до конца. У него ос-
таются до отлета считанные минуты. Что-то
упало в котелок: уголь или комар, и Варвара
Анатольевна выбрасывает ложкой. Вот она
сбегает к речке, заходит с бидоном в воду, на-
гибается. Обнажаются девически целомудрен-
ные ямочки подколенок, она придерживает,
чтобы не замочить полы халатика...	*
Никитин слышит даже, как из низинки до-
носит горьковатым запахом лютиков и лягу-
шатника, и сейчас, сидя в цилиндрической ком-
нате, безмерно счастлив, как был счастлив в
тот день на речке. Сейчас Никитин верит, что
Варвара Анатольевна любит его, она любила
его всю жизнь и Первого мая сказала правду...
— У вас остается час с четвертью, — ме-
таллическим голосом торопит его черная жен-
щина. — Прощайтесь.
— Я улетаю, Варя, — говорит Никитин. —
Спасибо, что ты была в моей жизни. За тот
день на берегу Коёна спасибо. Извини, я боль-
ше не могу поздравить тебя с днем рождения.
Но цветы у тебя, как всегда, будут. ,И «Сапе-
рави». Прощай!
Странно, вместо того, чтобы ответить что-
нибудь, Варвара Анатольевна встает и уходит.
Она идет, не оглядываясь. Никитин глядит ей
вслед, озадаченный, огорченный...
Не так уж много ему было надо: услышать
«до свидания», увидеть ее улыбку, взгляд чуд-
ных голубых глаз...
За дверями слышатся голоса, мужской и
женский. Мужской незнакомый, а женский
вроде бы Маргариты Назаровны.  Или этой са-
мой... черной. По спине Никитина пробегает
дрожь: противная дамочка. Он хочет позвать
Маргариту Назаровну, попросить ее передать
сыну, чтобы каждое Первое мая Сурен отправ-
лял Димовым букет роз и бутылку «Сапе-
рави»...
— Все будет передано, — тем же металли-
ческим голосом говорит черная женщина. —
Можете не беспокоиться.
— Чертова баба! — сердится Никитин. —
Ни на минутку от нее не отобьешься.
...Он сидит за своим рабочим столом, ли-
стает «бортовой журнал», щелкает на счетах.
Подбив итоги, ликует: брак на обжиге умень-
шился на полпроцента! Полпроцента — тысяча
двести раковин сверх плана! А сие означает со-
лидное прибавление к валу, премии рабочим,
премии ИТР и ему, Никитину И. Т. лично! По
привычке Никитин решает поделиться радо-
стью с верным своим «боцманом», нажимает
кнопку, вызывая Маргариту Назаровну. Дверь
тотчас открывается сама по себе. Но вместо
Маргариты Назаровны в сопровождении чер-
ной женщины входит... Димов. Что Димову
надо в его рабочем кабинете? Черная женщина
открывает папку и начинает читать выписку из
приказа, сообщающую, что на заводе работала
комиссия по проверке деятельности дирекции.
Глава комиссии — Димов Павел Сергеевич —
и уполномочен довести до сведение директора
завода подписанный акт. Никитин и рта не ус-
певает открыть, чтобы выразить удивление: что
за нелепость? При чем тут Димов? Но Павел,
сурово откашлявшись, листает объемистую
папку. Он в сером костюме, в золотых очках,
которые неизменно надевает, когда выступает
по телевидению.
— В связи с тем, что ты улетаешь, — на-
чинает Павел,— мне поручено разобраться в
состоянии дел на заводе и оценить твое соот-
ветствие занимаемой должности как директора.
А также проанализировать взгляды админист-
рации на искусство, кино и литературу. Дол-
жен поставить тебя в известность, что моя док-
ладная ляжет в основу характеристики, кото-
рая будет подшита к личному делу, отправляе-
мому вместе с тобой.
— Извини, Павел, — перебивает его Ники-
тин, — но кто назначил тебя возглавлять ко-
миссию? Твоя сфера — вопросы морали, и в
керамическом производстве ты все равно, что
баран в Библии. И почему, скажи, пожалуйста,
ты будешь составлять мою характеристику?
Но Павел пропускает мимо ушей вопросы
Никитина. Он их не слышит. Расхаживая по
кабинету, Димов диктует, а черная женщина
садится за машинку и со страшной скоростью
начинает стучать по клавишам. Нанизывая
фразу на фразу, Павел препарирует Никити-
на, как опытный хирург. От его «анализа» мо-
роз по коже подирает, а женщина в черном
безостановочно трещит на машинке, аж портье-
ры колышутся. Куда там Маргарите Назаровне
до этой затянутой во все черное пишдамы! На
ней все черное, даже чулки, белый только кон-
чик носового платка в кармашке.
— ...В конце Великой Отечественной вой-
ны, — диктует Димов, — командуя артиллерий-
ским полком, вышеупомянутый Никитин дове-
рился ошибочным данным разведки и открыл
огонь по позициям нашей пехоты. За что и был
передан военно-полевому суду...
— Что ты несешь, черт побери?— вскипел
Никитин.— Это же ты рубанул из «катюш»
по нашей пехоте, а не я. Ты, а не я чуть не уго-
дил под трибунал, да вывернулся! Перестань
сейчас же диктовать, а вы, мадам, не печатай-
те ерунды!
Черта два — не печатайте! Машинка треща-
ла, гремела, как скорострельный немецкий пу-
лемет, и на протесты Никитина оба — Димов
и машинистка — не обратили ни малейшего
внимания. Расхаживая по кабинету, Димов
«комментировал» биографию Никитина, выво-
рачивая все наизнанку:
— Шестнадцать лет Никитин И. Т. воз-
главлял данный завод керамических изделий.
С помощью вышестоящих организаций, благо-
даря самоотверженному труду и сознательно-
сти рабочих, коллектив выполнял и даже пере-
выполнял план, за что директор был награж-
53
ден орденом. Но нельзя не отметить слабую
теоретическую подготовку руководителя пред-
приятия, приведшую к наличию брака в литей-
ном цехе. Недостаток технической эрудиции
Никитина И. Т., его слабая компетентность в
некоторых вопросах оказались причиной сры-
вов в производственном процессе, причиной на-
рушений, граничащих с бесхозяйственностью...
— Сукин ты сын, Павел,— сказал Ники-
тин, вытирая пот со лба. Но ругательство не
было услышано, а машинистка в черном, за-
канчивая фразу, всякий раз с жуткой утверди-
тельностью припечатывала в конце точку, по-
дирижерски откидывая вверх руку.
— ...Касаясь личных качеств Никити-
на И. Т., нельзя не отметить факта, что он не
читал таких широко известных произведений,
как «Овод» Л. Войнич, «Хижина дяди Тома»
Б. Стоу, «Сестра Керри» Т. Драйзера. (И
правда, не читал. Но откуда знает об этом Ди-
мов?) В результате кругозор данного товарища
оставляет желать лучшего. Красноречиво под-
тверждается это известным фактом, что супру-
га Никитина, будучи не в силах жить в атмос-
фере невысоких культурно-эстетических запро-
сов, покинула семью...
Никитин помалу-помаленьку дотянулся ру-
кой до фарфорового пенька-пепельницы, подар-
ка Устина Зарецкого, схватил его и швырнул
в Димова. Никитин хорошо видел, что попал,
но.... пепельница пролетела сквозь Димова, не
причинив ему никакого вреда. Ударившись о
стену, пепельница разлетелась вдребезги, после
чего, совсем обессиленный, Никитин смирился
и уже безропотно слушал все, что говорил Ди-
мов.
А он, рубя рукой, как топором, начал дик-
товать пункты заключения:
— Комиссия установила: первое — озна-
ченный Никитин И. Т. соответствовал занимае-
мой должности директора завода лишь в огра-
ниченном масштабе. Второе. В связи с отлетом
Никитина И. Т. на работу в соседнюю галак-
тику считать возможным не принимать к нему
административных мер за допущенные ошибки.
Оставить оргвыводы в компетенции керамиче-
ского треста планеты Рукавичка. Третье. Ва-
кантную должность на планете Рукавичка, свя-
занную с ответственностью, Никитин И. Т. за-
нимать может, но после длительного испыта-
тельного стажа, всесторонней проверки и про-
фессиональной переподготовки. Председатель
комиссии Димов Павел Сергеевич.
— Эх, Паша, Паша,— сказал Никитин. —
Ни стыда у тебя, ни совести. В ограниченном
масштабе! После войны я шестнадцать лет ру-
ковожу людьми, завод построил, выдал сто со-
рок миллионов изделий, а ты? Ты же не вспо-
тел ни разу. Ага, на теннисной площадке по-
тел! Граммофон ты, Павел. И характеристика
твоя — вранье, никто ей не поверит. За всю
54
жизнь не то что горшка, ложки деревянной не
вырезал. — Никитин задохнулся от злости: ни-
кто его еще так несправедливо не обижал. Го-
воря, он испепелял Павла взглядом, на что Ди-
мов абсолютно никак не реагировал. Похоже,
и он не слышал Никитина. Странно, все его
не слышали, но Варя и Сурен молчали, когда
он к ним обращался, а Димов сам говорит, гово-
рит... Озлившись окончательно, Никитин бро-
сил, как ему кажется, страшное обвинение Ди-
мову: — Зато тебя никуда не посылают и не
пошлют. А меня, как видишь, посылают!..
И опять они с черной женщиной вдвоем в
цилиндрической комнате. Он в кресле, все в
том же шлеме с ларингофоном, но в иллюми-
наторах не пляшут уже огни электросварки.
Нужную деталь, значит, приварили.
— Простите, я надолго командируюсь? —
спрашивает Никитин.
— Навсегда.
«Навсегда? Какая же это, черт возьми, ко-
мандировка?» — не понимает Никитин, но
уточнять не решается. Черная женщина листа-
ет блокнотик с записями, беззвучно шевелит
крашенными блеклой помадой губами.
— А вы кто? — спрашивает Никитин.
— Странный вопрос! Вы не знаете?
Никитин догадывается: это смерть, но ведь
смерть должна быть костлявой, страшной, а у
этой и фигура стройная, и лицо вовсе не безоб-
разное. Только сухое, йепреклонное, и взгляд
ледяной, неумолимый.
— Я хочу знать, сколько осталось до от-
лета. Мне надо бы на заводе побывать.
— Нечего там делать, — отказывает жен-
щина. — Да и времени мало: тридцать две ми-
нуты осталось. (Целых полчаса мерзавец Ди-
мов отнял, огорчается Никитин.) Можете еще
с кем-нибудь проститься.
— Пригласите, пожалуйста, сына.
— Второй раз прощаться не положено. Вы
не маленький.
Значит, все земные дела окончены? Как же
так?! Но на заводе не пущен второй конвейер.
А муфельные печи для художественного литья?
Кто их будет выбивать, монтировать? Пушкин?
Не дотянута железнодорожная ветка к карье-
ру... Нет, несправедливо это, братцы, нехоро-
шо, ей-богу, на полуслове перебивать человека.
— Куда, если не секрет, я лечу?
— У вас склероз. Товарищ Димов ясне
сообщил вам: на планету Рукавичка.
— Рукавичка? Ни разу не слышал. Что я
там буду делать?
— Вы командируетесь на должность глав-
ного специалиста фарфорово-фаянсового произ-
водства. И номенклатура та же: унитазы, рако-
вины, чайные сервизы.
— Чайных ' сервизов я не делал, — запро-
тестовал Никитин. — Кроме того, Димов дао
мне плохую характеристику.
•— Вас оформят врио. А для начала закон-
щте двухгодичные курсы повышения.
— А нельзя ли здесь, дома, кончить кур-
:ы? На Земле? Хотя бы годичные? Я «Хижину
дяди Тома» почитаю.
Но женщина лишь холодно кривит губы, и
Никитин понимаем: ее не проведешь.
— А как там... на той планете насчет као-
лина? — спрашивает он.
— Вся планета Рукавичка — чистейший
каолин Днепропетровский. И глазури хватает.
И речки текут чистой глазурью.
Никитин хочет спросить, какого цвета небо
на планете Рукавичка и есть ли там облака. И
падает ли дождь. И бывает ли радуга. И шу-
мят ли на ветру березы. Но женщина сунула
уже свой блокнот в карман, иронически мол-
чит, зная все вопросы Никитина наперед. Тогда
он приподнимается в кресле, сухо спрашивает:
— Сколько у меня еще остается? Восем-
надцать минут? Очень хорошо! Достаньте-ка
свой блокнот, мадам. Буду диктовать, записы-
вайте. «Тихонову: срочно! С бесплатными обе-
дами решить не позднее июля. Шкуру спущу,
не развернешься. Главному инженеру: коман-
дировать за оборудованием муфельной печи
толкового техника и двух слесарей, пусть при-
мут все до болтика. Печь монтировать собст-
венными силами». Успеваете, мадам? «Замести-
телю Кушнеренко А. Т. Не принимать ветку,
пока строители не подобьют щебеночное ложе».
Повторяю: щебеночное, каменное, значит. И
последнее. «Секретарю Маргарите Назаровне
Мухиной. Вывесить приказ: «С сего числа на-
хожусь в длительной командировке на планете
соседней галактики Рукавичка. Подпись: Ники-
тин И. Т.». Все. Отправить с курьером немед-
ленно. Ну, что ж, я готов, мадам. Лететь так
лететь. Отдавайте команду...
17
Аккордеон Артем оставил у тетки и в аэро-
порт поехал с одним баулом: ножик, электро-
бритва, пара носков, полотенце. Тетка, прово-
див его, всплакнула. Ее мучили нехорошие
предчувствия.
До отправления московского самолета оста-
валось меньше двух часов, а Лазарев, шатаясь
по холлам аэровокзала, все еще думал, нужна
ли она ему, Москва. Может, полететь в Таш-
кент? Или в Баку? А то в Байрам-Али ради
красивого названия?
Что-то странное творилось нынче с Арте-
мом: никуда ему больше ехать не хотелось.
Три года он ждал встречи с материком, а мате-
рик, оказывается, не ждал его. Не махнуть ли,
подумалось, домой, на Сахалин? Вроде ничего
больше на материке ему уже не надо: Потай-
нушку поглядел, у Кости побывал, поел тети-
ных пельменей. И Женьку нашел... Все :-'е-
щанное материк выполнил и теперь как бы на-
мекал: пора и честь знать.
Вновь и вновь мысленно переживал Артем
вчерашний вечер. Да, все-таки щедр был к не-
му, Лазареву, материк, не пожалуешься, и та-
ким вот цветастым вечером попотчевал.
Очень понравился ему Сурен своей откры-
тостью, простотой. Наверное, они подружились
бы, но вчера его вызвали из ресторана к забо-
левшему отцу, он сразу уехал, а они с Жень-
кой, проводив его, пошли домой пешком.
Шли через лес, над городом все еще тлела
июньская поздняя заря. Держась за руку Ар-
тема, Женька шагала рядом. . Потом они стоя-
ли под окнами ее дома. Как три года назад.
Они молчали, прислушивались к шелесту моло-
дых березок Артемова сада.
— Ты меня больше не любишь, Артем? —
спросила Женька. — Если бы ты знал, как мне
будет одиноко!
Снизу верх Женька смотрела ему в глаза,
ждала. Да, Артем любил эту девушку, с кото-
рой прожил, не видя ее, три самых счастливых
года.
И ему было сейчас одиноко в толпе аэро-
вокзала, как не бывало одиноко даже в засне-
женной, замороженной тундре. И почему-то
уже пугало многолюдье Москвы, где он ока-
жется через пять часов. Не в Москву ему хоте-
лось, а пожить бы в тихом приморском посел-
ке, где нет толпы, где тебя никто не знает. Или
вдруг оказаться на пустынном сахалинском
мысочке и слушать плеск прибоя в скалах.
Пожалуй, только Сахалину Лазарев и ну-
жен; кто-кто, а начальник порта Кузьмич об-
радовался бы ему несказанно: лето, работы
много, летать некому.
У дверей сидел усатый человек с двумя из-
нывающими от жары лайками. По тому, как
он сворачивал и курил махорку, по сапогам-
ботфортам Артем признал своего брата-северя-
нина. Подошел, разговорились. Усатый северя-
нин был почти земляк: охотник-промысловик с
Камчатки. Купил по случаю двух хороших со-
бачек, возвращается домой, не дожив на мате-
рике отпуска.
Такое с северянами бывает. Ждешь не дож-
дешься, когда покинешь постылый Север, во
сне видишь людные теплые края, мечтаешь по-
жить в городах весело, пестро, но вот отпуск
твой еще на середке, а тебе грезятся уже род-
ные сопочки, сиреневые разливы цветущего ба-
гульника, даже о проклятии края земли —
дождях-туманах затоскуется...
Вызвали на посадку очередной рейс, и ря-
дом с военным моряком Артем увидел высо-
кую девушку с белыми волосами. Она что-то
65
сказала своему спутнику, улыбнулась. Три года
назад Лазарев улетал с этого же аэровокзала,
но тогда он увозил с собой пахучий Женькин
шепот, тепло того воскресенья...
Пассажиры ушли на посадку, и на какое-
то время зал опустел. Следующий рейс был
московский, на который Лазарев купил билет.
Попал бы билет в другое место, Артем полетел
бы в другую сторону. Он совсем не знал, что
будет делать в Москве, где остановится. Ни
знакомых в столице, ни близких у него не бы-
ло, никто его не ждал.
В душе он даже завидовал усатому северя-
нину, который терпеливо ожидал свой рейс и
скоро отправится домой. Да Артем и соскучил-
ся по горьковатому, с запахом морской капу-
сты сахалинскому ветру, по снежным папахам
сопок.
Лазарев увидел девушку со светлыми воло-
сами, торопливо пробежавшую через стеклян-
ный тамбур. Посреди зала сща остановилась,
растерянно оглядываясь по сторонам. Женька!
Артем узнавал и не узнавал ее, не веря своим
глазам. Женька была в светлом костюме, на
шее красный газовый шарфик. Кого-то разы-
скивает, встречает или провожает. Надо бы
уйти, спрятаться, чтобы избежать новой боли,
но Артем словно окаменел, завороженно ловя
каждое Женькино движение, убеждаясь, что
вот сейчас, растерянная, испуганная, она доро-
же для него всех женщин мира.
Женька глянула в его сторону, Артем уви-
дел — глаза ее вспыхнули радостью. Она
стремглав бросилась к нему, шарфик заплес-
кался за спиной.
Долго, долго будет помнить Артем это мгно-
венье, когда Женька бежала к нему сквозь
толпу.
— Ох, как я боялась, что не застану те-
бя! — со слезами в голосе говорила она. — Ты,
правда, не улетел еще? Господи, как я рада!
Женька запыхалась, говорила бессвязно. В
ее больших глазах сверкали радостные сле-
зинки.
— Твой самолет скоро? Проснулась, вспом-
нила, что ты уехал, и заплакала. Кинулась на
улицу, остановила такси...
Она взяла его руку, прижала к своей щеке.
И это Артем надолго запомнит — прикоснове-
ние прохладной руки Женьки.
— Мне плохо, Артем, очень плохо. Я пос-
сорилась с матерью, со всем светом поссори-
лась. С собой поссорилась. Не уезжай, Артем.
Или возьми меня с собой, я поеду с тобой хоть
куда. Только сразу, не раздумывая, не соби-
раясь...
Лазарев глянул на вокзальные часы. Скоро
объявят посадку на его рейс. Женька ждала,
глядя ему в глаза. Артем знал: все, что она го-
ворила сейчас, — правда, но правда именно
этой минуты, этого мгновенья. Но минуты про-
ходят...
— Я понимаю, тебе мало моего уважения,
даже моего поклонения мало. Ты из тех людей,
которым надо все или ничего. Я все еще люб-
лю того подлеца, люблю и презираю одновре-
менно. Такое бывает, оказывается. Это, навер-
ное, болезнь, и я обязательно переболею, изле-
чусь от нее. Я обещаю тебе, Артем. Когда ты
вернешься из Москвы, у меня все пройдет. Ты
мне веришь? Возвращайся скорее, и как толь-
ко приедешь, — брось в наш почтовый ящик
записку. Я прибегу хоть ночью...
И эту минуту Артем будет помнить, лелеять
с болью и радостью долгие годы. Он верил
Женьке, был в эти минуты счастлив, но, навер-
ное, в Москве завербуется на Камчатку и, воз-
вращаясь на Восток, пролетит транзитом над
этим городом.
— Ты молчишь, а я уже начинаю скучать
по тебе, — говорила Женька. — А может быть,
я люблю только тебя и никого другого? Может
быть, другое я только выдумала?
Объявили посадку. В глазах у Женьки стоя-
ли слезы.
— До свиданья, счастливчик Лазарев, —
говорила Женька. — Ведь так тебя звали на
Севере? Я буду тебя ждать. Ты веришь мне?
Ты слышишь меня, счастливчик Лазарев?
ВЛ/1ЕНТИН Распутин
ВАСИЛИЙ И ВЙСИ/1ИСЛ
Повесть
Василиса просыпается рано. Летом ее будят
петухи, зимой она петухам не доверяет: из-за
холода они могут проспать, а ей просыпать
нельзя. Некоторое время она еще лежит в кро-
вати и думает, что сегодня ей надо сделать то-
то, то-то и то-то — она как бы прикидывает
день на вес, тяжелым он будет или нет. После
этого Василиса вздыхает и опускает с деревян-
ной кровати на крашеный пол ноги — кровать
вслед за ней тоже вздыхает, н они обе успокаи-
ваются. Василиса одевается и смотрит на стену
напротив, она думает, что, слава богу, на-
конец-то вывела всех тараканов, ни одного не
видать.
Это полусонное-полубодрствующее состоя-
ние длится у нее недолго. Она не замечает его,
для нее это всего один шаг от сна к работе,
один-единственный шаг. Одевшись, Василиса
срывается и начинает бегать. Она затапливает
русскую печь, лезет в подполье за картошкой,
бежит в амбар за мукой, ставит в печь разные
чугунки, готовит пойло для теленка, дает корм
корове, свинье, курам, доит корову, процежи-
вает сквозь марлю молоко и разливает его по
всевозможным банкам и склянкам — она дела-
ет тысячу дел и ставит самовар.
Она любит ставить самовар. Первая волна
работы схлынула, рань прошла, и теперь Васи-
лиса по привычке испытывает жажду. День у
нее разделяется не на часы, а на самовары:
первый самовар, второй, третий... На старости
лет чаепитие заменяет ей чуть ли не все удо-
вольствия.
Она еще бегает, возится с чугунками, а са-
ма все время посматривает на самовар: вот он
уже посапывает, вот начинает пыхтеть, а вот
забормотал, заклокотал. Василиса переносит
самовар на стол, садится к нему поближе и
вздыхает. Она всегда вздыхает, вздохи у нее
имеют множество оттенков — от радости и
удивления до боли и страданий.
Василий поднимается не рано: рано ему
подниматься незачем. Единственное, как в ба-
не, маленькое окошечко в его амбаре на ночь
занавешено: Василий не любит лунный свет,
ему кажется, что от луны несет холодом. Кро-
© Издательство «Современник», 1975 г.
вать стоит изголовьем к окошку, по другую его
сторону стоит столик. У дверей на гвоздях раз-
вешаны охотничьи и рыболовные снасти, по-
верх них полушубки и телогрейки. Просыпаясь,
Василий сдергивает с окна занавеску, жмурит-
ся от врывающегося света, а привыкнув к не-
му, заглядывает в окно: как там со снегом, с
дождем, с солнцем? Он одевается молча, совсем
молча — не пыхтит, не кряхтит, не стонет.
Когда Василий входит в избу, Василиса не
оборачивается. Он садится у другого края сто-
ла и ждет. Не говоря ни слова, Василиса нали-
вает ему стакан чаю и ставит на середине сто-
ла. Он придвигает стакан к себе и отпивает
первый обжигающий горло глоток, который
уходит внутрь твердым комом.
Василиса пьет чай вприкуску с сахаром-ра-
финадом. Василий пьет без сахара, он его не
любит. Он считает, что все надо потреблять в
чистом, первозданном виде: водку — так без
примесей, чай — таю неподслащенный. Он вы-
пивает свой чай и ставит стакан на середину
стола. Василиса берет стакан, наливает и опять
ставит на середину.
Они молчат. На кровати у стены, скрючив-
шись, спит Петр, последний сын Василия и Ва-
силисы. Его голые колени выглядывают из-под
одеяла — так всегда, и > зимой и летом.
Василиса вздыхает и наливает себе еще
стакан чаю. Василий ставит свой стакан на се-
редину стола, поднимается и уходит. Василиса
не оборачивается, когда он уходит.
— Эй, отик, — говорит она Петру, — вста-
вай, а то пролежни будут.
Петр с неудовольствием открывает глаза и
прячет колени под одеяло.
— Вставай, отик, — беззлобно повторяет
Василиса. — Не на Лену выехал. Пей чай да
отправляйся.
Таня, жена Петра, тоже просыпается, но ей
на работу не идти, она ждет маленького.
— Ты лежи, — говорит ей Василиса. — Те-
бе торопиться некуда. Отика поднимать надо.
Для нее все лентяи делятся на три катего-
рии: просто лентяй — или лентяй начинающий,
лодырь — лентяй с опытом и со стажем, и
отик — неисправимый лентяй. Третью катего-
рию в этом разделении Петр не заслужил, и
57
Василиса знает, что она несправедлива к нему,
но поворчать ей надо.
— Отик — он и есть отик, — бормочет она.
Она уже снова на кухне, что-то доваривает,
дожаривает. День еще только начался. Васили-
са вздыхает — весь день еще впереди.
* * *
Вот уже почти тридцать лет Василий жи-
вет в амбаре, среднем среди трех, стоящих од-
ной постройкой. Амбар маленький и чистый,
без сусеков, с ладно сделанным, как в избе,
полом и хорошо подогнанным потолком. Летом
раньше в нем спали ребята, но это было давно,
очень давно — еще когда Василий жил в избе.
На зиму он ставит к себе в амбар желез-
ную печку. Пять лет назад Петр провел к не-
му свет, но с тех пор ласточки почему-то пе-
рестали вить гнезда под дверью амбара и куда-
то переселились. В первое время Василий огор-
чался, он любил наблюдать за ними, но потом
привык и без них.
Только раз в день, когда молодые еще спят,
Василий заходит в дом, и Василиса наливает
ему стакан крепкого горячего чая. Она сидит
у одного края стола, он у другого. Они мол-
чат — ни разу они не сказали ни слова, будто
не видят друг друга, и только по стакану, ко-
торый ставится на середину стола, каждый из
них знает о присутствии другого. Они молчат, и
это не натянутое молчание, это даже вовсе не
молчание, а обычное физическое состояние без
слов, когда слов никто не ждет и они не нужны.
Обедает и ужинает Василий у себя в амба-
ре. У него есть кой-какая посудёнка, и он дав-
но уже сам научился готовить. Правда, его
стряпня бесхитростна — все больше каша да
макароны вперемешку с консервамц, но иногда,
если повезет на охоте, бывает й свеженина.
В такие дни на довольствие к нему переходит и
Петр — то и дело он бегает в избу за сковоро-
дой, за солью, еще за одной вилкой, еще за
одним стаканом — значит, с удачи взяли бу-
тылку.
— Если ты там загулеванишь, домой не при-
ходи! — кричит ему вслед Василиса. — Вот отик.
«Отик» она произносит нараспев, с удо-
вольствием.
У амбара вьются ребятишки: тут и Петрин
Васька, названный в честь деда, и все трое
Настиных. Настя, средняя дочь Василия и Ва-
силисы, живет в этом же доме, но в другой по-
ловине — дом разделен на две половины, и
меньшая досталась Насте. Через три дома жи-
вет и старшая дочь Анна, она замужем за учи-
телем.
Василий не скупой. От добычи он оставляет
себе немного, ему много и не надо. Самый
большой кусок он отдает Насте — ей приходит-
ся хуже других; трое ребятишек на шее, мужи-
58
ка нет. Петр отрубает для себя кусок сам и
сразу же, чтобы не мозолил глаза, уносит его
в свой амбар. Оставшееся мясо Василий делит
пополам и одну долю велит ребятишкам отне-
сти Анне. Ребятишки убегают всей гурьбой.
Тогда-то и появляется сковорода со свежени-
ной — еще шевелящейся от жара, с побрыз-
гивающим и потрескивающим салом, с поджа-
ренными до корки боками больших кусков. От-
крывают бутылку.
Без тайги Василий жить не может. Он знает
и любит ее так, будто сам ее сотворил, сам раз-
местил и наполнил всеми богатствами, какие
в ней есть. В сентябре он уходит за орехами и
бьет шишку до самого снега, затем сразу же
наступает пора промысла — Василий промыш-
ляет белку и соболя дважды, до Нового года и
после Нового; весной опять орехи: после снега
шишка-паданка валяется под ногами, в мае
можно брать черемшу, в июне грех не поло-
вить таежных красно-черных хариусов, в июле
поспевает ягода — и так каждый год.
К нему приходят мужики, допытываются:
— Как считаешь, Василий, будет нонче
орех или нет?
— Если кедровка не съест, то будет, — хит-
ро отвечает он.	,	,
— Оно понятно, — мнется мужик.
— Через неделю пойду на разведку, погля-
жу, — не вытерпев, говорит Василий. — Вот
тогда можно сказать. А сейчас, сам видишь, в
амбаре сижу, отсюда не видать.
Он нигде не работает, тайга его кормит и
одевает. Пушнины он сдает больше всех, ореха
в урожайные годы набивает по пять, по восемь
кулей. Еще с зимы ему идут письма от лесо-
устроителей из Литвы и от геологов из Москвы
и из области, чтобы он согласился на лето пой-
ти к ним проводником в экспедицию. Как пра-
вило, предпочтение он отдает литовским лесо-
устроителям: ему интересно наблюдать за людь-
ми из другого народа и запоминать их мудреные
слова. Поднимаясь после привала, он, не сдер-
живая довольной и хитрой улыбки, говорит
«айнам», и литовцы смеются и идут вслед за
ним. Лесоустроители нравятся Василию еще и
тем, что они специально учились, чтобы приве-
сти тайгу в порядок, и никогда не пустят в леса
пала, а геологи чувствуют себя в ней постояль-
цами и могут напакостить, повалить из-за де-
сятка шишек богатющий кедр или не притоп-
тать костер.
Уходя в тайгу, Василий запирает амбар на
замок, и Василиса, наблюдая за ним из окна,
ворчит:
— Как же, обворуют, сундуки там у него
добром набиты. Хошь бы штаны с больших
денег купил. Ходит с голой задницей, людей
смешит. Ни стыда, ни совести.
...Они сидят друг против друга — Василий
на кровати, Петр на низкой детской табурет-
те, сколоченной для него же лет двадцать пять
зазад, и Василий, еще не захмелев, жалуется
=а поясницу:
— Болеть, холера, стала. Согнешься. а
разгибаться нету ее.
— Пора бы ей болеть, —	Петр. —
Ты бы еще хотел, чтобы в шестьдесят гятъ лет
молодым бегать. И так здоровье — дай бег
каждому.
— Один нонче побаиваюсь	надо -о-
зарища искать. — Василий говорет это г-зчти с
ГОРДОСТЬЮ: ВОТ, МОЛ, ТОЛЬКО КОГДа rang; ~г/>й лея
товарищ.
Петр сосредоточенно тычет Ежхкоб в сково-
роду.
— Может, ты со мной пойдя-^*’ — спраши-
вает Василий, зная, что никуда тот не пойдет.
Петр вскидывает вверх свое курносое не-
бритое лицо:
— Так я бы пошел — да кто отпустит? Кол-
хоз не отпустит.
— Колхоз не отпустит, — соглашается Ва-
силий.
— Но.
Вопрос решен, и Василий снова наливает в
стаканы.
...К Василисе пришла подружка, семидеся-
тилетняя бабка Авдотья.
— Иду, дай, думаю, зайду, на Василису по-
гляжу! — кричит она на всю избу.
Василиса снимает фартук — она что-то сти-
рала и не достирала — подходит к Авдотье и
протягивает ей руку.
— Давай поручкуеися, старуха Авдотья.
У бабки Авдотьи рука слабая, как тряпка.
— Иду, дай, думаю, зайду, на Василису по-
гляжу! — снова кричит ова. — А тебе и при-
сясть некогды.
— А как присядешь? — с готовностью от-
кликается Василиса. — Весь день на ногах, то
одно, то другое...
— Ее и за тыщу лет не переработать! —
кричит бабка Авдотья. — Попомни, Василиса,
она все равно после нас останется. Хошь конем
вози, а останется.
— Останется, останется, — кивает Васили-
са, — Ее из одного дня в другой перетащишь,
а уж надо дальше тащить. Так и кочуешь, как
цыган с торбой.
.— И никуда не денешься!
I— А куда денешься?
— Нет, нет.
Они долго и согласно кивают друг другу
головами. Потом бабка Авдотья спрашивает:
— У тебя Петра-то где — на работе?
<— Как же, жди — на работе! — хмыкает
Василиса. — Евон, в амбаре заперлись, поли-
вают, поди, на чем свет стоит.
— Во-во-во! — обрадованно. кричит Авдо-
тья. — У меня с зятем такая же история. Один
зять трезвенный, а другой просыхать не хочет.
Василиса понимающе кивает.
— Ты-то туда не заходишь?— Бабка Авдо-
тья головой показывает в сторону амбара.
— Ты, стдруха, ума, ли че ли, реши-
лась, — обижается Василиса. — Да я с ним и
рядом не сяду. Ты сморозишь — хоть стой,
хоть падай.
— Хех-хе-хе, — смеется бабка Авдотья. —
Интерес меня взял, я и спросила. Думаю, может,
на старости лет сошлися, а я знать не знаю.
...Василий взбалтывает остатки водки и раз-
ливает. Петру неудобно сидеть на детской та-
буретке, и он пересаживается на кровать.
— Обидно мне, Петька, что ты тайгу не
уважаешь, — говорит Василий. — У нас вся ро-
дова была таежники, а я умру, и ружье прода-
вать надо.
— Я ее уважаю, — слабо возражает
Петр, — да кто из колхоза отпустит?
— Оно конечно.
— Никто не отпустит. Если бы я был не
тракторист, тогда другой разговор. А так —
это головой о стенку биться.
— Ружье не продавай, -* вдруг строго го-
ворит Василий.
— Вот еще — зачем мне его продавать?
— Не продавай. Мне жить немного оста-
лось, пускай память обо мне будет. Глядишь,
и зверя где встретишь. Ружье доброе.
— Хватит тебе. Сказал, не продам — зна-
чит, не продам.
Они умолкают. Последняя водка в стаканах
еще не выпита, она мелко дрожит, и сверху
при электрическом свете кажется, что она по-
дернулась тонкой пленкой.
— Петька, — говорит Василий, — давай
споем,
— Давай.
— Какую петь будем?
— Мне все равно, начинай.
Василий долго не начинает. Он берет ста-
кан и держит его в руках. Потом, склонившись
над самым столом, решается.
Расцветали яблони и груши.
Он поворачивается к Петру, и тот подхваты-
вает. Больше они не смотрят друг на друга.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой.
Василиса поднимает голову и прислушивает-
ся. Бабка Авдотья ушла. Василиса вздыхает,
но и самой ей непонятно, что в этом вздохе.
Случилось это года за два до войны. Тогда
Василий вдруг задурил: через день да каждый
день приходил домой пьяный, а как-то раз
попытался избить Василису. Он загнал ее на
русскую печку, где деваться ей было уже некуда,
59
и полез зслед за ней. В последнюю секунду под
руку Василисе попался ухват, она схватила его,
наставила рогами в приподнявшуюся шею Ва-
силия и изо всех сил саданула вперед. Васи-
лий упал, а она, не выпуская ухвата, спрыг-
нула и успела прижать его шею к полу. Он из-
вивался, вытянув шею, как петух на чурке пе-
ред тем, как ему отрубят голову, хрипел, мате-
рясь, но вырваться из-под ухвата не смог. Ва-
силиса выпустила его только тогда, когда он
пообещал не трогать ее.
Напившись, Василий вспоминал этот случай,
свирепел от сознания своего позора и набрасы-
вался на Василису с кулаками. Она усмиряла
его: с пьяным, с ним справиться было нетрудно.
Но как-то раз — Василиса в то время опять
была беременной — он схватил топор, лежав-
ший под лавкой, и замахнулся. Василиса до
смерти перепугалась, закричала не своим голо-
сом и выскочила из избы. В ту ночь у нее слу-
чился выкидыш. Вернувшись домой, она растол-
кала Василия и показала ему на порог:
— Выметайся!
Василий спросонья ничего не понимал. Она
повторила еще решительнее:
— Выметайся, тебе говорят!
Василиса сама вынесла одежонку Василия
на крыльцо, и он по деревянному тротуарчику,
настланному им незадолго перед этим, перета-
щил ее в амбар. Вечером он хотел было войти
в дом, но Василиса решительно стала в двери:
— Не пущу!
Они прожили вместе двадцать лет, и у них
было семеро детей. Два старших парня уже ра-
ботали, младшему, Петьке, пошел пятый год.
Когда грянула война, председатель сельсовета
послал нарочного по домам, чтобы все знали и
чтобы никто не собирался в тайгу. Василисина
семья как раз сидела за столом. Нарочный,
сопленосый мальчишка, которому война пред-
ставлялась игрой для ,взрослых, забарабанил в
окно и весело закричал:
— Э-э-эй! Война началась! Война!
Сразу же пришел Василий, и Василиса не
стала его выгонять, не до того было. Он сел на
лавку у двери, положил руки на колени и мол-
чал — видно, одному в амбаре молчать было
невмоготу.
Через три дня он опять пришел, уже со-
бранный, с мешком. Мешок он оставил у две-
рей, сам прошел на середину горницы. Все
встали, Василиса тоже. Василий, сморщив-
шись, потерянно махнул рукой и стал неловко
тыкаться лицом в ребячьи плечи. Потом он по-
дошел к Василисе и остановился перед ней. Ре-
бята смотрели на них и мучительно ждали.
— Василиса, — хрипло сказал Василий, —
не суди меня боле,— убьют, поди. Ты тут ре-
бят... того...
Василиса первая подала ему руку, Василий
пожал ее и, не договорив, ушел. Он аккуратно
60
прикрыл за собой ворота и зашагал к сельсо-
вету, где фронтовиков ждали подводы.
Потом подводы выезжали прямо со двора.
Василиса проводила на войну двоих старших
сыновей и дочь Анну. Каждый из них садился
в сани или в телегу еще во дворе, и Василиса
сама открывала ворота, прижимала фартук к
губам и, крестясь, смотрела, как из дворов од-
на за другой выезжают подводы и медленно
двигаются по улице за деревню, как поют пья-
ные мужики, как, хватаясь за них, голосят ба-
бы. Василиса не ходила за деревню, она стояла
у ворот, а потом закрывала за собой ворота,
словно запиралась от новой подводы.
Один из сыновей не вернулся совсем, а
другой вернулся, но сразу же уехал в город и
теперь живет там. Василий пришел позже всех.
Была уже осень, в деревне копали кар-
тошку. Василиса^только что принесла на себе
мешок и собралась высыпать картошку в под-
полье, когда прибежала Настя:
— Мама, отец приехал! Идет.
Василиса выпрямилась.
— Живой, выходит, остался, — рассуждая
сама с собой, неторопливо сказала она. —
А вот Сашку убили.
Не развязывая мешка, она сбросила его в
подполье и вздрогнула, когда он ударился о
твердое. Раздражаясь все больше и больше, Ва-
силиса ушла в горницу. Переодеваться она не
стала, ни к чему. Когда на крыльце послыша-
лись шаги, она готова была ругаться. Василиса
не могла понять, устала она или ее тошнит.
— Это я, Василиса, — сказал Василий от
порога, и она опять вздрогнула, потому что
давно не слышала его голоса. Она молчала, но
ее лицо, готовое к ответу, не выдерживало, и
она, подчиняясь этой готовности, произнесла:
— Сашку убили.
Василий кивнул.
Больше она ничего не сказала. Слава богу,
прибежали ребята, и ей можно было уйти
во двор и заняться своими делами. Потом при-
шли гости, мужики, тоже вернувшиеся с войны,
а Василиса сидела на кухне, пока не устала
сидеть. Тогда она зажгла лампу, полезла в под-
полье и стала перебирать картошку.
Мужики пели незнакомыми, приобретен-
ными где-то там, на войне, голосами, приобре-
тенными и в криках «ура», и в криках о помо-
щи, — Василисе казалось, что они собрались
только для того, чтобы до конца пропеть и про-
кричать в себе чужие голоса, вслед за кото-
рыми должны начаться их собственные.
Песни были пьяными, но сдержанными,
без залихватской удали, и мужики, выводя их
нестройными голосами, казалось, все время
оглядывались, не случилось ли что-нибудь по-
зади их; казалось, каждый из них приоста-
навливал себя, чтобы не забыться и не поте-
ряться. И громкий пьяный разговор тоже был
:держанным, он быстро прерывался песнями —
зсе это походило на тупую, беспокойную боль,
вспыхивающую то в одном, то в другом месте.
Василиса устала и вылезла из подполья,
делать ей больше ничего не хотелось. Она по-
звала Настю и сказала:
— Иди прибери отцу в амбаре.
— Мама! — голосом упрекнула Настя.
— Иди,— сказала Василиса. — Не тз:е
дело.
Почти сразу нее в кухню пришел Василий.
— Не хошь, стало быть, простить'’ — спро-
сил он, вставая прямо перед Василисой. —
Не хошь. А я, Василиса, тебе гостинец привез,
да все не знал, как поднести.
— Не будет нам житья вместе, — сказала
Василиса. — Я, Василий, один газ сделанная,
меня не переделать.
— Война всех переделала, — тихо возра-
зил Василий.
— Война, война... — повторила Васили-
са. — Война — она горе, а не указ. Она и так
из баб мужиков понаделала. Когда это теперь
новые бабы нарастут? Похоронить ее надо ско-
рей, войну твою.
Она вздохнула. Василий попытался ее об-
нять, но она отстранилась, н его руки лровали-
лись в воздухе.
— Незачем это, — сказала она, отходя. —
Я, Василий, спеклась, меня боле греть ни к чему.
Когда он ушел, она боялась, что ей захо-
чется плакать, но плакать совсем не хотелось,
и она осталась довольна. В ту ночь она уснула
быстро, и ее сон был спокойным, а утром, под-
нявшись, Василиса увидела, что на улице ле-
жит густой непроглядный туман — ей захоте-
лось снова лечь в постель и уснуть.
После войны Василий дома жил недолго,
он дождался лета и уехал на Лену, на золотые
прииски. Прощаясь, он давал понять, что вер-
нется не скоро, может быть, не вернется сов-
сем. Кто знает, разбогатеть он хотел или не-
вмоготу ему стало жить рядом с семьей, да
совсем отдельно от нее, как прокаженному. Пе-
ред отъездом Василий отдал Петьке все свои ор-
дена и медали, наказав беречь их пуще глаза,
постирал с вечера гимнастерку и пошел в дерев-
ню прощаться. В тот день он был разговорчи-
вый и веселый, обещал всем присылать деньги,
а наутро замолчал, будто уехал раньше срока.
На пароход Василия провожали Настя и
Анна, Петька где-то забегался и опоздал. Спус-
тили трап, Василий заволновался. Как-то рас-
сеянно он пожал руки дочерям и ушел, через
минуту они увидели его на палубе, но он уже
не смотрел на них. Пароход трижды прогудел
и отчалил, и Василий, уезжая, по-прежнему
стоял на палубе и, кажется, все так же никуда
не смотрел и ничего не видел.
Настя вышла замуж уже без него. Среди
всех своих сестер и братьев, которые были оди-
наково медлительными и рассудительными,
Настя выделялась порывистостью и удивитель-
ной энергией. «Скороспелка», — говорила
о ней Василиса. В двенадцать лет Настя была
доверенным лицом чуть ли не всех деревенских
влюбленных, они передавали ей друг для друга
записки, а двадцатилетние девки поверяли свои
тайны. В четырнадцать Настя пошла работать
на ферму, в семнадцать вышла замуж, через
год родила двойню. Она торопилась даже
тогда, когда незачем было торопиться, и ее
женское счастье, видно, не выдержало такой
спешки и лопнуло: через четыре года Настин
мужик погиб на лесозаготовках, оставив ей
трех маленьких ребятишек. После этого жизнь
пошла медленней.
Василий вернулся на другое же лето после
своего отъезда. Удачи он на приисках не добыл,
денег тоже, он приехал исхудавший и обовши-
вевший, в одной гимнастерке, которую Настя
потом долго парила и проглаживала. Неделю
Василий отсыпался в амбаре, никуда не вы-
ходя и ни с кем не разговаривая, потом снаря-
дился и ушел в тайгу.
Июль, вторая половина месяца. Лето пошло
•на убыль, но дни стоят душные и тяжелые.
Дороги безудержно пылят, и пыль, оседая на
крышах, делает дома незначительными, похо-
жими на прошлогодние скирды. Над Ангарой
стоит дым: где-то горят леса.
Колхоз уже откосился, уборку начинать
еще рано. Колхозники, как могут, используют
эту небольшую передышку для себя — теперь
начинается личный сенокос. По утрам деревня
уплывает на острова, уходит в тайгу, в домах
остаются немногие, и они усердно, по два раза
в день, утром и вечером, поливают огороды.
Над огородами, несмотря на жару, стоит друж-
ный огуречный дух.
У Петра и Насти покос в одном месте — от
деревни пятнадцать километров. Бегать каж-
дый день туда и обратно тяжело, поэтому ухо-
дят сразу на неделю, чтобы пораньше начи-
нать, попозже заканчивать. На две семьи с ре-
бятишками и с хозяйством остается одна Таня.
Василий тоже мог бы никуда не ходить, но он
уже привык к таким походам и считает себя
обязанным помочь сыну и дочери. Впервые в
этом году на сенокос увязался Васька, девяти-
летний сын Петра.
Погода сенокосная, сено в жару сохнет
быстро, но косить тяжело: трава перестояла и
высохла еще на корню, так что только успевай
отбивать литовки. У Василия прокос широкий,
но недлинный, он часто останавливается и ку-
рит, отирая рукавом рубахи пот со лба и за-
тылка.
— Васька! — кричит он. — Где котелок?
61
Васька бегом приносит воду, и Василий
жадно пьет, потом задирает голову и щурится
на солнце. Кажется, солнце, как мяч, закати-
лось в яму, откуда ему ни за что не выкатить-
ся, — вот и будет теперь жарить бесконечно.
— Хошь бы какая дешевенькая тучка при-
крыла, — бормочет Василий и снова берется
за литовку.
Петр косит в сторонке, он в майке, голову
повязал носовым платком. Его литовка, вон-
заясь в траву, уже хрипит от бессилия. Петр
поднимает ее, окунает брусок в воду и начи-
нает быстро водить им по литовке. Потом огля-
дывается на Василису — она давно уже непо-
движно сидит на колоднне.
— Мать, — кричит он, — шла бы ты в ша-
лаш! Пускай жара спадет, потом покосишь.
Василиса не отвечает.
— Мама, — услышав Петра, кричит Нас-
тя, — иди ставь обед, сейчас все придем.
Василиса поднимается и подходит к Петру.
— Сил нету, — печально говорит она ему и
вздыхает. — Износилася. Думала, помогу, ан нет.
— Ты чего, мать? — спрашивает Петр.
— Я отойду, ты не думай. Вот полежу и
отойду, а завтра сама своя буду. Это с непри-
вычки, уж год не косила.
Согнувшись, она уходит к шалашу, и все
трое — Василий, Настя и Петр — смотрят ей
вслед.
— Давай перекурим! — кричит Василий
Петру.
Петр подходит к нему и, зажав руками ко-
телок, долго пьет. Потом он сдувает со лба
капли нависшего пота и садится.
— Чего это с матерью? — спрашивает Ва-
силий.
— Старая, — обычным голосом отвечает
Петр. Сколько ей лет?
— На два года моложе меня была.
— Старая, — повторяет Петр.
Поздно вечером они сидят у костра и пьют
после ужина чай. Костер то взвивается вверх,
и тогда на каждом из них, как одежда, отчет-
ливо видна усталость, то снова сникает. За ша-
лашом, в темноте, собака звучно вылизывает
из банки остатки консервов. Ночь ложится на
деревья, на скошенную траву, и только на кос-
тер, боясь обжечься, она лечь не решается.
Костер от этого гоношится, подпрыгивает.
Они долго не спят: начало сенокоса поло-
жено, первый день прошел как надо, и все это
живет в них ближними, еще не улегшимися
чувствами.
— Пора укладываться, — говорит наконец
Василий. — Копен девять за день накосили, и
то ладно.
— Нет, больше, — быстро поправляет
Настя, она всегда говорит быстро. — Я одна
копен пять намахала.
— Хорошо бы больше, — откликается Петр.
— Завтра поторапливаться надо. — Васи-
лий поднимается. — Ненастье будет.
— Какое еще ненастье? — настороженно
спрашивает Василиса и смотрит на Петра.
— Собака траву ела, — говорит Василий
Петру. — Примета верная.
Петр молчит.
* * *
Василий и Петр женились в один год, даже
в один месяц. Петр, которому тогда едва ис-
полнилось двадцать лет, привел в дом с ниж-
него края деревни Таню, дочь кузнеца. Васи-
лий привел в амбар чужую, не деревенскую,
которая как-то ненароком забрела в деревню и
задержалась, переходя из избы в избу и обши-
вая баб сарафанами да платьями. Мастерица
она была хорошая, за шитье брала недорого, и
заказы поступали к ней один за другим. Рас-
сказывали, что новенькая приехала с Украины,
чтобы разыскать сына, потерявшегося в войну,
да вот на обратную дорогу денег ей не хва-
тило, и она решила приработать.
Где и как они с Василием сговорились, ни-
кто не знал. Петру уже сыграли свадьбу, на
которой больше всех пела и плясала Настя,
прошли октябрьские праздники, выпал запоз-
давший в ту осень снег. Василий, собиравший-
ся перед этим на промысел, вдруг приостано-
вил сборы и позвал к себе Петра.
— Ты эту, пришлую, видел? — спросил он
сына, не глядя на него.
— Это которая шьет?
— Ага.
— Видел, она ж по деревне ходит.
— Хочу взять ее к себе, — сказал Василий
и повернулся к Петру.
— Да ты что, отец, серьезно? — не сдер-
жавшись, удивился Петр.
— А чего? Нельзя мне, что ли?
— Да почему нельзя! — забормотал Петр,
не зная, что сказать. — Конечно. Ты еще не
старый. Кто говорит, что нельзя?
— Дело не в том, старый или не старый, —
невесело поправил Василий. — Надоело мне
самого себя обстирывать, самому себе кашу ва-
рить. Живу как арестант. Хозяйка, нужна —.
вот какое дело.
Они помолчали.
— Заходи перед вечером завтра, бутылку
на троих разопьем, свадьбу, стало быть, сыг-
раем. Я Насте накажу, чтоб сготовила.
Дома Василиса хлопотала на кухне.
— Мать! — возбужденно закричал Петр,
входя. — У нас отец женится.
— Но, — бесстрастно откликнулась Васи-
лиса.
— Точно говорю. Завтра приведет.
— Пускай хошь тыщу раз женится, я
к нему никакого касанья не имею.
Обидно, поди?
£2
— Чего ты, Емеля, мелешь? — вскинулась
Еасилиса. — Обидно стало, изошлась вся от
:биды — куды там| Полоумная она, раз идет
него. Добрая не пошла бы.
Новую жену Василия звали Александрой,
и была она ненамного старше Анны, его пер-
вой дочери. Василиса впервые увидела ее ут-
ром из окна, когда Александра, припадая на
одну ногу, шла через двор в уборную.
— Да она хромоножка, — обрадовалась
Василиса. — Я говорила, добрая за него не
пойдет, так и есть. Теперь они заживут. Черт
черту рога Не обломит.
В первое время Александра нигде не пока-
зывалась, отсиживалась в амбаре. Василий сам
кипятил чай, сам ходил в магазин, но и он тоже
старался лишний раз на улицу не выходить.
Для деревни его женитьба была ковшом меда,
вылитым на муравейник: ее судили и рядили
на все лады, после войны она стала самым
важным событием, намного важнее любой смер-
ти, случившейся за последние годы. У баб
вдруг не стало хватать соли, хлеба, исчезли ку-
да-то стиральные доски н утюги, и за всем этим
они шли к Василисе, заведя разговор о моло-
дых,—конечно, имелось в виду, что они спра-
шивают о Петре и Тане. И только бабке Ав-
дотье, которая уже и тогда была глуховатой,
хитрить не приходилось.
— Ты, сказывают, сестричкой обзавелась,
Василиса! — кричала она, расположившись
на скамье.
— Тебе, старуха Авдотья, делать нечего,
вот ты и ходишь сплетни полощешь, — сер-
дито отвечала Василиса.
— А тебя за душу берет?
— Мне начхать, мне ихнее исподнее белье
не стирать.
Бабка Авдотья обводила избу испытующим
взглядом и снова кричала:
— Сюды-то не заходит?
— Пускай только зайдет — я ей глаза вы-
царапаю.
— Выцарапай, выцарапай, — поддакивала
бабка Авдотья. — Ей волю дай, и тебя из избы
выгонит. Ты, Василиса, с ее глаз не спу-
скай.
Вскоре они встретились — жить в одном
дворе и совсем не встречаться было невоз-
можно. Александра, выйдя из амбара, вдруг
прямо перед собой увидела Василису и в нере-
шительности остановилась, не зная, как быть.
Василиса е интересом разглядывала ее и
ждала.
— Здравствуйте, — совсем растерявшись,
чуть слышно поздоровалась Александра.
— Вот оно как — здрасьте, значит, — уди-
вилась Василиса и рассердилась. — А чаю не
хотите? Хромай, куды хромала, хромоножка,
я не сахарная, от твоих «здрасьте» не растаю.
Ишь ты, здрасьте, обходительная какая!
Она долго не могла успокоиться, ворчала
на Петра, через стенку накричала на Настю,
на весь дом гремела посудой. Ей казалось, что
ее оскорбили, а она не сумела ответить как
следует, она на все лады повторяла злополуч-
ное «здравствуйте», произнесенное Александ-
рой, словно оно не переставало ее жалить. .
Настя подружилась с Александрой и уже
через месяц звала ее Шурой. А потом у Насти
застучала машинка — это Александра шила ее
ребятишкам рубашонки, штанишки, и они, не-
смышленыши, бежали хвастаться обновой
к Василисе. Заглянув на стук машинки один
раз, зачастила в Настину избу и Таня — тоже
что-то кроила, шила, а потом появлялась в но-
вом халате, в новой юбке. Василиса хмурилась,
молчала. Через стенку было слышно, как на
той половине избы разговаривали, смеялись,
Василисе казалось, что никто ее больше не за-
мечает, никто с ней не считается, а только тер-
пят, — мол, живешь, ну и живи.
— Матерью-то еще не зовешь ее? — с оби-
дой спрашивала она у Насти.
— Ты, мама, не собирай чего не следу-
ет, — сердилась Настя.
— А по мне хошь зови. Мне помирать
скоро, а она вот кобылицей ржет — молодая.
— Ты, мать, жизнь прожила, а ума не на-
жила, — вступался за Александру Петр. —
Ходишь, злишься, а за что — сама не знаешь.
В чем она перед тобой виновата?
Василиса умолкала, уходила в себя.
Однажды после Нового года, когда Васи-
лиса ушла в гости, Александра наконец-то
осмелилась войти в избу — сама бы она ни за
что даже через порог не переступила, да ее
позвала Таня, чтобы помочь ей разобраться в
какой-то выкройке. Они разговорились, потом
Александра выглянула в окно и ахнула: Васи-
лиса закрывала за собой ворота. Александра
метнулась в дверь, но проскочить нёзамечен-
ной мимо Василисы не успела.
— Эт-то еще чего?! — увидев ее, закрича-
ла Василиса. — Ах ты, супротивница! В избу за-
хотела. Я тебе счас покажу дорожку, я тебе...
— Меня Таня позвала, — пыталась оправ-
даться Александра.
— Мало ей амбара! — гремела Василиса,
торопливо осматривая двор, словно подыскивая
палку. — Мало ей Настькиной половины —
сюды захотела! Я тебя отважу!
— Не смей! — пыталась защищаться Алек-
сандра.
— Я тебе не посмею! Я тебе вторую ногу
обломаю!
— Злишься, да? — вдруг переходя в на-
ступление, закричала Александра. — Хочешь
выжить меня? Не выйдет! Все равно он с то-
бой жить не будет, — отталкиваясь одной но-
гой, она наступала на Василису. — Он мой!
Ты ему не нужна, не нужна, не нужна!
63
'— Чего, чего! — опешила Василиса и рявк-
нула: — Кыш, кукша! Кыш, кукша! — еще раз
крикнула она и, не оборачиваясь, пошла в дом.
— Чтоб больше эта хромая нога сюды не
ступала! — строго выговорила Василиса Та-
не. — Покуда я здесь хозяйка, а не она. У ме-
ня и без нее кровь порченая, моя судьба не
сладкая была. Вот умру — еще помянете меня.
Она сняла с головы платок, который сни-
мала редко, и стала гребешком расчесывать
свои седые волосы. Таня, напутавшись, заби-
лась на кровать и молчала.
— Сейчас бы квасу попила, — неожиданно
сказала Василиса Тане.
— А квасники есть? — обрадовалась Та-
ня. — Я бы поставила...
— Нету, — вздохнула Василиса.
Со временем Василиса, кажется, стала при-
выкать к Александре, она уже не ворчала, не
злилась, а, встречая ее, отводила глаза и молча
проходила мимо. О случившемся Василиса не
вспоминала — то ли чувствовала себя винова-
той, то ли просто не хотела бередить душу.
Она стала молчаливой, задумчивой, по вече-
рам, убравшись по хозяйству, уходила к стару-
хам на чай и возвращалась только ко сну.
— Ты у нас, мать, не заболела? — спраши-
вал Петр.
— Есть когда мне болезнями заниматься, —
неласково отвечала она и уходила.
Потом выяснилось, что Василиса писала
письмо среднему сыну, который жил в тридца-
ти километрах от деревни в леспромхозе, чтобы
он взял ее к себе. Сын с радостью согласился и
даже собирался ехать за ней, но она с попут-
чиками передала, чтобы он не торопился. Пе-
реселиться на новое место она так и не реши-
лась.
— Везде хорошо, где нас нету, — вздыхая,
говорила она Тане. — Куды мне теперь тро-
гаться, помирать скоро надо.
В последнее время Василиса привязалась
к Тане, по утрам, жалея ее, старалась не гре-
меть посудой, не позволяла ей делать тяжелую
работу. Таня часто болела, заболев, улыбалась
грустной и виноватой улыбкой.
— Поболей, поболей, — утешала ее Васи-
лиса. — Потом детей народишь, болеть неког-
ды будет. А жисть, она долгая. Твоя жисть
тоже не сладкая будет, мужик тебе не золото
достался.
Потом она шла к Насте и говорила:
— Ты бы, Настька, сходила в амбар, к
этим. У них, поди, малина есть. Пускай Таня
чай с малиной попьет. Скажи Александре
своей — для Тани.
Прошла зима, в марте сбежала под гору
талая вода, запели по дворам петухи. Насти-
ных ребятишек в эту пору домой загонять при-
ходилось ремнем или пряником. Убегут и дверь
не закроют, кому не лень приходи и все со-
64
бирай. Мать на работе, Василиса, как могла,
следила — да разве за всем уследишь?
Как-то раз Василиса пошла посмотреть, есть
ли кто у Насти дома, открыла незапертую
дверь и вдруг замерла. В комнате кто-то пла-
кал. Осторожно ступая, Василиса воровато за-
глянула в комнату — на кровати, зарывшись
головой в подушки, лежала Александра и
всхлипывала.
— Евон как, — удивилась Василиса. —
Плачет.
Она подождала, но Александра все не успо-
каивалась. Василиса подумала и подошла к са-
мой кровати.
— Слезами горе не зальешь, — негромко,
чтобы только дать о себе знать, сказала Ва-
силиса.
Александра испуганно вскочила и села на
край кровати.
- — А может, горя-то и нету, — продолжала
Василиса. — У бабы, как у курицы, глаза на
мокрое место поставлены.
Александра, не переставая всхлипывать, по-
прежнему смотрела на нее с испугом.
— Пойдем-ка, бабонька, ко мне,— вдруг
предложила Василиса. — Я самовар поставлю,
чай попьем.
Александра, отказываясь, замотала головой.
— Пойдем, пойдем, не ерепенься, — реши-
тельно сказала Василиса. — Я на тебя зла не
имею, и ты на меня не имей. Нам с тобой де-
лить нечего.
Она привела ее в дом и усадила у стола.
Александра то всхлипывала, то начинала икать.
— Не могу, когда бабы плачут, — обра-
щаясь к опешившей Тане, которая лежала в
кровати, объяснила Василиса. — Для меня это
нож острый по сердцу. Жисть как пятак — с
одной стороны орел, с другой решка, все хотят
на орла попасть, а того не знают, что и с той
и с другой стороны он пять копеек стоит. Эх,
бабоньки! — Она вздохнула. — Много плакать
будем — сырость пойдет, а от сырости гниль
заводится. Да кто вам сказал, что ежели пло-
хо, то плакать надо?
Она ушла на кухню и загремела там само-
варом.
— Ну? — вернувшись, спросила она у
Александры и показала в сторону амбара. —
Он ли чё ли?
— Нет, — замотала головой Александра. —
Это из-за мальчика, из-за сына.
Она взглянула" на Василису и умолкла.
— Ты расскажи, — попросила Василиса, —:
легче будет.
— Легче не будет. Я чай подожду, чтобы
запивать. Так не могу.
Александра помолчала, но почти сразу же,
не вытерпев, стала рассказывать:
— Ему было четыре годика, совсем малень-
кий. Меня взяли в трудармию, а он остался
с моей мамой. Их без меня эвакуировали, я
-олго не могла попасть в город, пришла, а их
нету.
Она опять всхлипнула.
— Скоро чай будет, — напомнила Василиса.
— Маму дорогой ранило, ее сняли с по-
езда, а его повезли дальше. Говорили, что в
вашу область.
— Скоро чай будет, — опять сказала Ва-
силиса.
— Теперь он мне снится. Когда ему испол-
нилось десять лет, снился десятилетним, когда
исполнилось пятнадцать, и во сне столько же.
А теперь он совсем взрослый. Приходит се-
годня ночью и говорит: «Мама, дайте мне свое
родительское благословение, жениться хочу».
— А ты? — вся подавшись вперед, спроси-
ла Василиса.
— А я ему отвечаю: «Подожди, сынок, вот
найду тебя, тогда и женись». — «А скоро ты
меня найдешь?» — спрашивает он.
— Ой ты! — ахнула Василиса.
— «Скоро, говорю, сынок, очень скоро».
Он и пошел от меня. «Ау! — кричит. — Мама,
ищи». Василиса, замерев, ждет продолжения.
Александра молчит.
— Так и ушел?
— Ушел.
;— А не сказал, где искать-то?
— Нет.
— Спросить надо было, допытаться.
Александра бессильно пожала плечами.
Они пили чай и разговаривали, потом раз-
говаривали уже после чая. А через несколько
дней рано утром Александра зашла к Васили-
се прощаться.
— Собралась я, — грустно сказала она. —
Пойду дальше.
— С богом,— благословила ее Василиса.—
Иди, Александра, иди. Земля у нас одна, так
и иди по ней. А я за тебя молиться буду.
Она вышла проводить ее за ворота и долго
смотрела ей вслед, как когда-то в войну, когда
провожала ребят.
В то утро Василий впервые пришел к само-
вару. Василиса налила ему стакан чаю и по-
ставила на середину стола.
♦ ♦ *
В последнее время Василий все чаще и
чаще жалуется на поясницу. Он сидит на кро-
вати и, раскачиваясь, пробует размять спину.
При этом он морщится и кряхтит, на его изму-
ченном лице в рыжей щетине блестят капли пота.
— Ох, — стонет он, — подсидела, окаянная,
скараулила, нечистая сила! Хошь бы на ми-
нутку отпустила.
Обессилев, Василий ложится и закрывает
глаза. Спокойно лежать он тоже не может и
опять приподнимается.
.— Васька! — кричит он в открытую дверь.
Никто ему не отвечает.
— Васька!
Васьки нет.
После работы к Василию приходит Петр.
— Ты накажи Ваське, чтоб заглядывал ко
мне, — говорит Василий. — А то круглый день
один. Умру, и никто глаза не закроет.
— Как у тебя? — спрашивает Петр.
— Чего как? Сам видишь как. Вся спина
книзу опускается. Хошь караул кричи.
— Врача надо.
— Врача, врача, — злится Василий. — Бы-
ла вчера фельдшерица, а толку сколько? Я ей
говорю, поясница болит, а она глазами хлопает.
Она до меня знать не знала, что у человека
поясница есть.
— У них это по-другому называется.
— Они понос тоже по-другому зовут, а ле-
чить обязаны, на то учились.
' — Что оца тебе сказала-то?
— А ничего. Постукала и ушла, как на
экскурсию сходила. «Завтра, говорит, приду»,
и все идет.
Он откидывается к стене и стонет. Через
минуту опять выпрямляется.
— Ты сбегай в магазин, а, — просит Васи-
лий. — От нее мне легчает. Хошь ненадолго,
а отпустит, чтоб оглядеться. Деньги над
дверью. И сам со мной с устатку выпьешь.
Петр поднимается, молча отыскивает деньги
и уходит.
На следующий день за водкой бежит Васька.
— На сдачу конфет взял, — хвастает он
Василисе.
— Хорошее лекарство придумали, — с удо-
вольствием язвит Василиса. — Стакан выпил,
крякнул, и вся хворь из тебя, как от чумы,
уходит.
После водки Василий и в самом деле успо-
каивается и засыпает. Но потом боль стано-
вится еще сильней, она словно злится за свое
вынужденное отступление и свирепствует с но-
вой силой.
Наконец-то опять пришла врачиха и сказа-
ла, что Василия надо везти в районный центр
на рентген. Василий молча согласился, он
устал. Ему хотелось скорее выпить и уснуть,
а потом пусть везут его хоть в Москву, он все
вытерпит и все будет делать так, как ему ска-
жут. Он прожил немало, кто-то, видно, не мо-
жет родиться, пока он здесь, или просто подо-
шла его очередь, и он теперь задерживает дви-
жение.
Врачиха уходит, и Василий торопливо нЛи-
вает себе полный стакан, Петру полстакана. Они
выпивают, через минуту Василий оживляется.
— Скажи ты мне, — спрашивает он, — по-
чему это люди все больше рождаются и уми-
рают по ночам?
— Не знаю, — пожимает плечами Петр.
l— Вот то-то и оно — никто не знает. А по-
65
чему человек на белый свет приходит ночью и
уходит ночью? Неправильно это. Я хочу днем
умереть. Люди разговаривают, курицы крыль-
ями хлопают, собаки лают. Ночью страшно, все
спят. А тут ребенок кричит, из матери вышел.
В другом месте старик кричит — из него жизнь
уходит. А люди, которые посередине, спят. Вот
это и страшно, что спят. Проснулся, а уж ко-
чевье произошло. Работу свою сделают, не
сделают, опять ночь, опять спать, и опять все
сдвинулось. O-xo-xol Ночью никто тебе не по-
может, не скажет: «Умирай, Василий, умирай,
не бойся, ты все сделал, а чего не сделал, дру-
гие доделают». Человека успокоить надо, и
тогда ему не страшно в домовище ложиться.
— Ты чего это, отец? — испуганно спраши-
вает Петр. — Чего мелешь-то?
— Мелешь, говоришь? А мне страшно. Вот
ты встал и ушел, а я один. Я привык один —
жить, значит, привык один. Умирать одному
страшно. Не привык.
Он тянется за бутылкой.
— Давай разольем, да я лягу.
Петр приходит домой и говорит Василисе:
— Плохо отцу.
Василиса не отвечает.
Опять день. Дверь в амбар снова открыта.
,— Васька! — кричит Василий.
Васьки нет.
Василиса, придерживая в рунах край плат-
ка, осторожно заглядывает в дверь.
— Нету Васьки, не кричи почем зря, — го-
ворит она.
Василий приподнимается и смотрит на нее.
— Это ты, Василиса? — ослабевшим голо-
сом спрашивает он. — А где Васька?
— Убежал.
l— Ты зайди, Василиса, чего уж теперь.
Василиса перешагивает через порог и оста-
навливается.
— Подойди, Василиса.
— Захворал, ли чо ли? — спрашивает Ва-
силиса от порога.
— Чую, смерть моя близко. Ты подойди,
попрощаемся.
Она осторожно подходит и садится на край
кровати.
— Плохо мы с тобой жили, Василиса,—
шепчет Василий. — Это я во всем виноватый.
— Совсем не плохо, — качает головой Ва-
силиса. — Дети выросли, работают.
— Плохо, Василиса. Стыдно перед смертью.
Василиса подносит к губам край платка и
наклоняется над Василием’.
— Ты чего это выдумал-то, Василий? —
шепчет она. — Чего это ты выдумал-то?
— На меня, твои слезы капают,— обрадо-
ванно шепчет Василий. — Вот опять.
Он закрывает глаза и улыбается.
— Чего это ты выдумал-то, Василий? Боже
мой, грех-то какой!
Она трясет его за плечи, он открывает гла-
за и говорит:
— Давай попрощаемся, Василиса.
Он подает ей руку, она пожимает ее и,
всхлипывая, поднимается.
— Теперь иди, — говорит он. — Теперь мне
легче стало.
Она делает шаг, второй, потом оборачивает-
ся. Василий улыбается. Она всхлипывает и вы-
ходит.
Он улыбается, Лежит и улыбается.
Стоит тихий, словно перед дождем, день.
В такой день хорошо пить простоквашу — не
очень холодную и не очень теплую — и смот-
реть в окно, что происходит на улице.
УРОКИ французского
Поеестъ
Странно: почему мы так же, как и перед
родителями, всякий раз чувствуем свою вину
перед учителями? И не за то вовсе, что было
в школе, — нет, а за то, что сталось с нами
после.
Я пошел в пятый класс в сорок восьмом
году. Правильней сказать, поехал: у нас в де-
ревне была только начальная школа, поэтому,
(© Издательство «Современник», 1975 г,
с а
Анастасии Прокопьевне Копыловой
чтобы учиться дальше, мне пришлось снаря-
жаться из дому за пятьдесят километров в рай-
центр. За неделю раньше туда съездила мать,
уговорилась со своей знакомой, что я буду
квартировать у нее, а в последний день августа
дядя Ваня, шофер единственной в колхозе по-
луторки, выгрузил меня на улице Подкамен-
ной, где мне предстояло жить, помог занести
в дом узел с постелью, ободряюще похлопал
на прощанье по плечу и укатил. Так, в один-
надцать лет, началась моя самостоятельная
жизнь.
Голод в тот год еще не отпустил, а нас у
матери было трое, я самый старший. Весной,
когда пришлось особенно туго, я глотал сам и
заставлял глотать сестренку глазки проросшей
картошки и зерна овса и ржи, чтобы развести
посадки в животе, — тогда не придется все вре-
мя думать о еде. Все лето мы старательно по-
ливали свои семена чистой ангарской водичкой,
но урожая почему-то не дождались или он был
настолько мал, что мы его не почувствовали.
Впрочем, я думаю, что затея эта не совсем бес-
полезная и человеку когда-нибудь еще приго-
дится, а мы по неопытности что-то там делали
неверно.
Трудно сказать, как рсптиля-х мать отпу-
стить меня в район (райцентр у нас называли
районом). Жили мы без отца, жили совсем
плохо, и она, видно, рассудила, что хуже уже
не будет — некуда. Учился я хорошо, в школу
ходил с удовольствием и в деревне признавался
за грамотея: писал за старух и читал письма,
перебрал все книжки, которые сказались в на-
шей неказистой библиотеке, и по вечерам рас-
сказывал из них ребятам всякие истории, боль-
ше того добавляя от себя. Но особенно в меня
верили, когда дело касалось облигаций. Их за
войну у людей скопилось много, таблицы вы-
игрышей приходили часто, и тогда облигации
несли ко мне. Считалось, что у меня счастли-
вый глаз. Выигрыши и правда случались, чаще
всего мелкие, но колхозник в те годы рад был
любой копейке, а тут из моих рук сваливалась
и совсем нечаянная удача. Радость от нее не-
вольно перепадала и мне. Меня выделяли из
деревенской ребятни, даже подкармливали;
однажды дядя Илья, в общем-то скупой, при-
жимистый старик, выиграв четыреста рублей,
сгоряча нагреб мне ведро картошки — под вес-
ну это было немалое богатство.
И все потому же, что я разбирался в номе-
рах облигаций, матери говорили:
— Башковитый у тебя парень растет. Ты
это... давай учи его. Грамота зря не пропадет.
И мать, наперекор всем несчастьям, собра-
ла меня, хотя до того никто из наглей деревни
в районе не учился. Я был первый. Да я и не
понимал как следует, что мне предстоит, какие
испытания ждут меня, голубчика, на новом
месте.
Учился я и тут хорошо. Что мне остава-
лось? Затем я сюда и приехал, другого дела
у меня здесь не было, а относиться спустя ру-
кава к тому, что на меня возлагалось, я тогда
еще не умел. Едва ли осмелился бы я пойти
в школу, останься у меня невыученным хоть
один урок, поэтому по всем предметам, кроме
французского, у меня держались пятерки.
С французским у меня не ладилось из-за
произношения. Я легко запоминал слова и обо-
роты, быстро переводил, прекрасно справлялся
с трудностями правописания, но произношение
с головой выдавало все мое ангарское проис-
хождение вплоть до последнего колена, где
никто сроду не выговаривал иностранных слов,
если вообще подозревал об их существовании.
Я шпарил по-французски на манер наших де-
ревенских скороговорок, половину звуков за
ненадобностью проглатывая, а вторую половину,
выпаливая короткими лающими очередями.
Лидия Михайловна, учительница французского,
слушая меня, бессильно морщилась и закры-
вала глаза. Ничего подобного она, конечно, не
слыхивала. Снова и снова она показывала, как
произносятся носовые, сочетания гласных, про-
сила повторить — я терялся, язык у меня во
рту деревенел и не двигался. Все было впу-
стую. Но самое страшное начиналось, когда
я приходил из школы. Там я невольно отвле-
кался, все время вынужден был что-то делать,
там меня тормошили ребята, вместе с ними —
хочешь не хочешь — приходилось двигаться,
играть, а на уроках — работать. Но едва я
оставался один, сразу наваливалась тоска —
тоска по дому, по деревне. Никогда раньше
даже на день я не отлучался из семьи и, ко-
нечно, не был готов к тому, чтобы жить среди
чужих людей. Так мне было плохо, так горько
и йостыло! — хуже всякой болезни. Хотелось
только одного, мечталось об одном — домой и
домой. Я сильно похудел; мать, приехавшая
в конце сентября, испугалась за меня. При ней
я крепился, не жаловался и не плакал, но,
когда она стала уезжать, не выдержал и с ре-
вом погнался за машиной. Мать махала мне ру-
кой из кузова, чтобы я отстал, не позорил себя
и ее, — я ничего не понимал. Тогда она реши-
лась и остановила машину.
— Собирайся,— потребовала она, когда я
подошел. — Хватит, отучился, поедем домой.
Я опомнился и убежал.
Но похудел я не только из-за тоски по дому.
К тому же еще я постоянно недоедал. Осенью,
пока дядя Ваня возил на своей полуторке хлеб
в Заготзерно, стоявшее неподалеку от рай-
центра, еду мне посылали довольно часто, при-
мерно раз в неделю. Но вся беда в том, что
мне ее не хватало. Ничего там не было, кроме
хлеба и картошки, изредка мать набивала в ба-
ночку творогу, который у кого-то под что-то
брала: корову она не держала. Привезут — ка-
жется много, хватишься через два дня — пусто.
Я очень скоро стал замечать, что добрая поло-
вина моего хлеба куда-то самым таинственным
образом исчезает. Проверил — так и есть:
был — нету. То же самое творилось с картош-
кой. Кто потаскивал — тетя Надя ли, крикли-
вая, замотанная женщина, которая одна мыка-
лась с тремя ребятишками, кто-то из ее стар-
ших девчонок или младший, Федька, — я не
знал, я боялся даже думать об этом, не то что
67
следить. Обидно было только, что мать ради
меня отрывает последнее от своих, от сестрен-
ки с братишкой, а оно все равно идет мимо. Но
я заставил себя смириться и с этим. Легче ма-
тери не станет, если она услышит правду.
Голод здесь совсем не походил на голод
в деревне. Там всегда, и особенно осенью, мож-
но было что-то перехватить, сорвать, выкопать,
поднять, в Ангаре ходила рыба, в лесу летала
птица. Тут для меня все вокруг было пусто:
чужие люди, чужие огороды, чужая земля. Не-
большую речушку на десять рядов процежива-
ли бреднями. Я как-то в воскресенье просидел
с удочкой весь день и поймал трех маленьких,
с чайную ложку, пескариков — от такой ры-
балки тоже не раздобреешь. Больше не хо-
дил — что зря время переводить! По вечерам
околачивался у чайной, на базаре, запоминая,
что почем продают, давился слюной и шел ни
с чем обратно. На плите у тети Нади стоял
горячий чайник; пошвыркав гольного кипяточ-
ку и согрев желудок, ложился спать. Утром
опять в школу. Так и дотягивал до того счаст-
ливого часа, когда к воротам подъезжала по-
луторка и в дверь стучал дядя Ваня. Наголо-
давшись и зная, что харч мой все равно долго
не продержится, как бы я его ни экономил, я
наедался до отвала, до рези в животе, а затем,
через день или два, снова подсаживал зубы на
полку.
* * *
Однажды, еще в сентябре, Федька спросил
у меня:
i— Ты в «чику» играть не боишься?
t— В какую «чику»? — не понял я.
’— Игра такая. На деньги. Если деньги
есть, пойдем сыграем.
— Нету.
।— И у меня нету. Пойдем так, хоть по-
смотрим. Увидишь, как здорово.
Федька повел меня за огороды. Мы про-
шли по краю продолговатого, грядой, холма,
сплошь заросшего крапивой, уже черной, спу-
танной, с отвисшими ядовитыми гроздьями се-
мян, перебрались, прыгая по кучам, через
старую свалку и в низинке, на чистой и ровной
небольшой поляне, увидели ребят. Мы подошли.
Ребята насторожились. Все они были примерно
тех же лет, что и я, кроме одного — рослого и
крепкого, заметного своей силой и властью,
парня с длинной рыжей челкой. Я вспомнил:
он ходил в седьмой класс.
— Этого еще зачем привел? — недовольно
сказал он Федьке.
— Он свой, Вадик, свой, — стал оправды-
ваться Федька. — Он у нас живет.
— Играть будешь? — спросил меня Вадик.
— Денег нету.
.— Гляди, не вякни кому, что мы здесь.
ез
— Вот еще! — обиделся я.
Больше на меня не обращали внимания,
я отошел в сторонку и стал наблюдать. Игра-
ли не все — то шестеро, то семеро, а осталь-
ные только глазели, болея, в основном, за
Вадика. Хозяйничал здесь он, это я понял
сразу.
Разобраться в игре ничего не стоило. Каж-
дый выкладывал на кон по десять копеек, стоп-
ку монет решками вверх опускали на площад-
ку, ограниченную жирной чертой метрах в двух
от кассы, а с другой стороны, от валуна, врос-
шего в землю и служившего упором для перед-
ней ноги, бросали круглую каменную шайбу.
Бросать ее надо было с тем расчетом, чтобы
она как можно ближе подкатилась к черте, но
не вышла за нее, — тогда ты получал право
первым разбивать кассу. Били всё той же шай-
бой, стараясь перевернуть монеты на орла.
Перевернул — твоя, бей дальше, нет — отдай
это право следующему. Но важней всего счи-
талось еще при броске накрыть шайбой мо-
неты, и если хоть одна из них оказывалась на
орле, вся касса без разговоров переходила в
твой карман, и игра начиналась снова.
Вадик хитрил. Он шел к валуну после всех,
когда полная картина очередности была у него
перед глазами и он видел, куда бросать, чтобы
выйти вперед. Деньги доставались первым, до
последних они доходили редко. Наверное, все
понимали, что Вадик хитрит, но сказать ему
об этом никто не смел. Правда, и играл он хо-
рошо. Подходя к камню, чуть приседал, при-
щурившись, наводил шайбу на цель и нетороп-
ливо, плавно выпрямлялся — шайба выскаль-
зывала из его руки и летела туда, куда он ме-
тил. Быстрым движением головы он забрасы-
вал съехавшую челку наверх, небрежно спле-
вывал в сторону, показывая, что дело сделано,
и ленивым, нарочито замедленным шагом сту-
пал к деньгам. Если они были в куче, бил рез-
ко, со звоном, одиночные же монетки трогал
шайбой осторожно, с накатиком, чтобы монетка
не билась и не крутилась в воздухе, а, не подни-
маясь высоко, всего лишь переваливалась на
другую сторону. Никто больше так не умел.
Ребята лупили наобум и доставали новые мо-
неты, а кому нечего было доставать, перехо-
дили в зрители.
Мне казалось, что будь у меня деньги, я бы
смог играть. В деревне мы возились с бабками,
но и там нужен точный глаз. А я, кроме того,
любил придумывать для себя забавы на мет-
кость: наберу горсть камней, отыщу цель по-
труднее и бросаю в нее до тех пор, пока не
добьюсь полного результата — десять из де-
сяти. Бросал и сверху, из-за плеча, и снизу,
навешивая камень над целью. Так что
кой-какая сноровка у меня была. Не было
денег.
Мать потому и отправляла мне хлеб, что де-
зег у нас не водилось, иначе я покупал бы его
1 здесь. Откуда им в колхозе взяться? Все же
раза два она подкладывала мне в письма по
зятерке — на молоко. На теперешние это пять-
десят копеек, не разживешься, но все равно
деньги, на них на базаре можно было купить
пять пол-литровых баночек молока, по рублю
за баночку. Молоко мне наказано пить от ма-
локровия, у меня часто ни с того ни с сего
принималась вдруг кружиться голова-
Но, получив пятерку в третий раз, я не по-
шел за молоком, а разменял ее ва мелочь и
отправился за свалку. Место здесь было вы-
брано с толком, ничего не	полянка,
замкнутая холмами, ниоткуда не просматрива-
лась. В селе, на виду у взрослых, за такие
игры гоняли, грозили директором и милицией.
Тут нам никто не мешал. И недалеко, за де-
сять минут добежишь.
В первый раз я спустил девяносто копеек,
во второй — шестьдесят. Денег было, конечно,
жалко, но я чувствовал, что приноравливаюсь
к игре, рука постепенно привыкала к шайбе,
училась отпускать для броска ровно столько
силы, сколько требовалось, чтобы шайба по-
шла верно, глаза тоже учились заранее знать,
куда она упадет и сколько еще прокатится по
земле. По вечерам, когда все расходились,
я снова возвращался сюдя. доставал из-под
камня спрятанную Вадиком шайбу, выгребал
из кармана свою мелочь и бросал, пока не
темнело. Я добился того, что из десяти
бросков три или четыре угадывали точно на
деньги.
И наконец наступил день, когда я остался
в выигрыше.
Осень стояла теплая и сухая. Еще и в ок-
тябре пригревало так, что можно было ходить
в рубашке, дожди выпадали редко и казались
случайными, ненароком занесенными откуда-то
из непогодья слабым попутным ветерком. Небо
синело совсем по-летнему, но стало словно бы
уже и солнце заходило рано. Над холмами в
чистые часы курился воздух, разнося горькова-
тый, дурманящий запах сухой полыни, ясно
звучали дальние голоса, кричали отлетающие
птицы. Трава на нашей полянне, пожелтевшая
и сморенная, все же осталась живой и мягкой,
на ней возились свободные от игры, а лучше
сказать, проигравшиеся ребята.
Теперь каждый день после школы я прибе-
гал сюда. Ребята менялись, появлялись нович-
ки, и только Вадик не пропускал ни одной
игры. Она без него и не начиналась. За Вади-
ком, как тень, следовал большеголовый, стри-
женный под машинку, коренастый парень, по
прозвищу Птаха. В школе я Птаху до этого не
встречал, но, забегая вперед, скажу, что в
третьей четверти он вдруг, как снег на голову,
свалился на наш класс. Оказывается, остался
в пятом на второй год и под каким-то предло-
гом устроил себе до января каникулы. Птаха
тоже обычно выигрывал, хоть и не так, как
Вадик, поменьше, но в убытке не оставался.
Да потому, наверно, и не оставался, что был
заодно с Вадиком и тот ему потихоньку по-
могал.
Из нашего класса на полянку иногда набе-
гал Тишкин, суетливый, с моргающими глазен-
ками мальчишка, любивший на уроках подни-
мать руку. Знает, не знает — все равно тянет.
Вызовут — молчит.
— Что ж ты руку поднимал? — спраши-
вают Тишкина.
Он шлепал своими глазенками:
— Я помнил, а пока вставал, забыл.
Я с ним не дружил. От робости, молчали-
вости, излишней деревенской замкнутости,. а
главное — от дикой тоски по дому, не остав-
лявшей во мне никаких желаний, ни с кем из
ребят я тогда еще не сошелся. Их ко мне тоже
не тянуло, я оставался один, не понимая и не
выделяя из горького своего положения одино-
чества: один — потому что здесь, а не дома, не
в деревне, там у меня товарищей много.
Тишкин, казалось, и не замечал меня на по-
лянке. Быстро проигравшись, он исчезал и
появлялся снова не скоро.
А я выигрывал. Я стал выигрывать постоян-
но, каждый день. У меня был свой расчет: не
надо катать шайбу по площадке, добиваясь
права на первый удар; когда много играющих,
это не просто: чем ближе тянешься к черте,
тем больше опасности перевалить за нее и
остаться последним. Надо накрывать кассу при
броске. Так я и делал. Конечно, я рисковал,
но при моей сноровке это был оправданный
риск. Я мог проиграть три, четыре раза под-
ряд, зато на пятый, забрав кассу, возвращал
свой проигрыш втройне. Снова проигрывал и
снова возвращал. Мне редко приходилось сту-
чать шайбой по монетам, но и тут я пользо-
вался своим приемом: если Вадик бил с нака-
том на себя, я, наоборот, тюкал от себя — так
было непривычно, но так шайба придерживала
монету, не давала ей вертеться и, отходя, пе-
реворачивала вслед за собой.
Теперь у меня появились деньги. Я не по-
зволял себе чересчур увлекаться игрой и тор-
чать на полянке до вечера, мне нужен был
только рубль, каждый день по рублю. Получив
его, я убегал, покупал на базаре баночку мо-
лока (тетки ворчали, глядя на мои погнутые,
побитые, истерзанные монеты, но молоко на-
ливали), обедал и садился за уроки. Досыта все
равно я не наедался, но уже одна мысль, что
я пью молоко, прибавляла мне силы и смиряла
голод. Мне стало казаться, что и голова теперь
у меня кружится гораздо меньше.
Поначалу Вадик спокойно относился к моим
выигрышам. Он и сам не оставался в накладе.
6$
а из его карманов вряд ли мне что-нибудь пе-
репадало. Иногда он даже похваливал меня:
вот, мол, как надо бросать, учитесь, мази-
лы. Однако вскоре Вадик заметил, что я слиш-
ком быстро выхожу из игры, и однажды оста-
новил меня:
— Ты что это — загреб кассу и драть?
Ишь шустрый какой! Играй.
— Мне уроки надо, Вадик, делать, — стал
отговариваться я.
— Кому надо делать уроки, тот сюда не
ходит.
А Птаха подпел:
— Кто тебе сказал, что так играют на
деньги? За это, хочешь гнать, бьют маленько.
Понял?
Больше Вадик не давал мне шайбу раньше
себя и подпускал к камню только последним.
Он хорошо бросал, и нередко я лез в карман
за новой монетой, не прикоснувшись к шайбе.
Но я бросал лучше, н если уж мне доставалась
возможность бросать, шайба, как намагничен-
ная, летела точно на деньги. Я и сам удивлял-
ся своей меткости, мне надо бы догадаться при-
держать ее, играть незаметней, а я бесхитрост-
но и безжалостно продолжал бомбить кассу.
Откуда мне было знать, что никогда и никому
еще не прощалось, если в своем деле он выры-
вается вперед? Не жди тогда пощады, не ищи
заступничества, для других он выскочка, и
больше всех ненавидит его тот, кто идет за
ним следом. Эту науку мне пришлось в ту
осень постигнуть на собственной шкуре.
Я только что опять угодил в деньги и шел
собирать их, когда заметил, что Вадик наступил
ногой на одну из рассыпавшихся по сторонам
монет. Все остальные лежали вверх решками.
В таких случаях при броске обычно кричат
«в склад!», чтобы — если не окажется орла —
собрать для удара деньги в одну кучу, но
я, как всегда, понадеялся на удачу и не
крикнул.
— Не в склад! — объявил Вадик.
Я подошел к нему и попытался сдвинуть его
ногу с монеты, но он оттолкнул меня, быстро
схватил ее с земли и показал мне решку.
Я успел заметить, что монета была на орле, —
иначе он не стал бы ее закрывать.
— Ты перевернул ее, — сказал я. — Она
была на орле, я видел.
Он сунул мне под нос кулак.
— А этого ты не видел? Понюхай, чем пах-
нет.	'
Мне пришлось смириться. Настаивать на
своем было бессмысленно; если начнется драка,
никто, ни одна душа за меня не заступится,
даже Тишкин, который вертелся тут же.
Злые, прищуренные глаза Вадика смотрели
на меня в упор. Я нагнулся, тихонько ударил
по ближней монете, перевернул ее и подвинул
вторую. «Хлюзда па правду наведет, — решил
я. — Все равно я их сайчас все заберу». Снова
наставил шайбу для удара, но опустить уже
не успел: кто-то вдруг сильно поддал мне
сзади коленом, и я неловко, склоненной
вниз головой, ткнулся в землю. Вокруг за-
смеялись.
За мной, ожидающе улыбаясь, стоял Птаха.
Я опешил:
— Чего-о ты?!
— Кто тебе сказал, что это я? — отперся
он. — Приснилось, что ли?
— Давай сюда! — Вадик протянул руку за
шайбой, но я не отдал ее. Обида перехлестнула
во мне страх, ничего на свете я больше не
боялся. За что? За что они так со мной? Что
я им сделал?
— Давай сюда! — потребовал Вадик.
— Ты перевернул ту монетку! — крикнул
я ему. — Я видел, что перевернул. Видел.
— Ну-ка повтори, — надвигаясь на меня,
попросил он.
— Ты перевернул ее, — уже тише сказал
я, хорошо зная, что за этим последует.
Первым, опять сзади, меня ударил Птаха.
Я полетел на Вадика, он быстро и ловко, не
примериваясь, поддел меня головой в лицо, и
я упал, из носу у меня брызнула кровь. Едва
я вскочил, на меня снова набросился Птаха.
Можно было еще вырваться и убежать, но я
почему-то не подумал об этом. Я вертелся меж
Вадиком и Птахой, почти не защищаясь, зажи-
мая ладонью нос, из которого хлестала кровь,
и в отчаянии, добавляя им ярости, упрямо вы-
крикивал одно и то же:
— Перевернул! Перевернул! Перевернул!
Они били меня по очереди, один и второй,
один и второй. Кто-то третий, маленький и
злобный, пинал меня по ногам, потом они поч-
ти сплошь покрылись синяками. Я старался
только не упасть, ни за что больше не упасть,
даже в те минуты мне казалось это позором.
Но в конце концов они повалили меня на зем-
лю и остановились.
— Иди отсюда, пока живой! — скомандо-
вал Вадик. — Быстро!
Я поднялся и, всхлипывая, швыркая омерт-
вевшим носом, поплелся в гору.
— Только вякни ному — убьем! — пообе-
щал мне вслед Вадик.
Я не ответил. Все во мне как-то затвердело
и сомкнулось в обиде, у меня не было сил до-
стать из себя слово. И только поднявшись на
гору, я не утерпел и, словно сдурев, закричал
что было мочи —так что слышал, наверное,
весь поселок:
— Переверну-у-ул!
За мной кинулся было Птаха, но сразу вер-
нулся — видно, Вадик рассудил, что с меня
хватит, и остановил его. Минут пять я стоял и,
всхлипывая, смотрел на полянку, где снова на-
чалась игра, затем спустился по другой сторо-
7U
не холма к ложбинке, затянутой вокруг чер-
ной крапивой, упал на жесткую сухую траву и,
не сдерживаясь больше, горько, навзрыд за-
плакал.
Не было в тот день и не могло быть во
всем белом свете человека несчастнее меня.
Утром я со страхом смотрел на себя в зер-
кало: нос вспух и раздулся, под левым глазом
синяк, а ниже его, на щеке, изгибается жирная
кровавая ссадина. Как идти в школу в таком
виде, я не представлял, но как-то идти надо
было, пропускать по какой бы то ни было при-
чине уроки я не решался. Допустим, носы у
людей и от природы случаются почище моего,
и если бы не привычное место, ни за что не
догадаешься, что это нос, но ссадину и синяк
ничем оправдать нельзя: сразу видно, что они
красуются тут не по моей доброй воле.
Прикрывая глаз рукой, я юркнул в класс,
сел За свою парту и опустил голову. Первым
уроком, как назло, был французский. Лидия
Михайловна, по праву классного руководителя,
интересовалась нами больше других учителей,
и скрыть от нее что-либо было трудно. Она
входила, здоровалась, но до того, как посадить
класс, имела привычку внимательным образом
осматривать почти каждого нз нас, делая буд-
то бы и шутливые, но обязательные для испол-
нения замечания. И знаки на моем лице она,
конечно, увидела сразу, хоть я, как мог, и пря-
тал их; я понял это потому, что на меня стали
оборачиваться ребята.
— Ну вот, — сказала Лидия Михайловна,
открывая журнал. — Сегодня среди нас есть
раненые.
Класс засмеялся, а Лидия Михайловна сно-
ва подняла на меня глаза. Они у нее косили и
смотрели словно бы мимо, но мы к тому вре-
мени уже научились распознавать, куда они
смотрят.
— И что случилось? — спросила она.
— Упал, — брякнул я, почему-то не дога-
давшись заранее придумать хоть мало-мальски
приличное объяснение.
— Ой, как неудачно. Вчера упал или се-
годня?
— Сегодня. Нет, вчера вечером, когда тем-
но было.
— Хи, упал! — выкрикнул Тишкин, захле-
бываясь от радости. — Это ему Вадик из седь-
мого класса поднес. Они на деньги играли, а
он стал спорить и заработал. Я же видел.
А говорит, упал.
Я остолбенел от такого предательства. Он
что — совсем ничего не понимает или это он
нарочно? За игру на деньги у нас в два счета
могли выгнать из школы. Доигрался. В голове
у меня от страха все всполошилось и загудело:
пропал, теперь пропал. Ну, Тишкин. Вот Тиш-
кин так Тишкин. Обрадовал. Внес ясность —
нечего сказать.
— Тебя, Тишкин, я хотела спросить совсем
другое, — не удивляясь и не меняя спокойного,
чуть безразличного тона, остановила его Лидия
Михайловна. — Иди к доске, раз уж ты раз-
говорился, и приготовься отвечать. — Она
подождала, пока растерявшийся, ставший сра-
зу несчастным Тишкин выйдет к доске,
и коротко сказала мне: — После уроков оста-
нешься.
Больше всего я боялся, что Лидия Михай-
ловна потащит меня к директору. Это значит,
что, кроме сегодняшней беседы, завтра меня
выведут перед школьной линейкой и заставят
рассказывать, что меня побудило заниматься
этим грязным делом. Директор, Василий
Андреевич, так и спрашивал провинившегося,
что бы он ни натворил, — разбил окно, подрал-
ся или курил в уборной: «Что тебя побудило
заниматься этим грязным делом?» Он расхажи-
вал перед линейной, закинув руки за спину, вы-
нося вперед в такт широким шагам плечи, так
что казалось, будто наглухо застегнутый, отто-
пыривающийся темный френч двигается само-
стоятельно чуть поперед директора, и подгонял:
«Отвечай, отвечай. Мы ждем. Посмотри, вся
школа ждет, что ты нам скажешь». Ученик на-
чинал в свое оправдание что-нибудь бормотать,
но директор обрывал его: «Ты мне на вопрос
отвечай, на вопрос. Как был задан вопрос?» —
«Что меня побудило?» — «Вот именно: что по-
будило? Слушаем тебя».
Дело обычно заканчивалось слезами, лишь
после этого директор успокаивался, и мы рас-
ходились на занятия. Труднее было со старше-
классниками, которые не хотели плакать, но и
не могли ответить на вопрос Василия Андре-
евича.
Однажды первый урок у нас начался с опо-
зданием на десять минут, и все это время ди-
ректор допрашивал одного девятиклассника, но,
так и не добившись от него ничего вразуми-
тельного, увел к себе в кабинет.
А что, интересно, скажу я? Лучше бы сразу
выгоняли. Я мельком, чуть коснувшись этой
мысли, подумал, что тогда я смогу вернуться
домой, и тут же, словно обжегшись, испугался:
нет, с таким позором и домой нельзя. Другое
дело — если бы я сам бросил школу... Но и
тогда про меня можно сказать, что я человек
ненадежный, раз не выдержал того, что хотел,
а тут и вовсе меня станет чураться каждый.
Нет, только не так. Я бы еще потерпел здесь,
я бы привык, но так домой ехать нельзя.
После уроков, замирая от страха, я ждал
Лидию Михайловну в коридоре. Она вышла из
учительской и, кивнув, завела меня в класс.
Как всегда, она села за стол, я хотел устро-
иться за третьей партой, подальше от нее, но
Лидия Михайловна показала мпс на первую,
прямо перед собой.
— Это правда, что ты играешь на день-
ги? — сразу начала она. Она спросила слиш-
ком громко, мне казалось, что в школе об этом
нужно говорить только шепотом, и я испугался
еще больше. Но запираться никакого смысла
не было, Тишкин успел продать меня с потро-
хами. Я промямлил:
— Правда.
— Ну и как — выигрываешь или проигры-
ваешь?
Я замялся, не зная, что лучше.
— Давай рассказывай, как есть. Проигры-
ваешь, наверное?
— Вы... выигрываю.
— Хорошо, хоть так. Выигрываешь, зна-
чит. И что ты делаешь с деньгами?
В первое время в школе я долго не мог
привыкнуть к голосу Лидии Михайловны, он
сбивал меня с толку. У нас в деровне говори-
ли, запахивая голос глубоко в нутро, и потому
звучал он вволюшку, а у Лидии Михайловны
он был каким-то мелким и легким, так что
в него приходилось вслушиваться, и не от бес-
силия вовсе — она иногда могла сказать и
всласть, а словно бы от притаенности и ненуж-
ной экономии: Я готов был свалить все на
французский язык: конечно, пока училась, пока
приноравливалась к чужой речи, голос без сво-
боды сел, ослаб, как у птички в клетке, жди
теперь, когда он опять разойдется и окрепнет.
Вот и сейчас Лидия Михайловна спрашивала
так, будто была в это время занята чем-то дру-
гим, более важным, но от вопросов ее все рав-
но было не уйти.
— Ну, так что ты делаешь с деньгами, ко-
торые выигрываешь? Покупаешь конфеты? Или
книги? Или копишь на что-нибудь? Ведь у тебя
их, наверное, теперь много?
— Нет, не много. Я только рубль выигры-
ваю.
— И больше не играешь?
— Нет.
— А рубль? Почему рубль? Что ты с ним
делаешь?
— Покупаю молоко.
— Молоко?
Она сидела передо мной аккуратная вся,
умная и красивая, красивая в своей жен-
ской молодой поре, которую я смутно чув-
ствовал, до меня доходил запах духов от нее,
который я принимал за самое дыхание; к то-
му же она была учительницей не арифме-
тики какой-нибудь, не истории, а загадочного
французского языка, от которого тоже исходи-
ло что-то особое, сказочное, неподвластное лю-
бому-каждому, как, например, мне. Не смея
поднять глаза на нее, я не посмел и обмануть
ее. Да и зачем в конце концов мне было обма-
нывать?
Она помолчала, рассматривая меня, и я ко-
жей почувствовал, как при взгляде ее косящих
внимательных глаз все мои беды и несураз-
ности прямо-таки взбухают и наливаются своей
дурной силой. Посмотреть, конечно, было на
что: перед ней крючился на парте тощий ди-
коватый мальчишка с разбитым лицом, неоп-
рятный без матери и одинокий, в старом, за-
стиранном пиджачишке на обвислых плечах,
который впору был на груди, но из которого
далеко вылезали руки; в перешитых из отцов-
ских галифе и заправленных в чирки марких
светло-зеленых штанах со следами вчерашней
драки. Я еще раньше заметил, с каким любо-
пытством поглядывает Лидия Михайловна на
мою обутку. Из всего класса в чирках ходил
только я. Лишь на следующую осень, когда
я наотрез отказался ехать в них в школу, мать
продала швейную машину, единственную нашу
ценность, и купила мне кирзовые сапоги.
— И все-таки на деньги играть не надо,—
задумчиво сказала Лидия Михайловна. — Обо-
шелся бы ты как-нибудь без этого. Можно
обойтись?
Не смея поверить в свое спасение, я легко
пообещал:
— Можно.
Я говорил искренне, но что поделаешь, если
искренность нашу нельзя привязать веревками.
Справедливости ради надо сказать, что в те
дни мне пришлось совсем плохо. Колхоз наш
по сухой осени рано рассчитался с хлебосда-
чей, и дядя Ваня больше не приезжал. Я знал,
что дома мать места себе не находит, пережи-
вая за меня, но мне от этого было не легче.
Мешок картошки, привезенный в последний раз
дядей Ваней, испарился так быстро, будто ею
кормили, по крайней мере, скот. Хорошо еще,
что, спохватившись, я догадался немножко при-
прятать в стоящей во дворе заброшенной са-
раюшке, и вот теперь только этой притайкой
и жил. После школы, крадучись, как вор, я
шмыгал в сараюшку, совал несколько карто-
фелин в карманы и убегал за улицу, в холмы,
чтобы где-нибудь в удобной и скрытой низин-
ке развести огонь. Мне все время хотелось
есть, даже во сне я чувствовал, как по моему
желудку прокатываются судорожные волны.
В надежде наткнуться на новую компанию
игроков, я стал потихоньку обследовать сосед-
ние улицы, бродил по пустырям, следил за
ребятами, которых заносило в холмы. Все было
напрасно, сезон кончился, подули холодные ок-
тябрьские ветры. И только на нашей полянке
по-прежнему продолжали собираться ребята.
Я кружил неподалеку, видел, как взблескивает
на солнце шайба, как, размахивая руками, ко-
мандует Вадик и склоняются над кассой зна-
комые фигуры.
В конце концов я не выдержал и спустился
к ним. Я знал, что иду на унижение, но не
72
меньшим унижением было раз и навсегда сми-
риться с тем, что меня избили и выгнали. Меня
зудило посмотреть, как отнесутся к моему по-
явлению Вадик и Птаха и как смогу держать
себя я. Но больше всего подгонял голод.
Мне нужен был рубль — уже не на молоко,
а на хлеб. Других путей раздобыть его я не
знал.
Я подошел, и игра сама собой приостанови-
лась, все уставились на меня. Птаха был в
шапке с подвернутыми ушами, сидящей, как
и все на нем, беззаботно и смело, в клетчатой,
навыпуск рубахе с короткими рукавами; Вадик
форсил в красивой толстой куртке с замком.
Рядом, сваленные в кучу, лежали фуфай-
ки и пальтишки, на них, сжавшись под ветром,
сидел маленький, лет пяти-шести, мальчишка.
Первым встретил меня Птаха:
— Чего пришел? Давно не били?
— Играть пришел, — как можно спокойней
ответил я, глядя на Вадика.
— Кто тебе сказал, что с тобой, — Птаха
выругался, — будут тут играть?
— Никто.
— Что, Вадик, сразу будем бить или по-
дождем немножко?
— Чего ты пристал к человеку. Птаха? —
щурясь на меня, сказал Вадик. — Понял, • че-
ловек играть пришел. Может, он у нас с тобой
по десять рублей хочет выиграть?
— У вас нет по десять рублей, — только
чтобы не казаться себе трусом, сказал я.
— У нас есть больше, чем тебе снилось.
Ставь, не разговаривай, пока Птаха не рассер-
дился. А то он человек горячий.
— Дать ему, Вадик?
—' Не надо, пусть играет. — Вадик подмиг-
нул ребятам. — Он здорово играет, мы ему в
подметни не годимся.
Теперь я был ученый и понимал, что это
такое — доброта Вадика. Ему, видно, надоела
скучная, неинтересная игра, поэтому, чтобы по-
щекотать себе нервы и почувствовать вкус на-
стоящей игры, он и решил допустить в нее
меня. Но как только я затрону его самолюбие,
мне опять не поздоровится. Он найдет, к чему
придраться, рядом с ним Птаха.
Я решил играть осторожно и не зариться
на кассу. Как и все, чтобы не выделяться, я ка-
тал шайбу, боясь ненароком угодить в деньги,
потом тихонько тюкал по монетам и оглядывал-
ся, не зашел ли сзади Птаха. В первые дни
я не позволял себе мечтать о рубле; копеек
двадцать — тридцать, на кусок хлеба, и то хо-
рошо, и то давай сюда.
Но то, что должно было рано или поздно
случиться, разумеется, случилось. На четвер-
тый день, когда, выиграв рубль, я собрался
уйти, меня снова избили. Правда, на этот раз
обршлось легче, но один след остался: у меня
сильно вздулась губа. В школе приходилось
ее постоянно прикусывать. Но, как ни прятал
я ее, как ни прикусывал, а Лидия Михайловна
разглядела. Она нарочно вызвала меня к доске
и заставила читать французский текст. Я
его с десятью здоровыми губами не смог бы
правильно произнести, а об одной и говорить
нечего.
— Хватит, ой, хватит! — испугалась Лидия
Михайловна и замахала на меня, как на нечи-
стую силу, руками. — Да что же это такое?!
Нет, придется с тобой заниматься отдельно.
Другого выхода нет.
Так начались для меня мучительные и не-
ловкие дни. С самого утра я со страхом ждал
того часа, когда мне придется остаться наедине
с Лидией Михайловной и, ломая язык, повторять
вслед за ней неудобные • для произноше-
ния, придуманные только для наказания слова.
Ну, зачем еще, как не для издевательства, три
гласные сливать в один толстый тягучий звук,
то же «о», например, в слове beaucoup (мно-
го), которым можно подавиться? Зачем с ка-
ким-то пристоном пускать звуки через нос,
когда испокон веков он служил человеку сов-
сем для другой надобности? Зачем? Должны
же существовать границы разумного. Я покры-
вался потом, краснел и задыхался, а Лидия
Михайловна без передышки и без жалости за-
ставляла меня мозолить бедный мой язык.
И почему меня одного? В школе сколько угод-
но было ребят, которые говорили по-француз-
ски ничуть не лучше, чем я, однако они гуля-
ли на свободе, делали, что хотели, а я, как про-
клятый, отдувался один за всех.
Оказалось, что и это еще не самое страш-
ное. Лидия Михайловна вдруг решила, что вре-
мени в школе у нас до второй смены остается
в обрез, и сказала, чтобы я по вечерам при-
ходил к ней на квартиру. Жила она рядом со
школой, в учительских домах. На другой, боль-
шей половине дома Лидии Михайловны жил
сам директор.
Я шел туда как на пытку. И без того от
природы робкий и стеснительный, теряющийся
от любого пустяка, в этой чистенькой, аккурат-
ной квартире учительницы я в первое время
буквально каменел и боялся дышать. Мне надо
было говорить, чтобы я раздевался, проходил
в комнату, садился — меня приходилось пере-
двигать, словно вещь, и чуть не силой добывать
из меня слова. Моим успехам во французском
это никак не способствовало. Но, странное
дело, мы и занимались здесь меньше, чем в
школе, где нам будто бы мешала вторая смена.
Больше того, Лидия Михайловна, хлопоча что-
нибудь по квартире, расспрашивала меня или
рассказывала о себе. Подозреваю, что она на-
рочно для меня придумала, будто пошла на
73
французский факультет потому лишь, что в
школе этот язык ей тоже не давался и она
решила доказать себе, что может овладеть им
не хуже других.
Забившись в угол, я слушал, не чая до-
ждаться, когда меня отпустят домой. В комна-
те было много книг, на тумбочке у окна стоял
большой красивый радиоприемник с проигры-
вателем — редкое по тем временам, а для меня
и вовсе не виданное, чудо. Лидия Михайловна
ставила пластинки, и ловкий мужской голос
опять-таки учил французскому языку. Так или
иначе от него никуда было не деться. Лидия
Михайловна в простом домашнем платье, в
мягких войлочных туфлях ходила по комнате,
заставляя меня вздрагивать и замирать, когда
она приближалась ко мне. Я никак не мог по-
верить, что сижу у нее в доме, все здесь было
для меня слишком неожиданным и необыкно-
венным, даже воздух, пропитанный легкими и
незнакомыми запахами, иной, чем я знал, жиз-
ни. Невольно создавалось ощущение, словно я
подглядываю эту жизнь со стороны, и от сты-
да и неловкости за себя я еще глубже запахи-
вался в свой кургузый пиджачишко.
Лидии Михайловне тогда было, наверное,
лет двадцать пять или около того; я хорошо
помню ее правильное и потому не слишком
живое лицо с прищуренными, чтобы скрыть
в них косину, глазами; тугую, редко раскры-
вающуюся до конца улыбку и совсем черные,
коротко остриженные волосы. Но при всем
этом не было видно в ее лице жесткости, кото-
рая, как я позже заметил, становится с годами
чуть ли не профессиональным признаком учи-
телей, даже самых добрых и мягких по натуре,
а' было какое-то осторожное, с хитринкой, не-
доумение, относящееся к ней самой и словно
говорившее: интересно, как я здесь очутилась
и.что я здесь делаю? Теперь я думаю, что она
к тому времени успела побывать замужем; по
голосу, по походке — мягкой, но уверенной,
свободной, по всему ее поведению в ней чувст-
вовались смелость и опытность. А кроме того,
я всегда придерживался мнения, что девушки,
изучающие французский или испанский язык,
становятся женщинами раньше своих сверст-
ниц, которые занимаются, скажем, русским
или немецким.
Стыдно сейчас вспомнить, как я пугался и
терялся, когда Лидия Михайловна, закончив
наш урок, звала меня ужинать. Будь я тысячу
раз голоден, из меня пулей тут же выскакивал
всякий аппетит. Садиться за один стол с Ли-
дией Михайловной! Нет, нет! Лучше я к завт-
рашнему дню наизусть выучу весь француз-
ский язык, чтобы никогда больше сюда не при-
ходить. Кусок хлеба, наверное, и вправду за-
стрял бы у меня в горле. Кажется, до того я
не подозревал, что и Лидия Михайловна тоже,
как все мы, питается самой обыкновенной
едой, а не какой-нибудь манной небесной,—
настолько она представлялась мне челове-
ком необыкновенным, непохожим на всех ос-
тальных.
Я вскакивал и, бормоча, что сыт, что не
хочу, пятился вдоль стенки к выходу. Лидия
Михайловна смотрела на меня с удивлением и
обидой, но остановить меня никакими силами
было невозможно. Я убегал. Так повторялось
несколько раз, затем Лидия Михайловна, от-
чаявшись, перестала приглашать меня, за стол.
Я вздохнул свободней.
Однажды мне сказали, что внизу, в разде-
валке, для меня лежит посылка, которую за-
нес в школу какой-то мужик. Дядя Ваня, ко-
нечно, наш шофер, — какой еще мужик! На-
верное, дом у нас был закрыт, а ждать меня
с уроков дядя Ваня не мог — вот и оставил в
раздевалке. Я с трудом дотерпел до конца за-
нятий и кинулся вниз. Тетя Вера, школьная
уборщица, .показала мне на стоящий в углу
белый фанерный ящичек, в каких снаряжают
посылки по почте. Я удивился: почему в ящич-
ке? — мать обычно отправляла еду в обыкног
венном мешке. Может быть, это и не мне во-
все? Нет, на крышке были выведены мой класс
и моя фамилия. Видно, надписал уже здесь
дядя Ваня — чтобы не перепутали, для кого.
Что это мать выдумала заколачивать продукты
в ящик?! Глядите, какой интеллигентной стала!
Нести посылку домой, не узнав, что в ней,
я не мог: не то терпение. Ясно, что там не
картошка. Для хлеба тара тоже, пожалуй, ма-
ловата, да и неудобна. К тому же хлеб мне
отправляли недавно, он у меня еще был. Тогда
что там? Тут же, в школе, я забрался под лест-
ницу, где, помнил, лежит топор, и, отыскав
его, оторвал крышку. Под лестницей было тем-
но, я вылез обратно и, воровато озираясь, по-
ставил ящик на ближний подоконник.
Заглянув в посылку, я обомлел: сверху,
прикрытые аккуратно большим белым листом
бумаги, лежали макароны. Вот это да! Длинные
желтые трубочки, уложенные одна к другой
ровными рядами, вспыхнули на свету таким
богатством, дороже которого для меня ничего
не существовало. Теперь понятно, почему мать
собрала ящик: чтобы макароны не поломались,
не покрошились, прибыли ко Мне в целости и
сохранности. Я осторожно вынул одну трубоч-
ку, глянул, дунул в нее и, не в состоянии боль-
ше сдерживаться, стал жадно хрумкать. Потом
таким же образом взялся за вторую, за третью,
размышляя, куда бы мне спрятать ящик, чтобы
макароны не достались чересчур прожорливым
мышам в кладовке моей хозяйки. Не для того
мать их покупала, тратила последние деньги.
Нет, макаронами я так просто не попущусь.
Это вам не какая-нибудь картошка.
И вдруг я поперхнулся. Макароны... Дей-
ствительно, где мать взяла макароны? Сроду
74
их у нас в деревне не бывало, ни за какие ши-
ши их там купить нельзя. Это что же тогда по-
.тучается? Торопливо, в отчаянии и надежде, я
разгреб макароны и нашел на дне ящичка не-
сколько больших кусков сахару и две плит-
ки гематогена. Гематоген подтвердил: посылку
отправляла не мать. Кто же в таком случае,
кто? Я еще раз взглянул на крытттиу- мой
класс, моя фамилия — мне. Интересно, очень
интересно.
Я втиснул гвоздики крышки на место и,
оставив ящик на подоконнике, поднялся на вто-
рой этаж и постучал в учительскую. Лидия
Михайловна уже ушла. Ничего, ь-айдем, знаем,
где живет, бывали. Значит, вот так- не хочешь
садиться за стел — получай продукты на дом.
Значит, так. Не выйдет. Больше некому. Это
не мать: она бы и записку не забыла вложить,
рассказала бы, откуда, с каких приисков взя-
лось такое богатство.
Когда я бочком влез с посылкой в дверь,
Лидия Михайловна приняла вид, что ничего
не понимает. Она смотрела на ящик, который
я поставил перед ней на пол, и удивленно
спрашивала:
— Что это? Что такое ты принес? Зачем?
— Это вы сделали, — с-язал я дрожащим,
срывающимся голосом.
— Что я сделала? О чем ты?
— Вы отправили в школу эту посылку.
Я знаю, вы.
Я заметил, что Лидия Митяй-тонна покрас-
нела и смутилась. Это был тот единственный,
очевидно, случай, когда я не боялся смотреть
ей прямо в глаза. Мне было н?пленять, учи-
тельница бна или моя троюродная тетка. Тут
спрашивал я, а не она, н спрашивал не на
французском, а на русском языке, без всяких
артиклей. Пусть отвечает.
— Почему ты решил, что это я?
— Потому что у нас там не бывает никаких
макарон. И гематогену не бывает.
— Как! Совсем не бывает?! — Она изу-
милась так искренне, что выдала себя с го-
ловой.
— Совсем не бывает. Знать надо было.
Лидия Михайловна вдруг засмеялась и по-
пыталась меня обнять, но я отстрянился от
нее.
— Действительно, надо было знать. Как
же это я так?! — Она на минутку задумалась. —
Но тут и догадаться трудно было — честное
слово! Я же городской человек. Совсем, гово-
ришь, не бывает? Что же у вас тогда бывает?
— Горох бывает. Редька бывает.
— Горох... редька... А у нас на Кубани
яблоки бывают. Ох, сколько сейчас там яблок.
Я нынче хотела поехать на Кубань, а приехала
почему-то сюда. — Лидия Михайловна вздох-
нула и покосилась на меня. — Не злись. Я же
хотела, как лучше. Кто знал, что можно по-
пасться на макаронах? Ничего, теперь буду
умнее. А макароны эти ты возьми...
— Не возьму, — перебил я ее.
— Ну, зачем ты так? Я знаю, что ты го-
лодаешь. А я живу одна, денег у меня много.
Я могу покупать, что захочу, но ведь мне од-
ной... Я и ем-то помаленьку, боюсь потолстеть.
— Я совсем не голодаю.
— Не спорь, пожалуйста, со мной, я знаю.
Я говорила с твоей хозяйкой. Что плохого,
если ты возьмешь сейчас эти макароны и сва-
ришь себе сегодня хороший обед. Почему я не
могу тебе помочь — единственный раз в жиз-
ни? Обещаю больше никаких посылок не под-
совывать. Но эту, пожалуйста, возьми. Тебе
надо обязательно есть досыта, чтобы учиться.
Столько у нас в школе сытых лоботрясов, ко-
торые ни в чем ничего не соображают и ни-
когда, наверное, не будут соображать, а тЫ
способный мяльчитпия, школу тебе бросать
нельзя.
Ее голос начинал на меня действовать
усыпляюще; я боялся, что она меня уговорит,
и, сердясь на себя за то, что понимаю право-
ту Лидии Михайловны, и за то, что собираюсь
ее все-таки не понять, я, мотая головой и бор-
моча что-то, выскочил за дверь.
Уроки наши на этом не прекратились, я
продолжал ходить к Лидии Михайловне. Но
теперь она взялась за меня по-настоящему.
Она, видимо, решила: ну что ж, французский
так французский. Правда, толк от этого выхо-
дил, постепенно я стал довольно сносно выго-
варивать французские слова, они уже не обры-
вались у моих ног тяжелыми булыжниками, а,
позванивая, пытались куда-то лететь.
— Хорошо, — подбадривала меня Лидия
Михайловна. — В этой четверти пятерка еще
не получится, а в следующей — обязательно.
О посылке мы не вспоминали, но я на вся-
кий случай держался настороже. Мало ли что
Лидия Михайловна возьмется еще придумать?
Я по себе знал: когда что-то не выходит, все
сделаешь для того, чтобы вышло, так просто
не отступишься. Мне казалось, что Лидия Ми-
хайловна все время ожидающе присматрива-
ется ко мне, а присматриваясь, посмеивается
над моей диковатостью, — я злился, но злость
эта, как ни странно, помогала мне держаться
уверенней. Я уже был не тот безответный и
беспомощный мальчишка, который боялся сту-
пить здесь шагу, помаленьку я привыкал к
Лидии Михайловне и к ее квартире. Все еще,
конечно, стеснялся, забивался в угол, пряча
свои чирки под стул, но прежние скованность
и угнетенность отступали, теперь я сам осме-
ливался задавать Лидии Михайловне вопросы
и даже вступать с ней в споры.
75
Она сделала еще попытку посадить меня за
стол — напрасно. Тут я был непреклонен,
упрямства во мне хватало на десятерых.
Наверное, уже можно было прекратить эти
занятия на дому, самое главное я усвоил, язык
мой отмяк и зашевелился, остальное со време-
нем добавилось бы на школьных урона т Впере-
ди годы да годы. Что я потом стану деллть. если
от начала до конца выучу все	разом?
Но я не решался сказать об этом .Тздян Уи-
хайловне, а она, видимо, вовсе не с-^тала ча-
шу программу выполненной, и я	тя-
нуть свою французскую лям.-л Втртч м лтмту
ли? Как-то невольво в незаметно, сам того =е
ожидая, я почувствовал вкус в языку и в сво-
бодные минуты без всякого понукания лез б
словарик, заглядывал в дальние в учебнике
тексты. Наказание превращалось в удовольст-
вие. Меня еще подстегивало самолюбие: не
получалось — получится, и получится — не ху-
же, чем у самых лучших. Из другого я теста,
что ли? Если бы еще не надо было ходить к
Лидии Михайловне... Я бы сам, сам...
Однажды, недели через две после истории
с посылкой, Лидия Михайловна, улыбаясь,
спросила:
— Ну, а на деньги ты больше не играешь?
Или где-нибудь собираетесь в сторонку да по-
игрываете?
— Как же сейчас играть?! — удивился я,
показывая взглядом за окно, где лежал снег.
— А что это была за игра? В чем она за-
ключается?
— Зачем вам? — насторожился я.
— Интересно. Мы в детстве когда-то тоже
играли. Вот и хочу знать, та это игра или нет.
Расскажи, расскажи, не бойся.
— Чего мне бояться?!
Я рассказал, умолчав, конечно, про Вади-
ка, про Птаху и о своих маленьких хитростях,
которыми я пользовался в игре.
— Нет,— Лидия Михайловна покачала го-
ловой. — Мы играли в «пристенок». Знаешь,
что это такое?
— Нет.
— Вот смотри. — Она легко выскочила
из-за стола, за которым сидела, отыскала в су-
мочке монетки и отодвинула от стены стул. —
Иди сюда, смотри. Я бью монетой о стену. —
Лидия Михайловна легонько ударила, и мо-
нета, зазвенев, дугой отлетела на пол. — Те-
перь, — Лидия Михайловна сунула мне вторую
монетку в руку, — бьешь ты. Но имей в виду:
бить надо так, чтобы твоя монета оказалась
как можно ближе к моей. Чтобы их можно
было замерить, достать пальцами одной руки.
По-другому игра называется: замеряшки. Дос-
танешь, — значит, выиграл. Бей.
Я ударил — моя монета, попав на ребро,
покатилась в угол.
76
— О-о, — махнула рукой Лидия Михай-
ловна. — Далеко. Сейчас ты начинаешь. Учти:
если моя монета заденет твою, хоть чуточку,
краешком, — я выиграю вдвойне. Понимаешь?
— Чего тут непонятного?
— Сыграем?
Я не поверил своим ушам:
— Как же я с вами буду играть?
— А что такое?
— Вы же учительница!
— Ну и что? Учительница — так другой
человек, что ли? Иногда надоедает быть только
учительницей, учить и учить без конца. Пос-
тоянно одергивать себя: то нельзя, это нель-
зя. — Лидия Михайловна больше обычного
прищурила глаза и задумчиво, отстраненно
смотрела в окно. — Иной раз полезно забыть,
что ты учительница, — не то такой сделаешься
бякой и букой, что живым людям скучно с то-
бой станет. Для учителя, может быть, самое
важное — не принимать себя всерьез, пони-
мать, что он может научить совсем немного-
му. — Она встряхнулась и сразу повеселе-
ла. — А я в детстве была отчаянной девчон-
кой, родители со мной натерпелись. Мне и те-
перь еще часто хочется прыгать, скакать, ку-
да-нибудь мчаться, что-нибудь делать не по
программе, не по расписанию, а по желанию.
Я тут, бывает, прыгаю, скачу. Человек стареет
не тогда, когда он доживает до старости, а
когда перестает быть ребенком. Я бы с удо-
вольствием каждый день прыгала, да за стен-
кой живет Василий Андреевич. Он очень серь-
езный человек. Ни в коем случае нельзя,
чтобы он узнал, что мы играем в «замеряшки».
— Но мы не играем ни в какие «замеряш-
ки». Вы только мне показали.
— Мы можем сыграть так просто, как го-
ворят, понарошке. Но ты все равно не выдавай
меня Василию Андреевичу.
Господи, что творится на белом свете!
Давно ли я до смерти боялся, что Лидия Ми-
хайловна за игру на деньги потащит меня к ди-
ректору, а теперь она просит, чтобы я не вы-
давал ее. Светопреставление — не иначе. Я ози-
рался, неизвестно чего пугаясь, и растерянно
хлопал глазами.
— Ну, что — попробуем? Не понравит-
ся — бросим.
— Давайте, — нерешительно согласился я.
— Начинай.
Мы взялись за монеты. Видно было, что
Лидия Михайловна когда-то действительно иг-
рала, а я только-только примеривался к игре,
я еще не выяснил для себя, как бить монетой
о стену — ребром ли или плашмя, на какой
высоте и с какой силой когда лучше бросать.
Мои удары шли вслепую»; если бы мы вели
счет, я бы на первых же минутах проиграл до-
вольно много, хотя ничего хитрого в этих <<за-
меряшках» не было. Больше всего меня, фа-
зумеется, стесняло и угнетало, не давало мне
освоиться то, что я играю с Лидией Михайлов-
ной. Ни в одном сне не могло такое приснить-
ся, ни в одной дурной мысли подуматься.
Я опомнился не сразу и не легко, а когда
опомнился и стал понемножку присматриваться
к игре, Лидия Михайловна взяла и остано-
вила ее.
— Нет, так неинтересно, — сказала она,
выпрямляясь и убирая съехавшие на глаза во-
лосы. — Играть — так по-настоящему, а то что
мы с тобой как трехлетние малыши.
— Но тогда это будет игра на деньги, —
несмело напомнил я.
— Конечно. А что мы с тобой в руках дер-
жим? Игру на деньги ничем другим подменить
нельзя. Этим она хороша и плоха одно-
временно. Мы можем договориться о со-
всем маленькой ставке, а все равно появится
интерес.
Я молчал, не зная, что делать и как быть.
— Неужели боишься? — подзадорила меня
Лидия Михайловна.
— Вот еще! Ничего я не боюсь.
У меня была с собой кой-какая мелочишка.
Я отдал монету Лидии Михайловне и достал
из кармана свою. Что ж. давайте играть по-
настоящему, Лидия Михайловна, если хотите.
Мне-то что — не я первый начал. Вадик по-
первости на меня тоже ноль внимания, а потом
опомнился, полез с кулаками. Научился там,
научусь и здесь. Это не французский язык, а
я и французский скоро к зубам приберу.
Мне пришлось принять одно условие: по-
скольку рука у Лидии Михайловны больше и
пальцы длиннее, она станет замерять большим
и средним пальцами, а я, как и положено,
большим и мизинцем. Это было справедливо,
и я согласился.
Игра началась заново. Мы перебрались из
комнаты в прихожую, где было свободнее, и
били о ровную дощатую заборку. Били, опус-
кались на колени, ползали по полу, задевая
ДРУГ друга, растягивали пальцы, замеряя мо-
неты, затем опять поднимались на ноги, и Ли-
дия Михайловна объявляла счет. Играла она
шумно: вскрикивала, хлопала в ладоши, под-
дразнивала меня — одним словом, вела себя
как обыкновенная девчонка, а не учительница,
мне даже хотелось порой на нее прикрикнуть.
Но выигрывала тем не менее она, а я проигры-
вал. Я не успел опомниться, как на меня на-
бежало восемьдесят копеек, с большим трудом
мне удалось скостить этот долг до тридцати, но
Лидия Михайловна издали попала своей моне-
той на мою, и счет сразу подскочил до пяти-
десяти. Я начал волноваться. Мы договорились
расплачиваться по окончании игры, но, если
дело и дальше так пойдет, моих денег уже
очень скоро не хватит, их у меня чуть больше
рубля. Значит, за рубль переваливать нель-
зя — не то позор, позор и стыд на всю
жизнь.
И тут я неожиданно заметил, что Лидия
Михайловна и не старается вовсе, у меня выиг-
рывать. При замерах ее пальцы горбились, не
выстилаясь во всю длину, — там, где она
якобы не могла дотянуться до монеты, я дотя-
нулся без всякой натуги. Это меня обидело, и
я поднялся.
— Нет, — заявил я,—так я не играю.
Зачем вы мне подыгрываете? Это нечестно.
— Но я действительно не могу их дос-
тать, — стала отказываться она. — У меня
пальцы какие-то деревянные.
— Можете.
— Хорошо, хорошо, я буду стараться.
Не знаю, как в математике, а в жизни са-
мое лучшее доказательство — от противного.
Когда на следующий день я увидел, что Лидия
Михайловна, чтобы коснуться монеты, испод-
тишка подталкивает ее к пальцу, я обомлел.
Взглядывая на меня и почему-то не замечая,
что я прекрасно вижу ее чистой воды мошен-
ничество, она как ни в чем не бывало продол-
жала двигать монету.
— Что вы делаете? —возмутился я.
— Я? А что я делаю?
— Зачем вы ее подвинули?
— Да нет же, она тут и лежала, — самым
бессовестным образом, с какой-то даже ра-
достью отперлась Лидия Михайловна ничуть
не хуже Вадика или Птахи.
Вот это да! Учительница, называется!
Я своими собственными глазами на расстоянии
двадцати сантиметров видел, что она трогала
монету, а она уверяет меня, что не трогала, да
еще и смеется надо мной. За слепого, что ли,
она меня принимает? За маленького? Француз-
ский язык преподает, называется. Я тут же
напрочь забыл, что всего вчера Лидия Михай-
ловна пыталась подыграть мне, и следил
только за тем, чтобы она меня не обманула.
Ну и ну! Лидия Михайловна, называется.
В этот день мы занимались французским
минут пятнадцать — двадцать, а затем и того
меньше. У нас появился другой интерес. Лидия
Михайловна заставляла меня прочесть отры-
вок, делала замечания, по замечаниям выслу-
шивала еще раз, и мы, не мешкая, переходили
к игре. После двух небольших проигрышей я
стал выигрывать. Я быстро приловчился к «за-
меряшкам», разобрался во всех ее секретах,
знал, как и куда бить, что делать в роли разы-
грывающего, чтобы не подставить свою монету
под замер.
И опять у меня появились деньги. Опять я
бегал на базар и покупал молоко — теперь
уже в мороженых кружкйх. Я осторожно сре-
зал с кружка наплыв сливок, совал рассыпаю-
щиеся ледяные ломтики в рот и, ощущая во
всем теле их сытую сладость, закрывал от удо-
77
вольствия глаза. Затем переворачивал кружок
вверх дном и долбил ножом сладковатый
молочный отстой. Остаткам позволял рас-
таять и выпивал их, заедая кусков черного
хлеба.
Ничего, жить можно было, а в скором бу-
дущем, как залечим раны войны, для всех обе-
щали счастливое время.
Конечно, принимая деньги от Лидии Ми-
хайловны, я чувствовал себя неловко, но вся-
кий раз успокаивался тем, что это честный
выигрыш. Я йикогда не напрашивался на игру,
Лидия Михайловна предлагала ее сама. Отка-
заться я не смел. Мне казалось, что игра дос-
тавляет ей удовольствие, она веселела, смея-
лась, тормошила меня.
Знать бы нам, чем это все кончится.„
...Стоя друг против друга на коленях, мы
заспорили о счете. Перед тем тоже, кажется,
о чем-то спорили.
— Пойми ты, голова садовая,— наползая
на меня и размахивая руками, доказывала Ли-
дия Михайловна, — зачем мне тебя обманы-
вать? Я веду счет, а не ты, я лучше знаю.
Я трижды подряд проиграла, а перед тем
была «чина».
— «Чика» не считово.
:— Почему это не считово?
— У вас тоже была «чика».
Мы кричали, перебивая друг друга, когда
до нас донесся удивленный, если не сказать,
пораженный, но твердый, звенящий голос:
— Лидия Михайловна!
Мы замерли. В дверях стоял Василий Анд-
реевич.
— Лидия Михайловна, что с вами? Что
здесь происходит?
Лидия Михайловна медленно, очень мед-
ленно поднялась с колен, раскрасневшаяся и
.взлохмаченная, и, пригладив волосы, сказала:
— Я, Василий Андреевич, надеялась, что
вы постучите, прежде чем входить сюда.
— Я стучал. Мне никто не ответил. Что
здесь происходит? Объясните, пожалуйста.
Я имею право знать как директор...
— Играем в «пристенок», — спокойно от-
ветила Лидия Михайловна.
— Вы играете на деньги с этим?.. — Васи-
лий Андреевич ткнул в меня пальцем, и я со
страху пополз за перегородку, чтобы укрыться
ч в комнате. — Играете с учеником?! Я пра-
вильно вас понял?
— Правильно.
— Ну, знаете... — Директор задыхался,
ему не хватало воздуха. — Я теряюсь сразу
назвать ваш поступок. Это преступление.
Растление. Совращение. И еще, еще... Я два-
дцать лет работаю в школе, видывал всякое, но
такое...
И он воздел над головой руки.
Через три дня Лидия Михайловна уехала.
Накануне она встретила меня после 1Йколы и
проводила до дому.
— Поеду к себе на Кубань, — сказала она,
прощаясь. — А ты учись спокойно, никто тебя
за этот дурацкий случай не тронет. Тут вино-
вата я. Учись. — Она потрепала меня по го-
лове и ушла.
И больше я ее никогда не видел.
Среди зимы, уже после январских каникул,
мне пришла на школу по почте посылка. Когда
я открыл ее, достав опять топор из-под лест-
ницы, — аккуратными, плотными рядами в ней
лежали трубочки макарон. А внизу в толстой
ватной обертке я нашел три красных яблока.
Раньше я видел яблоки только на картин-
ках, но догадался, что это они.
ВИКТОР потлнин
НЯД ЗЫБКОЙ
Повесть
1
В тот вечер были именины. В коридоре шу-
мели парни, курили, потом шлп вызывать дев-
чат, и девчата выбегали к ним. Именины были
мои, но мне было грустно, да и угощение кон-
чилось, и скоро все гости разбрелись по обще-
житию.
В комнате остались трое: я, Петро и Оня.
Говорить не хотелось. В молчании тоже не-
много радости, и Оня поставила пластинку
«Брызги шампанского». Петро закурил. . Его
глаза караулили диск. Но музыка скоро кон-
чилась, и он ушел в коридор. Я кивнул Оне и
поставил ту же пластинку. Она радостно сжала
мне руку, улыбнулась, н я совсем осмелел.
Пластинка рыдала, а мы танцевали.
Я сильно сдавил ей пальцы, она вздрогнула.
— Надо ж! Надо же! И сильный парень-то
у меня, и волосы из кольца в кольцо... —
Она легонько потрогала мой висок и засмея-
лась. — Вот какие мы нынче хорошие, да
всегда бы так... — И Оня опять засмеялась и
опять заговорила о чем-то милом, родном.
Музыка заиграла громче, поднялась кверху,
и опустилась, и опять поднялась. Почему хо-
рошо мне, почему крутом тихо, почему стены
медленно наклоняются от меня? Будто укачи-
вает кто-то, и музыка ему помогает, и глаза ее
не отпускают меня.
2
Мы жили в одной деревне, вместе поехали
в институт. Повез нас в город школьный ко-
нюх Корней Васильевич, многодетный, крепкий
старик. В дороге часто останавливались, кор-
мили лошадь свежим овсом-кошенцом. Брали
его из-под сиденья, и всю дорогу от этого овса
сладко дурманило голову и хотелось дремать.
И еще запомнилось, как стояла над головой
бесстрашная птичка прямым и щемящим стол-
биком и все порывалась что-то кричать. Еле-
еле отстала. Я подумал — птичка к удаче, а
Оня нахмурилась. Она знала все сны и при-
меты — когда что сбудется и не сбудется, да
© Издательство «Современник», 1973 г.
и по возрасту была старше меня года на три,
потому разбиралась во всем хорошо.
Но в институт нас приняли сразу, дали об-
щежитие, — и жизнь понеслась вперед.
Однако скоро Оню нашел Петро. Я даже не
заметил, когда они познакомились. Петро по-
явился возле нее внезапно, будто и не отходил
никогда. Работал он шофером в ближнем
районе, потому в город приезжал часто, сразу
приходил в общежитие — и Оня делалась
странной и грустной и забывала меня. Я знал,
что он воевал: правая рука у него плохо сги-
балась.
Пластинка кончилась, и сразу вошел Петро.
Он увидел, как мы разжали руки, — и отвер-
нулся. Я почувствовал себя виноватым и раз-
лил остатки вина. Выпили хмуро за именинни-
ка; и Петро опять вышел курить.
...Петро долго не возвращался. Я радовался
и снова поставил ту же пластинку, тронул Оню
за руку, и мы пошли танцевать. Она погладила
мои волосы, сразу сделалось удивительно, не
поверилось; она снова погладила, я дышать
не посмел, только потолок видел, как разбе-
гается там желтый кружок от лампочки, как
он тихо гаснет' в углах — и там темно уже;
потом забылся совсем, — куда двигаюсь, что
со мной, — и вдруг неловко повернул голову,
и сразу увидел ее лицо, ее глаза, ее волосы, а
еще раньше губы задели что-то прохлад-
ное — я нечаянно поцеловал ее, когда повора-
чивал голову. Она не обиделась, еще ближе
прижалась, потом засмеялась радостно и сразу
стихла, и я опять поцеловал. Стало не страш-
но, только одно обижало, печалило — говорила
она не со мной вроде, не в мои глаза смотрела,
не мои гладила волосы. Столько в ее взгляде
настыло жалости, того состраданья, которое
доступно лишь матери, да и то самой лучшей.
Потом слезы означились, а лицо улыбалось.
— Да пойми ты!.. Не изменяю я. Да с то-
бой же я... — и снова заплакала.
И она точно очнулась, ладонь поднесла
к лицу.
— Какая я пьяная, господи-и. Да я все пе-
репутала. А пили — не пили. А Пети-то с нами
нет.
Взглянула на меня извиняюще, потом удив-
ленно, а секунду спустя — сердито. И тут во-
7Э
шел Петро. Наши руки разжались — он отвер-
нулся, какая чуткая, злая у пего спина! Я не
мог на него прямо смотреть, еще сильней
испугался его шрама, его молчаливых покор-
ных глаз, а почему— сам не знаю. Подумаешь,
потанцевал с ней, пошептался — не жена ведь
еще, не засвоена, — и вдруг сн обернулся. Оня
вспыхнула, потом сделалась Следная. повела
глаза на меня, в них долгий р*ен. И я уже
мучил себя и за поцелуй, н за танец, и за сча-
стливое свое лицо, которое тольаз что, еще миг
назад прикасалось к ее шеазм. но все равно
во мне еще ничего не ссгыло. а. наоборот,
продолжалось, и жизнь вся — нрснлая, на-
стоящая — летела в чр-гр-т---, теплых сонных
кругах, н невозможно было представить, что
они погаснут когда-то.
Я пошел к столу. Петро взглянул на меня
и прищурился, пальцы расстегнули на рубахе
верхнюю пуговицу, потом полезли за папиро-
сами. И в ту секунду заговорила Оня, и Петро
вздрогнул, весь подался вперед.
— Вы понимаете? Слышите? Вот живем
мы и хотим всего. Ну, чтоб все у пас было —
и счастье было, и чтоб дети когда-нибудь вы-
росли... А успеть-то как? Ну, скажите мне по-
скорее — как успеть?! И себя вырастить и де-
тей поднять? Вы слышите? — И она рассмея-
лась, прикусила губу. Головой покачала.
— Как бегут дни! А жизнь-то, жизнь-то
одна и никак ее не растянешь.
— Оня, что с тобой? — испугался Петро.
Она его не услышала.
—И ничего не дается даром. За все пла-
тишь и платишь.
— Чем платишь? — спросил я тихо, но она
услышала, усмехнулась.
— А вы не слушайте, не слушайте девку
пьяную, Анисью Михайловну. У меня сест-
ричка есть, такая хорошая, ты знаешь ее, а
Петя не знает. Так она в замуж закаялась.
А уж тридцать пять прожила — и несчастная.
Так что сдумала — давай бражку сама варить
да пить, да как уж совсем полетит, полетит —
зовет какого-то Коленьку, заговаривается.
Сама себе сына придумала, а его и сроду не
было. Мужиков-то война прискребла, вот и
воет над бражкой сестра, а ведь, тоже зачем-
то на свете. А зачем? — Она устало опусти-
лась на стул, на лбу выступил пот, и глаза не-
хорошие. — Ну что вы? Что оба смотрите?..
Загуляла Анисья Михайловна, а высмотрите...
А музыка-то... Вы слышите? Брызги, брызги,
а ведь не вино это, а жизнь наша — брызнет,
растает. Ну хватит, танцевать хочу... Пойдем,
Петя?.. Пригласи, Петя, свою невесту.
Она вспыхнула, но быстро справилась со
своим лицом, поняла, видно, что лишку ска-
зала.
— Какой ты, Петя, высо-окий!
Я зажмурился от ее голоса, а голос звучал
опять, но шел не ко мне, а к нему, — и был ти-
хий, призывающий.
Они танцевали. Волосы у него стали пот-
ные, скатались на один бок в липкую челочку,
а затылок был круглый. Над воротничком шея
выступила: одно место здесь целиком выбрито
или волосы там не выросли, и кожа здесь ка-
залась слабая, как у ребенка. И вдруг Оня
остыла, лицо сделалось обреченное, будто про-
щалось с кем-то, и вот сказано последнее и уж
говорить нечего. Но Петро заметил перемену,
и сама Оня заметила. И в тот же миг словно
проснулась, что-то вспомнила, оттолкнула его
от себя по-веселому, но сразу притянула еще
крепче, роднее, а потом закружила, закружила
на месте и засмеялась радостно на всю ком-
нату, и я не мог уже смотреть на нее, отвер-
нулся. И сразу кончилась музыка.
Вскоре вышли на улицу. Летел снег, летели
короткие темные тучи, и луна стояла низко,
сердито, по ней пробегали тени. Ветер дул с
ближней широкой улицы, а начинался у са-
мой реки. На другой стороне, по длинному по-
логому берегу оживали городские окраины —
лепились плоские домики, слабые, смятые вре-
менем, послевоенной нуждой. Рядом к усадь-
бам примыкали большие просторные огороды,
занесенные снегом. В огородах по снегу мель*
кали серые тени, точно серые зайцы, может,
то падал, дробился в снегах лунный свет.
В домах мигали огоньки, но мигали неясно и
отдаленно, как сигналы уходящих вдаль паро-
ходиков, и от этого миганья стало холодно, то-
мило предчувствие.
Оня взяла Петра под руку, и тот сразу
оглянулся на меня, сверкнул взглядом. Но я все
равно шел за ними, тогда он сказал что-то Оне,
и они зашагали быстрее, словно убегали от ме-
ня. Может, так и было — кто знает.
Остановился. Они шли уже далеко, такие
живые, отчетливые в лунном свете. Куда торо-
пятся? Зачем идти им в дальние улицы? Мо-
жет, она еще вернется? И с этой мыслью по-
шел обратно. У дверей общежития смеялись де-
вушки, но этот смех был теперь чужой, посто-
ронний, он показался мне обидным, и я кинул-
ся в сторону. А глаза мои все время тянулись
к дороге, и подумалось вдруг с ясностью, поч-
ти с радостью: если сейчас Оня вернется, то
скажу ей самое последнее, главное, позову ее
в жены. Но дорога безлюдна. Начинал уже
мерзнуть, глаза устали смотреть вперед. Ослаб
ветер, и скрылась луна. Сделалось темней, при-
бавилось холода и почему-то стало ясно — она
не придет. Глаза смотрели опять на дорогу, вы-
искивая живого человека, но там пусто в этот
предутренний час. На первом этаже зажгли
свет — готовилась к завтраку наша вахтерша,
вот уже на крыльцо кто-то выскочил, полуго-
лый, стремительный, и повалился в сугроб. Со
мной еще учились ребята-фронтовики, они ни-
-=?го не боялись,— ни снега, ни проруби —
.тишь бы весело да хорошо для здоровья.
Посветлело в небе — уже утренний свет.
Означились ясно улицы, погасли в городе фо-
нари, но она не шла. Мне стало обидно. Что
зто — ревность ли, жалость к себе? Но только
думалось — зачем на свет появился, зачем до-
з:ал до этих лет, раз стою в таком позоре, в
бесчестье — и никуда мне из него не вы-
браться.
Тихонько пошел к реке. Огни в Заречье уже
не горели. Посредине реки бегала собачонка и
тявкала. Увидев меня, бросилась в ноги.
Шерсть на спине у ней совсем вылезла, навер-
ное, собаке жилось холодно, а правое ухо
было откушено, болталось на тоненькой живой
ниточке. На другом берегу зашевелились люди.
Они спускались к реке. Их было трое или чет-
веро, в одной фигурке узнал Оню. Так же и
она ходит — высоко держит голову, плечи при
ходьбе покачиваются, оседают назад. Вот и
ближе люди, но вместо Они образовалась дев-
чонка-школьница, даже не взглянула на меня,
прошагала быстро, помахивая портфелем.
Снег у ней под валенками громко поскрипывал,
собачонка визжала, и в ту секунду я внезапно
почувствовал, что смертельно замерз. В по-
следний раз оглянулся на берег. Они не было.
3
К весне, по теплым дням, Оня уехала. Увез
ее Петро куда-то в свою деревню, там и свадь-
бу отгуляли. И как она стала жить на дальней,
чужой стороне — не знаю. Даже узнавать не
хотел.
Оня перешла на заочное, стала приезжать на
сессии два раза в год, но я уж боялся с ней
встретиться. Бывало, подойду совсем близко,
даже дыхание слышу, как волосы поправляет,
как они шелестят под гребенкой,— и вот сей-
час бы окликнуть, но в тот же миг кто-то буд-
то остановит меня, возьмет за руки, скажет —
не ходи к ней, не надо. Может, гордость меня
мучила, измывалась. Давно заметил, что эта
гордость мешает нам в самые нужные, в самые
удивительные моменты жизни, из-за нее-то и
проходят они мимо, и потом, в будущем, ка-
жется, что они-то и вспоминались бы с особен-
ной затяжной грустью, до боли кажется, что
именно тогда и поджидало нас счастье, до ко-
торого потом добирался всю жизнь, да так и не
дрбрался.
После института направили меня в моло-
дежную газету.
Работалось в редакции легко, будто затем
и родился, чтоб писать срочные репортажи и
очерки из деревенской жизни. Я ходил по го-
роду веселый, сияющий, точно всего уж до-
стиг. Уже думалось о будущем, о своей книге,
я писал ее по вечерам, и уже виделось, как дер-
жу ее в руках свежую, глянцевую. Но глав-
ное — все время хвалил редактор, угощал си-
гаретами и говорил со мной о сложном, заман-
чивом — о модных поэтах, о музыке и даже
доверительно читал свои стихи. Стихи были та-
кие же молодые и звонкие, как сам хозяин.
Я их хвалил, редактор задумчиво мял сигаре-
ту и щурился.
Скоро я дошел до того, что перестал поль-
зоваться черновиками, диктовал все подряд на
машинку, но все равно выходило складно, воз-
вышенно и через день появлялось в газете.
Стал ездить по всей области, завел знакомства
и записные книжки, писал дневник по воскрес-
ным дням, и было уже грустно от того, что я
так талантлив, а надо мной построили крышу.
Стало тесно в газете, в родном коллективе, на-
доели летучки и заседания — я не знал, как
сбежать от них, уберечься. И это стало почти
страданием.
Но все в жизни проходит, горе, как и ра-
дость, объявляется внезапно. Редактора вы-
звали в Москву — вроде обычная командиров-
ка, но уж больше он не вернулся. Его оставили
там работать в большой * газете, а у нас поя-
вился новенький.
Он меня выделил с первой минуты и с пер-
вой же минуты уставился на меня желтыми
болезненными глазами.
Жизнь стала невыносимой. Я боялся даже
смотреть в его сторону, обходил его на лестни-
це, в коридоре, узнавал его еще издали по ды-
ханью. Он чувствовал это и посмеивался у ме-
ня за спиной чуть дребезжащим смешком. Он
посмеивался и над моим слогом, и над всеми
моими мыслями, тайными и открытыми, и над
моим желанием написать книгу. И не печатал
мои очерки, считал, что чувства вредны газете,
они приводят к лжи, размягчают, а читателю
нужны цифры и факты. Я ждал — меня могут
уволить. И не ошибся.	*
В тот день он вызвал меня для окончатель-
ного разговора.
— Даю вам последнее задание. Еще раз
проверю. Но постарайтесь по-деловому. Покажи-
те этого человека на фоне соревнования. Он,
безусловно, ударник. Не забудьте общий ана-
лиз надоя и конкретный. Для меня, конечно,
важнее второе.« Ну, а не справитесь — придется
расстаться. Нам Чеховы не нужны. Не по
квартире мебель. А, в общем, все зависит
от вас.
Но задание было , интересным. В ближнем
районе объявился дояр. Совсем еще парнишка,
а обогнал всех доярок и занял в колхозе первое
место. Захотелось написать о нем просто и
строго — не девка ведь, а сидит с подойником,
захотелось о его любви рассказать, ведь долж-
на же быть она, должна же, раз парнишке —
девятнадцать лет. --------- —
81
4
Поехать к дояру долго не мог. Началась
весна, по дорогам распутица, воробьи в талой
воде натряхиваются, дымятся и просыхают ули-
цы. А в полях еще дуло, метелило, и снег про-
валивался обманно, и была простудна снеговая
вода. Для такого случая надо особую обувь, в
ботинках ехать — считай прямо на гибель. Я и
караулил погоду, ждал морозца. Но весна при-
бывала, ярче и теплее становилось солнце, и
лучи его подошли совсем близко к земле и на-
стигали и конного, и пешего, и любую маши-
ну, и в полях замерло движение — залило во-
дой все большие дороги и дорожки. Вскоре
прилетели грачи и стали вить гнезда на самых
высоких деревьях, много птиц осталось в го-
родском парке, а в самом городе уже исчез
снег. Улицы запрудили детские коляски, из пе-
ленок выглядывали младенцы. По утрам над
городскими крышами поднимались туманы, но
они были быстры, мгновенны — всего до пер-
вых лучей. А днем на улицах пахло березой и
дымом — в ближнем пригородном совхозе жгли
на полях солому, и город вдыхал эти запахи,
вдыхал до упоения — и наслаждался. И в этом
забытьи сделался тише, притаился в новом ра-
достном ожидании, даже машины шумели по-
другому, боясь подавать сигналы,— только
встрепенулись люди.
Ах, как я запомнил ту весну, тех прохо-
жих, которые забирали меня с собой и несли,
несли куда-то', и я подчинялся. Все смеялись,
говорили громко и суматошно, часто посматри-
вали на небо, и все думали, что с ними что-то
случится, должно же наконец что-то случиться
после долгой зимы, после бурь и метелей, и
каждый ждал перемен и заранее верил в удачу.
И эта вера сняла с одних горе, усталость, дру-
гим дала уверенность в своих силах, третьих
свела друг с другом, отчего получилась любовь.
Но мой редактор не изменился, поглядывал на
меня хмуро и с нетерпением, и я решил ехать.
Один знакомый охотник одолжил высокие
сапоги, отвез меня на мотоцикле километров за
тридцать и высадил. Дальше ехать опасно: ко-
лея вся в воде, мостик ближний сорвало, будто
прошло половодье, сугробы осели, а под ними
вода шумит. Охотник пожал мне руку и пока-
чал головой — как, мол, дальше пойдешь, да и
зачем идти дальше — сидел бы дома, пока не
просохло.
За спиной умолк мотоцикл, и сразу сильней
ожила вода. Шумит, перекатывается под сне-
гом, И в этом перекатывании чудится какой-то
звон, — может, в ушах легонько позванивало
или от мотоцикла еще чудился шум. Стало
не по себе. Это и не страх даже, а беспокойство,
ожидание — вот-вот что-то случится нехоро-
шее, — эти сигналы никогда меня не подво-
дят. Медленно обошел затопленный мостик, но-
82
ги ступили на твердое, потом совсем легко за-
шагалось, и я выбрался на высокое место. Под
ногами была земля, от нее поднимался парок,
совсем рядом со мной ходили грачи и собирали
соломинки. Глаза у птиц горели ярко и фиоле-
тово и меня не замечали. Я прибавил шаг, но
беспокойство не проходило: будто смотрит в
спину кто-то чужой, а я его не вижу. Стал
оглядываться по сторонам, прислушался — без-
людье, шум снеговой воды. Изредка громко
хлопала крыльями птица. Что со мной? Поднял
глаза — и не увидел неба. Большая туча, клу-
бясь, свирепея, быстро падала на меня, вот уж
ветерок тронул щеки, уколол глаза холодом —
и сразу -посыпал снег. Осмотрелся опять — ку-
да-то пропали все птицы, но все равно стало
повеселее, будто шел уже не один, да и ноги
шагали уверенней, и сапоги поскрипывали по-ве-
селому, и я сам стал насвистывать. Все равно
когда-нибудь дойду, дождется мой дояр, не
убежит. А с неба валился не снег, а мелкий
снежок. Будто полетели белые мухи, живые,
назойливые, они залетали за воротник, и тело
ужималось, вздрагивало, как от уколов иглы.
Кружились отзимки, холодили лицо, но все
равно скоро тепло, зеленое лето, рыбалка —
полный рай с зари до зари, живи только, поль-
зуйся раем. Дышалось легко, только сильно
ныли ноги в сапогах. Думалось тоже легко, без
усилий, и все представлялся мой дояр. Хоте-
лось быстрей с ним встретиться, увидеть его
девушку, чтоб потом написать о любви. Я сам
думал о любви постоянно, но как-то устало,
насмешливо. Чудят, мол, люди, встречаются,
женятся, потом ссорятся, остывают. Но уж
пошли дети, куклы, колясочки, а с ними — но-
вые ссоры, тоска. В редакцию так много при-
ходило любовных писем, без фамилий и даже с
фамилиями, и каждое письмо умоляло \ и зады-
халось в тоске. Люди звали кого-то вернуться
к семье, бросить новую любовь и уйти к преж-
ней, молили вспомнить детей, приласкать ста-
рость, и делалось горько от этих писем и уж
не верилось ни в любовь, ни в нежность, ни в
первое чувство, ни в последнее, да и самому
не везло. Девушки думали обо мне слишком
хорошо и торжественно. Им чудился муж, обе-
денный стол, ребятишки, а мне хотелось в об-
щении духовности, высокой неразберихи
чувств. И это стало для меня тоже страдань-
ем, — почти не осталось надежд на счастье.
_.И снова представлял своего дояра, уже
заранее жалел его, чувствуя все его мысли, же-
лания, и их тоже было жаль, да и какие на та-
кой работе желания. Но особенно жалел его
мать — страдает, наверно, гнетется, старая,
ведь погибает сын среди коров и навоза, да и
никто из девчат не пойдет замуж за такого,
посторонится. А может, не прав я, может, до-
волен парень собой, может, ходит веселый и
непреклонный, как генерал, над стадом, может,
радуется старая мать за сына. И в голове бы-
стро ложились строчки будущего очерка, весе-
лые, первозданные, — и еще сильнее хотелось
увидеть дояра.
Отзимки разгулялись, уж не отзимки — по-
хуже. Снег повис над головой тяжелыми
хлопьями, закрыл дорогу и небо. Стало еще ти-
ше, хлопья скользили бесшумно, а потом вроде
проваливались куда-то, — и сам я уж вроде не
на земле, а где-нибудь на луне, так тихо вез-
де, безмолвно и жутко. Шагов своих не слышу,
хочу услышать и не могу — только донимает
дыханье. Затосковался по людям, по живому
голосу, по живым лицам, захотелось сейчас же,
немедленно кого-то увидеть, сказать кому-то
хоть одно слово, чтоб ощутить себя здоровым,
полногласным. Но это же невозможно. И от
этой тоски, от невозможности, от все еще не-
остывшего ожидания чего-то я зажмурился.
Когда открыл глаза, сразу заметил двух всад-
ников. Будто поблазнило. Но нет, не проходит.
Я взмахнул рукой, громко крикнул, всадни-
ки поднялись в седлах, я все это не столько ви-
дел, сколько чувствовал сквозь серую пеле-
ну — и вдруг всадники испуганно завизжали,
загикали, но кони бежать не могли, видно,
снег проваливался, и копыта в снегу застрева-
ли. Закричал еще громче, просил подождать,
остановиться, но всадники опять завизжали, за-
болтали ногами, и вдруг один резко покачнулся
и упал в снег. Другой остановился и спрыг-
нул на дорогу. Я догнал их и сразу потерял го-
лос. Хочу что-то сказать и не могу: то ли чу-
дится, то ли наяву. Всадники оказались ребя-
тишками. Ехали они на быках. Быки казались
такими тихими, что походили с головы на со-
старившихся собак. К тому же покорно болта-
ли хвостами. Я так засмотрелся на них, что за-
был про ребятишек. Оглянулся — они смотрят
на меня как на бандита. Сделал шаг к ним,
ребятишки вскочили на быков и замахали кну-
тиками. Быки потрусили вперед мелкой уста-
лой рысью. Я улыбнулся, пошел следом. Ребя-
тишки все время оглядывались, махали кнути-
ками, мне стало весело, и я прибавил шаг. Под
ногами не стало дороги, но это уже не страши-
ло. Быстро успокоился, потому что был не
один. Снег летел плотный, бесшумный, впереди
покачивались всадники, и все это походило на
сон. Иначе не скажешь — такие кругом превра-
щенья: вместо коней — быки, вместо мрачных
всадников — ребятишки. Откуда они здесь, в
пустой степи, среди снега? А снег полетел бы-
стрей, в лицо дохнул ветер, сырой, теплый. За-
хотелось догнать ребятишек. Прибавил шаг, но
быки тоже побежали быстрее. Совсем близко
залаяли собаки, ребятишки засмеялись громко,
злорадно, стали чдще оглядываться, ободрен-
ные близостью жилья, и у меня тоже родились
новые силы, ведь впереди деревня, куда я так
рвался. Опять захотелось представить дояра, но
мешали ребятишки. Они замахивались друг на
друга кнутиками, смеялись и, видно, забыли
меня.
Возле домов совсем тепло, тихо, все зава-
лины наголе, над ними стоит парок. Быки свер-
нули к большому дому и остановились, опустив
головы. Ребятишки спрыгнули вниз пбчти од-
новременно и уставились на меня. Быки нача-
ли оглядываться на ребятишек и помыкивать,
точно без них тосковали.
Старшему мальчику можно было дать лет
семь или восемь, в глазах уже стояла мысль,
ресницы напряглись от вниманья. А младший,
наверно, прожил на свете лет пять, не больше,
зато казался по всем статьям веселей и бойчее.
Младший и нарушил оцепененье, стал кидать
в своего друга снегом и метил прямо в лицо,
а старший только добродушно смеялся, закры-
вая щеки руками. Обо мне они снова забыли.
Я подошел к ним вплотную.
— Где тут Палины живут?
— Мы — Палины, — ответил мальчик по-
старше и улыбнулся.
— Как так? — Я удивился, совсем не по-
верил.
— Палины! — подтвердил мальчик, опять
улыбнулся, но уже гордо, заносчиво. Теперь
я рассмотрел его одежку: шубка-дубленка,
на ногах — кирзовички, шапка хорошая, из
кролика. И на другом мальчике такая же шап-
ка, такая же дубленка, только на ногах не
сапоги, а валенки с галошами. Но все это в
глазах задержалось недолго, ушло без следа,
осталось одно удивление — неужели все-таки
Палины?
— А Иван Палин — ваша родня? — спро-
сил я у старшего, и тот сразу прищурился.
— Он у коров. Подожди дядю Ваню в
ограде.
Я медленно пошел к воротам. Быки разом
посмотрели на меня и подняли рога. Старший
успокоил:
— Они не будутся. Смирёны.
Зашел в ограду. С крыльца сходила жен-
щина, в одной руке — ведро, в другой — чу-
гунок. Увидев меня, замерла. На плечах — та-
кая же шуба-дубленка, овчина выкрашена до
густой черноты. Лицо широкое, скуластое, гла-
за большие, еще не испорченные старостью,
в них — сухой огонек, любопытство.
— Здесь живут Палины? — спросил я еще
раз, надо было о чем-то спросить.
— Здесь с утра жили. — И огонек в гла-
зах взметнулся тревожно и прицелился.
— Мне Ивана надо, Ивана Палина... — У
меня вышло тихо, нерешительно, да и смущали
настойчивые глаза. Женщина помолчала, скулы
ее напряглись.
— Иван Иванович у коров. А может, к
Таньке убрался. Дело-то к ночеве.
.— К какой Таньке?
83
’— А ты проверяющий, а-ха? Надо ж: от-
чет-подотчет.
— Я из газеты.
— Этого не хватало. Подкатила милиция.
А мы люди не дурны, никого не изобидели.
— Я хочу про вашего Ивана написать. На
всю область пойдет, — сказал я добрым убеж-
дающим голосом. — Все будут читать, просла-
вится, — добавил уже тихо и улыбнулся, чтоб
убрать ее недоверие, приблизить к себе. Но в
глазах у ней опять сухой огонек, сжала подбо-
родок ладонью.
— А у нашего Ивана есть отчество. Отец
был у него — не в огороде напт.тн дитенка.
Она поставила на снег н ведро н чугунок,
тяжело вздохнула.
— А чё, где приказ написали, чтоб мужи-
ку сидеть под коровой? Само последне дело по-
нашему. Да и не по своей воле сынок полез под
корову. Вначале думала — пзурочил кто, надо
бы поумывать, а потом вижу — из-за Таньки-
вертючки. Уставлялась да уставлялась, да го-
ляги показывала, летом-то всё вместе купались
на Тобольчике, да и накупались — приманила
к себе парничка. Иван Иванович наш и поже-
лал в коровник, и группу первотёлок набрал, а
по весне по той, как стали растеливаться, и
корма были, парню-то возчики повкусне сыпа-
ли и концентраты сыпали, — глядишь, сынок-то
доит и доит. И Танька рядом Пахомова в новом
шитье под коровой, совсем хорошо. А как с
Тайькой поссорится, по работе отплачиват. Об-
гонит, а та похохатыват — все равно, мол,
мой, — крутись не крутись. А сама малёхонь-
ка — со стакан.
— Вот и напишу про обоих. Как любовь по-
могает.
Женщина вздрогнула, но быстро успокои-
лась. Посмотрела медленно на мои сапоги и
вдруг засмеялась, но смешок вышел ехидный,
буравчиком.
— Ох, востряк!
— Так у них же любовь?
— Ох, неладно. Прямо в душу без смазки.
Милиционер и есть. — Она опять засмеялась,
потом прислушалась к ребятишкам. Они крича-
ли, повизгивали. Я кашлянул.
— Как да не хотят люди, чтоб в душу. Про
скотину что решить, и то к скотине месяц-дру-
гой присматриваешься: как да чё, да почему, а
ты уж и давай любовь разбирать. Ты детный,
бездетный?
— Бездетный.
— Сразу видно по фасону.
Лицо у женщины успокоилось, и взгляд
стал уже добрый и приближающий, да и ребя-
тишки за оградой сильно.смеялись, я чувствовал,
как мил и дорог ей этот смех. И мне уже захоте-
лось поближе познакомиться с этой женщиной,
зайти к ней в дом — не в ограде же стоять,
]эазгова^иватьА а в доме напиться чаю, достать
блокноты и записать туда свои новые мысли о
человеке. Я любил тогда неторопливые, задум-
чивые разговоры, любил узнавать от людей са-
мые последние, далекие тайны, любил и сам ис-
поведоваться перед незнакомым и находил в
этом утешенье и гордость. Но особенно нрави-
лось слушать, замечать, как человек в нервной
краске, в смущенье по сторонам оглянется —
не слушают ли чужие, не подсматривают ли, а
потом начинает говорить. Что тянет его к от-
кровенности, к этому запретному, самому тай-
ному, горькому до слез, до самоистязания,—что
его тянет к этому — никогда не знал. Не каж-
дый способен на эту. боль; испытание ведь, испы-
тание же — говорить о себе перед встречным-
поперечным, перед прохожим, перед проезжим,
перед близким, перед далеким,' вообще перед
чужим человеком. А уж потом и про этого че-
ловека забывает — лишь бы говорить, освобож-
даться от последних тайн и мечтаний, от послед-
них надежд и горя. Поговорит, освободится,
и вроде легче, вроде свободней опять: и жить
захотелось, и пришли новые надежды. Только
часто страдает сам же от такой откровенности,
потому что уже тянется за ним прозвище ду-
рачка-простачка и уж ничем не отмыться.
— Достаются нам детки... Достаются,— по-
вторила задумчиво женщина и позвала в дом.
В прихожей сняла шубу, шаль осторожно свер-
нула и положила на полку перед вешалкой.
В доме были большие окна, высокие потолки —
светло и чисто. Я тоже разделся, прошел в ком-
нату. Хозяйка наблюдала издали. Глаза выжи-
дают. Я ближе подошел: передо мной стоял
другой человек. Только лицо такое же скула-
стое, но кожа старая, потемневшая, и глаза те-
перь не кажутся молодыми — даже цвет не
поймать, только зрачки ясно означились в
глазной белизне. Может, и бывает так: гля-
дишь издали — человек статен, ясен голосом,
а поближе присмотришься — куда стать по-
терялась, — и голос с хрипотцой, и глаза увя-
ли, покорно моргают. Так и здесь. Но хо-
зяйка отвлекла меня от моих мыслей.
— Проходи вперед. Чё торчком?
Я вернулся в прихожую и снял сапоги. За-
шел в одних носках. Ей это понравилось.
— У нас всегда чисто, пречистенько. И де-
тей приучили. — Сели возле стола: я с одного
бока, она — с другого. Лицо вблизи совсем ста-
рое, уставшее, а руки и грудь полноватые, и
эта полнота нездоровая — или сердце болит,
или ноги плохо ходят. Прошла минута, глаза
ее опять уставились на меня, что-то ждут, да
выдать себя боятся.
— Хочу видеть Ивана Ивановича. Дояр-
то — редкость. За границей полно их, а у нас
брезгуют мужики. А ваш — просто герой, на-
пишу для примера.
— И не выдумывай. Хоть бы по своей во-
ле, а то эта всрпсша улайдакала, Еще в спощ-
ки приведет да посадит себе на шею. Как ты
думаешь?
— Может, любовь у них? — Меня вдруг по-
тянуло на спор, сам на себя разозлился.
— Любовь для детей. А они, болтают, для
себя сложились. Каки тут дети... Подозреваю,
что Танька уж и потрепана-то, друго повидала.
Как ты думашь?
— Да никак не думаю. Мое дело — сторо-
на, — засмеялся я, поудобней устраиваясь на
стуле. Мне уже многое начинало в ней нра-
виться: и глаза, хоть и усталые, но мягкие, и
голос, тихий, поблекший от прошлых забот, и
одежда, хоть и поношенная, но чистая,— и са-
ма женщина вся была аккуратная, как синичка.
— Ну и чё ты про сына моево напишешь?
Как круглы сутки вымя теребит, если в редак-
ции, дак... Ох и нехорошо. Вот посади тебя под
корову — ты стал бы сидеть?
— Не стал бы. — Сознался я сразу и по-
думал: нет, она хитра, с подковыром. А чего
меня ковырять.
— Не стал бы, говоришь. А ему желашь.
А сынок мой тоже не в поле подобран. Разе бы
пошел под корову, кабы не Танька. Оторвала у
нас право крылышко. В само горе волокет. И
Анисья Михайловна подтвердит...
— Какая Анисья Михайловна? — спросил
и вздрогнул. Уж прошли годы и годы, а не за-
былась она, не источилась в памяти, а забыть
сильно хотелось, чтобы не мучила. И сейчас
при звуке ее имени — я напрягся от страха —
вдруг увижу ее когда-нибудь, вдруг заговорю
с ней, а может, и она ко мне тоже стремится,
вспоминает по ночам. Все это мелькнуло в го-
лове мучительно быстро, и так же быстро про-
шло — и вернулось успокоение: столько лет не
виделись, так уж не увидимся. А в свою де-
ревню бна, говорят, не вернется.
Опять заговорила хозяйка. Прошло мое ми-
нутное забытье, очень хотелось курить, но я не
решался.
— Какая-затакая. Наша Анисья Михайлов-
на. Сноха моя, всему дому голова, — сказала
хозяйка удивленно — неужели, мол, не знаешь,
да кто ты после этого. Но, странно, от ее голо-
са я совсем успокоился — мало ли на свете по-
хожих имен, совпадений.
— Я в вашу семью не лезу. Просто вспом-
нилась одна девушка. Дело давнее... Лучше на
ферму сводите, а то времени мало.
— Мало время, так зачем ехал? До фер-
мы — полтора километра, бегом не ускочишь.
А мне еще управиться надо, да в магазин за
бутылкой, гостей жду дорогих, саму хозяйку.
От самого моря едет, грелась там, а сейчас в
дороге нашей измерзнет, вот и как раз буты-
лочка.
Совсем успокоился. Зачем моей Оне ехать
к морю, да еще в зимние месяцы. И, странно,
как только назвал ее в уме «моей», как толь-
ко вспомнилось ее лицо, ее голос, будто вчера
еще слышанный, такой близкий, родной, так
опять поднялось предчувствие — да и женщина
стала вглядываться в меня очень внимательно,
словно увидела только. Но это держалось мгно-
венье, потом прошло, в комнате посветлело —
это снег перестал, и выглянуло небо. -Женщина
вышла на кухню, открыла форточку и ребятиш-
кам что-то сказала, но они не перестали кри-
чать. Она вернулась все равно довольная, с
ласковым хмыканьем и покашливанием, и на
меня посмотрела с вызовом и вдруг улыбну-
лась.
— Как они растут нонче. Не узнает Анисья
Михайловна... — И опять я насторожился. Ка-
кую она Анисью Михайловну не спускает с
языка? И уж нельзя терпеть больше и себя ис-
пытывать. Решаюсь расспросить ее — а там
будь что будет, лишь бы не думалось.
— Молодая у вас сноха?
— Ох и востряк! А у снохи-то муж есь за-
конный, единственный, наш дорогой Петро
Иванович. Вот у него и спрашивай. Уехал за
ней на станцию. Боюсь, нету дороги, завязнут.
Да поди, не завязнут, не допустит...
И после этого опять что-то рассказывала,
но я уж не слышал: голос бубнит рядом, а слов
не понимаю и очнуться не могу, поднять голову
не могу. Вот оно предчувствие. Но все рав-
но взял себя в руки, решился на последний
вопрос.
— Петро Иванович ваш работал в сельпо?
— Работал, конечно. И сейчас там шофе-
рит. Дают уж за выслугу.
— Анисья Михайловна ваша жила в Поля-
ковке?
— Жила она. Мать теперь оставила там
да сестру. Сестру несчастну — измаялась без
детей Клаша. Спаси ее, сохрани.
Верить — не верить. Но уж не могу не ве-
рить, хоть и надеюсь на что-то. Неужели это —
дом ее, а эта женщина — ее -свекровка, а там
бегают ее дети? Нет, быть не может. Уж слиш-
ком все просто, а значит, неправда.
— Ты чё, знашь Клашу-то?— опять бубнит
рядом ее голос, но я почти не разбираю слова.
Но неужели она про ту Клашу?.. Я видел
ее месяц назад в родной Поляковке. Ездила по
снегу на новом велосипеде. Педали терялись,
велосипед сворачивал в сторону, и Клаша ва-
лилась в сугроб, да опять забиралась, да опять
падала. На меня взглянула насмешливо, под-
няла одну бровь. Она уже давненько на меня
посматривала — что, мол, осиротел, женишок,
дожился до ручки.
— Больно много знашь, молодой человек.
Чево-то забавненько. Не к ночи бу^ь ‘сказа-
но... — опять возник ее голос.
Я очнулся. Наверное, совпадение. Не может
жить она в этом доме, сидеть за этим столом,
хоть убей меня, но не может.
85
— А где мать у Анисьи Михайловны?
— В Поляковне. Летом старшенького от-
правляли к баушке, Виктора Петровича. Де-
сять дней прожил — заревел — домой хочу. И-
повезли обратно. Клаши, говорят, испугался.
Она его сонного схватит в беремя и зацелует,
зацелует. Разве дитенку понравится? Привезли.
А младший — Александр Петрович, еле брата
дождался.
Я поднял голову и кивал ей в-ответ. Но по-
степенно мои мысли опять отходили к Оне, к
тем именинам, — и представлялось снова, как
танцевали мы, как вино пили. Брызги, брыз-
ги... Брызнет, растает. И рядом лицо ее было.
Нет, не она'.
— В институте она училась0
— Училась, батюшко, училась. Петро Ива-
нович там и высватал.
— Я учился с Анисьей Михайловной.
Сказал и сам испугался своего голоса. Так,
значит, я в ее доме сижу и скоро сама нагря-
нет. Ну и дояр, ну и завел ты меня далеконь-
ко, — и сам над собой усмехнулся. В своей де-
ревне не привелось встретиться — судьба во-
дит, разводит, дак вот где пришлось — не чаял
и не гадал. Хозяйка смотрит на меня пытатель-
но, исподлобья.
5
Брызнет, растает, жизнь пролетит. У ней
уж дети, и муж, и свекровка, и поди, уж мно-
гое в судьбе своей сделано, переделано, а для
меня прошли эти дни и растаяли. И вот уж из
газеты скоро уволят. Сейчас подумалось об
этом спокойно и безнадежно — все равно ведь
уволит редактор, не поймет, не простит. Да и
прощать что? Какой вред я принес ему, зачем
ко мне подозренье? Стало жаль себя: погибаю
на молодости лет, да уж и молодость-то • моя
проходит, а поди, уж прошла.
— В каки годы учился? — опять ожила хо-
зяйка.
— Лет десять назад.
— Совпадат.
В глазах ее был интерес, даже и не инте-
рес уже, а большое внимание, зрачки сухо по-
блескивали и тянулись ко мне.
— Совпадат. А вот определи, котора тут
Анисья Михайловна наша? Котора тут располо-
жилась, а котора ее сестрица? — И хозяйка
встала со стула и подала мне с этажерки тол-
стый синий альбом. Сама открыла первую стра-
ницу. На- снимке я сразу узнал Оню с Петром.
Они сидели на одном стуле, рядом стояла Кла-
ша, а в ногах у них примостился мальчик в
светлом костюмчике, в бескозырке. Мальчику
всего год или два. Я положил ладонь на фо-
тографию и тихо сказал;
£6
— Слева Анисья Михайловна, a —
Петро. А стоит с ними Клаша.
— Петро Иванович, аха... А под hhmz =
тор Петрович — большак. Он вот на сык:г-т
и натакался. В бригаде выбраковали на к=г:
к посевной на супы, а Виктор Петров;гч од-
ному приходил, да ласкал его, трогал, а
взял и объездил. И Александр Петров;гч туда.
А чё — пять лет в феврале было меньшому. Му-
жик. Ему другого быка подготовил Виктор Пет-
рович. Вот и ладно. Да и смирены попали. а
вон каки туши.
— Забавные у вас ребята... — сказал я
тихо и улыбнулся, пробуя забыть эту фотогра-
фию, но не мог, да и было опять беспокойн:
— Не забавны, а жалостливы. Чужих к:-
шек да собак кормят, а своих уж — не говори
То голубей приманили. У нас под крышей-то го-
луби, да-а! Всех-то они любят, поди где-то за-
чтется. Или нет?
— Как им быков разрешают? Колхозные
ведь.
— А чё колхозу — воевать с дитями? Да и
на мясо, говорю, выбраковали быков. В порозья
готовили, да не получилось, а потом подходе-
стили, да зиму-то кормили даром. Вот в поле
выедут и заколют трактористам на суп, на
свежак.
Я представил, какое ждет ребятишек горе,
как они заплачут, когда узнают про быков.
— Горе будет для ребятишек?
— Горе, горе. Куда-то бы их увезти на это
время, запечатать. Ну а куда опять с быками?
Себе забрать, да на племя. — Она засмеялась
довольная.
— Значит, учился с Анисьей Михайловной.
Значит, надо к тебе с доверием... Ну чё, про-
сти меня, дуру. Худо я тебя приветила, ничего
на стол не выставила — ни ложки, ни пова-
решки. — И она убежала на кухню, да быстро,
по-молодому, со спины совсем тридцатилетняя
женщина, а то и помоложе. Скоро из кухни
потянуло густым мясным запахом, забренчали
тарелки, а потом и сама вышла.
— Взгляни-ко в окошко, не поленись. За-
маялся Виктор Петрович, поди, осип. — Я вы-
глянул в окно, старший лежал в сугробе, на
нем сидел младший брат и пытался накормить
его снегом. Но ничего из кормежки не полу-
чалось, и младший старался придавить старше-
го животом. И удалось придавить. Оба в сне-
гу, хохочут, оба смотрят на окна. Нас быстро
заметили и захохотали еще громче, напоказ.
— Артисты-ы! — вырвалось у меня не-
вольно, а хозяйка засмеялась, глаза закры-
лись от смеха.
— Тьб бы поглядел, как они спать ложатся.
Добры наезднички. Все подушки в ходу. Прав-
да, Виктор Петрович — посмирне...
Интересно, почему она всех навеличивает н
не устает — Александр Петрович да Виктор
Петрович, а они еле до букваря доросли. И
только подумал так — и завертелось, подня-
лось в голове внезапное: Виктор, Виктор, Вик-
тор Петрович... Почему имя такое? Могли и
другое дать, а они Виктором нарекли. Что ло-
мать голову — лучше спросить.
— Кто имя дал старшему — мать ли,
отец? — спросил я вздрагивающим голосом и
зажмурился. А вдруг мать?
— Мать дала имя. Настояла. Петро Ива-
ныч посыкнулся — Петром бы, мол, по отцу,
но она на него руками, ногами. Смирился, ото-
шел от нее. До шести месяцев докормили —
такой ухобака первый-то сделался, да толстуш-
шой — и уж на горшок сам, сам, как тут и
было. С другим-то помучились, а этот как
по часам, как мырннет — так и подставляй
горшок. И от больницы избавил — не заболел
никак.
— Так, значит, мать придумала? — спро-
сил снова. И сразу почувствовал, как рспых-
нули мои щеки, да и она что-то заметила во
мне особенное — посмотрела пристально и с
задержкой.
— Сама мать придумала — сама родила,
сама и придумала... В сельпе все выпили, му-
жики-то потом на станцию ездили, добавили у
буфета. Три дня и прогуляли. Обмыли добро.
Гости, слава богу, довольны. Попили, поели.
А ты чё глядишь так — не веришь?
Веришь — не веришь, смешная женщина,
странная. Стало так весело, так легко жить на
свете, что засмеялся в ответ хозяйке. Ну и дояр,
сколько ты дел уже натворил, а сам все еще не
показываешься. Завел ты меня далеконько —
как-то выйду назад? И я опять засмеялся и
опять решил ее попытать.
— Отец, говорите, против был, а она на-
стояла — Виктором!..
— Тебе чё, — удивилась хозяйка, — с ка-
кого боку назвали, с того и назвали, на то ро-
дители. С имечка не возьмешь прибыли. Мало
ли имен.
Мало ли, а она вот в честь меня назвала.
Ну, конечно же, в честь меня. Уж какое здесь
совпадение — на виду все дело. Отдала мое имя
сыну. И от того мне радостно. Ведь не мой
сын, а все равно радостно, хотелось до утра
теперь слушать хозяйку, сидеть до утра в этой
комнате и вести разговор.
— Да чё с тобой? Захворал? Вон разожгло
шею. Поди где оступился, а вода-то теперь зло-
вредна. Может, беленькой обогреть?
— Нет! Нет! — испугался я, но она уже
несла бутылку, в другой руке — соленые поми-
доры. Потом поставила тарелку супу. Все, что
было в бутылке, вылила в один стакан. Я за-
махал руками.
— А не выпьешь — на ферму не пустим, —
сказала это строгим голосом, и я подчинился.
Ей тоже отлил немного.
— Разе чутельку. То сердце побаливат.
Как не болеть-то, ведь всё к сердцу.
Выпили. Меня в жар занесло, смотрю — хо-
зяйка тоже раскраснелась и утирает губы
платком.
Неужели в честь меня назвала? Виктор
Петрович, Виктор... Конечно, в честь меня, че-
го еще думаю, соображаю. И стало совсем лег-
ко и вроде совсем опьянел, и грудь стала рас-
ширяться, будто раздувал ее кто-то. Пойти бы
сейчас к дояру, но хозяйка заговорила, заго-
ворила тихим, успокоенным голосом, и этот
голос привлек к себе. О чем она? Начинаю при-
слушиваться, вот и слова уже понимаю. Но
зачем сейчас эти' слова, надо бы на улицу, в
самый раз сейчас к дояру, да пройтись бы до
него по снежку — остудить голову, но она го-
ворит.
— И Александра Петровича обмывали не
худо. И я выпила сколько-то. А чё, думаю, не
выпьешь, дак он обидится, заболет. Нет, я вы-
пила...
Но я уж опять плохо слышал, о чем она
говорит — слова рядом струятся, перекатыва-
ются, как дождик по листьям, — и опять стали
близкими те поцелуи, те далекие, невысказан-
ные признания, опять вошла в голову та дале-
кая музыка. Кружится музыка, лицо Онино
кружится, вот уж близко лицо, совсем близко,
мои губы задевают его, а она смотрит вперед,
точно не слышит ни меня, ни музыки. Брызнет,
растает, жизнь пролетит...
— Так вот и Ольга наша Петровна. Заболе-
ла, заболела. А так ждала девочку, и прилете-
ла девочка.
— Какая Ольга Петровна?
— Чё теперь после время. Прокараулили
Ольгу Петровну. Чё уж. А сколько с ней при-
няли, такая она дорогая. Все животиком до
года, все переделали, а ревет да корчится. Ре-
вет да корчится. Только одна помощь: нарву
лопухов прямо с огорода, да перед глазами раз-
метну их. Она потянется и затихнет. Да опять.
Опять корчится да ревет. Скоро уж и пупок
полез. Это место стали мылом намыливать, да
посудину глиняну прикладывать да растирать.
Помогло немного, а уж на второй год перева-
лило, так и полегче сделалось, так и полегче,
изошло все. Чё уж теперь, прокараулили. Нет
уж нашей Ольги Петровны.
На лице у ней появились слезы. Сжала под-
бородок ладонями и поглядывает на меня. Гла-
за красные и не вытирает слез. И я не знаю,
что делать, — как-то успокоить надо, а самому
не до этого. Все представлялось — вот-вот
дверь откроется, и зайдет Оня, и увидит меня,
и я ее увижу. Было страшно и сладостно, и
хотелось уйти на дорогу, уехать. Но я знал —
не уеду. А у хозяйки все больше и больше
слез.
— Не плачьте. Всё исправится.
87
— Мое дело уж не исправится. Да и вино,
поди, зря. — И она отвернулась от меня. Хоть
бы отвлечь ее, утешить.
Хозяйка снова заговорила:
— Обживешься, женишься, деток подни-
мешь. Я вот все времечко над зыбкой. Вначале
свои были, потом внуки, аха. Скоро Иван Ива-
нович работу задаст. Не согласится, поди, без
деток. Я Таньку хоть и ругаю, а для скота
она — эку же надо. Значит, и детей поднимет.
Хай и хвали. Пробойна бабеночка — ничево.
А все равно жалко дитенка. Последний ведь.
А ты из газеты, аха?
Я опять подтвердил. Она отогнула на столе
клеенку и достала газету.
— На, читай. Не ты один умной.
6
Газета была районная. Я догадался сразу по
бледным шрифтам. Да и фотографий на поло-
сах почти не было.
— Ты середину открой, середину! — торо-
пила хозяйка. И я послушался, быстро открыл.
На второй странице увидел большой очерк.
Над ним заголовок набран почти плакатными
буквами — «Горит для дояра звезда». Я огля-
нулся на хозяйку, она смотрела на меня ра-
достно, глаза поощряли — читай же, читай. По-
том не вытерпела, поощрила меня и голосом:
— Наверно, читать-то умешь хорошо. Ты
читай про сынка.
Вначале автор рассказывал о деревне, где
родился Иван Иванович, а потом говорил о нем:
«Скоро Ивану двадцать. Во всех его движе-
ньях появилась степенность, большая уверен-
ность. Да и слов он на ветер не бросает, что
скажет — сделает. Можно твердо заявить, что
слово его гранит. Обязательство в прошлом
году взял нелегкое, кое-кто сомневался: а вы-
тянет ли? Но не таков Иван. По вечерам он
хоть и хмурится от усталости, но внимательно
изучает передовой опыт, подолгу задержива-
ется на ферме, стараясь задать корм так, чтобы
он поедался животными с полной отдачей...»
Хозяйка запокашливала. Взглянул на нее,
вижу — ей спросить хочется, нравится ли? Но
смущается. Я улыбнулся ей, она успокои-
лась, — значит, нравится.
А дальше в газете шло самое главное:
«Обязательство дояр выполнил к десятому де-
кабря. Сверх того дал еще по сто килограммов
на корову или дополнительно две с половиной
тонны молока. Помогли ему уверенность в сво-
их силах и та особая сила воли, которую назы-
вают упорством. Упорство в большом и ма-
лом, на ферме и в личной жизни — таков моло-
дой Иван. Он научился хорошо массажировать
вымя, его зоркий глаз различает любые новин-
ки, все это помогает в ежедневных, упорных,
88	‘
но трудных буднях. И новый год начал дояр
по-боевому. Если по колхозу суточный надои
составлял по шесть килограммов, то Иван на-
даивал по восемь».
Хозяйка опять зашевелилась.
— Самостоятельный человек писал. Ты не
знаешь его?
— Не знаю.
— Я тоже не видела. Да жалею. Даже не
покормили парня. С фермы было не вытянуть.
Но я уж читал дальше: «Иван Палин — ин-
тересный собеседник. О своей работе он может
говорить часами — говорить о зоотехнике, ве-
теринарии, о физиологических особенностях ко-
ров, обо всех мелочах своего быта. А когда
в колхозе встал вопрос — кого послать на кур-
сы искусственных осеменителей, — выбор пал
на Ивана Палина. И не ошиблись. Быстро про-
летело время учебы. Через месяц Иван вер-
нулся в родное село. И с прежним упорством
принялся за дело. Сейчас под его началом осе-
менено уже 148 коров. Но это не предел для
Ивана, ведь он много читает хорошей и нужной
литературы. И растет человек. А если спросить
у Ивана: «Почему ты пришел на ферму?» — «Не
мог поступить иначе». В девятнадцать — от-
крыты все дороги. Можно шагать по жизни
твердо, не запинаясь. «Ну, а есть ли у тебя,
Ваня, мечта?» Молодой парень щурит в улыб-
ке глаза...» И только я дошел до этого места,
хозяйка газету к себе потянула.
— Хватит, а то. зачитаться. Понравилось?
— Понравилось, — сказал я, хоть и каза-
лось, что сам я напишу лучше — и про любовь
вставлю, и про весенние ночи, которые ходят
над фермой и мешают работать, и про мечты
Ванины расскажу, чтоб сразу все его полюби-
ли — и далекие девушки с молодежных ферм,
и старые пастухи, и скотники, и доярки, а в
особенности — мой редактор. Может, и не уво-
лит тогда, оставит до следующего испытания,
а потом постепенно привыкнет ко мне. Думать
об этом приятно, и я забыл про хозяйку. Она
сама о себе напомнила.
— А про швыргалку не помянул. Иван Ива-
нович да Иван Иванович. .
— Вы же только ее хвалили, — улыбнулся
я, но ей не понравилась моя улыбка почему-то;
— Ия хвалю, и председатель хвалит. К ско-
тине — Танька — угодница, а вот ростик-то
куда деть? Ни заду,, ни переду. Как дитё
в такой заведется, ножку расправить некуда.
Рисково дело... А если не забеременет — куда
он попал?
— И без детей живут.
— Живут, сама знаю, а как живут? Вон
птицу возьми — саму глупу — гуся, кого он?
А как выйдут птенчики да запищат, дак гусак-
то в лыву заскочит и пляшет, яздри его. А ес-
ли у лошади... — Ив это время скрипнула
дверь. Я вскочил на ноги, сердце заколоти-
лось — поди, она? Но в кухню зашел Виктор
Петрович.
— Можно, баба, сходим на горку? С лыжами?
— Сходи, батюшко мой, только покарауль
того. Упаси бог... — и на меня посмотрела, точ-
но для меня сказала последнее, губы сжала в
строгую ниточку.
Старший ушел. Она рассмеялась и попра-
вила на столе скатерть.
— Ладно тебя перевернуло. А они, поди,
не скоро. Поди, к ночи...
А я сидел опять на своем стуле и думал
о газетной статье.
— Значит, Иван Иванович теперь не доит?
— Кого не доит? Обратно попросил группу.
Как ему без Таньки-то. Тяжеловатенько.
В комнате стало темнеть, вначале потемнело
в дальних углах, потом по стене пошли тени,
вот уж и стен не видать. День уходил, я встал
у окна и отвернул занавеску — опять сыпал
снежок. Деревья были не то в снегу, не то в
инее. Росли они возле самого дома, ветки за-
девали оконные стекла. Я их представил в лет-
нюю пору и сказал потихоньку:
— Какие большие деревья.
— А все Николай Иванович. Оставил для
памяти, посадил своими рученьками. Вырос да
женился, вспорхнул да улетел. Спаситель наш,
угодник. И с чего сам поднялся-то, не говори.
А про нас все-таки, позаботился, какого бога
будем молить за него. Да есть ли такой боль-
шой бог...
— Что он вам сделал? Да кто он такой?
— А дитёнок, дитёнок. Середней. Не он
бы, давно в борке истлела. И про Ивана Ива-
новича, считай, не писали бы.
— А почему? — Опять какое-то предчувст-
вие навалилось, даже про Оню забыл — так
испугали ее слова. А хозяйка молчит, головой
качает. Уж и нельзя дальше молчать ей, сов-
сем страшно мне, будто в детстве сейчас —
и сказку собрался слушать, и знаю, что сказка
с черными бесами, потому и задолго боюсь.
— А ты слушай, не торопи, — обиделась
она. — Не на паре едем, а ты понукаешь, —
но быстро оттаяла, и лицо разгладилось, даже
улыбнулась мне, извиняясь — не сердись, мол,
всяко бывает. Вот вспылила, да вот и прошло.
С улыбкой и начала говорить.
— Война же была. И ты должен помнить,
поди уж робил в колхозе. Ну ясно дело — му-
жики-то воюют наши, а мы-то здесь. Час от
часу тяжелее. Еды никакой, а за троих, почи-
тай, буровили. С темного до темного. Летом
вроде полегче — рыбка в Тоболе, и на пашне
:-:ой-никакой приварок, а быват, что и муки
где с кулачок, да заробишь, да отходу сыпнут.
Да к тому щавелю нарубишь, да подме-
пгашь — вот и на ходу снова. А к зиме поху-
жей, дак опять — есь картошка. Разе замрешь
на ей — не замрешь. Аха. А к весне вот туго!
Ладно, если где на поле картошка осталаеь, под
снег ушла, тогда ничё. Возьмешь топор да ло-
пату да вырубишь ее — и хорошЬ. А потом
ее — ноздристу да сладку, да водяну — ну да
пошел, ну да пошел. Только уж заболеть тут —
уж не отвечаю... Вот и нашего Ивана Ивано-
вича прихватило, да его, поди, не с картошки...
— Ас чего?
— Ас того, что смерть в зубы не смотрит.
Одна - же я оставалась: Петро Иванович на
фронте, на танке ездит, старика моего опреде-
лили в трудармию. В начале войны браковали
да браковали, а потом взяли да возвысили, пря-
мо в эшелон. Ну и закуковала кукушечка.
Никто мне не рад, и помочь некому. Иван Ива-
нович — совсем ноготок, а Николая Ивановича,
правда, уж на работу наряжают. Легко выго-
ворить — наряжают. А тогда уж в колхозе и
отходик кончился, и на работу гонят — спасу
нет... А время стояло сухое, аха. Прежде в таки
дни хоть рыбкой держались, а теперь и рыба
в омута ушла. Хоть ложись да живьем зары-
вайся. Живьем, а чё делать — ись-пить надо,
да на каждый день. А Николай Иванович —
за мужика у нас. Вот и заподумывал, заподу-
мывал. А чё думать — никто не подаст. Вот и
сходил с Васькой Тютриным в садок к предсе-
дателю за бутуном да прихватили жмыху.
А председатель-то был не наш, присланный, не
то раненый, не то излетный. А до него Сашень-
ка был — хохол, тоже со фронту. Да такой злу-
чой, злучой. Чё-то злился на нас, под послед
уж сговорне стал. Но сбросили. Фекла Куприя-
новна тоже была. В сенокос как раз поставили.
Литовки-то делали с грабельцами, да как гек-
тар за день выкосим, так и падам. И Феклуш-
ка с нами. А ее уж тот и сменил, излетный. Ли-
цо у него како-то не здешно, — тако бабисто да
широконько — нигде больше не видала. Хоть и
роднёй потом сделался, а не похвалю... Ну
вот — они жмыху тогда из амбарчика прихва-
тили по плитке. Амбары-то стояли в огороде
у председателя, а сам он жил в правлении, в
боковушке, с женой да с дочкой Катенькой бе-
логоловой. А ребят-то наших увидели в огоро-
де, да крик сделался. Они жмых тот — в ка-
наву, на другой день сходила, подобрала, а про
бутун-то забыли. Он у них по карманам растол-
кан, да и не надо бы его, в жмыху дело, но уж
тут — попались. Сам председатель вроде и
простить посыкался, особенно Катенька, гово-
рят, заступалась — простить да и только, да и де-
ло замыть, но тут вмешался бухгалтер Рубако,
из эвакуированных, он-то и дунул на ребят куда
надо. Есть таки изъедуги. Так за лучок и по-
везли Николая Ивановича в колонию, а там на
лесопоставки. Дорогой получился лучок. Ну
ладно, думаю, мол, хоть там кормить будут...
Дальше поживем. А Петро Иванович уж лежал
в ту пору в госпитале со щекой да с головой,
а от Старика — ни слуху ни духу. Потом узна-
89
ли —умер в этой труда рмии. А тогда живем —
и не больно весело. Слабость кака-то долит.
То ли уж зов... Усну, аха,— полетят надо мной
уточки, серые уточки, задевают крылышками,
аж губы чувствуют. Проснусь — не пошевелить
ни рукой, ни ногой. Вот и конец мне. кого
еще... Так побились с полгодика, помаитчли-
лись, а потом съели чего-то, и ну Ивана Ива-
новича рвать да рвать — ручьем понужат, уж
и кровь. Загнула ему рубаху, а уж брйишьо по-
синело, К Пупку — Чернота. С аттрлэжя уж “О-
вел речи, поди, отходит. — И хозяй&а спять
заплакала, в комнате совсем стемвело, зана-
вески на окнах висели 'feiww бессильными
крыльями, и ноги у меия приросли к полу.
Слышал, как она плачет, как утирается,— свет
бы зажечь, но что-то удерживало, да и сил бы
не хватило подняться. Так в детстве было: го-
ворит, говорит бабушка, н выходят у ней сказки
все страшные, а она как разойдется, так и кон-
чить не может—н вот уж ноги мои не то холоде-
ют, не то отнимаются, и ползут на меня все
звуки и шорохи, и лошадки скачут из всех
углов с огненными густыми гривами, а потом
и во сне вспоминаются и томят. Сколько лет
тогда было от роду — может, три,, может, пять,
а вот сейчас то же самое: ушла из меня сила
куда-то, и ногами пошевелить боюсь. И голоса
у них схожи, и так же бабушка пошвыркивала,
так же затихала на полуслове. Но не могу вы-
нести молчания, хочу света, живого голоса.
— Ну и что. Как ваш Иван Иванович?
— А легла катышком с сыночком, а он
вроде не дышит, губы, правда, помыркивают.
Тихохонько ходят лепестком. И вот уж их не
слыхать. Ветерком, слышу, дунуло, такой сла-
бенький прошел сквознячок по занавеске, и как
будто всю зазнобило. Дотянулась до Ивана Ива-
новича, а рука сама как от крапивы, веришь
не веришь. Боязно — поди, похолодел. Опять
тянусь рукой, а сама полумертва — и вдруг в
стекло зазвякали. Хороший звон, с промежут-
ками. Раньше у нас почту возили на паре. За-
прягут пару, и с колокольчиком, хорошо зве-
нело. Колокольчик-воркун. И тут вроде так, да
опять в стеклышко: «Марья Степановна, Марья
Степановна!» И голос уж слышу, да не верю
голосу, из земли будто бы. Да опять: «Марья
Степановна!» Вот и смерть пришла с посылом,
зовет манатки укладывать. В путь дак в путь.
И приготовилась, и не страшно уж, вдвоем с
дитёнком идем. А голос опять: «Выйди на ми-
нутку. Уснули вроде». Как про это услышала,
так облегченье, как чё-то вышло из меня —
рано, мол, умирать собралась. Встала с одея-
ла, а меня поматыват, поматыват, пол скрип-
нул — он опять заломйркивал. Живой еще. Вот
и самое облегчение. Я уж к двери подошла,
посмелела, уж за скобку взялась, открыть бы
да и только, а последне дело это сделать
боюсь — вдруг это уж блазнит мне, а сама-то
90
я умерла, а рука самовольно к двери, да и
открыла. Как открылась дверь — так мне пе-
ревод в руки. Подает соседка, посмеиватся:
*С деньгами тебя». Читаю, верчу-кручу —
г.ятьсот двадцать рублей. Как с&йчас помню —
синенькими чернилами, да с наклоном. Ве-
рить — не верить. А ноги сами несут на почту.
Да тем же махом и сбегала. Деньги ведь. И ты
думаешь, от кого — от Николая Ивановича. —
И она засмеялась коротким смешком. Потом
досмотрела на меня внимательно, будто впер-
вые •^видела, будто я только что зашел в ком-
нату, зашел неизвестно зачем. И мне стало
еше тяжелей. Да и надоело сидеть в темноте.
Подошел к окну, убрал по сторонам занавески,
даже разрешения у ней не спросил — само со-
бой получилось. Хозяйка вздохнула за моей
спиной.
Стояли уже поздние сумерки, за ними жди
ночь. Горели фонари на улице, как в городе.
И падал снег. Он, видно, не переставал после
моего приезда,— последние угрозы зимы. Снег
падал тихо, видно, Стояло безветрие. Возле
земли он собирался в тяжелые хлопья, и они
облепили деревья и крыши, вся улица была бе-
лая. Тихий прощальный снег. И нет людей.
Только далеко кричат ребятишки. Это, навер-
но, те, мои ребятишки, — и улыбаюсь. Но про-
ходит минута, и опять грустно, томительно на
душе — зачем я слушаю эти долгие открове-
ния, почему не прерву ее на полслове и не уйду
на ферму. Ведь дояр-то мой там, а я здесь си-
жу — кто же очерк будет писать за меня.
А вдруг уйду — и в то время она зайдет?
Усмехаюсь сам над собой. Ну сознайся же,
хоть самому себе сознайся, что уже весь сгорел
от нетерпенья — надо быстрей ее увидеть, по-
говорить. Вот зайдет — и воскреснешь опять,
засияешь... Ну конечно же,— ее жду, потому
и не ухожу. Пробую опять в окно смотреть, хо-
чу разглядеть что-то на улице, на дороге, но
ничего не удается — белым-бело и белым по-
крывает. А завтра уже уезжать обратно. А к
кому уезжать... Ни дома, ни лома, ни детей, ни
любви, а теперь, наверно, и не будет работы.
К кому приклониться?.. Уж нет на свете моей
бабушки, а ведь она меня вскормила и воспи-
тала и над зыбкой моей пела. Но сгнила та
зыбка давно, в сарайчике нашел как-то — оста-
лись четыре прутика. Вот и все... Вот и снег
последний, а там весна — всем радости — и по-
лям, и деревьям, и людям, а какие мне радо-
сти — нет ни друга, ни близкого, ни любви.
Вот живу одинокий, непонятый, а никому не
жалуюсь, не тоскую, не пристаю с разговорами.
А разве сравнить мои страдания с этими, с хо-
зяйкиными? Ну войну пережили — так все ее
пережили, что из того? И опять думаю о ней,
о Марье Степановне. Вот сказать бы сейчас
этой женщине, как любил ее Анисью Михай-
ловну, как во сне ее видел, как прощался с ней
53 ледяной реке. Может, отпустит душу? Едва
лз отпустит... Вглядываюсь в этот летящий
тнег, и кажется, что летит он в лицо, и закры-
ваю глаза. Хорошо жилось в детстве, зачем
тырос, зачем ушел из родной деревни, вот бы
жрнуться обратно, прийти к своей бабушке
а рассказать обо всем, а потом свернуться в
аогах у ней катышком и уснуть на долгие ча-
сы. Снег летит на меня, а между нами стекло,
го все равно опять закрываю глаза. Вот забе-
жит она скоро с мужем, счастливая, повиснут
ва ней дети и закричат от радости. И что ей
мои прошлые и нынешние терзанья, та далекая
ледяная река — раз она добилась всего, даже
больше. И чего это плачет хозяйка — и смотрю
а нее нехотя и вприщур. Какая-то зависть у
меня к этому дому, неосторожная, открытая
зависть. Хозяйка не смотрит в мои глаза и
опять говорит потихоньку, будто сама с собой.
— Неизвестно, где людей встретишь. Вот
тебе и колония. Я на эти денежки молочка при-
обрела. Скипятила, да Ивана Ивановича им
умыла сперва, а потом в рот. Коровенки-то у
нас своей не было. Была, конешно, да оступи-
лась в проруби, задни ноги нарушила, и вымя
задело, доилась тремя сосками. Вот и убрали.
Съели в первый военный год. Кого —не жили-
ца. Аха... Я на двести рублей купила овсянки
у Рубако, он всем в войну пользовался, да и
проходу не давал бабешкам — лез с этим де-
лом. А остальны деньги заперла для распло-
ду... Вот и ожили, а чё — и теперь живем.
Иван Иванович оклемался да с тех пор не бо-
лел. А к осени Николай Иванович опять ахнул
пятьсот. А уж и картошка была, и моркошка,
ну и приварок — нам зима — не зима. А потом,
поди, через годик, сижу так жо, Иван. Ивано-
вич заигрался на улице, чё-то нет долго. И по-
шла поглядеть. Выхожу в улицу, а налегке
сама, хотела по-быстрому, смотрю — паренек
навстречу. И в сапогах, и в тюфаечке, и чемо-
дан небольшой, будто какой уполномоченный
на вызовах. Приглядываюсь — молод, поди,
для начальника, да и глаза несмелы, да глав-
но — сильно сшибат на Николая Ивановича.
Он ближе, ближе и вот уж: «Здорово, мама!
Я матерьялу привез, пальто сошьем». Како,
говорю, ишо пальто, а сама реву, не утираюсь.
Он опять ко мне: «Не реви, мама, меня насов-
сем выпустили, последний год я работал на
угле, там и деньги, а раньше не.удалось по-
слать. Ваня как?» Я сама не своя — мамой ведь
называт, забыла уж человеческо. Живем, мол,
не люди и умрем не покойники. А он опять:
«Мама, замерзнешь, стоишь, а Ваня где?»
Замерзну, говорю, не замерзну, а Ваня наш
живой, тобой спаслись, Николай Иванович...
Под окном раздались голоса, и опять я не
мог сдержаться, вскочил. И слышу, как сердце
забухало и в голове нехорошо, Но дверь мол-
чит, и в ограде тихо.
— Да не бойся. Они на машине подъедут. По-
ди, подстыла дорога. А это доярки — на дойку.
Хозяйка встала и зажгла свет. Лампочка
вспыхнула так ярко, что я зажмурился. В ком-
нате повеселело, и сразу прошло оцепененье
мое. Только сейчас заметил на стенах вышивки
в рамках из дерева, справа небольшой шкаф —
угловичок, там синие и голубые рюмки, стака-
ны и подстаканники, и все это ппи огне заблесте-
ло и вспыхнуло, не отвести глаз. Хозяйка за-
метила мой взгляд.
— Посудку расстарывалась Анисья Михай-
ловна. И не то бы нажили, дети же. Всё им,
всё им. Да они, правда, помогают. Вон тогда
сынок мой Николай Иванович как помог! В че-
модане у него нашла пять буханок да колбасы
килограмма два. Я ее до той поры ишо почти
не пробовала. Да банка свинины, да манафак-
тура. У нас пир горой — все горе долой. Жалко
только — уехал скоро Николай Иванович. По-
дружил с Катей председателевой, Катериной
Васильевной. Кака она хорошая, все бы по
лицу гладил. Кожа морковна, светлинька. И но-
ги — ступочки. Есть на чем ходить Катерине
Васильевне. Такой не больно деток рожать...
Два года прожил и уехал. Север, говорит, Се-
вер, отец мой родной. Привык, видно, в коло-
нии-то. Дочь у них — Тамара Николаевна, да
опять в положении ходила. Вот-вот должна
означить — зачем не видим. Видно, много ему
детей наносит, утешит мужа. А чё больше надо?
Вот Анисья Михайловна так рассудила — ради
них любу смерть приму, пусть только им хо-
рошо. А зачем, думаю, смерть, — пусть растут
с папкой, с мамкой, пусть надышутся от роди-
телей. А быват, что избегают. Детей-то.
Аха. — Как-то внимательно посмотрела на ме-
ня и отвела взгляд. Сжала подбородок ла-
донью. — Есть таки. А родят по ошибке, так
бегут от дитенка, как мыши от кота. Да в ин-
тернаты сдают, да справки фальшивы, а сами
живут. Как жить после этово?! Вот Анисья Ми-
хайловна как поставила — будут дети здоро-
вы — вот и счастье мое. А я согласна. Только
за что ее жизнь ковырнула, нашу Анисью Ми-
хайловну, за каки грехи...
— Как ковырнула5?
— Да так я сама про себя. — И она опу-
стила голову. Стул под ней скрипнул, стаканы
в шкафу зазвенели тихонько. И вдруг стало
невыносимо в комнате. Вдруг представилось:
как зайдет скоро Оня, как взглянет на меня
в первый раз и что-то скажет. Сам не знаю,
почему я так боялся ее первых, самых первых
слов, мне их не вынести. Неужели все еще
люблю ее?
...Может, то и была любовь, единственная,
печальная, которая стоит в человеке с молодо-
сти до старости, о ней и пишут и рассказыва-
ют, а люди все еще не могут ее хорошо рас-
смотреть, вдохнуть в себя, насладиться до са-
91
мозабвенья, до последнего счастья, за которым
уж и смерть не смерть и беда не беда. Но нет
конца ожиданию, и снова ищут и ищут эту лю-
бовь и не находят. Находят, конечно, но только
редкие, а может, и то хвастают, что находят, а
от других она исчезает в своих дальних ту-
манах, в тех белых снегах, которые лежат и
зимой и летом и не тают, только манят к своим
вершинам. И человек идет к ним, всю жизнь
идет, вот уж и жизни конец, а он все идет.
А вдруг бывает, что остановится, назад огля-
нется и вдруг почувствует, покажется, что уж
была с ним эта любовь на той далекой, далекой
дороге, до которой уж никакого нет возврата,
да и редкий пойдет е обратную сторону. По-
боится людей, а еще больше себя, что не вы-
нести... И подумалось с такой тоской, с такой
тяжестью, — а я ведь по одним школьным ко-
ридорам с ней бегал, ходил с ней по одной
улице, а на нас смотрели люди, и я знал, о
чем они думают: поженить бы их, чем не пара,
таку свадьбу бы можно, дай бог им всего.
— Важно, чтоб дети были счастливы. Амы
уж при их, над зыбочкой... — опять заговорила
хозяйка, и я начал медленно приходить в себя.
— У тебя сколько их?
— Нисколько.
— Виновата, винюсь, ты уж отчитывался.
А поди, все жо врешь? — Не то смеется, не то
лукавит и не моргнет.
— Без жены-то. — Я улыбнулся.
Она сокрушенно покачала головой. На кухне
скрипнула дверь. С ума сведет эта дверь. Но
вошел старший.
— Баба, мы еще поиграм?
— Сильно-то не заигрывайтесь. Мать
скоро...
— Аха! — И старший убежал, и она по-
вернула лицо ко мне.
— Чё не закусывать? Помидоры свои, не
каки-то. А уж хорошо покормлю, когда при-
едут. Одним застольем...
Я позавидовал ее спокойствию. Вот говорит
о том, что приедут, а сама спокойна.
— Значит, нету бабы. А што — по здо-
ровью не женишься или кака обраковала? —
И хозяйка взглянула на меня жалостливо, да-
же и ответа не ждет, жалеет заранее. — Детей-
то хоть любишь? Чужих хоть?
Я улыбнулся. Что ответить — не знаю. Ни-
когда не думал. Да и не нравились никогда мне
семейные степенные люди. У нас в редакции
они вечно бегали с сумками, кузовками, заку-
пали продукты, говорили все время о ценах,
о магазинах, а мне от этого было тошно, да и
жалел их порой. Только, бывало, на улице
встретишь какую-нибудь кнопочку в шубке, в
яркой вязаной шапке, — и на миг задумаешься,
представишь своего далекого, еще нерожден-
ного сына, да сразу и улыбнешься и все забу-
дешь. А когда попадал в большие семьи, когда
к столу садилось много народу — и все это
пищало, стучало тарелками,— мне виделось
в этом что-то печальное, сразу хотелось выбе-
жать в какое-то широкое поле, отдышаться.
И больше в такие семьи не заходил. Мне ка-
залось, что у меня есть свои печали, свои стра-
данья, без которых, как сказал один гений, не-
возможен рост, движение человека. И я нес
эти страдания молча, но бережно, потому что
они были выше, чем у других. Я горевал о дав-
ней любви и потерянной, я сочинял книгу, я
мучился от одиночества, от своего редактора,
от вечной будничной скуки жизни. И не было
выхода. Ну, что еще хуже этого! Но кто пой-
мет это? Женщина, что сидит возле меня? Раз-
ве поймет она со своими зыбками и пеленками,
со своими воспоминаниями, от которых устал
уже, а конца-краю не видать, разве поймет она
мою жизнь — и прошлое и настоящее, мои
стремления и ожидания? Да ей просто ничего
не увидеть из-за пеленок, да и смотреть ничего
не захочет. Да и зачем смотреть ей — она
счастливей в сто раз меня. Вот приедут сейчас
и будут вино пить, ребятишек кормить конфе-
тами, будут смеяться, дурачиться, долго не ви-
делись, наскучались. А мне-то здесь что де-
лать? Сидеть да поглядывать, нет уж, пусть
одни, пусть без свидетелей. И я решил, посижу
еще минуты три для приличия и пойду разы-
скивать дояра. Хозяйка вздохнула громко,
точно напомнила — я рядом сижу, я жива.
— Кто имет их, тому жить охота и душа
на месте. Вон Анисья Михайловна так до де-
тей привязчива, чё гореватб Петру Ивановичу.
Жена-то, говорят, за гуж, а муж-то за другой.
Так и жили. И в последне время все хорошо,
даром что на костылях матушка наша.
— Кто на костылях? На каких косты-
лях? — спросил я испуганно, думая, не загова-
ривается ли уж или ослышался.
Но хозяйка точно не слышит меня.
— Как хорошо зажили! А то война, то го-
ре, замучились. Была бы ишо жива Олюшка.
Тогда и костыль — не костыль.
— Что вы меня морочите! Что за косты-
ли! — не вытерпел я. И получилось у меня
с раздражением — но что поделаешь, устал.
— Просты костыли... Она с Петром Ивано-
вичем перевертывалась. А как было. По грузди
ездили, да уж обратно, хоть ничё не набрали,
только ноги измаяли. И вот уж едут. За рулем
сам Петро Иванович, жена рядышком, молчит,
нельзя под руку-то... А уж хорошо зажили,
крепко, аха. Уж и дом поставили большой, по-
круглому, где сидим, и в ящик положили кое-
што. Запасали для деток. Штоб потом полегче.
Петро Иванович всю зарплату домой, Анисья
Михайловна, хоть поменьше — учительница, но
тоже деньги домой. Им уж завидовали. Одна
бабеночка так и намекнула сыну — не видать,
мол, тебе с ней счастья, как свинье неба, по-
92
тему что был-де у ней в городе молодой сту-
дент. А Петро Иванович на нее и кулаком и
:.товом, а бабенка, Настя Вахрушева, ух бойка,
годи и кусатся, не дает спуску. Нет, говорит,
гтудент тот был, люди его видели, да чуть ли
жи не с одной деревни. Он Анисье Михайлов-
ке своей ни слова, ни полслова, а заподумы-
вал — чё за студент. Не ест, не пьет. И при-
«мирел будто бы. С отцом его тако же дело
случалось, аха. Как-то съездила я до станции
с Павлом Васильевичем Волковым в одном ход-
s. дак муж-то меня всю изъел, а ночью
сряхтит да курит, кряхтит да курит. А не ехать
Ьшо нельзя — опаздывала к поезду. И сынок
в отца. А то не подумал — Настюха жо по за-
висти. И корит и корит студентом. Нахальна
|аба. Да поди, был какой студент пустяковой.
У какой девки студента не было, у реденькой...
Д может, ты и есь тот студент, раз земляк? —
спросила меня неожиданно.
Хозяйка замолчала. На губах притаилась
улыбка.
7
И опять поднялась та музыка. Брызнет, рас-
тает, жизнь пролетит. Откуда знать меня На-
сте? Какое радио ей наболтало? С какой горь-
кой осины упал этот слух им на головы?
Смешно и грустно.
— Поди, не ты совсем. Я так предполагаю,
и никакого студента не было. Напраслина. От
зависти да от сплетни. Не ты, значит. Ну чё
уж, признайся? Мы сами люди хитры. Все жи-
вем да хитрим,— посмотрела внимательно, и
в глазах снова не то лукавство, не то сожале-
ние. Стало стыдно, неловко за себя, что молчу.
А в чем сознаваться? Она опять посмотрела
внимательно, вздохнула так глубоко, что под-
нялась грудь. Прислушалась к улице, там было
тихо, только изредка где-то далеко, в конце
деревни начинался собачий лай. Собака лаяла
лениво, с длинными промежутками, злости у
ней не было, а разорялась так — для порядка.
Так в чем подозревает меня хозяйка? Она не
дала мне додумать.
— Разговорилась-то я ничево. Винцо, поди,
подъехало. Ты сам-от пьющий, непьющий? Да
не сознаться, где же? А Петро Иванович наш
не пьет, только уж прижмет когда, то уж за
рюмку. Из-за студента было начал, да прояс-
нило.
— Что прояснило?
— Жался, жался, да рассказал жене про
студента. Анисья Михайловна как зальется —
это вон про кого-де. И назвала чье-то имя.
И Петро Иванович, видно, знал человека.
И поправилось дело. Так смехом прошло... Дру-
го помешало горе.
Лучше бы она молчала совсем. Боже мой,
смехом, смехом прошло!.. Так что же это Оня
про меня сказала? Почему Петро сразу не по-
нял, что речь обо мне? А может, даже и за
парня не считал меня?.. Смехом прошло?! Ни-
чего себе — смех...
— А он не вспомнил того человека? Не
говорил?
— Как не говорил. Хорошо знал он студен-
тика. Погоди, как он его... Ты скажи — дак и
я скажу. Аха — писарем называл. Да еще как-
то, под вид того, что бумажно скребёлко... Все
ничево. Да друго горе свалило. Такой сделал-
ся дождь — окладник. Я уж тебе посьщнулась.
Не забыл?
— Что забыл?
— По грузди как ехали, да уж едут об-
ратно. Она прижалась к Петру Ивановичу и
не знат — чё ждет. Вот уж рядом оно, зачем
не видят, не слышат. А колесики вертятся, и
машина идет в ту сторону...
Она заплакала. Громко заплакала, и я сра-
зу почувствовал — эти слезы надолго. У меня
у самого повернулось какое-то колесико, — и я
уж пожалел, что говорил с ней не своим, гру-
бым голосом, надо бы породней как-то, а как —
сам не знал.
— Успокойтесь, Марья Степановна, — пер-
вый раз ее назвал по имени-отчеству, она при-
подняла голову, еще больше слез.
— Батюшко ты мой! Назвал меня, взвели-
чал. Да я тебе все сейчас расскажу. До косточ-
ки. — Она придвинула стул поближе, сама при-
двинулась, лицо ее оказалось рядом с моим
лицом, и опять открылись в упор глаза.
— Говоришь, Марья Степановна! От кого
узнал мое отчество?.. Ох, дура, я жо сама тебе
назвалась. Да ты слушай, не егозись... Едут
они, аха... Нет, не могу. — Она встала со сту-
ла, подошла к окну, потом опять села.
— Хоть бы за рулем — не сынок, то —
сынок... И вот подъезжают к тому озеру.
И вдруг стрилили. Порно так, пошел гром.
И сразу подле машины упали уточки. Рядом
упали, можно доплюнуть. Аха. Глядят — та ут-
ка жива и друга жива. И побежали вперед, раз
живы. Ну да пошел, ну да пошел, только шиш-
ки воют. А охромели. Мои ужо из машины да
за имя. Подбежали, а то — не уточки, а утята.
То ли дробь в крыле, то ли так им цристрело.
Што думать — сынок накинул мешок на их да
в кабину. И поехали понемногу, и не знают,
куда приедут, што ожидат. А жарина, хоть
август вроде, все окна в кабине растворены,
ветерок. Едут-поедут. Знали бы, ведали. А вете-
рок с озерка. Все жалели, что не взяли до-
ченьку. Прогулялась бы по полям. Аха. А ве-
терок подуват, ветерок. От него, поди, и отдох-
нули утята. Отдохнули в мешке мало-помалу,
да как из мешка-то пырхнут да сразу к окош-
ку. Петро Иванович растерялся да давай утят
ловить по кабинке. Жена кричит, машина сама
идет. Схватился за руль, да уж поздно — коле-
53
со-то уж с кочки на кочку, да в канаву, да на-
бок. И перевернулась машина ихняя. Тут уже
не до уточек. Разе поймать...
— А сами как, сами? — заторопил ее, уже
чувствуя, что горе надвинулось. За Оню — тя-
жело, и опять тороплю хозяйку, хоть и боюсь
ее слов.
— Сама, говоришь, как... — У хозяйки за-
тряслись плечи. И уж в самый последний мег
чувствую, что сейчас услышу такое страшное,
от чего и моя жизнь куда-то рухнет и перело-
мится, съедет в канаву. Но все равно на что-то
надеюсь, даже пробую утешать.
— Успокойтесь, Марья Степановна. Доска-
жите только.
— И не спрашивай, человек молодой. Так
их жизнь повернула на все четыре колесика. —
И снова плачет громко, и плач теперь сухой,
неприступный.
— Успокойтесь, Марья Степановна.
— Я успокоюсь. Они не успокоятся. Оба
бедра сломало у Анисьи Михайловны, да уда-
рило об железину. А ноги-то!... Ножень-
ки-и-и-и" Помяло да придавило, была без ума.
Мертву подняли. Оттрясли... Нет, не могу.
— Успокойтесь, Марья Степановна!
— А у машины кузово к озерку убросило.
Вот кака сила. Понаехало милиции, проходу
нет от шинелей. Петро Иванович стоит, побере-
стенел. А ее уж, матушку, в больницу, со вра-
чом... Реву все, тебе, поди, надоело. Дак жал-
ко ведь... Отправилась в белу палату Анисья
Михайловна. А сынка выпустила милиция, про-
стила. А в чем вина? Да ни в чем. Сам по
краю ходил.
Какая теперь Оня с костылями, с болезня-
ми, какое у нее лицо!.. Думалось о чем-то тем-
ном, тоскливом, как дождливый день. И жаль,
жаль. Но странно, уж скоро заметил, что жа-
лость эта — непонятная, без боли, смятенности,
да и скоро кончилась. И уж началось в душе
сперва потихоньку, потом посильнее что-то
мстительное, уверенное — вот, мол, пошла за
него, решилась, поэтому жизнь такая. Сама
судьбу выбрала, теперь вспоминай. Вспоминай
меня и казнись! Теперь и Петро бросит калеку.
А если не бросит — измучится. Пускай мучит-
ся,— туда и дорога, раз не хотела меня при-
знавать. И еще долго набухал во мне, копошил-
ся этот подленький червячок. А потом уполз
куда-то — и стало стыдно, так стыдно, как
будто я хотел убить человека, убить святого,
безвинного, без причин. Хозяйка ровно под-
слушала.
— Петро Иванович у нас за няньку. И за
женой — уход, за дитями — уход и за мной —
уход. Мать жо, а сила-то где моя? То в желуд-
ке рези, то слабею, лежу, а пить, ись — под-
неси. В войну на одной картошке, а толсты
были, а теперь и похлебать и состряпать, а не
толсты. А все живу, колыбаюсь.
94
Она задумалась, перестала говорить. Что-то
еще, видно, вспомнилось. А мне вдруг отпусти-
ло душу. И не то чтобы отпустило, а все равно
полегче, будто угорел — и открыли форточку, и
обдало свежим воздухом, а все из-за того, что
подступила ко мне одна чудная мысль. Вот
снжу-де сейчас в этой комнате и молодой, и
здоровый, сижу и, свободный от всякого плена,
могу встать сейчас и уехать куда-нибудь, и ни-
кто за мной не погонится — ни мать, ни жена,
ни малые дети, и ни о ком мне не надо забо-
титься, не обязан я никому ничем, никому не
должен, ни перед кем не отчетен. Вот и сейчас
возьму да встану из-за стола, возьму и совсем
уеду из этой деревни и не встречусь с этим
те роем-дояром, а потом вернусь в город, уйду
из газеты и покачу в какое-нибудь Приморье,
к далекому океану. А что, правильно, — к са-
мому океану, а там поступлю на пароход и по-
-лыву в Антарктиду, в другие дальние океаны,
буду ловить рыбу, смотреть на воду, на незна-
комые земли, на чужих людей, буду стараться
разгадать их души. И все пойму, разгадаю.
А впереди — еще вся жизнь, да самая лучшая
жизнь, — и еще долго плавать в этих радостных
далях. А потом напишу книгу. И о своей любви
напишу, и о своих скитаниях, об Оне... Опять
об Оне? Сам не заметил, как снова к ней подо-
шел. Неужели все еще любил ее до этого самого
последнего дня? Да что с ней случилось все-
таки? Йочему хозяйка молчит? Почему я ее не
переспрашиваю? Может, далыпе-то и говорить
нельзя — так плохо с ней стало. Я ведь по но-
чам бредил ею, а теперь не хочу даже дослу-
шать хозяйку. А может, просто боюсь?
— А что дальше? — Какой-то забавный по-
лучился вопрос, как будто о постороннем, да
и голос мой, чувствую, не в меру спокойный.
— Известно, што с Анисьей Михайлов-
ной. — Хозяйка ответила таким же спокойным
голосом и опять замолчала.
— Что было-то? — уже из себя выхожу.
— Больница, приемный покой. И главно —
не допускали к ней сперва. Петро Иванович
так порывался, а про меня уж и слова нет.
Сердце выболело. Кабы льзя да можно, думаю,
свои бы ноги отрезала, пусть она ходит, я бы
в гроб за нее. Вот как нам угодила с сынком.
Вся деревня была на дыбах. Чё да че с ней,
Марья Степановна?.. А ее ведь повезли в го-
род, в районе даже браться не стали — не уме-
ют еще. Так Петро Иванович каждый день в
город — туда да обратно, туда да обратно. ВЬз-
ле оградки постоит там, в оградку пустят,
а дальше — никак. Растерялся-он.
— Как растерялся? — спросил я быстро,
наверно, испуганно, и сразу в памяти поднял-
ся Петро — тот молчаливый, угрюмый парень,
и щека его тоже представилась, такая же угрю-
мая, с темным шрамом внизу, даже запах от его
папирос вспомнился, густой и едучий. Наверно,
— очень не любил меня. Да и как любить, если
'.зорил с ним я всегда злым голосом, а часто
хзсем отвертывался в сторону, а он в ответ
хе молчал и молчал. Вот и вымолчал Оню.
— Как, говоришь, растерялся... — повтори-
ы хозяйка. — Попивать стал. Разе — не расте-
рянность. И курит потом, и курит. На степь
тадет — вижу, тошнехонько, само бы главно —
j уме устоять. В таких делах — не шути, жи-
3е — ДУРДОМ. А я тогда написала письмо
Анисье Михайловне и жду — с кем бы в город.
Записала, отбивайся как хошь, матушка, от
дирой земли. Да прибавила маленько — все,
жол, хорошо, дети здоровы, бегают, сами успо-
коились тоже. Чё уж — и мы хитрим. Таки
штры родилися. А в ту минуту завернул в гор-
шцу Петро Иванович, да уж выпивши, хоть и
за ногах ишо, а запашок далеко. И с собой
тринес к тому. Как сейчас помню до последу.
Чё после того — не помню, не хочу. — И опять
хнцо рукой закрывает.
— Не надо, Марья Степановна, не рас-
страивайтесь. Пожалейте себя.
— Пожалейте, говоришь. Меня живу в зем-
ле надо, на куски да разбросать — кака вино-
зата. Прокараулили ведь Ольгу Петровну... —
Но последние слова ее как бы прошли мимо,
ае задержали внимание, и я опять пробовал ее
успокоить.
— Не надо, Марья Степановна, у каждо-
го — свое.
— А думашь — легко? Как зашел он да
сразу бутылку на стол: «Давай, мать, сами
себя пожалей. И мы люди». Люди, конешно, и
выпила с ним. Как выпила, ну уж все — и за-
была. Он отпаивать да отпаивать. Вот тут
Олюшку и прокараулили, нашу вечну Ольгу
Петровну. Она ведь в постеле лежала, в про-
студе, с горлышком. И в грудке — чё-то. А на
улицу — сильно охота. Ну, видит, со стопкой
мы — в то время и выбежала. И к Тобольчику
с девчонками. Онй ее и выманили. На берегу
вышел спор: кто в воду полезет — не полезет.
Ну, полезешь, дак тебя и похвалят. У нас ди-
ректор школы есь Санечка Петров. Тому чё —
в прорубь дак в прорубь, в снег дак в снег.
Привыкши. И они тоже прыгнули, девчонки,
научились у Санечки. Олюшка тоже прыгнула.
Спаси бог отстать. Прибежала домой — зуб с
зубом не стыкатся. Посинела, матушка, и сра-
зу — в жар. К утру жар-от задавил. Вот так,
человек мол одой,.л
8
Брызнет, растает, жизнь пролетит. Вот и у
самой дочка растаяла. «Ну что вы оба смотри-
те? Загуляла Анисья Михайловна, а вы смот-
рите. А музыка-то! Слышите? Брызги, брызги,
ведь не вино это, а жизнь наша. Ну что вы оба
смотрите?» Опять поднялось это далекое, вид-
но, не прогнать его никогда. И как быстро не-
сется время, как замедлить его бег, как понять
быстротечность. И не для того ли судьба дает
человеку эти встречи, такие внезапные встре-
чи, чтоб понять ему в своей душе какую-то
главную особую тайну и, поняв ее, судить и
судить себя самым последним судом, ничего
не прощая. И, наверно, в том заключается она,
эта тайна, что человек'вдруг догадывается, по-
нимает, что в душе его все меньше и меньше
остается любви и добра, всего того святого и
вечного, на чем стоит человек. Но как сохра-
нить в себе последние капли добра, у кого за-
нять силы для этого? А где Оня берет эти
силы? Только все равно тяжело, невозможно
понять мне, что Оня, моя Оня, уже детей ро-
жала, и не только рожала, но и схоронила уже
одну, самую дорогую. «Вот живем мы и хотим
всего. Ну, чтоб все у нас было: и счастье было,
и чтоб дети когда-нибудь выросли, а потом по-
несли на руках мать с отцом. А успеть-то
как?.. И себя вырастить и детей поднять? Вы
слышите?» И я слышу опять ее голос, слышу
так явственно. И тот вечер сейчас весь в голо-
ве. И другой вечер — сейчас в голове.
...Тогда была осень, дождливый день, дороги
сильно испортились. А нам надо до города, на
занятия. Еле поймали попутную. Ехали в кузо-
ве, машина груженая, с пшеницей, с глубинки.
Вначале — дождик, тепло, едем медленно. До-
рога разбитая, колеса — ковыль да шлеп.
Дождь сильней пошел, но на Оне пальто с во-
ротником, шалюшка, хоть и старенькая, но пу-
ховая. Дождь прошел — ветру больше. И про-
дувает, видно, шалюшку. Потом и совсем стало
продувать, когда вырвались на плоское место.
Тогда легли на пшеницу ничком, но все равно
холодно, поближе друг к другу привалились, — и
сразу тепло, хорошо, хоть и ветер над головой.
Шаль на ней уж давно намокла, но теперь рас-
парилась от тепла, распушилась и запахла ко-
зой и полынкой, — и вдруг захотелось обнять
ее, зацеловать под эти запахи, а она, наверное,
ничего не чувствовала, лежала вниз лицом, за-
крылась варежками, голова успокоилась на
варежках. Но я все равно прикасался к ее шали
лицом, мои губы упирались в этот шерстяной
ворс и целовали и целовали его, целовали бес-
конечно весь путь. Одного боялся, страдал, что
она там, внизу, догадается, что делаю,— не
простит, засмеет. Но она лежала покорно и
успокоенно, будто спала. Когда доехали до
первых городских домиков, когда крикнул воз-
ле нас паровоз, она повернулась ко мне и
громко сказала: «Я ведь уснула...» И еще
что-то сказала, но заглушил гул машины, и
опять паровоз крикнул, застучал по рельсам.
А лицо ее было не сонное, правда, точно не
знаю, ведь сумерки, но глаза ее смеялись,
и мне стыдно стало, поди, как-нибудь знает,
что делал над шалью. В маленьком переулке
нас высадили, и мы повернули с ней к общежи-
тию. Опять пошел дождичек, а шаль все также
пахла какой-то воздушной свежестью, как сено
в рядках, которое давно скошено, но еще сов-
сем не увяло, да и не увянет потом всю зиму.
Мне было весело. Хоть и молчала она, но я чув-
ствовал, что и ей тоже весело. Может, оттого,
что нагостилась в деревне, а может, и ждала
кого-то в тот вечер. И ожидание радовало.
— Задавил жар. В кою пору скрутило...
И вот понесли на руках нашу Олюшку, невоз-
вратну Ольгу Петровну. Чё дальше было,— а
чё дальше? Да и чужой ты — не поймешь.
Чужа кровь хоть и чует, да чужа... А про се-
бя — што сказать. Молила смертушку, да рань-
ше срока не сунешься... А вот Петро Иванович
сделал попытку. Через день, как снесли нашу
Ольгу Петровну, в стайке застала за хитрым
делом. «Зачем, говорю, ты веревку нашел?»
А он отвечал: «Бревно к матице привязы-
ваю». — «Разве выпадат бревно? И бревно
ново, и потолок новой, простоит, поди». —
«Простоит»,— согласился и распустил петлю.
Как взглянул на меня, да и грохнул на том же
КРУГУ: «Кто бы хоть ружье дал, дак убился
бы, а с веревкой не буду, не могу. Все равно,
мол, не простит Онечка». Сел на порог-то, сле-
зами уливатся... «Нет, говорю, сынок, хоть и
в самый раз нам туда обоим, да не подходит.
А кто этих двоих подымет, да с женой неиз-
вестно што, а уберемся с тобой — и рухнут
безвинны души». — «Рухнут», — согласился.
«Ну вот тебе — сказка-присказка. Так что к ма-
тице больше бревно не привязывай, еще нова
крыша, авось простоит годка три...» Вот и от-
вела беду. А дальше — хуже того. Опять главна
испытка. Да така, не к нам будь сказано,— хоть
снова в гроб. Ведь к Оне допускать стали! Пет-
ро Иванович приедет в больницу и докладает
о домашности. А она уж сидит на подушках.
Голову вздымет — и слушат. На первый раз и
то хорошо. А первый вопрос всегда: «Как
Олюшка?» — «С горлом, отвечат, не в поряд-
ке, простыла». — «А вы с маслом молочка —
и пройдет». А на другой раз зашел в палату,
она снова: «Как Олюшка?» — «Маслом, говорит,
поили, прогрели, уж в доме бегат». А чё в гру-
де у него — поди, узнай. «А обо мне спраши-
вала?» — «Спрашивала, велела врачей маме
слушать». И опять молчит. «А подросли во-
лоски?» — «Подросли, говорит, нову ленту ку-
пили, была синя, теперь белу заплели». А чё
в груде у него, а-а? Опять молчит сынок, не
глядит на жену. А той досадно. «Почему на
меня не смотришь? Заболел?» — «На работе,
мол, устаю». — «А раньше как, не уста-
вал?..» Ну и так да дале. А мне—каково? Кабы,
думаю, льзя да можно, дак сходил бы туда,
к нашей Ольге Петровне, да повидался, да вы-
зволил. Нет, оттуда не вызволишь. Родить-
96
то родили, а пожить не дали душе. Среду
забыть, как сидели, радовались над аыбсчнс£.
То я за главку няньку, то Анисья Михайлозна.
У матери — одна песня, у меня — друга...
Она затихла на полуслове. Щеки дышали
нервной пунцовостью, но эта пунцовость саль-
но шла к ней — молодила кожу, да и глаза,
освещенные из глубины этим волненьем, каза-
лись большими, блестящими и совсем молоды-
ми. И только сейчас я заметил по-настоящему
ее наряд — старенькую вязаную кофту домаш-
ней работы, а под кофтой виднелась простая
блуза, сшитая из плотного ситцевого материа-
ла, с круглым и глухим воротом. И от этого
ворота, от вдовьей опрятности на лице еще
больше обострялась скуластость и та затяжная
задумчивость, которая и смутила меня на пер-
вых порах. Но теперь уж я привык к ней, при-
вык к ее ровному голосу с придыханьем, с пе-
рекашливаньем. И вот умолк голос — и чего-то
не хватает, не нравится тишина.
Иногда уснешь летом под дождь на крыль-
це, — и вдруг проснешься — что с тобой, да
где ты сейчас? Оказывается — дождь перестал,
стало тихо, не капает, потому непривычно.
Умерла бабушка, и я долго не мог жить в род-
ном доме — не хватало ее голоса, ее шагов, да
и многого другого — ничем не заменишь. Прав-
да, оставила мне бабушка, после себя вечную
память — сшивную тетрадку. Моя бабушка пи-
сать умела, где выучилась, и сама не помнит,
только всю жизнь записывала по всем месяцам,
по числам погоду: когда дождь выпадал, когда
вёдро, как зима на лето приходится — не при-
ходиться, в каких числах сирень зацвела, в ка-
кой день — ягодник. Травы тоже знала, тра-
вами и лечила себя и семью.
Тетрадку эту нашли у нее под подушной.
На первой страничке написано — «Внуку мое-
му Виктору Степановичу — на вечную память».
Описала для меня сорок целебных трав, хотела,
чтоб лечил я ими своих детей и сам лечился,
записала сорок колыбельных баюшек, хотела;
чтобы пел я их или насказывал над своим сы-
ном или дочерью, когда родятся, записала для
меня сорок самых главных советов и наставле-
ний на все удары судьбы. И, наверно, думала
она, что теперь ее внуку ничего не страшно,
обо всем она 'позаботилась, все учла.
В своем воспоминании я успокоился, отошел
немного. Уже совсем смирно смотрел на хо-
зяйку, и это ее тоже успокоило. Руки у ней
перестали подрагивать, зато лицо стало неза-
метно оживать, оживать и вот совсем ожило —
глаза то разойдутся, то снова прищурятся, вид-
но, сказать что-то хочет, но я опередил.
— А какую вы песню пели? — спросил я
неожиданно, потому что загадал что-то. Зага-
дал и сам испугался предчувствия. А вдруг —.
сбудется.
_— Кому пела? — не поняла она.
— А над зыбкой. Над Олей вашей.
— Я по-старому пела. Да уж чё — никого.
— Нет, все-таки? — Ия насторожился —
= вдруг сбудется. Я даже дышать перестал —
от нетерпения.
— А пела я вот што. Так собирала:
Баю-баю-баю-бай,
Пойди, бука, под сарай.
Пойди, бука, под сарай —
Коням сена надавай...
— Ну а дальше, далыпе-то?! — Уже чувст-
вую, что голос повысил, но не могу успокоить-
ся. Ведь сбылось! Правда, сбылось, сам перед
собой врать не буду. Вот и предчувствие! Стало
радостно. Она покосилась с недоверием. Потом
взглянула в упор.
— А што — дурна песня?.. Не дурна
если — слушай:
Кони сено не едят,
Все на Оленьку глядят...
— А еще? Что еще? Ну вспомните? Что
вам стоит.
Она опять взглянула в упор, но теперь ве-
село, глаза засмеялись. Такие глаза, что сейчас
скажет: вот чудак, навязался на мою шею. Но
сказала другое:
— Мое слово никого не стоит. Только осу-
дишь стару да захохочешь.
— Нет, вспомните?!
Она рассмеялась опять и расстегнула сверху
на кофте две пуговицы — то ли жарко стало,
то ли расстегнула по рассеянности; И опять
улыбка — детская и безвинная, но смотрит на
меня покровительственно и как будто хочет
пожалеть.
— И про гусей пела, и про елочку, про
теремок пела, про кота да про курочку. Но
чаще, поди, про татарина.
— Вспомните?
— Вспомнить недолго. Вот оно подбежало:
Баю-баюшки-баю,
Живет татарин на краю.
Он не беден, не богат,
У него много ребят.
Полна горенка ребят,
Все по лавочкам сидят,
Кашу с маслицем едят...
А мне уж нет терпения. Такие же баюшки
оставила в той сшивной тетрадке бабушка на
вечную память. Я загадал на них — и сбылось.
Да сказать — некому, что сбылось! И хозяйка
опять замолчала. Взглянул вперед — она голо-
вой покачивает, глаза усталые.
— И до того эти песенки добормочешь, што
задремлешь. Каки-то мухи уж мелькают перед
глазами. Саму покачйват, а то и заснешь — и
встанут опять глазки голубеньки. Во сне ли,
наяву. Очнешься, а в зыбке — глазки голубень-
ки. Смотрит на тебя, гуркат. Правда, у груд-
ных они — у всех голубеньки, но у нашей на-
особе. Так си-ильно голубеньки, аж горячо.
Глядит, глядит да сморщит носишко, зальется.
Смейся, думашь, смейся над нами. Смешно
мы живем, недостойно. Она больше того зальет-
ся, да по-разумному, будто все уж и поняла...
И задумать, задумать, как жить им придется,
нашим Олюшкам, вынесут ли наши тяжести.
Каки им наказы дать, она в зыбке лежит, а ты
уж ей приговаривать, кого любить, от кого
бежать, к кому -потом приклонить голову. А то
задумать, что мы уж все за них вынесли: и
холодно, и голодно, и войну провели, столько
врагов положили. Мы, поди, последни страдаль-
цы. После нас дорога накатана. Иди да иди...
А ты чё ответишь мне?
Но я уж о другом думал, потому что все
это я уж знал давно от бабушки,— почти те же
слова и такие же мечтания, такие же глаза
смотрели на меня ласково, покровительственно,
желая долгой жизни, счастливой судьбы. И об-
разовалась вдруг какая-то цепочка, какой-то
тугой неразделимый ряд между той, умершей,
и Марьей Степановной; те же ожидания, нака-
зы, те же песни над зыбкой. Поди, и у Марьи
Степановны такая тетрадка под подушкой за-
прятана — вон как она из-за детей мучится.
И Оня моя мучится...
— Парень, язык потерял?
Но я и на этот призыв хозяйки не отклик-
нулся, потому что ушли мои мысли к прошлой
радости.
9
Исполнилось пять лет, но бабушка все рав-
но меня под песню баюкала. Притворюсь спя-
щим, она сядет возле кровати и затянет про
буку и про татарина, про Кота Котовича, про
Петра Петровича. А я не признаюсь, что слы-
шу, все понимаю, а она поет и поет. И Олюш-
ке, значит, те же песни приносила Марья Сте-
пановна. Все исполнилось, как загадал. Зага-
дал — совпадут эти песни, значит, любила меня
Оня тогда, значит, стремилась. И совпали пес-
ни — так хорошо сразу стало и радостно, будто
и нет у Они детей, мужа, той могилки в ближ-
нем бору. Будто сижу у ней дома по-простому,
как в прошлые времена, а она зайдет скоро,
молодая, свободная — и сразу ко мне. А по-
том — в ночь, на улицу, куда захочет, туда по-
зовет. Недаром играла музыка, сводила в тан-
це, в печальном рыдании. Вот куда привела.
— А ты што замолчал? Не дослушал...
— О чем вы?
— Чудак. Видно, что. детей нет. Знать
хоть,, отчего детки родятся? Или сам малень-
кой? — Она улыбнулась и отвернула лицо.
Смейся теперь, Марья Степановна, смейся.
А у меня все равно сбылось, опять стало хо-
рошо, и уж не жалел, что за столом остался, а
97
не ушел на улицу, не жалел, что все еще не
встретился с дояром, ни о чем не жалел.
— Так и сидели, куковали над зыбочкой.
Ночь придет — остаюсь я одна. Кому в работу
это, а мне в утеху. Сижу, караулю. И опять,
думать, как тебе придется, Ольга Петровна.
Поди, и война будет... Только без войны, а по-
гинула... Што война, вот и месяц в земле поля-
живат, а мать не знат, не ведат. До больницы-то
ишо не донеслось о нашем горе. А иго узнал —
тот и скрыл. А сама Петру Ивановичу верила, да
и только, а по палате знакомы возьмут скажут:
«Счастлива ты мужем, Анисья Михайловна, не
пьет, не курит, на бабешек не смотрит. Похо-
же, что сильно любит, аха?» Она только схохо-
чет: «Курить-то, мол, сильно курит, а ко мне
добрый, правильно, а к чужим женщинам не
привыкал. Доверяю». Вот и про Олюшку до-
веряла... Сама уж на подушке, обе руки — в
ходу, а про ноги не обнадежили сразу. Ходить,
сказали, будешь, но без костылей не обой-
дешься. А што вперед загадывать? Может, и
поправятся ноги, по жизни смотря.„ Значит, на
поправку пошла час от часу. И обратилась к
нему: «Приведи мне Олюшку на минуту. При-
веди...» Но врачи заступились за него: «Нельзя
вам, Анисья Михайловна, волноваться, лишне
волненье — лишня болезнь». Врачи уж знали
про наше горе, вот и заодно. И опять живем
понемногу, да кака жись. В больницу ездим по-
переменно, то я, То он. Глаза сделались у него
нехороши, уставятся на тебя, уставятся, хоть
стой, хоть падай — такой взгляд. И вот под-
ходит главна испыпка...
А уж хотелось уйти на улицу, окунуться в
снежный воздух, подышать во всю грудь. Да
и надо бы к дояру, ведь послали по делу, а я
просидел целый день за столом, то вино пил,
то слушал хозяйку, то занимался воспомина-
ниями. Узнал бы редактор, как готовлю свой
очерк, как озабочен я дояром, — сразу бы вы-
гнал да еще просмеял.
Странно это, непонятно. А может, — ничего
странного, непонятного. „ Может, люблю ее все
еще и жду возвращения, чтоб посмотреть.™
Какое лицо у ней, какие волосы, какой голос,
как ходит она? Мне представились костыли, ее
плечи над костылями, ее шаг, нервный, скачу-
щий, — и больно в глазах™. Неужели все еще
любил и люблю? Хочу представить ее лицо и
никак не могу. Вижу глаза только, слышу го-
лос, а потом все пропадает, и опять нет ничего.
Зато рядом голос Марьи Степановны.
— Главна испытка, как пытка. Он в боль-
ницу опять приехал, да в воскресенье, врачей-
то никого. Запустила в палату нянечка, сама
вышла за дверь. Анисья Михайловна как к не-
му обернулась да засмеялась нехорошо: «Все
уж вы надоели. И ты надоел, Петенька, не
сердись. Привези-ко давай детей. Хоть бы
Олюшку..,» Он повесил голову и на той же
S8
ноге домой. Легко сказать — привези. Олюшкг-
то давно песочком в бору засыпана, а на моги-
ле уж осення трава. Вот тут и задача чере:
число... Он приехал домой да сел на лавку,
потом встал — ив магазин. Купил этих, как
их — ты скажи дак и скажу. Аха, духов в па-
лочке, да на другой день и повез. Говорит —
это тебе послали мать с Олюшкой, а сами пс-
шли по грузди, по последни, а то уж — замо-
розки. скоро отойдут, а кадушка стоит, не до-
солена. Она захохотала — грузди отошли дав-
но, как же вы? Где раньше были. Вроде
поверила или так. Только спросила потом —
поди, все простуда у дочки. А он опять не
растерялся: давно захватили простуду, надрали
веток сосновых, трехгодовалых, да набучили в
кипятке, а потом Олюшку — в корыто с нога-
ми. Потом маслом напоили, как велела...
И опять поверила, поди, притворилась. Когда
надо, мы ведь бабы притворяемся. С тем
Анисью Михайловну — и домой. Сынок подъ-
ехал за ней на машине. Врачи вышли, я уж
знаю, про чё думают. Ну и пошла машина...
Марья Степановна вздохнула устало. Я по-
дошел к окну. Светили на столбах лампочки.
Деревья в этом свете блестели от снега, тронь
за нижний сучок — и падет на тебя вся вата.
А мне помнится, опять помнится___
...В тот далекий год я прятался под деревья
от бабушки. Был такой же снег, такой же ве-
чер, и она меня ищет. А что искать, весь садик-
то — кругляшок: три тополя да две яблони. Но
бабушка ищет, а я прячусь, смешно мне, смеш-
но, жарко от волнения, а она ищет — и вот
идет ко мне, протянула руку, горят глаза, а я
как топнул по суингу — весь снег на бабушку.
Но все равно поймала меня, сграбастала, хохо-
чем вместе, неизвестно, кто маленький. А позд-
но ночью пьем чай и спим вместе, и во сне —
опять в снегу, кричу и смеюсь. Она будит меня,
поит от жару смородиной. Опять засыпаю, она
шепчет: «Расти, дитятко. Как-то поживется»._
— Давай к столу. Што-то мне жуткова-
то, — отрывает меня от окна хозяйка.
— Успокойтесь, Марья Степановна,
— Ты меня не успокаивай, лучше посиди
рядком... Доскажу — будет легче.™
И я сажусь с ней опять за стол, и почему-
то так грустно — будто приговоренный.
— Ну вот хорошо. Это Петра Ивановича
место. А сейчас ты сиди, раз мужик... Ну,
значит подвез ее к самой ограде, открыл ка-
бинку. Она спустила костыли тихохонько, сама
спустилась. А к ней — сыновья: «Мама! Мама!»
А мой сынок поберестенел, Я на внучат цыкнула:
«Вот, говорю, достану суконный ножик, ну-не
домой». Но куда! Они за нее сохватались: «Ма-
ма! Мама!» Отпустили, правда. Она сразу: «Глг
Олюшка?!» Мнутся ребята. И тогда сказала —
хонько, будто по глазам чиркнула ножичком.
«А я знаю где». Глядим — у нее голова повала-
лась, назадь да назадь, да стук об кабину. Сы-
нок сохватал ее — што с тобой, што с тобой?
Воду льем на лицо, не разжимат зубы. Вот
они каковы деточки... У тебя неуж нет?
' — Да нет же. Сколько раз говорить?
— И без жены бывают. Неуж обходил
кажду бабу?
— Может, они обходили. — Я усмехнулся,
а в душе пообиделся, — зачем в рот полезла с
оглоблей.
— Может, и они... — согласилась спокойно
Марья Степановна и согласно кивнула. — А я
вот с малых лет замужем. Сперва жалела се-
бя — и ростиком маленька, потом уж сдела-
лись подлинне кости. А совсем маленьку драз-
нил меня тятя — жихорко. Говорят, лежу это
в зыбке, он встанет надо мной и насказыват,
насказыват, а самому не ложилось, умер в ча-
хотке. Да и меня рано — замуж, потому што
нехватки да недостатки да нечо ись. А на му-
жа — не покривлю. Он рыбак был, ну — заго-
товитель. Мы с ним все летичеко-залетечко жи-
ли на рёлке. Утром сети поставим и купайся,
купайся, тут у меня и стирка, и обед приго-
товлю, и в фитилях с ним путаюсь, аха. Кака-
никака — а помощь. Чё не так — он подучит,
да ведь не ссорились. А што ссориться. Быва-
ло, пошумлю на пьяного, а он обвернется на
меня — ты не выркай, не выркай. Вот и вся
ругань. Поругайся так — и опять ловим рыбу.
А он ездит в город — сдает. Хорошо было. Вон
Петро Иванович тожо не ссорятся. Только тог-
да поссорились.
— Как поссорились?
— Не то слово. Она от воды-то пришла в
себя, да как костыли подымет да на мужа: «Ах
ты, ремок кудрявый! Ты зачем это скрыл?!»
Внучатами побожусь — так и сказала — ремок.
А еще, думаю, учительница, а како слово наш-
ла. Но што делать, раз не стерпела. А сынок-
то, сынок-то, увиватся перед ней — виноваты,
мол, виноваты, хоть режь на куски. Она у нас
и опять обмерла, аха... Ну како теперь здоро-
вье. Курорты да курорты. То на ближни езди-
ла, а нонче уж к морю повезла себя. Вчера те-
леграмму получили — выходите к поезду. Сы-
нок — сразу на станцию. Видно, вернутся с ча-
су на час... Отдохнет, поди, до воскресенья да
опять в школу. Тут вчера к нам директор за-
шел: «Еще не приехала?» Нет, отвечаю. «Худо
дело». Он, видишь, ей доклад хочет. А я. ему:
«У тебя чё, куда ветерок, — туда и умок? Не
успет приехать, а ты опять в упряжь!» Вро-
де пообиделся, давай на меня взбуривать, а я
с того же краю: «Ходишь тут, шваркашься, а
у тебя вон ученики во все стороны побежали».
Он занырял в окна: «Где побежали, где?» А я
хохочу, залилась. Он и выскочил от меня. Не
люблю его — тоже не женится, ни кола, ни дво-
ра, да попиват, черт его бей, один раз учени-
кам уж попался сырой. Хочет свалить заведо-
ванье на Анисью Михайловну. И костыли'— ни
при чем. В город собрался наш Санечка Пет-
ров. А я не отпущу на заведованье. И так доб-
ро на ней выезжают. Всю зиму еще вечерню
школу вела да за этим на центральну усадьбу
попадала, там уроки-то. Как среда, как суббо-
та — так подгоняют машину-то за нашей Анись-
ей Михайловной. А запуржит — дак на тракто-
ре. Вот как! Моя сноха сто тысяч стоит, недам
губить последне здоровье.
Ю ,
Брызнет, растает, жизнь пролетит. Как дав-
но это было, и грустно от этой дальности вре-
мени, невозвратности. Вот живет человек, доро-
гой мне, любимый, а совсем не так, как я живу,
совсем не так. И у смерти была, и дочь схоро-
нила, и опять детей учит, и опять любят ее все
люди: и в семье — за хозяйку и в школе без
нее не могут. Так ее любят все. Да и стоит ли
жить на свете, если тебя не любят. И было
грустно, что ничего еще у меня не было: ни
настоящего горя, ни забот, ни семьи. А ведь
казалось до этой встречи, что я самый печаль-
ный на свете, одинокий, непонятый, точно без-
родный. Кому весна, кому радости, а мне на
шею — редактор с дурным характером, да и
что редактор, если рядом ни друга, ни близкого,
ни любви. Я чувствовал себя маленьким, безза-
щитным, и вздрагивало мое тело от будущих
опасностей и тревог. Все впереди: и жизнь, и
печали, — и неизвестно, какая выйдет судьба.
И почему-то завидовал Оне — она прошла уже
далеко по дороге, пройду ли я. Хватит ли тех
советов в заветной тетрадке?.. И я улыбнулся
сам над собой. И эта улыбка вызвала облегче-
ние, и я понял с какой-то ясной холодной отчет-
ливостью, что с этой встречи мне уж никогда
не стать прежним, и вся моя жизнь надломи-
лась и неизвестно когда срастется, и что судь-
ба моя будет такой же трудной, как у Они, как
у бабушки, как у Марьи; Степановны, как у
всех людей на свете. '
Сквозь шторы пробивался с улицы яркий
свет, и я подошел к окну, чтоб посмотреть на
деревья. Они стояли такие же тихие, как и
час назад, только снегу на сучьях было боль-
ше, и он сильней искрился в усилившемся
свете фонарей и еще сильней отливал синим,
будто такой и пал с неба. Позавидовал дере-
вьям — они уже большие — им не страшно.
Потому и спокойны. Я всегда завидовал спо-
койствию в природе и особенно деревьям. Я
любил их в раннюю весеннюю пору, когда они
еще без листьев, но уже распрямились и пошли
к солнцу. Весной у меня начиналась тоска по
жизни, по дакой-то другой, необыкновенной
жизни. Тоска вырастала, когда уехала Оня,
тоска вырастала, когда пришел в газету редак-
тор и стал притеснять меня... Но зачем думать
об этом — лучше смотреть на деревья. Крыши
домов давно уже слились в одну крышу, исто-
чились, а снег валился, валился — прощальные
отзимки. А потом будет тепло, зелень, полая
речка, а в июле — теплые ночи и ожидания.
Ох какие это ожидания! Какие ночи! Не спит-
ся, не думается, только чудится, представляет-
ся ее лицо, той единственной и желанйой. И ли-
ца еще нет^ только ощущенье, точно вздох, но
все равно уже стихло сердце и притаилось,
а ночь тиха, обманчива и чудесна. А если рабо-
таешь, если пишется какой-нибудь очерк, то
этого ожидания еще больше, и хочется мучи-
тельно свято описать этот праздник души, это
ожиданье, и чтоб высоко над этим, на какой-то
небесной горе стоял человек. И чтоб он любил
кого-то, чтобы его любили, и чтоб этот миг, тот
последний миг встречи, соединения, высек но-
вую жизнь — ожидание. И чтоб опять над этой
купелью стоял человек, был первой над ней и
последней тенью — и чтоб этот человек был
сам автор. Но сам он в эти ночи задыхался от
желаний, от предчувствия встречи, он любил
Оню еще больше, каждую ночь он прощался с
ней и не мог проститься. И всегда весной я со-
чинял стихи. Они получались стыдливые, бес-
телесные и сразу погибали, а взамен их прихо-
дили такие же, только еще стыдливей. Они пи-
сались об Оне, даже не о ней — а о воспоми-
нании. А потом, в своей деревне, я увидел ее
издали. Она шла с маленькой девочкой и с
Петром, а потом все трое побежали. Все трое
смеялись, у всех было словно одно лицо, и я
не подошел... Неужели уже нет той девочки,
неужели никогда не побежит она навстречу
солнцу, неужели она зарыта уже боровым бе-
лым песочком и никогда не встанет?..
От усталости, от летящего снега стало труд-
но стоять. Я сел к столу, положил ладони на
скатерть. Не хотелось ни говорить, ни шеве-
литься.
— Уснул, поди, милиционер? — засмеялась
хозяйка, мои мысли сразу нарушились, и я
увидел перед собой снова лицо ее. Она было
каким-то таинственным и лукавым, только лоб
напряженно сжался. Губы шевелились уже, хо-
тя не было пока слов. А слова поразили. Я ду-
мал, что ослышался, но я же не мог ослы-
шаться:
— Анисья-то Михайловна уехала беремен-
на. Спаси ее, сохрани. Потому и к морю поже-
лала. Там, говорят, уж больно хорошо.
— Да не может быть?! Ей не разре-
шат... — сказал я испуганно, но Марья Степа-
новна улыбнулась.
— И не разрешали в больнице. Особе —
Петенька. Но она уж задумала. Баба, коли за-
думала, аха... Рожу, говорит, Оленьку, все рав-
но рожу! Сыновья, говорит, для матери, дочь
для отца. А пока он у меня обделённой — и
SQO
смеется, смеется тихонько, подступись к ней.
А на костылях сама. Увидишь, дак испугать-
ся. Я, говорит, и костыли скоро брошу, разра-
ботаю ноги. Едва ли...
— Неужели родит?.. —спросил я снова и
уж не мог скрыть в голосе страха.
— Ты чё напужался. И родим и выра-
стим! — засмеялась опять Марья Степанов-
на. — И зыбка есть, сохранилась от Ольги
Петровны. А што, как повешу зыбочку да за-
пою — ой, гу-гу-гу-гу-гу-гу — семь гусей на бе-
регу... И уснет наша Оленька или Петенька.
Последнего нарекем по отцу. Аха-а! Петро Пет-
рович Палин, проходите, беседуйте. И родим и
вырастим! Вон земля наша, матушка, сколько
раз на костылях ходила, бывало, уж у смер-
ти — конец, а глядишь, опять оклемалась, но-
вы люди пошли, живем дальше — не тужим.
Ох и хитра земля.
— А если не родит? — спросил я чужим
и зловещим голосом и сразу пожалел, что
спросил.
— Таково не быват. Мы-то на што — по-
собим. Родит наша Анисья Михайловна. Посо-
бим! — Она опять засмеялась, лицо успокои-
лось, совсем освободилось от слез, и глаза
опять сияли по-молодому, опять сильно раскрас-
нелись щеки, точно зашла с мороза. Носам я ни-
как не мог успокоиться, уже не с жалостью ду-
мал об Оне, а с отчаяньем — на костылях ведь,
а рожать собралась, вынесет ли, уцелеет ли на
земле. Мимо окон прошла машина, свет осле-
пил нас. Хозяйка бросилась к шторе, но быстро
сникла.
— Нет, не они.
Гул машины потерялся вдали, и опять стало
тихо. Только в ограде кричали ребятишки, да
на кухне скребла когтями кошка о гладко по-
крашенный пол. И вдруг мне захотелось, не-
стерпимо захотелось — сейчас же на ферму. А
может, стремился оттянуть встречу с Оней, —
и надо было побыть одному на улице, чтоб
приготовить себя. Значит, на ферму.
— Я хочу к Ивану Ивановичу.
Хозяйка недовольно качнула головой.
— Каких ты все доярок из мужиков ла-
дишь. Сказано же, што не по своей воле он,
а из-за Таньки. Ругать ее сильно не буду, но
только проводничат она.
— Пойду, все равно.	•
— Дело хозяйско. Зачем только мучишься,
в твои годы, поглядишь, все парни на тракто-
ре. Вон каки дома кругом завернули, да и то
ли настроили бы — ведь ничё не достать. И
деньга появилась у многих, крепка деньга.
А ты кого? Себя замучил и Людей хошь.
— Я, может, книгу напишу про Ивана Ива-
новича!
— Не прибавляй, даже слышать не хочу.
— А почему? Почему не уверены?
— Потому што, потому, человек молодой.
Ишо книгу — не к нам будь сказано. — И ни-
чего не добавила больше, оттого стало не по
себе.
— А почему не напишу, Марья Степа-
новна?
— Вот запотиял. Да изойдешь пузырями...
Сам-то еще -в зыбочке, самого-то надо качать,
укачивать. Ну чё ты видел? Русеку печку да
налены кирпичи. Вот встанешь на ноги да пой-
дешь по земле — тогда и... Ну, поглядим. А
на дойку сходи. Не убудет, поди, от нашей
доярки.
Хозяйка крикнула Виктора Петровича. Тот
смирно встал у порога. Она обратилась ко мне:
— Вот тебе провожатой. Да машину слу-
шайте. Как машина — то и они.
11
Мальчик молчал и шел сзади. Казалось, что
он меня побаивается в темноте. Начиналась
ночь, но снег все еще летел и оттого было ти-
хо. В доме я не посмел закурить, — и сейчас
радовался первым затяжкам, в голове началось
круженье и постукивало в висках. Тишина
успокаивала, только в небе чудился какой-то шо-
рох, но это шелестел снег, а может, просто пред-
ставлялось, что он шелестит. Дышалось легко,
воздух густой и свежий, хотелось подольше за-
держать его в груди и пить, пить.
Безветрие, дома кругом зыбкие, окна све-
тятся, но как-то слабо, будто в тумане. Маль-
чик отстал, он шел вперед не лицом, а спиной,
я удивлялся, как он не падал, но он шел и
шел. Окликнул его: «Поскорей можешь?» Он
быстро догнал меня, но не сказал ни слова.
Опять двинулся вперед спиной. Прошли мимо
нас две молчаливых фигуры. Обе в снегу, не
видно лица, безголосые. Мальчик от них от-
шатнулся, потом обогнал меня. Я оглянулся на
них, но они быстро пропали в снегу. Впереди
забрезжил широкий свет. Так и дошли до
фермы.
Горело везде электричество. Большие на-
возные кучи отдавали теплом, над ними плавал
туман. Рядом с дверями стоял старик с вила-
ми и курил. Из двери тоже, пробивался пар,
а в глубине шевелилась какая-то сырая, теп-
лая масса. Это шевелились коровы, тихонько
помыкивали, и мычанье было домашнее, успо-
коенное. Старик повернулся, отставил вилы.
Я его принял сперва за старого, но лицо его
близко, под фонарем, выглядело моложе, и ру-
ки у него были крупные, сильные. Смотрел он
пристально и задумчиво, казалось — знал что-
то про меня и не признавался. Я спросил про
Ивана Ивановича:
— Ванька-то? Нарасхват он у нас. Наш
Ванька сто тысяч стоит.
Я улыбнулся, вспомнив слова Марьи Степа-
новны об Оне. Такие же точно слова.
— Ваньки нет. Собрались да ушли ту-
\да. — И он показал рукой на дорогу.
— С кем ушел?
— А нашто? С Танькой ушел. Жениться —
не женятся, а народ дразнят... Пошли, погода
позволила. — Последние слова сказал медлен-
но, точно действительно знал чего-то, не при-
знавался. Мальчишка дернул меня за пальто.
— Они навстречу попали. Я видел...
— Почему не сказал? — Я повернулся к
мальчику обиженно, но он засмеялся.
— Они были обнимши...
Скотник, угостил меня папиросой. Когда я
наклонился к нему прикуривать, то отчетливо
бросились на меня его глаза, большие и хит-
рые. Даже показалось, что подмигнул.
— Давай покурим... Вот женятся, дак дити
пойдут.
Я кивнул ему, согласился.
— Моя вот четверых принесла, дак хоро-
шо. — Он опять подмигнул и затянулся долго и с
наслаждением. Потом перестал курить и сказал
такое смачное, что я испугался за мальчика.
Скотник отбросил папиросу и взялся за вилы.
Я кашлянул, он кашель истолковал по-своему.
— Без вил пока не обходимся. А навоз
уж — трактором, трактором. Знашь бульдозерну
лопату — не знашь? — Теперь показалось, что
он помрачнел отчего-то и перестал улыбаться.
— Моих двое на ферме, дак хорошо. Да
в школе двое. Придут сюда же.
— У вас дочери?
— Дочеря, все дочеря. Как пойдут рожать
после — знай припасай одеяла.
— Зачем одеяла? — удивился я. Уж не
смеется ли он в самом деле.
— А спать-то на чем — на соломе? — И
опять казалось, что он смеется и что-то знает.
И вдруг открылся. — Ты из газеты, да? До те-
бя был такой же, вы чем-то находитесь. На од-
ном солнышке онучи сушили... Тот за Ваньку
уцепился и больше — шабаш. А ты к коровам
зайди. Что им надавано, что не надавано, что
почём. Молоко погляди на жирность, а то мои
дочеря туда воду спускают. — И он опять за-
смеялся, но сразу же перестал. — И чи-
стоту проверь, а то сразу свой интерес выдал.
Тебе что, наша Танька знакома? Не зна-
кома?..
Я удивился, откуда он знает про мою га-
зету. Вот уж правда — в деревне не скроешь-
ся. Скотник смотрел на меня и хмыкал, по-
смеивался, словно в чем-то подозревал. Сразу
захотелось уйти. Он не задерживал. ,
— Через часок приворачивай. Оба бу-
дут... — и засмеялся нехорошо. .
Еще долго слышал спиной этот смех. Было
неспокойно, и мерзли руки. Я их совал в кар-
маны, но они все равно мерзли, и хотелось на
101
кого-то разозлиться. Обидно, что не встретил.
О чем буду писать? Мальчик опять шел сза-
ди. Я чувствовал, что очень устал, хоте-
лось в деревню, ,в тепло, в висках постуки-
вало, и закрывались глаза. На скотника я уже
не сердился. Завтра посмотрю на его дочерей,
завтра приду сюда на весь день... А Оня? Но
теперь уже все равно. Я знал, что мне никуда
не уехать, пока не увижусь, и это было как
приговор. «Дочеря туда воду спускают...» Да
он же шутил, конечно, шутил,— и я улыбнулся.
И опять на секунду забыл про Оню, хотелось
идти и идти к горящим огням деревни, словно
там будет отдых. По дороге была тишина, снег
светился, мерцал под луной, казался ненастоя-
щим. И луна тоже вышла ненастоящая — слиш-
ком большая, желтая, медная, и все время то
двигалась ко мне, то отдалялась. Под ней шли
и шли облака. Завтра будет хорошее небо.
Видно, я сильно устаЯ. Тело мое качалось,
и ноги уже плохо слушались, хотелось прилечь
на снег. «Сам-то еще в зыбочке, самого-то надо
качать-укачивать», —и голос очень тихий, жи-
вой. И лицо ее стояло рядом, только не мог
вспомнить его во всех подробностях. На какой
пристани, на какой дороге встречалось, в ка-
ком поезде смотрел на него. Что хотите со
мной делайте, а хорошо знал, давно хранил
в памяти это лицо. Странно, Марья Степанов-
на, странно и удивительно, где мы с вами
встречались, ведь знал же вас, разговаривал,
смотрел в ваши глаза.
Снег за спиной тихо поскрипывал, мальчиш-
ка шел осторожно, стараясь не догонять. Ды-
шалось так же легко, но что-то изменилось в
воздухе, и ресницы отяжелели, застыли. Иней,
зимний иней — это всегда к теплу. Мальчишка
задышал сильнее, поднялись огни, на ближней
улице засмеялась девушка. Я остановился. Ме-
ня сразу догнал мальчишка. Улыбнулся
ему, но он не видел моей улыбки, в носу у не-
го заложило, дыханье было тяжелым. Доиграл-
ся снежками... Вот иду сейчас с Ониным сы-
ном, а тогда шел с ней самой. И эта мысль по-
разила своей правдой, дохнуло холодком вре-
мени. Луна поплыла от меня живая, холодная,
под ней быстрей пошли тучи... Тогда тоже над
рекой стояла луна, так же дробился в снегу
лунный свет. Сколько прошло с тех пор вре-
мени... Отвлек мальчишка.
— Зачем вам дядю Ваню? Может, найду...
— В газету о нем напишу. А искать дядю
теперь не надо.
— В газету... — удивился мальчик и, ка-
жется, успокоился. А мне вдруг расхотелось
писать, да и надо ли теперь писать, а я вспом-
нил про ту вырезку и сразу понял, что писать
не могу. Трудно и страшно, непостижимо, ведь
надо писать про Оню и про Марью Степановну,
про всю их семью, про Таньку и Ивана Ивано-
вича. И про любовь... Нет, не могу! Пусть
увольняют!.. Подумалось об этом горько, с ту-
пой болью и отрешенностью, хотелось уже дру-
гой, новой жизни, новых встреч и дорог, и я не
мог уже теперь жить по-старому, да и сам я те-
перь другой.
— Мать твоя любит отца?
Мальчик засмеялся и побежал от меня.
Почему спросил — сам не знаю, но уж позд-
но, поздно. Мальчик побежал, вот уже совсем
далеко.
— Куда же ты, Витя? Остановись!
Он остановился.
— Куда бежишь?
Он посмотрел на меня и опять засмеялся,
да так и не переставал больше смеяться, шел
вперед дурачливым кривым шагом и пинал
снег. А ведь он мог быть моим сыном...
На улице было темней, глуше, чем за дерев-
ней. Где-то рядом опять послышался женский
голос, но его заглушил другой, мужской и не-
терпеливый, а в конце — опять женский смех.
Хотелось любви и такой же ночи, и такой
же сцокойной улицы, и чтоб рядом — такой
же смех.
— Пойдем завтра с нами? На быках нау-
чу... — Мальчик кашлянул и засмеялся.
Взял его за плечо, но плечо вывернулось,
мальчик снова побежал от меня и теперь не
оглядывался. Стало темнеть на улице — это ту-
ча,медленно закрывала луну, и когда совсем за-
крыла, сзади меня’ плеснул свет. Машина вы-
скочила из переулка и шла с полными фарами,
шла весело, раскидывая снег. Потом услышал,
как закричал мальчик: «Мама! Ма-амаП» Фа-
ры пронеслись мимо, и гул затих в конце ули-
цы. Мальчик побежал вперед. «Вот и дождал-
ся...»— подумалось не то о мальчике, не то
о себе. А ведь можно и не ходить... Но я все
равно шел и шел. Потом опять услышал крик
впереди:	>	t
— Скорее!.. Мама приехала!
— Она без костылей ходит?.. — и сразу
нырнул в ограду. Дом казался теперь большим
и высоким, везде пылал свет, и в ограде был
свет. Я пригнул голову и шагнул в этот свет,
как в огонь.
ВЯЧЕСМВ СУКЛЧЕВ
/1ЮБ/1В/1
Повесть
1
Лето заходило постепенно. Мягкая желтиз-
на вначале обозначилась на осинках, а потом
уже н березы в школьном саду зазолотились,
словно бы подгорев на жарких солнечных лу-
чах. Возвращаясь с работы домой, Любка впер-
вые обратила на это внимание и легонько за-
грустила. Ей неожиданно припомнилось, как в
такую же пору два года назад отец взял ее на
рыбалку. Отец, начальник производственного
отдела леспромхоза Вячеслав Иванович Ку-
дельков, друживший с отцом, и она на лес-
промхозовском катере переплыли Амур, вошли
в протоку, где по грязно-желтой воде густо
плыли золотистые лодочки тальниковых листь-
ев. Они сидели на корме, и отец, обращаясь к
Вячеславу Ивановичу, спросил:
— А ты знаешь. Слава, к чему так друж-
но лист падает?
Вячеслав Иванович задумался, посмотрел на
плывущие листья, смущенно улыбнулся и по-
качал головой.
— К ранней зиме, — наставительно пояснил
отец, — рыбаку это надо знать.
Потом они заговорили о своих леспромхозов-
ских делах, кажется, отец чему-то поучал Вя-
чеслава Ивановича, Любка уже забыла, а вот
этот разговор о листьях и ранней зиме запечат-
лелся в ее памяти до самых мельчайших под-
робностей. Запомнились не только слова, но и
то, как смотрел в это время отец, как смутился
и отрицательно покачал головой Вячеслав Ива-
нович. Почему это запомнилось? Может быть,
потому, что впервые той осенью ей не надо
было идти в школу, а может, и потому, что это
была ее последняя поездка с отцом на рыбалку...
Прежде чем войти в дом, Любка останови-
лась на крыльце и с грустью посмотрела на
широкую гладь Амура. Теперь, ближе к осени,
вода посветлела, дали обозначились яснее и
лишь далекие горы оставались прежними: ве-
личественные, неприступные и манящие...
Когда в дверь постучались, Любка, приби-
равшаяся в комнате, с мокрой тряпкой в руках
задумчиво стояла перед' портретом матери.
— Да! — громко крикнула она, с трудом
оторвавшись взглядом от портрета и оборачи-
ваясь к двери.
©Журнал «Молодая гвардия», 1976 г.
— Здравствуйте. — Перед ней стояла Мария
Иосифовна, ее бывшая школьная учительница,
строгая и красивая женщина. Пять лет просиде-
ла Любка на ее уроках, пять лет робела перед
ее требовательностью, и теперь заробела опять.
— Здравствуйте, Мария Иосифовна, — ти-
хо сказала Любка.
— Можно зайти?
— Конечно, — спохватилась Любка и за-
суетилась по кухоньке, подставляя гостье табу-
ретку, смахивая крошки со стола и никак не
находя того дела, на котором можно было бы
успокоиться.
— Мне трудно начинать этот разговор. —
Женщина бочком села на краешек табурет-
ки, медленным движением руки распустила
узел пухового платка и расстегнула верхнюю
пуговицу пальто. Платок упал ей на плечи,
и она за угол стянула его себе на колени.
Густые каштановые волосы, плотно и аккурат-
но уложенные в узел, придавали женщине стро-
гость и какую-то грустную интеллигентность.
Кого-то она сейчас напоминала, но Любка не
успела вспомнить кого, ее взгляд неожиданно
привлекла шпилька, наполовину выглядываю-
щая из волос. Именно эта шпилька подсказала
Любке, насколько женщина растеряна и
как ей трудно сидеть на этой, такой удобной
для Любки, табуретке...
— И все-таки вы должны меня выслушать.
— Хорошо, Мария Иосифовна, — по-
школьному покорно ответила Любка.
— Вы бы сели, — вздохнула женщина, —
мне неудобно так с вами говорить. .
Любка пошла в комнату и принесла себе
стул. Ей было неловко, что гостья сидит на
табуретке, а она, как барыня, расселась на сту-
ле. Уж лучше бы наоборот. И Любка сидела
прямо, низко опустив голову и сунув сложен-
ные вместе ладони между колен.
— Вячеслав Иванович бывает у вас? —
Очевидно, Мария Иосифовна хотела спросить
проще, чтобы вызвать Любку на откровен-
ность, но сознание того, что она унижает себя
этим вопросом и унижает перед девчонкой, ко-
торая младше ее на добрых десять лет, прида-
ло ее голосу отчужденную строгость. Но Люб-
ка не уловила всего этого, не поняла, потому
что мучительно искала в себе чувство вины пе-
ред этой женщиной, искала раскаяния и не на-
Ш
ходила. Это ее и радовало и пугало одновре-
менно. Раньше, до этой встречи, все было. Все
она пережила и перемучила в себе, но теперь,
хоть убей, все это куда-то подевалось.
— Да, — едва слышно ответила Любка и,
подняв голову и прямо глядя в строгие глаза
женщины, еще тише повторила: — Бывает, Ма-
рия Иосифовна. — И голосом, и всем своим ви-
дом она словно бы пожаловалась на это об-
стоятельство, пожаловалась просто и доверчи-
во. И Мария Иосифовна растерялась. Она по-
правила прическу, заколов до предела ту са-
мую шпильку, на которую обратила внимание
Любка, и z принялась теребить отстегнутую пу-
говицу. Но, очевидно, вспомнив о вредности
этой привычки, поспешно убрала руку и на-
долго замолкла.
В наступившей тишине, которая почему-то
не была им в тягость, Мария Иосифовна не-
ожиданно подумала о том, какой непосильный
груз приняла Любка на свои плечи, еще ничего
не узнав о жизни, не поняв своих преимуществ
и не оценив чужих. А Любка вдруг увидела
себя другой, уже пожилой женщиной, строгой и
печальной, и эта печаль ей понравилась. А на-
против этой, далекой Любки сидела сегодняш-
няя, в простеньком платьишке, в стоптанных
тапочках, с челочкой на правую сторону. И ка-
кое-то время эти две Любки жили в ней вместе.
О многом хотелось Марии Иосифовне рас-
спросить Любку, хотелось узнать, что стоит за
упорными слухами, в которые долго не верила
и наконец поверила она. Хотелось понять эту
молодую девушку и ее отношение к Вячеславу
Ивановичу. Но понимание это к ней не прихо-
дило, а для вопросов — она чувствовала — вре-
мя было упущено. Нельзя уже было спраши-
вать Любку, и не потому нельзя, что та могла
не ответить, а потому, что эти вопросы Перего-
рели в ней самой. Значительно позже женщина
узнает, что она к этому времени уже поняла
все: и Любкино одиночество, и наивную Люб-
кину любовь, вызванную, наверное, этим же
одиночеством. Теперь же Мария Иосифовна
внимательно посмотрела на Любку, потом на-
кинула платок на голову и спросила:
— У вас зеркало есть?
— Конечно, — обрадованно вскочила Люб-
ка со стула. — У нас большое есть и малень-
кое. Большое — это от мамы осталось, а ма-
ленькое я уже сама в прошлом году купила.
Это когда мы в город на экскурсию ездили,
помните?.. — И тут же Любка испуганно за-
мерла, мучительно покраснев и в первый раз
до конца поняв все, что происходило сейчас
у нее в доме.
Она медленно пошла в комнату, сняла со
стены зеркало и, держа его обеими руками,
встала перед гостьей.
— Спасибо, — поблагодарила Мария Иоси-
фовна,— извините меня за... за этот визит.
104
— Я... я... — хотела что-то сказать Любка,
но женщина неожиданно улыбнулась ей, гру-
стно и понимающе как-то улыбнулась и молча
открыла дверь.
Любка тихо опустилась на стул. Из зерка-
ла, которое она все еще держала двумя рука-
ми, на нее смотрели по-детски растерянные
глаза.
2
И все в мире стало другим. То, на что
Любка раньше не обращала внимания, теперь
не давало ей покоя. Казалось, все уже знают
о том, в чем заподозрила ее Мария Иосифовна.
На следующий день на работе кто-то из дев-
чонок-продавщиц сказал:
— Кто к нам идет! Любка, смотри, чего
в окно-то вылупилась, к тебе ведь идут.
А она давно увидела его. Еще в тот мо-
мент, когда он пересекал улицу и остановился
у рекламы кино. Потом к нему подошел ди-
ректор леспромхоза Греховский, и они о чем-то
поговорили, и Вячеслав Иванович чему-то ра-
достно и изумленно улыбался, как только и мог
он один улыбаться. Любка обрадовалась, уви-
дев его, но не хотела этого показывать. Даже
себе. Но куда от себя денешься, сердце у нее
заколотилось, хотелось выбежать из-за прилав-
ка и к нему, навстречу, и посмотреть в его гла-
за, и увидеть его улыбку. Но вместо этого Любка
отвернулась в сторону и в первый раз с тихим
ужасом подумала, что и девчонки, ее подружки,
и все в Раздольном думают о ней так, как по-
думала Мария Иосифовна. То, что она хранила
в себе как тайну, как самое дорогое и завет-
ное, для них ничего не значило и было лишь
поводом для разговоров, для домыслов и пере-
судов. Об этом было страшно думать. Страшно
и стыдно, но стыдно только в первые минуты,
а потом вдруг появилась в Любке холодная
злость: на себя, на подружек, вообще на весь
мир. Хотелось сбежать куда-нибудь, чтобы ни-
кого не видеть, ничего больше не слышать и
чтобы не прояснились в сознании до беспощад-
ной четкости те слова и намеки, которые она слы-
шала раньше и значения которым не придавала...
Она и сама не знала, что случилось сегодня
с нею. Краем глаза следила она за тем, как
прошел Вячеслав Иванович в отдел обуви, по-
том загляделся на фототовары, заговорил с
Веркой Петровой и остановился у отдела гото-
вого платья. Высокий и стройный по-мальчи-
шески, в светлом плаще, с тщательно приче-
санными на пробор волосами, он был так
непохож на всех остальных. Но теперь она уже
боялась встретиться с ним глазами, боялась,
что он подойдет и спросит ее о чем-нибудь, и
она не сможет ничего ему ответить.
Она уже все решила для себя и решила
бесповоротно именно в тот момент, когда смот-
рела на Вячеслава Ивановича, смотрела испу-
ганно и жалко, хорошо понимая, что он не мог
не знать о неожиданном визите Марии Иоси-
фовны. Что он, может быть, именно поэтому и
пришел в магазин и не решается сразу подойти
и объясниться, сказать ей хоть что-нибудь.
С тайной мукой посмотрела Любка еще раз
на Вячеслава Ивановича, глубоко вздохнула,
словно уже теперь зная всю свою будущую
жизнь, и медленно ушла в подсобку...
3
Была ранняя осень. По утрам светлые дали
полнились синим воздухом и по этому возду-
ху легко планировали к земле первые листья.
Сметанные на задах огородов стога сена побу-
рели от солнца, осели, храня в себе зеленое
тепло благодатного лета.
Как-то под вечер вышел к деревне сохатый,
замер у голубой протоки, тяжело втягивая гу-
стой воздух. Долго он так стоял, высоко вски-
нув красивую голову, а потом вошел в лес, и
лес молча принял его. Сорвались было мужики
с ружьями вдогонку, да тут же и вернулись —
лес их не принял. Он сохранил сохатого для
скорого боя, в котором должно было отстаи-
ваться право сильнейшего на продолжение по-
томства.
Любка просыпалась рано. Долго лежала с
открытыми глазами, прислушиваясь к ровному
дыханию Митьки. Потом осторожно выбира-
лась из-под одеяла и шла на кухню. Здесь
она садилась к столу и грустно смотрела в ма-
ленькое оконце на далеко видневшуюся тайгу.
Она осунулась и подурнела, но не замечала
этого, а если бы и заметила, то скорее бы об-
радовалась, чем опечалилась.
Усталая уже с раннего утра, она выходила
на улицу, садилась на высокое крыльцо и опять
смотрела в пространство, мало что различая
в нем.
Вздрагивала, когда на крыльцо выходил
Митька и робко смотрел на нее, не зная, что ска-
зать. Смотреть он на нее старался все больше
украдкой, со спины как-нибудь, боясь потрево-
жить и расстроить ее. Он осторожно спускался
с крыльца, пересекал двор и брался за топор.
С первыми ударами топора просыпалась
Митькина мать, вернее, спускала ноги со сво-
ей узенькой железной кровати на лоскутный
коврик. Накинув платье и подпоясавшись пе-
редником, она торопливо плескала в лицо при-
горшни воды из рукомойника и шла доить ко-
рову. Наткнувшись на невестку, она замирала
на минуту, удивленно и жалостно качала голо-
вой и сдержанно приветствовала ее:
— Будь здорова, доченька.
— Здравствуйте, Пелагея Ильинична, — ти-
хо отвечала Любка, не шевелясь и не отвлекаясь
взглядом от сизого пространства.
— А и рано же вы подхватились, — удив-
лялась Пелагея Ильинична, — еще и пяти, од-
нако, не набежало?
Любка молчала, и матери отвечал Митька,
внимательно прислушивавшийся к их разго-
вору.
— Кто рано встает, тому бог дает.
— Бог-то даст, — вздыхала Пелагея Ильи-
нична, — да и забрать не позабудет.
Мать спускалась с крыльца и некоторое
время любовалась тем, кан ловко и быстро
разваливает Митька громадные кедровые чур-
ки. Потом отпирала пригон и, отойдя в сторо-
ну, ждала, пока с квохтаньем и кудахтаньем
торопливо выплескивались на улицу куры. Ста-
рый петух, задержавшийся больше положен-
ного в жизни, выходил последним, взмахивал
рыже-красными крыльями и хрипло кричал
свою песню утра.
Но Любка ничего этого не замечала и лишь
щурилась от прямо в глаза встающего солнца.
Процедив молоко и разлив по кружкам, Пе-
лагея Ильинична говорила Митьке:
— Зови ее, молока пусть попьет.
Митька, уже переодевшись для работы,
смахивал широкой ладонью русый с рыжинкой
чубчик на сторону и выходил на крыльцо звать
Любку.
— Любава, мать молоко пить зовет.
— Не хочу, — равнодушно отвечала Любка
и гладила рукой теплые от солнца половицы.
Митька возвращался в дом, брал кружку с
молоком и выносил Любке на крыльцо.
— Попей, — просил он, — парное.
Любка принимала кружку и отпивала не-
много. И опять сидела, безучастная, совершен-
но чужая в этом доме.
— Я уж и не знаю, чем ее потчевать? —
сетовала Пелагея Ильинична. — Ничё-то она не
ест и не пьет. Светится, ровно лампа какая.
— Ты к ней шибко не приставай, — просил
Митька, — пусть она отдохнет, воздухом нашим
надышится.
— Да я и так уж на нее дышать-то
боюсь,— жаловалась мать.—Она ведь у нас
ровно лунатик на крыше: кликни — и упадет.
Ты ей вели, пусть хоть по лесу походит, там
теперь благодать, чё только нету: и ягодка, и
грибочки, на зверушек всяких насмотреться
можно.
Митька уходил на работу, так ничего и не
сказав Любке.
4
По вечерам Пелагея Ильинична убирала в
леспромхозовской конторе. С тщательностью,
к которой была приучена с детских лет, проти-
рала столы, перемывала стаканы и графины,
а войдя в работу, не замечала времени и кол-
105
готилась порой до поздней ночи. И так уж по-
велось, что за работой не успевала догляды-
вать Пелагея Ильинична за своими мыслями, и
уводили они ее на многие годы назад. А с того
дня, как неожиданно привез Митька из рай-
центра женушку, и вовсе не стало покоя. Вна-
чале было н обрадовалась Пелагея Ильинична
невестушке, так как Митька вполне в мужской
возраст вошел, но на другой же день и забыла
свою радость. А теперь, когда уже и месяц
минул, и вовсе затомилась мыслями. Совсем
другой представляла она жизнь возле Митьки
и его женушки. А так вот — и гадать не по-
мыслила. За свой-то век Пелагея Ильинична
каких только жизней не перевидала, а вот та-
кую, как у ее МиТьки пошла, припомнить не
могла. Бывало, мужики своих сударушек по-
колачивали, бывало, и женушки домом верхо-
водили, но все это как-то по-людски, без хит-
ростей, у всех на виду.
А уж Митька ли не парень? Считай, в
коопзверопромхозе на перврм месте. Не смот-
ри, что молод, а таких вострецов за пояс за-
ткнул, что куда там. Вон, Степан Матвеев до
Митьки с первенства годков десять не сходил.
А Митька как стал промышлять, так в первый
же год его с первого места и снял. Одних по-
хвальных грамот от дирекции — не перечесть,
а за прошлый год еще и медаль из Москвы
привез. Вот тебе и Митька Сенотрусов. Отцов-
скую-то славу быстро позабыли, а он возьми
да и поддержи, теперь уже и Москва Сенотру-
совых знает. Хотя знавала-то она, матушка бе-
локаменная, и раньше их фамилию. Троих взя-
ла себя оборонять, да двое там и полегли, а
не выдали. Как же их не помнить? Федор, Пет-
ро и Сам — Григорий Маркелович Сенотрусов.
Да ведь все не какие-нибудь шпингалеты, а
один к одному, что с плеча возьми, что с груди
поглядь. Вот и Митька на их же закваске рпа-
рился, Довелись, черту рога сломит, а так и
мухи не обидит. Нет, не обидит. В сенотрусов-
ском-то родове издревле такого не водилось,
чтобы кого понапрасну завидеть. И Митька не
может, даром ли она, мать, при нем была, да
отцовскую выучку, как могла, на него отдава-
ла? А легко ли с ним-то было? Одно военное
лихо вспомнить, дак и того уже достанет за
глаза, а потом еще и голод в сорок седьмом,
и пожар деревенский в пятидесятом, после ко-
торого пришлось зимовать в копанных под
штык землянках. Да и мало ли другого лиха
довелось перевидеть, когда целая жизнь пере-
жита-перемучена.
Грех, конечно, но другой раз подумать, так
мужикам и позавидуешь: они свой долг исправ-
но сполнили, да во славе и полегли — все при
наградах от правительства да при благодарно-
стях от командиров. А женскую-то долю кто
измерил, какой наградой оценил? Другой-то
раз концерт по заявкам к восьмому марта слу-
шаешь, о женщинах говорят все правильно, да
ведь все больше про то говорят, что на произ-
водстве в передовиках ходят, а домой загля-
ни — и сказать неча. Обыкновенное дело —
хлопочут женщины. А вот здесь-то она самая
и есть, доля женская. Не так ли?
Митька, последыш, уж так неурочно родил-
ся, что и не удумать. Ей-то, Пелагее, уже со-
роковой дотягивало, когда он вдруг обнаружил-
ся. Это, если после Петра считать, через три-
надцать годков. Сам-то как узнал, долго по-
верить не мог, а потом и говорит:
— Ты, Пелагеюшка, хоть бы предупредила,
что в тебе силы на этакое дело остались, так
мы бы и с домом затевать погодили.
А оно и верно, в аккурат перед этим пер-
вый венец и положили, дальше на помощь на-
деялись, всем деревенским миром сруб под
крышу поднять.
— Может, мне в баньке попариться? — до-
думалась спросить она и в первый раз увидела,
как Сам во зло входит. Глянул — ровно про-
шиб и молча на улицу вышел. А уж на нее-то
стыдобушка навалилась — век не забыть.
Ну и ничего, дал бог, справились они с до-
мом, в два года и осилили. Митька-то первые
шажочки по новым половицам, еще не крашен-
ным, выделывал.
Тогда уже Федора дома не было, подался в
город, в ремесленное училище. Он как-то с
детства до учебы был охоч, а вот Петро — тот
нет. Тому бы все с отцом покрутиться. Чуть
отвернешься, а он уже в лес навострился. Бер-
дану на плечо и зашагал, а прикладом его по
пяткам и колошматит.
— Крепок на пятки у нас парень будет, —
смеется Сам.
А уж и крепок был, это верно. Лобастый,
с рыжинкой, как и все Сенотрусовы, с косола-
пинкой малой. Шутка ли, медведя в пятна-
дцать лет спроворил. Да и как спроворил-то, не
всяк взрослый додумается. Из дупла его пла-
менем выкурил и ударил с двух шагов. Мед-
ведь оглянулся, подивился на него, да и дух
вон. Тут уж и Сам не выдержал, похвалил за
догадливость...
В сорок шестом уже, летом, приезжал к
ней друг Петра, да и рассказал, как Петр ко-
нец свой нашел. Денечков-то до конца войны
вон сколько оставалось, по пальцам перечесть
можно было, когда и его одолели. Да и как
одолели — подлостью лишь и взяли. Дружель-
ник его рассказывает, наши немцев хотели по-
беречь (в этом месте своих воспоминаний
Пелагея Ильинична всякий раз недоумевала: и
это после их-то изуверств?), условие им поста-
вили, а Петро с белой тряпочкой да с услови-
ем этим к ним и пошел. Ну как пошел, так и
не вернулся более. И ведь безоружный пошел,
а будь винтовка у него какая, да разве взя-
ли бы?
106
А как бы славно Петру жилось-то на земле,
не прими она его раньше времени. К войне он
и вовсе ладный стал. В тайге уломается, а ни
одной вечерки не пропустит. Где уж там. Он и
гармонист, он и плясун хоть куда, с таким
разве пропадешь. Девки-то и тянулись к нему,
хоть и молод еще был, не выхожен до мужской
стати. А Танька, его первая зазнобушка, та и
по сей день нет-нет, да и заглянет. Войдет,
опечалится и ей, Пелагее, сердце разбередит.
Сядут они к самовару, чаю попьют, вроде как
Петра помянут, хоть о нем и словом не пере-
кинутся. Танька заторопится, заегозит, выско-
чит ч на улицу, а там, бог его знает, может, и
всплакнет утайкой. Мужик-то ей строгий боль-
но достался, упаси бог, про слезы эти прове-
дал бы...
А Митька-то в кости чуть пожиже Петра
получился, больше на старшого смахивает, на'
Федора. Но это так, в своем родове пожиже,
а если против других мужикла — так поди по-
ищи такого. Запрошлым летом схватились в
майские праздники мужики на луговине бо-
роться. Главенствовал-то Колька Развалихин,
городским обучением по этому делу хвастал.
И старых всех поукладызал и молодых одолел.
На что Степан Матвеев заматерелый мужик,
одна шея ровно ведерный чугунок, а и того
сморил. Вот Колька и захвастал, закобенился,
к Митьке подступил.
— Что, брат, — спрашивает, — не хочешь
ли силу со мной спытать?
— Да нет, не хочу, — смеется Митька.
— Кишка тонка против меня? — пристает
Колька.
— Выходит, так,— Митька отвечает.
Ну тут уж и Сама не выдержала, взяла
грех на душу, подтолкнула Митьку. «Ты чё это
нас-то позоришь? — испуганно прошептала Пе-
лагея Ильинична. — Ступай, сынок, нехорошо.
Осади его, а то вишь, как заносится?»
Митька и пошел. Взял на воздух он этого
Кольку, и все его обучение куда подевалось.
Бултычит по воздуху ногами, смех, а Митька
его аккуратно к землице-то и припечатал Так
славно получилось, жаль только Сам не видел,
не довелось, а то бы непременно последыша
похвалил, хоть и был скуп на похвалу.
И разве не видела она, как хороводилась
вокруг Митьки Галка Метелкина, бухгалтер-
ская дочка. Как подсыпалась она со всех сто-
рон. Но уж пусть лучше так будет, как теперь
случилось, только бы к Метелкиным в родство
не идти. Оно, хоть и говорится, что дети не
держат ответ за своих родителей, да уж лучше
все одно подальше. Век ее нога не ступала че-
рез порог Гарасия и теперь уж не ступит,
пусть он там хоть каким бесом рассыпается...
За этими мыслями Пелагея Ильинична не
сразу замечала, что работа вся ее вышла - и
стоит она в задумчивости посреди большого ди-
ректорского кабинета. Улыбнувшись своей за-
думчивости, она еще раз обходила все помеще-
ния, придирчиво проверяя свою работу.
Когда выходила на улицу, в редких домах
светился огонь, а все больше теплился голубо-
ватый свет от телевизоров. Она медленно бре-
ла по широкой, разбитой леспромхозовскими
машинами улице, приглядывалась к темным до-
мам, мимоходом вспоминая, когда и как ру-
били себе хозяева домовье. За всю свою жизнь
ничем, кроме родов, не переболев, она с удив-
лением прислушивалась к тихому гудению сво-
их ног и спокойно думала, что отошла ее стать,
выветрилась в годах. Жаль только ей было,
что недуг с ног заходил, от земли ее старался
оторвать. Но и другого чего ей жаль было. Зай-
ди хворь с рук — того хуже, сам себя покор-
мить не сможешь, а это уж самое поганое ху-
до, какое она могла только представить себе.
Чем ближе подходила Пелагея Ильинична
к дому, тем безрадостней были ее думы. Как
ни крути, не могла она понять свою невестуш-
ку. А ведь и девка-то ладная да статная, всем
удалась. Что не жить-то бы? Или Митрий ее
с изъяном? Да где уж там—поискать такого. И
ведь ничего не говорит, где и как он ее сосва-
тал. Привез из райцентра, в дом завел, да и
бухнул с порога, вот, мол, маманя, принимай не-
вестушку. Как не принять, приняла, а оно, вишь,
как получается. Или жизнь деревенская ей не
мила? Так ведь и сама не из города. Раздоль-
ное разве только за последние годы расстрои-
лось, а так чуть поболе их Макаровки было.
Пелагея Ильинична медленно всходила на
крыльцо, прислушивалась к сонному цоканью
кур в пригоне и шумным вздохом норовы,
шаркала сапогами о половичок и отворяла две-
ри в дом.
Митька, как всегда, сидел у кухонного сто-
ла, снаряжал боеприпасы к зимнему промыслу.
Он приветливо улыбался матери и тихо говорил:
— Спит Любава. Притомилась за день.
И она согласно кивала головой и injja на
свою половину дать роздых ногам.
5
В Раздольное в тот памятный день, когда
впервые увидел Любку, Митька попал слу-
чайно. С вечера директор промхоза занарядил
его и Кольку Развалихина в посолочный цех
помочь женщинам отобрать кету на копчейие,
а утром вдруг выяснилось, что в райцентр при-
шла барака с бочкотарой, и директор отправил
его в Раздольное.
По осени дорогу изрядно разбило, и сорок
километров они с Петрухой Востриковым едва
осилили за два часа. Раза три садились на зад-
ний мост, и приходилось браться за штыковуху
да за топор, Приехали к пристани перед обедом,
207
а там новое дело — баржу отогнали и поста-
вили на якорь. Ждали танкер с горючим, вот и
распорядились.
Петька матернулся и предложил заворачи-
вать оглобли. Но Митька рассудил, что дело
это не хитрое и всегда поспеется. Он сходил к
начальнику пристани, рассказал, как они доби-
рались, и тот легко согласился подогнать баржу.
Загрузившись бочкотарой и оформив наклад-
ные, они подъехали к чайной. Взяли поесть
и по две кружки пива. Сидели в уголке, под
огромным фикусом, перекусывали, Петруха
трепался.
— У меня, понимаешь, Дмитрий, — говорил
он, чуть шепелявя, пучась на Митьку какими-
то белесоватыми глазами, — тут зазнобушка
есть. Хорошая бабенка, Зинкой зовут. Это ког-
да я прошлым летом соль возил, заприметил ее
в складах. Все в гости она меня зазывала, чай-
ком обещала угостить, да уж какой там чай,
сам понимаешь. — Петька хихикал и испуганно
озирался по сторонам. — Может, заночуем, а,
Дмитрий? Дома отговоримся, что по пути встря-
ли и до утра промаялись. Как думаешь?
— Мне на соболевку скоро, — покачал го-
ловой Митька, — каждый день дорог. Вот еще
в универмаг заедем, боеприпасы посмотрю, а
там и домой.
— Она и бабенка-то не ахти, — давал по-
пятный Петька, — прыщеватая. Так, чайком
разве побаловаться.
Трепачей по бабьей части Митька не ува-
жал. И если кто начинал при нем такие разго-
воры, смотрел на него пристально и тяжело,
не скрывая презрения, так что говоривший
быстро сникал и заводил о чем-нибудь дру-
гом. Сам Митька хоть и хаживал частенько
в клуб, присухи себе еще не завел, да как-то
и не задумывался об этом всерьез. Всегда счи-
тал, что это дело успеется, а пока и так хоро-
шо, вольготно. Правда, пригляделась было ему
одна в армии, да пока он соображал, с какого
бока к ней подъехать, она за офицера из со-
седнего гарнизона замуж, упорхнула. Вот и
все Митькины приключения по этой части. И
не то, чтобы он не мог, как другие, а просто
боялся расплескать в себе что-то, не сберечь
для единственной, которая была суждена ему...
Митька отворил тяжелую дверь в универ-
маг и посторонился, пропуская высокого чер-
нявого парня в светлом плаще. Он улыбнулся
Митьке и как-то особенно этак, интеллигентно,
поклонился. Митька знал в людях толк, и па-
рень ему понравился. Он оглянулся на него и
пошел в магазин, тяжело ступая в огромных
охотничьих сапогах. Петька следом поспевал.
Остановились у охотничьих товаров. Мйть-
ка долго присматривался и наконец облюбовал
себе новенький кожаный чехол под ружье и
нож с регистром. Показав охотничий билет,
выбил в кассе чек и, когда подошел за покуп-
ки
ками, вдруг споткнулся взглядом на больших
тоскующих глазах. Невольно сжалось сердце,
и холодком обдало внутри. А глаза все глубже
проникали и болью растворялись в нем, так что
и он свою боль почувствовал, которая стерегла
его и таилась до этого часа. Забыв про покуп-
ки, он медленно побрел по магазину, а глаза —
он чувствовал это — изо всех сил звали его.
«Балует девка,— тревожно подумал Мить-
ка,— играет. Свою силу меряет».
Но жила мысль: а вдруг и правда зовет?
С самой первой минуты он хотел понять толь-
ко ее отношение к себе. А о Своем он уже знал
все. Он знал, что долгими зимними ночами в
’зимовье будет вспоминать эти глаза, будет
вскакивать с нар и суматошно толочься из угла
в угол. Все это он почувствовал в себе разом,
словно о том только и думал всю свою жизнь.
Наверное, Митька бы так и ушел, ничего
не поняв и не узнав, не оглянись он с порога.
Глаза держались на нем. Громадные и тяже-
лые, они не отпускали, просили вернуться, что-
то сказать. Митька тяжело повернулся, на-
ткнувшись на удивленного Петруху, и так же
тяжело подошел к прилавку. Рядом Петруха
замер. Не отрываясь, смотрел Митька в бо-
лючие глаза и словно бы сам боль почувство-
вал. Ему так хотелось сказать ей что-то доб-
рое, ободрить как-то, а пуще того — рукой
прикоснуться, но вместо него забалабонил
вдруг Петруха.
— Тяжело в магазине-то? — спросил он за-
просто.
— Тяжело, — выдохнула Любка.
— А чего не уходишь?
— Некуда.
— Поехали тогда к нам,— засмеялся Пет-
руха. — Вон Митька холостой ходит, никак не-
весту не сыщет. За него и замуж выдадим.
У Митьки сердце обмерло от беспечной Пет-
рухиной развязности. Он украдкой ткнул его
локтем в бок, но Петруха — ноль внимания.
— Поедешь?
— Куда? — Она тоже улыбнулась, и в гла-
зах ее Митька увидел растерянную решитель-
ность.
— А к нам, в Макаровку, — махнул Пет-
руха рукой. — У нас там привольно. Грибы на
деревьях растут. Вот вы по лесу и походите.
— А вдруг я'совсем у вас захочу остать-
ся? — с выжидающей вопросительностью и,
как показалось Митьке, насмешливо спросила
девушка и посмотрела не на Петруху, на Мить-
ку посмотрела.
— У нас привольно. Места хватит...
Он почти не понимал и не верил в то, что
происходит. Казалось, что происходит все это
не с ним, Митькой, а с каким-то другим чело-
веком. И он лишь с холодным любопытством от-
мечал то, как закрывает девушка свой дом, как
забирается в кабину грузовика и говорит о том,
что в Макаровке никогда не была и очень хо-
чет посмотреть на настоящих охотников-про-
мысловиков,—ясно и четко пульсировала в
Митьке только одна мысль: «Лишь бы не пере-
думала. Лишь бы не вернулась сейчас, а там...»
Что будет там и что вообще будет — он не
знал.
6
Через три дня их расписали в сельском Со-
вете. Диву было на всю деревню. Ну, Колька
□ы Развалихин такую штуку отмочил, еще по-
ятно, а от Митьки Сенотрусова этого никто не
жида л. Дня два двери в их доме не закрыва-
лись. Под любым предлогом бежали со всего се-
л смотреть на Митькину Любаву. Сам Митька
:т Любавы и на шаг не отходил. Словно бе-
рег ее от дурного глаза да от злых языков.
Гулянье собрали субботним вечером, без
особых пышностей. Пелагея Ильинична нару-
била кур, а Митька приволок с промхоза моро-
женых щук и медвежью печень. Наготовили
картофель, тушенный с курятиной, котлеты из
щуки, печень в соусе, выставили соленья.
Что Митьки касалось, так ему бы и вовсе
никаких празднеств не затевать. Для него глав-
ой праздник — Любава ненаглядная, судьба
его негаданная. Как замер он перед ней у при-
вивка, так и не мог уже отойти, рад бы не
□оказывать чувства своего, да нет сил удер-
жать. Ему хотелось дотронуться до ее плеча,
на руках понести, глаза зацеловать, губы за-
ловить. Но что-то таинственное, выше Мить-
киного понимания, запрещало ему делать это.
И он робел перед Любавой, лишний раз гля-
нуть на нее не смел, а уж на руках понести —
тем паче.
Пили и ели на гулянье вдосталь, как издав-
на заведено было в Макаровке. И уже на
хмельную голову, но серьезно н истово (все по
обычаю, по закону) «горько» потребовали.
Митька ждал этого момента, хоть и боялся. Не
трогал он еще Любавины губы, не целовал, да-
же в мыслях не притрагивался, а тут на лю-
дях надо было.
Встал Митька, и Любава поднялась. Гля-
нули друг на друга, и обмер Митька — столь-
ко печали он в глазах своей женушки разгля-
дел, столько боли и обиды, что растерялся. Не
целовать бы надо, а освятить эти глаза каким
волшебством, выручить из неизвестной беды.
И все бы Митька для этого сделал, себя полр-
жил, но вот беда, не знал он, что делать и как
помочь, и сама Любава не подсказывала.
Так Митька и не осмелился поцеловать, и
Любава, бледная, с большими глазами, с чер-
ной челочкой на правую сторону, склонилась к
нему, легонько коснулась губами, и опять ра-
зошлись они.
— Ладно так ли? — загудел над столом
Степан Матвеев, уже красный и тяжелый, но
цепкий на взгляд, точный на руку, как и поло-
жено охотнику-промысловику быть.
— Ладно, ладно,— вмешалась Пелагея
Ильинична, — вам бы только смотрины устраи-
вать. У самих целовальницы есть, вот и милуй-
тесь.
— Обычай требует, — не сдавался Степан.
— Обычай и фату требует, — пробурчала по-
дружка Пелагеи Ильиничны, бабка Самсониха.
— Мне бы такую невестушку, — зажму-
рился Колька Развалихин,— уж я бы ее заце-
ловал. — И тут же выручил Митьку, повел тя-
желыми плечами, запросил гармонь.
Митькины товарищи-промысловики сидели
один к одному, у всех рюмки до краев, чтобы
глаза не провалились. Глянул Митька на своих
товарищей, на Кольку, пристраивающего гар-
монь на коленях, и самого тоской охватило...
Плясали промысловики тяжело и старатель-
но, так что половицы постанывали, рюмки на
столе тонко позванивали да лампочка под по-
толком как от землетрясения покачивалась. По-
тянули и Любаву на круг. Пошла она неохотно,
но мужиков порадовала своей статью, с какой
на выпады плясовые отвечала.
— Ладная сноха, — одобрила бабка Самсо-
ниха, — да больно сумная, грустная вся.
Раскраснелась Любава на кругу, загорелись
было ее глаза, да тут же и погасли. Сошла она
с круга и на улицу. Митька помедлил и следом
вышел. Со света на улице ударили ему в глаза
звезды, что крупно и плотно высыпали над Ма-
каровкой, под верховодством ущербной луны.
Не сразу он заметил Любаву, сидящую на
крыльце, а заметив, пожалел, что увязался сле-
дом. Не надо было. Но и уходить, ничего не
сказав, неловко.
А ночь славная над миром была. И тихо, так
тихо, что тоненько позванивало в ушах. Уже
холод от осени подступал, но не тот холод, от
которого к теплу хочется, к живому огоньку,
а ясный и просторный, вызывающий желание
куда-то ’ идти без причины, чего-то искать на
земле.
— Не холодно, Любава? — осторожно спро-
сил Митька.
Любава долго не отвечала, и Митька почув-
ствовал, что она возвращается сюда, на крыль-
цо, откуда-то издалека, куда ему доступа нет,
ни ему, ни мыслям его.
— Нет, не холодно, — ответила Любава.
— Еще не срок,— Митька вздохнул, чувст-
вуя немного стесненно себя в новом костюме и
белой нейлоновой рубашке, застегнутой на все
пуговицы,— с ноября начнет заворачивать.
Любава ничего не сказала, не оглянулась
на Митьку, смущенно замершего у нее за спи-
'	109
ной. В это время вывалился на крыльцо Колька
Развалихин, веселый от вина, горячий от гар-
мошки. Потянулся так, что хруст по нему,
словно треск по молоденькому льду, прошел,
и весело сказал:
— Эх, молочка бы с булочкой, да на нечку
с дурочкой.
— Тихо! — шикнул на него Митька. —
Дурью маешься.
Колька стих и закурил. Потом негромко за-
метил:
— На промысел скоро. Уже и ночи холо-
дают.
— Недельки через две,— откликнулся
Митька, — я этим "годом до ледостава хочу по
Верхотинке проскочить.
— А о порожки не ушибешься?
— Не должно. Вода обещает быть большой,
может, их и притопит.
— Может быть, — согласился Колька, —
в верховьях-то ты на мой участок выйдешь. За-
бегай.
— Я ближе встану. У Луки.
— Так это рядом.
— Ну да. Может, и заскочу. Как дело пой-
дет...
Лежал Митька на спине, слушал прерыви-
стое, не сонное дыхание своей женки. Лежал,
не смея коснуться ее. Удивлялся Митька тому,
что страх не от грозного идет, а от непонятного
ему, странного чего-то. Куда как просто, про-
тяни руки да обними Любаву, но нет, захоло-
дели они, чугуном налились, нё оторвать от
одеяла. И смутная обида затревожила Митьку,
впервые приоткрылась ему, как огонек на ноч-
ном берегу.
— Митя, ты не сердись, — вдруг спокойно
.и тихо сказала Любава, — прости меня.
— Я не сержусь, — с легкой печалью от-
кликнулся Митька,— с чего ты взяла?
— Испортила я тебе жизнь, Митя, — вздох-
нула Любава, — сразу-то не подумала. А теперь
уже, видно, поздно...
Долго лежали в молчании. Тикали часы. Ка-
пала из рукомойника в порожний таз вода.
В соседней комнатенке тяжко вздыхала Пелагея
Ильинична.
— Любава, — тихо окликнул Митька. —
Все обойдется. Ты не бойся.
— Не боюсь я, Митя, — глухо ответила Лю-
бава.
А в это время по ночному небу мягко прока-
тился метеорит и угас за далекими сопками, оста-
вив после себя мгновенный бледно-голубой свет.
7
В семнадцать лет жизнь неожиданно и стре-
мительно обрушилась на Любку своей горькой
стороной, В один год умерли отец и мать, когда
НО
она еще училась в десятом классе. В один год
она стала значительно взрослее своих подруг,
замкнулась в себе.
Мать умерла в декабре, два года назад. Тихо
умерла, незаметно. Вечером легла спать. Любка
еще уроки учила, а утром не поднялась.
И отец ничего не почувствовал. Спал рядом на
диване. Вставал, курил, когда мать, может
быть, уже умерла. Простить себе этого он не
мог. А весной пошел на рыбалку, провалился
в полынью, и не стало у Любки отда. Она пла-
кала, убивалась, еще не вполне понимая всю
меру своего несчастья. Отошла от подруг, став
вдруг гораздо взрослее их, замкнулась, и кто
знает, чем бы все это кончилось, если бы не
Вячеслав Иванович. Он как-то осторожно и
совершенно ненавязчиво старался помочь ей
пережить свалившееся горе. Вначале она упря-
мо сопротивлялась этой помощи, считая, что
идет она от жалости, от участия, и внутренне
презирая и эту жалость, и это участие. Но Вя-
чеслав Иванович словно бы ничего этого не за-
мечал, был вежлив и предупредителен. В го-
довщину материной смерти она проплакала рею
ночь и утром не пошла на работу. В доме было
холодно и неуютно. Надо было встать, расто-
пить печку, согреть чай и согреться самой, но
она ничего этого не делала, а лежала в постели
и широко открытыми глазами смотрела в пото-
лок Слезы кончились, болела голова, и жутким
казалось одиночество. Она в сотый раз пытала
кого-то неведомого, почему такое несчастье слу-
чилось именно с ней. Почему именно она оста-
лась одна на всем свете, и не к кому ей обра-
титься в тяжелые минуты. Но что она могла
сделать? Единственное — не пойти на работу.
И она не пошла.
А день выдался ветреный, холодный. Она
видела в окно, как раскачиваются в палисад-
нике березки, которые отец посадил в день ее
рождения. Казалось, что они вот-вот не выдер-
жат напора ветра и лопнут где-нибудь посере-
дине, обнажив белую мягкую древесину.
Когда она уже начала засыпать, плотно уку-
тавшись в одеяло, в дверь осторожно постучали.
Несколько минут было тихо, а потом стук по-
вторился.
Любка подумала, что это прислали кого-то
за ней с работы, но не хотела вставать. Не хо-
тела сейчас с кем-то разговаривать, ловить на
себе жалостливые взгляды и слышать сочувст-
вующие вздохи. Но постучали в третий раз, и
Любка, чувствуя ногами обжигающий холод
настывших за ночь половиц, побежала откры-
вать. Скинув крючок, она сердито толкнула
дверь и... обомлела. В коридорчике стоял Вяче-
слав Иванович. Увидев ее полуодетой, он сму-
тился, закашлялся и отступил назад.
— Ой, Вячеслав Иванович, — перепугалась
Любка, прижимая руки к груди, — я сейчас, Вя-
чеслав Иванович, Я сейчас.,,
t
Она бросилась в комнату. закружилась по
ней — куда-то пропал ее халатик. Наконец на-
шла, торопливо надела, быстро застегнулась,
перепутав пуговицы.
— Входите, Вячеслав Иванович, — через
минуту крикнула она.
Он вошел, неловко гхзгсстгл-тя на пороге и,
как школьник, за одно ух; сгинул с головы
шапку.
А Любка уже у.т*	® вместо печали
пришло к .ней какое-то то 7,-^^-^. чувство. Слов-
но должно было сейчас случиться что-то важное
и интересное для нее.
— Проходите. Вячесльз идич, садитесь.
— Однако, холохн: же у 'тебя. Люба. — Вя-
чеслав Иванович л я ххсхттный столбик
пара поплыл по комнате. — Может быть, у тебя
дров нет?
— Есть, Вячеслав Изаезвач, я сейчас...
А:вы садитесь, пожалуйста. _
Когда в печие веселю в утттно загудело жар-
кое пламя и не гл*лп=>- t.w унылого подвыва-
ния ветра ,х когда Лгбчл. разсчревшись от ра-
боты, замерла на м'м g задумалась, она
не узнала себя. За зтч жзааько минут жизнь
для нее наполнилась яоиекм. ранее неведомым
ей смыслом. Взеснке ока жжяла, что топить
печку и наводить элсгк = доме для себя — это
одно, а вот тая. кгза сидит здесь Вячеслав
Иванович,— ссэерЕзз^зс другое. Она испуга-
лась этой своей	смутилась, ей показа-
лось, что Вячеслав Езаяснич догадался, о чем
<жа сейчас дума--
— Ты вот чт: Ла^а. — заговорил Вячеслав
Иванович, и сна угона® s его голосе легкие
нотки озабоченнсстё.— зе надо так... В оди-
ночку еще нинсгха и --<то не умел. Не суме-
ешь и ты. Косячит страпдн-? потерять родите-
лей, очень страна; но ведь это не значит, что
надо сторониться людей, уходить в себя. Ты
только вспомни, зля зтец твой жизнь любил.
Ведь веселый был	и я думаю, он бы те-
бя не одобрил. Мд-р- быть, я не то говорю, Лю-
ба, но мне преет: c«5e= хочется, чтобы ты ожи-
ла наконец. Ты эсеижа^дгь меня? — Он вопро-
сительно н нем—то: смущенно посмотрел на нее.
— Да, Вяче*-~= Иванович.
Она и действительно хорошо понимала его в
эту минуту н думала с том. что вот же не сто-
ронится она его. Что с нем ей легко и приятно и
что она, кажете®, тотсва с ним сидеть и так
вот разговаривать сутками. Но это с ним, а с
цругими ей скучнс . Н разве она виновата в этом?
— Ну, хочешь. Люба, я буду чаще прихо-
дить? — словно д:гаданжись, о чем она поду-
мала сейчас, сггросил Вячеслав Иванович. Любка
смутилась, но только на одно мгновение, а по-
том прошептала:
— Да, хочу.
Наверное, Вячеслав Иванович не ожидал от
нее такого ответа, потому что с' растерянным
удивлением посмотрел на нее. Любка сидела
потупившись, жалкая, одинокая.
— Хорошо, я буду приходить чаще. — Вя-
чеслав Иванович покашлял. — Я могу даже
взять тебя на рыбалку...
— Ой, на рыбалку! — подскочила Любка. —
На рыбалку я хочу. Возьмите, Вячеслав Ивано-
вич, возьмете, а?
От ее несчастного вида в мгновение ока не
осталось и следа. По щекам пролился румянец,
глаза загорелись, и, невольно улыбнувшись
ее оживлению, Вячеслав Иванович твердо по-
обещал:
— Возьму...
Через две недели они поехали на рыбалку.
Было раннее Погожее утро. Над Амуром стлался
легкий белый туман, и даже не стлался, а стру-
ился тонкими дымками, легко уносимый вниз
верховым ветром. В небе — ни сориночки,
и солнце из-за сопок вываливается. Радост-
ная, изумленная и этим ранним утром, и
предстоящей рыбалкой, Любка весело шагала
за Вячеславом Ивановичем, неся в ржавой тя-
желой банке земляных червей. Потом они ле-
тели на моторке по протокам, разбрызгивая сол-
нечные блики с их поверхности и оставляя за
собою пенный, бурлящий след. И столько было
красок в природе, столько восторга в сияющей
Любке, что Вячеслав Иванович не утерпел и
легонько провел рукой по ее волосам. Он только
на мгновение отпустил румпель подвесного мо-
тора, а лодку шарахнуло в сторону, и Вячеслав
Иванович не удержался, упал на борт, плеснула
вода, Любка испуганно вскрикнула и невольно
прижалась к нему. Мгновение минуло, и опять
они неслись по протокам, а вот неловкость и
тихое смущение остались в обоих; А в Любке —
еще и ожидание. Чего? Она этого не знала и
сама. Может быть, это было ожидание чуда, так
свойственное молодости.
Рыбалка у них получилась уловистой, на
славу, и, с силой выдергивая очередного карася,
Вячеслав Иванович восторженно кричал Любке:
— Есть! Попался, шельма!
— Есть! И у меня попался! — кричала она
ему.
В одиннадцать часов утренний клев закон-
чился, и Вячеслав Иванович грустно сказал:
— Жаль, Люба, не захватили мы с тобой
котелка. Была бы у нас’ уха отменная.
— А мы в следующий раз захватим, — без-
заботно ответила Любка.
И в следующий раз они действительно отве-
дали отменную уху, особенная прелесть которой
была в том, что попахивала она дымком, пла-
вали в ней мелкие угольки и травинки. Возвра-
щались поздним вечером, когда уже повысы-
пали звезды и тишина была удивительная.
Только мотор ровно хлопотал над рекой да ко-
ротко плескалась в борт мелкая волна. Далеко
впереди редко светились на берегу огни Раз-
111
дольного. Они и манили Любку, и отталкивали
одновременно. Ей не хотелось сейчас домой, ей
очень хотелось плыть и плыть вечно, чтобы
всегда перед нею было немного задумчивое и
смущенное лицо Вячеслава Ивановича, его доб-
рые, с грустью глаза. Тихое ощущение счастья,
полноты жизни, еще почти неведомое Любке,
переполняло ее. Хотелось петь от восторга и
почему-то плакать.
И в это время, заглушив мотор, Вячеслав
Иванович закурил. Мгновенная вспышка спички
высветила худощавое лицо Вячеслава Ивано-
вича, мягкий блеск глаз, полуоткрытые губы.
Не помня себя, чувствуя холодную счастли-
вую пустоту внутри, Любка одними губами про-
шептала:
— Вячеслав Иванович...
Не дождавшись ответа, она медленно опу-
стилась на колени и тихо склонилась головой
к нему.
— Что, Люба? — мягко спросил он.
— Вячеслав Иванович,— повторила она и
заплакала, вздрагивая узкими плечами, и тогда
он опять погладил ее волосы, коснулся щеки
шероховатой рукой, и Любка счастливо вдохну-
ла запах бензина от этой руки.
Мягко покачивалась лодка, и рядом кача-
лась на беспокойной речной волне круглая луна.
Любка, глядя на это зыбкое отражение, не по-
нимала, кончился ли мир и грустная жизнь для
нее или это она кончилась для них,
8
Осень стояла покойная. Затихшие дали, вы-
светленные ночными заморозками, томились
в ожидании низового ветра-листобоя. А пока
еще ярились лимонно-желтым цветом редкие
березняки, багрово пылал осинник, и догорали
последние цветы девятисила. Но уже заходил
медлительный листопад. Сорвется нечаянно
лист и широкими кругами планирует к земле,
а рядом и еще один плывет по ясному воздуху,
вздрагивая, переворачиваясь и просвечиваясь
в лучах заходящего солнца до последней про-
жилки. Подставишь ладонь под такой лист и
ощущаешь его трепетную невесомость, и пу-
стишь дальше в полет, о чем-то думая сожа-
леючи.
Осень. Грустная пора. Но грусть эта освет-
ленная, такая, о которой не каждому скажешь,
да и себе не всякий раз признаешься в том, что
вдруг затомило душу, поманило в какие-то дали,
о которых еще вчера и не помышлял.
Осень. Пора синего неба и звонкого воздуха,
по которому плывут, перекликаясь, птичьи ка-
раваны. А следом с севера заходят медлитель-
ные тучи, вначале высокие и светлые, затем
низкие и почти черные, с лазоревыми просве-
тами. И вот уже с вечера шумнул робкий низо-
772
вик, грохнул где-то ставней, опрокинул порож-
нее ведро и. вроде бы стих. Но ночью вдруг
проснешься от какой-то тревоги в себе, а на
улице громыхает, стонет что-то и плачет, и:
догадываешься — пришел-таки лист обой. А ут-
ром глянешь в окно и тайги не узнаешь. Голая.,
неуютная, бесцветная, пригорюнилась сна, яро^
проступив зеленью хвои. Осень. Кончилась...
В Макаровке переполох. Снаряжали промы-
словиков-охотников в тайгу. Неслись по улицам
суматошные бабы, а радостные, возбужденные
промысловики, с утра пропустив на посошок,
толклись у конторы промхоза. Это был едва ли
не единственный случай, когда они собирались
все вместе. И тут уж разговоров — не переска-
зать, историй — не переслушать. Каждому хо-
чется свое слово ввернуть, свою промысловую
удаль показать.
Директор промхоза, Егор Иванович Прося-
гин, еще совсем молодой, но с институтским
образованием, весело посмеивался, прислуши-
ваясь к голосам мужиков, а те и рады стараться^
так как любили и уважали директора за откры-1
тый нрав и справедливую строгость. Так вс£ и!
шло: бабы дома мужиков снаряжали, а те
у промхоза байки рассказывали, между делом
выведывая друг у друга о задумках на сезон,
прошлогоднем проходном соболе и гадали, на
чьи- участки он этим годом грянет, кому дармо-
вой фарт в руки приплывет.
Один Митька грустил и молча сидел в сто-
ронке. Но дальние сопки, подернутые синим
туманом, холодная, темная река, воздух све-
жий манили и его, растревожили душу. Так бы
и ушел, не дожидаясь вертолета, к далеким
угодьям, где все знакомо, все обжито и прой-
дено не раз. Где деревья и те, казалось, ждут
встречи с ним, затосковав перед зимой, заломив
голые ветви к высокому небу. И не трогали его
мужики, не подшучивали, как водится, словно
почуяв в нем грустинку некстатную, боль не-
жданную...
А Любка медленно шла сейчас по лесу, при-
слушиваясь к тому, как шуршат под ногами уже
прихваченные морозом листья, как громко от-
зывается холодная земля под каждым ее шагом.
Шла она тихо, изредка разводя рунами ветви.
Кедровочка, уютно устроившись на сухой лист-
вянке, прижмурив один глаз, проводила вторым
Любку до поворота и бойко засновала по лесине.
Выйдя к излучине реки, Любка остановилась
й невольно залюбовалась простором, который
открылся ей. На многие километры раскинулась
пойма величавой реки, а там, в конце светло-
желтой поймы, стояли еще более величествен-
ные горы, вершинами утонувшие в облаках.
В сизых темных распадках клубился туман, апо
высоким увалам искрился и серебром отливал
никем не тронутый снег. И так поманили эти
просторы Любку, так всколыхнули ее, что она
сделала шаг-другой и обмерла, застыла на краю
крутого откоса, набитого огромными валунами
и скалами. Холодно и таинственно лежала
внизу река, изредка принимая в себя скатываю-
щиеся камни и смывая с высокого берега павод-
ковый плавник.
Завороженная, напуганная, Любка отступи-
ла, но что-то звало ее вперед, и она опять шаг-
нула к пропасти, чувствуя, как замирает сердце
и пьяно кружится голова. И в то же время ей
казалось, что так просто сделать еще один шаг.
И опять она брела по засыпающему лесу.
А выйдя из него, с тихим изумлением останови-
лась, словно впервые увидев поселок. Ровные
столбы дыма вставали над домами, лениво и
вразнобой брехали собаки, увязываясь за свои-
ми хозяевами. У промхозовской конторы со-
брался народ, беспрерывно хлопала дверь в ма-
газине. Вначале ничего не поняв, удивившись
необычному оживлению, Любка неожиданно
вспомнила, что сегодня улетают промысловики.
Вспомнила равнодушно, как о деле, совершенно
не касающемся ее. Но тут же всплыло перед
глазами Митькино лицо, грустное, растерянное,
чего-то ждущее от нее. И пожалела вдруг
Митьку жалостью, какой раньше не испыты-
вала, пожалела как человека, прихваченного
неизлечимым недугом. И совестно одновремен-
но перед ним стало, так совестно, что Любка
зажмурилась. Будь он понастырней да позлее,
Любка бы и думать о нем не стала и сегодня,
как празднику, радовалась бы его отъезду. Но
праздника она в себе не ощущала...
— Ты, дева, с ума ли не сошла? — встре-
тила ее с необычной суровостью Пелагея Ильи-
нична. — Аль не мужик у тебя уезжает? Все
женки-то давно уже там, а Митька навроде как
и не женат. Неладно так-то, Любава, у нас
спокон веков такого в родове не бывало. Чай,
на промысел уходит, не по прошпекту выкама-
риваться. Нехорошо, Любава, не по-русски это.
Вспыхнула Любка, стыдом обожгло, и бро-
силась вон на улицу, просыпая слезы на бегу.
Бежала по улице, прижимая руки к груди, ни-
чего не видя вокруг. До промхоза и пятисот
метров не будет, а ей в пять километров путь
показался. Но не успела Любка, отошла уже
машина с промысловиками, что-то весело кри-
чавшими своим женкам. Силилась она разгля-
деть Митькино лицо, зачем-то надо это было ей
непременно, но не разглядела,..
9
После отъезда Митьки и вовсе тихо стало
в доме Сенотрусовых. Пелагея Ильинична забо-
лела вдруг сердцем по окаянной Митькиной
судьбе, чутьем добившись, что не люб ее после-
дыш Любаве. А вот чем не люб — в толк взять
ае могла. И так прикидывала и этак — всем
мужик взял, а вот судьбой не удался. Легко ли
матери такое подумать, а видеть и того горше.
И в какой уже раз жалела Пелагея Ильинична,
что нет Самого. Он бы все разом решил, думала
Пелагея Ильинична, не допустил до такого,
чтобы живого мужика на промысел не прово-
дить, добрым словом не напутствовать, женской
лаской не приласкать.
И вспомнила, как сама провожала мужа на
долгие зимние месяцы в тайгу, как ластилась
к нему в последнюю ночку. Не бывало для нее
слаще тех минут, разве когда еще с промысла
встречала. Да и у нее ли одной так было, про-
мысловиков у них — полдеревни.
«И чё девке не любится? — удивленно при-
сматривалась к Любаве Пелагея Ильинична. —
А ведь если толком рассудить, себя же и нака-
зывает. По нынешним-то временам кто же ее-то
к венцу неволил? Сами ведь себе хозяева, а и
опять неладно у них получается, у самих-то...»
В ночь на двадцатое ноября лег первый сне-
жок. Перед самыми сумерками заструился с не-
бес, высветлил землю и тайгу. Пелагея Ильи-
нична вышла на крыльцо и ахнула. Так благо-
датно и чисто было на земле, что она с крыльца
ступать забоялась. Лежал снег по ее двору, по
крышам и по улице не тронутый никем, белым-
белехонький, холодный и искристый.
— Снег-то упал, видела ли? — спросила
в доме Пелагея Ильинична.
— Видела, — ответила Любава.
— Ты чё с картошкой-то настроилась де-
лать?
— Потушить хочу, — смахнула Любава лок-
тем челочку со лба.
— Ну, я тогда груздочков с подполья до-
стану,— согласилась Пелагея Ильинична,— вот
мы по-царски и отужинаем. Раныпе-то говари-
вали: царь поест — мужик почешется, а теперь
мы навроде и сами как цари.
Сели к столу запоздно, по радио десять часов
вечера протикало. Пелагея Ильинична вдруг
лукаво усмехнулась и пошла в свой закуток.
— Аль мы хуже мужиков? — выставила на-
стойку Пелагея Ильинична. — Разливай, Лю-
бава, за белотропье и выпьем.
Любава выпила полную рюмку, а когда про-
глотила поданный Пелагеей Ильиничной груздо-
чек и выдохнула наконец-то воздух, рассмеялась
весело. А Пелагея Ильинична приняла малень-
кий глоточек, пожевала губами и закивала со-
гласно головой, что, дескать, есть крепость, есть
от чего непривычному человеку поперхнуться.
— Чё, дева, еще не хочешь ли? — спросила
с лукавинкой.
— Нет, — замотала головой	Любава, —:
крепкая.
— Дак наших мужиков другой не сшибешь.
Сам-то у меня, бывало, бутылку один опорож-
нит, и ничё, на койку приляжет, да еще и газет-
кой пошебуршит. Чё, говорю, Маркелыч, смо-
рило тебя? А он посмеется да и отвечает: я, мол,
113
тут про то ищу, чтобы мужикам добавка выхо-
дила. Ну, другой раз и выдашь ему добавку.
— Любили вы его? — неожиданно спросила
Любава и сама смутилась своего вопроса, так
негаданно он вырвался у нее.
— А как же,— спокойно ответила Пелагея
Ильинична и задумалась надолго, подперев го-
лову рукой. — Уж как любила — и словами не
скажешь. У других-то в жизни все то кошки
царапаются, то мыши пищат, а я, бывало, как
заслышу его шаги на улице, так и сорвусь
с места, хлопочу, не знаю, куда себя девать от
радости. А ведь строгий был, упаси бог.
Я в девках-то уж и не знаю как робела перед
ним. Одного взгляда его боялась. А когда по-
жили уже, то и разглядела, что к чему...
Митька-то вылитый Сам, только поласковее да
потише будет, это уж от меня, однако...
Пелагея Ильинична умолкла и невидящими
глазами смотрела мимо Любавы. Картошка на
столе, отдышавшись паром, стояла почти нетро-
нутая.
— Федор, старшой, такой-то вот был, — не
скоро заговорила Пелагея Ильинична. — Петро,
тот хоть и помладше, а все по тайге с ружьем
тягался. А Федор нет, он и по дому мне помо-
жет, и уроки все выучит, и слово какое ласко-
вое найдет мне сказать... Его мы первым на
фронт провожали. Тогда еще в силе были. Про-
вожали ладом, как тому быть положено. Он мне
на прощанье и говорит: мол, береги себя, ма-
маня, вернусь — свадьбу отгуляем. Будешь
внучат нянчить? Буду, я ему отвечаю, а сама
и смеюсь и плачу. А нет догадаться про невесту
спросить, кто она, откуда, не догадалась, ста-
рая, из ума вышибло. Так по сей день и не
знаю о ней ничего.
— А он, что же, не писал вам?
— Нет, дева, не писал,— вздохнула Пела-
гея Ильинична, — вместо него написали. Как
уехал, так через месяц и получили писанину
эту, про смерть его. Она, окаянная, смерть-то,
как разведала дорогу к нашему дому, так уж и
шастала до последнего... Вот я и жду-дожи-
даюсь внучат по сей день... Ой, дева, выпьем-ка
мы еще по глоточку, что-то сегодня в руку
пошло. — Пелагея Ильинична сама налила Лю-
баве и долго смотрела, как искрится, покачи-
вается настойка в рюмке.
— Вы поешьте,— попросила Любава,— а то
стынет все.
— Стынет не вянет, — усмехнулась Пелагея
Ильинична,— беда небольшая. С меня теперь
едок как из лешего ездок. А ты вот кушай, на
меня не смотри.
Круглое, морщинистое лицо Пелагеи Ильи-
ничны и то, как она за столом сидела, бочком,
словно бежать куда собиралась, выражали та-
кую горькую печаль, что Любаве до слез больно
за нее стало. Хотелось ей сказать что-то доброе,
этой старой женщине, да она не знала что.
ш
Может быть, настойка тут дело решила, а только
вдруг уютно и спокойно Любаве стало возле
Пелагеи Ильиничны, так покойно, как уже дав-
ным-давно не было.
— Я ведь вот как на Самого-то рассчиты-
вала. — Пелагея Ильинична гладила сухонькой
рукой скатерть на столе, по временам выбирая
из нее что-то невидимое глазу. — Думала, что
уж он-то немцу не дастся. Да не судьба, видно,
в сорок третьем и на него похоронка объяви-
лась. Ах, дева, дева, сладко ли об этом поми-
нать? Думаешь, выстыло уже нутро, обтерпе-
лось, ан нет... Видно, так до смерти и будет
запекаться... Что, Любава, спать будем уклады-
ваться?
— Не знаю, как вы?
— Давай будем. Времечка уже вон сколько
набежало, а всего за раз не переговоришь.
Митрий-то теперь в своей зимовьюшке и то,
поди, спит. Небось уломался за день по тайге,
так и рад прислониться...
Тихо в доме. Непривычно светло от выпав-
шего снега. Этот свет мягко проник в комнату,
залил стены и потолок ровным сиянием, и,
купаясь в этом сиянии, тихо лежала в постели
Любава, прислушиваясь к себе.
10
Про Верхотинку в Макаровке говаривали:
«По Верхотинке пойти — сапоги сносишь, лод-
кой проплыть — весла сточишь». Так оно и
было. Петляла горная речка, словно заяц по
кустам, а на каждой петле то завал из могучих
деревьев, то порожек светлые воды разбивает.
Но уж зато красотища здесь неописуемая. Вы-
бегают деревья на самые берега и в особенно
узких местах чуть ли кронами над речкой не
смыкаются. А там, где нет леса, стоят непри-
ступные скалы, вразнобой покрытые кедровым
стлаником да мхами. Сюда в летние месяцы
выходят на отстой изюбры, спасаясь от гнуса.
II если кому доводилось видеть эту картину —
на самой круче стоит одинокий красавец, гордо
вскинув ветвистую голову, то уже вовек не по-
забудется она. А в тех местах, где густо и
пышно зацветает над берегами по весне чере-
муха, осенью не в диковину повстречать гима-
лайского медведя.
Струятся воды реки, стремительные и про-
зрачные, густо обсыпанные опавшими листьями.
Выносятся на редкие плесы, завихриваются па
крутых излучинах, взлетают на пороги, бьются
в каменные скалы, и так до самого устья, где
малость вольготнее им становится среди рассту-
пившихся гор Сихотэ-Алиня.
Сидя на корме, успевает Митька лодкой пра-
вить, послушно выполнять все причудливые по-
вороты и извивы Верхотинки, успевает и за бе-
регами смотреть. Это только на первый взгляд
мертвыми кажутся суровые берега, а если при-
смотреться, да со знанием дела присмотреть-
ся, — кипит жизнь, развивается по своим извеч-
ным законам, по мудро заведенным порядкам.
Вот под нависшими над водой дернинами, ме-
жду подмытыми корнями деревьев мелькнуло
что-то темное, и Митька уже определил, что
завела здесь гнездовье выдра. Видимо, спусти-
лась летом по течению, да и облюбовала ме-
стечко, еще никем не занятое. Пусть ее, спо-
койно думает Митька, потомства наплодит —
веселее жить будет. И дальше несется лодка,
обходя пороги и выворотни, разбивая светлые
струи на две бурлящие дорожки.
А в одном месте успел заметить Митька
большеклювую птаху с коротким хвостом и об-
радовался негаданной встрече с зимородком.
Заметив приближающуюся лодку, зимородок
порхнул с ветки и, сверкнув голубоватым пла-
менем, мгновенно пропал с глаз.
«Испортил рыбалку птахе,— пожалел Мить-
ка, — к отлету жирует. Да и пора. На старицах
ледок по ночам занимается, скоро уже забереги
и по Верхотинке пойдут».
Привольно Митьке, покойно в тайге, все
мысли горькие и дела суетные отступились от
него, словно высвободив душу для просторной
и вольной жизни. Да и как не зарадуешься, если
это родовые их места. Спокон веков Сенотру-
совы здесь промышляли. Отец по этим местам
не один год хаживал, Петро здесь же зверовал,
и память о них имеется — крепко рубленные,
на добрую сотню лет, зимовья. И затеей еще
сохранились, по которым к медвежьим берло-
гам выходили. Подзатянулись затеси-то, забу-
рели от времени, не враз и углядишь. Но это
смотря кто не углядит, а у Митьки они все на
учете, и рядом свежие оставлены, уже его за-
теей, может, и они потом кому сгодятся. Вот
так и шли Сенотрусовы тайгой по затесям: отец
по дедовым, он по отцовым, а там, смотришь,
и у Митьки свои охотники появятся, по его зате-
сям пойдут и свои оставят... Не мудрено дело,
а вечно, как вечна эта тайга и река эта, как
вечны горы и мир над ними.
Отца своего Митька не запомнил. Не запом-
нил лица и походки, привычек и голоса, и те-
перь, когда пытался представить его, вспомина-
лось только чувство защищенности, какой-то
большой надежности земли. И это чувство в нем
жило до сих пор, особенно здесь, в тайге. Как
это случилось, если Митьке и четырех лет не
было, когда сгинул отец, он не знал и объяснить
себе не пытался. А просто было в нем это при-
сутствие отца, глубинное чувство это, и с ним
было легко...
Чем ближе к верховью, тем беспокойнее ста-
новилась Верхотинна. Бросалась она здесь во
все стороны почем зря. Перед главными поро-
гами Митька приткнулся к берегу. Сидел неко-
торое время неподвижно в лодке, отдыхал от
руля, а потом быстро вздул костерок, поставил
чайник и пошел глянуть на перекат. Двигался
он по тайге хоть и медленно, но упористо, мягко
ступая по стылой земле.
Перекат грохотал. В пенных брызгах, кото-
рые туманом вставали над главными порогами,
утыканный каменными глыбами, поднимающи-
мися под водой до полутора-двух метров, поток
воды бешено несся под крутой уклон. Здесь дно
переката было выложено не мелкой галькой, а
крупными валунами и обкатанным булыжником.
— Ну, привет, Буркан,— негромко и серь-
езно сказал Митька, — воюешь? Ишь, воду
сбросил, хитрец. Чертов рог по пуповину выпер.
Он еще постоял в раздумье и пошел назад,
прислушиваясь, как постепенно стихает тревож-
ный гул переката...
Один раз и Митьки коснулся Буркан,только
краем коснулся, вскользь, пожалел, видимо,
как своего, а память о тех минутах на всю
жизнь тревожным холодком под сердцем оста-
лась. Это когда он вниз на моторе решил про-
скочить, судьбину свою попытать. И Митька
лишь диву теперь давался, как пронесло его
мимо Чертового рога? Стрелой пронесло, лишь
царапнув о рог боком, но и эта царапина чуть
не стоила ему всего, ради чего он на свет ро-
дился.
Легчайший синий дымок вился над костром,
выпекались угли сизоватым жаром, а над тай-
гой стояла осенняя чуткая тишина. Пробежал
по гнилой валежине бурундучок, скрылся в дуп-
ле и тут же вновь объявился, с любопытством
уставившись на Митьку. Или плохо ему видно
было, или еще почему, но метнулся зверек
к листвянке, взлетел на нижнюю ветку и оттуда,
свесив вниз голову, безбоязно смотрел на чело-
века. Митька усмехнулся и бросил в него под-
вернувшуюся гнилушку. Вскинув хвост столби-
ком, бурундук быстро забегал по ветке, что-то
сердито урча и бросая на Митьку быстрые,
уничтожающие взгляды.
— И не спится тебе? — заговорил Мить-
ка. — Путевые-то бурундучки давно залегли,
а ты, чай, лето прострекотал, а теперь запа-
саться на зиму взялся... Вот и лютуешь.
Словно поняв, что он разоблачен человеком,
бурундучок легко стрельнул на соседнее дере-
во, махнул еще раз и пошел частить по тайге,
по своим беспокойным делам. Поднялся и
Митька. До зимовья оставалось еще верст две-
надцать...
11
...Карька застряла в сугробе и медленно,
прогнув плохо сушенную оглоблю, завалилась
на бок. Хомут вывернулся и захлестнул ло-
шади шею, забилась она, засучила коваными
копытами. И тут только опомнилась Пелагея
115
Ильинична, бросилась к ней, рванула супонь.
Слава богу, что еще Сам приучил ее делать
хитроумную петлю на супони, и она вмиг рас-
пустилась, разлетелись на стороны клешни хо-
мута, и лошадь задышала, тяжело вздымая ху-
дые бока. А Пелагея Ильинична и сама здесь же
повалилась в сугроб, заплакала, прижимаясь
щекой к холодному снегу. Так они и лежали,
лошадь и человек, связанные между собой
«твердым заданием» сурового сорок третьего
года. И ни души на дороге, хоть волком вой,
никто не поможет, не вызволит из беды, толь-
ко на себя рассчитывать и приходится.
Медленно поднялась Пелагея Ильинична,
концом платка высушила слезы и пошла к са-
ням раскатывать бревна. Развязав веревки, по-
пробовала столкнуть комелек верхнего бревна —
не дался, паразит. Ровно примерз к нижним
лесинам, лежит как боров, не ворохнется. При-
шлось ей, утопая по пояс в снегу, брести к ель-
нику и вырубать вагу. С вагой дело пошло
спорее.
Сгрузив половину воза, Пелагея Ильинична
подступилась к Карюхе. Лошадка отдохнула,
потные бока ее заиндевели, а местами и снеж-
ной коркой схватились. Поднялась Карюха
охотно, и Пелагея Ильинична, уперев колено
в хомутину, затянула супонь.
— Ну пошли, родимая, — ласково позвала
она лошадь,— пошли, Карюха. Не век же нам
здесь вековать, пока это мы еще управимся,
а солнышко, вон оно уже где.
И Карюха послушно тронула. Скрипнул снег
под полозьями, сдвинулся воз. Пелагея Ильи-
нична сбоку бежала, понукала, хваталась за
обводья в особо топком снегу и тоже тянула,
напрягаясь из последних сил. Так вдвоем они
и вытянули воз на хорошую укатанную дорогу.
Едва отдышавшись, Пелагея Ильинична сгру-
зила вторую половину воза и завернула Карюху
за оставленными бревнами. Но тянуть из сугро-
ба лесины оказалось куда как труднее, чем
сваливать их с саней, и она, без толку подсту-
пившись несколько раз, бессильно опустилась
на обводину.
Мороза она не чуяла, лишь догадывалась
о нем по тому, как гулко потрескивали деревья
в тайге да схватывалось дыхание стойким пар-
ком. А самой-то мерзнуть было некогда, от де-
лянки таким вот макаром и тащились они с Ка-
рюхой. Где Карюха падала, а где и она, Пелагея
Ильинична. И уже упрекала себя Пелагея
Ильинична за то, что пожадовала сегодня, хо-
тела вместо двух ходок одной обернуться, да
баньку успеть протопить, да Митьку хорошенько
накупать, так как закашлял он что-то не по-
хорошему, а там стирка приспела, картошка
в подполе до сих пор не перебрана, в стайке черт
ногу сломит — корова хребтиной уже потолок
подпирает, — да и мало ли дел по дому, когда
кругом одна и помощи неоткуда ждать. Еще
11S
слава богу, что сама за грн тела згйны никакой
хвори не знала, так бы н совсем г:гибель, хоть
иди да в реку бросайся.
Задумалась Пелагея И_~з<:-:“:-:з н не заме-
тила, как вывернулся из-за дсьгрсгь на хоро-
шей рыси пегий жеребчик, впряженный в лег-
кую, из ивы плетенную, кошев:-:у. И опомни-
лась лишь, когда Карюха прянула ушзу.и и за-
ржала легонько.
Жеребчик резко затормозил, оседая на зад-
ние ноги и всхрапывая от молодого азарта. Бро-
сив вожжи, из кошевки тяжело вывалился Га-
раська Метелкин.
— Бог в помощь, Пелагеюшка,— попривет-
ствовал ее Гараська, доставая кисет из ладного,
хорошо сидящего на нем полушубка.
— На бога надейся, да сам не плошай, —
нахмурилась Пелагея Ильинична, — он помога-
ет, когда мужик в доме, а когда нет никого, так
и бога не дозовешься.
— Плохо зовешь, значит. — Гараська при-
сел рядом, попыхивая самокруткой в короткие
пшеничные усы. От махорочного дыма, от всей
ладной и крепкой Гараськиной фигуры пахнуло
на Пелагею Ильиничну до боли знакомым, слав-
ным мужицким духом. Вот так-то и Сам,
бывало, присядет рядышком, смолит в потолок
и помалкивает. А сердце-то и заходится от вели-
кой бабьей радости, от надежной силушки, на
которую каждый миг опереться можно.
— Что воз-то развалила? — покосился на
нее Гераська пустым бельмом левого глаза, и
она вспомнила, как еще в детстве дразнила его
за этот глаз бельмаком и как уже в девках
лупанула его этим словом, когда не стало про-
хода на вечерках.
— Не потянула Карюха, вот и развалила.
— Так меньше наваливать надо, а то на-
перла по самые уши.
— Сама знаю, что меньше. Хотела одной
ходкой обойтись. Ну ладно, — поднялась Пела-
гея Ильинична,— посторонись, а то мы тут до
вепера прокукуем.
Пелагея Ильинична взялась за вагу и со
зла, что стоит Гараська и молча наблюдает за
нею, махом вывернула самую здоровую коме-
лину. Но когда поддела вершинку на прицепные
сани, комель тяжело ухнул обратно в снег.
— Паразит, — не выдержала Пелагея Ильи-
нична, — чтоб тебе пусто было! — И чуть не
расплакалась снова, но сдержалась при Га-
раське, не хотела свою слабость при нем выка-
зывать.
— Так ты и рожать не будешь, — усмехнул-
ся Гараська, втаптывая катанком окурок в снег.
— А я вроде бы и не собиралась,— гля-
нула она в единственный Гараськин глаз и сер-
дито двинулась опять к комельку.
— Погодь, — Гараська быстро скинул полу-
шубок и встал к комлям,— заходи к вершин-
кам, а то и впрямь живота лишишься.
Через полчаса воз был загружен и увязан
—чхами.
— Ну, спасибо тебе, Гарасий Васильевич.—
ийЕГОдарила Пелагея Ильинична, — теперь
11: банькой управиться поспею.
— Среди недели-то? — Гараська уже влез
1 золушубок и опять усмешливо смотрел
ж же.
— Да Митька худо кашляет. Напарить х>
яу ffO.
— В таком разе жди и меня на парен. —
'авська умостился в кошевой и сдерЕизал
мвяна, остывшего на морозе.
— Приходи, — засмеялась Пелалег Идьа-
зс«а, — я тебя кипятком враз-то н с<5сгрез?. —
3*том и разъехались...
Пока топилась баня, Пелагея И----- пы-
•гучивала навоз из стайки. Мжъзж эетпелдч
тлц)М, помогал матери, довс—---т=-?о
:sa сегодня с обеда дома остгдапа. Хттела
Пелагея Ильинична его в избу залзать да где
там, такую слезу Митька путтгл. нт-т хоть з по-
дол собирай. С февраля Мнтъза лллнл четвер-
тый годок, и как-то заметит на --.-з^т потя-
нулся он в рост. И Пелагея	была
рада-радехонька, что зе ~-~т-—--- летом на
уговоры, не сдала корову и твлеть было чем
Мятькип рост поддержать. A ys дтсталась ей
в этот год коровенка. сл:= =етт по жэяам по-
лянки обкашивала, при .ту^е в за вей же. на
коровенке, сено в огород свезла. Спасж5э, Сам-
сониха помогла, стожок вместе .та и завер-
шили.
До картошки в этот день у эее руки так и
не дошли. Пока она вычистила	банька
уже поспела. Пелагея Ильинична выгребла
угарные угли, вымыла пол. а = дредбанкнк све-
жих еловых веток набросала.
— Ну, Дмитрий, пошли теперь зарегься,—
сказала она сыну, собирая белье на стирку.
— А папка парился? — у-лгу-я- белесые
бровки Митька.
— Парился, Митя, парился. Да еще как,
нам с тобой не чета.
— А братка?
— И братка парился.
— А городской братка тоже парился?
Вздохнула Пелагея Ильинична, погладил я
Митьку по голове и грустно сказала:
— И он парился, Митя. Мужики завсегда
парятся, и ты ведь у меня мужик0
— Мужик, — подумав, твердо ответил Мить-
ка. — Я большой вырасту.
— Вот и хорошо. Будешь меня на лодке
катать да песни распевать.
Управившись с Митькой и уложив его спать,
Пелагея Ильинична и сама взялась попариться.
Поддав парку, забралась на полок и вольно
легла, чувствуя, как проникает тепло до самых
косточек. Подслеповато светился в оконце кага-
нец, потрескивали остывающие камни, и не за-
метила Пелагея Ильинична, как сморило ее,
увело в сон. Очнулась она от дверного скрипа
и обомлела: стоял над ней Гараська в чем мать
pn-y-та и по-давешнему, как в лесу, усмехался.
М-жет. думал, что и здесь он нужен, что и
здесь она от его помощи не откажется.
— Не жалко парку, Пелагея? — спросил Га-
рагька шепотом и потянулся к ней.
Опомнилась Пелагея Ильинична, вскочить
х стела, но Гараська проворней оказался. При-
давил ее к полку и рукой по груди шарит, а что
там шарить, когда все на виду. Ну а потом
просто было, двинула она его по мужскому
месту, и скатился Гараська с полка, застонал,
что тебе зверь какой-нибудь. Схватила Пелагея
Ильинична чугунок с кипятком и окатила бы,
да выскочил Гараська в предбанник. Потом уже
и смех разобрал, когда он одежку свою выпра-
шивал. А и дура была, что отдала, пусть бы
голяком домой топал да объяснил там, из каких
таких гостей он вернулся.
А на другой-то день и накатилась беда на
Пелагею Ильиничну с Митькой — пришла похо-
ронка на Самого. Ох, век бы не помнить той
минуты, когда принимала эту похоронку и уже
по лицу почтаря знала, что за весточку он при-
нес ей сегодня. Не знала только — который. „
...Хлопнула калитка на улице, и Пелагея
Ильинична вздрогнула, очнулась от дум своих,
прислушалась и узнала быстрые Любавины
шаги.
Любава вошла, раскрасневшаяся с мороза,
беленький заячий платочек набок сбит, темная
челочка на правую бровь высыпала. Круглое
личико ее, все больше печалью обозначенное,
теперь радостью светилось, а от ладной .фигу-
ры — в самом соку девка-то — так и веяло си-
лой и статью русской, так что Пелагея Ильи-
нична и залюбовалась невольно невестушкой.
— Ты, дева, аль с новостями хорошими? —
полюбопытствовала Пелагея Ильинична, от
стола разглядывая Любаву.
— Да как вам сказать, Пелагея Ильинич-
на? — замялась Любава, скидывая шубейку и
валенки.
— Да так и говори, как есть.
— На работу я устроилась.—Любава замер-
ла у порога и смотрела выжидательно на Пела-*
гею Ильиничну. Теперь уже в платьюшке, силь—
но заталенном, с двумя клинышками по подолу
и неглубоким вырезом, так что начало матовой
груди видно было, Любава и того краше Пела-
гее Ильиничне показалась. «Ишь, девка ровно
засветилась вся, — обрадовалась Пелагея Ильи-
нична,— может, и отойдет со временем, к дому
привыкнет, а там уж и Митрия разглядит...»:
— Вон как, — удивилась Пелагея Ильинич-
на, — и куда же ты навострилась?
— В леспромхоз.
— А что делать-то?
— Десятницей зачислили. На нижний склад.
117
— Да ты чё у порога-то встряла? — вдруг
рассердилась Пелагея Ильинична, но глаза ее
лучились усмешкой и любопытством. Никак она
не ожидала от невестушки такой прыти и насто-
рожилась заранее, думая, что она опять к тор-
говле подалась. Конечно, каждая работа должна
быть в почете, на то она и работа, да только
больно мало почета к продавцам вдруг оста-
лось. Сами же и свели свой почет на нет.
А в лесу, конечно, оно хоть и не мед, тяжело,
да от тяжелого ремесла — душа лёгкая. — Там
ведь, дева, на морозе надо день-деньской вы-
стоять. Не боязно?
— Нет, Пелагея Ильинична,— весело от-
кликнулась Любава,— не боязно.
12
Долго держались крепкие морозы, а потом
воздух вдруг обмяк, потянул теплый ветер, и
с крыши вагончика закапало. А над самым
входом в вагончик снег выело солнцем и вет-
ром окончательно, и теперь там зияла черная,
толевая заплата. Но уже на следующий день
ветер переменился, зашел с низовий, и сразу
же в нем почувствовалась леденящая прохлада
далеких северных морей. Капель мгновенно
свернулась в серебряные трубочки сосулек, но
и те недолго продержались, сбитые крепчаю-
щим ветром, рассыпались на тоненькие, хруп-
кие кристаллики, которые понесло и понесло по
настному снегу. А перед обедом сыпануло вдруг
мелкой снежной крупой, больно ударило Любку
в лицо и понесло, и завертело.
Приняли Любку на нижнем складе хорошо.
Лишь Галка Метелкина, в первый же день по-
дойдя к ней, усмешливо спросила:
— Так что, говоришь, сбрындила у нас же-
нишка?
У нее были красивые черные глаза, в кото-
рых не то злость угадывалась, не то шалость
бесшабашная,— Любка так и не разобралась и
на Галкин вопрос не ответила. А Галка отсту-
пила на шаг и рассматривала ее, словно диво
заморское. А потом и совсем уже неожиданно,
смутив Любку, удивленно сказала:
— А и красивая же ты, зараза! И потрогать
есть что, и глазу порадоваться...
Вдруг резко повернулась и пошла к своему
вагончику, высоко и гордо неся голову. И боль-
ше не обращала на нее внимания, словно и не
было Любки здесь. Но вот сегодня, сразу же
после обеда, когда Любка подсчитывала выве-
зенную шоферами древесину, влетела Галка
в ее вагончик. Обмела валенки у порога и села
на топчан у железной печурки. Долго молчала,
а потом вдруг и бухнула:
— Ты зачем к нам приехала?
Любка растерялась, но ответ нашла быстро,
словно готовилась к этому странному вопросу.
118
— Митю хотелось у тебя отбить, вот и при-
ехала.
— Ишь ты,— усмехнулась Галка и долго
смотрела на нее, что-то решая про себя, а по-
том отвернулась и равнодушно сказала: — Да
ведь не любишь ты его, Митю-то.
И тут Любка не выдержала, потому что кос-
нулись того, о чем она и себе запрещала думать,
но о чем думала, однако же, постоянно. Самого
больного в ней коснулись, и эта боль прорва-
лась при Галке с такой силой и горечью, что
уже та, в свою очередь, растерялась. А Любка
плакала, по-детсни захлебываясь слезами, и
пусто и потерянно смотрела в окно на разбуше-
вавшуюся непогодь. Ничего не сказала Галка,
молча вышла из вагончика, а Любка, уронив
руки на стол, долго еще всхлипывала, чувствуя
в себе пугающую пустоту. Словно бы вынули
из нее все, чем она жила и болела, и только
тревожный холодок остался под сердцем.
Не было в ее сердце Митьки, как ни билась
она, как ни уверяла себя, для Митьки в нем
места не осталось. И что теперь делать — она
не знала. Как не знала себя и всякий раз
пугалась того нового, что вдруг открывалось
в ней самой. Думала Любка, что на работе ей
легче будет, забудется все со временем, но и
тут ошиблась, и тут сама себя обманывала.
И сколько еще этого обмана впереди — она то-
же не знала.
Гудело пламя в печурке, за окном ветер
ярился, и тонко позванивало стекло, сдерживая
своей хрупкой стойкостью разбушевавшуюся
стихию. Заурчал на площадке лесовоз, и Любка
пошла замерять кубатуру. Только вышла из
вагончика, рвануло ее ветром, чуть с ног не
сбило и понесло так, что едва ногами успевала
перебирать. Так, вместе с ветром. Любка сильно
ударилась о какого-то человека, внезапно по-
явившегося перед ней, и оба не удержались на
ногах, повалились в снег. И что-то детское,
давно забытое, проснулось в Любке, и засмея-
лась она, уже забыв недавние слезы, и Петруха
засмеялся, поднимая ее из снега, пересиливая
ветер, прокричал над ухом:
— Ну, Любава, как с тобой Митька-то
справляется? Было зашибла начисто.
— Тебя зашибешь, — и Любка ему прокри-
чала, — если ты круглый, как мячик...
А ночью, когда Любка одиноко лежала в по-
стели, к ней приходили воспоминания.
...Они вышли на небольшой взгорок, и перед
ними открылось огромное снежное поле, на
дальнем конце которого вились дымки над тру-
бами деревеньки. Деревенька была маленькая,
дворов на тридцать, но как-то так уютно и кра-
сиво она стояла, потонув в сугробах, под самым
боком темной, угрюмой тайги. И эти дымки из
труб, и лай собак, который хорошо был слышен
здесь, за три километра от деревеньки, и краси-
вый диск заходящего солнца над молчаливыми
сопками — все было как в сказке, и Любка за-
таилась от восторга, от неожиданного сознания,
что она уже когда-то видела все это, но только
забыла теперь: и хотелось вспомнить, мучи-
тельно хотелось вспомнить — откуда это, из ка-
кого ее прошлого?
— Люба, едем! — Вячеслав Иванович
взмахнул палками и легко понесся к снежному
полю со взгорка, навстречу этой деревеньке.
Любка тихо засмеялась, чувствуя, как совер-
шенно новый восторг переполняет ее и сума-
тошно рвется сердце в предчувствии какой-то
большой радости, сильно оттолкнулась палками
и по лыжне, проложенной Вячеславом Иванови-
чем, быстро понеслась вниз. В самый последний
момент она хотела обогнуть Вячеслава Ивано-
вича; но не сумела, и они оба покатились в снег,
и снег был мягким и неожиданно теплым.
Вячеслав Иванович встал на колени, его
лыжная шапочка валялась рядом, а черные,
слегка вьющиеся волосы растрепались, и без
привычного пробора он сразу стал похож на
мальчишку. И этот мальчишка изумленно смот-
рел на нее и изумленно улыбался. И она уже
не могла, не умела, чтобы не смотреть на этого
человека, не видеть его смеющихся глаз и са-
мой не смеяться в ответ.
И вновь они словно бы плыли над громад-
ным снежным полем, что-то веселое крича друг
другу, умирая и воскресая в этих криках, в вя-
нущих лучах заходящего солнца, одни во всем
мире, каждый наедине с другим и вместе —
наедине с собой. И деревенька, эта чудная сказ-
ка, становилась все ближе, и они торопились
к ней, как торопятся домой влюбленные.
И Любка уже сама с изумлением смотрела на
Вячеслава Ивановича, сознавала в себе это
гзумление и была еще более счастлива от него.
А потом они сидели в просторной деревен-
ской избе, пили чай с липовым медом и слу-
згали седобородого, с умными глазами старика.
— Мой отец в нашенские места вторым
:г.лавом пришел,— живо рассказывал старик,—
1 это когда было? Это, дай бог памяти, до царя
Занька, когда земля была тонка. Вот он и
тоэтопал сплавом вначале по Шилке, а потом
-же и по батюшке-Амуру. Родом-то мы из за-
кАкальских казаков будем...
Говорил и говорил словоохотливый старик,
. Любка мало слушала его, счастливая тем, что
одна живая душа — свидетель ее любви.
? - ^ждую минуту хотелось ей прервать старика
тгссказать ему свою повесть, у которой все
началом и все было концом.
— Давно ли женаты? — прервал вдруг ста-
" себя, не замечая, как вспыхнула Любка и
г - - опустил голову Вячеслав Иванович.—
-е- должно быть, недавно,— сам же себе й
ответил. — Ну и в добрый час. А я вам сейчас
постельку спроворю, вот вы у меня славненько
и переспите.
Старин был огромный, с круглыми коричне-
выми ладонями и белой головой. Когда он раз-
говаривал, казалось, что в комнате катают в пу-
стой бочке булыжники, а взял в руки простыни,
и они в его руках были не более столовых сал-
феток.
— Сношка старается, — объяснил им ста-
рик,— я-то дома редкий гость, все больше по
тайге привычный шастать. А вернусь — поря-
док в доме люблю. Они-то отделились, еще
третьего года съехали...
И опять она забывала про старика, смотрела
на Вячеслава Ивановича и счастливо улыбалась.
И старик, все подмечая, все слишком хорошо зная
по себе, добродушно усмехался в седую бороду.
— А вы? — запоздало вспомнили они про
старика, наматывающего громадную портянку
на громадную ногу.
— И мы не слоны,— ответил старик,—
в тайге не потеряемся. Нам абы печь да на чё
лечь. Ну хорошего вам.
А они еще долго сидели за столом, чувствуя
уют и покой необычайные. И не было слов, и
необходимости в них — тоже. И даже неловко-
сти оттого, что назвал их старик мужем и же-
ной, что постелил им на двоих, они не испыты-
вали. Только ощущение покоя, словно бы вырва-
лись они из неведомой бури и теперь наслажда-
лись тем, что буря позади.
— Пора и на покой, Люба,— наконец,
словно бы очнувшись, сказал Вячеслав Ивано-
вич и, помедлив немного, первым пошел в гор-
ницу. Любка слышала, как тихо поскрипывали
под его шагами половицы, и ей почему-то стало
грустно.
...Она долго не могла заснуть. Не спал и
Вячеслав Иванович, он несколько раз закури-
вал, доставая с табуретки, что стояла у его ди-
вана, спички и папиросы.
— Я был плохим студентом,— неожиданно
заговорил Вячеслав Иванович, — меня больше
увлекала древнерусская литература, а я слушал
лекции по использованию лесосечных фондов.
И когда меня уже собирались отчислить, я по-
знакомился с Марией Иосифовной. Меня не
отчислили. Я стал вначале посредственным сту-
дентом, а потом и хорошим, стабильным, как
говорили в деканате. На четвертом курсе мы
поженились. А вот страсть к древнерусской ли-
тературе у меня все-таки осталась. Я многое
помню наизусть. Хочешь, почитаю?
— Хочу, — прошептала Любка, стараясь по-
лучше разглядеть его в призрачном свете, кото-
рый шел от снега и луны.
— «По благословению отца моего старца
Епифания... — медленно и торжественно начал
читать Вячеслав Иванович, и Любка тихо вздох-
нула, так неожиданно и странно прозвучали для
119
нее эти дивные слова, — писано моею рукою
грешною протопопа Аввакума...»
— Ой, что это? — приподнялась на локте
Любка, с испуганным восторгом заглядывая
в светлое от луны и грустное от мыслей лицо
Вячеслава Ивановича.
— Сочинение протопопа Аввакума, — тихо
ответил Вячеслав Иванович, — был на Руси та-
кой человек, Люба, удивительный. Погиб на
костре. Вполне обычная судьба просвещенцев
того времени...
Страшно отчего-то было Любке. Какой-то
неведомой силой повеяло на нее от услышан-
ного. Ничего она толком не поняла, но вот эта
ночь и какие-то странные, словно бы чужие и
близкие вместе, слова отпечатались в ее памяти
навсегда...
Утром они уходили все по тому же огром-
ному полю, все от той же деревеньки. И седой
огромный старик долго смотрел им вслед из-под
руки, добродушно и весело улыбаясь в бороду.
Но уже не было в Любке вчерашнего предчув-
ствия счастья, а лишь ожидание скорой разлуки.
Однажды Любка оглянулась и увидела старика,
который все еще смотрел им вслед. И в какое-
то мгновение она почти вспомнила эту дере-
веньку и этого старика, так близко показалось
ей далекое прошлое. Но мгновение минуло,
прошлое спряталось за века, и Любка пошла
дальше.
13
— Любава, слышь, директор-то пообещал
наших на Новый год из тайги вывезти,— ска-
зала вошедшая Пелагея Ильинична, — славно-
то как было бы, а? Он, Егорушка-то Просягин,
и прошлым годом хотел этак устроить, да зане-
погодило, завертело, вот все планы его и рас-
строились.
Любава опустила на колени спицы, которы-
ми училась вязать теплые вещи, и робко по-
смотрела на Пелагею Ильиничну, и тихо сказа-
ла: « Вот хорошо бы». Но и сама не поверила сво-
им словам, смутилась и покраснела. И Пелагея
Ильинична все это заметила и подивилась тому,
с каким упорством не принимала Любава ее по-
следыша. И невольное уважение к Любаве, к ее
стойкости пробудилось в Пелагее Ильиничне,
хотя тому и мешала обида за сына. «Полюби
она Митьку, — думала Пелагея Ильинична, —
женка-то вечная будет. Такую кудрями с толка
не собьешь, не дастся, вот тебе и молодежь но-
нешняя. Они, вертихвостки, как были, так ипо-
оставались, а' самостоятельные-то как следили
за собой, так и ноне не больно разгуляются».
— Получается чё? — подошла Пелагея Иль-
инична к Любаве и взяла в руки начатый носок.
Близко поднесла его к глазам, заметила: — Ты
петли-то потуже стягивай, а то носок у тебя
больше на рядно смахивает.
120
Потом села Пелагея Ильинична к столу на-
против Любавы и горестно вздохнула, привычно
подперев щеку рукой.
— Любава, — вдруг тихо и задумчиво ска-
зала Пелагея Ильинична, — ты бы хоть мне по-
ведала, почто Митьку’ не любишь? Ведь срам-то
на всю деревню, все видят, каковская ты хо-
дишь, ровно в воду опущенная. Ноне уже Галка
Метелкина, спасибо ей, за тебя в магазине
встряла. Да ведь на чужой роток не накинешь
платок. А только неладно так-то получается, ой,
Любава, неладно. Сенотрусовы-то у нас в Мака-
ровне завсегда в почете ходили, а теперь их
вроде бы как на смех выставили... Не любишь,
так зачем же ты с Митькой согласилась ехать?
Он-то, пень таежный, конечно, мог и позариться,
вишь, ты какая ладная да складная, ну а ты-то
куда смотрела?
Молчала Любава. Давно ждала она этого
разговора, а вот что ответить Пелагее Ильи-
ничне — не знала.
— Вот уж не задалась жизнечка-то моя,—
горько пожаловалась Пелагея Ильинична, так
и не дождавшись от Любавы ответа,— трое на
войне полегли, ну, думаю, остатний-то, Митька
мой, порадует на старости. Невестушку приве-
дет, она внучат мне понарожает, вот н буду
я в уходе да в заботе, как и все добрые люди.
А оно вишь, что получается. Или уж я грешная
такая? — покачала головой Пелагея Ильинич-
на. — Может, не так жила, не так пенсию зара-
батывала. Так я ведь и ноне работаю, дома не
сижу, да у нас и редкий кто на пенсии сиднем
сидит. Не на производстве, так дома вламыва-
ют. Так почему у меня-то одной несчастье та-
кое, а, Любава? Не мил он тебе, так разошлись
бы лучше полюбовно, не срамились бы. Ноне
ведь и законы позволяют человека по себе
сыскать...
— Я полюблю, — прошептала Любава и
с негаданной болью глянула на Пелагею Ильи-
ничну.
— Ой ли, дева? — горько усмехнулась Пе-
лагея Ильинична. — Любовь-то рази обещают?
Что-то я не слыхивала такого... Я вот только
одного в толк не возьму, чем же он не люб
тебе? Парень-то вроде бы без изъянов, здо-
ровьем бог не обидел, да и не урод какой-ни-
будь, не прохиндей...
— Он хороший, — выпрямилась Любава, —
очень хороший, Пелагея Ильинична. И вы мне
поверьте, жить мы хорошо будем. Честное слово,
Пелагея Ильинична, я вас не обманываю. Вы
только немного потерпите...
И с этой минуты как-то проще и вольнее за-
жила Любава в доме Пелагеи Ильиничны. Чаще
смеялась, а однажды и Пелагею Ильиничну
насмешила, взялась коровенку подоить, а та
возьми и заступи в ведро. Прибежала перепу-
ганная Любава, подол в молоке, лицо в молоке,
глянула на себя в зеркало и смехом залилась.
И Пелагея Ильинична рассмеялась, до того
звонкий да голосистый смех был у невестушки.
Глядя на Любаву, и Пелагея Ильинична
настроением поднялась, зарадовалась и с нетер-
пением ждала-поджидала Митьку из тайги,
14
Во второй половине ноября, когда выпал
первый снег, соболь скатился с хребтов и осел
на кормовых местах вдоль Верхотинки. С этого
момента началась для Митьки горячая пора.
Год выдался кормовым, припасливым, и соболь
на приманку не шел, почти не делал тропок и
сбежек. И приходилось Митьке брать зверька
на гон. Ранним утром выходил он на промысел,
отыскивал свежий соболиный след и тропил его
до гнезда. Затем обкладывал гнездовье — обыч-
но дупло в деревьях — длинной сетью-обметом
и выгонял зверька из убежища. Часто соболь
добровольно в сеть не шел, и приходилось вы-
куривать его дымом. На все это уходило много
времени и сил, и в зимовье Митька возвращался
поздним вечером, предостаточно уломавшись за
день.
В зимовье у Митьки порядок, какой не
у каждой хозяйки в дому встретишь. Выварен-
ные в настое хвои капканы аккуратно по торце-
вой стенке висят, над топчаном, удобно для
руки, ружье пристроено и охотничий нож —
тот самый, что в прошлый раз в Раздольном по-
купал, — в искусно сделанных ножнах. На же-
лезной печурке в углу всегда чайник томится,
рядом с печуркой дрова припасены. Транзистор-
ный приемник и фонарик на подоконнике место
нашли. И так каждая вещь и вещица в зимовье
с умом приспособлены. Кликни Митьку — в
пять минут соберется и ничего не забудет. И это
у него уже в крови, хоть и учить некому было,
до всего сам доходил, своим умом.
Вернувшись с промысла, Митька первым де-
лом растапливал печурку и подолгу пил креп-
кий горячий чай. Потом уже, напившись и со-
гревшись, принимался кашеварить. Пока в ко-
телке булькотило, он обдирал зверьков, ловко
и умело орудуя ножом. И эти часы были осо-
бенно приятны Митьке. Он вспоминал со всеми
подробностями, какого зверька и как удалось
добыть. Бывали случаи забавные, о них он долго
помнил и удивлялся. Так случилось недавно и
с норкой, которая попала в капкан, поставлен-
ный Митькой в пустоледье на разбое1. Зверек
угодил задней лапкой, на прыжке, и потому
прищелкнуло его капканом под самое брюшко.
Когда Митька подошел к пустоледью, он уви-
дел норку с небольшим тайменем в зубах.
Митька легко освободил норку от капкана, а вот
1 Гласное русло, разбиваемое на протоки и рукава
с заломами.
с рыбой расставаться она не хотела ни в какую.
Такого дива ему еще не приходилось встречать,
и он оставил ее жить. Но в первую же ночь
норка сбежала, и как ни искал Митька следы
побега, так ничего и не нашел.
Когда Митька заканчивал все свои обычные
дела, он садился к столу, придвигал свечку и
начинал думать. Так он сидел подолгу, лишь
изредка обращая внимание на свое отражение
в стекле. Потом доставал ученическую тетрадку
в косую линейку, простой карандаш и прини-
мался писать письмо Любаве. Проходил час-
другой, а у Митьки все еще не кончались,слова
для нее, и мысли плотно теснились в голове.
Уставала рука. Все-таки эта работа была не-
привычной ему. Тогда он поднимался и выходил
на улицу.
Над землей густо стояли звезды. Луна мед-
ленно и величаво выплывала из-за тайги, высве-
чивая горячо блестящие Митькины глаза. Шу-
мела вода на перекате, где не брался ледок и
в самые лютые морозы. А так тишина в тайге,
собственное дыхание слышно, и уж сучок какой
треснет — кажется, грохот на весь мир наде-
лает.
Остудившись, Митька возвращался к столу
и писал дальше:
«Соболь, Любава, штука знатная. Только
знать надо, как с ним поступать. Иной дурак в
одну зиму возьмет сорок штук, а ему и невдомек,
что на следующий год останется он без промыс-
ла. А надо так, чтобы и белки немного взять, и
норки, и лисой не побрезговать. Тогда у тебя
завсегда на участке будет промысел богатый.
Я вот тебе еще прошлым письмом обещался
про порожек Буркан рассказать, да все не знаю,
с чего начать. Соскучился я по тебе, ЛЪобава.
То ведь промысел для меня как праздник,
а этим годом — хуже каторги. Я уже раза два
настраивался к тебе бежать, да перед ребятами
совестно будет. Одна надежда на Новый год.
А если заметет вдруг, как прошлым разом
былр, то уж тогда пойду. Никакая сила меня
более не удержит. Я вот как представлю, что
ты вечером сидишь одна и думаешь в одиноче-
стве, уж так хорошо все и подробно вижу...»
Сон долго не шел к Митьке. Он шумно воро-
чался на топчане, вскакивал, зажигал свечу и
принимался перечитывать то, что написал за
вечер. Читал долго, хмурясь и шевеля губами.
Однажды выскочил Митька в ночь и попер
по тайге, не разбирая места. Низкие тучи брели
куда-то по небу, изредка обнажая далекие звезд-
ные светлячки. Ветер обрывал куржак с де-
ревьев и сыпал Митьке за воротник, но он ни-
чего этого не замечал и опомнился лишь кило-
метрах в двух от зимовья. Стоял Митька по-
среди тайги без шапки, в одной рубашке и ва-
ленках на босу ногу. Стоял, не понимая, как он
здесь и зачем. И странным было ощущение
его, словно бы Любава где-то здесь, за де-
И21
ревьями, стоит и манит его за собой, зовет
куда-то.
Митька набрал пригоршню снега, потер лицо
и вроде бы успокоился, но до самого зимовья
его не покидало тревожное чувство, что Любава
где-то здесь, рядышком, смотрит за ним.
В этот вечер достал Митька из запасника
бутылку спирта и полный стакан залпом выпил.
Когда ему стало жарко, он лег на топчан и
вдруг заплакал. И не стыдные слезы какие-то
были, а вроде бы в радость ему. Катились они,
горячие, по горячей Митькиной щеке, падали
на подушку, и падало Митькино сердце в неиз-
веданные глубины, билось и рвалось там в бо-
лючей тоске. И вся его жизнь, такая простая,
известная всем и каждому, вставала перед ним.
В сорок седьмом году пошел в школу, отмучил
семь классов и было подался в школу механи-
заторов, но душа к железу не лежала. Бросил.
Без души Митька не умел. Два года в леспром-
хозе сучкорубом отмантулил, матери из горя
помог выбраться, а в шестнадцать лет встал на
промысел, и все. Это было его кровное дело, и
он впрягся прочно, надолго.
В семнадцать Митька в клуб пошел. Не в
кино и не в библиотеку, а по-взрослому пошел
гулять. Его приняли и признали. Но он и здесь
особняком шел, не кидался куда попало, а тихо
и упорно ждал своего часа. Так прошли годы, и
в первые красавицы взошла Галка Метелкина.
Парни бились вокруг нее, случалось, и на кула-
ках. Он ходил мимо. Тогда она первая пошла
к нему. И уже думал Митька, что его час на-
стал, что нашлась та, единственная, но думал
равнодушно как-то и спокойно. Может быть,
так вот спокойно и жил бы он с Галкой, девкой
видной и веселой, не случись завалиться ему
в универмаг.
16
В день, когда облетал вертолет промысло-
вые участки, в поселке с рассвета колготились
женщины, то и дело выбегая на улицу послу-
шать, не хлопочет ли вертолет над тайгой, неся
от промысловиков долгожданные весточки. Пе-
лагея Ильинична, по случаю воскресного дня
затеявшая громадный рыбный пирог, то и дело
настороженно замирала, оттягивала платок
с уха, прислушиваясь к звукам с улицы.
— Аль трещит, Любава? — беспокойно
спрашивала она.
Любава, взявшись шить юбку к Новому году,
отрывалась от работы и успокаивала Пелагею
Ильиничну:
— Да нет, это Петруха дрова Колобковым
повез.
— Как бы они там гостинец Митрию не
растрясли.
— Я хорошо упаковала. Не растрясут...
В три часа дня маленький красный вертолет
пронесся низко над домами и легонько тор-
122
кнулся на специально расчищенной полянке
возле поселкового клуба. Волнение, которым
была переполнена Пелагея Ильинична, неволь-
но передалось и Любаве. Бросив шитье, она
подхватилась одеваться и уже на ходу, с порога,
сказала Пелагее Ильиничне:
— Я сейчас, мигом.
Когда Любава прибежала к вертолету, мно-
гие женщины уже получили мужние посылки и
теперь напористо рясспрэшивяли вертолетчиков
и Просягина о том, как выглядят их суженые,
да не болеют ли, да не надобно ли им чего.
Любава взяла из рук директора промхоза
маленький сверток, замешкалась, не зная, что
ей делать дальше.
— Кланяется вам Дмитрий. — улыбнулся
Просягин,— ну и само собой —целует накрепко.
— Как он там? — тихо спросила Любава.
— Скучает, — серьезно ответил Прося-
гин,— домой рвется. Ну а с промыслом у него
всегда хорошо.
Любава вспыхнула, поблагодарила Просяги-
на и, провожаемая любопытными взглядами
женщин, заспешила домой...
В свертке оказалась ловко выструганная из
дерева матрешка и три письма. Одно — Пелагее
Ильиничне. Два — Любаве.
Пелагея Ильинична, положив письмо на
стол, долго разглядывала матрешку, потом тихо
засмеялась и сказала:
— А ведь это он тебя, Любава, выстругал.
Посмотри.
Любава взяла матрешку, вгляделась и не-
ожиданно в самом деле увидела сходство с собой.
С удивлением посмотрела на Пелагею Ильинич-
ну, опять на матрешку и вдруг смутилась чего-
то, по круглым щекам румянец пролился.
— Давай читать будем,— предложила Пе-
лагея Ильинична и, захватив свое письмо, ушла
к русской печке, где доспевал праздничный
пирог.
Любава свои письма прочитала быстро. Опу-
стив руки на колени, долго сидела в немой
неподвижности, глядя в маленькое оконце на
улицу. Потом начала перечитывать места, кото-
рые особенно удивили и взволновали ее.
«Лед-то уже установился, прочно встал, —
писал Митька,— когда я в пустоледье угодил.
В таких-то пустоледьях, Любава, завсегда выд-
ра обитает. Вот я и наладился там капканчик
насторожить. А того не заметил, что у пусто-
ледья двойное дно. Вот и ухнул по самую ма-
ковку. А течение в том месте — страсть! Ух-
нулся я, значит, Любава, с головой под воду
ушел. Теперь и не помню, как успел руками за
кромку льда ухватиться. Течением-то волокет
меня под лед, уже и ноги затянуло, а туловом
я еще в пустоледье барахтаюсь. Первый раз
в жизни, Любавушка, мысль пришла, что каюк
мне в этом пустоледье. Что не выдра мне попа-
лась, а сам я в историю попал. Руки-то у меня
ослабли, красные от мороза, я их, руки крас-
ные, и сейчас вот как хорошо вижу перед собой.
Ну, значит, ослабли и скользят по льду. Уже
одними пальцами цепляюсь я и чую, еще ми-
нута — понесет меня подо льдом и — хана.
А в этот миг вдруг встало передо мной лицо
твое, Любушка, и так это оно живо встало,
словно бы ты смотришь на меня и с укором
головой качаешь. Мол, что же ты, Митя, так
просто дался, или нет в тебе воли никакой.
И, поверишь ли, Люба, откуда только силы
взялись. Обозлился я, вцепился в лед пальцами
так, что из них кровь выдавилась, подбородком
навалился и по сантиметру вытащился из пусто-
ледья. Лежу, от меня пар валит, одежда тут же
ледяной кбркой схватилась, а подняться сил
моих нет. Ну, ничего, оклемался. Вегу в зи-
мовьюшку, и стук от меня стеклянный идет.
А всякую ночь, Любава, вижу я тебя во сне.
Проснусь, и жалко, что проснулся, что исчезла
ты, вот я целый день бегаю по тайге и ночи
дожидаюсь, чтобы тебя опять повидать. Мила
ты мне, Любавушка, ох как мила...»
Уронив руки на стол, Любава оторвалась от
письма и с неожиданной ясностью представила,
как барахтается он в воде и некому ему помочь,
и негаданная жалость к Митьке, беспокойство
охватили ее. Высоко поднималась ее грудь,
плечи вздрагивали, и казалось Любаве, что не-
заслуженно обижала она Митьку, обходила вни-
манием в те немногие месяцы, что прожила
с ним. Стыдно стало за себя, и она, украдкой,
оглянувшись на Пелагею Ильиничну, прижала
письмо к губам.
«В тайге много чего случается, — писал
Митька во втором письме. — Тут вот не за-
лег с осени медведь и шастает теперь по мое-
му участку. Иду я как-то в обход, капканы про-
веряю да настораживаю. Тихо в тайге. Лишь
дятлы стукочат по сухим листвянкам, да один
раз белка цвыркнула на меня. Снег был све-
жий, тяжело идти, вот я и припозднился. Домой
уже в шестом часу повернул, когда мглиться
начало. Не прошел я и десяти метров по своей
лыжне, ба — следы. В аккурат по моей лыжне
шатун топал. И так до самого зимовья. Карау-
лил, значит. И вот так он за мною уже неделю
ходит. Ну ровно тоже в промхоз на сезон на-
нялся.
Мне тебе, Любава, многое сказать хочется,
да слов не хватает. Люблю я тебя. Вот как
крепко люблю и скучаю по тебе непомерно.
А хорошо ли это — не ведаю. Мне бы только
знать, что ты хоть иногда думаешь обо мне,
а уж я...»
Скрипнула кровать в комнатушке Пелагеи
Ильиничны, Любава вздрогнула, и вдруг вся не
досказанная Митькой боль с такой силой нава-
лилась на нее, что стиснула она руками виски
и тихо закачалась над столом, ничего не видя
перед собой...
16
День выдался ясный, сочный обилием света.
Схваченное изморозью солнце с трудом отор-
валось от земли, но оторвалось, родимое, и по-
шло карабкаться к небесным кручам под восхи-
щенным Митькиным взглядом. Ах, какой это
был чудесный день, таких дней Митька еще не
знавал в своей жизни. Он торопливо попил чай,
быстренько собрал походный рюкзачок и, пере-
полненный счастьем оттого, что бежит на верто-
летную площадку, чуть ли не первый раз
в жизни запел. Митька запел и опешил, перепу-
гался своего голоса, до того он странно для
слуха прозвучал, а потом захохотал, встал на
лыжи и побежал по тайге.
Все в это утро радовало его. И белка, не-
ожиданно застрекотавшая над его головой, и
снег ослепительно белый со множеством следов,
в которых он сейчас и не думал разбираться.
А в одном месте он заметил красивую, зелено-
вато-желтую, чуть побольше воробья птаху,
увлеченно вьющую себе гнездо.
— От дура, — изумился Митька и даже бег
свой приостановил. Пристроившись на самой
верхушке елки, птаха старательно подгоняла
прутик к прутику, а вскоре рядом объявился
развеселый, весь в вишневых тонах, дружок
птахи. Что-то легкомысленное просвистав, он,
однако, принялся помогать подруге, накрывая
гнездо игольчатым сплетением ветвей. — Сбе-
сились, — решил Митька и дальше побежал,
ловчее перекинув карабин за плечо.
Привольна тайга, просторна тайга, и чудес
в ней — не счесть. Ну вот те же птахи, с чего
им сейчас гулять задумалось, чем они свое по-
томство кормить будут? Но знает Митька, най-
дут птахи прокорм для потомства, все это у них
предусмотрено получше, чем в бухгалтерии
промхозовской. Ведь пока управлял промхозом
хитрый и изворотливый человек по фамилии
Скрипикин, разве можно было мечтать Новый
год дома встретить? Какое там! «Нашей стране,
Родине нашей нужна пушнина, и мы обязаны
ее дать»,— так говорил Скрипикин, но лучшие
соболиные шкурки неизменно оказывались в его
домашней коллекции. За пять лет своего прав-
ления тан и не выбрался Скрипикин в тайгу,
так и не узнал, что это такое и с чем его едят.
Другое дело при Егорке Просягине. Этот если
в район и пойдет, то лишь с собственными ку-
лаками, чтобы по столу грохнуть да чего такого
сказать, чтобы им, промысловикам, в тайге
полегче было. Новый год он уже и отстоял,
а еще собирается рации для каждого охотника
пробить. И вот ведь хитрое ли дело, а не дается.
Нет еще пока раций, и хоть пропадай про-
мысловик.
Бежал Митька по тайге, думал о многом,
а вот Любавы мыслями коснуться почему-то не
решался. Что-то встревало между ним и Люба-
123
вой всякий раз, как только он ее лицо припоми-
нал и глаза горючие. Но всего ярче виделась
ему Любава бегущей по улице, с прижатыми
к груди руками. Задержись тогда машина на
пять минут и, может быть, не мучился, не изво-
дился бы Митька так, как теперь изводится.
Но машина тронулась, и он лишь с поворота,
мельком увидел высокую и стройную Любавину
фигуру, Любавину растрепавшуюся челочку и
длинную белую шею ее. И хоть видел все это
Митька лишь несколько секунд, но врезалась
ему бегущая Любава в память подробно и
прочно, словно он век ее такой вот и знал.
Выбежал Митька на водораздельный пере-
пал и .остановился дух перевести, крепление на
лыжах поправить да осмотреться. Белый простор
лежал перед ним на многие десятки километров,
так что и опытный человек здесь взглядом за-
блудиться мог. А о новичке и говорить не-
чего — потонут глаза в глубоких распадках, за-
путаются в темной хвое, увязнут в искристом
снегу. Далеко внизу, под самой сопкой, Митька
легкий дымок углядел и догадался, что это уже
выбежал к площадке Колька Развалихин,
костерок вздул, да и сидит обогревается. И за-
хватило дух у Митьки, так как до последнего
момента он еще сомневался в том, правильно ли
день вылета запомнил и не приснился ли ему
этот вылет вообще? А теперь уже ясно стало,
что все правильно и, если погода дела не испор-
тит, быть ему сегодня дома.
Качнулся Митька, сорвался с вершины и по-
несся в распадок так, что дух захватило, ловко
обходя каменные глыбы и редкие стланиковые
кусты. Снег из-под лыж столбом вскидывался,
и развевался за Митькиной спиной конец крас-
ного шарфа, выбившегося из-под куртки.
— Жить надоело? — с любопытством спро-
сил Колька Развалихин подъехавшего Мить-
ку. — Ишь как снегом закидало, словно из
краскопульта.
— Надоело, Коляй, — весело отозвался
Митька, снимая лыжи и рюкзак. Разминая ноги,
подошел, протянул руку. — Ну, здорово, добыт-
чик. Давно дежуришь?
— Да уже с часок тебя поджидаю. Думал,
в тайге останешься.
Оба здоровые, тяжелые, добродушно усмеха-
ясь, смотрели они друг на друга так, словно бы
вчера только расстались и словно не было у них
одиноких ночей и тяжелых дневных переходов.
Перекидываясь неторопкими словами, сидели
они у костерка, в томлении поглядывая на небо.
Вертолет пришел под самый вечер, когда
они его уже и ждать отчаялись. Первым выско-
чил на снег улыбающийся Егор Иванович. По-
жал руки промысловикам, а там уже и Степан
Матвеев лезет, и Толька Острожный.
— Ну, соколики-орелики, — загудел Сте-
пан, добродушно улыбаясь,— гулять поехали?!
124
Взмыл вертолет над сопками, пообмел кур-
жак с деревьев и зачастил лопастями, набирая
скорость.
♦ * ♦
Этим же вечером сидел Митька Сенотрусов
за накрытым столом и, смущенно улыбаясь,
тайком поглядывая на Любаву, с лутка.- нетороп-
ливый материн рассказ.
— А мы, Митрий, — улыбалась Пелагея
Ильинична,— совсем уже было затосковались
без тебя. Чего только и не перемысляли. Извест-
ное дело, тайга, всяко случиться может, а ты
там один-одинешенек. Вот и шрамик новый на
щеке, откуда это?
— Да так,— замялся Митька, неловко цеп-
ляя вилкой скользкий груздь.
— Нет, Митрий, — строго нахмурилась Пе-
лагея Ильинична, — ты уж поведай нам, будь
ласка.
— Да нечего и рассказывать. Так, пустя-
ки. — Митька отложил вилку и вздохнул.
— Расскажи, Митя, — тихо попросила Лю-
бава и легонько тронула шрам на щеке, от чего
Митька окончательно смутился и тяжело заво-
зился на табуретке. Прикосновение Любавиной
руки, ее любопытные, самую малость встрево-
женные глаза растревожили и Митьку, и, скры-
вая это волнение, он с усмешкой сказал:
— С медведем поцеловался. Вот он и оста-
вил отметину.
— С медведем? — Любава напугалась и
быстро переглянулась с Пелагеей Ильинич-
ной. — А как, Митя? Расскажи.
— На рябчика под приманку пошел, — не-
охотно начал рассказывать Митька. — ну, с дро-
бовиком, конечно. А утро мглистое выдалось,
что сумерки, это когда еще по чернотропу, вот
я и наладился вдоль ключа на кедровник. Иду
и в голове ничего такого не держу. А только
вдруг чувство такое, словно бы на меня кто
смотрит из кустов. Крутнул я головой, и вот
он, в десяти шагах от меня. А в ружьишке-то
дробь третий номер. Я-то сдуру вначале поду-
мал, что миром разойдемся, он в свою сторону,
я — в свою. А того не приметил, что он, язва
косолапая, кабанчика придавил и я ему в самый
раз обед испортил. Рявкнул он и прет на меня.
Пасть оскалил, слюна разлетается в стороны,
озверел. Ударил я по нему с двух стволов,
глаза-то ему и ошпарил, а он на дыбы, ружь-
ишко у меня выдернул, ровно соломинку, и
в сторону забросил. Ну я за нож и под него,
благо глаза ему выжег.
— Ох, — выдохнула Любава, приваливаясь
к Митькиному плечу и прикрывая заблестевшие
глаза. Пелагея Ильинична в этом месте легонько
дрогнула нутром, но виду не показала, строго
глядя на говорившего Митьку.
— А он и сообрази на меня сесть, — про-
должал Митька, — не совсем, правда, так бы
в порошок размял, а низом живота припечатал.
Тут я вскрытие ему и произвел. Он как заревет
благим матом, трахнул меня по загривку лапой,
я метра три летел, а только смотрю, он уже
кишки мотает. Тут меня и страх разобрал. На-
до свежевать, а не могу, руки трясутся.
Митька вздохнул и замолчал, задумчиво
глядя в окно.
— Счастливо обошелся, — вздохнула Пела-
гея Ильинична,— поосторожней надо быть, Мит-
рий. Про нас не забывай...
А ночью приснился Любаве страшный мед-
ведь. Разинув красную пасть, он гнался за нею
по берегу реки, и когда казалось уже, что нет
-пасения, что сейчас он схватит ее, прижалась
Любава к Митьке, обняла, и пропало видение,
словно никогда к Любаве и не приходило.
17
На Новый год в Макаровском клубе вечер
стдыха организовали. Была елка. Дед Мороз,
та удивление маленький и щуплый, танцы под
радиолу и школьный концерт художественной
самодеятельности. В клубе все макаровцы соб-
рались, разве самых малых да старых можно
сыло недосчитаться.
Концерт Пелагея Ильинична вместе с Сам-
сэнихой смотрела, сидя в самом первом ряду.
Концерт славный у ребятишек получился, на-
рядный. Чего-то такое они там пели, стишни
рассказывали — в зале плохо было слышно, но
уж зато смотреть никто не мешал. Потом вы-
-ел директор леспромхоза, поздравил всех и
лучших людей назвал. Пелагея- Ильинична
з этом списке восьмой шла, перед конторскими,
I хоть труд ее каждый год отмечался, а загор-
алась она от почести, на Самсониху покоси-
лась. Потом Егор Иванович вышел и тоже хоро-
гие слова сказал, а уж передовиков перечис-
лять прямо с Митьки начал.
— Дорогие сельчане,— говорил Просягин,
:?ка Митька поднимался на сцену,— для Дмит-
рия Сенотрусова сегодня праздник вдвойне. По
-огам прошлого года он награжден медалью
ЕДНХ. Разрешите мне...
Сердце у Пелагеи Ильиничны радостно за-
: -.лось, а промысловики уже хлопали тяжелыми
:адонями, и выскочил к сцене шалопутный
.<злька.
— Качать Митьку! — весело крикнул он, и
-лпъку в мгновение сволокли в зал, подбросили
гз и другой, и Пелагея Ильинична, счастливая
встревоженная, следила за тем, как взлетает
-.-тька над плечами промысловиков.
Потом и других мужиков на сцену пригла-
сили, но такого почета, как Митьке, уже более
^-:ому не выказывали. Оглянулась Пелагея
цинична на то место, где Митька с Любавой
идцели, и порадовалась за них. Согласно сидели
молодые, рядышком. Любава ей улыбнулась и
красную коробочку с медалью показала.
«Вот и ладно так-то,— думала Пелагея
Ильинична, — даст бог, слюбятся потихоньку.
С ребеночком только бы поторопились, чтобы
и мне, старой,, утеха была, Любава-то за послед-
нее время как переродилась. Конечно, сильного
веселья у нее и теперь нет, но уже и не пря-
чется, в себя не уходит. А веселье, что веселье,
жить надобно, а не веселиться».
— Гляди, судариха идет, — толкнула бабка
Самсониха под бок.
И правда, сударихой выплыла на сцену
Галка Метелкина и начала от комсомолии гово-
рить. Гараськиного в ней и грамма не было, вся
в мать пошла, ныне уже покойницу. Мать-то,
Марея, такая же боевитая у нее была, да быстро
кончилась. Свел ее Гараська, кочет паскудный,
начисто. Сам накобенится по вдовым бабам,
а придет домой, и почнет измываться: Марея
во двор управляться выйдет, на лице живого
места нет. А теперь, паразит, ходит тихонький
да все в президиум встрять норовит. Будто и
без него там некому мест просиживать.
«Галка, может, и славная женка была бы,—
опять думает Пелагея Ильинична,— да вдруг
в ней Гараськин дух проснется. Упаси бог, со
света сживет и не оглянется. Грех, конечно, так
думать, ну а в самом деле случись такое, потом
уже поздно руками-то махать будет. А Митька
спокойный, его знающей бабе под каблук упря-
тать — все равно что воды испить».
Торжества на сцене закончились, ребятишки
зашторили ее и стихли. А молодежь стульями
загремела, освобождала место для танцев. Сам-
сониха потянула Пелагею Ильиничну к выходу,
но она задержалась немного, хотела посмотреть,
как ее Митрий с Любавой танцевать будут. Пе-
лагея Ильинична видела, как звали промысло-
вые Митьку к буфету, а уж больше всех, ко-
нечно, Колька старался, но Митька от Любавы
ни на шаг. Смеется только да ручищей отмахи-
вается, ну и правильно. Выпить и дома можно,
коль охота есть.
Закрутили вальс, и Любава сама потянула
Митьку на круг. Не в силах улыбки сдержать,
сидела Пелагея Ильинична на стуле и смотрела,
как лебедушкой порхнула Любавина рука на
Митькино широкое плечо, как бережно он ее за
талию придержал и по кругу повел. Лицо у Лю-
бавы задумчивое, навроде как пригорюнилась
маленько (может, характер у девы такой?),
а ножонки бегут, за Митькиными поспевают.
Глянула Пелагея Ильинична вокруг и заметила,
что не одна она этой парой любуется, и совсем
хорошо ей стало. Теперь уж тут и делать ей
было больше нечего, молодежь смущать, погу-
ляла, да и довольно, пора и честь знать.
Вышла Пелагея Ильинична из клуба и домой
потихоньку направилась. А все те же звезды, что
в ее молодости светились, на небе взошли, и
125
снег так же под ногами поскрипывал, ровно и
не прошумели годы, не прокатились вперед,
оставив ее для старости.
И вдруг запотели глаза у Пелагеи Ильи-
ничны, затуманились, оглянуться не успела,
а уже катятся по щекам две горячие капельки.
И что, почему вдруг, самой непонятно. А сне-
жок поскрипывает под ногами, звезды ночью
умываются и хорошо так — слов нет,
18
Рождественские морозы на славу удались.
За ночь прорубь, что напротив дома Сенотрусо-
вых, крепким ледком затянуло. Митька оставил
ведра у проруби и пошел домой за ломом. Вер-
нувшись, долго и тщательно сдалбливал наледь,
удобную для ног ямку сделал, чтобы за водой
ближе тянуться было, а саму прорубь в два
ведра отмахал. Закончил Митька работу и на
воду залюбовался, что стремительно струилась
у его ног, утягивая за собой мелкие льдинки.
Зачерпнув полные ведра, Митька медленно
побрел в гору, не обронив почти ни единой ка-
пельки. Работа по дому ему была в радость, и
он старался сделать так, чтобы после его отъ-
езда мать и Любава как можно дольше не зна-
ли беды без мужских рук. О том, что завтра
надо уезжать, Митька старался не думать.
Дергал сено из стожка, носил огромными на-
вильниками в пригон, колол дрова, ясли у коро-
вы поправил и о завтрашнем дне не помышлял.
Пелагея Ильинична довязывала теплые шер-
стяные носки для Митьки. Сдвинув в сторону
горшочек с геранью, следила в окно за сыном
и тихо улыбалась. Прошумела мимо окон не-
знакомая машина, должно быть, из района, и
опять тишина, только удары Митькиного топо-
ра слышатся.
— Здорово, куркуль,— услышал Митька
Колькин голос и выпрямился, добродушно улы-
баясь,— ты никак на сто лет решил дрова за-
пасти?
Колька в новеньком полушубочке, из кар-
мана горлышко бутылки торчит, зубы, как на
ярмарке, выставил, хоть считать по ним учись.
— Сгодятся, — говорит Митька, — далеко ли
бежишь?
— Да так, делать нечего. Последний дене-
чек, вот и бегаю.
— Пу давай.
— До завтра.
И пошагал Колька гоголем вдоль по улице,
слегка выворачивая ноги в коленках. А Митька
опять за работу принялся.
День выдался хоть и морозный, но ясный
по-зимнему, с инеем на проводах и изморозью
на ветках рябины, что под окном у Сенотрусо-
вых росла. Митька уже большую кучу колотых
поленьев наворотил, когда прибежала на обед
Любава. Он ее издалека приметил: бежит по ули-
126
це Любава в белом заячьем платке, в ладно сидя-
щей на ней шубейке, в черных валенках. За-
смотрелся Митька и не знает, его ли это Любава
или совсем чужая женщина. Временами ка-
жется, что его, и захолонет сердце тогда от
счастья, от великой радости, и готов Митька что
угодно сделать, любое несчастье осилить. А в
другой раз так и обрежет мысль — нет, не его
эта женщина, с большущими дивными глазами,
и вянет Митька, руки сами собой опускаются. И
думает Митька, всем ли так-то вот маяться при-
ходится или же он один такой вот уродился.
— Сегодня Галка Метелкина чуть подмаши-
ну не угодила, — рассказывает за столсм Люба-
ва.— Колька назад сдавал, а она смотрела, как
трелевщик в штабеле кем ли ровнял. Трактор
тарахтит, ей и не слышно. Ее прицепом двину-
ло, а тут Колька, как почувствовал, затормозил.
— Ишь ведь как, — забеспокоилась Пелагея
Ильинична, — ты, дева, поаккуратней там будь.
Не дай бог что случится, так ведь нас с Мит-
рием осиротишь.
Любава мельком глянула на Митьку, акку-.
ратно схлебывающего горячие ши. и улыбну-
лась. Словно почувствовав это. Митька поднял
голову, и встретились их взгляды, и столько
добра и любви к себе впервые разглядела Люб-
ка в его глазах, что вдруг неведомым жаром
охватило ее, и она невольно прижала ладоци
к запылавшим щекам.
А в это время кто-то мимо окна прошел.
Хлопнула калитка, послышались шаги на
крыльце, и в дверь негромко постучали.
— Да, — в один голос откликнулись Пела-
гея Ильинична и Митька, обернувшись к две-
рям. В Макаровне в двери никто не стучал,
кому надо было — так заходили.
Когда через порог перешагнул высокий,
как-то странно улыбающийся человек в хорошем
пальто и кроличьей шапке с козырьком, Митьке
показалось, что он уже где-то встречался с ним.
И улыбка у человека вроде бы знакомой была,
располагающей к нему, но сердце у Митьки
вдруг сжалось и ухнуло куда-то вниз. Припом-
нил Митька, что так же ухнуло оно у него од-
нажды, когда он мотором мимо порожка Буркан
проносился.
— Вы к кому? — первой нашлась и спро-
сила Пелагея Ильинична, пристально вгляды-
ваясь в гостя.
— Это ко мне,— встала Любава из-за стола.
Бледная, с тяжело вздымающейся грудью,
смотрела она на гостя ласковыми и грустными
глазами, не двигаясь с места. — Я сейчас, на
одну минутку, — едва слышно прошептала она
и пошла к двери, низко опустив голову.
— Извините, — опять улыбнулся гость Пе-
лагее Ильиничне и Митьке, в растерянности
замерших у стола, и вышел вслед за Любавой.
— Ничё не одела,— сказала немного пого-
дя Пелагея Ильинична,— еще застудится...
Жадно, с болью вглядывалась Любава в лицо
- -/--слава Ивановича, ища и не находя в нем
-_.а:-д-;х-нибудь перемен.
— Люба, как же это? — спросил Вячеслав
Иванович.
— Что?
— Ты так внезапно уехала. Я думал, что-
нибудь случилось...
— Ничего... — горько сказала Любка и по-
вела глазами по снежным сопкам, по реке и по
полоске неба, что с землей смыкалась.
— Мария Иосифовна не имела права... —
растерянно начал Вячеслав Иванович, но Любка
перебила его и с мягкой ласковостью сказала:
— Нет, Вячеслав Иванович, имела. —
И повторила: — Имела она это право.
Вячеслав Иванович с испуганным удивле-
нием быстро взглянул на нее, потом опустил
голову и тихо сказал:
— Но ты бы хоть написала... Я беспоко-
ился...
— И все? — напряглась Любка.
— Что? — не понял Вячеслав Иванович.
— Вы... только беспокоились? — Любка
усмехнулась.
— Люба... — Вячеслав Иванович смутился.
— Да что теперь. — Она вдруг качнулась,
пристально глядя на него. И Вячеслав Ивано-
вич увидел, что стоит перед ним совсем другая
Любка: гордая и независимая. Еще мгновение
смотрела она в его глаза, а потом резко повер-
нулась и быстро ушла в дом, плотно притворив
двери за собой,
19
Легкая поземка занялась с утра. Тянуло по
дороге холодные искристые снежинки, а за уг-
лами домов уже намело снежные свей. Но небо
было чистое, без единого облачка, пронзитель-
но синее, с тонким серпом недавно народивше-
гося месяца.
В первый раз за эту зиму налетели на Ма-
каровну из леса снегири. Пушистые, в чисто-
розовых тонах, с шапочкой на голове, расселись
на ветвях рябины, прихорашиваются. И льется
над селом удивительная музыка их. голосов,
светлая, чистая, напоминающая чем-то волшеб-
ное пение гуслей...
— Давай, Митька, — закричали промысло-
вики уже из машины,— кончай прощания. Сор-
вется ветер, и будешь здесь неделю куковать.
Митька не откликнулся. Растерянный и жал-
кий смотрел он на сухо блестевшие Любавины
глаза и старался не замечать ее странной улыб-
ки. Ему страшно было уезжать, но еще страш-
нее оставаться здесь, подле Любавы.
— Пора мне, Любава,— тихо сказал он,
склонившись к ней с потерянной улыбкой,
словно прося защиты от кого-то.
— Пора,— повторила Любава,— конечно,
пора. Поезжай, Митя. Тебя, видишь, все ждут.
Пора ехать. Пора, Митя. — Она все повторяла
это слово и смотрела на него странно задумчи-
выми глазами.
— Ну я пошел, Любава...
— Да, да... Подожди!
Она приподнялась на цыпочках и поцело-
вала его сухими губами. Едва слышно коснулась,
так, что Митька и не понял, дыхание это ее
было или губы. Потом отстранилась, и опять
эта пугающая Митьку улыбка была на ее лице...
— Поезжай... Будь осторожнее там...
Митька тяжело перевалился через борт ку-
зова, и машина сразу же тронулась. Еще не-
сколько секунд он видел неподвижную Любаву,
ее улыбку, а потом все это скрылось за пово-
ротом.
Дома Любава толкалась из угла в угол, не
замечая вопросительно-настороженных взглядов
Пелагеи Ильиничны. Наконец она взяла ведра
и направилась к дверям.
— Ты далёко?
— За водой.
— Так полно, воды-то.
— Я свежей принесу.
Над рекой поземка струилась заметней, но
прорубь была чистой, с зелеными, ровно сколо-
тыми боками. Поставив ведра, Любава долго
смотрела на далекие сопки и на едва примет-
ную дорогу, взбирающуюся по этим сопкам.
Потом медленно зачерпнула воду и только сту-
пила, направляясь к дому, а навстречу Пелагея
Ильинична с ковшиком в руках. Увидела Лю-
баву и замерла, радостно глядя на нее.
— Ну, — перевела дух Пелагея Ильинич-
на, — а я-то тебе ковш несу. Думала, заморо-
зило прорубь-то начисто, ведерком не про-
толкнешься.
— Так Митя же утром почистил, — улыбну-
лась Любава, и так она тепло и славно выгово-
рила Митькино имя, что обмерло сердце у Пе-
лагеи Ильиничны.
— Ну и ладно тогда, — дрогнувшим голосом
сказала Пелагея Ильинична, — давай подсоблю
тебе.
— Что вы, мама. — Любава опять улыбну-
лась и даже не заметила, как сорвалось с ее
языка это — «мама».
А в проруби неслась вода, ко всему привыч-
ная, чистая и прозрачная, и лишь молодой ме-
сяц посреди светлого неба уронил с тонкого
рога маленькое облачко.
СОДЕРЖАНИЕ
Николаи Шундик. Уроки нравственности • • ।	« i
Владимир Сапожников. СЧАСТЛИВЧИК ЛАЗАРЕВ................. 3
Валентин Распутин. ВАСИЛИИ И ВАСИЛИСА.................... 57	-
УРОКИ ФРАНЦУЗСКОГО..................................  66
Виктор Потанин. НАД ЗЫБКОЙ.............................  79
Вячеслав Сукачев. ЛЮБАВА..............................  103
Составитель
ИВАН ЛАЗУТИН
© Издательство «Художественная литература», 1976 г.
ВСТРЕЧА
Повести писателей Сибири
Редактор с. гладкова
Художественный редактор Г. Масляненко. Технический редактор С. Журбицкая
Корректоры И. Замятина и Л. Коншина
На первой странице обложки фото Д. Пешкова
Фото В. Распутина и В. Потанина выполнены Н. Кочневым
Оформление художника Af. Шлосберга
Сдано п набор 20/VIII 1976 г. Подписано в печать 29/IX 1976 г. А 06007. Бумага газетная.
Формат 84X108l/i«. 8 печ. л. 13,44 усл. печ. л. 16.309 уч.-изд. л. Тираж 1597 500 экз. 2-й завод:
500001 — 1400000 экз. Заказ 798. Цена 52 коп.
Издательство «Художественная литература».
Москва. Б-78, Ново-Басманная, 19.
Набрано и сматрицировано в ордена Трудового Красного Знамени Ленинградском производствен-
но-техническом объединении «Печатный Двор» имени А. М. Горького Союзполмграфпрома пр»
Государственном комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговли. 197136, Ленинград, П-136, Гатчинская ул.. 26.
Отпечатано на Чеховском полиграфкомбинате Союзполиграфпрома при Государственном комитете
Совета Министров СССР, по делам издательств, полиграфии и книжной торговли,
г. Чехов, Московской области. Заказ 2438.