Вс. ВИЛЬЧЕК
Прощание
с Марксом
(Алгоритмы истории)
Москва
Издательская группа «Прогресо
«Культура*
1993
ББК 87
В 46
0301040200—018
006(01)—93
без объявл.
ISBN 5—01—003875—7
© Издательская группа
«Прогресс»—«Культура»,
1993
Предисловие
«ВЕРУЮ, ИБО АБСУРДНО...»
Цель настоящей работы — изложить, хотя бы эс-
кизно и схематично, основы теории исторического
процесса, проследив закономерности развития обще-
ства от начала истории до ее конца. (Сразу условимся,
что под концом истории мы будем понимать не физи-
ческую смерть человечества, а завершение мегацикла
развития, поддающегося описанию в существующих
терминах.)
Я хорошо понимаю, что профессиональным ученым,
т.е. людям, посвятившим жизнь, например, исследова-
нию мустьерской культуры или циклических кризисов
индустриального производства и справедливо считаю-
щим, что для разработки любой из подобных тем одной
жизни мало, мой замысел должен казаться заведомо
несерьезным. Однако три обстоятельства питают мою
уверенность в осуществимости сформулированной «за-
явки».
Первое. Я хочу предложить читателю не строго
академическое сочинение, а научно-публицистическое
эссе.
Второе. Вселенная не сложнее атома; история и
общество в целом — не более сложный объект, чем
судьба и личность отдельного индивида. Исследование
фундаментальных закономерностей исторического
процесса отличается от исследования, скажем, творче-
ства Пушкина не сложностью задачи, а методами ее
решения.
Третье — и главное. Огромное количество сведе-
ний, накопленных наукой об обществе, породило па-
радоксальную ситуацию: чем больше мы знаем, тем
труднее построить теорию исторического развития
'	3
традиционным в гуманитарных науках методом, т.е. пу-
тем обобщения эмпирических данных. Единственным
выходом из такой ситуации оказывается коренная ме-
тодологическая реформа: попытка создать теорию, яв-
ляющуюся дедуктивным, сугубо логическим построе-
нием, возводимым с помощью структурно-генетиче-
ского анализа хрестоматийно известных фактов, но в
то же время — представлением принципиально «сле-
пым», умозрительным, а потому превращающим столк-
новение с фактами в аналог эксперимента в объектив-
ной науке.
Иными словами, создание общей теории историче-
ского процесса не является невыполнимой задачей,
если заимствовать не операциональные методы точных
наук, а сам принцип построения фундаментальной тео-
рии. В этом случае социальная теория должна, как и
любая теория, оказаться описанием сильно идеализи-
рованных или вовсе не существующих в реальном ми-
ре объектов, но обладать способностью объяснять ре-
альные. Скажем, Земля — не шар, она имеет форму
геоида, но, чтобы это понять, надо иметь представле-
ние об идеальном объекте — шаре. Если подобное
построение, являющее собой строго логическое разви-
тие некоторых элементарных исходных посылок, ак-
сиоматических оснований, может быть согласовано с
фактами без введения дополнений, нарушающих логи-
ческую стройность концепции, мы вправе считать его
истинным, а в противном случае должны его отмести
как гипотезу, оказавшуюся научно несостоятельной.
Первым ученым, совершившим попытку разработать
строго теоретическую концепцию исторического про-
цесса, являющуюся, повторим, не простым обобщением
эмпирических данных, а логическим развитием началь-
ной посылки, был Маркс. Элементарные основания
концепции Маркса общеизвестны: человека создал
труд; материальное производство — основа существо-
вания общества, а поэтому и развитие общества пред-
ставляет собой процесс, обусловленный развитием про-
изводства, прогрессом «материальных производитель-
ных сил».
«На известной ступени своего развития, — пишет
Маркс, объясняя открытый им и Энгельсом принцип
материалистического понимания исторического про-
4
цесса — так называемый «закон соответствия» (соот-
ветствия между уровнем развития производства и
формой организации общества), — материальные про-
изводительные силы общества приходят в противоре-
чие с существующими производственными отношения-
ми, или — что является только юридическим выраже-
нием последних — с отношениями собственности,
внутри которых они до сих пор развивались. Из фор-
мы развития производительных сил эти отношения
превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха со-
циальной революции. С изменением экономической
основы более или менее быстро происходит перево-
рот во всей громадной надстройке» г.
Реализацией данного принципа понимания причин и
закономерностей общественного развития явилась тео-
ретическая социология Маркса — «исторический мате-
риализм», «истмат». Судьба «истмата» оказалась трагич-
ной. «Научно обосновав» коммунистическую идею —
этот извечно преследующий человечество призрак, —
он вдохновил не один революционный эксперимент, оп-
равдывая любое насилие над естественностью жизни
(научная истина не нуждается в моральных обосновани-
ях), но привел «марксистские» страны к историческому
банкротству.
Крушение «мировой системы социализма» — ско-
ротечный финал столетия, запоздало рожденного в
схватках первой всемирной бойни, в ужасе и крови
революций, — заставило даже самых робких, преодо-
лев суеверный страх, своего рода религиозность, в
которую выродился догматизированный марксизм, за-
думаться о доктринальных причинах постигшей нас
катастрофы.
Взоры, естественно, обратились к марксизму: расте-
рянные, испуганные, воспаленные, блудливые, надмен-
ные, злые. Открещивание от марксизма стало родом
светского экзорсизма — средневековой процедуры из-
гнания дьявола. Сотни пропитанных сарказмом страниц
исписано в последние годы про то, что не капитализм,
а «реальный социализм» стал преградой развитию про-
изводительных сил, душегубкой для научно-техниче-
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 13, с.7.
5
ского прогресса. Что не капитализм, а «реальный соци-
ализм» привел к невиданно жестокой эксплуатации че-
ловека безликим бюрократическим Молохом, к небыва-
лым антагонизмам между людьми, народами, между об-
ществом и природой. Что вопреки теории социалисти-
ческие революции произошли не в наиболее развитых,
как предписывал «закон соответствия», но как раз толь-
ко в отсталых, колониальных или полуколониальных
странах.
Примеры противоречий между марксистской тео-
рией и практикой «марксистских» режимов можно
множить до бесконечности... или до той минуты, пока
нас не осенит: постойте, при чем здесь Маркс? Идеи
уравнительности, уничтожения частной собственности,
огосударствления средств производства, тотальной ре-
гламентации жизнедеятельности — все это было изве-
стно за много веков до Маркса и его «Манифеста».
Эти кочующие сюжеты, призраки и химеры истории
пришли к нам, допустим, в интерпретации Маркса, в
обличье «научной идеологии»; но прежде чем потро-
шить марксизм, следовало бы подумать; почему марк-
сизм заразил Россию и другие маргинальные, а не
наиболее развитые индустриальные общества, к кото-
рым был обращен? Да, можно вспомнить и попенять:
Маркс с Энгельсом проявляли странную непоследова-
тельность, одобряя утопические проекты русских на-
родников, видевших опору социализма в крестьянской
общине, но диктатура пролетариата в полуфеодальной
стране — идея, требующая полного разрыва с марк-
сизмом. Можно, наконец, говорить не только о явной
неадекватности марксистской концепции — ее непри-
менимости в российских условиях, но и о ее принци-
пиальной, научной несостоятельности вообще; но
прежде, чем обвинять марксизм в наших бедах, не
мешало бы выяснить: действительно ли наши «маркси-
сты» руководствовались марксизмом, является ли вина
Маркса в наших злоключениях большей, чем Хри-
ста — в злодеяниях крестоносцев, Ницше и Вагне-
ра — в гитлеризме, Магомета в мракобесии Хомей-
ни, душанбинских погромах и бакинской резне?
Разумней заметить: наш «реальный социализм» бо-
лее или менее точно описан не Марксом и Энгельсом,
а Евгением Дюрингом. Мы строили типично дюрингиан-
6
ский «государственный» социализм, превратив в молит-
венник «Анти-Дюринг». Но из этого парадокса нельзя
делать и противоположный антимарксистскому вывод:
видеть причину нашего кризиса в отступничестве от
«истинного» марксизма.
Да, мы построили социализм не по Марксу, хотя и
вдохновлялись его идеями или оправдывали ссылками на
марксизм продиктованные обстоятельствами поступки.
Но построить социализм по Марксу было невозможно
вообще, ибо, во-первых, развитие общества — по само-
му же Марксу — «естественноисторический», а не ин-
женерный процесс, а во-вторых, будь даже общество не
организмом, а механизмом, во много раз легче поддаю-
щимся проектированию, Марксов проект все равно
нельзя было бы осуществить, как нельзя построить ма-
шину, игнорируя законы механики, — нельзя воплотить
утопию.
Осмелевшим любителям интеллектуальных пряно-
стей можно предложить сколько угодно курьезов, по-
читавшихся недавно святынями. Как вам нравится, на-
пример, идея о том, что государство — это инструмент
подавления одного класса другим, а посему стоит
только ликвидировать угнетателей, как государство са-
мо собой отомрет за ненадобностью?1 А утвержде-
ние, что многомиллионная прибыль, приносимая, допу-
стим, электростанцией, это неоплаченное рабочее вре-
мя обслуживающего ее персонала? А предположение,
что лишь в среде рабочего класса продолжает жить,
не зачахнув, интерес к немецкой классической фило-
софии? А пророчество, что разделение общества на
социальные классы будет преодолено очень просто:
каждый тачечник станет архитектором, а архитектор
1 Ленин в «Государстве и революции» пишет: «Эксплуатато-
ры... не в состоянии подавить народ без сложнейшей машины...
но народ подавить эксплуататоров может и при очень простой
«машине», почти без «машины», без особого аппарата, простой
организацией вооруженных масс...» (ПСС, т.25, с.435). Уничтоже-
ние же класса эксплуататоров, полагает Ленин, делает государ-
ство вообще ненужным. И далее следует знаменитая мысль, что
у нас все будут управлять по очереди и очень быстро привыкнут,
чтобы не управлял никто: государство умрет в сознательности
масс и в привычке жить в соответствии с определенными разум-
ными нормами.
7
тачечником; поруководив полчаса строительством, бу-
дет катать тачку, пока опять не появится в нем нужда
как в архитекторе?
Я очень долго — то со злостью, то с горечью —
иронизировал над подобными откровениями, пока од-
нажды не понял: все это чересчур абсурдно, чтобы
оказаться всего только заблуждением. Такой порази-
тельной слепотой, таким пренебрежением к здравому
смыслу могут обладать только гении, похитившие у
богов огонь, но им же и ослепленные; столь абсурдны-
ми могут быть лишь концепции, в основе своей науч-
ные.
Научные — вправе недоуменно спросить чита-
тель — и в то же время противоречащие опыту, здра-
вому смыслу и очевидности? Да, именно так. Научная
теория, как мы уже замечали, не обобщение фактов.
Обобщение — это другой тип знания: опыт, мудрость,
но не теория. Опыт зряч, хотя зрячесть не гарантирует
от иллюзий: Солнце ходит вокруг Земли, и это полно-
стью согласуется с очевидностью — в отличие от про-
тивоположного утверждения, выглядевшего совершен-
но безумным. Теория — принципиально слепа, тео-
рия — не обобщение фактов (хоть это для нее и опо-
ра или подспорье), а логическое развитие аксиомати-
ческих исходных посылок — умозрение, истинность
или ложность которого выявляет практическая про-
верка теоретических предсказаний, эксперимент.
Маркс, повторю, был первым мыслителем, попы-
тавшимся построить собственную научную теорию
развития общества, создать не «учение», не идеологи-
ческую доктрину, а «естественноисторическую» кон-
цепцию, столь же объективную, как физика, химия,
математика. Это было крайне рискованным предприя-
тием — строительством небоскреба на плывуне позна-
ний и методологических представлений середины про-
шлого века. И если грандиозное построение начало
входить в противоречие с фактами, то это может озна-
чать лишь одно: то, что в основании теории допущен
некий просчет, сбой, смещение, «сдвиг по фазе». В
этом случае чем упрямей, бескомпромиссной теория,
тем к более ошибочным выводам способна она вести;
попытки же примирить теорию с фактами с неизбеж-
8
ностью должны оборачиваться разрушением логиче-
ской структуры теории1.
С такой вот догадкой, исследовательской гипотезой
я начал некогда перечитывать Маркса, чтобы попытать-
ся ответить на три вопроса:
— Где таится эта роковая ошибка?
— Как изменится общий абрис социальной теории
Маркса, содержание ее основных понятий, положений
и выводов, если эту ошибку, это смещение устранить?
— Что подобная операция может дать для построе-
ния адекватной теории исторического процесса, для по-
нимания того, что с нами произошло, и того, что нас
ждет в грядущем?
Результатом моих попыток ответить на сформулиро-
ванные вопросы стала предлагаемая работа. В 1 9 8 9 го-
ду она увидела свет в издательстве «Прометей» под на-
званием «Алгоритмы истории» (журнальный вариант го-
дом позже появился в «Неве»), Реакция большинства
читателей меня столь огорчила, что я вынужден об этом
сказать. Речь не о критических отзывах, их почти не
было: догматики промолчали, люди, у которых жизнь
воспитала стойкую идиосинкразию к марксизму, — то-
же. Речь — о похвальных, подчас даже восторженных
отзывах, обусловленных, однако же, тем, что читатели
восприняли книжку как наиболее радикальное — на се-
зон 1989/90 года — антимарксистское сочинение, как
поставленный на марксизме крест. Но я не считаю кри-
тику Марксова учения — как его вижу — самоцелью:
in
Например, не дождавшись, когда развитие производитель-
ных сил войдет в противоречие с капиталистической системой
хозяйства, как это предписывает «закон соответствия», «истмат-
чики» принялись объяснять, что в развитых капиталистических
странах социализм запаздывает по той причине, что прогресс
науки и техники, увеличивший общественное богатство, позво-
лил капиталистам подкормить, подкупить и даже развратить по-
требительством часть трудящихся, ослабив социальную напря-
женность и тем самым отсрочив дату революционного взрыва.
С точки зрения здравого смысла подобное разъяснение впол-
не удовлетворительно. Однако с точки зрения правил построе-
ния научной теории оно является дополнением, противореча-
щим логике той теории, которую дополняет, и убивающим ее.
Ведь, по Марксу, именно прогресс производства и является си-
лой, которая должна была уничтожить капиталистическую сис-
тему хозяйства — либо эта система должна была удушить про-
гресс, но откуда тогда взяться богатству?
9
доказательство ложности той или иной идеи не равно-
значно обнаружению истины; моя цель была не крити-
ческой, а совершенно иной, заявленной в первом же
абзаце вступления. Другое дело, что по причине, о ко-
торой сказано выше, единственным способом достиже-
ния этой цели мне представляется переосмысление —
не отвержение, а фундаментальная ревизия учения
Маркса, если угодно — реабилитация гениального за-
мысла, погребенного под обломками «краеугольных
камней». Меньше всего я хотел бы присоединиться к
суетливой мистерии поругания вчерашних кумиров, хо-
тя и возвращаю книге название, которое она имела от
рождения, в рукописи: «Прощание с Марксом».
Наконец, совершенно частное замечание, которым я
предварял и снова считаю нужным предварить разго-
вор. Некогда Маркс (вероятно, в грустную минуту) ска-
зал: мол, какою бы ни была научная ценность его сочи-
нений, одно их достоинство оспорить нельзя — они
представляют собой несомненное художественное це-
лое (т.е., как я это понимаю, правдивый автопортрет
мыслителя). Я в минуты сомнений утешаю себя лишь
тем, что, какою бы ни была научная ценность моей ра-
боты, создававшейся в основном в глухой, мысленепро-
ницаемой атмосфере «застоя», в обстоятельствах, в ко-
торых так искусительно счесть свой провинциализм —
провиденциализмом, одно достоинство моего труда не-
сомненно: он представляет собой подлинный документ
сознания советского интеллигента-«шестидесятника». И
если хоть в этом качестве мой очерк когда-нибудь ко-
му-нибудь пригодится — дай-то бог, в которого я не ве-
рую, дай-то бог...
10
Глава I
ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИСТОРИИ
В Начале был образ
Любая концепция исторического процесса предоп-
ределена и обусловлена тем, как представляет себе ее
автор Начало, Первопричину истории: происхождение
человека и общества.
Марксизм исходит из предположения, согласно ко-
торому человека создал труд. Существуют и другие ги-
потезы, но не имеет смысла их подробно рассматри-
вать, потому что они пусты. Например: «человека создал
бог». Я не хочу оскорбить людей, которые в это верят,
но наука начинается там, где вера кончается, — с со-
мнения и неверья. И если происхождение человека
можно убедительно объяснить естественными причина-
ми (а я надеюсь, что можно), то в гипотезе божествен-
ного творения отпадает нужда, она оказывается излиш-
ней, паразитарной. Столь же бессодержателен и «мате-
риалистический» парафраз гипотезы божественного
творения: «человек — венец эволюции, высшее тво-
ренье природы». Разумеется, человек — биологическое,
природное существо, но от других животных он отлича-
ется тем, что живет по искусственной, неприродной
программе. Ответить на вопрос о происхождении чело-
века — это объяснить: каким таким естественным обра-
зом могло возникнуть нечто искусственное, как приро-
да могла создать не-природу, культуру? Природа созда-
ла человекообразных обезьян, гоминид; но на вопрос о
происхождении человека гипотеза «природного творче-
ства», т.е. эволюционизм, не отвечает вообще.
«Трудовая» гипотеза, с которой неразрывно связан
марксизм, единственная не пустая гипотеза, однако же,
ее доказательство наталкивается на ряд препятствий,
науке прошлого века попросту неизвестных.
В прошлом веке можно было поверить, что обезья-
11
ны, открыв возможность добывать пропитание с по-
мощью орудий труда и организованных коллективных
действий, на практике убедившись в преимуществах ис-
кусственных органов и приспособлений — орудий —
перед естественными, в превосходстве нового способа
бытия вообще, стали изготавливать орудия и сообща
трудиться, тренируя конечности, приучаясь к прямо-
хождению, развивая мозг, создавая средства коммуни-
кации — речь и т.п., постепенно эволюционируя в чело-
вечество.
Увы, это ламаркизм: генетика отрицает наследование
благоприобретенных признаков, а для естественного
отбора мутантов, способных дать наконец искомую
форму — Homo sapiens — миллион или даже несколько
миллионов лет — слишком короткий срок. К тому же и
сам отбор очень уж подозрителен. Отбраковывались
почему-то весьма полезные признаки, а закреплялись
вредные: прямохождение, за которое мы до сих пор
расплачиваемся многими хворями, безволосость — то-
же не подарок судьбы, отсутствие мощных когтей и
клыков, долгий период беспомощности, иждивенчест-
ва, детства, болыпеголовость. Да, мы знаем: в конечном
счете эта болыпеголовость и прямохождение позволили
завоевать планету, обрести могущество, превышающее
пределы необходимой самообороны — возможности
экологического саморегулирования природы (на сча-
стье ли себе или на беду всему сущему — это уже дру-
гой вопрос). Но вначале даже овладение палкой и «ору-
жием пролетариата» — булыжником вряд ли компенси-
ровало утрату полезных природных свойств и увеличи-
вало шансы в борьбе за существование. Отбор мутантов
был явно каким-то противоестественным и аномально
быстрым — словно целенаправленным. Словом, «трудо-
вая» гипотеза, осмысленная с позиций генетики, вновь
обращает «материалистов» к богу.
Вторая беда «трудовой» гипотезы антропосоциоге-
неза — грех модернизации, в который невольно и
незаметно для себя самих и читателя впадают ее сто-
ронники. Они пишут: первобытный человек догадался,
понял, открыл, изобрел и т.д. Но этот «первобытный
человек» — обезьяна. Действительно, существо очень
догадливое, умцое; но чтобы обладать хотя бы частью
тех качеств, которые ей были необходимы, чтобы про-
12
изойти в человека в соответствии с «трудовой» гипо-
тезой, она, обезьяна, предварительно должна была
уже быть человеком, находящимся на относительно
высокой ступени развития. Чтобы снять это внутрен-
нее противоречие в «трудовой» гипотезе, надо объяс-
нить, каким образом прачеловек мог нечто выдумать,
изобрести, открыть, не умея придумывать, изобретать,
открывать и решительно ничего не выдумывая, не изо-
бретая и не открывая. То есть действительно объяс-
нить, как искусственные структуры могли складывать-
ся естественным, исключающим ссылки на развитый
интеллект или особый инстинкт, путем. В противном
случае интеллект и инстинкт становятся всего только
светскими псевдонимами бога.
(Яркий пример модернизации — известное утверж-
дение Энгельса, будто древние люди заметили, что эк-
зогамные браки дают более качественное потомство, и
поэтому табуировали инцест. Экзогамия и вправду воз-
никла очень давно, только вот незадача: раньше, чем
люди стали осознавать, что между деторождением и со-
итием существует определенная связь. Во всяком слу-
чае, об этом свидетельствуют достоверно известные эт-
нографам факты.)
Самая сложная из проблем, связанных с доказа-
тельством «трудовой» гипотезы, таится в самом про-
стом вопросе. Этот вопрос: что такое труд? «Целесо-
образная деятельность», — отвечаем мы не задумыва-
ясь. Но целесообразной деятельностью занимаются
все животные. Некоторые используют и даже изготав-
ливают орудия. Некоторые целесообразно преобразу-
ют саму среду обитания, координируют совместные
действия и т.д. Очевидно, что целесообразная деятель-
ность — это еще не труд; в противном случае надо
признать трудом всякое добывание, а также и поеда-
ние пищи, устройство гнезда и логова, акты, связан-
ные с продолжением рода (а равно — признать искус-
ством брачные игры и ритуалы зверей и птиц, полити-
кой — защиту территории и потомства, соблюдение
иерархии в стае и т.д.).
Мы предпочитаем исходить из того, что труд — это
специфически человеческий способ деятельности,
принципиально отличающийся от жизнедеятельности
животных тем, что представляет собою деятельность по
13
условной, искусственной, неврожденной, неинстинк-
тивной программе. Но тогда возникает противоречие,
парадокс: чтобы создать человека, труд должен был
возникнуть раньше самого человека, т.е. специфически
человеческой деятельностью должны были заниматься
не люди, а обезьяны.
Показанные проблемы кажутся абсолютно нераз-
решимыми. Тем не менее они разрешимы (хотя смысл
«трудовой» гипотезы и само представление о роли и
месте труда в антропогенезе при этом существенно
уточняются). И несомненно, что ключ к решению
этих, казалось бы, неразрешимых проблем дает нам
Маркс.
Анализируя в «Капитале» процесс труда, он пишет:
«Мы не будем рассматривать здесь первых животнооб-
разных инстинктивных форм труда... Мы предполагаем
труд в такой форме, в какой он составляет исключи-
тельное достояние человека. Паук совершает операции,
напоминающие операции ткача, а пчела постройкой
своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-ар-
хитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилуч-
шей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде
чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в
своей голове. В конце процесса труда получается ре-
зультат, который уже в начале этого процесса имелся в
представлении человека, т.е. идеально» (Соч. Т. 23, с.
189).
Итак, «идеальная деятельность» — создание пред-
ставления, образа — в процессе труда предшествует
«материальной». Но Маркс не распространяет эту схе-
му на начало истории; чтобы избежать кажущегося
смыкания с идеализмом, он вводит понятие «инстинк-
тивных», «животнообразных» форм труда, исподволь,
постепенно, как надо понимать, творивших человека и
его сознание. Однако повторим: генетика начисто отри-
цает такую возможность, а деятельность по инстинк-
ту — вообще не труд, «инстинктивный труд» — логиче-
ская бессмыслица, увы, до сих пор бездумно повторяе-
мая учеными.
Но знаменитую фразу Маркса можно прочитать и
значительно глубже, чем это обычно делается, ибо
Маркс сказал этой фразой больше, чем исторически
был готов сказать, чем позволяла наука его эпохи.
14
Надо лишь несколько изменить «освещение», создава-
емое в высказывании Маркса эпитетами «плохой» (ар-
хитектор) и «наилучшая» (пчела), которые смещают
смысловые акценты и сам вектор дальнейшего разви-
тия мысли, заставляя понимать акт построения «ячей-
ки» в голове (т.е. идеально) как только и исключитель-
но преимущество человека. Точнее было бы, думается,
сказать иначе: самая плохая пчела отличается от наи-
лучшего архитектора тем, что ей нет нужды строить
план в голове — он ей дан от рождения. Человеку —
не дан, и он вынужден с самого начала, как пишет
Маркс, но не только с начала конкретного трудового
процесса, а с самого начала своей истории восполнять
эту недостачу искусственно; заменив информацию, за-
ключенную в молекуле ДНК, информацией, заключен-
ной в образе.
Стоит поменять местами эпитеты, как в Марксовой
общеизвестной фразе проявляется виртуально содер-
жащийся в ней глубочайший смысл: очевидное, не тре-
бующее доказательств, т.е. аксиоматическое отличие
человека от животного — деятельность не по инстинк-
ту, не по «мерке своего вида» (Маркс), а по неврожден-
ной программе, — из следствия, итога антропогенеза
превращается в его, антропогенеза, причину. И тогда
все становится на свои места.
Животные имеют врожденный, инстинктивный
(или хорошо согласованный с инстинктами — «видо-
вой») план жизнедеятельности, а человек его не име-
ет. Подчеркнем во избежание недоумений и недоразу-
мений. Речь идет об инстинктах, отвечающих за «уме-
ния», «знания». Человеку, как и всем животным, при-
сущ инстинкт самосохранения, продления рода, т.е.
половой инстинкт, а равно — пищевой и, видимо, ряд
других, хотя антрополог Э. Монтегю, например, счита-
ет, что из немногих оставшихся у человека инстинктов
можно с уверенностью назвать лишь автоматическую
реакцию на внезапный шум и неожиданное исчезнове-
ние опоры. Видимо, это преувеличение. Известно и то,
что не только врожденными, инстинктивными являют-
ся и программы жизнедеятельности высших живот-
ных. Они, эти программы, модифицируются в зависи-
мости от условий среды. Они не только наследуются,
но в той или иной мере передаются путем обучения,
15
игры, подражания взрослым особям. Да, подража-
ние — тоже инстинкт, как раз у человека сильно ги-
пертрофированный, не угасающий дольше, чем у жи-
вотных. У животных он кратковременен; пока он до-
минирует, животное (детеныш) пластично. Однако при
всей пластичности — «сколько волка не корми, он в
лес смотрит». Период обучения служит тому, чтобы
включать природные механизмы, согласовать воспри-
нятую программу жизнедеятельности с врожденной.
Но и без всякого обучения (любая собака и кошка
тому свидетели) животное способно отличать съедоб-
ное от несъедобного, находить лекарственные расте-
ния и т.д. Склонен поверить, что в Качестве рудимента
у некоторых человеческих особей могут обнаружи-
ваться «звериные», дочеловеческие инстинкты («знаха-
ри», «колдуны»), но в «норме» их нет, есть лишь
склонности, предрасположенности — «таланты»; про-
грамму жизнедеятельности человек не наследует, а
получает исключительно путем социализации, обуче-
ния. Не пройдя курса социализации, ребенок не толь-
ко не становится «нормальным человеком», но и био-
логически нежизнеспособен: «мауглй» погибают, даже
если их кормить и поить. Но это более сложная тема,
она станет ясней в дальнейшем, а пока нам достаточно
констатации: человек наследует биологические по-
требности, но не наследует информации о том, как их
удовлетворить, — инстинктов способа деятельности,
образа жизни. Эта самоочевидная истина и дает нам
ключ к тайне происхождения человека.
Приматы — не венец эволюции. Прачеловек — это
очень пластичное, слабо специализированное, т.е. как
и другие приматы относительно низко стоящее на ле-
сенке биологической эволюции, существо, в отличие
от других обезьян утратившее достаточно надежную
коммуникацию с природной средой и себе подобны-
ми: инстинктивную видовую программу жизнедеятель-
ности.
Мы не знаем, почему это произошло, но регресс —
угасание, ослабление или утрата некоторых инстинктов
(в отличие от чуда творения высшего существа) — по
крайней мере не чудо. Инстинкты могли угнетаться, ес-
ли не обеспечивали приспособляемость, оказывались
недостаточными или неадекватными при вынужденной
16
смене экологической ниши, блокироваться более по-
лезным доминирующим инстинктом, проявляющимся
раньше большинства других, — подражательным, «де-
тским». Для построения чисто теоретической, логиче-
ской модели антропогенеза важна лишь констатация
факта. Ведь каким бы ни был механизм утраты тех или
иных инстинктов, факт их утраты являет нам вся исто-
рия человека.
Частичная утрата (ослабленность, недостаточность,
поврежденность) коммуникации со средой обитания
(дефект плана деятельности) и себе подобными (де-
фект плана отношений) и есть первоначальное отчуж-
дение, исключавшее прачеловека из природной тоталь-
ности.
Данная коллизия глубоко трагична. Как трагедия она и
осмыслена в мифе об изгнании перволюдей из рая, при-
чем в мифе метафорически воплощено представление об
утрате как плана деятельности («съедение запретного
плода»), так и плана отношений в сообществе («перво-
родный грех»). «Изгнанный» из природной тотальности,
ставший «вольноотпущенником природы», как назвал че-
ловека Гердер, прачеловек оказывается существом сво-
бодным, т.е. способным игнорировать «мерки вида», пре-
ступать непреложные для «полноценных» животных та-
бу, запреты, но лишь негативно-свободным: не имеющим
позитивной программы существования.
Подобное ущербное существо («больное живо-
тное», — сказал о человеке Ф.Ницше) было обречено
либо погибнуть, либо... оно должно было возместить
свою коммуникационную дефективность, неполноцен-
ность за счет подражания каким-то другим, «нормаль-
ным», инстинктивно «знающим, как надо жить», живо-
тным, за счет симбиоза с ними, заимствования их
«знаний», «планов» и «технологий», т.е. занимаясь не
инстинктивной, но именно «животнообразной», осуще-
ствляемой по образу и подобию «полноценных» живо-
тных деятельностью. (Догадку о том, что пластичность,
способность к подражанию, лицедейству, игре в дру-
гого имела в истории человека какое-то исключитель-
но большое значение, высказывал еще Аристотель:
«Подражание присуще людям с детства, и они тем
отличаются от прочих животных, что наиболее способ-
2-1 740
17
ны к подражанию». См: «Об искусстве поэзии». М.,
1957, с. 48.)
Для наглядности — условная иллюстрация. Паук из-
готавливает совершенное орудие лова. Человек может
изготовить первую подобную, хотя и менее совершен-
ную поначалу снасть, лишь подражая, взяв паука за об-
разец, за модель. Птицы неплохо ориентируются даже
над океаном; деревья, мхи — и те «различают» стороны
света. Человек лишен подобного знания и вынужден
пользоваться этими природными «компасами». Стада
животных, колонии насекомых представляют собой
идеально отлаженные иерархические организации.
Предчеловеческое стадо — этой мысли придерживают-
ся даже такие последовательные сторонники «трудо-
вой» гипотезы, как Ю.И.Семенов, — бесструктурно, ха-
осоподобно: план отношений прачеловек также вынуж-
ден заимствовать у животных 1.
Тем самым животные становятся для прачеловека
существами-посредниками, коммуникаторами, медиу-
мами, существами-идеями — «учителями», будущими
тотемами: образами, но существующими не идеально,
не в голове, а вовне, реально и объективно. (След
этого древнейшего способа прамышления, но уже, ра-
зумеется, превратившийся в поэтическую метафору,
можно найти еще у Гомера: его герои изображаются
не субъектами, а объектами мыслей, сообщаемых им
богами.)
Тотем — животное-«законодатель», «учитель», «хо-
зяин», метафорически осмысленное затем как «родона-
чальник», «предок». Но известные нам тотемы, конечно
же, не первичны, они результат множества превраще-
1 «Если не усматривать предвзято в доисторическом прошлом
обязательно войну нашего предка со всем животным миром, то
откроется широчайшее поле для реконструкции его необычайно
тесной и бескровной связи с этим миром. Это, а не версия об
охоте, важнейшая сторона процесса, который приведет его к по-
рогу очеловечения», — пишет Б.Ф.Поршнев в прекрасной книге
«О начале человеческой истории» (М., 1974, с. 357). Поршнев,
как мы вскоре увидим, удивительно точно поставил основную
проблему антропогенеза — проблему возникновения искусст-
венного из естественного, социального из биологического, но
столь же удивительно слепо прошел мимо рядом лежавших вы-
водов, переступил через них, оставшись — при всем своем дис-
сидентстве — в плену эволюционистского конформизма.
18
ний. Первым тотемом — «пастырем», «высшим сущест-
вом», дорелигиозным богом прачеловека, т.е. обезьяны
дефективной, ущербной, — была, скорее всего, нор-
мальная, полноценная обезьяна. В силу самых различ-
ных мыслимых обстоятельств симбиоз их мог разру-
шаться и прачеловеческая обезьянья стая, оставшаяся
без пастырей, могла переходить к жизни по какому-ли-
бо иному образу и подобию, например к симбиозу со
стадом копытных. Так же мыслимы ситуации, когда и
этот новый коммуникатор вдруг исчезал или превращал-
ся в соперника, вызывая враждебность, которую праче-
ловек мог реализовать путем предательства и измены:
отождествив себя с врагом своего тотема — хищником.
Вчерашний друг и учитель становился пищей. Поедание
его (доедание объедков за хищником) даровало сытость
и жизнь, но порождало дисгармонию в стаде (противо-
речие между планом отношений и планом деятельно-
сти), а сокращение численности промыслового вида
приводило к трагедии: голоду и вражде с более сильным
конкурентом — хищником. Это вынуждало прачелове-
ческое сообщество защищаться, защищая тем самым и
преданного тотема, невольно и объективно возвраща-
ясь к жизни по «истинному», первоначальному плану,
допуская убийство и поедание вторично обретенного
«предка» лишь как исключительный и коллективный
(протосакральный) акт. Акт вожделенный, но страш-
ный, сопряженный с угрозой кары: нападения конку-
рента, «учителя-преступника», каким и предстает в ран-
них мифах «культурный герой».
Понятно, что сегодня нам подчас очень трудно опо-
знать зверя-учителя-конкурента в дьяволе и т.п. репрес-
сивных архетипах культуры, равно как в христианском
обряде — таинстве евхаристии — поедание тотема, бо-
га-пищи. Но теоретически — лишь таким, условно про-
иллюстрированным нами «духовно-практическим», со-
вершенно естественным образом — «сама собой» —
могла создаваться человеческая культура.
Жизнь по плану животного-тотема очеловечивала
прачеловека, хотя внешне это очеловечивание и выгля-
дит чудовищным зверством. Например, в природе суще-
ствует запрет каннибализма: «ворон ворону глаз не вы-
клюнет», волк не охотится на волка. Но на человека —
охотится (хотя это у хищников — сколь ни странно, но
2*
19
аномалия, о которой до сих пор ведутся споры). И, под-
ражая зверю не-каннибалу, прачеловек становится кан-
нибалом: именно потому, что живет уже не по природ-
ной, внутренней, инстинктивной программе, а «по обра-
зу и подобию»1.
Еще раз подчеркну: я излагаю и иллюстрирую логи-
ческую, теоретически мыслимую схему антропосоцио-
генеза, вовсе не претендуя на реконструкцию реально
происходивших процессов; они были неизмеримо слож-
ней. Но принципиальная схема, думаю, не могла быть
иной. Видимо, не случайно, что к сходной постановке
проблемы явно или неявно приходили все авторы, ста-
вившие ее философски грамотно. То есть понимавшие:
1 На роль первоначального отчуждения, «родовой травмы», по
образному выражению А.Гелена, и перехода к опосредованному
типу коммуникаций (Э.Кассирер: «Символ — ключ к природе
человека») в процессе антропогенеза прямо или косвенно указы-
вали многие ученые, в том числе и советские. «Человек обречен
на то, — пишет Ю.Н.Давыдов, — чтобы все время восстанавли-
вать нарушенную связь с универсумом...» Восстановление этого
нарушения есть «замена инстинкта принципом культуры, т.е.
ориентацией на культурно7значимые предметы» (в кн.: Неомар-
ксизм и проблемы социологии культуры. М., 1978, с. 338). Па-
радокс, но большинству воспитанных на «истмате» ученых кон-
цепция «первоначального отчуждения» все еще представляется
какой-то библейской, что ли; и это ведет даже таких продвинутых,
но не ушедших в полный отрыв от догмы исследователей, как
Поршнев, в логическую ловушку. «Некоторые зарубежные авто-
ры, — пишет Поршнев, — настойчиво развивают идею так назы-
ваемой ретардации — врожденного недоразвития у человека си-
стемы наследственных инстинктов как его отличительную черту,
объясняющую его отщепление от мира животных. Якобы отсутст-
вие у человека точных инстинктивных реакций на определенные
ситуации, присущее его природе, как раз и позволило ему выйти
из-под жесткой биологической детерминированности... Человек
якобы сначала обрел свободу от предопределенных реакций, а
затем уже заменил их реакциями словесно и социально детерми-
нированными» (цит.соч., с. 170). Не станем обращать внимание
на невольную, видимо, передержку, оглупляющую оппонентов:
речь идет не о человеке, а о прачеловеке, которого эта самая
ретардация принуждала к очеловечению. Важно, что считает сам
Поршнев. А он считает, что инстинкты уничтожались «в процес-
се очеловечения», но не трудом, а речью, которая тормозила, ан-
нигилировала веления наследственных инстинктов. Это правда:
тормозила, блокировала. Но остается неясным: что заставляло
пращуров трудиться ли, создавать ли речь, что инициировало
процесс очеловечения, какая корысть или ужас их к тому побуж-
дали? А без ответа на этот простой вопрос, даже заменив «труд»
«речью», надо писать это слово с заглавной буквы и продолжать:
«...Слово было Бог».
20
биологическое ни при каком его усложнении не может
путем количественных накоплений перейти в социаль-
ное, как неживое, косное — перейти в живое. Необхо-
дим некий разрыв в цепи эволюции, момент прерыви-
стости, дискретности («прерывистой непрерывности»),
а его может обеспечить никак не прогресс, а лишь ин-
версия, «конструктивный регресс».
«Историзм, — пишет тот же Поршнев, — приводит
к тезису: на заре истории человек по своим психиче-
ским характеристикам был не только не сходен с совре-
менным человеком, но и представлял его противопо-
ложность... Последовательный историзм ведет к выво-
ду, что в начале нашей истории все в человеческой на-
туре было наоборот, чем сейчас (если отвлечься от того,
что и сейчас мы еще влачим немало наследства древно-
сти): ход истории представлял собой перевертывание
исходного состояния. А этому последнему предшество-
вала и к нему привела другая инверсия: «перевертыва-
ние» животной натуры в такую, с какой люди начали
свою историю. Следовательно, история вполне подпада-
ет под формулу Фейербаха «выворачивание вывернуто-
го» (цит.соч., с. 16—17).
От этой философски точной постановки вопроса
лишь шаг до мысли о том, что человек мог произойти
лишь от «больного животного», homo faber — от живо-
тного-паразита, свободное существо — от раба.
Б.Ф.Поршнев не делает этого логически необходимого
шага, но тем не менее пишет и про симбиоз пралюдей
с животными (видя в нем «взаимное одомашнивание»),
и про то, что троглодитиды (а они — одна из ближайших
предковых форм) оказались в чужой для приматов,
плотно заполненной в те времена экологической нише
хищников. Они не могли здесь быть конкурентоспособ-
ными, но могли жить паразитами, пожирающими объед-
ки — например, костный мозг, который они добывали,
разбивая кости камнями. Нам важно подчеркнуть, что
данный паразитизм с необходимостью должен быть
связан с информационным паразитизмом, рабской зави-
симостью от кормильца, хозяина, вольного разрешать,
запрещать, карать, и обусловлен доминированием под-
ражательного инстинкта, угнетающего или блокирую-
щего другие.
Жизнь по чужому плану порождала множество за-
21
претов, ограничений, совершенно бессмысленных для
человека как природного существа, не имеющих ника-
ких биологических оснований. Таковы, например, поло-
вые табу, синхронизировавшие, как можно предполо-
жить, брачные отношения в сообществе с течками и
брачными играми у тотема. В остальные периоды особи
своего тотема были табу, знаком которого и служила
набедренная повязка — «фиговый лист», перелицован-
ный через эпоху в одежду: в противном случае возни-
кала гибельная для сообщества дисгармония между пла-
нами отношений и деятельности. Косвенным, культур-
но-археологическим доказательством именно такого —
не «сознательного», а подражательно-рабского проис-
хождения сексуальных запретов может служить отме-
на промискуитетных (запрещающих беспорядочные по-
ловые сношения, «свальный грех») табу в связи с риту-
альным убийством священного жертвенного животно-
го — древний прототип карнавала. Но табу не распро-
странялось на членов других тотемов; при встрече —
условно — племен «медведя» и «волка» партнеры ока-
зывались в культурном вакууме, в маргинальном про-
странстве, не находили «общего языка» и поэтому вели
себя не как «медведь» и «волк», а как нормальные
обезьяны. Этот обход запрета и породил, видимо, экзо-
гамию. Реликты данной древней стадии антропосоцио-
генеза — обычай похищения невесты и страшная связь
преступлений, кровавых побоищ, особенно межэтниче-
ских, с сексуальным насилием.
(Вспомним еще раз утверждение Энгельса, будто ин-
цест был запрещен, когда люди открыли опасность кро-
восмешения и убедились, что экзогамные браки дают
более качественное потомство. Насчет потомства мы
уже говорили; даже некоторые дожившие до нового
времени архаичные охотничьи племена не усматривают
непосредственной связи между соитием и деторожде-
нием; миф о нисхождении духа и непорочном зача-
тии — рудимент очень древних пралогических пред-
ставлений. Но важнее другое. Едва ли наши темные пра-
щуры могли открыть опасность кровосмешения, будь
они даже не менее тонкими аналитиками, чем сам Эн-
гельс, поскольку такой опасности просто-напросто не
было. Опасность вырождения — всего вероятней —
следствие, а не причина инцестных табу. Она появилась
22
из-за того, что в результате инцестных табу человек со-
хранял и накапливал рецессивные признаки, становясь
биологически неустойчивым существом, — подобно то-
му как биологически неустойчивы, т.е. в отличие от сво-
их диких сородичей подвержены опасности вырожде-
ния, сельскохозяйственные культуры. Не люди созда-
вали запреты, а запреты создавали людей.)
Симбиоз с животным-тотемом спасителен, но в то
же время и тягостен для прачеловека, являющего собой
пусть ущербное, но все же высокоорганизованное жи-
вотное. Его инстинкты ослаблены, недостаточны, но все
же они, пусть «темные» и «слепые», определенно есть
(в противном случае прачеловек утратил бы волю к
жизни, уснул, угас). Жизнь по плану тотема, оказываю-
щемуся для прачеловека первым условным, искусствен-
ным — протосоциальным — планом, вела к жесточай-
шему подавлению собственных животных инстинктов
прачеловека, порождала невротическую коллизию, со-
здавала напряженность структур психики, формирова-
ла тормозные устройства, заставлявшие замещать, ими-
тировать подавленное действие условными дубликата-
ми: криком, жестом, «вымещением зла», т.е. перенесе-
нием активности на нейтральный предмет (видимо, эти
следствия табу и давали строительный материал для ре-
чи) — творила антиномичную сущность человека разум-
ного.
Но самое поразительное, что не только «сущность».
Дело в том, что излагаемая гипотеза антропогенеза
хорошо согласуется с гипотезой академика Д.К. Беляе-
ва, проливающей, как мне кажется, свет на загадку не-
вероятно быстрого формирования генотипа кроманьон-
ского человека — Homo sapiens. Срок, отделяющий
кроманьонца от неандертальца, размышляет ученый, ни-
чтожно мал, чтобы случайные спорадические мутации и
механизм отбора могли быть объяснением этого «чуда
творения». Совершить подобное чудо, по мнению ака-
демика, может лишь действие механизма гормональ-
ной, нейроэндокринной регуляции функциональной ак-
тивности генов. Фактором, включающим этот механизм,
является психоэмоциональный стресс.
«Исследования на животных, — говорил Д.К. Беляев
на III Всесоюзном совещании по философским пробле-
мам естествознания в 1981 году, — показывают, что...
23
при психоэмоциональном стрессе резко возрастает до-
ля наследственного разнообразия. Стресс как бы обна-
жает скрытые пласты наследственной изменчивости...
Стресс, психоэмоциональное напряжение, тесно свя-
занное с работой нейроэндокринных систем, вот что
ускоряло эволюцию гоменид и влияло на генетические
процессы, которые обеспечили наследственное разно-
образие».
Исследования на животных, о которых говорит
Д.К. Беляев, — это опыты по одомашниванию. Но одо-
машнивание — суть смена программы поведения, пере-
ход к жизни по заданной извне, человеком, не согласо-
ванной с некоторыми из инстинктов программе — нечто
парадоксально подобное происшедшему с ущербными
гоменидами, начавшими жить в симбиозе с животным-
тотемом, ставшими рабами, информационными парази-
тами «умеющих жить» животных и поэтому обреченны-
ми на психоэмоциональное перенапряжение, длившееся
миллионы лет. Правда, Д.К. Беляев считает, что смена
программ жизнедеятельности, вызывавшая стресс, мог-
ла быть обусловлена геологическими факторами — из-
менениями природных условий, к которым вынужден
был адаптироваться прачеловек. Но такое предположе-
ние мне представляется уязвимым. Изменения природ-
ной среды могли быть важным, но не решающим факто-
ром в процессе антропогенеза; сами по себе, т.е. в отры-
ве от фактора первоначального отчуждения — коммуни-
кационной неполноценности какой-то из ветвей гоме-
нид, — геологические факторы ничего не в состоянии
объяснить. Ведь приспособительные программы моди-
фицировали и другие животные, а к жизни по образу пе-
решло лишь одно. Поэтому гипотеза Д.К. Беляева содер-
жательна только при условии, если допустить, что основ-
ная причина стресса и ценз отбора порождаемых им ге-
нетических аномалий — едины: необходимость сущест-
вования по чужому образу и подобию.
Разрешением, снятием этой коллизии и явилось ста-
новление биологического типа кроманьонского челове-
ка — животного с аномально долгим, гибельным для
других природных существ периодом детства и рядом
других нецелесообразных для животного признаков, но
генетически приспособленного к существованию по ис-
кусственной, социально наследуемой программе.
24
Отступление в форме выдержек
из переписки с читателями
«Уважаемый тов. Вильчек! Прочитав Вашу статью в
журнале «Нева», я решила предложить Вашему внима-
нию иной взгляд на проблему антропогенеза.
Роль нейроэндокринной системы в антропогенезе
впервые показал не Д.К. Беляев, a A.Keith. Еще в
1908 г. он обратил внимание на поразительное сходст-
во людей, страдающих акромегалией, с нашими неан-
дертальскими предками. Им была замечена наследст-
венная передача данного заболевания, следовательно,
его генетическая обусловленность. Keith пришел к вы-
воду, что древние люди жили изолированными община-
ми, в которых достаточно устойчиво закреплялись слу-
чайные изменения и которые, в случае удачности этих
изменений, росли и расселялись.
Для начала объясню, что такое акромегалия (извини-
те, не знаю, кто Вы по образованию. Если медик или
биолог, прошу прощения). Итак, акромегалия — гормо-
нальное заболевание, связанное с развитием опухоли
эозинофильных клеток передней доли гипофиза, проду-
цирующих соматотропный гормон — гормон роста.
Внешний вид таких больных весьма характерен: голова
большая, надбровные дуги выдаются, нижняя челюсть
выдвинута вперед, губы заметно утолщены, нижняя гу-
ба отвисает, нос увеличивается в объеме, делается мя-
систым, черты лица укрупняются, кости черепа утолща-
ются. Затылочные и теменные бугры резко выдаются,
грудная клетка увеличивается в объеме. Отмечается ки-
фоз позвоночника (сгорбленность). Кисть делается
больше, пальцы удлиняются и утолщаются, теряют спо-
собность к тонким операциям. Увеличиваются и стопы.
Голосовые связки утолщаются, голос становится гру-
бым, дикция заметно ухудшается. Кожа утолщается, со-
бирается в складки на затылке. Волосы делаются жес-
ткими, похожими на шерсть, растут по всему телу (ги-
пертрихоз). Мышечная сила на первой стадии резко
увеличивается.
Не правда ли, это напоминает картинку в учебнике
с подписью «реконструкция такого-то». Глядя на рент-
25
геновские снимки черепов таких больных, испытыва-
ешь почти мистическое чувство. Мне кажется, нельзя
не признать, что подобные изменения не могут лишь
случайно совпадать с прошедшим этапом эволюции,
это, несомненно, «возврат» к предкам. Но самое инте-
ресное заключается в том, что все эти изменения зави-
сят от гиперфункции одного типа клеток.
Здесь необходимо вернуться к гипотезе академика
Беляева. С его выступлением на III Всесоюзном совеща-
нии по философским проблемам естествознания я не
знакома, но читала его статью за тот же 1981 год. На-
сколько я поняла, его позиция заключается в следую-
щем: эволюция человека проходила очень быстро, во
все возрастающем темпе, с уникальной однонаправлен-
ностью в сторону увеличения роли центральной нерв-
ной системы, головного мозга. При этом изменениям
подвергся весь организм в целом, что требовало огром-
ного количества мутаций, невероятного при обычной их
частоте. Д.К. Беляев задается вопросом: что могло уча-
стить мутации? И решает, что это: во-первых, дестаби-
лизирующая роль гормонов, значение которых в орга-
низме растет по мере усиления влияния увеличивающе-
гося мозга; во-вторых, влияние неблагоприятных изме-
нений окружающей среды («Вопросы философии»,
1981, № 8, с. 69—77).
Вы совершенно правильно заметили сомнительность
второго утверждения — почему геологические факторы
действовали только на прачеловека, но не ускоряли
эволюцию животных? Однако и первый механизм ка-
жется несостоятельным — нет никаких доказательств
большей подверженности стрессам прачеловека по
сравнению с животными. К тому же надо уточнить, что
с развитием коры больших полушарий регулирующая
роль гормональной системы не увеличивается, а падает.
Кроме того, остается неясным, почему же эволюция
столь однонаправленна.
Принятие гормональной теории ставит все на свои
места. Нет нужды искать причины огромного числа
мутаций, если мы признаем, что множество признаков
зависит от одного фактора, признаем их «сцеплен-
ность». Тогда нам станет понятно, отчего наряду с
несомненно полезными признаками у человека за-
креплялись и прямо вредные — почему он терял шер-
26
стяной покров, почему становился грацильным и сла-
бел физически. Ни Вы, ни Беляев не отвечаете на
столь существенный вопрос.
Представляется, что схематично антропогенез мож-
но представить как изменение по одному признаку —
постепенное и неуклонное снижение роли гипаталямо-
гипофизарной системы и соответственно усиление роли
центральной нервной системы. Эволюция шла путем на-
ращивания интеллекта. Но с этим оказались сопряжены
следующие основные признаки: снижение мускульной
силы, появление способной к тонким операциям гибкой
кисти, утрата защитного волосяного покрова, измене-
ние голосового аппарата, сделавшее возможной члено-
раздельную речь.
К занятию трудом это существо толкает не утрата
инстинктов, неизвестно от чего произошедшая, а необ-
ходимость выжить. Для этого у него есть неплохой мыс-
лительный аппарат и недурной инструмент — гибкая ру-
ка, развивающиеся сопряженно. Ну а прожить без тру-
да, чисто животно это существо не может — силенок
маловато, сомнут. Ни защититься голыми руками, ни до-
гнать быстрого зверя, ни горло перегрызть слабенькими
зубами... Нужны палка, камень, копье, бумеранг, топор
и т.д. Но как вообще это хилое существо появилось на
белом свете? На определенном этапе возникает дилем-
ма — что лучше: большая сила или больший интеллект?
Одновременно увеличивать и то и другое невозможно
из-за сцепленности признаков. И вот некая ветвь при-
матов делится на две: сильную, но «глупую», и слабую,
но «умную». Однако увеличение силы оказывается ту-
пиковым путем — резервы ограниченны, бесконечное
наращивание мускулатуры невозможно, а сильнее мед-
ведя и быстрее оленя примат никогда не будет. При-
звать же на помощь орудия он не может — интеллектом
пожертвовано. Второй путь оказался гораздо перспек-
тивнее. Наши предки смогли скомпенсировать свою
слабость своим мышлением. Результат известен — за-
воевание планеты.
Предположение о делении на ветви отнюдь не умо-
зрительно. Ведь известно, что антропогенез не был пря-
мой дорогой, на пути не раз случались отклонения в
сторону. Например, современниками австралопитеков
были «окололюди» с характерными названиями: пара-
27
нтроп крупнозубый, парантроп массивный, гигантопи-
тек. Развитие у них силы в ущерб уму увело их в тупик...
Вы вычленяете прачеловека из природы, считая, что
с самого начала он оказался ей противопоставлен. Если
традиционно представление, что человек выше живо-
тных, то Вы утверждаете, что он ниже животных. Вы
говорите о его «паразитарности». Однако паразиты от-
личаются узкой специализацией и рабской зависимо-
стью от вида-хозяина. Путь «паразитации» — это путь
регресса. Но сколь бы несовершенен не был человек,
он все-таки не примитивнее любой обезьяны. Его раз-
витие шло по пути возрастания независимости от при-
роды, а не по пути поиска утраченных связей.
Истина, видимо, заключается в том, что прачеловек
не выше и не ниже животных, он мало чем отличается
от ближайших родичей. Изменения накапливаются по-
степенно, и нет четкой эволюционной грани: вот это
были еще животные, а это — уже люди. Вы вслед за
Марксом обнаруживаете пропасть между человеком и
пчелой. Но нет пропасти между прачеловеком и обезь-
яной. Обезьяна вполне способна оценить и обобщить
случайный опыт (известное наблюдение — обезьяна
случайно уронила плод в реку, а затем стала мыть фрук-
ты перед едой и научила этому все стадо), она, несом-
ненно, обладает способностью к экстраполяции, пред-
ставляет последствия^ собственных действий. Наблюде-
ния за обезьянами, обученными языку глухонемых, да-
ют поразительные данные — шимпанзе сами конструи-
руют слова для обозначения безымянных предметов,
умеют употреблять слова в переносном значении.
Обезьянам не хватает морфологической базы для
развития заложенных в них возможностей — у праче-
ловека она появилась. Человек не изгой, не отщепенец,
не ошибка природы. Просто это существо, обладающее
наиболее мощным оружием — интеллектом.
М. В. Белкина».
«Уважаемая Мария Викторовна! Я не биолог. Про-
блема происхождения человека для меня — это пробле-
ма происхождения искусственного из естественного:
культурологическая, а не биологическая проблема. По-
28
этому я обхожу стороной даже такие существенные
вопросы, как то, один ли у всех у нас предок, или было
несколько предковых форм, давших разные расы, и т.д.,
и т.п.; поэтому, разрабатывая свою концепцию, понача-
лу я вообще обходился без апелляции к биологии.
Скажу резче, определенней: антропогенез вообще
не может быть объяснен биологией, поскольку принци-
пиальное отличие людей от животных заключается не в
строении тела, а в способе бытия — в обществе и куль-
туре. То есть про антропогенез можно говорить лишь
условно — понимая, что это лишь часть, лишь аспект
единой проблемы антропосоциогенеза, культурогенеза.
Морфологически отличие человека от животного-пра-
щура обеспечено, в сущности, единственным бугорком
на черепе, под которым скрывается участок коры, отве-
чающий за функционирование второй сигнальной сис-
темы, — центр речи. Трудно представить, что сначала
возник этот бугорок, а затем появилась речь; вторая
сигнальная система и обеспечивающие ее функциони-
рование изменения в морфологии мозга должны были
возникать сопряженно.
К концепции Д.К. Беляева я обратился, поскольку
она показывает принципиальную возможность такой
сопряженности, т.е. возможность, мыслимость меха-
низма, превращающего некий кризис и смену способа
бытия в мутагенный фактор. То, что Беляев не первый
указал на роль нейроэндокринной системы в антропо-
генезе, в данном контексте не столь уж и важно. Мож-
но заметить, что и не Keith: на сходство микроцефалов
с троглодитидами обратил внимание доктор Фохт в ше-
стидесятых годах XIX столетия. Но «стрессово-гормо-
нальная» концепция Д.К. Беляева имеет огромную фи-
лософскую ценность, поскольку она позволяет объяс-
нить происхождение биологического и социального в
рамках единой теории, на основе единого принципа ин-
версии, «выворачивания вывернутого», «конструктивно-
го регресса», т.е. частичного, относительного регресса,
создающего возможность для перехода в иное, понача-
лу вроде бы более низкое, примитивное, но потенциаль-
но и типологически более высокое состояние. Так, на-
пример, допущение некой ущербности гоминид — ска-
жем, отсутствие у них собственной экологической ни-
ши, обусловливающее стрессированность, — и создает
29
при «выворачивании» прогрессивное состояние: прису-
щую человеку способность менять эти ниши, существо-
вать в любой.
Ценность концепции Д.К. Беляева в том, что она
позволяет сразу же, на самом фундаментальном уров-
не, заложить в теорию исторического процесса идеи,
принципы, без которых, как я пытаюсь показать в
работе, дальнейшие социологические, культурологиче-
ские, исторические построения с неизбежностью ока-
жутся зыбкими, уродливыми, аморфными, допускаю-
щими любые идеологические подлоги — вплоть до
«историко-материалистических» разъяснений, что мы
с Вами жили в наиболее прогрессивном обществе, а
американцы, японцы и прочие шведы — в отсталом.
Марксу принадлежит методологически бесценная фра-
за: «Анатомия человека — ключ к анатомии обезья-
ны». Так вот: я не биолог, но у меня есть ключ к
«анатомии» начала истории — «анатомия» всех вы-
сших фаз истории (включая патолого-анатомический
анализ «развитого социализма»).
Однако посмотрим: опровергают ли Ваши и сходные
с Вашими доводы других читателей-оппонентов концеп-
цию Д.К. Беляева — или, напротив, лишь уточняют и
обогащают ее. Нет, я не стану вторгаться в чужую мне
область знания, строить дилетантские домыслы, а всего
только попытаюсь логически грамотно рассуждать.
Ваш рассказ про акромегалию — да, это очень убе-
дительное свидетельство в пользу гормональной тео-
рии; но именно гормональной является и концепция
Д.К. Беляева. Замечание о сцепленности признаков
(этой, я знаю, муке селекционеров, которым трудно со-
вместить, скажем, высокую продуктивность с устойчи-
востью к болезням), т.е. мысль о том, что невероятно
большого числа мутаций в антропогенезе не требова-
лось, поскольку за весь набор изменений отвечает ги-
перфункция одного типа клеток, корректирует гипотезу
Д.К. Беляева, придает ей большую достоверность (и,
кстати, хорошо согласуется с изложенными ниже в
моей работе представлениями о «сцепленности призна-
ков» в генотипе социального организма, общества).
Но дальше мы вступаем в область противоречий —
только не между нами и не между Белкиной и Беляе-
вым, а между эндокринологом М.В. Белкиной и фило-
30
софом М.В. Белкиной. Пожалуйста, проследите за моей
мыслью внимательно.
Итак, согласно утверждению Белкиной, за «регрес-
сивное» превращение (человека в подобие пращура, в
квазипращура) отвечает сомотропный гормон, болезнь.
Это и является безусловно впечатляющим доказательст-
вом «гормональной» концепции. Вы с ней согласны. Я то-
же. Но тогда, сохраняя верность этой концепции, мы
должны, обязаны, вынуждены сказать, что и обратное,
т.е. «прогрессивное», превращение (каких-то троглоди-
тид в человека) тоже обусловлено действием гормональ-
ного механизма, т.е. представляет собой сходный про-
цесс, но с противоположным вектором: то ли болезнь, то
ли выздоровление (определение зависит здесь лишь от
того, что полагать нормой). Однако Вы, рисуя это обрат-
ное превращение, почему-то вдруг забываете про Вами
же показанный механизм: болезнь, аномальное дейст-
вие нейроэндокринной системы, — оставляя лишь указа-
ние на сцепленность признаков, относящееся вообще к
генетике, а вовсе не к гормональной гипотезе антропоге-
неза, и возвращаетесь к ничего не объясняющей «эволю-
ции». Конечно, это Ваше святое право — считать, что че-
ловек возник потому, что такова «се ля ви», т.е. воля При-
роды, вынужденной считаться лишь со сцепленностью
признаков, с невозможностью сочетать ум и силу — да и
несправедливо было бы. Но зачем тогда весь рассказ про
акромегалию, все заверения в верности именно «гормо-
нальной» теории — непонятно.
Между тем из Ваших же замечаний, в том числе и воз-
ражений, касающихся «преувеличенных» представле-
ний о роли стресс-фактора и гормональной регуляции у
человека, мне кажется, логически вытекает куда более
содержательная гипотеза. Если сохранять верность «гор-
мональной» теории, но пытаться согласовать ее с фактом
снижения роли стресса и гормональной регуляции по ме-
ре развития коры больших полушарий, то логично пред-
положить, что активность (или гиперактивность) нейро-
эндокринной системы играла-таки — и Вы это подтверж-
даете — «огромную роль в антропогенезе», однако ее де-
стабилизирующее воздействие снижалось, блокирова-
лось с «достижением цели»: формированием компенси-
рующей стрессы второй сигнальной системы и ее мор-
фологической базы. (Демонстрационной моделью тут
31
может служить процесс спиртового брожения: дрожжи,
вызвавшие его, отмирают, создав среду с достаточно вы-
сокой концентрацией спирта.)
Думаю, что изложенная гипотеза позволяет лучше
истолковать и некоторые другие факты. Скорее всего,
только больная ветвь эволюционного древа могла дать
за сравнительно короткое время столь большое число
мутантных форм — вымерших, ископаемых гоминид.
«Сильные, но глупые» выбраковывались, поскольку не
могли конкурировать ни с оленями, ни с медведями?
Возможно, но лишь при условии, что они должны бы-
ли конкурировать, что у них не было собственной
экологической ниши: не вымерли же другие прима-
ты — или что дело вообще в биологической неста-
бильности гоминид.
Однако самым нежизнеспособным в семействе при-
матов, безусловно, был человек разумный. Повторяю:
слабосильность, безволосость, грацильность, долгое
младенчество, детство — просто непомерная плата за то
сомнительное «могущество», которое давали палка или
камень (а топор или тем более бумеранг — это уже,
простите, по времени ближе к автомату Калашникова).
Условия естественного отбора — саблезубые тигры и
прочие контролеры госприемки природы — должны бы-
ли неумолимо отбраковать этого «лягушонка». Выжить
он мог лишь в условиях отбора противоественного.
Это условие — симбиоз с тотемом, своего рода возвра-
щение к паразитарному, рабскому типу существования
на уровне высших животных.
Существо, удовлетворившее требованиям противо-
естественного отбора, — это и логически, и фактически
тупик эволюции. Далее существовать оно может — по-
добно больному с кардиостимулятором — лишь в про-
тивоестественных же условиях, превращенных в искус-
ственные: культуру...»
«Душа не то поет, что море,
и ропщет мыслящий тростник»
В завершение темы «первоначального отчужде-
ния» — несколько «импрессионистских» набросков.
Животное существует в мире «свободной необходимо-
32
сти», ибо живет по инстинктивной, врожденной или ча-
стично передаваемой путем обучения, но хорошо согла-
сованной с инстинктом программе; оно является «сво-
бодным рабом» — рабом природы в себе. Человек —
это странное существо, отпущенное природой на волю,
но без достаточных для существования средств, «пре-
ступившее» порядок природы, оказывается каторжным,
подневольным рабом, попадает в рабскую зависимость
от природы внешней ему, чужой. «Свободная необхо-
димость» природы раскалывается на свободу и необхо-
димость, свобода оказывается оборотною стороною
рабства, возникает фундаментальная антиномия отчуж-
дения-освобождения, модифицированная затем в анти-
номиях падения-возвышения, утраты-обретения, пре-
ступления-подвига, греховности-святости и т.д., — анти-
номия, которая извечно решается человеком, но никог-
да не может быть решена, ибо преодоление этой дра-
матической антиномии было бы преодолением сущно-
сти человека.
Человек становится «первым» — самым могущест-
венным и умелым в мире, ибо он «последний» — самый
неприспособленный, самый не ведающий, как жить. Че-
ловек познает свободу, ибо он «изгнан», отчужден от
природы и вынужден нести бремя выбора и ответствен-
ности — осознанной, не-вольной необходимости. (Эта
сущностная коллизия человека гениально схвачена в
мифе о трагическом познании добра и зла, но схвачена
в «перевернутом» виде: познание, грех, бог и т.п., равно
как и труд, — не причина, а результат отчуждения, «из-
гнания» пралюдей из «рая» — тотального порядка при-
роды.)
Вопреки наивно-идиллическим представлениям о
свободных, как пташки божии, дикарях, свобода явля-
лась прачеловеку как чудовищное сверхрабство, от-
верженность, неполноценность, проклятье, если пы-
таться выразить это объективное состояние в наших
понятиях. Но прачеловек не может преодолеть отчуж-
дение, превратившись в полноценного зверя (рад бы в
рай, да грехи — дефекты инстинктивной коммуника-
ции — не пускают), он вынужден компенсировать
свою коммуникационную недостаточность подражани-
ем, заимствованием, репродуцированием умений, по-
вадок, органов полноценных животных. Однако заме-
33
3-1740
тим, что к деятельности по неинстинктивной програм-
ме, по чужому образу и подобию, т.е. к труду, праче-
ловека побуждают потребности, присущие всем живо-
тным: стремление утолить голод, защитить себя от
опасности и т.д. Труд — лишь способ удовлетворить
потребности; никакой потребности в нем самом нет
даже у человека разумного — приходится воспиты-
вать, понуждать, вразумлять: труд — это необходи-
мость («проклятье»), а не потребность. Но вот сам
«поиск образа», восстановление поврежденной комму-
никации со средой, успокоение травмированного инс-
тинкта единства с природой — потребность, первая
человеческая потребность, возникающая у ущербного
существа. У животных с неповрежденным инстинктом
такой потребности просто не может быть, как нет
потребности в пище у сытого.
Через миллионы лет эта первая человеческая потреб-
ность породит специфическую форму ее удовлетворе-
ния — творчество. Творчество предстанет особым видом
труда, профессионализируется, т.е. отождествится с де-
ятельностью, совершаемой за определенную мзду, сум-
му благ, необходимую автору, чтобы удовлетворить
прежде всего свои животные, а затем и некоторые чело-
веческие потребности. Но в критических ситуациях
всегда будет выявляться различие между творчеством и
трудом, выявляться грубо и зримо. Человек никогда не
борется за право трудиться — даже если и выступает под
лозунгами борьбы за право на труд. На самом деле он бо-
рется за право иметь средства к существованию и за
свой социальный статут. Но за право на творчество, за
созданные ими идеи, образы люди шли на костер. Любые
поделки и суррогаты создаются за деньги и лишь шедев-
ры — задаром. Если автору за них что-то платят — то и
вовсе по глупости, ибо просто не понимают, что великие
творения духа — научные, художественные, любые —
создаются и тогда, когда за них расплачиваются не с ав-
торами, а сами авторы: порою бедностью и лишениями,
порою свободой, порою жизнью. Потому что творчест-
во, будучи деятельностью, абсолютно необходимой для
существования общества, — это в то же время и само-
цельная, потребительская деятельность, замена утрачен-
ного инстинкта.
Подражая животному, заимствуя, имитируя, «похи-
34
щая» его планы и способы жизнедеятельности, ущерб-
ное существо как бы преодолевает свою ущербность,
свою отчужденность, восстанавливает поврежденную
связь с природой, удовлетворяет потребность единст-
ва с ней. Но «возвращаясь» подобным путем к естест-
венному животному состоянию, становящийся человек
в действительности все более и более удаляется от
него, создавая искусственную систему — «вторую
природу», культуру. Этот «уход-возвращение» (субъ-
ективно — возвращение, объективно — уход) — уход,
провоцируемый стремлением к возвращению, восста-
новлению единства с природой, — и есть один из
фундаментальных архетипов культуры: триадический
«архетип спирали». Видимо, он изначально присущ
всем культурам, но у народов, стабилизировавшихся
на низких уровнях исторического развития, живущих,
как и все люди, уже не в природе, не «в боге», но
ближе к «природе-богу», «у-бого», слился с символом
общечеловеческого тотема — Солнца, с идеей круга и
представлением о вечном круговращении.
В кризисные моменты развития результат отчужде-
ния — культура в целом или отдельные ее элементы —
предстает человеку как причина этого отчуждения —
«проклятье», вызывая невротическую реакцию разру-
шения. В таких ситуациях, стремясь вернуться к «нор-
мальному» состоянию, преодолеть отчуждение, человек
крушил систему искусственных регуляторов отношений
в сообществе и между сообществом и природой, свято-
татствовал, преступал самые страшные табу, испытывая
величайшее наслаждение, ибо возвращался к своей жи-
вотной естественности, обретал утраченный «рай» —
достигал на короткое время некой разновидности анти-
структурного состояния, которое этнограф В. Тэрнер
называет «коммунитас» *. Завершалось это неизбежно
трагически, ибо «коммунитас», хилиастический, «посю-
1 Впрочем, поэты постигли тайны нашей природы, нашего
подсознания гораздо раньше ученых. «И была роковая отрада в
попираньи заветных святынь», — писал А.Блок, говоривший и
то, что глубинный, иррациональный мотив революции — «воз-
вращение к природе». Так и в строчках Ф. Тютчева, вынесенных
мной по совету поэта А. Аронова в подзаголовок, виртуально со-
держится вся концепция ретардации, «первоначального отчуж-
дения».
35
з*
сторонний» рай — это состояние, не имеющее позитив-
ного воплощения, существующее только в форме раз-
рушения, преступления, выпадения из культуры, «гре-
ха». Иными словами, стремление к разрушению — про-
тивоположный творчеству путь преодоления отчужде-
ния, преступный путь возвращения в «рай», удовлетво-
рения первой человеческой потребности. Поэтому пре-
ступление, как и творчество, столь часто выглядит амо-
тивным, бескорыстным, самодовлеющим. В «начале», в
завязи они вообще едины.
Но и преступные влечения человека ассимилирова-
лись культурой, причем не только как источник иррацио-
нальной энергии революционных и прочих взрывов, но и
как очень древний культуротворческий фактор, что до-
казывают, например, обряды сакрального преступления,
ритуальные нарушения культурных запретов. Преступ-
ление, нарушение табу, ломка структур культуры даро-
вали человеку «неизъяснимое наслаждение», «рай».
Вместе с тем люди сознательно совершали грех, что на-
полняло их чувством ужаса, ощущением близкой бездны
(и создавало праэстетическую амбивалентность эмоции
ужаса-наслаждения). Но это был уже не безусловный
грех, а ритуал, особый культурный акт, консолидирую-
щий сообщество: конкретное содержание ритуала пре-
одолевалось сверхсодержанием — культурным значени-
ем целого, варварство служило культуре, биологиче-
ское — духовному, озверение — очеловечению. По мне-
нию некоторых исследователей, которое я полностью
разделяю, обряд сакрального преступления (его следы
сохранились и в евхаристии) — прототип трагического,
имеющего своей целью катарсис, а в превращенном ви-
де — и любого искусства; он снят в структуре художест-
венного образа, всегда являющего собой ту или иную мо-
дель и историческую конкретизацию архетипа сущности
человека.
Похищение огня.
Алтарь
Первобытную деятельность Маркс называет духов-
но-практической. Догадка логична; древнейшие камен-
ные орудия — это и орудия добычи, практической дея-
36
тельности, и в то же время фетиши, предметы-знаки,
образы, части первобытной праречи.
Первобытную экономику — в строгом соответст-
вии и с марксизмом, и с логикой, и с реальностью —
ученые именуют допроизводительной или присваиваю-
щей. Производит природа; древние сообщества отни-
мают, присваивают произведенное ею. Производят
(или, что точней, изготавливают) они только средства
добычи, орудия присвоения; при этом они дублируют,
имитируют клык, рог, бивень животного-программи-
ста, тотема и как его орудие, и как его образ деятель-
ности, «идею». Да, конечно, это очень упрощенное
представление о подражательной, «рабской», диктуе-
мой симбиозом деятельности. В реальности имитации
должно было предшествовать замещение: прачеловек
собирал (нередко — в несуразно больших количест-
вах) и отесывал камни не для того, чтобы изготовить
орудие, а для того, чтобы компенсировать, заместить
подавляемое желание, разорвать дистанцию между
стимулом и реакцией, — создавал не «синонимы», но
«антонимы» своего тотема, «соски-пустышки» челове-
ческого младенчества. Однако для простоты и ясности
логической схемы этой инверсией, бесконечно важ-
ной для понимания генезиса второй сигнальной систе-
мы, строившейся по принципу «это, но не это», «нель-
зя, но можно», нам придется, удовлетворившись ого-
ворками, пренебречь и мыслить происходящее как ди-
станцированную имитацию.
Поскольку отчужденным существам необходимо за-
креплять условия симбиоза, сохранять программу жиз-
недеятельности, они постоянно воспроизводят образ,
символизацию своего тотема, повторяют — репродуци-
руют и редуплицируют — сходные формы в различней-
ших материалах, удваивают их жестом, изображением,
звуком, невольно создавая элементы универсальной
моделирующей системы: духовной культуры и языка
(предметно-действенно-звуковой праречи, а впоследст-
вии, когда звуковые дубликаты предметов и действий
смогут отделиться от самих предметов и действий, став
«сигналом сигналов» — речи). Иными словами репроду-
цирование создает объективную предпосылку к тому,
чтобы один из дубликатов, заменителей природных мо-
делей, перестал быть орудием, а другой фетишем, об-
37
разом, знаком, — предпосылку разложения недиффе-
ренцированной духовно-практической деятельности на
духовную и практическую.
Но тут мы подходим к одной из центральных про-
блем культурогенеза. Дело в том, что создает орудия-
знаки, занимается духовно-практической деятельно-
стью, добычей, осуществляемой «по образу и подобию»
животного-программиста, т.е. в симбиозе с ним, не че-
ловек разумный, а — за миллионы лет до него — пра-
человек, так называемый человек умелый. Поэтому и
фактически и логически началом собственно человече-
ской истории следует считать не само по себе изготов-
ление и использование орудий и не сам по себе подра-
жательный, тотемообразный способ деятельности, а ка-
кое-то иное событие. Это событие — разрыв симбиоза
с животным-«пастырем», т.е. эмансипация, освобожде-
ние от первородного рабства, что в культурологическом
плане должно означать расщепление первобытной ду-
ховно-практической деятельности на духовную и прак-
тическую, о предпосылках которого мы только что го-
ворили.
Центральную роль в этом великом культурогенети-
ческом акте сыграло обретение прачеловеком фетиша,
коммуникатора, противоположного миру живой приро-
ды, — огня.
Животные инстинктивно боятся огня. Прачело-
век — животное с ослабленными инстинктами — спо-
собен держаться к огню ближе других существ. Не
исключено, что к сожительству с огнем, как это и
считают некоторые ученые, прачеловека принуждает
само отесывание камней: из искр спорадически возго-
рается пламя; кресало и трут порождает первобытная
«речевая практика». Огонь ужасает, но в то же время
и привлекает прачеловека, грозит ему гибелью — и
дарует тепло и защиту; отношения с огнем — естест-
венная модель антиномичной человеческой сущности.
Огонь — великий селекционер, отделяющий пралюдей
от других существ: круг не-животных очерчен светом
костра;
Костер, зажженный человеком умелым, — такая же
репродукция огня — природной стихии, как оббитый
камень или острая пластина-нуклеус — репродукция
резцов и когтей животных: утилитарный предмет и в то
38
же время образ, фетиш, символ коммуникации, места
сбора. Здесь, у огня, под его защитой, возможна потре-
бительская, праздная, свободная деятельность (напри-
мер, поедание убитых животных, особенно — похищен-
ных у хозяина-хищника, игра от сытости, воспроизводя-
щая схему действий, даровавших удачу, и т.п.). Вместе
с тем огонь вносит в бытие сообщества дисгармонию,
ибо ссорит прачеловека с его живыми тотемами, отчуж-
дает от мира практического, необходимого опыта. По-
хитив у природы огонь, сообщество вынуждено решать
остроконфликтную коллизию «двоебожия»: свести,
примирить огонь и живую природу.
Сообщество решает эту задачу, собирая около цен-
трального фетиша — огня — все другие фетиши, сим-
волы своих природных тотемов. Но не только симво-
лы: в той мере, в какой это удается, сообщество ста-
рается поселить у огня самих своих «пастырей», «про-
граммистов»-животных, воспроизвести в круге огня
дарующие сытость и жизнь растения, словом, смоде-
лировать все условия своего бытия, все табу, все
«нельзя» и «можно».
Так возникают первый алтарь и первая форма ду-
ховной культуры — прамифологическая. Это предель-
но натуралистическая культура, построенная по про-
стейшему принципу синекдохи (части вместо целого и
соединения частей, репрезентирующих целое — при-
родный универсум) — своего рода практика в практи-
ке: праздная, свободная, хотя по форме и натуральная
деятельность, служащая организующим центром, шко-
лой, моделью, матрицей непосредственно утилитарной
практики, но одновременно являющаяся ее антитезой.
Обретенный способ сохранения и рекомбинации
опыта, планов, образов жизнедеятельности ослабляет
связи сообщества с природной средой, но вместе с
тем консолидирует сообщество, увеличивает его шан-
сы на выживание. И происходит великий переворот.
Условно: игра от сытости оборачивается игрой для сы-
тости, праздная, свободная деятельность в круге огня
обращается в программную, высшую — протосакраль-
ную. Отныне образ жизни и деятельности сообществу
задает не природа, державшая сообщество в рабстве,
а природа, оказавшаяся в плену у самого сообщест-
ва, — сложившаяся в круге огня искусственная регу-
39
ляторная систему, первобытный «очаг культуры». Этот
переворот и есть начало истории человека разумного.
Первобытный алтарь — не молельня, где поклоня-
ются божествам, а место сбора и обитания, естествен-
ный и единственный способ сохранения опыта челове-
ческой жизнедеятельности. Прамифологическая куль-
тура — тотальная, недифференцированная жизнь-мис-
терия первобытного человека. Существа и растения,
которые человек принуждает сожительствовать с со-
бой у огня, — натуральные образы, репрезентирую-
щие внешний и враждебный сообществу мир, дорели-
гиозные боги-заложники, живые фетиши, которыми
манипулирует человек, создавая модели своего бытия
и — невольно — прототипы грядущего.
Например, пытаясь соединить два мира — огня и
живой природы, разрешить антиномию первобытного
двоебожия, человек предает своих животных и расти-
тельных тотемов (а затем и их дубликаты из влажной
глины) огню. Результатом же этого натурально-духов-
ного акта становится обретение жареной пищи и от-
крытие способа помирить огонь и воду — керамиче-
ский дубликат скальпа, черепа, позволяющий перейти
от сырого к вареному. Со временем подобная нату-
рально-духовная, протосакральная трапеза становится
рутинной, обычной, а предание культового, некогда
тотемного существа огню переосмысливается в обряд
жертвоприношения, приобретающий мистический
смысл.
Первые животные, вероятно, детеныши, которых че-
ловек похищает и принуждает жить у огня, воссоздавая
здесь условия их существования, — такие же фетиши,
как сам огонь, который человек также похищает, де-
ржит в плену и кормит. Это, повторим, живые, нату-
ральные образы, составляющие основу «текста» прами-
фологической духовной культуры: дорелигиозные бо-
ги — пища, поедание которой, однако, табуировано же-
сточайшим страхом утраты опыта, плана жизни, ассоци-
ированным со страхом утраты, угасания самого огня; эта
пища «принадлежит» огню, алтарю и может съедаться
только в особых, празднично-трагических случаях —
вместе с огнем. Однако со временем плененные «пас-
тыри» человека превращаются в «паству», а на очищен-
ной палом земле воспроизводятся фетиши-растения,
40
становящиеся, как и культовые животные, прообразами
культурных.
Вместе с алтарными животными и растениями со-
общество содержит и пленников, захваченных у дру-
гих тотемных племен. Их роль и участь, видимо, мало
чем отличается от роли и участи прочих божеств-за-
ложников. Но с усложнением «текста», содержания,
структуры прамифа функция их может меняться: на
пленников возлагают заботы об алтарном хозяйстве,
его физическом содержании, а в определенных усло-
виях, при очередных радикальных переворотах залож-
ники-жертвы оказываются прототипами и служителей
алтаря — жрецов, и рабов, и бога, представшего чело-
веку пламенем неопалимой купины, и жертвенного ан-
тропоморфного бога, распятого на кресте — символе
круга, солнца, огня.
Эволюция первобытной культуры с естественной
необходимостью ведет к ее усложнению, а в дальней-
шем — к относительному регрессу и кризису.
Сообщество — по уже знакомой нам схеме и логи-
ке — постоянно дублирует, репродуцирует, удваивает
как своего рода синонимами или эпитетами натураль-
ные фетиши условными: предметами, изображениями,
подражательными действиями (движениями, позами,
жестами и т.п.), наконец, дубликатами дубликатов —
речевыми структурами. Развитие условной, символиче-
ской, особенно речевой репродуцирующей системы
упрощает задачу сохранения опыта. Нужда в натураль-
ных, живых компонентах прамифа ослабевает, а со
становлением устной речи факультативной становится
и роль предметно-действенных, миметических средств
общения
Высвобожденные, праздные части прамифологиче-
ской культуры не исчезают, но изменяют функцию.
Так, более древние, чем устная речь, части первобыт-
ной праречи (ритмические и подражательные движе-
ния, звучания и т.д.) начинают служить для выражения
1 Поначалу, как полагают исследователи, устная речь своди-
лась к небольшому набору звуковых компонентов (их реликт —
междометия, а также команды, отдаваемые животным), смысл
которых конкретизировался ситуацией, жестом, мимикой, ука-
занием на предметы, бывшие необходимыми частями речи.
41
особых, небудничных состояний и чувств, специализи-
руясь в дальнейшем в качестве языка художественной
культуры, искусства. При этом «высшая», т.е. более тес-
но связанная с праречью (мелодией, ритмом, дейст-
вом — впоследствии «поэтическая», не случайно ассо-
циирующаяся с огнем) часть речи кристаллизуется в
форме мифов, являющих собой отнюдь не фантастиче-
ские домыслы темных пращуров, но прямо наоборот:
результат буквального перевода прамифологических
«текстов» на новый язык, их логической расшифровки
и — по выражению О.М.Фрейденберг — пересеманти-
зации в изменившихся обстоятельствах 1.
Рутинизируется путем многократного дублирования
и огонь, разделяясь на утилитарный и праздный, осо-
бый, высший — «священный» огонь-предание; перво-
бытный алтарь из места и способа повседневного бытия
сообщества превращается в капище; действа у огня и с
огнем, бывшие единственной формой сохранения опыта
жизнедеятельности, обособляются в высшую, сакраль-
ную форму, которая отчасти утрачивает безусловную
связь с практикой, но обретает условную, обращается
в способ «мистического» воздействия на нее — воздей-
ствия через психику человека.
Очевидно, что естественное развитие прамифологи-
ческой культуры (развитие, усложнение — и в то же
время рутинизация и частичный регресс) естественным
образом создает предпосылки следующей великой ме-
таморфозы. Например, при кризисах, вынуждавших к
миграции, или в силу иных причин натуральные, органи-
ческие (или, попросту говоря, съедобные) и нетранс-
Как происходит такая пересемантизация, О.М. Фрейденберг
показывает на материале, уже очень позднем, письменном, но в
качестве иллюстрации вполне подходящем. В Евангелии есть
рассказ о том, что Христос въезжает на осле в Иерусалим, при-
вязывает осла к лозе, входит в храм. Такой вот простенький эпи-
зод, если не знать, что осел, лоза, храм, Иерусалим, Христос —
синонимы, разделенные временем символизации одного и того
же: бога. То есть бог сам на себе въезжает в себя, привязывает
себя к себе и входит в себя же. Однако смысл ранних символи-
заций стерся, а в новом контексте логическое восстановление
связи между бывшими синонимами породило сюжет. Культура,
заключает О.М. Фрейденберг, «сложена из кирпичиков забыто-
го мировосприятия», как почва из останков живых существ (см.:
Миф и литература древности, М., 1978).
42
портабельные компоненты прамифа утрачиваются, но
сохраняются условные, символические, образующие
вторую форму духовной культуры — мифологическую,
доживающую до наших дней в виде капищ-святилищ,
обрядов и преданий народностей, остановившихся на
стадии присваивающего хозяйства или вернувшихся,
регрессировавших к нему.
Однако магистральным, исторически значимым явля-
ется иной путь развития и преобразования первобытной
культуры.
В определенных условиях при кризисах среды оби-
тания люди обращались к своему алтарю, требуя от него
спасения и защиты, заставляя себя кормить. И такие
попытки — при всем их «святотатстве», трагизме, ужа-
се — могли быть небезуспешными, ибо в развитом ал-
тарном хозяйстве, в своей натуралистической духовной
культуре сообщество находило не только запасы пищи,
но и готовые, уже сложившиеся модели скотоводства и
подсечно-огневого земледелия — принципиально новый
способ материальной практики, усиливающий защи-
щенность сообщества от колебаний и кризисов природ-
ной среды. При этом, как и в уже рассмотренном слу-
чае, низшие, дублирующие, репродуктивные части пра-
мифа превращаются в высшие, складываясь в мифоло-
гическую регуляторную систему.
Этот второй великий переворот, именуемый истори-
ками неолитической революцией, в культурологиче-
ском плане являет собой переход от первобытного то-
темизма и прамифологического фетишизма к язычест-
ву, от праречи к устной вербальной коммуникации; в
социологическом — переход от тотемно-племенной к
раннеклассовой организации общества; в. техноэконо-
мическом — переход от добычи, присвоения к произ-
водству.
Отступление в форме
условно-разделительных силлогизмов
Является ли нарисованная картина подлинным опи-
санием предыстории? Нет. Подлинная — тысячекратно
сложней. Предыстория человека — сколько ни соби-
43
рать черепов или черепков, — возможно, навсегда ос-
танется «черным ящиком». Но мы предложили его логи-
ческую модель, позволяющую построить непротиворе-
чивую теорию исторического процесса, а пока, предва-
рительно, сделать ряд выводов общеметодологического
порядка.
1.	«Трудовая гипотеза» не может служить основани-
ем научной теории происхождения и развития обще-
ства — именно потому, что это гипотеза, а не аксиома.
Но отчуждение, т.е. то, что человек есть существо с
недостаточной инстинктивной коммуникацией, не име-
ющее врожденного плана деятельности и отношений в
сообществе, — аксиома. Теория, предполагающая от-
чуждение своей отправной посылкой, обретает аксио-
матическое, а не гипотетическое основание, следова-
тельно, может быть построена в соответствии с прави-
лами, принятыми в науке.
Мы убедились, что, предполагая причиной антропо-
генеза первоначальное отчуждение, можно преодо-
леть те противоречия, которые оказываются фаталь-
ными для «трудовой» концепции: согласовать антропо-
генез с генетикой и, что не менее важно, с логикой.
При исходной посылке: причиной происхождения че-
ловека, общества и культуры является отчуждение,
обусловившее переход от существования по видовой,
заданной природой программе к существованию по
чужому образу и подобию, — при такой исходной
посылке нет никакого противоречия в том, что специ-
фически человеческий (неинстинктивный) способ дея-
тельности — труд — и само нахождение образа, т.е.
зачатки творчества, появляются раньше самого челове-
ка. При этом отпадает необходимость в модернизации,
в приписывании прачеловеку, животному, обезьяне,
фантастических, сверхъестественных для него интел-
лектуальных способностей; происхождение даже
очень сложных искусственных регуляционных и ком-
муникативных систем, включая корень культуры —
культ, получает естественное объяснение естествен-
ными причинами, а не дикими домыслами — вроде
того, что богов и т.п. мифических существ древние
люди придумали от невежества, суеверного страха пе-
ред природой и богатой буйной фантазии.
44
2.	В зависимости от того, что принять за начало де-
терминации исторического процесса, труд или отчужде-
ние, мы, рассуждая в строгом соответствии с правилами
формальной логики, придем к резко отличающимся
друг от друга выводам. Проиллюстрирую это двумя при-
мерами.
А. Если причиной происхождения человека и обще-
ства мыслится труд, то причиной исторического разви-
тия — прогресс «материального производства», «мате-
риальных производительных сил» (что при данной ис-
ходной посылке вполне логично). Однако в результате
наш «исторический материализм» неизбежно оказыва-
ется либо ложноматериалистическим, либо ложномо-
нистическим построением. Труд, материальное произ-
водство, развитие производительных сил приходится
признать подобием бога или гегелевского Абсолютно-
го духа, т.е. субстанцией, обладающей имманентным
свойством саморазвития («производительные силы
развиваются непрерывно», как говорится во всех ка-
техизисах по «истмату»). Если же этого не признавать,
то надо ответить на несколько «наивных» вопросов.
Чем обусловлено развитие самого материального про-
изводства, самих производительных сил? Почему в
одних регионах мира они развивались, а в других
почему-то стабилизировались на весьма архаичном
уровне?
Ответ на эти вопросы известен. Производительные
силы развивались в зависимости от потребностей об-
щества, особенностей природной среды, требующей
или не требующей совершенствовать технологию, по-
зволяющей или не позволяющей это делать, от демог-
рафических и политических факторов, в свою очередь
зависящих от верований, обычаев и т.д. Такие ответы
снимают противоречия «трудовой» концепции с факта-
ми и придают ей более реалистический облик, но,
увы, разрушают саму концепцию: у «первопричины»
обнаруживаются свои причины, т.е. претензии концеп-
ции на монистичность, попытки вывести закономерно-
сти исторического процесса из единого основания
оказываются ложными.
Но если началом детерминации мыслится отчужде-
ние, то никаких противоречий ни с фактами, ни в
45
логической структуре самой концепции не возникает.
Отчуждение-освобождение человека само становится
и причиной нестабильности, усиления напряженности
в системе «сообщество — природа», и возможностью
ослаблять напряженность путем эволюционного изме-
нения характера деятельности и отношений в сообще-
стве или качественной, радикальной смены самого об-
раза, типа приспособления к условиям жизни (пер-
вое — подсистемный, второе — системный или «фор-
мационный» гомеостат).
Б. Если за причину развития принимается труд,
производство, то в теории с неизбежностью возника-
ет квазииерархическая цепочка детерминаций: уро-
вень развития производительных сил определяет ха-
рактер производственных отношений, производствен-
ные отношения определяют отношения по поводу соб-
ственности, т.е. отношения экономические, они в свою
очередь (хотя и в «конечном счете», как оговаривался
в конце жизни Энгельс и особо акцентируют эпигоны)
определяют все прочие, являются «базисом» политиче-
ской, идеологической, культурной «надстройки». Внут-
ренняя неустойчивость этой иерархической пирамиды
обнаруживается при первом же столкновении с фак-
тами. Например, очень трудно, не впав в мистицизм,
понять: почему на одном и том же «капиталистическом
базисе» существуют столь разные «надстройки», как
конституционная монархия и парламентская республи-
ка, социал-демократия и фашизм, христианство, иуда-
изм, синтоизм и т.д.? Почему большинство русских
белоэмигрантов как могли помогли своим классовым
врагам—соотечественникам сражаться с их немецки-
ми братьями—товарищами по классу, одетыми в шине-
ли вермахта?
Чтобы оценить прочность построений, возводимых
на базисе «трудовой» гипотезы, возьмем основополага-
ющий постулат, коим «истматчики» предваряют едва ли
не каждое изложение «научных законов исторического
развития».
«Люди, — гласит этот постулат, — прежде чем
быть в состоянии заниматься политикой, наукой, ис-
кусством и т.д., в первую очередь должны есть, пить,
иметь жилище, одеваться. Но для этого они должны
46
производить непосредственные материальные средст-
ва жизни»
Процитированный постулат — логический перекре-
сток множества утверждений и социологического и
общефилософского плана: «бытие определяет созна-
ние», «материальное производство первично, а духов-
ное вторично», «трудящиеся, непосредственные созда-
тели материальных благ, — ведущая сила общества и
истории» и т.д.
В пропаганде такого рода риторические фигуры
иногда весьма эффективны. Действительно, поди по-
пиши «Феноменологию духа» на голодное брюхо или
выступи в ООН без штанов — ежели рабочие и кре-
стьяне не произведут для тебя «непосредственные ма-
териальные средства». Но то, что понятно любому неу-
чу, не всегда может понять элементарно грамотный
человек, способный заметить хотя бы следующее:
— И есть, и пить, и даже иметь жилище можно,
абсолютно ничего не производя, а лишь потреб-
ляя созданное природой, как то и делали наши
пращуры.
— Человек не может трудиться, не имея в голове
идеального результата и плана деятельности. По-
этому, прежде чем начать что-либо производить,
Цитирую по изданию: Исторический материализм. М., 1975,
с.30, поскольку на нем, похоже, «исторический материализм»
закончился. В пользу этой догадки говорит не только отсутствие
монографий, закрытие или переименование кафедр и т.д., и
т.п., но и завершившийся провалом эксперимент — попытка,
собрав под предводительством академика И.Т. Фролова весь фи-
лософский истеблишмент «марксистской» страны, создать об-
новленный, «перестроечный» мировоззренческий минимум для
высших учебных заведений — двухтомное «Введение в филосо-
фию» (1989 год). Итог (если говорить не про историю филосо-
фии, а про философию истории): бессистемный, талмудообраз-
ный требник, толкующий различные категории и понятия: «бы-
тие», «материя», «диалектика», «практика», «человек», «позна-
ние», «наука», «культура», «общество», «будущее» и т.п. «Осно-
вополагающие идеи» остались все те же, но, чтобы вывести
«истмат» из-под критики, саму систему, конструкцию демонти-
ровали, разложив детали по секциям, как в детском наборе-игре
«Сделай сам». Увы, на основе представлений о целом — истори-
ческом развитии общества, — рассованных по разным главам
второго тома, никакой новой конструкции создать невозможно.
Старые догматики были по крайней мере бесхитростней, и в
этом смысле — честней.
47
человеку было необходимо очень долго зани-
маться «наукой» и заодно и «искусством»: накап-
ливать информацию, знания. «Наука», «искусст-
во», «политика» — понятия многозначные. «Нау-
ка» как исторически определенный тип знания,
«искусство» как исторически определенный тип
художественной деятельности, складывающий-
ся параллельно с наукой (и политикой в совре-
менном значении), возникают действительно
очень поздно. «Наука» как опыт, «искусство»
как создание неких символов, образов, «полити-
ка» как регулирование отношений в сообществе
и между сообществами — задолго до производ-
ства. Поэтому ненаучно и некрасиво ссылаться
на невозможность занятий «наукой» или «искус-
ством» (в современном значении этих терминов)
без созданных трудом средств существования в
качестве обоснования трудовой концепции ант-
ропогенеза и строить теорию исторического раз-
вития, логичность которой — не более чем иллю-
зия, создаваемая манипуляциями с терминологи-
ческим и обыденным смыслами слов.
Но если за начало детерминации исторического
процесса принимается отчуждение, обусловившее пе-
реход от жизни по инстинкту к жизни по образу, то
картина развития рисуется совершенно иначе и выгля-
дит исторически достовернее. Все отношения: трудо-
вые, демографические, идеологические, политические
и т. п. — вырастают не друг из друга (т.е. невозможно
одни из них считать причиной, а другие — следстви-
ем), а вместе, из единого корня-образа, в котором они
существуют в зачаточном, виртуальном виде. Поначалу
они очень плотно слеплены: образ деятельности одно-
значно и жестко связан с образом жизни, характером
отношений в сообществе, любое орудие является од-
новременно фетишем, а фетиш — орудием, техноло-
гия является идеологией, а идеология технологией, все
имеет нерасчлененный практический и духовный, ути-
литарный и в то же время сакральный смысл. Затем
пучок отношений, выросших из единого корня, диф-
ференцируется; чем дальше от основания, от начала —
тем сильнее дифференциация, сложней и свободней
48
связь между трудовыми, экономическими, политиче-
скими, идеологическими и т. п. отношениями. Эта
связь имеет не механический (причинно-следствен-
ный), а органический, как во всякой живой системе,
характер, т.е. являет собой поливалентное взаимодей-
ствие факторов, из которых любой — в зависимости
от конкретных исторических обстоятельств — может
оказаться «основным», доминантным. Такая картина
полностью согласуется с фактами и исключает дискус-
сии о том, яйцо ли произошло от курицы, или курица
от яйца.
Позже, когда мы будем рассматривать проблемы
способов производства, формаций, классовых отноше-
ний и т.д., мы существенно удлиним цепочку подобных
условно-разделительных силлогизмов («если... х0***»)»
пока же нам важно было всего лишь проиллюстриро-
вать методологический смысл вопроса об отправной
посылке, гипотетическом или аксиоматическом осно-
вании теории исторического процесса. Ведь и сама
теория в зависимости от выбора основания в одном
случае окажется социально-экономической, а в дру-
гом — общесоциологической, культурологической (в
широком смысле) теорией, хотя нас и может интере-
совать преимущественно ее социально-экономический
срез.
3.	Повторим: Маркс и Энгельс считали, что их «ис-
торический материализм» — не «учение», т.е. не идео-
логическая доктрина, а научная («естественноистори-
ческая») теория. Однако невольное, обусловленное со-
стоянием науки середины XIX столетия смещение на-
чала детерминации исторического процесса от причи-
ны, т.е. отчуждения, к следствию, т.е. труду, вызвало
перекос в основании гениального замысла и во всем
титаническом построении Маркса-Энгельса. Логиче-
ское развитие поразительных по глубине догадок
вдруг порождало неразрешимые парадоксы и антино-
мии или же приводило к выводам, диаметрально про-
тивоположным истине; попытки примирить концепцию
с фактами оборачивались противоречиями во внутрен-
ней структуре концепции и т.д., как мы это уже об-
суждали.
Это неудивительно. Теория, возведенная на гипо-
4-1740
49
тетическом основании, должна была оказаться и ока-
залась весьма неустойчивым построением, требовав-
шим внешних опор, которые и были найдены в идеа-
листической диалектике Гегеля (являющей собой бо-
лее абстрактное изображение того же самого триади-
ческого, спиралевидного архетипа, что воплощен и в
христианской эсхатологии), в утопическом француз-
ском социализме (глубинная подоплека которого —
тэрнеровское антиструктурное состояние «коммуни-
тас»), в английской политической экономии (которая
и сама была еще симбиозом схоластического и пози-
тивного знания).
Всего интересней здесь роль немецкой классиче-
ской философии. Смещение начала детерминации, как
мы это уже обсуждали, исключило возможность дать
принципиальный, не разрушающий логическую строй-
ность концепции ответ на вопрос о том, что является
причиной развития самого труда, самого материально-
го производства. Подобный вопрос теоретически не-
корректен, если труд сам мыслится началом начал и
причиной причин. Чтобы справиться с этим затрудне-
нием, пришлось «перевернуть с головы на ноги» идеа-
листическую диалектику Гегеля^ приписав производст-
ву имманентную способность к саморазвитию. Но
увы, материалистический парафраз диалектической
абстракции Гегеля — истории Абсолютного духа —
сделал учение, основанное на трудовой концепции,
специфической разновидностью хилиазма — хилиаз-
мом индустриальной эпохи.
Человека создал Бог, внушает религия. Первые люди
жили в раю (тезис), но были изгнаны из рая за грех
познания добра и зла, обречены в муках рожать детей
и в поте лица добывать свой хлеб (антитезис) в долгом
пути искупления, борения с кознями темных сил и воз-
вращения к Богу (синтез). История — развертывание
божьего промысла.
Человека создал Труд, говорит вульгарный матери-
алист-атеист, верующий в трудовую гипотезу, т.е. в
иного Владыку мира. Труд же, приводящий людей,
живших в первобытном коммунистическом обществе
(тезис), к разделению — из-за познания сладости при-
бавочного продукта — на богатых и бедных, эксплуа-
таторов и эксплуатируемых, изгоняет людей из перво-
5а
битного коммунизма, обрекает на жизнь в классовом,
антагонистическом обществе (антитезис), но труд
же — высшее развитие производительных сил — со-
здает условия для окончательной победы трудящихся
над слугами золотого тельца и вернет человечество в
светлое царство коммунизма на новом витке спирали
(синтез). История — развертывание материального
промысла \
Труд, занявший место Абсолютного духа, повто-
рю, оказался всего только хилиастическим богом, пе-
реоблаченным — по моде буржуазной эпохи — в
термины английской политической экономии, на вре-
мя прикрывшие его французскую революционную не-
терпеливость. Смещение начала детерминации приве-
ло к тому, что гениальный замысел Маркса воплотил-
ся не в теорию, а в «учение» — явление, переходное
между средневековой (идеологической) и нововре-
менной (объективно-научной) парадигмами социально-
го знания. В то же время это сообщило марксизму
сильнейший идеологический импульс. Спрятанный в
концепции религиозно-телеологический архетип вы-
зывал подсознательное доверие к ее научности, а
1 Мне могут возразить, заметив, что «марксистская» схема ис-
торического развития имеет не трехчленную, а пятичленную
форму: первобытно-общинный, античный (рабовладельческий),
феодальный, капиталистический и грядущий коммунистиче-
ский способы производства (и одноименные же формации). Да,
в «истмате» канонизирована именно эта пятичленная схема,
формально не вполне совпадающая с триадическим архетипом.
(Сразу скажу: я считаю «пятичленку» гипотезой, не получившей
у Маркса научного доказательства и адекватной интерпретации,
но обладающей несомненной эвристической ценностью; наде-
юсь, что позже мне удастся убедить в этом читателя.) Однако вот
что знаменательно: сам Маркс считал эту схему всего только
черновым наброском. В предисловии «К критике политической
экономии» он склоняется к более сложной, но трехчленной фор-
муле: первобытное, доклассовое общество — антагонистическое,
классовое общество — коммунистическое, послеклассовое обще-
ство. Такая схема, казалось Марксу, лучше согласуется с факта-
ми и позволяет найти более строгий критерий членения истори-
ческого процесса. Однако в действительности, мне кажется, вы-
бор предопределялся тем, что «трехчленка» была подсознательно
убедительней, так как лучше накладывалась на триадический
архетип: тезис — антитезис — синтез; рай — изгнание — воз-
вращение в рай на новом витке спирали технологического про-
гресса.
4*
51
научность, рационалистичность формы служила свое-
образным алиби для таящегося под ней религиозного
архетипа. Видимо не случайно, что в отличие от есте-
ственных наук, достаточно безразличных к религии,
марксизм оказался столь враждебным к ней: он ее
замещал и лучше всего приживался на месте вытес-
ненной религиозности. «Научная идеология», будучи,
повторим, переходным между средневековой и ново-
временной парадигмами типом знания, особенно бла-
гоприятную почву находила в обществах аналогично-
го, маргинального, переходного между феодальным и
капиталистическим укладами типа. Именно здесь уче-
ние Маркса-Энгельса всего убедительнее доказывало
свою способность вдохновлять людей, стремящихся
переделать мир.
Но перед нами сейчас стоит принципиально вне-
идеологическая задача: попытаться, устранив показан-
ное смещение в фундаменте концепции Маркса, удов-
летворительно этот мир объяснить. Поэтому мы гово-
рим: человека и общество создал не бог и не труд, а
«конструктивный регресс» в эволюции одной из био-
логических линий, т.е. частичный регресс, оказываю-
щийся в определенных условиях новой конструктив-
ной возможностью бытия. Подобно паразиту, исполь-
зующему чужой организм, примат-деградант начал
жить в симбиозе с животным-тотемом, использовать
чужую программу, а тем самым нашел возможность
существования по программе, носителем которой яв-
ляется не молекула ДНК, а образ.
Переход от жизни по естественной программе
(«по меркам своего вида») к жизни «по образу и
подобию» — это и есть процесс происхождения че-
ловека. Стадо, живущее по искусственной, условной
программе, реализующее тот или иной образ жизни,
есть общество. Деятельность, реализующая тот или
иной образ деятельности, есть труд. Образ, являю-
щийся компенсацией отчуждения, — это «ген», пер-
воэлемент культуры; в самом принципе жизни по
образу виртуально сосуществуют начала, впоследст-
вии дифференцирующиеся и развивающиеся в техно-
логию, религию, науку, искусство, право, мораль,
политику и т.п.
Стремясь успокоить травмированный инстинкт, вос-
52
становить поврежденную связь с природой, преодолеть
отчуждение, выжить, прачеловек, а затем человек под-
ражает явлениям и существам природы, заимствует,
дублирует, репродуцирует и редуплицирует, закрепля-
ет, модифицирует необходимые ему планы, модели
жизни и деятельности: «удваивает» природу, создает
искусственную «вторую природу» — культуру.
Этот процесс, несомненно, имеет определенные
алгоритмы, подчиняется неким объективным, естест-
венным для «второй природы» закономерностям; он
образует в своем развитии огромное разнообразие
форм, обусловленное географическими, демографиче-
скими и иными факторами, но лишь ограниченное
число качественно особых, дискретных, устойчивых
состояний (цивилизационных системных гомеоста-
тов — открытых Марксом «формаций») и может вес-
ти к предсказуемому итогу: полному «удвоению» при-
роды, созданию полностью запрограммированной че-
ловеком искусственной среды обитания действи-
тельно «ноосферы». Но такое возвращение на новом
«витке спирали» к допроизводительной ситуации, при
которой человек не производит, а присваивает созда-
ваемое самой природой, но только «второй приро-
дой» биоавтоматической технологией, не есть возвра-
щение ни в мифический «золотой век» или «рай»
(который, как мы теперь понимаем, представляет не
что иное, как осмысленное с позиций «изгнанника»
состояние тотального единства с природой, т.е. обыч-
ное животное состояние), ни в сочиненный по анало-
гии с «потусторонним» раем «посюсторонний», хили-
астический рай.
Поднимаясь по ступеням цивилизаций, человек от-
нюдь не преодолевает изначального драматизма своей
коллизии, не восшествует от темного прошлого к
светлому будущему, от несчастья ко всеобщему сча-
стью, а лишь воспроизводит себя в качестве челове-
ка, т.е. воспроизводит на все более высоком и слож-
ном уровне антиномию отчуждения-освобождения,
падения-возвышения, преступления-подвига, утраты-
обретения, греховности-святости, зла-добра, обогаща-
ет и развивает свою родовую амбивалентную сущ-
ность.
Поэтому закономерность процесса исторического
53
развития не противоречит нашей свободе и чувству от-
ветственности.
Поэтому быть человеком никогда в истории не было
и вовеки не будет легче.
И только поэтому, говоря вслед Герцену, «человек и
история делаются чем-то серьезным, действительным и
исполненным глубокого интереса».
54
Глава II
СТРУКТУРА
ИСТОРИЧЕСКИХ ТЕХНОЛОГИЙ
«Нарисуем — будем жить...»
Воспользуемся методом «опорных символов» донец-
кого учителя В. Шаталова. Начертим две параллельные
линии, а еще лучше — два луча, расчленим их четырьмя
вертикалями: получится пять клеточек. Первую и по-
следнюю оставим пустыми, позже объясним почему, во
второй нарисуем человека с мотыгой, в третьей — че-
ловека с сохойг влекомой лошадью, в четвертой — че-
ловека на тракторе с плугом. Вот и все. Остается про-
комментировать.
А. Мы нарисовали иллюстрацию к мысли Маркса,
согласно которой разные экономические эпохи отли-
чаются одна от другой не тем, что люди производят
(все три работника производят от века насущный
хлеб), а тем, как они производят, с помощью каких
средств труда. То есть мы нарисовали три качествен-
но различных, исторически сменявших друг друга типа
производительных сил, три способа производства, воо-
чию убедившись, что различить их можно прямо и
непосредственно, не прибегая к каким-либо дополни-
тельным, косвенным определениям (таким, как отно-
шения собственности, господства-подчинения и т.д.).
Достаточно взглянуть на картинки, чтобы понять: исто-
рическое развитие производства — прерывистый
(«прерывисто-непрерывный», т.е. дискретный) про-
цесс, обусловленный сменой типа, образа деятельно-
сти, а не каким-либо непостижимо диалектическим пе-
реходом количественных накоплений в новое качест-
во: рабы, сколько их ни накапливай, не превратятся в
55
лошадь, а лошади — ни постепенно, ни скачкообраз-
но — в трактор. Все это до смешного просто... и вме-
сте с тем чрезвычайно важно, чтобы здание теории
оказалось логически стройным, исключающим такие
псевдодефиниции, как «неразрывное единство произ-
водительных сил и производственных отношений», и
полностью согласуется с содержащимся в «Капитале»
утверждением Маркса, имеющим принципиальный ме-
тодологический смысл: «То обстоятельство, что произ-
водство... осуществляется для капиталиста и под его
контролем, нисколько не изменяет общей природы
этого производства (Соч., т. 23, с. 188). Кто бы ни
был распорядителем средств производства: некое час-
тное лицо, коллектив или государство, — производст-
во, изображенное во второй нашей клеточке, т.е. на
первой картинке, — это рабское производство, на вто-
рой — феодальное, на третьей — индустриальное.
Столь же очевидно и то, что мы изобразили разные
исторические типы работников — представителей раз-
ных, сменявших друг друга на арене истории классов,
остающихся — в пределах существования данного
способа производства — самими собой совершенно
независимо от того, кто ими правил и был собственни-
ком средств производства. Тракторист, например, мо-
жет работать по найму у частного предпринимателя, у
кооператива или у государства, может оказаться арен-
датором или владельцем участка земли и трактора,
может быть свободным и полноправным членом обще-
ства, даже законодателем, а может — невольником,
лишенным элементарных прав; но в качестве трактори-
ста этот человек — рабочий, и точно так же человек
на второй картинке — крестьянин, на первой — раб.
Раб — даже если никакого «рабовладельца» нет; точ-
нее, если этим «рабовладельцем» является не человек
с мечом и бичом, а племя, к которому принадлежит
сам работник.
Конечно, мы понимаем, знаем, что человек на пер-
вой картинке трудится, скорее всего, не по найму и
едва ли является арендатором земли и мотыги, а
тракторист — всего вероятней — наемный работник,
т.е. что между способами труда-производства и фор-
мами включения работников в производство сущест-
вует определенная корреляция, связь, равно как по-
56
нимаем и то, что от первой картинки к третьей (это
наглядней, если мы начертили не параллельные ли-
нии, а расходящиеся лучи) расширяется пространство
свободы, количество вариантов включения работни-
ков в производство и их отношений с другими члена-
ми общества. Но каким бы ни был экономический и
политический статут работников, они, повторим, оста-
ются самими собой: представителями социальных
групп, выполняющих однородную функцию в обще-
ственном производстве исторически определенного
типа, — классов, своеобычность которых обусловле-
на способом производства.
...К сожалению, проиллюстрированные нами идеи,
представления, постулаты, будучи в основе своей
марксистскими, не получили и не могли получить в
науке прошлого века достаточно надежных обоснова-
ний. Поясним. Нам было нетрудно изобразить разные
способы производства (понимаемые нами — подчер-
киваю — как типы «исторических технологий»). До-
статочно очевидно, что в них используются разные
энергетические источники, реализуются — это не на-
рисуешь, но догадаться несложно — разные типы
знания, что различны функции трех работников. Мус-
кульная сила первого — единственный энергетиче-
ский источник производственного процесса, сам че-
ловек тут — тягло, сам — живое орудие. На третьей
картинке человек тоже расходует мускульную энер-
гию, однако лишь для того, чтобы передать команду
от мозга к орудию, а не двигать само орудие; чело-
век теперь, образно говоря, не «живое орудие», а
«живой блок управления». Зная все это, т.е. предста-
вив труд как определенный тип, образ материального
производства как определенную историческую техно-
логию, мы и нарисовали наиболее характерные, сим-
волизирующие данное историческое производство
орудия.
Но Маркс мыслил труд и производство иначе. В
«Капитале», образно охарактеризовав производство
как процесс обмена веществ между обществом и при-
родой, Маркс пишет; «Простые моменты процесса
труда следующие: целесообразная деятельность, или
57
самый труд, предмет труда и средства труда» (Соч.,
т. 23, с. 189).
В этой формуле «процесс труда» (т.е. производст-
во) и «самый труд» не синонимы. Труд здесь мыслит-
ся как расходование человеческой силы в течение
некоторого времени — целесообразная «деятельность
вообще». Это вполне логично, если считать труд нача-
лом начал и причиной причин, но совсем не логично,
если за начало принимать отчуждение и, следователь-
но, полагать трудом лишь деятельность по искусст-
венному, социальному образу: опредмечивание знания
с помощью той или иной энергии и орудий — произ-
водство. (Сотрите на первом рисунке мотыгу: дея-
тельность работника перестанет быть производством,
но одновременно она перестанет быть и «целесооб-
разной деятельностью», трудом... если только не
трансформируется в другой вид производства — в
производство духовное, например в пантомиму). Из
понимания труда как деятельности по социальной
программе — образу — логически вытекает и то, что
труд всегда и изначально обществен, любой индиви-
дуальный труд вторичен по отношению к обществен-
ному труду-производству, является его частной фор-
мой.
Но если мыслить труд «деятельностью вообще», не
производством, а одним из его «простых моментов»,
то нарисованные нами фигуры окажутся совершенно
неразличимыми: и первый, и второй, и третий работ-
ник расходуют мускульную энергию, занимаются це-
лесообразной деятельностью. Труд предстает нам не-
ким «абстрактным трудом», образа не имеющим. Конк-
ретность, образ ему придают предмет труда (но это
отраслевая, а не историческая конкретность) и средст-
ва труда, орудия. Вопрос о том, «как производят»,
редуцируется к вопросу «с помощью каких средств
труда».
Однако средства труда бесконечно разнообразны.
Рядом с землепашцем с сохой и лошадью ,существо-
вал, например, гончар, приводивший орудие в дейст-
вие силой собственных мышц, а рядом с трактори-
стом, возможно, работает подсобник с мотыгой. Это
не имеет значения, если рассматривать исторический
гг , - тественного труда-производства в целом, идти
58
от целого к анализу его частных форм. Но если
понимать труд абстрактно, то об определенности
целого остается только гадать, пытаясь сложить це-
лое из фрагментов, не имея общего плана, или анали-
зируя огромную совокупность орудий, дабы обнару-
жить нечто типичное, характерное для той или иной
эпохи.
Иногда это пусть и нестрого, но все-таки удается:
так Маркс выделяет «крупное машинное производст-
во» как коррелят эпохи капитализма. В большинстве
же случаев для различения способов производства
приходится прибегать ко всякого рода ухищрениям и
манипуляциям: уже не экономические эпохи отличать
одну от другой «тем, как производят», т.е. каким спо-
собом, образом, а сами способы производства — по
тем или иным особенностям различных эпох; смеще-
ние начала детерминации исторического процесса
вызывает безудержное «кувыркание» причин и след-
ствий.
Вот как это происходит. В догматике вроде бы со-
храняется Марксово представление о том, что разные
экономические эпохи отличаются одна от другой не
тем, что производят, а тем, как производят. Но способ
производства трактуется не как тип исторической тех-
нологии, не как тип производительных сил, а как «не-
разрывное единство производительных сил и произ-
водственных отношений». Производительные силы по-
лагаются содержанием способа производства, отноше-
ния — формой. Далее утверждается, что «производи-
тельные силы развиваются непрерывно, а производст-
венные отношения имеют тенденцию отставать и из
формы развития производительных сил превращаются
в их оковы», поэтому в какой-то момент сбрасывают-
ся и заменяются новыми, «более соответствующими».
Это сбрасывание — революция: разрешение конфлик-
та между развитием производительных сил и характе-
ром производственных отношений, восстановление их
«соответствия».
Не будем гадать: почему производительные силы
развиваются непрерывно, а отношения «имеют тен-
денцию отставать», почему «единство», да еще «не-
разрывное», увы, разрывается; любой схоласт сред-
ней квалификации все это как-нибудь диалектически
59
объяснит *. Нам важнее другое. В приведенной де-
финиции (читатель найдет ее в любом пособии по
«истмату», а в чуть разжиженном виде — в любом
новейшем издании, разъясняющем смысл политэконо-
мических категорий) процесс развития производи-
тельных сил мыслится непрерывным, т.е. лишенным
исторической стадиальной определенности. Дискрет-
ность, прерывистость, а значит определенность, при-
писывается только производственным отношениям;
т.е. способы производства (и Марксовы «экономиче-
ские эпохи») отличаются друг от друга уже не тем,
как люди производят, а тем, в каких условиях и под
чьим контролем осуществляется производство, в рам-
ках каких производственных отношений.
Не станем замечать, что это прямо противоречит
Марксову утверждению, которое мы выше цитировали.
Пусть так. Попробуем выяснить, что такое производст-
венные отношения. Согласно Марксу, основой, сутью
производственных отношений является «разделение
труда, ступень которого зависит от развития производи-
тельной силы, достигнутого в данный момент», и лишь
«юридическим выражением» производственных отно-
шений являются отношения собственности (Соч., т. 13,
с. 7). «Различные ступени в развитии разделения труда
являются вместе с тем и различными формами собст-
венности, т.е. каждая ступень разделения труда опреде-
ляет также и отношение индивидов друг к другу...»
(Соч., т. 3, с. 20).
Мысль Маркса, конечно же, глубока, но в теории
возникает порочный круг. Как определить «ступень раз-
деления труда», когда сама она определяется развитием
производительных сил, не имеющим качественных гра-
даций? Невольно приходится и сами производственные
отношения определять опосредованно: «форму» — с по-
мощью ее «юридического оформления», т.е. отношений
собственности.
...Или. не мудрствуя лукаво, заменит слово «неразрывное»
словом «диалектическое», как это и стали делать «истматчики»,
бросившиеся — подобно «теневикам», отмывающим деньги в
псевдокооперативах, — отмывать догмы в псевдолиберальных
изданиях (см.: Введение в философию. М., 1989; словарь «По-
литическая экономия». М., 1990, и т.д.).
60
Однако и с формами собственности тоже не все по-
нятно. В догматике утверждается, что их, если прибег-
нуть к допустимому огрублению, существует две: част-
ная и общественная (подразумевается собственность на
средства производства). И далее объясняется, что част-
ная собственность имела в истории форму рабовладель-
ческой, феодальной и капиталистической; обществен-
ная — племенной (общинной), коллективной (коопера-
тивной) и государственной (общенародной). Все тут в
догматике — чистейшая правда. Как, скажем, и то, что
хлеб можно есть с аппетитом, а можно и с маслом. И
«рабовладельческая», и «феодальная», и «капиталисти-
ческая» собственность, несомненно, имели место в ис-
тории, но и первая, и вторая, и третья могла быть как
частной, так и общественной: общинной, корпоратив-
ной или государственной.
Пожалуй, можно не продолжать: читатель и сам те-
перь разберется, каким научно-диалектическим обра-
зом само производство оказалось наиболее прогрессив-
ным в одних странах, а «способ производства» — со-
всем в других или как это получилось, что основой су-
ществования общества мыслится производство, а «бази-
сом» — производственные отношения: в переводе на
русский «базис» и есть «основа». Вернемся лучше к на-
шим картинкам, просто и ясно иллюстрирующим Марк-
сову идею дискретности процесса развития производи-
тельных сил, не позволяя смешивать, путать такие по-
нятия, как способ производства (а также, как мы потом
увидим, формация) и социально-экономический (а тем
более политический) строй.
Б. Мы нарисовали трех технологических робинзо-
нов. Но мы уже замечали, что труд не бывает робин-
зонадой, что он всегда и изначально обществен, что
любой индивидуальный труд вторичен по отношению к
общественному труду-производству, является его част-
ной формой. Поэтому если в клеточку к трактористу
пририсовать человека с мотыгой, то мы, видимо, дога-
даемся, что это не раб, а подсобник, т.е. такой же
рабочий, хотя и более низкой квалификации, либо —
крайности сходятся — наш отдыхающий современ-
ник — дачник.
Общественная природа труда не вполне очевидна на
61
первой нашей картинке, поскольку индивидуальная, ча-
стная форма труда здесь в значительной степени совпа-
дает с общественной (труд слабо специализирован, ра-
ботник универсален). На третьей — резко не совпадает.
Трактористу кто-то должен был сделать трактор; поэто-
му для полноты картины надо пририсовать в эту клеточ-
ку еще хотя бы одного человека, стоящего у станка.
Кто-то должен был этот трактор, а также станок, при-
думать: придется пририсовать еще и человека у кульма-
на; наконец, еще одного, сидящего за столом у селекто-
ра, координирующего — иначе тоже ничего не получит-
ся — действия остальных.
Работники на тракторе и у станка заняты разным де-
лом: один пашет поле, другой вытачивает деталь. Это —
отраслевое и профессиональное разделение обще-
ственного труда. Подобные разделения чрезвычайно
многообразны и несомненно значимы; тем не менее и
тракториста и токаря мы можем объединить в одну
группу. Они — рабочие, т.е. люди, овеществляющие оп-
ределенное знание, производящие вещи. Но вот чело-
век у кульмана производит нечто иное: не вещь непос-
редственно, а лишь образ вещи — информацию, знание.
Наконец, человек у селектора, который тоже участвует
в общественном производстве и чья функция в нем рав-
но и абсолютно необходима, делает нечто третье: управ-
ляет людьми.
Подчеркнем: все наши работники думают и расходу-
ют энергию, силу, поэтому разделить их труд на «умст-
венный» и «физический» невозможно. Чтобы разде-
лить, надо различить, измерить. Но как? В каких едини-
цах? В джоулях? В калориях? В битах? Но мозг шофера
или инспектора ГАИ обрабатывает за смену не меньше
информации, чем мозг ученого, а оператор на химзаво-
де, страдающий от профессионального недуга — гипо-
динамии, затрачивает не больше физических сил, неже-
ли директор завода. Однако если мы попытаемся как-то
классифицировать перечисленные фигуры — так, чтобы
наша классификация была социально значимой, — то в
одну группу нам придется объединить тракториста, шо-
фера, станочника, оператора, в другую — конструктора
и ученого, в третью — директора завода и автоинспек-
тора. И суть тут не в том, что одни являются якобы
работниками «физического», а другие «умственного»
62
труда. Это предрассудок, поверив в который мы долж-
ны были бы считать самыми типичными представителя-
ми рабочего класса скульпторов и солистов балета.
Суть — в различии функций этих работников в обще-
ственном производстве. В том, что одни опредмечива-
ют, утилизируют знание, другие это знание производят,
создают не утилитарные предметы, а их модели, идеи,
образы, а третьи осуществляют власть. При этом, заме-
тим, мы можем абстрагироваться от многих вопросов,
например вообще не знать и не думать, кто наделил че-
ловека у селектора властью, кто он: собственник пред-
приятия или такой же наемный работник, как токарь,
назначен он «сверху» или же избран «снизу». Неваж-
но? Нет, чрезвычайно важно. Но ничего не меняет в
Марксовых «производственных отношениях» — в ха-
рактере, типе общественного разделения труда, прису-
щего данному способу производства.
Объединив участников производства в группы, вы-
полняющие в нем разные функции, мы проиллюстриро-
вали идею, являющуюся принципиально марксистской:
«В основе разделения общества на классы лежит закон
разделения труда». «Разделение труда делает возмож-
ным — и более того: действительным, что духовная и
материальная деятельность... выпадает на долю различ-
ных индивидов» (Соч., т. 3, с. 31). Идея логична: другое
дело, что если полагать труд целесообразной «деятель-
ностью вообще», то решительно непонятны критерии
его разделения. Это и заводит верную мысль в тупик.
Например, если делить труд на умственный и физиче-
ский, то в любом обществе классов должно быть два:
бессильные мыслители и бездумные исполнители. Од-
нако неясно, почему, скажем, ремесленник-богомаз —
это работник физического труда, а опричник — умст-
венного? И какой из «двух классов» нашего советского
общества — рабочие или крестьяне-колхозники — за-
нимается физическим трудом, какой — умственным?
Выйти из нелепого положения «марксистам» времен-
но помогает показанное выше соскальзывание детерми-
наций: в основе разделения общества на классы оказыва-
ется уже не само разделение труда, а его, как предпола-
гается, следствие: различное отношение к собственно-
сти. Одни обладают собственностью, т.е. средствами
производства, а поэтому являются управляющими, хозя-
63
евами, эксплуататорами, другие нет, а поэтому являются
эксплуатируемыми работниками1. Однако и тут — тупик:
частной собственности на основные средства производ-
ства (и самое основное — землю) не было во множестве
известных нам древних и средневековых обществ (к
примеру, в Новгороде до XI века), нет и в современных
социалистических странах1 2 , а классы были и есть.
Чтобы решить эту задачу, нашим социальным мысли-
телям пришлось изощриться в той разновидности умст-
венного труда, которую в просторечье зовут ловкостью
рук: Марксовы «производственные отношения» интерп-
ретировались как «отношения по поводу собственно-
сти», а затем последние почти незаметно для глаз превра-
щались в «отношения по поводу формы собственности».
Форм собственности на основные средства производст-
ва на бумаге у нас до недавнего времени существовало
1 Впрочем, вешать всех собак на «марксистов» в кавычках то-
же не совсем справедливо: первым оппортунистом, поступив-
шимся под напором эмпирии принципами теории, был сам
Маркс. Поразительно, но, создавая теорию, согласно которой
движущей силой исторического процесса является классовая
борьба, создавая учение о классовой диктатуре и т.д. и т.п.,
Маркс так и не сформулировал, что же это такое — класс. В «Ка-
питале» (т. 3) глава пятьдесят вторая — «Классы» — обрывается
на сорок шестой строке. Из написанных строк следует,- что «тре-
мя большими классами современного общества, покоящегося на
капиталистическом способе производства», являются «наемные
рабочие, капиталисты и земельные собственники», «живущие
соответственно на заработную плату, прибыль и земельную рен-
ту». Иными словами, классообразующим признаком мыслится
уже не разделение труда, а различие в источниках дохода. Но тут
же Маркс замечает, что обрисованная картина верна лишь «на
первый взгляд» (действительно, ведь вполне очевидно, что «зе-
мельный собственник» здесь — фигура рудиментарная, переход-
ная, раньше или позже он сольется с капиталистом). Но что хотел
сказать Маркс далее, куда текла его мысль — бог знает... В ленин-
ском общеизвестном определении классов учитывается и место в
общественном производстве, и источник дохода, но в конце кон-
цов утверждается, что классы — это такие группы людей, из ко-
торых одна может присваивать труд другой. Однако я так и не
смог понять: какой из «двух классов» советского общества — ра-
бочие или крестьяне — присваивает чужое; ну а в том, присваи-
вает ли труд рабочих капиталист, позже мы все-таки разберемся.
2 Это не оговорка: просто за время, прошедшее после напи-
сания книжки, не стало — как и должно было не стать по излага-
емой в ней концепции — подразумевавшихся «социалистических
стран»; вносить в данном и сходных случаях изменения в перво-
начальный текст, понятно, не хочется.
64
две: государственная (общенародная) и кооперативная.
Владельцы первой — рабочие городских и сельских гос-
предприятий (почему все прочие — не народ, т.е. не вла-
дельцы общенародной собственности, «теоретики» либо
не объясняют, либо обходятся оговоркой, что интелли-
генция, например, не имеет к средствам производства
особого, собственного отношения, а поэтому не является
классом. Что сие означает — гадайте, если не лень, на ко-
торую вся-то тут и надежда). Владельцы второй, сохра-
нявшейся практически лишь в аграрном хозяйстве, —
крестьяне-колхозники... Непонятно, конечно, каким хит-
рым образом в СССР и США, где рабочие — не «госсоб-
ственники», а также в странах с несколькими формами
собственности, тем не менее существует один и тот же
рабочий класс. Впрочем, чем больше «непонятных» воп-
росов, тем понятнее суть философских фальшивок, де-
сятилетиями выдававшихся публике за марксизм.
Понятна и цель: мистифицировать общество, а заод-
но и спрятать в «прослойке», «не имеющей собственно-
го отношения к средствам производства», истинных
распорядителей этих средств — многомиллионный пар-
тийно-государственный аппарат и его вооруженных те-
ло- и делохранителей.
Ирония судьбы, но эта бредовая «классовая теория»
сыграла в нашей истории и определенную полезную
роль. Опасение, что советское общество станет бес-
классовым, т.е. — по Марксу-Энгельсу-Ленину — ком-
мунистическим раньше, чем в сельмагах появится кол-
баса, существенно затормозило процесс реорганизации
колхозов в совхозы, не позволило довести огосударст-
вление до логического конца. Теперь остается либо за-
писать всех коллективных собственников (например, С.
Федорова, К. Борового и т.д.) в «крестьяне», либо при-
знать постыдный и полный крах показанной «научной»
панамы, квалифицировав сочинения по «истмату», «на-
учному социализму и коммунизму», «политэкономии со-
циализма» и проч, как сознательное, корыстное интел-
лектуальное преступление против страны и мира.
Вернемся к нашим «опорным символам».
Проиллюстрированное выше функциональное разде-
ление труда является общественным разделением,
принципиально отличным от разделения на умственный
и физический труд, отраслевого и профессионального
65
5-1740
разделения. Все три функции: познания, управления,
овеществления — необходимы в любом производстве,
но в малолюдном и примитивном обществе они реали-
зуются интегрально, одними и теми же лицами, лишь
отчасти и временно специализирующимися на осущест-
влении той или иной из них. В более развитом и много-
людном обществе происходит дифференциация относи-
тельно этих функций, образующая социальные классы.
Конкретные механизмы социальной стратификации
могут быть самыми разными — от демографических (по-
ловозрастного или генетического неравенства склонно-
стей и способностей) до политических. Например, во-
инственное агрессивное племя, в том числе и стоящее
на более низкой ступеньке исторического развития —
допроизводительное, охотничье, — может сделать объ-
ектом промысла племя мирных земледельцев или ско-
товодов. Но в этом случае оно либо уничтожит объект
эксплуатации, либо должно будет взять на себя функ-
цию власти: защиты порабощенного племени от других
грабителей, организации его деятельности — поделить
с порабощенными труд.
Однако труд, как мы уже обсуждали, не бывает тру-
дом «вообще», он всегда представляет собой опреде-
ленное производство. Поэтому и особенности прису-
щих каждой эпохе классов, и особенности разделения
труда между ними не могут не зависеть от особенно-
стей самого труда, от типа исторической технологии —
способа производства.
Чтобы убедиться в сказанном, поманипулируем, по-
играем картинками. Пририсуем в клеточку с крестья-
нином человека у кульмана. Эстетическое чувство и
здравый смысл подскажут: нельзя, нелепо. Человек у
кульмана, т.е. идеолог производства, создатель техно-
логической информации, здесь не нужен: крестьянин,
в отличие от рабочего, сам знает, как создаются ору-
дия его производства, воспроизводящиеся почти без
изменений веками. В крайнем случае, если понадобит-
ся железный сошник, пойдет к кузнецу, хомут изо-
трется — к шорнику.
Ремесленники — шорник, кузнец, гончар и т.д. —
врисуются в клеточку органично. Но они — такие же
самодеятельные работники, овеществляющие традици-
онное знание, как и сам крестьянин. Человек у кульма’
66
на им решительно ни к чему. Человек у селектора тоже.
Даже если мы заменим его стилистически (и историче-
ски) адекватной фигурой: вооруженным всадником-фе-
одалом. Этот — «из той же оперы» (ведь и крестьянина
нетрудно представить спешившимся всадником, превра-
тившим коня в тягло, а меч в сошник), но не из той же
клеточки. Дело в том, что человек у селектора на
третьей картинке — участник материального производ-
ства, поэтому органично вписывается в изображающий
это производство рисунок. А вот всадник с мечом мо-
жет защищать изображенных на втором рисунке работ-
ников, решать их споры и тд., но в производстве, нари-
сованном нами, он не участвует; его место — не в кле-
точке, а над нею. Как и «интеллигента» — его эпохи —
священника. Да, им тоже принадлежит необходимая
роль в жизни общества, в производстве и воспроизвод-
стве условий существования данного общества в целом,
но не в производстве материальном.
Над третьей картинкой или рядом с ней мы тоже
можем нарисовать людей, не участвующих непосредст-
венно в сфере материального производства: и человека
с оружием, и, например, ученого или писателя. Но по-
делить теперь общество по принципу участия или неу-
частия в материальном производстве нельзя: ведь ана-
логичные функции — управления и создания информа-
ции, знания — выполняют и находящиеся внутри кле-
точки люди: человек у селектора и человек у кульмана.
В клеточке же с крестьянином мы можем изобразить
лишь представителей одного и того же класса, хотя и
разных его профессионально-отраслевых групп; поэто-
му и социальное разделение происходит здесь по иному
принципу: в клеточке материального производства на-
ходится человек или над нею.
Иными словами, у каждой эпохи экономического
развития — своя классовая структура, свои принципы
разделения на социальные классы и отношения между
ними — формационные типы производственных отно-
шений. Разумеется, мы пока что всего лишь набрасыва-
ем эскизы мысли, обращаясь к элементарным историче-
ским знаниям и эстетическому чувству читателя, а не к
строгим теоретическим доказательствам. Но всему свое
время. Жестко сформулируем сейчас только то, что
уже имеем право сказать с полной определенностью.
5*
67
Разделение труда есть сотрудничество. И коль скоро
в основе разделения общества на социальные классы
лежит принцип разделения труда (функциональной
дифференциации, являющейся общим законом разви-
тия всех живых, «антиэнтропийных» систем), то из это-
го логически следует: основой, нормой межклассовых
отношений является не борьба, а сотрудничество. Пере-
фразируя известное ленинское положение, мы можем
сказать: классовое сотрудничество абсолютно, классо-
вая борьба относительна, она играет роль регулятора
условий сотрудничества и далеко не всегда является до-
минантой отношений между людьми, включенными в
сложную систему общественных отношений — этниче-
ских, демографических, политических, идеологических
и т.п., — сопряженных с классовыми, но не выводящих-
ся из классовых и не сводящихся к ним.
В. Наконец о том, почему мы оставили пустыми пер-
вую и последнюю клеточки. По очень простой причине:
мы изобразили работников материального производст-
ва. Но в первой клеточке материального производства
нет (мы это объясняли, рассказывая о прамифологиче-
ской первобытной культуре, первобытном способе бы-
тия). В науке эта допроизводительная стадия историче-
ского развития характеризуется как эпоха «присваива-
ющей экономики». В догматике говорится о «первобыт-
но-общинном способе производства». Что это за спо-
соб? Чем он отличается от трех нами изображенных?
Общиной — жили, иногда живут и сегодня, производя
современным, индустриальным способом. А «первобыт-
но-общинный» — это какой? Иногда в догматике пояс-
няется: «способ производства был примитивным», «про-
изводство велось архаичным способом». Хотелось бы
все же представить это наглядно — как? Не нарисуешь.
Безжизненно.
В последней клеточке производство можно нарисо-
вать без труда. Для простоты — в виде того же тракто-
ра, только без тракториста: его здесь заменит робот.
Человек окажется «по ту сторону царства необходимо-
сти» — вне клеточки материального производства; в
клеточке — автоматическая система. Но социология —
наука об обществе, а не о машинах; в последней же
клеточке мы должны будем изобразить производство,
не являющееся объектом социологии. Являющееся та-
68
ковым — на трех картинках. Мы с ними познакомились.
Перейдем теперь, как это говорится, «от непосредст-
венных наблюдений к теории».
Разделения труда
Труд или производство — это преобразование той
или иной материи (придание ей нужного человеку об-
раза, опредмечивание знания) с помощью той или иной
энергии и орудий.
Как следует из предложенной дефиниции, в произ-
водстве есть два начала: информационное, т.е. целепо-
лагающее, программное («конкретное») и энергетиче-
ское («абстрактное»), но это, вопреки Марксу, не два
аспекта, в которых можно рассматривать труд, не его
отраслевая и всеобщая формы, а два начала любого тру-
дового процесса 1.
Предметом, «материей» производства может быть
вещество природы, могут — сами люди, могут — знако-
вые системы. И природные материалы, например бумага
и краска, и человеческий материал, например актеры,
используются в этом последнем случае тоже, однако в
особом качестве: как носители информации 1 2.
1 Категории «конкретный труд» и «абстрактный труд» — одни
из ключевых в марксистской политэкономии. Полагается, что
конкретность труда воплощается в потребительной стоимости
продукта (что вполне справедливо и очевидно), а стоимость, т.е.
мера, посредством которой один продукт соотносится на рынке
с другим, — суть воплощенный в продукте «абстрактный труд»,
«простой труд вообще» — субстанция, определенного образа не
имеющая: «расходование простой рабочей силы, которой в сред*
нем обладает телесный организм каждого обыкновенного чело-
века, не отличающегося особым развитием» (Соч., т. 23, с. 53).
Такая вот «научная дефиниция». Однако генезис этой абстрак-
ции нам уже достаточно ясен; едва ли имеет смысл подробнее
объяснять, что Марксов «абстрактный труд» — политэкономиче-
ский аналог «эфира» и «теплорода». А те печальные следствия,
которые повлекло использование псевдодефиниций в науке, —
тема особого разговора. Пока — о самом труде.
2 Почему в советской политической экономии (и одноименном
же ее словаре) предметом производства полагается лишь веще-
ство природы («природа и земля»), а само производство мыслит-
ся исключительно как «процесс создания материальных жизнен-
ных благ», остается только догадываться.
69
В зависимости от предмета труда мы можем разли-
чить: материальное производство, политическое произ-
водство и духовное производство, представляющие со-
бой специализированные формы изначально единого
общественного труда-производства.
Энергетическим источником производства, преобра-
зователем вводимой в производство энергии, может
быть сам человек, т.е. мускульная сила работника, мо-
жет — тягловое животное, может — машина, двигатель.
С появлением каждого очередного энергетического ис-
точника человек не перестает затрачивать силы, но его
физические усилия все более концентрируются в сфе-
ре конкретного, целеполагающего начала труда, стано-
вясь таким же транслятором мысли, команды, как энер-
гия мозга и нервной системы.
Столь же различные формы может иметь и вводи-
мое в производство знание. Это более сложная тема, но
она существенно упростится, если понять: подобно то-
му, как для социолога важно не то, что именно произ-
водят люди, а то, как они производят, в разговоре о
знании тоже важно не его конкретное содержание, а
его форма, исторический тип.
Первый тип знания, реализовавшегося людьми в
производстве, — мифологическое знание. Это знание
никто сознательно не творит, не придумывает, не созда-
ет; оно, как мы это уже обсуждали, складывается объ-
ективно, как бы само и существует в виде устойчивой
традиции, меняющейся чрезвычайно медленно. Мифо-
логическое знание отличается синкретизмом, слабой
дифференцированностью различных сфер: технологии,
идеологии, права, т.е. плана материальной деятельности
и плана отношений в сообществе.
Связь различных начал в мифологическом знании и
«устный» характер его коммуникативного бытия не до-
пускают его сколько-нибудь заметной и субъективной
модификации: изменение технологии здесь равносиль-
но религиозному и социальному диссидентству, индиви-
дуальное творчество, окажись такое возможным, было
бы разрушительным, гибельным для системы, отчего и
использование подобного знания — это рабское копи-
рование канонов.
Недифференцированность мифологического знания
не позволяет разделить его между разными группами
70
общества; оно может «делиться» лишь на знание и не-
знание. Со временем, с накоплением и усложнением
мифологического знания его хранителями выступают
старейшины, а затем жрецы. Жрецы — «служители
культа», но в отличие от священников следующей эпохи
они носители не особого (религиозного, «духовного»), а
всеобщего, универсального знания, т.е. и священники,
и правители, и «специалисты» (технологи, агрономы,
врачи, художники) в одном лице.
Второй тип знания: канонический, «коллективно-
субъективный», «фольклорный». Он возникает в ре-
зультате эволюции и кризиса мифологии, ее конструк-
тивного, относительного регресса. Иллюстрацией об-
суждаемого явления может служить разложение мифо-
логии на религию и фольклор. Постепенное развитие
мифологии, в том числе и сращение мифологий, проис-
ходящее в силу политических причин, приводит к ее
переусложнению и выявлению функционально нерав-
ноценных частей. Одна часть получает статус господст-
вующей, высшей, сакральной, закрепляется поначалу
традицией, а затем, что особенно важно, письменно-
стью, становясь собственно религиозным заветом —
«Писанием». Другая часть утрачивает сакральный
смысл, превращается в «ослабленные мифы» (К. Леви-
Строс), в «мифы, в которые не верят» (В.Я. Пропп). Но
миф, в который не верят, утративший безусловность за-
вета, — это уже не миф, а притча, аллегория, сказка.
Текстуально, «физически» миф может при этом и не
меняться — меняются его функция, условия бытования,
смысл.
«Ослабленный миф» постепенно рутинизируется,
стирается, превращается в схему, в жанрово-сюжетный
канон, который каждый сказитель волен модифициро-
вать, создавая всякий раз новую версию, вариацию ис-
ходного общеизвестного архетипа. То есть появляется
индивидуальное творчество, однако не авторское, а
лишь исполнительское, создающее не новые оригиналь-
ные произведения, а новые версии традиционного архе-
типа, новые воплощения «идеального образца».
Несложно заметить, что:
— строго аналогичный тип знания реализуется и в
материальном производстве крестьянина и ре-
71
месленника: их труд — это творческая интерпре-
тация традиционного образца-канона;
—	ослабление связи между разными областями
знания позволяет его разделить между разными
группами общества;
—	это знание является конвенциональным, коллек-
тивно-субъективным. Например, люди видят:
Солнце ходит вокруг Земли; это ежедневно под-
тверждается их коллективным опытом, но в то
же время является субъективным, антропоцент-
рическим, неотчуждаемым от субъекта знанием.
Третий тип знания — объективно-научный. Он воз-
никает в силу развития творческого начала в деятельно-
сти и мышлении индивида, но возникает все тем же
постоянно наблюдаемым нами «конструктивно-регрес-
сивным» путем. Индивид выражает недоверие коллек-
тивному опыту, противопоставляя ему, однако, не свою
личную, субъективную, но еще более безличную точку
зрения: авторитету общества — авторитет природы или,
как это было исторически, авторитет самого Творца.
Индивид подвергает сомнению видимость, показания
любых человеческих, в том числе и собственных чувств,
объявляет зрячесть слепотой, а слепоту, умозрение —
истинной зрячестью, пытаясь представить мир, как он
есть сам по себе, без нас, без присутствия наблюдателя:
не с точки зрения человека, а с точки зрения Абсолюта,
Творца. «Земля вертится вокруг Солнца» — вот символ
этого нового, Галилеева знания. Способом же проверки
истинности умозрительных, теоретических построений,
способом задать природе-богу вопрос и получить ответ
становится особый вид опыта — эксперимент (воскре-
шающий на новом уровне древний, рабский, мистиче-
ский, «оракульский» способ познания).
Это новое — теоретическое и экспериментальное —
знание порывает с идеологией, ибо принципиально не
соотносится ни с чьей субъективностью (идеология мо-
жет апеллировать к научному знанию, но знание безраз-
лично к ней). Будучи объективным, изображающим мир,
как он есть сам по себе, без нас, это знание может от-
чуждаться от человека и передаваться орудию, становя-
щемуся действующей моделью природы — машиной.
72
(«Экспериментальной наукой» называет Маркс индуст-
рию.)
С переходом от субъективного к научному знанию
совершается радикальный переворот. Самоуничижав-
шийся, объявлявший себя слепцом и рабом божествен-
ной истины индивид уподобляется Демиургу, Творцу, а
его деятельность — творчеству. Если в предшествую-
щую эпоху мы видели некий анонимный и рутинный ка-
нон и его субъективное воспроизведение, исполнение-
интерпретацию, версификацию, то в новую — авторский
оригинал, предполагающий нетворческое, рутинное,
анонимное воспроизведение. Коммуникационным спо-
собом бытия подобного знания является его рабское, ме-
ханическое копирование — «тиражирование», «печать».
Между тремя типами вводимой в производство энер-
гии и тремя типами знания существует определенная
связь, воплощающаяся в средствах труда, орудиях. При
всем их огромном разнообразии их можно классифици-
ровать в зависимости от того, коррелятом какого типа
знания и энергии является данный тип, данная совокуп-
ность орудий, что и позволяет средствам труда служить
своего рода эмблемами разных способов производства,
разных исторических технологий 1.
С той поры, когда люди впервые «перековали мечи
на орала», обратили заступ или топор в мотыгу, а копье
в пастушечий посох, т.е. перешли от добычи к собствен-
но производству, и до наших дней способов производ-
ства существовало три.
Первый — рабский. Не «рабовладельческий» — про-
сто рабский. Совесть науки — ее логичность, и если уж
1 Поэтому нет даже малой научной нужды писать, что средства
производства включают в себя «собственно рабочую машину,
двигатель, передаточный механизм, управляющее устройство» и
т.п. орудия труда, «составляющие, по выражению Маркса, кост-
ную и мускульную систему производства», а также трубы, цис-
терны, сосуды, емкости, аппараты, которые К. Маркс называл
«сосудистой системой производства». К средствам труда также
относят общие условия производства: здания, дороги, средства
сообщения, каналы связи и др. Я взял эту инвентарную опись
из новейшего словаря «Политическая экономия» (1990, с. 481),
чтобы еще раз показать, какие богатства мысли можно найти в
закоулках отечественного философского склада ума.
73
полагать институт невольничества константой способа
производства, то следует заключить, что своего апогея
«рабовладельческий способ» достиг лишь в сталинских и
гитлеровских трудовых лагерях. Между тем в древних
обществах развитого института невольничества, вероят-
но, не было: существование подобного института мысли-
мо лишь при значительном техническом перепаде между
орудиями принуждения и орудиями труда либо при высо-
кой специализированное™ орудий. В противном случае
угнетенные либо не смогут прокормить своих угнетате-
лей, либо смогут их без особого труда перебить.
Маркс на «рабовладельческом способе» не настаи-
вал. Узнав, что в большинстве государств древнего мира
труд невольников использовался лишь спорадически, во
всяком случае, не был основой существования обще-
ства, Маркс заменил «рабовладельческий способ» дву-
мя: «азиатским способом производства» и «античным
способом производства» (некоторые античные государ-
ства действительно жили трудом рабов). Такая схема —
ближе к эмпирии, но еще дальше от истины. Дело в том,
что «античный способ» — это не дофеодальный, а пост-
феодальный, квазикапиталистический тип производст-
ва, о чем мы подробнее скажем ниже. Под псевдони-
мом же «азиатского способа» скрывается один из воз-
можных социальных укладов обществ, производящих
рабским или феодальным способом. В таких обществах
мы не отыщем рабов или крепостных, так как все тут
являются рабами или крепостными единого собственни-
ка — государства; все, включая и рабовладельцев, и фе-
одалов самого высокого ранга.
Но если «рабовладельческий способ» — теоретиче-
ская химера, то рабский — историческая реальность.
Рабское производство — это производство, информа-
ционным источником которого является мифологиче-
ское знание, а энергетическим — мускульная сила
работника. Раб — живое орудие, имеющее устойчи-
вую, рутинную программу деятельности, задаваемую
мифологией общества. Социальное разделение труда в
таком производстве, если оно происходит и заходит
достаточно далеко, оказывается разделением относи-
тельно конкретного (информационного) и абстрактного
(энергетического) начал труда. Одни индивиды стано-
вятся хранителями знания — программы жизнедея-
74
тельности сообщества (жрецы-вожди), другие утрачи-
вают самостоятельность, оказываясь не в политиче-
ской или экономической, а в духовной зависимости от
первых.
Язык наш — враг наш, он выдает нас, когда мы врем.
Мы говорим: раб — невольник, принуждаемый к труду
мечом и бичом, угнетаемый рабовладельцем и враждеб-
ный ему, а язык напоминает, опровергает: «рабски пре-
дан», «рабски зависим». То есть рабство в его исходной
форме — это отношение идеологическое, основанное на
невольничестве сознания, а не плоти, симбиоз програм-
миста и живого орудия. Рабское общество тоталитарно;
это естественно объясняется недифференцированно-
стью начал (плана деятельности и плана отношений в со-
обществе, идеологии, технологии и т.д.) в мифологиче-
ской культуре, что предполагает и строжайшую регла-
ментированность, ритуальность и планомерность всей
организации жизни.
Разделение относительно двух начал труда в рабском
обществе может несколько усложняться разделением
по предметному принципу, т.е. по отношению к духовно-
му, материальному и политическому производствам
(практически это должно означать специализацию части
членов сообщества в качестве воинов), однако недиффе-
ренцированность мифологической формы знания огра-
ничивает возможность подобной стратификации \
Несколько забегая вперед, заметим: нарисовав человека с
мотыгой, мы изобразили не только определенный тип производ-
ства, но и определенный исторический тип общества (именуе-
мый у Маркса формацией) с присущим ему типом духовной
культуры, классового устройства, власти и т.д., и т.п. (Из сказан-
ного, однако, не следует, будто общество есть некое сооружение
из экономического «базиса» и обусловленной им политической,
юридической, культурной «надстройки». Общество — живой ис-
торический организм. Нелепо, скажем, считать, что мифологи-
ческая культура обусловлена «рабовладельческими производст-
венными отношениями» или даже способом производства в це-
лом: ведь и сам этот способ обусловлен типом реализуемого в
производстве знания. Даже татуировка, которой, как легко дога-
даться, покрыто тело работника на нашей первой картинке, та-
кой же феномен рабского, мифологического, тоталитарного об-
щества, как мотыга в его руках и фигура вождя-жреца у власти.)
Говоря о способах производства, мы невольно говорим о форма-
циях, но рассматриваем их пока лишь в одном, преимуществен-
но технологическом плане.
75
Второй способ производства — феодальный. Воз-
можно, его точнее назвать крестьянско-ремесленным,
но дело, в конце концов, не в слове, а в том значении,
которое мы ему придаем. Поэтому удовлетворимся тер-
мином «феодальный» — тем паче, что первоначально
данный тип производства складывался в земледельче-
ских регионах, индуцируя затем изоморфные измене-
ния в сферах животноводства и ремесла.
Предпосылкой феодального производства является
доведение присущего рабству разделения труда до кри-
тического предела. Конкретное начало труда все более
концентрируется в деятельности одних работников, а
другие все более от него отчуждаются, утрачивают кон-
кретность, самостоятельность — «абстрагируются»,
превращаясь в полностью лишенный собственной воли
источник энергии, в двуногое тягло, которое уже легко
заменить в этом качестве тяглом четвероногим.
Второй предпосылкой генезиса феодального спосо-
ба производства должно было быть усложнение и раз-
ложение мифологии. Возникающую при этом картину
можно представить так: между жрецом и деградировав-
шими рабами появляется новый работник — возвысив-
шийся раб или низший жрец, становящийся субъектом
низшего, секулярного знания, пашущий на деградиро-
вавших рабах. Негативизм подобной коллизии очеви-
ден, но он снимается с появлением животного тягла,
освобождающим человека от роли основного энергети-
ческого источника производства: история всякий раз
создает сначала как бы негативные прообразы будуще-
го, а затем проявляет их позитивный смысл.
Работник, налегающий на соху, кем бы ни был он по
своему правовому статусу, — уже не раб, а крестьянин,
ибо он самодеятельный работник: и технолог, и управ-
ляющий, и исполнитель в сфере своего производства.
Феодальное производство — это производство, инфор-
мационным источником которого является коллектив-
но-субъективное, «фольклорное» знание (традиционная
схема как основа исполнительской импровизации), а
энергетическим — тягловое животное.
В такое производство невозможно ввести работни-
ков, которые исполняли бы роли хранителя знания (иде-
олога, специалиста, т.е. интеллигента) и управляющего,
принадлежавшие в рабском производстве жрецу, — ва-
76
кансии заняты. Поэтому общественное разделение тру-
да при феодальном способе производства может быть
лишь разделением по предметному принципу, т.е. отно-
сительно трех общественных производств: материаль-
ного, духовного, политического.
Крестьянин (ремесленник) становится единствен-
ным, универсальным и автономным работником матери-
ального производства. Но будучи не только исполните-
лем, но и субъектом знания, идеологом, и отгорожен-
ный от других классов общества барьером письменно-
сти (крестьянин — субъект «низших», десакрализован-
ных частей мифологии, сохраняющихся в форме устной
традиции и утилитарных предметов, а не «писания»), он
создает и собственную, тесно связанную с его произ-
водством и бытом художественную культуру — фольк-
лор. Ни раб, ни рабочий собственной, особой культуры
иметь не могут.
Представители духовного и политического произ-
водства освобождаются от задач, которые связаны с
ведением производства материального. Политическое и
духовное производства становятся «чисто политиче-
ским» и «чисто духовным», что и формирует классы во-
енно-политических правителей — феодалов и духовен-
ства, делая классы феодального общества замкнутыми
сословиями. Идеологические регуляторы отношений в
обществе дополняются, отчасти заменяются политиче-
скими, отделившимися от идеологических; их юридиче-
ским выражением являются те или иные разновидности
серважа, крепости.
Крепостное право отличается от рабства отнюдь не
тем, что раба, как поучают публику наши «исторические
материалисты», можно было убить, а крестьянина —
только выпороть и продать, что у раба отнимали все, а
у крестьянина только часть и что поэтому крестьянин
был заинтересован в результатах труда, а раб не был.
Подобные утверждения в историческом плане невеже-
ственны, а в теоретическом — по меньшей мере наив-
ны. Угроза лишиться жизни — куда более сильный сти-
мул, нежели искушение прикупить еще одну лошаден-
ку. К тому же рабы античности (а именно они олице-
творяли рабов у Маркса) нередко имели своих рабов и
ссужали деньги промотавшимся господам, а убийство
раба в античных цивилизованных государствах кара-
77
лось гораздо строже, чем убийство крестьянина в боль-
шинстве деспотий востока. Нельзя философствовать об
истории, оставаясь на уровне рассуждений, кого можно
убить, а кого только выпороть, и понимая переход от
рабства к феодализму наподобие перехода к проднало-
гу от продразверстки.
Рабство — симбиоз «программиста» и «живого ору-
дия». Крепость — политический договор, отражающий
автономность крестьянского производства. Рабство
предполагает участие, крепость же — неучастие «верх-
них» классов в сфере материального производства.
Лишь изредка феодальный правитель выступает в роли
непосредственного организатора производства: сгоняет
крестьян на строительство ирригационных сооружений,
дорог, внедряет новые культуры и т.п. Но характерно,
что такое вмешательство, как правило, вызывает про-
тест или порождает апатию, так как превращает само-
деятельного работника в программируемого извне — в
раба, разрушает исторический тип работника, даже ес-
ли и не нарушает его политический статус-кво *. Поэ-
тому обычно правитель вынужден уважать самостоя-
тельность крестьянина, его право быть и управляющим,
и идеологом в сфере своего производства.
Рабское общество тоталитарно, феодальное нет:
просто-напросто потому, что идеология отделилась от
технологии, идеологические отношения от политиче-
ских, «духовная» власть от «светской». То есть при раз-
ложении мифологической культуры общество из тота-
литарного становится авторитарным — с «духовным» и
«светским» политическими центрами авторитарной вла-
сти. Сословность, субъективность, традиционность фе-
одального общества, его ориентированность на «идеаль-
ный образец», мыслящийся в прошлом, — патриархаль-
ность и прочие сопряженные свойства социального ге-
нотипа делают социальные роли наследуемыми, а отно-
шения между сословиями подобными отношениям меж-
ду поколениями в семье, где идеолог — старец, реаль-
Занятно, хотя и горько: наибольшее возмущение советских
квазикрестьян-колхозников вызывало не то, что их обирают с
невиданной в истории феодализма жестокостью (и барщина на
госполе, и оброк со своего надела), а то, что командуют, когда
сеять и как пахать.
78
ный распорядитель — отец, а «низшее сословие» — де-
ти, точнее — отр<жи, которые, как это и присуще отро-
кам, упрямо отстаивают свою в сй^еделенных грани-
цах — самостоятельность. Феодальный правитель га-
рантирует крестьянину крепость, т.е. защиту, покрови-
тельство, суд, сохранение порядка и права, но не вме-
шивается в его внутренние дела.
Если же этот принцип почему-либо нарушается, если
подавляется самодеятельность крестьянина (из-за того
ли, что крестьянин отчуждается от средств производст-
ва, или из-за того, что в производство вводится некий
второй работник, превращающий крестьянина в испол-
нителя), это оказывается катастрофической деграда-
цией. Утрачивая самостоятельность, крестьянин, повто-
рим, регрессирует по существу в раба... если только не
открыта возможность конструктивного использования
этих продуктов распада феодализма.
Такая возможность была обнаружена, когда люм-
пенизированный крестьянин был превращен в «частич-
ного», «отчужденного» работника фабрики — в про-
мышленного рабочего.
Третий способ производства: индустриальный или
капиталистический.
Это — два названия одного и того же явления, уви-
денного с двух точек зрения: исторической технологии
и органически присущей ей экономической формы.
Символ данного способа производства — не товар,
который столь тщательно анализировал Маркс, а маши-
на. Машина — объективированное, отчужденное зна-
ние, матрица знания. Поэтому индустриальное произ-
водство подпадает под власть законов, действительных
для всех информационных процессов. В частности, оно
подвержено «моральному» старению и «моральной»
смерти: завод может быть физически целым, но иметь
не большую ценность, чем матрицы вчерашних газет. С
устареванием информации, которая заключена в маши-
не, ее, машины, ценность превращается из капиталисти-
ческой в феодальную, относящуюся к первой, как бу-
мажная макулатура к книге. Средства феодального про-
изводства не подвержены «моральному» старению. Ко-
нечно, владелец земли тоже может, подобно промыш-
79
леннику, ни пяди физически не теряя, оказаться банк-
ротом — но лишь тогда, когда сельское хозяйство во-
влекается в систему капиталистических отношений.
Но заметим, что аналогом информационной матрицы
является и денежный капитал: такая странная ценность,
которая может исчезнуть из невскрытого сейфа, но мо-
жет и увеличиться в нем.
Сущностная особенность капиталистического произ-
водства не в том, что оно ведется ради прибыли, а в том,
что оно — машинное производство, т.е. производство
научное и массовое, рассчитанное на массового ано-
нимного потребителя. Денежное обращение, прибыль,
рентабельность и т.д. — естественная контрольно-регу-
ляторная система индустриального производства, подо-
бная второй сигнальной системе нашего организма. В
определенных случаях индустриальное производство
может быть и некапиталистическим, а работник (и не
только рабочий, но и ученый-специалист, и управляю-
щий) — невольником, крепостным. Однако подобная
аномалия противоречит самой природе данного способа
производства, неизбежно ведет к уродливому, патоло-
гическому развитию, а затем стагнации и саморазруше-
нию, катастрофе. Органической формой жизни индуст-
риального производства является только капитализм:
«господство системы наемного труда и товарно-денеж-
ных отношений», как сформулировал сущность капита-
лизма Маркс, сочтя вторичным вопрос о том, кто имен-
но является в этой системе капиталистом: частный соб-
ственник, корпорация или непосредственно государст-
во (да в его время и не было достаточных исторических
оснований для подобной постановки вопроса). Органи-
ческий социальный контекст функционирования инду-
стриального, капиталистического хозяйства — только
демократическое «гражданское общество», в котором
идеологические и политические регуляторы отношений
отчасти дополнены, отчасти вытеснены экономически-
ми, «сняты» в экономических, вынесены за скобки ком-
мерческого расчета.
Индустриальное производство — это производство,
информационным источником которого является объ-
ективно-научное знание, а энергетическим — механиче-
ский двигатель.
Негативный прообраз индустриального производст-
во
ва создается задолго до появления присущих этому спо-
собу производства орудий, двигателей, технологиче-
ских знаний. Он возникает при кризисе феодального
производства, когда владелец свободных (ненужных в
торговле и ростовщичестве) денег нанимает десяток
свободных (от средств существования и средств произ-
водства — ненужных, выброшенных за пределы фео-
дального производства в число городских подонков)
люмпенизированных крестьян и одного исключительно
талантливого, но тоже свободного от средств существо-
вания и цеховых конвенций ремесленника и заставляет
десять нанятых люмпенов рабски, «механически» копи-
ровать образцы, создаваемые умелым работником.
Для того чтобы предприятие оказалось успешным,
владельцу денег необходимо:
— чтобы образцы, создаваемые умелым работни-
ком, были нетрадиционными, ибо оригиналь-
ность модели должна компенсировать стерео-
типность копий — во-первых, исключать творче-
скую самодеятельность исполнителей — во-вто-
рых;
— чтобы изготовление достаточно сложного и ори-
гинального целого разлагалось на ряд стандарт-
ных и простых операций, быстро доводимых до
слепого автоматизма, не требующих долгого
обучения исполнителей, особых способностей и
т.д. И чем проще, стереотипней будет труд деся-
ти нанятых люмпенов, т.е. чем глубже их дегра-
дация, тем скорей эти «наемные рабы», как на-
зывал ранних рабочих Маркс, будут высвобож-
дены машиной, станут специалистами-исполни-
телями при ней, работниками новой формации,
т.е. тем скорей «негатив» индустриального про-
изводства будет обращен в «позитив».
Так совершается новая великая революция, основ-
ной смысл которой сводится к следующим моментам:
А. Возникшее производство оказывается как бы «пе-
ревертышем» прежнего. Если прежде любая вещь была
индивидуальной творческой версией рабского архети-
па, канона, то теперь она стала рабской копией индиви-
дуально-авторского, творческого оригинала. В сфере
материального производства появился новый работник,
6-1740
81
создающий не утилитарные вещи, а образы, модели ве-
щей — технологическую информацию, являющуюся
прикладным использованием свободного (индивидуаль-
но-авторского и объективного, отчуждаемого от субъ-
екта) знания: наука стала прямой производительной си-
лой. Непосредственную роль в производстве получил и
носитель политической функции — функции управле-
ния, власти: роль капиталиста, менеджера, организато-
ра, контролера. Иными словами, внутри сферы овеще-
ствления появилось свое политическое и свое духовное
производство. Материальное производство стало в но-
вом смысле общественным: не потому, что на фабриках,
как нам объясняют «истматчики», люди трудятся сооб-
ща (пирамиды тоже не в одиночку строили), а потому,
что оно воспроизвело трехчастную классовую структу-
ру общественного производства в целом. Классовое по-
ложение индивида стало определяться не только тем,
занят ли он в одной из двух «высших» сфер или в «ни-
зшей», материально-производственной сфере, но равно
и тем, какова его функция в сфере материального про-
изводства, что он здесь делает: управляет, создает об-
разы, модели вещей, технологические программы или
овеществляет их.
Б. Таким образом, классовое разделение общества
из предметного превратилось в предметно-функцио-
нальное. Ареной взаимодействия классов стало само
материальное производство; членами одних и тех же
классов оказались люди, занятые в разных обществен-
ных производствах и «виртуально» принадлежавшие
прежде к разным классам-сословиям (например: воена-
чальник, декан факультета и директор завода; писатель
и агроном). Точнее, как и утверждает это Маркс, лишь
теперь общество из сословного превращается в собст-
венно классовое. Логически мыслимые возможности
социального разделения труда, содержащиеся в самой
дефиниции труда-производства, т.е. возможности раз-
деления относительно конкретного и абстрактного на-
чал труда, относительно трех предметов труда — трех
общественных производств и трех функций в производ-
стве теперь реализованы и исчерпаны.
В результате показанных превращений картина об-
щества становится очень сложной, диффузной, харак-
82
теризующейся размытостью границ между классами,
что и делает категорию «класс» скорее теоретически,
нежели эмпирически значимой, заставляя социологов
чаще прибегать к демографическим, экономическим и
т.п. критериям стратификации общества. Конкретный
индивид может принадлежать и к одному, и к двум (уче-
ный-администратор), а ситуационно — и к трем классам
одновременно (рабочий-изобретатель-депутат). Классы
современного общества имеют выраженные ядра
(обычно — двойные ядра) и многочисленные перифе-
рийные слои, инфраструктурные группы, весьма неявно
тяготеющие к тому или другому ядру, сливающиеся
друг с другом. Такое двойное ядро рабочего класса —
промышленные и сельскохозяйственные рабочие, их
инфраструктурные, периферийные группы — рабочие
сферы обслуживания: от шофера до продавца. Двойное
ядро класса управляющих (администраторов, «служа-
щих») — политические и хозяйственные руководители;
их периферийные группы, инфраструктурные слои уп-
равления, административной и политической власти то-
же многочисленны и разнообразны — вплоть до рядо-
вых служащих хозяйственного аппарата, полиции, ар-
мии, включая ее рядовой состав — ситуационную груп-
пу власти. Двойное ядро класса интеллигенции: научно-
техническая и гуманитарная творческая интеллигенция;
ее инфраструктурные группы — «интеллигенты-техни-
ки», педагоги, работники информационных, научно-
вспомогательных и т.п. служб, также утрачивающие по
мере удаления от ядра определенность классовой при-
надлежности и сливающиеся с периферийными слоями
администрации и рабочего класса.
В. С переходом от кустарного к индустриальному
производству в обществе обнаруживается новый источ-
ник прибыли, дающий сложиться гражданскому обще-
ству, позволяющий отчасти дополнить, отчасти заме-
нить идеологические и политические отношения между
субъектами производства экономическими, идеологи-
ческую и политическую зависимость — рыночной сдел-
кой, наймом.
Найм — форма экономического принуждения ра-
ботников к участию в производстве. Но экономиче-
ское принуждение — это принуждение экономиче-
6*	83
ской выгодой, которую работник получит, если будет
продавать не свой труд, воплощенный в неком товаре,
а свою рабочую силу, т.е. согласится участвовать в
общественном производстве. Логически это возможно
только в том случае, если предположить, что найм
представляет собою сделку, при которой работник
продает свою рабочую силу по стоимости более высо-
кой, чем стоимость, создаваемая его трудом — полу-
чает часть прибавочной стоимости, — и что нанима-
тель, следовательно, не выкачивает прибыль из труда
нанятого работника, напротив, делится с ним, черпая
прибыль из какого-то другого источника — вовсе не
из того, тайну которого якобы разгадал в «Капитале»
Маркс, превратив тем самым социализм, по мнению
Ленина, из утопического в научный.
Видимо, это достаточно серьезное утверждение,
чтобы остановиться на нем особо, временно прервав
разговор о способах производства. Это тем более стоит
сделать, ежели вспомнить:
«Сложилось прочное мнение, будто так называемая
трудовая теория ценности и связанная с нею теория
прибавочной ценности и капитала обосновывают собой
требования социализма; доказательство их справедли-
вости считается поэтому в высшей степени важным для
утверждения этих идеалов... Благодаря своему публици-
стическому значению вопрос о теории ценности, самой
схоластической из всех экономических теорий, полу-
чил столь важное место в экономической литературе и
мог возбуждать страсти подобно любому из «прокля-
тых» вопросов... Споря о трудовой теории ценности, о
прибавочной ценности и ее норме, о норме прибыли и
т.д., спорили ведь вовсе не об этих схоластических суб-
тильностях, а о жгучих вопросах нравственного созна-
ния, о социальном идеале, спорили, в конце концов, —
странно сказать — об изначальных задачах человече-
ской жизни. Тот, кто понимает действительную этиче-
скую подоплеку этого интереса к проблемам теорети-
ческой экономии, найдет вполне естественным, что еще
недавно в общей журналистике им отводилось изряд-
ное место и обсуждение их вызывало наибольшее вни-
мание не среди профессиональных экономистов, а
именно среди алчущих и жаждущих правды интелли-
84
гентов» (С. Булгаков. От марксизма к идеализму. С.-Пб.,
1903, с. 336).
Минуло почти столетие. «Реальный социализм» ока-
зался обществом, где прибыль получают тем же самым
способом, что и прежде, но получают — в силу «науч-
ных социалистических принципов» — с варварскими из-
держками, меньше, а распределяют хуже, несправедли-
вей. Споры о «прибавочной ценности» не возбуждают
былых страстей: не у кого их, видимо, возбуждать,
слишком сильно поубыло «алчущих и жаждущих прав-
ды интеллигентов». Однако вопрос остался, даже стал
во много раз более важным как в этическом плане, так
и вполне практическом: для избавления общества от
российских социалистических предрассудков, становя-
щихся все опасней. Время этот вопрос закрыть.
Отступление
в виде ларчика с прибылью
Маркс формулирует задачу о прибавочной стоимо-
сти с поразительным интеллектуальным мужеством. Хо-
тя исторически частный капиталист был нередко насто-
ящим грабителем, а работника принуждал к труду го-
лод, т.е. найм был отнюдь не свободной экономической
сделкой, а лишь превращенной формой физического
насилия, Маркс исходит из допущения, что капиталист
никого не обманывает и не принуждает, так как в отли-
чие от рабовладельцев и феодалов не имеет политиче-
ской власти. Все, что необходимо для производства
(сырье, орудия, рабочую силу), он покупает на том же
рынке, на котором все произведенное продает. Если он
обманет продавца или покупателя, то будет так же об-
манут, оказавшись продавцом или покупателем сам.
Следовательно, прибыль не может возникнуть ни при
купле, ни при продаже.
Чтобы получить в таких условиях прибыль, рассуж-
дает Маркс, капиталист должен найти на рынке уни-
кальный товар, обладающий чудесной способностью
увеличивать стоимость в процессе его использования,
потребления.
Товар этот — полагает Маркс — рабочая сила. Вла-
85
делец денег полностью возмещает владельцу рабочей
силы — нанятому работнику — все издержки ее вос-
производства, т.е. не отнимает ее у работника, а поку-
пает. Но использование рабочей силы есть труд. Он
куплен капиталистом в виде рабочей силы, ибо в отли-
чие от рабочей силы сам труд, по Марксу, не имеет
стоимости, так как является субстанцией стоимости:
стоимость — по Марксу — это и есть, как мы уже го-
ворили, воплощенный в продукте труд. Спросить:
сколько стоит труд? — это все равно что спросить:
сколько стоит стоимость? Марксова стоимость, повто-
рим, — это величина заключенного в продукте обще-
ственно необходимого рабочего времени, т.е. труда
«средней умелости и интенсивности», который можно
рассматривать независимо от его конкретности: как
«абстрактный» труд, затрату человеческой силы в тече-
ние определенного времени. Иными словами, если мы
говорим, что пара сапог стоит столько же, сколько сот-
ня яиц, то это означает, что в паре сапог и сотне яиц
заключено одинаковое количество «простого труда».
Это и есть узловой в Марксовой политической эконо-
мии «закон стоимости», согласно которому товары об-
мениваются на рынке пропорционально общественно
необходимым затратам труда, т.е. расходованию рабо-
чей силы в течение определенного времени. «Слож-
ный», более квалифицированный труд, естественно, со-
здает в единицу времени больше стоимости, но его то-
же можно, согласно Марксу, представить как время
простого труда плюс время, затраченное на подготовку
работника и орудий, т.е. «прошлый» труд. Предполага-
ется далее, что поскольку в условиях частного произ-
водства непосредственно измерить общественно необ-
ходимые затраты нельзя, поскольку они выявляются
только на рынке в форме стоимости товаров, то «закон
стоимости» действует «за спиной товаропроизводите-
лей» как некая иррациональная сила.
Так вот: предприниматель покупает рабочую силу,
допустим, как в классическом энгельсовском примере,
на 12 часов, покупает по полной стоимости, т.е. опла-
чивая все издержки ее полного воспроизводства: сто-
имость всех товаров и благ, необходимых для поддер-
жания жизни работника и его семьи в течение всех 24
часов в сутки. Но использование рабочей силы — труд,
86
а труд, опредмечиваясь, воплощаясь в продукте, за 6
часов, как в энгельсовском примере, создает стоимость,
равную стоимости рабочей силы («необходимое вре-
мя»), а за остальные 6 — прибавочную стоимость, ко-
торую и присваивает наниматель. И все: «фокус проде-
лан, прибавочная стоимость произведена». Механиза-
ция, рост производительности меняют в этой картине
только одно: сокращается доля необходимого времени
и увеличивается прибавочного. И так, замечает Энгельс,
будет всегда, пока рабочая сила остается товаром, т.е.
пока существует найм1.
Профессионалу, раз навсегда усвоившему изложен-
ные азы политической экономии, тут просто не о чем
думать, все ясно, как дважды два. И только очень уж
неискушенный читатель, туповатый профан может не
понять и переспросить: но почему все-таки труд не име-
ет стоимости? Ведь если, как в приведенном примере,
за 6 часов труд создает стоимость, равную стоимости
рабочей силы, то из этого следует, что стоимость 12
часов труда равна двум стоимостям рабочей силы, а сто-
имость рабочей силы равна половине стоимости труда.
Иными словами, капиталист, вопреки теории, все же
обманывает и грабит работника, покупая его труд за
половину стоимости, поскольку истинной стоимости
своего труда работник не знает, а к найму он принуж-
ден физически: угрозой голодной смерти. Но если стро-
го придерживаться условий сформулированной Марк-
сом задачи: «капиталист не обманывает и не грабит ра-
ботника», — то логика заставит предположить, что ка-
питалисту удалось обнаружить какой-то действительно
совершенно новый, неведомый прежде источник при-
были; отнимать чужое умели и до него.
Какой же? Вернемся к домарксовым временам. Пер-
вое промышленное (протоиндустриальное) предприя-
тие — мануфактура. Организована она, если говорить
1 Отсюда и вывод, объясняющий, почему Марксова концепция
стоимости и прибавочной стоимости является «краеугольным
камнем» социализма «научного»: ведь получается, что устранить
эксплуатацию невозможно, пока рабочая сила будет оставаться
товаром, т.е. пока существует частное производство и найм, по-
зволяющий, купив рабочую силу, присваивать прибавочный
труд.
87
не о ее менявшемся историческом, эмпирическом обли-
ке, а о принципе, теоретическом «генотипе», так: пред-
приниматель нанимает одного квалифицированного ра-
ботника — искусного ремесленника, отпавшего от кор-
порации, средневекового цеха, — и десять несчастных,
выброшенных из деревни в город, ничего здесь не уме-
ющих делать люмпенизированных крестьян. Первый
работник изготавливает некую вещь, разложив процесс
на элементарные операции, остальные десять рабски
копируют, репродуцируют, «тиражируют» его дейст-
вия. Это, мы замечали, удается тем лучше, чем полней
в их труде подавлено творческое начало, чем проще,
бессодержательнее их труд. Но за день все работники
вместе изготавливают одну плюс десять неотличимых
друг от друга вещей. Предприниматель несет их на ры-
нок и продает по цене оригинала, в котором, согласно
трудовой концепции стоимости, воплощен Марксов
«сложный» труд. Затем расплачивается с работниками.
Первому отдает полную стоимость изготовленной им
вещи (за вычетом издержек сырья и т.п.), т.е. полную
стоимость его труда. Остальным платит значительно
меньше — не больше, чем нужно, чтобы они завтра сно-
ва пришли к нему наниматься. Разницу — прибыль —
кладет в карман. Откуда взялась эта выручка — не сек-
рет: это присвоенная предпринимателем разность меж-
ду стоимостью «сложного» и «простого» труда, помно-
женная на десять, т.е. реализованная и присвоенная
стоимость особой искусности, знания, отчужденного у
квалифицированного работника.
Но почему это оказалось возможным? По самой
простой причине: потому что стоимость — это рыноч-
ное, экономическое выражение полезности вещи, т.е.
потребительной стоимости, а не затрат труда. Об-
мен происходит не на основе «закона стоимости», а на
основе банального принципа равновесия, баланса спро-
са и предложения, знаменующего в условиях свободно-
го рынка не одинаковость трудовых затрат, а взаимо-
приемлемый (хотя никогда и не одинаково выгодный)
компромисс интересов, консенсус, «мирный договор»
участников сделки (торговля и генетически — замена
войны). «Закон стоимости» — мистифицированное вы-
ражение, ложное объяснение принципа рыночного ба-
ланса, динамического равновесия, обеспечивающего
88
жизнеспособность системы. Рынок, выявляя обще-
ственные потребности и отчасти формируя их, дает про-
изводителю информацию о том, насколько его затраты
необходимы и эффективны. Но выявляет рынок — не-
посредственно, зримо — истинную субстанцию стоимо-
сти: общественные потребности, и лишь как следст-
вие — общественно необходимые затраты труда. На-
пример, если стоимость пары сапог снижается, то про-
исходит это с очевидностью потому, что устарела мо-
дель, что в сапогах снизилась абсолютная (не сезон) или
относительная (переизбыток при данном платежеспо-
собном спросе) потребность — и только. Никаких дру-
гих объяснений вводить не надо: они окажутся парази-
тарными и фиктивными, как упоминания бога или нехо-
рошей женщины в объяснении законов механики. Но
фикции в науке коварны, поскольку позволяют сказать:
«стоимость снизилась потому, что изменились пропор-
ции в общественно необходимых затратах труда на про-
изводство сапог и яиц, затраты труда сапожника не ока-
зались общественно необходимыми» и т.д. То есть вы-
дать следствие за причину и выстроить на этой основе
тысячетонное наукообразное построение, которое
охотно поддержат материализовавшиеся представители
всуе помянутых божьей воли и непотребных женщин
обоего пола. Хотя ларчик открывается просто: ненуж-
ной оказалась вещь.
Но если не переворачивать причины и следствия, то
все достаточно очевидно: стоимость отражает потреб-
ности (соотнесенные с другими потребностями покупа-
теля и возможностями их удовлетворить), т.е. платеже-
способный спрос, а не затраты труда, интересующие
только самого продавца: если они высоки, он их снизит,
модернизировав или сократив производство. Затраты
труда определяют не стоимость, а себестоимость вещи.
Себестоимость наш предприниматель снизил не самым
гуманным способом: сэкономив на подготовке работни-
ков, обойдясь для производства вещей, требующих вы-
сокой квалификации, неквалифицированной, дешевой
рабочей силой. Но потребительная стоимость всех
одиннадцати вещей одинакова — одинакова, следова-
тельно, и стоимость. Если рынок будет насыщен, потре-
бительная стоимость снизится, а вместе с нею и сто-
имость, но пока потребность в вещах данной серии до-
89
статочно высока — стоимость будет превышать себе-
стоимость, образуя прибыль.
Мануфактура — лишь негативный прообраз индуст-
риального предприятия. Первым его классическим об-
разом следует считать типографию. Почему? Потому
что изобретение Гутенберга, как справедливо пишет
культуролог Л.И. Новикова («Научно-технический про-
гресс и искусство». М., 1976, с.24), «смело может быть
отнесено к первым инженерным изобретениям, зало-
жившим технический базис промышленной револю-
ции». Но в принципе достаточно и того замечания, что
матрицей информации является любой станок, «пе-
чатью», тиражированием образца — вся индустрия. Как
получается прибыль здесь?
Предприниматель идет на рынок. Покупает бумагу и
типографскую краску, предположим, за 1000 денеж-
ных единиц. Затем покупает рабочую силу. Предполо-
жим, что двух работников: одного — бывшего мона-
стырского переписчика, изгнанного за скверный почерк
и большие грехи, другого — неграмотного, но усердного
малого. Первому заплатил 120, а второму 80. Заплатил,
как и пишет Маркс, не за труд — они еще не труди-
лись, — авансом оплатил их рабочую силу по полной
стоимости (иначе работники не дотянули бы до следую-
щей получки). 1000 + 120 + 80 = 1200.
Теперь, казалось бы, надо взять нанятых работников
и вести их эксплуатировать в арендованную, скажем, за
1500 денежных единиц печатню. Надо бы, не терпится,
да нельзя. Труд, даже если понимать его просто как
«целесообразную деятельность», есть реализация не-
кой цели и образа, овеществление информации, знания:
а это теперь тоже товар, который необходимо найти и
купить. Разумеется, можно и не покупать, найти бес-
платный. Например, печатать Писание. Но это, увы, ри-
скованно: на дармовщину могли польститься и конку-
ренты, рынок будет завален так, что и сотни оттисков
не продашь. Поэтому лучше найти нечто оригинальное
и являющееся чьей-то собственностью.
Предприниматель покупает этот товар в виде автор-
ской рукописи. За 2000 единиц. Справедливо ли? Не-
известно. Однако автор не ропщет: видимо, такова сто-
имость полного воспроизводства рабочей силы автора и
всех условий его труда.
90
Итак, рукопись куплена. Однако в отличие от фео-
дального мецената, покупавшего именно рукопись, т.е.
некую вещь, капиталист в виде рукописи, в форме ру-
кописи покупает нечто ийое. Рукопись ему необходима
лишь временно. Через месяц он может ее выбросить,
вернуть автору или же подарить музею. В виде вещи,
предмета — рукописи — предприниматель купил нечто
невещественное, духовное: содержащуюся в рукописи
информацию. Но информацию он «по справедливости»
оплатить не может, поскольку ценность ее может ока-
заться и ложной, и практически бесконечной, а ее про-
изводство — творчество — никаким самым хитрым об-
разом невозможно свести к Марксову «простому тру-
ду» 1. Понять это не составляет труда: сколько стоит му-
зыка Баха? Сколько «простого труда» надо затратить,
чтобы написать на листке бумаги: «Я помню чудное
мгновенье»? Открыть: Е=тс^? Сочинить «Капитал»?
Однако информация и есть тот уникальный, теоретиче-
ски верно вычисленный Марксом, но ошибочно отож-
дествленный с рабочей силой товар, который «способен
увеличивать стоимость в процессе его потребления»:
овеществления, воплощения.
Словом, предприниматель, покупая рукопись, честно
оплачивает автору его труд; можно даже сказать, что он
выплачивает автору и некую ренту. Суть тут в том, что
труд автора и товар, которым торгует автор, отличаются
от других видов деятельности и других товаров несколь-
кими особенностями:
— продав свое сочинение, автор отнюдь его не ли-
шается, да еще повышает свой социальный ста-
тут (на это обстоятельство обращает внимание,
например, А.Моль в работе «Социодинамика
культуры»: свято веруя в справедливость трудо-
вой концепции стоимости, он вынужден, однако,
признать ее неприложимость к сфере духовного
производства);
1 Единственная в истории и мире инстанция, которой это, ви-
димо, удалось, — КГБ. О диссидентах во всех случаях сообщали:
не написал, не создал, не сочинил, но изготовил статью, книгу
или т.п., определяя, видимо, эквивалентный срок «простого тру-
да» в лагере. Но подобное исключение, думаю, лишь подтверж-
дает правило.
91
— в качестве профессиональной деятельности труд
автора не отличается от труда рабочего или пред-
принимателя. В качестве же творческой деятель-
ности труд автора — вообще не труд, т.е. не де-
ятельность по чужому образу и подобию, а удов-
летворение первой человеческой потребности:
потребности преодолеть отчуждение, восстано-
вить поврежденную коммуникацию с миром, —
утоление страсти, инстинкта, по существу такого
же, как инстинкт самосохранения или продол-
жения рода. Капиталист вынужден поощрять
профессионализацию творчества, и автор, как
всякий товаровладелец, старается продать свой
труд подороже. Но если бы ему не платили, он
отдал бы его и задаром или же доплатил бы сам,
не постояв за ценой, как извечно доплачивали
его коллеги: кто деньгами, кто свободой, кто
жизнью. То, что он смог получить некую мзду за
акт самореализации — погреть руки, а не сго-
реть в похищенном у богов огне, — его счастье...
Предприниматель, однако же, понимает: если он и
переплатил за рукопись, все равно эта сделка выгодна,
ибо в виде рукописи он купил товар, обладающий уни-
кальным свойством. Объясним это свойство путем
сравнения. Если бы капиталист купил стометровый ру-
лон бумаги и продал его затем ста покупателям, каждо-
му покупателю досталась бы лишь сотая часть потреби-
тельной стоимости рулона: метр бумаги. Но купленную
в виде рукописи информацию можно поделить между
любым числом покупателей, и каждому достанется пол-
ная потребительная стоимость рукописи — вся инфор-
мация целиком.
Вот она, пользуясь выражением Энгельса, «исклю-
чительная удача» капиталиста, позволяющая ему реаль-
но проделать «фокус», рядом с которым кража чужого
рабочего времени — действительно, все равно что фо-
кус в сравнении с чудодейством Христа, накормившего
пять тысяч голодных пятью хлебами.
...Лишь теперь, купив в виде рукописи свободную (в
данном частном значении: нетрадиционную, авторскую,
оригинальную) информацию, предприниматель может
приступить к производству стоимостей. Для этого пер-
92
вый из нанятых им работников безучастно и рабски «пе-
реписывает», репродуцирует текст посредством метал-
лических литер, набирая в день одну четырехстранич-
ную матрицу. Второй смазывает матрицу краской и про-
макивает ее листами бумаги, делая в день три тысячи
оттисков. Через месяц предприниматель берет три ты-
сячи кнйжек и относит на рынок, где продает по две
единицы стоимости за штуку.
Несправедливо? Дорого? Но почему же? Покупате-
ли вовсе не возмущаются. Ведь каждый из них, запла-
тив всего 2 денежные единицы, становится обладате-
лем ценности, за которую предприниматель заплатил
2000 плюс еще почти единицу перенесенной на каж-
дую книжку стоимости бумаги, краски, оборудования и
рабочей силы.
Далее нехитрая арифметика: 2 X 3000 — (1200 4-
1500 + 2000) = 1300. Фокус, говоря энгельсовскими
словами, проделан, прибавочная стоимость произведе-
на. 80 единиц из нее хозяин отдает под расчет первому
работнику. Справедливо ли? Это вопрос особый, но
речь в любом случае может теперь идти о справедливом
или очень несправедливом дележе коллективной при-
были, а не о краже одним лицом прибавочного труда
другого. Рабочая сила наборщика оплачена, возможно,
несправедливо, труд же его оплачен не только полно-
стью, но и многократно, ведь работник «переписал», из-
готовил за месяц ровно один экземпляр книги (и сде-
лать это было, право же, не труднее, чем переписать от
руки), получил же за это стоимость ровно ста экземп-
ляров.
Второй работник — по Марксовым же подсчетам —
не должен получать больше первого: его рабочая сила
дешевле, так как ниже стоимость ее подготовки. Тем не
менее капиталист отдает ему несколько большую долю
прибыли: 120 единиц. Отдает, вздыхая: ничего не поде-
лать, доступный по цене автомат пока не изобретен, а
заниматься однообразным трудом без соответствующей
компенсации за его «непрестижность» никто не хочет.
Оставшиеся 1100 единиц стоимости предпринима-
тель кладет в карман: одну часть в свой, другую часть в
государственный. Цикл производства прибавочной, ре-
продукционной стоимости — промышленный оборот —
завершен...
93
Мы рассмотрели простейший пример производства
индустриальной прибыли, возникающей при тиражиро-
вании рукописи1. Но такой же «рукописью» являются
и чертеж, и технологическая идея, «репродукцией» —
каждый оборот ротора электростанции, а матрицей сво-
бодйого знания (свободного — уже в том общем, широ-
ком смысле, что оно независимо от субъекта, объектив-
но-научно, а поэтому может отчуждаться и передавать-
ся средству труда, машине) — вся индустрия, став-
шая — по замечательному определению Маркса —
«экспериментальной наукой», сделавшая науку непо-
средственной производительной силой, разорвавшей
связь между приращением потребительных стоимостей
и трудовыми затратами.
Неудача, постигшая Маркса с трудовой концепцией
стоимости, имеет логические и исторические причины.
Логические заключаются в свойственном прошлому ве-
ку определении понятия «труд» — эмпирически-образ-
ном, а не строго научном. Слово «труд» имеет два смыс-
ла (страшно представить, что эта двусмысленность сло-
ва, вытекающая из него идея-фикс, овладевшая масса-
ми, стоила жизни миллионам людей, «эксплуатировав-
шим» наемный труд, породила идею замены денег «тру-
довыми квитанциями», торговли — распределением, т.е.
стала одной из причин разрухи и гражданской войны, а
затем — и истребительно-трудовых лагерей, «затратно-
го» механизма хозяйствования, наконец, чудовищного
экономического, экологического и морального кризиса
огромной страны):
— Труд — это простая «физиологическая» затрата
энергии, измеряемая длительностью усилий,
проработанным временем. Этим обиходным зна-
Простейший, упрощенный, но не условный. Дело в том, что
первую версию этой книжки — «Алгоритмы истории» — я изда-
вал за собственный счет, выступая в роли автора и капиталиста
одновременно: само издание должно было явиться эксперимен-
том, подтверждающим или опровергающим содержащиеся в тек-
сте выкладки. Получилось не без «накладок». «Цена пусть будет
не два, а три рубля, — в последний момент сказали распростра-
нители, — спрос должен быть, а нам тоже надо что-нибудь зара-
ботать. Или торгуйте, как и написали, сами». Пришлось посту-
питься принципами.
94
чением слова и пользуется Маркс, хотя теорети-
чески подобная трактовка не является строгой.
— Труд — это производство: опредмечивание той
или иной идеи с помощью той или иной энергии
и орудий. Поэтому «опредмечивание труда», ко-
им считает Маркс производство стоимостей, —
это «опредмечивание опредмечивания», т.е. тав-
тология, а «абстрактный труд» есть не «труд во-
обще», а лишь «абстрактное», энергетическое
начало труда-производства, энергетический ис-
точник, которым может быть сам работник, а мо-
жет животное или механический двигатель.
Однако изначально, т.е. на древней стадии развития
производства, оба значения слова «труд» практически
почти совпадают. «Труд» в его первом смысле может
использоваться и в значении «производство». Но не
«производство вообще», а исторически определен-
ное — рабское — производство, в котором человек —
единственный источник энергий, а производитель-
ность — величина практически постоянная, жестко свя-
занная с затратами рабочего времени. Если бы подобное
производство оказалось товарным, мы имели бы полное
право считать, что, коль скоро кувшин обменивается на
меру пшеницы (Т — Т) значит, в каждом из «Т» заклю-
чено одинаковое количество рабочего времени, «про-
стого труда», а найм в таком производстве был бы скры-
той формой эксплуатации.
Но из сказанного же логически вытекает и то, что
классической формулой: «стоимость есть издержан-
ный, воплощенный в продукте труд» — можно пользо-
ваться и в других обстоятельствах, однако — при двух
условиях:
а.	Если не забывать уточнять, какой именно «труд»
мы имеем в виду: такой ли, в котором единствен-
ным субъектом информации и энергии был сам
работник, или такой, в котором он вообще заме-
нен автоматом.
б.	Если помнить: не стоимость, а себестоимость (се-
бестоимость и есть издержанный в продукте об-
щественный труд-производство, как и подсчиты-
вают это в своих конторах все экономисты в ми-
ре).
95
Если забыть внести эти уточнения, то получится, что
прибыль, приносимая, допустим, электростанцией, вы-
качивается из труда нескольких человек, дующихся
полдня в домино (чтобы приносить подобную прибыль,
Труд действительно должен быть Богом, Владыкой ми-
ра, коим и стал из-за смещения начала детерминации),
а импортный ширпотреб стоит втрое дороже отечест-
венного, потому как в нем заключено втрое больше ра-
бочего времени.
Но повторим: «простой труд», который и впрямь мог
быть измерен рабочим временем, — это исторически
определенное — рабское — производство. Теоретиче-
ски создаваемая им стоимость не может существенно
отличаться от себестоимости — издержек рабочей си-
лы. Поэтому обмен здесь должен был совершаться по
правилам, близким к «закону стоимости», но прибавоч-
ного продукта в обычных условиях такой труд созда-
вать не мог, прибыли при «простом» производстве
взяться неоткуда.
Тем не менее в двух случаях и подобное производ-
ство тоже могло быть прибыльным, т.е. создавать боль-
ше продуктов, чем необходимо для воспроизводства ра-
бочей силы: в особо благоприятных природных услови-
ях и в том случае, если рабов добывали, завоевывали,
перекладывая издержки воспроизводства на другие на-
роды. А это многое объясняет в исторических основа-
ниях Марксовой концепции прибавочной стоимости.
Маркс очень верно называл пролетариев «наемными
рабами». Не только в мануфактурном, но и в более поз-
днем, современном Марксу капиталистическом произ-
водстве найм был не «свободной сделкой владельца де-
нег с владельцем рабочей силы», а лишь превращенной
формой внеэкономического насилия. Плата за труд за-
частую не покрывала издержек простого воспроизвод-
ства рабочей силы — ее воспроизводила и поставляла
деревня, а позже «мировая деревня». Увеличение при-
были было практически невозможно без увеличения
численности работников, особенно «простых», неквали-
фицированных, удлинения рабочего дня и т.д., что тесно
привязывало стоимость к трудовым затратам и создава-
ло соответствующую иллюзию, воплотившуюся в тру-
довой концепции стоимости и прибыли.
96
Но сегодня, когда наука, пусть и с опозданием на три
века, все же признана производительной силой, дико и
преступно держаться за те пункты «учения», которые
были порождены невольной аберрацией мысли, разви-
вавшейся в конкретных исторических обстоятельствах
стопятидесятилетней давности. Сам Карл Маркс, на-
блюдай он зрелое индустриальное производство, безус-
ловно, рассуждал бы иначе, безусловно, признал бы ис-
торическую ограниченность «трудовой теории ценно-
сти». И это не домысел, а утверждение, в обоснованно-
сти которого читатель вскоре сможет убедиться воо-
чию... Сегодня, суеверно поклоняясь «краеугольному
камню», можно разбить себе лоб не только в теории,
но и в экономической практике.
Вот несколько иллюстраций к тому, как это проис-
ходит.
Представление о том, что экономический процесс
совершается согласно «закону стоимости», действую-
щему за спиной товаропроизводителей как слепая ир-
рациональная сила, вдохновило социалистов, решивших
покончить с эксплуатацией, с отчуждением прибавоч-
ного труда рабочих, повернуться к этой силе лицом и
ею сознательно овладеть. Повернулись и овладели: хотя
и не заменили деньги «трудовыми квитанциями» об от-
работанных часах или днях совсем, но стали сравнивать
и обменивать вещи по учитываемым и контролируемым
государством затратам — по себестоимости. Но при та-
ком обмене прибыли взяться неоткуда — неоткуда, ес-
ли покупать рабочую силу, как сказано у Маркса, по
стоимости, т.е. на свободном рынке. Пришлось, реали-
зуя в своеобразной, но единственно возможной исто-
рической форме великий энгельсовский завет, «освобо-
дить рабочую силу от ее положения товара», т.е. заклю-
чить в лагеря, прикрепить к заводам или колхозам. Од-
нако и это не решает проблемы: прибыль при показан-
ном «научном овладении» заспинной стихией может оп-
ределяться уже не как разница между стоимостью (она
теперь неизвестна — нет свободного рынка) и себесто-
имостью, а только как рационально, планово установ-
ленная надбавка, накидка на себестоимость, некоторый
процент от нее. Но в такой ситуации, чтобы получить
больше прибыли, производителю важно не сокращать
издержки, а посильно их увеличивать. Сокращает нау-
7-1740
97
ка — долой науку. Увеличивает расход сырья — расхо-
дуй! Итог: самые тяжелые и глупые станки и машины в
мире, зато первое место по рытью котлованов — пере-
мещению грунта.
Не менее страшны и социально-нравственные по-
следствия «научного овладения иррациональной сти-
хией» — и не только искалеченность несвободным тру-
дом, насилованием разума и природы.
Естественные, в том числе «естественноисториче-
ские» законы — в отличие от юридических, являющих-
ся своего рода инженерным использованием послед-
них, — не могут не действовать и не зависят от нашей
воли. Закон Архимеда равно действует и тогда, когда
мы плывем, и тогда, когда тонем. Это типичная мания
величия — думать, будто можно директивно устанавли-
вать цены, заменить рыночные регуляторы производст-
ва планом, законы — законодателями и т.д. Как ни
тщись, а рыночные, капиталистические законы индуст-
риального производства не перестанут действовать ни
на миг, но теперь-то не на глазах, не открыто, а именно
«за спиной»: в форме «теневой экономики», спекуляции
и прочих уродств — как разрушительная стихия, коре-
жащая нравственные устои общества. Можно устано-
вить потолок цены, но, как жидкость в сообщающихся
сосудах, она все равно установится на реальном уровне
платежеспособного спроса, только прибыль будет по-
лучать не производитель, делясь ею со слабыми, а пе-
рераспределитель, делясь ею с сильными. Наглядный
пример — цены на любой «дефицит» (хотя точнее было
бы закавычить «цены»: если цена — на самом деле цена,
то дефицитов не может быть). Скажем, автомобиль сто-
ит десять тысяч рублей. Но рынок назначает свою це-
ну — в несколько раз выше. Откуда у покупателей
столько денег — понятно. Они получены... за «абстрак-
тный труд», действительно за абстрактный, хотя в наро-
де есть более точный термин для такого труда: мартыш-
кин. Деньги, эквиваленты стоимостей, получены не за
производство стоимостей, не из прибылей, поэтому
платежеспособный спрос обрушивается на полупустой
прилавок, порождая очередь и нужду в надзирателях.
Но почему тогда не отпустить на свободу цены? Тоже
понятно: чтобы не остались не у дел надзиратели. Каж-
дый из них, купив «дефицит», присвоит разницу между
98
реальной и номинальной стоимостью, либо позволит
сделать это другим: за услуги, за холуйство, за верно-
подданность. Заметим: рыночные законы исправно дей-
ствуют, но их действие проявляется в разрушении хо-
зяйства и общества, их справедливость подтверждается
тем, что семьдесят лет народ пребывал в состоянии хо-
лодной гражданской войны.
Наконец, из ложного представления о природе сто-
имости и прибыли родилась восхитительная идея, что,
мол, основным экономическим законом капитализма яв-
ляется получение максимальной прибыли, а социализ-
ма — наоборот — максимальное удовлетворение по-
требностей общества. Но дело все в том, что сто-
имость — экономическое выражение потребительной
стоимости, поэтому получить прибавочную стоимость,
прибыль, не стремясь максимально удовлетворить по-
требности общества, в условиях рыночной экономики
невозможно.
Прибыль создается не отчуждением прибавочного
труда, а прежде всего повышением наукоемкое™ про-
изводства, увеличивающей потребительную ценность
продукции и снижающей себестоимость. Поэтому ос-
новным критерием деятельное™ любого индустриаль-
ного производства и может быть только прибыль. Сто-
имость суть информация о потребности общества в дан-
ной вещи; прибыль суть информация о том, насколько
эффективно эта потребность удовлетворяется. Форму-
ла деятельности любого частаого производителя (не
«частаокапиталистического», а просто «отдельного»,
любого отдельно взятого предприятия, в том числе и
государственного) та же самая, школярская; Д — Т —
Д. За «частаокапиталистическую» эта формула прини-
мается лишь потому, что извлечена из контекста обще-
ственного производства в целом, исторически развивав-
шегося от прямого товарообмена (Т — Т) к более слож-
ному, использующему меновую стоимость (Т — Д — Т),
а затем, когда феодальный торговец превратил свои
деньги в промышленный капитал, обретшее современ-
ную форму: Т — (Д — Т — Д) — Т. Но если непосред-
ственной целью деятельное™ не народного хозяйства в
целом, а отдельного предприятия оказывается не полу-
чение максимальной прибыли, а «максимальное удов-
летворение потребностей общества», то отключается
99
7*
информационный, регуляторный механизм производст-
ва; подобно советской женщине, постоянно решающей
две проблемы: где взять еду и как похудеть, — оно не-
избежно создает вал неликвидов на одном хозяйствен-
ном полюсе и высасывающий жизнь товарный вакуум
на другом, и даже весьма неразвитые потребности, увы,
не удовлетворяются.
Понимают ли это наши экономисты? Жизнь застави-
ла — начали понимать. Но — продвигаясь к истине так,
как если бы астрофизики пытались развивать современ-
ные представления о Вселенной, опираясь на незыбле-
мое учение о плоской земле, покоящейся на трех китах.
Это не шарж. Читаем одну из множества типично «пе-
рестроечных», «революционных» статей, вдохновлен-
ных весьма благим намерением: реабилитировать эко-
номические регуляторы производства, принципы сво-
бодных рыночных отношений — хотя бы и под парт-
кличкой «учета закона стоимости».
«Закон стоимости — это закон товарного производ-
ства, выражающий объективную необходимость ориен-
тации производства и обмена на пропорции, отражаю-
щие общественно необходимые затраты труда. Сто-
имость — форма выражения этих затрат на основе све-
дения конкретных видов труда к абстрактному, слож-
ного труда — к простому...» («Коммунист», 1986, № 15,
с. 56).
Попробуйте-ка сведите: вся прибыль на содержание
армии схоластов уйдет...
Единственным объяснением столь странного состоя-
ния сознания мне представляется суеверный страх, па-
рализующий разум обществоведов. Боже, до чего же
это страшно сказать: опыт истории показал, что Маркс
ошибся, что стоимость — экономическое выражение
потребительной ценности данной вещи, а не затрат тру-
да, что современный капиталист не присваивает приба-
вочный труд рабочих, больше того, что найм — это сво-
его рода соглашение об участии в производстве и деле-
же прибавочной стоимости, что господство найма вооб-
ще возможно только в том случае, если продавать свою
рабочую силу выгодней, чем продавать свой труд, т.е.
выступать в качестве самодеятельного производителя,
ибо в противном случае отношения найма воцарились
бы уже в Древнем Риме. В самом деле: зачем принуж-
100
дать работников политической силой, если можно их
просто нанять, а если уж содержать армию, то только
на случай, если уволенные рабы откажутся покинуть
плантацию, будут протестовать против сокращения про-
изводства, добиваясь создания новых рабочих мест, хо-
тя хозяин и согласился платить им пособие по освобож-
дению — не ахти какое, но все же достаточное, чтобы
иметь хлеб и зрелище. Но экономическое принуждение
к труду — это, в строгом смысле слова, принуждение
выгодой, а оно стало возможным, сменив политическое
принуждение, позволив реализоваться самому граж-
данскому обществу и его демократическим институтам,
только с появлением нового источника прибыли, со-
зданного индустриальным, машинным, научным спосо-
бом производства.
Джинн науки, выпущенный из реторты ученого, ка-
жется философам прошлого века чудовищем, заверша-
ющим процесс отчуждения и порабощения труда капи-
талом:
«Машина, обладающая вместо рабочего умением и
силой, сама является тем виртуозом, который имеет
собственную душу в виде действующих в машине меха-
нических законов... Деятельность рабочего, сводящаяся
к простой абстракции деятельности, всесторонне опре-
деляется и регулируется движением машин, а не наобо-
рот... Наука... не существует в сознании рабочего, а по-
средством машин воздействует на него как чуждая ему
сила... Труд перестал охватывать процесс производства
в качестве господствующего над ним единства... То, что
было деятельностью рабочего, становится деятельно-
стью машин. Таким образом, рабочему грубо-чувствен-
но противостоит присвоение труда капиталом, противо-
стоит капитал, поглощающий живой труд...»
Это — еще традиционно марксистское представле-
ние о машине как средстве присвоения прибавочного
рабочего времени, присвоения чужого труда и превра-
щения его в прибыль капиталиста. Но на рисунке капи-
талистического чудовища уже отчетливо различимы
контуры настоящего, реального чуда:
«Кража чужого рабочего времени, на которой зиж-
дется современное богатство, представляется жалкой
основой в сравнении с этой вновь развившейся осно-
вой, созданной самой крупной промышленностью...
101
Прибавочный труд рабочих масс перестает быть усло-
вием для развития всеобщего богатства...»
Написал эти строки, опровергающие привычные
марксистские представления об эксплуатации как ис-
точнике капиталистической прибыли, не злостный анти-
марксист, пытающийся своротить «краеугольный ка-
мень научного социализма» — учение о прибавочной
стоимости, а сам Карл Маркс1.
Маркс мужествен, но все-таки двойствен. Он при-
знает свою концепцию стоимости исторически ограни-
ченной, но тем самым и исторически (т.е. до определен-
ного времени) справедливой. Так же думают сегодня и
те исследователи, которые защищают «информацион-
ную» теорию стоимости, но в то же время искренне
полагают, что прежде была верна «трудовая», не заме-
чая, что весь «историзм» их зиждется на нестрогом
употреблении понятия «труд». Например, читаем в ра-
боте Д.Белла «Социальные рамки информационного об-
щества» (цитирую по сборнику «Новая технократиче-
ская волна на Западе». М., 1986, с. 332):
«Когда знание в своей систематической форме во-
влекается в практическую переработку ресурсов (в ви-
де изобретения или организационного усовершенство-
вания), можно сказать, чо именно знание, а не труд вы-
ступает источником стоимости... Но, несмотря на это,
доминирует все же такой аналитический подход к эко-
номике, который акцентирует те или иные комбинации
капитала и труда в духе трудовой теории стоимости,
почти полностью игнорируя при этом роль знания или
организационных новшеств и управления. Однако с со-
г«Из рукописи К. Маркса «Критика политической экономии)».
«Вопросы философии», 1967, №7, с. 118—119. Сходные репли-
ки в адрес «классического» марксизма у Маркса встречаются
многократно; один из «внутренних рецензентов» этой моей ра-
боты, Н.В. Вайнонен, заметил, что, как это ни странно, самые
«крамольные» высказывания К. Маркса впервые увидели свет
не в самые либеральные годы и не в самых либеральных изда-
ниях. Вот пример: «...по мере развития крупной промышленно-
сти создание действительного богатства становится менее зави-
симым от рабочего времени и количества затраченного труда...
а зависит от общего состояния науки и от степени развития тех-
нологии или от применения этой науки к производству» (из не-
опубликованных рукописей К. Маркса. «Большевик», 1939,
№ 11 — 12, с. 61).
102
кращением рабочего времени и с уменьшением роли
производственного рабочего становится ясно, что зна-
ния и способы их практического применения замещают
труд в качестве источника прибавочной стоимости».
Читать подобное, конечно же, утешительно: не одни
мы путаем эмпиризм с принципом историзма, небез-
грешны и западные коллеги. Но если знание о предмете
по мере его развития оказывается неверным, то это оз-
начает, что либо предмет перешел в качественно новое
состояние, либо в теории изначально таилась невидимая
из-за неразвитости предмета ошибка. Слов нет, совре-
менное «постиндустриальное» производство разитель-
но отличается от того, которое исследовал Маркс. Но
типологически новым оно не стало — как, скажем,
«постимпрессионизм», «постэкспрессионизм» или во-
обще «беспредметничество» не вывели живопись за
пределы типа эстетической деятельности, именующего-
ся «искусством». Тип «исторической технологии» оста-
ется все тем же самым. Развитие промышленности лишь
выявило, сделало очевидной истинную природу приба-
вочной стоимости, органически, изначально свойствен-
ную капиталистическому способу производства, но
скрадывавшуюся негативной формой капитализма: ма-
нуфактурным псевдорегрессом к рабству. Однако и
ранний капиталист, как мы обсудили выше, присваивал
разницу в стоимости труда квалифицированных и не-
квалифицированных работников, разницу в стоимости
Марксова «сложного» и «простого» труда, т.е. сто-
имость знания, а не прибавочное рабочее время.
Вопрос же об эксплуатации при капиталистическом
способе производства — это вопрос об участии в деле-
же прибавочной стоимости, а не детективный сюжет о
похищении хитрым капиталистом чужого рабочего вре-
мени. Это не делает проблему социальной справедливо-
сти проще. Капиталисту, например, выгодны узкоспеци-
ализированные работники: люди, которых можно за не-
делю-две обучить нескольким простым операциям. Но
оплачивать капиталист обязан не воспроизводство та-
ких «манкуртов», живых автоматов плюс некоторого
количества интеллектуальной элиты (как это делал ран-
ний капиталист), а общественно необходимое социаль-
но-демографическое воспроизводство совокупной ра-
бочей силы, воспроизводство нации, что, понятно, тре-
103
бует многократно больших затрат, чем необходимо для
каждого данного частного производства. Частному ка-
питалисту это невыгодно. Но ежели он не может или не
хочет оплачивать эти и многие другие общественные из-
держки, его экономически или политически упраздня-
ют: капиталистом, предпринимателем, нанимателем ста-
новится монополия, корпорация или непосредственно
государство. Способ производства при этом не изменя-
ется, но меняется уровень организации общества — со-
циально-экономический строй.
По ту сторону
материального производства
Рассмотренный нами способ жизни капитализма
можно интерпретировать и как способ его самоисчер-
пания, смерти.
Чтобы производство давало прибыль, в него надо
вводить все новую и новую информацию: менять, не
дожидаясь физического износа, марки автомобилей,
одежду и т.д. и т.п., провоцируя, разжигая и соответст-
вующие общественные потребности. Это требует боль-
шого расхода дорожающих сырья и энергии: издержки
съедают прибыль. Чтобы выйти из положения, капита-
лист увеличивает информационную ценность, наукоем-
кость основных средств производства и выпуск науко-
емких изделий. Однако и тут беда: более совершенная
технология выталкивает часть работников из сферы ма-
териального производства. Необходимо создавать но-
вые рабочие места, пусть даже преимущественно во
вспомогательных, инфраструктурных, «неофеодаль-
ных» сферах — услуг, «индустрии досуга», ремесел —
все равно, ибо существовать они могут только за счет
перераспределения индустриальной ренты. Но как за-
ставляет думать не только логика — показывают иссле-
дования, например, Римского клуба, — какими бы ни
были модели развития (безотходное производство, ре-
сурсосберегающие технологии, возобновляемые источ-
ники энергии и т.д.), расширение производства имеет
экономические (снижение рентабельности), идеологи-
ческие (кризис потребностей) и, главное, экологиче-
104
ские пределы: начинается грозный мятеж природы про-
тив ее индустриальной эксплуатации.
В таких условиях индустрия в конце концов будет
вынуждена придерживаться концепции «нулевого рос-
та», при котором, однако, накопление информации в ка-
налах овеществления будет означать необратимое вы-
талкивание работников из материально-производствен-
ной сферы и увеличивать безработицу (персонифициро-
ванную или распределенную, коллективную).
Конечным пунктом такого развития и снятием его
негативности должно стать превращение производства
в автоматическую систему, замкнутую не на потребно-
сти общества, а на возможности природной среды, т.е.
обладающую экологической саморегулируемостью, и
сведение Занятости людей в производстве к минимуму:
превращение общества в общество безработных, пен-
сионеров этой биотехнологической целостности, в пол-
ном смысле «второй природы»1.
1 Рисуемая картина, являющаяся результатом экстраполиро-
вания реально наблюдаемых сегодня тенденций в грядущее, во
многом похожа на изображенную в книге О.Тоффлера «Шок бу-
дущего». Шок — это очень мягко сказано: речь ведь идет о гло-
бальном кризисе современного общества и возникновении в его
недрах нового — столь же отличного от нашего, как наше от фе-
одального, а его от рабского. Но мрачные видения Тоффлера не
вполне историчны: воображенное американским футурологом
общество безработных, заполняющих жизнь, например, игрой,
ставкой в которой может быть, скажем, почка для транспланта-
ции или год в рабстве у выигравшего, — это нечто подобное фе-
одальному видению индустриального общества, ужасу патриар-
хального крестьянина, попавшего на завод.
Парадоксально: изображаемый Тоффлером образ жизни бу-
дущего свободного общества сильно напоминает нравы не столь-
ко рантье, сколько советского уголовного лагеря, где в силу при-
чин, о которых пойдет речь в главе об органичности социальных
систем, о формациях, безусловно, воспроизводятся некоторые
особенности древних обществ. Однако и в марксистской догма-
тике коммунизм — это возвращение на новом витке спирали к
мифическому «первобытному коммунизму». Получившееся у
Тоффлера «возвращение» внешне выглядит гораздо правдопо-
добней, но по существу является такой же иллюзией, как и дог-
матический коммунизм. Футуролога подвела недиалектичность
взгляда, полумеханистичность его проекции. Он понял, что ин-
дустриальное развитие имеет предел, что будущее — не много-
кратно улучшенное настоящее, а нечто другое, но при этом забыл
сменить на противоположные знаки возникающих на экране
мысли явлений.
105
Понятно, что пенсионеры и безработные — лишь не-
гативный прообраз постиндустриального общества, точ-
но так же, как масса люмпенов, пролетариев, образо-
вавшаяся в результате распада феодального общества,
являла собой негативный прообраз капитализма — гря-
дущий рабочий класс. «Выталкивание» работников из
производства — лишь негативное определение обсуж-
даемого процесса, обусловленное тем, что мы рассмат-
риваем этот процесс «из сегодня». При взгляде же из
грядущего работники не выталкиваются, а высвобожда-
ются из сферы необходимости; рост числа материально
обеспеченных безработных предстанет когда-нибудь
столь же прогрессивным процессом, как «раскрестья-
нивание» крестьян и возрастание численности рабочего
класса.
Такова принципиальная схема, теоретический код в
полном смысле послеиндустриального, коммунистиче-
ского способа производства (или, что точней, бытия),
предполагающего разделение труда на необходимую,
производительную деятельность, передаваемую робо-
ту, автомату, и свободную, потребительную деятель-
ность — самодеятельность, целью которой явится твор-
чество, самореализация человека, конструирование
смысла и сущности бытия, производство форм челове-
ческого общения и социальной жизни.
Коммунизм, понимаемый как состояние общества,
деятельность которого сосредоточена вне сферы мате-
риального производства, «по ту сторону царства необ-
ходимости», логичен; поэтому он не волнует вообра-
жение и, на наш взгляд, совсем не нуждается в «де-
финициях», более уместных в воскресной проповеди
(«...все источники общественного богатства польются
полным потоком... осуществится великий принцип: от
каждого по способностям, каждому по потребностям»
и т.п.).
Но всякий раз заново изумляет, что первыми, кто
сумел прозреть коммунизм в его логически ясном и,
следовательно, реальном образе, были Маркс и Эн-
гельс.
Вспомним странные строки из «Немецкой идеоло-
гии». Маркс с Энгельсом пишут, что образование клас-
сов — «явление того же порядка, что и подчинение от-
дельных индивидов разделению труда, и оно может
106
быть уничтожено лишь путем уничтожения частной
собственности и самого труда».
Как только не пытались ученые комментаторы при-
дать этой фразе какой-либо «здравый», «нормальный»
смысл! То заверяли, что под «уничтожением труда» сле-
дует понимать уничтожение «разделенного», «частично-
го», однобоко специализированного, «уродующего» ин-
дивида труда. Не вышло (на практике) уничтожить «ча-
стичный», стали уничтожать «наемный»; выяснилось,
что и этот уничтожить никак нельзя, начали утверждать,
что под «трудом» Маркс, дескать, подразумевал не вся-
кий и не наемный труд, а лишь несвободный, лишь под-
невольный труд, труд на капиталиста. Ну, а если и вовсе
никакой софистики не хватало, комментаторы прибега-
ли к приему, до блеска отшлифованному в бюрократи-
ческих заведениях. То есть после процитированного на-
ми фрагмента н^ странице 54 (см.: Соч., т. 3) ставили
звездочку и в сноске писали: о том, в каком смысле
Маркс понимает «уничтожение труда», см. на с. 70 и
78. Смотрим:
«...при всех прошлых революциях характер деятель-
ности всегда оставался нетронутым, — всегда дело шло
только об ином распределении этой деятельности, о но-
вом распределении труда между иными лицами, тогда
как коммунистическая революция выступает против
прежнего характера деятельности, устраняет труд и
уничтожает господство каких бы то ни было классов
вместе с самими классами...»
«...если беглые крепостные стремились только к то-
му, чтобы свободно развить и укрепить свои уже имев-
шиеся налицо условия существования, и поэтому в ко-
нечном счете добились только свободного труда, то
пролетарии, чтобы отстоять себя как личности, должны
уничтожить имеющее место до настоящего времени ус-
ловие своего собственного существования, которое яв-
ляется в то же время условием существования всего
предшествующего общества, т.е. должны уничтожить
труд».
Текст, как мы видим, остается все столь же тем-
ным. Поэтому комментаторы дают еще одну сноску:
«Об «уничтожении труда» см. также на с. 54», — от-
сылая тем самым читателя к первой цитате и явно
надеясь, что тот устанет ходить по кругу и, смирив-
107
шись с непостижимостью истматовскои мудрости для
простого смертного, падет в ноги, возопиет: «Вы одни
владели тайной Его!..»
Действительно, однозначно истолковать эти тексты
непросто. Но внезапно от краткой фразы, промелькнув-
шей впервые здесь же, в «Немецкой идеологии», в тем-
ном, непостижимом пророчестве вспыхивает молние-
носный смысл. Маркс и Энгельс пишут о крупной ма-
шинной промышленности:
«Ее (отличительным признаком) является автомати-
ческая система».
В скобки взяты слова, восстановленные публикато-
рами: рукопись дошла до нас в поврежденном виде.
Но публикаторы, несомненно, исказили смысл фразы:
автоматическая система и сегодня еще не стала «отли-
чительным признаком», качественной особенностью
индустрии1. Более вероятно — ив этом убеждают
сходные по смыслу высказывания в других рабо-
тах, — что фраза читалась так: «Ее (идеалом, пред-
елом, конечной ступенью развития) является автомати-
ческая система». В этом случае все становится на свои
места (особенно если под пролетариями, призванными
Марксом и Энгельсом уничтожить труд, понимать со-
вокупную рабочую силу: автоматы изобретает не про-
летарий).
Таким образом, именно Маркс провидчески разга-
дал возможность «постиндустриального» производст-
ва, гениально интерпретировав одно из значений из-
гнаннического посоха человека — палки в его руке
(хотя и недо-оценив, что та же палка — это не только
орудие, но и оружие, а равно: знак, фетиш, символи-
зация бога, скипетр власти, фаллический символ и т.д„
то есть недооценив системную многофакторность ис-
торического процесса). Маркс с Энгельсом поняли,
что история человека — это, в определенном аспекте,
история орудий его труда и что завершением этой
линии исторического развития может стать превраще-
гТак — в изданиях 70-х годов; в более ранних реставрация
текста еще сомнительней: «Ее (первая предпосылка) — автома-
тическая система».
108
ние орудий в автоматическую систему, т.е. действи-
тельно во «вторую природу».
Но прозрение Маркса-ученого трудно совместить с
убеждениями Маркса-революционера. Возникает коми-
ческий для ученого, но трагический для революционера
вопрос: за что же бороться? Разве что за скорейшее раз-
витие производительных сил, за «построение материаль-
но-технической базы коммунизма», как мы провозглаша-
ли недавно. Ведь намерение изменить отношения произ-
водства, которые, вспомним, Маркс полагает базисом
всех других отношений в обществе, не изменяя самого
производства, — признается в марксизме идеализмом!
Попыткой разрешить это противоречие и стала, на наш
взгляд, известная идея, согласно которой производи-
тельные силы (середины прошлого века уже развились
настолько, что способны обеспечить обществу изобилие
(не о том ли свидетельствуют кризисы перепроизводст-
ва?), но их сковывают косные отношения, консервируе-
мые частнособственническим правом. Следовательно,
остается до основания разрушить эти проклятые отноше-
ния, чтобы вырваться из царства необходимости в царст-
во свободы (материальная мера которой — «истинное
богатство нации», согласно Марксу, не ломящиеся от то-
варов хранилища и от снеди столы, а всего-то навсего
свободное время), превратив труд в самодеятельность, в
способ самореализации человека в качестве творческого
универсального существа. Так, чтобы каждый, бывший
никем (отчужденным работником, обезличенной функ-
цией производства — как и выглядит человек, если рас-
сматривать его лишь как агента производственных отно-
шений), стал всем, т.е., говоря словами Маркса и Энгель-
са, утром охотником, днем архитектором, а вечером —
«критическим критиком» (что, естественно, исключает
разделение на социальные классы).
Подчеркнем: именно качественная неопределен-
ность Марксовых «ступеней развития производитель-
ных сил» создавала возможность для компромисса ре-
волюционаризма с наукой, т.е. для почти незаметной
фальсификации отправного марксистского утвержде-
ния, что нельзя изменить производственные отношения
и, следовательно, тип классового устройства общества,
не изменивши самого производства — самого его типа,
способа. Мысль о коммунизме как «уничтожении тру-
109
да» путем его фундаментального разделения на творче-
скую, потребительную деятельность, самодеятельность,
с одной стороны, и необходимый труд, передаваемый
системе «автомат-природа», — с другой, — эта мысль
все более вытесняется из теории как совершенно не-
принципиальная: в «Анти-Дюринге» производство уже
достигает под пером Энгельса столь высокой ступени
развития, что всякое его дальнейшее качественное из-
менение представляется невозможным1.
Дело теперь, получается, лишь за тем, чтобы проле-
тарии, «экспроприировав экспроприаторов», вступили
«в непосредственное владение» средствами производ-
ства. Речь идет не об огосударствлении, не о национа-
лизации. Вспомним: Энгельс уничтожает Дюринга иро-
нией и сарказмом за то, что этот филистер полагает,
будто проблемы эксплуатации, классовых отношений
могут быть решены путем огосударствления основных
средств производства.
— Нет! — решительно заявляет Энгельс и далее пи-
шет о «государственном» социализме такое, что у не-
искушенных читателей (будь у классиков вообще чита-
тели) в недавние времена, несомненно, вызвало бы ре-
флекторный порыв просигнализировать в компетент-
ные органы, а у искушенных, т.е. элементарно грамот-
ных, отбило бы сегодня охоту вместо научной ревизии
наследия Маркса и Энгельса строчить пасквили и пуб-
личные доносы на них. Чем больше средств производ-
ства, утверждает Энгельс, возьмет под свой контроль
государство, «...тем полнее будет его превращение в со-
1 Чтобы обосновать это утверждение, Энгельс обращается к той
области техники, которая, как сие ни прискорбно, во все века
была наиболее прогрессивной. «Оружие теперь так усовершен-
ствованно, — пишет он о винтовках, заряжающихся с казенной
части, — что новый прогресс, который имел бы значение како-
го-либо переворота, более невозможен». Утопизм донаучных со-
циалистов заключался в" том, что они хотели построить бесклас-
совое общество на моральной основе, не считаясь с незрелостью
производительных сил; но теперь (т.е. по состоянию на 1876 г.)
эти силы, считает Энгельс, уже достаточно развиты, чтобы все
без исключения имели возможность для руководства работами,
ведения государственных дел, для отправления правосудия, за-
нятия искусством, наукой... «Эта возможность достигнута теперь
впервые, но теперь она действительно достигнута». (Цитирую по
изданию: Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. М., 1867, с. 287.).
110
вокупного капиталиста и тем большее число граждан
будет оно эксплуатировать. Рабочие останутся наемны-
ми рабочими, пролетариями. Капиталистические отно-
шения не уничтожаются, а, наоборот, доводятся до
крайности, до высшей точки. Государственная собст-
венность на производительные силы не разрешает кон-
фликта, но она содержит в себе формальное средство
его решения» (там же, с. 283). Средство таково: проле-
тарии, ставшие абсолютным большинством населения,
уничтожают государство (являющееся собственником
основных средств производства, т.е. — по «истмату» —
социалистическое!), сами становясь «государством» —
в кавычках, а в действительности — коммуной, общи-
ной, «советом». Но для этого, утверждает Энгельс, они
должны упразднить не только частную собственность
(это ведь уже сделало государство, само ими упразд-
ненное), но и первопричину существования классов:
разделение труда. Для достижения же этой цели, объ-
ясняет Энгельс, каждый пролетарий должен будет в со-
вершенстве овладеть научными основами и всеми про-
фессиями ряда отраслей производства, дабы каждый
тачечник мог быть архитектором, а архитектор — тачеч-
ником1 . 1 * * * * * * В
1 «Способу мышления образованных классов, — пишет Эн-
гельс, должно, конечно, казаться чудовищным, что настанет
время, когда не будет ни тачечников, ни архитекторов по про-
фессии и когда человек, который в течение получаса давал ука-
зания как архитектор, будет затем в течение некоторого времени
толкать тачку, пока не явится опять необходимость в его деятель-
ности как архитектора» (там же, с. 202). Эта идея не могла, ко-
нечно, сбыться иначе, как за колючей проволокой или в карика-
турном образе инженеров, работающих по осени на картошке.
В противном случае, возведенная в норму, она обернулась бы
катастрофически быстрым регрессом производительных сил.
Дело в том, что «универсальным работником» является работник
не будущего, а далекого прошлого — наиболее архаических об-
ществ, равно как и осуществляемое таким путем отрицание го-
сударства, отчуждения, «калечащей индивида специализации» и
т.д. является ностальгической, по существу руссоистской крити-
кой капитализма — критикой с позиций не будущего, а идеали-
зированного прошлого: никогда не бывшего «золотого века». За-
нятно, что подлинный смысл идеи «универсального работника»
давным-давно позабыт, но в догматике осталось от нее представ-
ление о формировании «всесторонне развитой личности» как
высшей социальной задаче: хороший пример пралогического,
чисто мифологического способа сюжетообразования.
111
Думаю, едва ли стоит подробно объяснять, почему
попытка смоделировать общество, не знающее разделе-
ния труда, классов, найма, на производительной инду-
стриальной основе обернулась и отрицанием государст-
ва (которое, как мы помним хотя бы по «Государству и
революции», должно было умереть в «привычке», но
народ, знать, попался какой-то непривыкабельный), и
требованием воспитать «всесторонне развитых произ-
водителей, которые понимают научные основы всего
промышленного производства и каждый из которых
изучил на практике целый ряд отраслей производства
от начала и до конца» (Энгельс), и превращением рас-
пределения не по труду, которое при реальном комму-
низме должно произойти в силу «уничтожения» самого
труда, в распределение по потребностям в условиях
безмерного изобилия, и, наконец, превращением свобо-
ды, которая есть не что иное, как «обходимость», — в
«осознанную необходимость», т.е. практически в «со-
знательное», как у пращура, жившего в мифологиче-
ском обществе, тотальное законопослушание, рабство
по убеждению: превращением общества в живую авто-
матическую систему.
Так реально мыслимый коммунизм, теоретически
верно вычисленный в «Немецкой идеологии», вновь
превращается в коммунизм утопический, не имеющий
позитивного воплощения и способный существовать
только как процесс отрицания, разрушения структур от-
чуждения (воплощением которого является вся культу-
ра), как «упоение в бою у бездны мрачной на краю», в
трагические периоды, когда разрывается связь времен
«и коммунизм опять так близок, как в восемнадцатом
году». (Мы говорили: этнограф и культуролог Тэрнер
называет это антиструктурное состояние, дабы отли-
чить его от позитивного коммунизма, состоянием «ком-
мунитас»; оно равно свойственно и ритуальным оргиям,
и кровавой оргии «красных кхмеров», и любому комму-
нистическому движению — в той мере, в какой оно
является коммунистическим, а не социал-демократиче-
ским, скажем, на самом деле, — и многим другим дви-
жениям или актам, кажущимся подчас амотивными. Но,
как замечательно формулирует Тэрнер, «максимализа-
ция коммунитас влечет за собой максимализацию
112
структурности»: оттого-то и революции, вдохновляемые
утопиями, неизбежно завершаются своим 1937 годом.)
Вернемся к научному коммунизму. Но прежде всего
заметим: если не быть инфантом, высокомерно высме-
ивающим бородатого «предка», но прячущимся за его
спину в момент неуверенности в себе, то надо ответить
на очень принципиальный вопрос. Какие у нас основа-
ния, кроме ссылок на Маркса, вообще рассуждать о
коммунизме «научном»? Наука — исторически опреде-
ленный тип знания — столь же определенный, предель-
ный, как искусство — определенный тип художествен-
ного изображения мира. На языке искусства можно
рассказать, например, о Гамлете или Пьере Безухове.
Но можно ли рассказать об индивиде, частной жизни и
т.д. и т.п. на языке мифа или эпоса и фольклора? Можно
ли в зеркале мифологических представлений отразить
индустриальное производство? Нет, получится мир, на-
селенный какими-нибудь огнедышащими чудовищами,
гигантскими железными змеями на колесах — негатив-
ное, а не позитивное изображение будущего, изобра-
жение его как аномалии. Точно так же и научное зна-
ние принципиально не может адекватно отобразить
объект, находящийся за пределами эпохи науки. И тем
не менее — в «негативе», в определенном плане и ра-
курсе — может. Ведь и фольклорное изображение ма-
шины как «железного огнедышащего чудовища» логич-
но и содержательно, ибо схватывает, пусть и в парадок-
сальном виде, сущностные черты объекта.
Дело, во-первых, в том, что дискретность историче-
ского процесса, создающая показанную преграду не
только для футурологических экстраполяций, но и для
понимания прошлого, — это не абсолютная, а относи-
тельная прерывистость — прерывистость непрерывно-
го: человек и общество, от эпохи к эпохе радикально
меняясь, остаются все же самими собой, даже если
прозреть эту непрерывность не менее сложно, чем
опознать старика по фотографии юноши. Во-вторых, за-
кономерности перехода от фазы к фазе универсальны.
И наконец, в-третьих, зная эти закономерности, мы мо-
жем найти прообразы будущего (как и рудименты про-
шлого) в настоящем. Иными словами, в современных
терминах и понятиях, в системе представлений науки
мы можем, во всяком случае, описать «негатив» гряду-
8-1740	ИЗ
щего, описать его не как «другое», а как «другое наше»,
его предельное и парадоксальное состояние.
Марксова «автоматическая система» — такой же
предел индустриального производства и вместе с тем
«негатив» постиндустриальной исторической техноло-
гии, как раб, пашущий на других рабах, или «живая ма-
шина», «наемный раб» — мануфактурный рабочий —
предел и вместе с тем «негатив» бывших способов про-
изводства. Логика позволяет сказать: постиндустриаль-
ное производство — это производство, в котором реа-
лизуется постнаучное знание и используется постмеха-
нический преобразователь энергии. Мы можем сказать,
поскольку велит и позволяет логика, что субъектом по-
стнаучного знания должен быть не человек, а искусст-
венный интеллект, подобный самой природе, которая
без ученых «знает», как прорасти зерну; поэтому тип
человеческой интеллектуальной деятельности должен
смениться: искусственный интеллект должен стать для
коммунистического человека примерно тем же, чем для
феодального был канон. И т.д. Логическая схема спо-
собна породить те или иные ассоциации, как ритм рож-
дает стихи, хотя достоверно на языке науки мы можем,
повторюсь, говорить лишь о прототипической фазе гря-
дущего общества и его прообразах в настоящем.
Постиндустриальное общество — это общество, ко-
торое мы вправе мыслить как «неофеодальное» (что
следует из принципа развития как инверсии, «конструк-
тивного регресса» и логически подтверждается необхо-
димым экологизмом постиндустриального производст-
ва) и в то же время как общество, оказавшееся в ситу-
ации новой первобытности, второго младенчества, как
общество неопрамифологической культуры: жизни-ми-
стерии, являющейся производством не материальных
ценностей, а самого человека, самой социальности. Та-
кое тотально творческое, но не трудовое общество —
последнее из логически мыслимых состояний, возника-
ющих в процессе репродуцирования, удвоения челове-
ком природы — искусственного восстановления утра-
ченного единства с ней, последняя ступень возвраще-
ния-ухода, освоения-отчуждения, рабства-освобожде-
ния, финальная фаза разрешения исходной оппозиции
«природа — культура» во «второй природе» и переход
ее в оппозицию «вторая природа — творчество».
114
Эта ситуация возникает в результате последова-
тельной, происходящей из эпохи в эпоху (под воз-
действием как внешних факторов, так и имманентно-
го человеку стремления освободиться от тяготеющего
над ним «проклятья») рутинизации нетворческих фун-
кций, их опредмечивания, передачи рабу, животному,
машине, наконец, автомату1. В финале человеку оста-
ется деятельность («физическая» или «умственная» —
все равно, как справедливо подчеркивает советский
философ А. Арсеньев, размышлениям которого я
многим обязан), принципиально не подлежащая от-
чуждению: потребительная деятельность, самодея-
тельность* 2.
В контексте науки — это «конец истории»: логиче-
ское завершение процесса, начавшегося с «изгнания»
пращура из природной тотальности. Поэтому невоз-
можно построить пусть даже «негативную», но логи-
чески оправданную модель дальнейшего развития об-
щества, ибо она должна быть развитием уже каких-
то иных оснований, не содержащихся в нашем исход-
ном тезисе: «человека создало отчуждение».
Поразительно, но и это прозрел, смог постичь
ХВ излюбленной шутке физиков, что прогресс обусловлен
ленью, побуждающей нас искать возможность переложить на
другого опостылевшую работу, и любопытством, позволяющим
найти такую возможность, каторжно, но с наслаждением тру-
дясь, — отнюдь не меньшая доля истины, чем в свирепо серьез-
ной фрейдистской теории агрессивного либидо и его сублима-
ции, в скучных филистерских представлениях о тяге к благопо-
лучию и т.д. Человек, естественно, вынужден бороться за суще-
ствование, причем во все менее благодатных условиях; без вся-
ческих внешних факторов прогресс невозможен, но без внут-
реннего механизма прогресса — снятия отчуждения в творчест-
ве — никакие стимулы не могут обеспечить прогресс.
2
«Труд умственный и труд физический как социальные кате-
гории равным образом относятся к области собственно матери-
ального производства... так что уничтожение противоречия меж-
ду ними возможно лишь как освобождение человека от власти
вещного производства, передача его автоматической системе ма-
шин... Тем самым деятельность теряет форму овеществления, ее
непосредственной целью становится производство форм челове-
ческого общения, то есть развитие человека как творческого
универсального существа. Человек становится «по ту сторону
собственно материального производства» (Маркс)» (см.: Наука
и нравственность. М., 1971, с. 144—145).
8*	115
своей гениальной интуицией Маркс, увидевший в ста-
новлении коммунизма как бы конец нашей историче-
ской ойкумены, фазу метасистемного перехода от
«предыстории» к «подлинной истории» человечества. В
оптимистическое пророчество Маркса очень хочется
верить особенно потому, что с локально-исторической
точки зрения, т.е. в существующей системе отсчета,
все выглядит далеко не столь однозначно-оптимистич-
но: допроизводительную стадию можно уподобить
младенчеству человечества (люди — иждивенцы при-
роды), рабскую — детству, феодальную — отрочест-
ву, юности, индустриальную — зрелости, постиндуст-
риальную — старости (люди — пенсионеры «второй
природы»). Понятно, что это всего лишь образ, хотя
ниже у нас будет случай заметить, что некоторые
закономерности развития и трансформаций культуры
подтверждают правило, выведенное биологами: онто-
генез в общих чертах повторяет филогенез. Однако
же еще раз подчеркнем: речь идет не о физическом
конце человечества и закате истории, а об исчерпании
возможностей логического развития отправных посы-
лок теории.
Неверно думать, что коммунизм — это состояние
общества, пребывающего в изобилии и блаженстве.
Изобилия «вторая природа», имеющая, видимо, свой
экологический предел продуктивности, может давать
не больше, чем во времена присваивающей экономи-
ки, «первобытного коммунизма», людям давала первая.
При этом даже если при рабском способе производст-
ва или допроизводительной добыче степень сытости
зависела от усилий, обращенных на природу, вовне, то
здесь, весьма вероятно, регулирующие усилия смогут
быть направлены лишь вовнутрь: обществу придется
регулировать свою численность, потребности и т.д.
Представления о коммунистическом изобилии порож-
дены механическим проецированием тенденций инду-
стриального производства эпохи его бурного роста в
грядущее. Но экстраполяция, мы замечали, — опасная
процедура, слишком легко впасть в ошибку человека,
размышляющего так: «Вчера я нагрел воду до тридцати
градусов, сегодня уже до шестидесяти, следовательно,
дней через восемь нагрею и до трехсот...»
Как и предвидел Маркс, наем в грядущих услови-
116
ях станет бессмыслицей, товарообмен сменится рас-
пределением, инструментом которого могут, вероят-
но, служить и деньги, но являющиеся, как пенсия
или пособие, не мерой заработка, а ограничителем
потребления; при этом уровень материальных потреб-
ностей, видимо, сильно снизится, поскольку потреб-
ности не будут провоцироваться способом производ-
ства. Платной при коммунизме может быть и какая-
то деятельность: люди будут платить за право ею
заниматься, как мы платим сегодня за «труд» в каче-
стве шофера или охотника. Только «труд» в данном
случае приходится заключать в кавычки: восемь ча-
сов в сутки скучать, дежуря у эскалатора метрополи-
тена, — труд, но вырубать из скалы скульптуру, идти
пешком к полюсу и т.п. — каторжно тяжелый не-
труд: игра, самодеятельность. (Не исключено, конеч-
но, и то, что автоматическое производство будет
нуждаться в каких-то вспомогательных архаичнейших
видах деятельности. Так сегодня у нас многие милли-
оны работников заняты неквалифицированным под-
собным трудом, но в контексте индустрии этот «раб-
ский» труд обретает значение, принципиально отлича-
ющее его от труда архаичных работников, хотя физи-
чески они идентичны.)
Весьма проницателен был Маркс и тогда, когда
интерпретировал коммунистический труд как первую
человеческую потребность. Первая человеческая по-
требность, т.е. потребность, отличающая людей от
животных, — коммуникационная потребность в обра-
зе, в обретении «сущности». Этим и будет любая
деятельность грядущего — «физическая» или «умст-
венная» — все равно: конституированием человеком
своей человеческой сущности, изобретением цели и
смысла жизни, «производством форм человеческого
общения». Во всяком случае, именно так, как сугубо
гуманитарная деятельность, прообразом которой мо-
жет служить труд пенсионера, имеющий целью не
получение материального результата (бог с ним, это
лишь средство, лишь критерий — не более), а нечто
иное: придать жизни смысл, преодолеть одиночество,
отодвинуть небытие, — видится подобная деятель-
ность «из сегодня».
Есть кажущееся противоречие в высказываниях
117
Маркса о коммунизме как состоянии общества, «унич-
тожившего» труд, и состоянии общества, превратив-
шего труд в первую жизненную потребность. Однако
на самом деле противоречия нет, есть лишь нестрогое
употребление понятия «труд», которое в первом слу-
чае означает необходимую деятельность, а во вто-
ром — ту деятельность, которая возникает там, где
«прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней
целесообразностью», деятельность, целью которой яв-
ляется «развитие самого человека как творческого
универсального существа». Конечно, «универсаль-
ность» — абсурд, если понимать под ней овладение
всеми профессиями или способность утром быть архи-
тектором, днем охотником, ищущим, где бы что до-
быть в пустых магазинах, вечером дворником, а по
выходным огородником. Развитие ведет не к универ-
сальности, а ко все возрастающей специализации —
обусловлено ею. Поэтому, хотя наш современник, в
среднем, знает и умеет не больше,' чем знал и умел
человек тысячи лет назад, общество в целом — в
миллионы раз больше. Новые средства коммуникации,
сохранения знаний, видимо, лишь еще на порядок про-
двинут, усугубят этот процесс. Но одновременно рути-
низируются и будут отданы автомату функции, являю-
щиеся специфически человеческими, интеллектуаль-
ными, творческими сегодня, но не вообще. В такой
ситуации число «специальностей» может приблизиться
к числу индивидов, сделав каждого «уникальным спе-
циалистом»: «специализация» предстанет уникально-
стью личности; в уникальности личности найдет разре-
шение, снимется антиномия специализированное™ и
универсальности.
Однако в таком, предельно «атомизированном» об-
ществе, обладающем огромным количеством степеней
свободы, регулирование общественных отношений
должно оказаться чрезвычайно острой проблемой,
требующей неких универсальных табу и моральных
(неопантеистических, всего вероятней) императивов,
именно потому, что идеологические и политические
отношения здесь не связаны с производственными, не
образумлены экономическим рационализмом и дис-
циплиной труда — свободны. Поэтому коммунистиче-
ская эпоха может быть и самой счастливой, и самой
118
мрачной из всех эпох истории: коммунизм будет та-
ким, каким придут в него люди,
Социально-экономической формой организации об-
щества, в которой произойдет становление коммуниз-
ма, может быть только социализм, понимаемый мной в
том единственном неутопическом смысле, реальность
которого подтверждает история. Социализм как обще-
ственное владение всеми основными источниками су-
ществования человека, политически закрепленное в
форме той или иной государственности. Вопрос о ре-
жиме, характере такой государственности принципи-
ально не предрешен, но лишь государство, способное
контролировать экономику, может справиться с ситуа-
цией, возникающей при вытеснении из производства
все новых и новых миллионов работников, кризисе
многовековых концепций и ценностей бытия. Как не-
когда ранний капитализм подталкивал к абсолютизму
стагнирующие феодальные общества, так и «ростки
коммунизма» — безработные толпы — будут подтал-
кивать к социализму современные государства.
Мир — раньше ли, позже ли — станет социалистиче-
ским, что вовсе не означает — «унифицированным», а
тем более — скроенным по какой-то из существую-
щих ныне моделей социализма.
Завершим наш краткий обзор исторических техноло-
гий чисто публицистическим замечанием,
Коммунизм — не миф, коим считает его, по моим
наблюдениям, подавляющее большинство советских
людей, в том числе коммунистов, твердо знающих,
ибо это даже на заборах недавно было написано, что
«наша цель — коммунизм», что «коммунизм — свет-
лое будущее всего человечества», но, несмотря на это,
имеющих о коммунизме куда менее ясное представле-
ние, чем, например, о втором пришествии или загроб-
ной жизни. Коммунизм — реально возможное состоя-
ние общества при действительно «постиндустриаль-
ном» — автоматическом, биоавтоматическом — произ-
водстве, возникающем на конечной ступени развития
и рутинизации индустриальной исторической техноло-
гии. Общество пожизненных пенсионеров, общество,
дающее человеку пропитание, но не занятость, обще-
119
ство, в котором деятельность людей сосредоточена
«по ту сторону царства необходимости» — сферы ма-
териального производства, — это и есть светлое или
мрачное — непредрешенный вопрос, но мыслимое
грядущее мира: коммунизм в зеркале логики, а не
идеологии, науки, а не мифа о рае-изгнании-возвраще-
нии в рай на новом витке спирали.
120
Глава III
ПЕРИОДИЧЕСКАЯ СИСТЕМА
ИСТОРИИ
Что такое «формация»?
Мы рассмотрели пять исторических технологий: до-
производительную, рабскую, феодальную, индустри-
альную (капиталистическую) и коммунистическую. При
этом мы видели, что каждой эпохе экономического раз-
вития присущ свой особый принцип разделения обще-
ственного труда, особый исторический тип участников
материального производства и вопроизводства обще-
ственной жизни в целом, свой особый характер взаи-
модействия между ними.
Поскольку, как мы это обсуждали, в каждом из
производств реализуется, опредмечивается специфи-
ческий тип знания, а знание — часть духовной куль-
туры, мы можем дополнить ряды производственных
(технологических) и социально-классовых характери-
стик разных эпох развития и несколькими рядами
культурологических определений. То есть, вспомнив
о наших рисунках, символизировавших различные
способы производства, в первую клеточку вписать:
«прамифологическое знание», во вторую: «мифологи-
ческое знание», в третью: «каноническое, коллектив-
но-субъективное знание», в четвертую: «научное (ин-
дивидуальное и объективное) знание», в пятую... Тут
мы будем вынуждены обойтись многоточием — кле-
точка пока что пуста, тем не менее логика нам под-
сказывает, что «постнаучное» знание грядущего об-
щества, существующего по ту сторону сферы собст-
венно материального производства, должно оказаться
121
типологически отличным от современного научного
знания.
Следующий ряд культурологических определений,
которые мы можем внести в наши клеточки, опишет
способы социальной коммуникации. Их окажется так-
же пять: доустный (звуко-предметно-действенный),
устный (репродуцирующий первобытный способ об-
щения членораздельной речью), письменный (репро-
дуцирующий устную речь), печатный («массовый», ре-
продуцирующий письменность; понятно, что к этому
способу относятся и разные виды аудиовизуальной
«печати», массового тиражирования звукозрительных
«текстов»). Последняя клеточка опять же еще пуста,
но мы можем с достаточным логическим основанием
говорить о коммуникации следующего, послепечатно-
го типа, которая должна типологически отличаться от
массовой, т.е. современной, «печатной» коммуника-
ции.
Сходную «пятичленку» составят и формы художе-
ственной деятельности. Правда, в первой клеточке,
т.е. на прамифологической стадии, художественную
деятельность мы вообще не сможем отличить от неху-
дожественной, ибо они еще просто не разделились; на
мифологической — если и сможем, то лишь весьма
условно: то, что покажется нам «искусством», окажет-
ся знаком, имеющим и утилитарно-практический, и
сакральный, магический смысл; разные ветви духов-
ной культуры тут еще синкретически связаны. «Без
мифологии, — замечает Е.М. Мелетинский, — была
бы немыслима и материальная культура на древних
стадиях развития человечества» (в кн.: Фольклор. Поэ-
тическая система. М., 1977, с. 24). Не обособились и
«языки» культуры: то, что мы примем за рисунок или
скульптуру, окажется лишь сохранившейся декора-
цией неведомого нам действа.
В третьей клеточке художественная деятельность
уже отделена от нехудожественной, т.е. появляется
собственно художественная культура. Но эта культура
еще не является автономной; она представляет собой
служебную, прикладную исполнительскую искусность,
а не искусство в строгом смысле слова. Отличие ее от
искусства — в отсутствии индивидуального, собствен-
ного художественного содержания, в формальности. То
122
есть художник здесь — не автор, а искусный исполни-
тель, не творец, а мастер; художество — искусное
оформление, воспроизведение, изготовление предмета
или текста, имеющего практический или религиозный
смысл, искусная версификация традиционного образца,
канона
Характерные жанры этого типа художественной де-
ятельности: роспись, иконопись, литургические и мис-
териальные действа, театр импровизации, «житие», «по-
учение», эпос, сказка и т.д.
Искусство в строго терминологическом, а не рас-
ширительном значении слова — свободная, эмансипи-
рованная искусность, авторское творчество, создание
индивидуальных и автономных («станковистских») ху-
дожественных моделей мира — четвертое звено в це-
почке форм художественной культуры, типическая де-
таль картины, возникающей в нашей четвертой кле-
точке. Концептуальные жанры этого типа художест-
венной деятельности: роман (и другие «романные»
жанры литературы — в отличие от фольклора, эпоса,
а также «житий» и т.п. явлений словесности), станко-
вая картина (в отличие от росписи и иконописи), кине-
матограф (и его предтеча — «литературный» театр —
в отличие от обрядовых и импровизационных действ)
и т.д. Культура эмансипируется, становится мозаичной
и открытой, предполагающей свободный обмен духов-
ными ценностями между народами, сохраняющей
обычно национальную доминанту, но состоящей из са-
1 «Средневековый писатель подобен шахматисту, который,
зная исход партии знаменитых мастеров, должен сам разыграть
ее вновь на доске. Средневековый автор больше делает свое про-
изведение, чем творит его, как современный художник» (Б. Риф-
тин. Метод в средневековой литературе Востока. — «Вопр. лит.»,
1969ь № 6). Все правильно, кроме терминов «автор» и «литера-
тура». Об отличии подобной искусности — неэмансипирован-
ной, прикладной, служебной, по-своему «крепостной» — очень
хорошо написал В. Белов в книге «Лад»: «Все здесь было взаи-
мосвязано, и ничто не могло жить отдельно... всему предназна-
чалось свое место и время... Красоту нельзя было отделить от
пользы и пользу от красоты. Мастер назывался художником, ху-
дожник — мастером. Иными словами, красота находилась в рас-
творенном, а не кристаллическом, как теперь, состоянии». Об-
раз точен, хотя растворенная в нем «горчинка», ностальгия по
утраченной гармонии, ладу, естественно, вызывает усмешку.
123
мых разнородных фрагментов. И это, понятно же, не
хаос, а переход художественной культуры к более
сложной и высокой организации.
Что в пятой клеточке — мы опять же пока не
знаем, тем не менее имеем право считать, что здесь
появится не более совершенное, глубокое, талантли-
вое и т.д. искусство, а просто некий новый тип эстети-
ческой деятельности, отличающийся от искусства в
принципе — как живопись от иконописи, а икона от
языческого идола (который — не символизация бога, а
сам бог или его дубликат). Больше того: зная опреде-
ленные закономерности, «правила» превращения одно-
го типа культуры в другой, перехода из клеточки в
клеточку (а правила тут, как мы уже могли убедиться,
универсальны), либо проанализировав, изучив эти за-
кономерности на эмпирически доступных примерах,
мы можем теоретически вычислить и грядущий — сле-
дующий за искусством — тип художественного твор-
чества, и грядущий — следующий за печатью — тип,
способ коммуникации.
Пока нам важней заметить, что все структуры эпох
истории (будь то способ материального производства
или способ коммуникации, тип знания и тип художест-
венной деятельности, характер классов и межклассо-
вых отношений, а можно было бы добавить и такие
структуры общества, как форма власти, семья, культ,
язык) поразительно изоморфны. Все их можно изобра-
зить как лучи, исходящие из единой точки и, словно бы
при прохождении через ряд различных сред, преломля-
ющиеся, дифференцирующиеся, расходящиеся по мере
удаления от начала, но сохраняющие внутреннее соот-
ветствие в каждой данной среде.
И раб, и крестьянин, и рабочий — работники сферы
овеществления.
И мифология, и фольклор, и искусство — формы
художественной деятельности.
И вождь-жрец, и монарх, и президент республики —
фигуры правителей.
И устная речь, и письменность, и печать — формы
коммуникации.
И рабство, и крепость, и наем — формы правовых
отношений.
124
И «Т—Т», и «Т—Д—Т», и «Т—(Д—Т—Д)—Т» — схе-
мы обмена в обществе.
И мифологическое знание, и каноническое, кол-
лективно-субъективное знание, и наука — формы
знания.
Однако раб не похож на ремесленника (крестьяни-
на), а тот на рабочего: это исторически разные типы
работников. Больше того: исторически разные «моди-
фикации» Homo sapiens. Это легче понять, глядя в
зеркало художественной культуры. Хотя человек, как
и любое из высших животных, наделен индивидуаль-
ностью, в мифе мы увидим не индивидуальности, а
личины, в эпосе и фольклоре — лики, и только в
искусстве — лица. То есть увидим стадиально развива-
ющийся процесс эмансипации человека, еще вовсе не
завершившийся. Однако мы, рассуждая о постинду-
стриальной формации, коммунизме, уже говорили о
принципиальной возможности следующей фазы эман-
сипации, о превращении частного лица в уникаль-
ную — тем самым нетипизируемую в искусстве, вы-
ступающую всегда как субъект культуры — реализа-
цию индивидуальности: личность. Но если мы расчле-
ним описанные ряды вертикалями, то оказавшиеся в
каждой клеточке — исторической эпохе — элементы,
«морфемы» социума обнаружат определенное внут-
реннее соответствие друг другу, окажутся устроенны-
ми весьма сходным, аналогичным образом; мы увидим
некие «гомологические ряды» истории. Связь эта
столь органична, что, если нам будет дан лишь один из
элементов эпохи, мы сможем восстановить всю карти-
ну эпохи в целом, как если бы эпоха была живым
организмом, в каждой отдельной, весьма узкоспециа-
лизированной клетке которого содержится информа-
ция обо всем организме.
Так, если нам предъявлен фольклорный текст, мы
знаем, что перед нами фрагмент «нижней», «народ-
ной» части художественной культуры эпохи, которой
свойственна письменность, что в этом обществе суще-
ствует форма культа, именуемая религией (т.е. отлич-
ная от языческих верований, коррелятивных устной
коммуникации), что классы этого общества представ-
лены крестьянами (ремесленниками), военно-феодаль-
ными правителями и духовенством и т.д. Если же нам
125
предъявлено изображение, создающее оптическую
иллюзию действительности, мы имеем основания за-
ключить, что перед нами — сколок цивилизации, для
которой характерны объективно-научное, «галилеево»
знание, печать, индустриальное производство, «господ-
ство системы наемного труда и товарно-денежных от-
ношений», сильно «обмирщенная» — в духе проте-
стантизма — религия и т.д.
К постижению дискретности исторического про-
цесса, к осознанию того, что каждая историческая
эпоха представляет собой качественно особую органи-
ческую систему — формацию, можно прийти и путем
индукции. Мы знаем, ибо это эмпирический факт, что,
скажем, литература и станковая живопись появляются
в раннебуржуазном обществе, более или менее одно-
временно с печатью (ведь и сам термин «литерату-
ра» — от «литеры»), что этому обществу присущи мас-
совое товарное производство, наемный труд и т.д.
Точно так же мы исторически, без всяких теорий
знаем, что предшествовавшая эпоха была иной, фео-
дальной, что феодал, как правило, не пользовался на-
емным трудом, а взимал со своих подданных некую
дань в виде части самостоятельно произведенной ими
продукции или трудовой повинности; что духовная
культура имела преимущественно религиозный харак-
тер, а книга была письменной, она стоила дорого, бы-
ла доступна немногим и рассчитана на публичное чте-
ние (чтение «про себя» утверждается лишь в эпоху
печати, становясь при этом чтением про себя, т.е. про
частную жизнь и переживания индивида, а не симво-
лического сверхгероя). В пору же рукописной книги
большинство были не читателями, а слушателями, со-
держание книги было надындивидуальным и наряду с
письменной культурой (особенно в сфере материаль-
ного производства, где «записью», каноном служит
любая вещь) существовала устная культура — фольк-
лор. Анализ поможет выявить и определенную одно-
типность устройства различнейших элементов данного
общества. Например, и рукописная книга, и сказка, и
крестьянское производство, и бытие поколений каж-
дого сословия здесь устроены аналогичным образом,
т.е. представляют версию некоего канона, идеального
образца, который мыслится существующим в прошлом
126
и служит здесь, по определению А.Ф. Лосева, «конст-
руктивным принципом и критерием ценности» — й не
только при изготовлении вещи, исполнении сказки, но
и во всей организации жизни.
Установив качественную определенность, систем-
ную целостность этих двух, более всего доступных
эмпирическому исследованию эпох, мы будем вправе
предположить, что, например, мифология — это куль-
тура предшествовавшей эпохи, что ей, видимо, корре-
лятивна й другая организация производства и обще-
ства в целом; а поскольку производительной экономи-
ке предшествовала присваивающая экономика, добы-
ча, то на этой стадии должны были существовать и
некая домифологическая культура, и доустная форма
коммуникации, и какие-то качественно иные отноше-
ния в обществе \ Индуктивный путь приведет нас к
тем же выводам, что и собственно теоретический, де-
дуктивный, хотя и окажется более трудным и чрева-
тым опасностями ошибок: за фактами можно не раз-
глядеть явлений, за явлениями — их исторической
сущности.
Но нам важно не только установить, констатиро-
вать: разные стадии исторического процесса представ-
ляют собой качественно особые, предельные, органи-
чески целостные системы — формации, но и объяс-
нить: чем обусловлена органичность каждой форма-
ции, внутреннее единство всех ее элементов, струк-
тур? Традиционный «истмат» находит объяснение в
том, что все характеристики общества обусловлены
способом производства, все отношения — производст-
1 Вот образец такого подхода (интересный для нас и как своего
рода верификация наших чисто логических, умозрительных по-
строений). «Грани между речевой и музыкальной мелодикой
еще нет у наиболее примитивных племен... Так как все эти на-
роды находятся еще на стадии присваивающего хозяйства, мож-
но думать, что именно с эпохой перехода от присваивающего к
производящему хозяйству («неолитическая революция») при-
близительно совпадает зарождение ладовой организации»
(М.Г. Харлап. В кн.: Ранние формы искусства. М., 1972, с. 263).
Видимо, почти все в этой картине верно, кроме одной детали:
теоретически «наиболее примитивные племена» — это сообще-
ства, пережившие неолитический кризис прамифологической
культуры, но не перешедшие к производству (как мы это обсуж-
дали в соответствующем разделе).
127
венными отношениями, детерминированными, как гла-
сит сформулированный Марксом «закон соответст-
вия», уровнем развития производительных сил. Прав-
да, если считать, что производственные отношения —
это отношения по поводу собственности, то весьма
непонятно, из какой именно формы собственности:
частной, кооперативной или государственной — и как
именно вывести, например, переход от Птоломеевой к
Галилеевой модели Вселенной? Но даже если тракто-
вать категорию производственных отношений серьез-
ней, то все равно: отношения производства зависят от
самого производства, а производство есть овеществле-
ние того или иного знания. Слов нет, промышленная
революция XVII—XVIII столетий неузнаваемо измени-
ла мир и самого человека, но чтобы изобрести маши-
ны, сделать возможным прогресс производительных
сил, веком раньше должен был появиться возрожден-
ческий индивид. Круг замыкается: «на колу мочало,
начинай сначала».
Начнем. Рассмотрим, как связаны структуры исто-
рии, обратившись к генезису современной, индустри-
альной формации.
Итак, праобраз индустриального производства: ма-
нуфактура. Она возникает при кризисе и распаде фео-
дального производства. Дно, низ, предел такого распа-
да — рабство: работники утрачивают самостоятель-
ность. Но этот распад, регресс относителен, ибо про-
исходит в условиях, когда уже сформировался разви-
тый самодеятельный работник. Разложение феодаль-
ных конвенций, цеховых корпораций высвобождает
его: он становится автором, создателем тех или иных
оригиналов, которые остается лишь рабски копиро-
вать, подавив субъективность, творческое начало в
труде исполнителей. Исполнение превращается в тира-
жирование, производство — в рутинный, «механиче-
ский», объективный процесс, внутренне готовый к
введению в него аналогов гутенберговых литер и объ-
ективного, отчуждаемого и передаваемого орудию
знания: «знающих орудий», «орудий-фетишей» новой
эпохи — машин.
Праобраз, код, «генотип» индустриального произ-
водства создан. Другой вопрос — жизнеспособен ли он,
в каких условиях жизнеспособен?
128
Мануфактурное производство впервые появилось в
Италии, что и позволило Марксу считать Италию первым
капиталистическим регионом мира. Однако историки до-
казали, подтвердив тем самым правоту М. Вебера, что в
послеренессансный период итальянские мануфактуры,
как правило, деградировали в традиционные ремеслен-
ные цехи; выжили и развились в капиталистические
предприятия они только в странах, прошедших проте-
стантскую религиозную реформацию, лишь затем вер-
нувшись на свою историческую прародину1. Но причина
здесь — не в самой по себе «протестантской этике», если
понимать под ней лишь культ трудолюбия, бережливо-
сти, дисциплины, упорства в достижении цели и т.п.
Пафос деятельности Мартина Лютера — в отрица-
нии церковных посредников между Творцом и миряни-
ном — интерпретаторов Откровения, в попытке вернуть
религии мифологическую тотальность. Говоря вслед
Марксу, авторитету традиции, авторитету церкви Лю-
тер противопоставляет абсолютный авторитет Творца:
слепую, не соотнесенную ни с какой очевидностью, фа-
натичную и рабскую веру; но тем самым утверждается
принцип объективности истины, ее независимости от
коллективного опыта и возможность ее индивидуально-
го постижения.
Поясним. Любой из священных текстов в той или
иной мере темен, иррационален, абсурден (догмат о
триединстве бога, к примеру). Сознание преодолевает
абсурдность или неясность канона путем его интерпре-
тации, толкования; на этом принципе и построена вся
культура феодальной формации. Но если толкование,
приведение текста к реальному знаменателю становит-
ся корыстно спекулятивным, то при социальном кризи-
се это вызывает протест и лютеровское требование
1 Сразу заметим (в будущем пригодится), что при таком «ре-
активном» варианте становления нового способа производства
могут сохраниться в неизменности те или иные фрагменты ста-
рого общества: закосневшая религия, рудименты трайболизма и
т.д. и т.п. Но если они не претерпевают скрытой модернизации,
содержательной реформации — наподобие ритуализированной
монархии демократических стран, — это становится пожизнен-
ной мукой общества, причиной отставания, бедности, неста-
бильности, социальной шизоидности. Общество тем устойчивей
и свободней, чем ближе к теоретическому «идеальному типу».
9-1740	129
вернуться к первоисточнику. Однако при таком возвра-
щении абсурдность или же странность текста оригина-
ла, если она не чрезмерна, что исключает коммуника-
цию вовсе, начинает мыслиться как самодостаточность,
объективность и независимость истины от воспринима-
ющего ее субъекта («Ваша идея безумна, вопрос только
в том, достаточно ли она безумна, чтобы оказаться вер-
ной», — вторит протестантскому реформатору ученый
XX века). То есть складывается, хотя и в «негативе»,
модель, праобраз, объективного знания, реалистиче-
ской культуры нового времени L Лютер утверждает
идею абсолютного, а значит, и равного ничтожества
всех перед богом; но тем самым отрицается иерархич-
ность средневековья. Лютер низвергает попов, сделав
«попами» мирян; но тем самым и мирские дела превра-
щаются в «служение» и «призвание», духовная и мате-
риальная деятельность радикально сближаются, на но-
вом витке воспроизводя мифологическую, жреческую
неразрывность духовного и практического; создается
предпосылка для введения «духовного*» производства в
«материальное». Нетрудно заметить и то, что подавле-
ние субъективности посредников между источником и
получателем информации, если называть это сегодняш-
ними словами, и одновременное высвобождение инди-
вида — восприемника объективного знания — из плена
1 Заметим попутно и то, что нововременная модель культуры
не могла возникнуть, скажем, в Китае или странах мусульман2
ского региона, несмотря на всю обширность их знаний и мно-
жество выдающихся достижений. В конфуцианстве нет интерп-
ретируемого первоисточника, «сокровенного» текста, к которо-
му можно вернуться, т.е. исключена революция; в исламе такой
первоисточник есть — Коран, но вне толкования он, как «Чер-
ный квадрат» Малевича, исключает коммуникацию. Доктор Ша-
риф Шукуров пишет: «Понять Коран чрезвычайно сложно, а в
некотором смысле и просто невозможно... Величайший мистик
и поэт Джалаладдин Руни говорил о Коране как о принципиаль-
но закрытом тексте, доступном только толкованию, но не пони-
манию... Именно поэтому стержнем культуры ислама стала тра-
диция толкования... толкованием занималась вся культура»
("АГ", 5.06.91). Так культуры, типологически изоморфные, в си-
лу весьма случайных причин, обусловивших различия в их Пи-
саниях, обнаруживают разную сопротивляемость или откры-
тость прогрессу (что вовсе не отрицает возможной ценности кон-
структивных принципов того же ислама или конфуцианства,
консервировавших средневековье, в грядущем).
130
конвенциональных общностей — это та же самая «фор-
мула», которая лежит и в основе нового производства,
в области бесконечно далекой от предмета забот Люте-
ра. Но не только нового производства...
В структуре лютеровской реформы скрыт простой и
универсальный принцип: смена эмпирической точки
зрения на умозрительную, «земной», субъективной на
«небесную», объективную. Если отрешиться, абстраги-
роваться от конкретностей, частностей, то нельзя не
увидеть, что различие между католической и протестант-
ской конфессиональными парадигмами строго анало-
гично различию между вселенными Птолемея и Галилея
(шире: между средневековой, т.н. «готической», и ново-
временной, объективно-научной, парадигмами знания).
Галилей, а равно Коперник или Джордано поступают
поразительно сходным с Лютером образом: меняют
земную, субъективную точку зрения на объективную,
«небесную», противопоставляют зрению умозрение.
Если это и бунт, то лютеровский бунт на коленях. Ведь
чтобы заявить: Земля — шар, вращающийся вокруг Сол-
нца, — ученый должен признать себя слепцом и безум-
цем, абсолютным рабом Творца, не вольным отступить
от открывшейся ему истины, даже если она «самооче-
видно абсурдна», т.е. явно противоречит картине, еже-
дневно наблюдаемой всеми; Земля является плоской и
неподвижной. Коллективной субъективности общества,
воплощенной в конвенциях, догмах, канонах культуры,
ученый противопоставляет не свою субъективность, но
еще более обезличенную, абсолютную точку зрения —
субъективность Всевышнего, точку зрения всечелове-
ческого тотема и прародителя жизни — древнего бога
Ра. Мир, увиденный с точки зрения Солнца или Твор-
ца, — это мир, как он есть, как он «сотворен», как он
существует сам по себе, без нас — объективно. Но тем
самым ученый освобождается от диктата коллективного
мнения и традиций, истина начинает мыслиться индиви-
дуально постигаемой и не зависящей ни от чьего усмот-
рения. Единственным авторитетным арбитром в споре
об истинности или ложности научной гипотезы стано-
вится вопрошаемая с помощью эксперимента природа
и ее действующая модель — машина: так возникает тип
знания, находящий в мануфактуре необходимую для
его воплощения форму организации производства.
9*
131
Интересно, что возникновение науки — прогресс, до-
стигаемый, однако же, благодаря частичному, относи-
тельному регрессу от канонической к мифологической
парадигме знания. Фрезер в своем классическом иссле-
довании «Золотая ветвь» неоднократно подчеркивает,
что истинным предтечей ученого был жрец, древний маг,
гадальщик, колдун, шаман. Священник молится богу о
ниспослании, например, дождя. Жрец мифологической
общины в аналогичном случае не молился, а провоциро-
вал, принуждал природу. Он бил в бубен, метал горящие
головни, лил из сосуда воду: имитировал грозу, пребывая
в уверенности, что природа начнет ему подражать, что
подобное вызывает подобное. Но нечто сходное делает и
современный техник: создает подобие природного меха-
низма, однако не для того уже, чтобы спровоцировать,
заразить, а для того, чтобы заменить природу ее подоби-
ем — дождевальной машиной. Точно так же и жрече-
ское гадание — обращение за советом не к людям и не к
Писанию, а к природным явлениям, фетишам, ораку-
лам, — структурный прообраз эксперимента.
Первой машиной, позволившей технически зафикси-
ровать созданную мануфактурой модель производствен-
ных отношений и одновременно открывшей путь к тому,
чтобы производство стало, говоря словами Маркса, «экс-
периментальной наукой», был, как мы уже обсуждали,
Гутенбергов печатный станок. Изобретение Гутенберга
относится к 1440 году. Лютер родился 43 года спустя.
Но Гутенберг — словно киплинговский кот, который сам
по себе по крышам ходил, когда еще не было крыш, —
был лютеранином, когда еще и в помине не было никако-
го Лютера. Идеал Мартина Лютера, замечает философ
Э.Ю.Соловьев в работе «Непобежденный еретик» (М.,
1984), — мирянин с Книгой, а этот идеал воплотим лишь
при условии массового индустриального тиражирования
текстов. Но Гутенберга сближает с Лютером не только
идеал, но и антиидеал Реформации: печатный станок был
орудием пресечения ереси, подавления субъективности
переписчиков, своеволья интерпретаторов, исподволь
приводивших текст Откровения в соответствие с конъ-
юнктурой и опытом. Печать позволяла осуществить лю-
теровскую абсолютизацию авторитета Творца, устра-
нить посредников между Творцом и мирянином.
Но при этом печать выводила книжное производство
132
из монастырского скриптория в свет, вовлекала «духов-
ное» в сферу «материального» и материальных, земных,
практических интересов, эмансипировала не только
Творца, но и автора, бунтаря и еретика, вздумавшего изо-
бражать мир индивидуально и объективно — таким, как
он есть сам по себе, каким создан — творчески. Иными
словами, в печати находит необходимое ему техниче-
ское средство коммуникации автор, который не верси-
фицирует коллективный опыт, канон, а подражает Твор-
цу: создает индивидуальный и автономный художествен-
ный мир-микрокосм, кажущуюся действительной, как
некогда миф, модель бытия. Возникает литература т.н.
«романного» типа, а точнее — литература вообще, ибо
только «романная» парадигма в искусстве слова, сущест-
вовавшая до печати, но закрепившаяся благодаря печа-
ти, — это «литература» (в отличие от «словесности» и
«фольклора» — прикладных, символических и коллекти-
вистских форм «поэтического искусства», коррелятом
которых является письменность *. О генезисе «роман-
ной» формы литературы именно как о «коперниковом
перевороте» в искусстве пишет, в частности, И. Роднян-
ская: «’’Коперников переворот’’, произведенный новоев-
ропейским романом в пространственно-временной орга-
низации повествовательных жанров, в том прежде всего
и заключался, что... естественно присущая участнику,
свидетелю событий или восприемнику молвы о них внут-
ренняя точка зрения на пространство и время их сверше-
ния сменяется внешней точкой зрения создателя и рас-
порядителя происшествий, который может себе позво-
лить условные вездесущность и всеведение, а когда на-
до — бесцеремонное вмешательство, никому не давая
отчета в источниках своего могущества и осведомленно-
сти» (КЛЭ, т. 9. М.. 1978, с. 775).
То же самое галилеево-лютеровское отрицание кол-
лективной субъективности общества, зафиксированной
в канонах культуры, то же самое противопоставление
1 Упоминание в одном ряду словесности и фольклора может
показаться читателю оговоркой: ведь фольклор — по определе-
нию — устное творчество. Но мы говорили: фольклор возникает
при разложении мифологии на сакральные, высшие и низшие,
секулярные мифы, а устойчивым подобное разделение стано-
вится лишь тогда, когда первые закрепляются письменностью.
133
«точке зрения Земли» — «точки зрения Неба» мы нахо-
дим и в ренессансной живописи. Правда, на этот счет
существует и противоположное мнение, согласно кото-
рому икона с ее «обратной» перспективой воплощала
некую «божественную», безличную точку зрения; жи-
вописцы же Ренессанса, заново открывшие «прямую»,
«линейную» перспективу (в античности ее знали и ис-
пользовали в скинографии греки), стали показывать мир
таким, каким его видит земной, эмпирический наблюда-
тель. К сожалению, эта вульгарно-материалистическая
концепция оказала влияние даже на весьма глубоких
ученых. Например, А.Я. Гуревич в прекрасной книге
«Категории средневековой культуры» пишет:
«Центром, вокруг которого располагался мир, изо-
бражаемый средневековыми живописцами, был бог.
Поскольку подлинной значимостью для средневекового
человека обладает не то, что видимо физическим зре-
нием, а постигаемая духовными очами высшая реаль-
ность, средневековая живопись исходит из презумпции
недостоверности человеческого, земного созерцания».
Но в «эпоху Возрождения, когда человеческая личность
решительно порывала с традиционными корпоративны-
ми и сословными связями и самоопределялась как авто-
номный субъект воли и поведения, восприятие про-
странства изменилось: индивид стал ощущать себя в ка-
честве центра, вокруг которого размещается остальной
мир» (М., 1972, с. 78, 80).
Сомнительно. Ведь если поверить Гуревичу, то при-
дется поверить и в то, будто Коперник и Галилей, Гу-
тенберг и Лютер шли в одну сторону: выразили недове-
рие субъективности, перевернули картину мира и при-
думали матрицу — перевернутый, «наоборотный» текст,
способный порождать подобные, а Джотто, Рафаэль,
Леонардо — в прямо противоположную: отринули умо-
зрение и реабилитировали земной, непосредственный
взгляд на мир, что живописцы, как со странной для
большого ученого наивностью полагает А.Ф. Лосев, за-
нимались самоутверждением, а ученые — самоуничи-
жением, самокритикой Ренессанса. Только верить не
следует. Показанные представления о возрожденче-
ской живописи логически несостоятельны и лишены
фактических оснований.
Эти «наивные реалисты», художники Возрождения,
134
выражали явное недоверие глазу: изобретали всяческие
приборы, позволяющие построить линейную проекцию
объекта на плоскости листа, — механические подобия
фотокамеры. Или же поступали так: рисовали скелет, за-
тем облекали его плотью, а плоть закрашивали изобра-
жением одеяний. Зачем? Чтобы изучить анатомию? Да,
конечно: художники Ренессанса и вообще считали свое
искусство — наукой. И в этом-то все дело: художники,
как и ученые, постигали творение, подражали Творцу,
становясь из «мастеров», исполнителей — авторами,
творцами, ибо изображали мир не так, как видит его че-
ловек, а как он создан, как он есть объективно и незави-
симо от чьего-либо усмотрения, как «видит» его не чело-
век, а механизм, фотоаппарат: с той абсолютной, «боже-
ственной» точки зрения, аналогом которой живопис-
цам — за неимением фото — служило зеркало. Леонардо
даже писал «наоборотно», зеркально; с его текстов, будь
они выполнены в металле, было бы можно печатать.
Рисуемая нами логическая схема культурогенеза
подтверждается исследованиями академика Б.В.Рау-
шенбаха. Осуществленный им анализ пространствен-
ных построений в живописи показывает, что свойствен-
ная средневековью «обратная» перспектива гораздо
ближе к так называемой перцептивной перспективе,
т.е. к тому восприятию пространства, которое присуще
нашему зрению (системе «глаз-мозг»), нежели перспек-
тива линейная. Последняя соответствует лишь восприя-
тию удаленных объектов *.
«Начиная с детского возраста, — пишет Раушенбах, — совре-
менный человек имеет дело преимущественно с изображения-
ми, использующими систему линейной перспективы. Совер-
шенно строго этим свойством обладают фотографии и кинокар-
тины, а в основных чертах и телевизионное изображение. Поми-
мо сказанного, вот уже несколько столетий картины, книжные
иллюстрации и т.п. имеют в своей основе систему линейной
перспективы. Как бы она ни искажала видимые образы» наш
мозг привык к этим искажениям и умеет их интерпретировать,
а следовательно, и «не замечать...». Между тем фотографическое
изображение далеко не «естественно». Об этом говорят наблю-
дения психологов, отмечавших, что народы, стоящие на более
низкой ступени цивилизации, не воспринимают фотографии
как естественное изображение внешнего мира» (см.: Б.В. Рау-
шенбах. Пространственные построения в живописи. М., 1980, с.
65). Не случайно, добавим, что и детский рисунок типологиче-
ски гораздо ближе к «архаике».
135
До Раушенбаха, в середине 20-х годов, о различи-
ях между «обратной» и «прямой» перспективами весь-
ма проницательно написал ученый и богослов П. Фло-
ренский. Его статья «Обратная перспектива» была
опубликована сорок лет спустя в третьем выпуске тар-
туских «Трудов по знаковым системам». «Обратная
перспектива» — замечает Флоренский — есть вопло-
щение соборности, общности, «прямая» — индивидуа-
листична. Флоренский называет «прямую» перспекти-
ву «умозрительной» и «научной», требующей от ху-
дожника самоотчуждения, и в то же время пишет, что
от живописи Джотто исходят «ядовитые испарения»
Реформации и гуманизма (т.е. суверенитета личности).
Грустная ирония судьбы: уловив связь между «пря-
мой» перспективой, научностью, протестантизмом и
эмансипацией личности, священник Флоренский внес
в марксистскую теорию исторических формаций зна-
чительно более ценный вклад, чем все наши «истори-
ческие материалисты» оптом и в розницу. Другое де-
ло, что фанатизм не позволил интеллектуалу Флорен-
скому постичь ту простую истину, которая смягчила
бы его сердце, хотя ничуть не претит и ученому-ате-
исту: художники, создавшие «научную» перспективу и
богохульно писавшие мадонн с потаскух, нисколько
не богохульствовали — они лишь пытались изобразить
мир объективно, реалистически, как он сотворен, т.е.
как видит его Бог. Атеист может согласиться с бого-
словом и в том, что линейная перспектива — это де-
градация, упрощение, что она не выше, а ниже, прими-
тивней «обратной». Это настолько же верно, как и то,
что индустриальное производство рождается из дегра-
дировавшего ремесленного цеха, а человек происхо-
дит от деградировавшей, отпавшей от природной со-
борности обезьяны.
Наконец, заметим, что отождествление взгляда ху-
дожника со взглядом Творца радикально, столь же ра-
дикально, как Реформация — церковь, как индустри-
альное производство — товары, демократизирует ис-
кусство, ибо предметом, достойным изображения, ста-
новится все сотворенное, тварное: «с точки зрения зер-
кала» абсолютно равны Богоматерь и шлюха из порто-
вой таверны, папа римский и бычья туша, — как равны
планеты перед галилеевым Солнцем, миряне и иерархи
136
церкви перед лютеровским богом, а граждане — перед
макиавеллиевым Государем — этим негативным, со-
зданным из феодального материала прообразом гряду-
щего принципа формального равенства перед безлич-
ным и абсолютным законом.
Так — путем преломления одного и того же конст-
руктивного принципа в различнейших сферах социаль-
ного бытия — возникает общество высшего в истории
типа. Идеологические соображения обычно запреща-
ют использовать определения «высший — низший»,
велят табуировать аксиологические, ценностные срав-
нения или прибегать к оговоркам, что, мол, как сказал
Л. фон Ранке, «каждая эпоха имеет непосредственное
отношение к Богу». Для эпох это справедливо, ибо у
каждой счастье и несчастье, богатство и бедность,
свобода и рабство особенные, свои. Для обществ и
для культур, синхронных физически, но асинхронных
формационно, — нет. Только секулярное общество
может быть гуманным и справедливым. Только демок-
ратическое устройство общества совместимо с разви-
тым чувством человеческого достоинства. Только «ро-
манное», «станковистское», «реалистическое» по типу,
по парадигме искусство изначально обращено не к
роду, не к национальной или конфессиональной об-
щности, а к человеку и человечеству...
Рассмотренных примеров, вероятно, достаточно,
чтобы убедиться: все структуры общества, находящего-
ся на определенной фазе исторического развития, уст-
роены строго аналогичным образом.
(В теоретическом идеале — все, включая язык: ве-
ликий памятник средневековой русской культуры
«Слово о полку Игореве» мы читаем в переводе на
русский, — и смена фаз развития языка совпадает со
сменой типа коммуникации и культуры, с формацион-
ными превращениями — состоявшимися, как в запад-
ноевропейских странах, или же заблокированными,
как в России или Китае, о чем интересно писал акаде-
мик Конрад. И даже интрига в литературе появляется
параллельно технологическим «ноу-хау», т.е. источни-
ку прибавочной стоимости.) В любом сколько-нибудь
типичном продукте, принципе общественной жизнеде-
ятельности — будь то всего лишь способ пространст-
венных построений в живописи или условность «чет-
137
вертой стены» в театре — содержится полный набор
«генетической информации» обо всех фундаменталь-
ных структурах и отношениях данного социального ор-
ганизма: технологических, правовых, научных, комму-
никационных, идеологических и т.д., хотя, разумеется,
общества, имеющие сходные «гены», могут отличаться
друг от друга не меньше, чем судьбы у близнецов.
Эта информация может, видимо, матрицироваться,
передаваться от одной структуры социума к другой,
«заражать» организм общества, вызывать его перерож-
дение. То есть, если внести принцип, код построения
«прямой» перспективы в живописи в сферу естествен-
ного знания, возникнет гелиоцентризм, в сферу право-
вых отношений — возникнет принцип гражданского ра-
венства перед законом и т.д.; поэтому-то так часто по
незначительным, казалось бы, поводам разгорались
страсти и включались иммунные механизмы обще-
ства — инквизиции всех времен.
В силу типологической изоморфности всех структур
общественной жизни, зная одну, мы можем судить о
любой другой, но объяснить формационную органич-
ность каждого из этапов исторического развития воз-
действием одной из сфер на другие (например, способа
производства на право, науку, культуру) нельзя. Все
структуры формации находятся в поливалентной и
сложной взаимосвязи, но их однотипность — следствие
не «базисно-надстроечной» иерархии, а единства, уни-
версальности механизмов культурогенеза — второпри-
родного аналога биологической «сцепленности призна-
ков».
Например: литературе внутренне необходима пе-
чать, являющаяся ее материально-технической базой,
тем не менее литература рождается раньше Гутенбер-
говых литер, хотя развитие ее и сковывается отсутст-
вием адекватной коммуникационной техники. Нет тех-
ники — находятся органические (политические, идео-
логические и т.п.) замены. Д.С. Лихачев замечает, что
один из характернейших признаков, отличающих лите-
ратуру от средневековой словесности, — авторская
индивидуальность стиля — в русских письменных па-
мятниках едва ли не впервые обнаруживается в тек-
стах Ивана Грозного: страх перед кровавым деспотом
подавлял своеволие переписчиков не хуже типограф-
138
ского пресса. В европейской традиции подобной орга-
нической заменой коммуникационной техники служил
авторитет античных авторов. Прогресс в разных сфе-
рах техники, в частности коммуникационной (для нас
это более удобный пример), осуществляется крайне
неравномерно. Так, аудиовизуальная письменность и
печать появляются на тысячи лет позже вербальной
письменности и на сотни — печати, рождаясь в еди-
ном образе, в виде кино. Тем не менее зрелища про-
ходят, хотя и с некоторым запаздыванием, такие же
фазы развития, как и искусство слова. Исследователи
не раз замечали, что, скажем, принцип «четвертой сте-
ны» в театре, создающей иллюзию, что действие про-
исходит как бы без присутствия зрителей, объектив-
но — это органическая замена и предвосхищение ки-
ноэкрана.
Постигнутые принципы формационной органичности
и дискретности исторического процесса позволяют нам
заполнять пробелы, пустые клеточки в нашей «периоди-
ческой таблице истории», чисто логически определяя,
вычисляя их содержание — тип, особенности неизвест-
ных или вообще только «виртуальных» структур. На-
пример, мы не знаем, не видели ни следующего за пе-
чатью типа коммуникации, ни следующего за искусст-
вом типа художественной деятельности, но можем их
достоверно вычислить, пойдя одним из упоминавшихся
нами путей.
Можем — по аналогии с известными элементами
будущего: например, отталкиваясь от тезиса о гряду-
щем разделении труда на необходимую деятельность,
передаваемую автомату, и самодеятельность, творче-
ство. Можем — путем анализа связей между комму-
никацией и культурой и формальных закономерно-
стей перехода от одного исторического типа комму-
никации и культуры к другому. Мы замечали: пись-
менность репродуцирует устную речь, служит ее
внешней коммуникационной формой, однако по , внут-
ренней, содержательной форме письменная культура,
как правило, остается «устной»: анонимной, традици-
онной. Возможности письменности как средства ин-
дивидуального творчества вполне и действительно, а
не в зачаточном виде выявляются лишь в эпоху печа-
ти; т.е. печать не только репродуцирует, но и «овнут-
139
ряет» письменность, культура становится «письмен-
ной» по внутренней форме: индивидуально-авторской
и обращенной к жизни и опыту частйого индивида.
По этой же логике грядущая форма культурной ком-
муникации должна сделать нечто странное: не только
репродуцировать, но и «овнутрить» печать, т.е. пре-
вратить этот автоматический, рутинный процесс в
способ создания текста. Абсурд? Едва ли, ибо, не-
сколько скорректировав Гегеля, можно сказать: ло-
гичное — потенциально действительно. Но пойдем
пока путем более привычным и хоженым, держась
идеи развития как частичного регресса и инверсии,
т.е. позитивного превращения обнаруженной при ре-
грессе конструктивной возможности.
Печать — средство коммуникации, предполагаю-
щее массовое тиражирование относительно немного-
численных оригиналов. Если ориганалов становится
слишком много — массовое тиражирование постигает
кризис и оно отчасти регрессирует к малотиражной,
близкой к межличностной, устно-письменной форме
коммуникации, отчасти становится деструктивным: на-
растание информационных потоков за каким-то пре-
делом превращается в «шум».
В такой ситуации, считает, например, футуролог
И.В. Бестужев-Лада, предвидящий, что с высвобожде-
нием людей автоматикой резко возрастет число авто-
ров, обществу придется вводить строгие цензы, уч-
реждать более эффективные инстанции, определяю-
щие, кто достоин, а кто не достоин доступа к печати,
ТВ и т.п. Думается, однако, что общество не станет
уповать на новую инквизицию, а поступит прямо про-
тивоположным образом: снимет всякие цензы, заме-
нив тиражирование (печать) депонированием — погру-
жением всех создаваемых и созданных за тысячеле-
тия текстов в бездонную память компьютера.
Но при этом неизбежно изменится и способ по-
требления информации. Разумеется, можно просто
затребовать у компьютера нужный текст, как мы это
делаем сегодня в библиотеке. Но это — не единст-
венный и не лучший путь. Можно ввести в машину
некую программу подбора и предварительного анали-
за информации. Наконец, еще эффективней: исполь-
зование автоматического банка данных в процессе
140
решения творческой задачи — индивидуальной или
коллективной. В этом случае произойдет смена фор-
мационного типа коммуникации: массовая монологи-
ческая коммуникация — печать — превратится в нео-
письменную, диалогическую, всеобще-межличност-
ную, т.е. коммуникацию не через произведение, а
через все богатство культуры, опосредованное про-
граммой, творческим актом межличностного общения.
Прекрасный художественный образ подобного типа
коммуникации — «игра в бисер» в романе Гессе. Так
логическая абстракция про «овнутрение» печати обре-
тает конкретный смысл. А заодно мы можем увидеть,
как теоретический анализ позволяет нам подтвердить
правоту специалистов, предсказывающих, что «исто-
рики будут рассматривать появление банков инфор-
мации на ЭВМ и возможностей, связанных с ними,
как шаг, имеющий, быть может, большее значение,
чем изобретение печатного станка» (см.: Дж. Мартин.
Организация баз данных в вычислительных системах.
М., 1980). Не большее, конечно же, но точно такое
же — означающее смену формационного типа ком-
муникации.
Специалисты все чаще пишут и об искусстве гряду-
щего как о «компьютерном искусстве», т.е. о создании
произведений по введенной в ЭВМ художником-уче-
ным программе. Машина действительно может отби-
рать из всей мыслимой информации те или иные тек-
сты, отвечающие заданным критериям ценности, мо-
жет синтезировать изображения, звучания и т.д. Но
идея «компьютерного искусства», развиваемая, напри-
мер, А. Молем (см.: Искусство и ЭВМ. М., 1975), —
вульгарно-материалистическая идея, игнорирующая
формационную дискретность истории. Искусство —
феномен индустриальной цивилизации, и оно всегда
будет таким, каким в принципе мы его знаем сегодня;
«компьютерное искусство» — такая же логическая
бессмыслица, как «индивидуально-авторский фольк-
лор». Следующий за искусством тип художественной
деятельности искусством можно называть лишь услов-
но, как мы называем «искусством древности» мифы
или изображения в темноте пещер и гробниц, явно не
имевшие эстетической функции, как мы называем «ис-
кусством» виды художественной деятельности, асси-
141
милированные искусством в качестве «прикладных»,
«народных», «традиционных» форм. Вычислить же, ка-
ким будет это «искусство грядущего», коррелятивное
компьютерной форме коммуникации, можно и не
имея ни малейшего представления о компьютерах.
Мы замечали, что развитие культуры представляет
собой процесс дифференциации начал, некогда слитых
в первобытном образе-жизни, и стадиальных их превра-
щений. Культура отделяется от природы, затем расщеп-
ляется на материальную и духовную, от духовной отде-
ляется художественная, затем эмансипируется искусст-
во в собственном смысле — неприкладная, свободная,
«станковистская» и индивидуально-авторская искус-
ность. Закономерность этого трансисторического про-
цесса уловил еще Гегель, истолковав как процесс само-
развития и эмансипации Духа, его высвобождения из
материального плена. Поэтому, согласно Гегелю,^ в
древности «важнейшим среди искусств» была архитек-
тура (произведение-жилище), затем архитектуру сменя-
ют скульптура, живопись, музыка, наконец, поэзия, ибо
в бесплотности слова Дух обретает наиболее адекват-
ное воплощение.
Гегель очень красиво иллюстрирует, но в то же
время мистифицирует процесс исторического разви-
тия. «Духовной материей», «словом» равно являются и
рукопись, и созданные дизайнером модель, макет: в
утилитарные вещи их превращает тиражирование. Ми-
стифицированный же Гегелем процесс «эмансипации
Духа» обусловлен уже известным нам механизмом:
переставшие быть творческими, исполнительские фун-
кции рутинизируются и передаются сначала некоему
второму работнику, затем машине. Не только «поэти-
ческое искусство», искусство слова, но и все искусст-
во как таковое, как исторический тип творчества-кор-
релят определенной фазы развития материального
производства.
Но и с этой поправкой — мысль Гегеля тоже еще
недостаточно истинна. Искусство — не последняя фаза
«эмансипации духа». Возможна следующая: эмансипа-
ция творчества, отделение творчества от искусства. Ис-
кусство существует в форме произведения: любое про-
изведение — результат творческого процесса. Но само
творчество — не результат, а процесс. Сегодня искус-
142
ство и творчество представляются нам синонимами, но
мыслимы ситуации, когда создание текста рутинизиру-
ется, становится делом техники, а творчество сводится
к проекту, идее, замыслу, что доказывает возможность
эмансипации творчества, его отделения от искусства.
Так, например, в фотографии или «перемонтажном»
фильме, где создателем изображений может быть не
художник, а любой человек, репродуцировавший некий
объект; в искусство, образ этот готовый «печатный»
текст превращает отбор, умение увидеть в изображе-
нии образ. То есть и сегодня, причем в стороне от вся-
ких компьютеров, мы можем найти некие прообразы
эмансипированного творчества, творчества без искус-
ности.
Точно так же в недрах современной культуры, по
логике — где-то в ее «низах», должны обнаруживать-
ся и некие завязи, прототипы художественной дея-
тельности, целью которой является не результат твор-
ческого процесса — произведение, а лишь его творе-
ние, сам процесс, само участие в творчестве. Напри-
мер — самодеятельность. (Разумеется, речь идет не об
официозном культпросветовском ее суррогате.) Она
существует в формах искусства, но собственная, глу-
бинная, обычно даже неосознаваемая ее цель — не
произведение, а жизнь в произведении, творчество
как возможность организации жизни, как форма меж-
личностного общения. Результат — произведение —
служит в этом процессе не самоцелью, а «конструк-
тивным принципом и критерием ценности», как в
средневековой художественной культуре канон. По-
добное искусство, существующее не для зрителей, а
для самих участников — спектакль без зала, — и есть
прототип художественной деятельности грядущего; се-
годня факультативная, низшая, она переосмыслится,
сменит функцию и станет типичной и судьбоносной в
обществе, живущем «по ту сторону царства необходи-
мости».
Результат подобной творческой деятельности может
погружаться в память компьютера, обогащая культур-
ный фонд человечества, становясь материалом для но-
вых творческих актов; но все дело в том, что целью
«компьютерного искусства» явится не произведение, а
процесс создания, сам процесс творчества как произ-
143
водства форм человеческого общения и развития чело-
века как свободного, универсального существа; комму-
никация через произведение, повторим, сменится ком-
муникацией через соучастие в творчестве. Возникнет
некая «неофольклорная» и — глубже — «неопрамифо-
логическая» культура.
Исчезнет ли при этом искусство? Разумеется, нет.
Прошлое вообще неуничтожимо. В десятках стихотво-
рений, песен, фильмов о последней войне звучит мо-
тив: «ожиданием своим ты спасла меня». Либо наобо-
рот: смерть героя в бою связывается с изменой люби-
мой женщины. Представление это мифологично; оно
восходит к тем временам, когда план деятельности и
план отношений в сообществе были тотально связаны
и нарушение одного из них неизбежно влекло за со-
бой неудачу, кару в другом. Утратив реальный смысл,
эта связь превратилась в иррациональную, в предрас-
судок. Но мы бережем это темное суеверие, и пра-
вильно делаем, потому что иначе человечество превра-
тилось бы в стадо.
Все формы деятельности и мышления, все отноше-
ния и структуры прошлого не исчезают, а лишь специ-
ализируются в каждой новой, более сложной и высо-
кой системе, претерпевая определенные превращения,
меняя функцию, значение, смысл. Наша эпоха — эпо-
ха печати, но мы ведь пользуемся и письменной, и
устной коммуникацией, и даже элементами доустной
(мимикой, восклицанием, жестом, указанием на пред-
мет). Причем, освобожденные от функции генерально-
го средства коммуникации, эти формы стали гораздо
выразительней, экспрессивней. Наша эпоха — эпоха
«галилеева» знания, теоретического и эксперименталь-
ного, но это не отменило необходимости ни в здравом
житейском смысле, ни в практическом опыте, ни даже
в использовании древних примет. За нас давно работа-
ют машины, но не исчезает нужда и в расходовании
мускульной силы, не исчезает и человек с мотыгой: ни
в виде подсобника-«чернорабочего», как это называ-
лось еще недавно, ни в виде человека, для которого
эта «рабская» деятельность — сфера его свободы, са-
мореализации, страсти.
Превращения форм прошлых эпох в каждой новой
системе подчиняются определенным закономерностям.
144
Они многообразны, подчас сложны, но тем не менее
отчетливо различимы. Например, вот одна из линий
стадиальных трансформаций в культуре: структурные
принципы прошлых стадий развития наследуются
«нижними этажами» культуры нового типа. Так, вос-
приемницей принципов средневековой «словестности»
оказывается современная публицистика, а на самом
нижнем, наиболее «натуральном» уровне современной
культуры, в культуре, именуемой почему-то «физиче-
ской», продолжает жить миф. Осознав это, некий ост-
роумный и талантливый английский этнограф попытал-
ся реставрировать психологию мифологического сооб-
щества, наблюдая клуб футбольных болельщиков.
Получилось *.
Или другая линия превращений. Проанализируйте
специализированную область искусства — искусство
для детей, и вы без труда различите в нем черты
«искусства» нашего общеродового детства — мифоло-
гии и фольклора, а в специализированном искусстве
для юношества с его условными сверхгероями, идеа-
лизмом и проч. — черты религиозно-эпической худо-
жественной культуры нашей общечеловеческой юно-
сти. Наконец, реализм — коррелят взрослого, зрело-
го, капиталистического возраста человечества; в исто-
рии действует закономерность, которую Геккель
сформулировал применительно к внутриутробному
развитию эмбриона в ребенка, проходящему «фазу
простейших», «фазу рыбы» или что-то подобное: «он-
1 К сожалению, темное прошлое может воскресать в пасмур-
ном настоящем не только в относительно безобидных формах.
Есть и другие объекты, позволяющие непосредственно наблю-
дать некоторые особенности древнейших обществ. Один из та-
ких объектов — психиатрические лечебницы, другой — уголов-
ный мир и его святилище, капище — тюрьма, воспроизводящая
специфическую культуру, фрагменты которой: татуировка, ар-
го, касты и кастовые табу, обряд инициации и т.д. — имеют стро-
гие аналоги в культуре архаических обществ. К несчастью, в
человеке таится не зверь (в этологии нет, скажем, указаний на
связь Танатоса с Эросом, но ее подтверждают рассказы о крова-
вых межнациональных конфликтах в Сумгаите, Узгене, Туве,
Осетии); в человеке таится человек прошлых эпох истории: вул-
каническая сила, способная взламывать хрупкую кору совре-
менной цивилизации.
10-1740
145
тогенез в ряде существенных черт повторяет филоге-
нез»1.
Без описания таких трансформаций, их закономер-
ностей, линий, без учета того, что каждая формацион-
ная клеточка сохраняет в превращенном, адаптирован-
ном виде все прошлое, картина исторического разви-
тия, конечно же, весьма схематична. Но это и является
нашей целью — обсуждение принципиальной схемы
исторического процесса.
Отступление в виде вопроса о том,
за что уничтожили «левое искусство»
20-х годов
Мыслителем, открывшим рассмотренные нами «го-
мологические ряды» или, если угодно, парадигмы ис-
тории, был Маркс. Ступени исторического прогресса,
1 О «возрастах человечества» писали многие авторы. Это не-
удивительно; удивляло то, что никто, как мне думалось, не сделал
попытки понять эти «возрасты» как парадигмы истории, соотне-
сти с теорией социальных формаций, отождествить с формация-
ми. Однако недавно мне посчастливилось наткнуться в популяр-
ном издании на статью археолога и поэта В. Берестова, излагаю-
щего взгляды одного замечательного ученого, пришедшего к вы-
водам, на которые можно уверенно положиться как на доказатель-
ство формационной сущности «возрастов человечества». «В июле
1988 года, — пишет В. Берестов, — в Загребе на международной
конференции по антропологии и этнографии был прочитан до-
клад Юрия Кнорозова «Пиктография. Особенности детских ри-
сунков». Ученый, который дешифровал письменность древних
майя и протоиндийскую письменность, на сей раз «прочел» дет-
ские рисунки в сопоставлении с графикой первобытных пле-
мен... Оказалось, после рождения человека действие закона Гек-
келя не прекращается. Начиная с рождения «ребенок проходит
стадии развития, соответствующие историческим эпохам, пере-
житым человечеством». Сцена поедания бизона из французской
первобытной пещеры и изображение хоровода на елке в Колон-
ном зале словно нарисованы одной и той же рукой... Как отметил
Кнорозов, «переход к следующим фазам не приводит к отмене
(исчезновению) сигналов предыдущих фаз». «Например, — за-
мечает Берестов, — диктатура (наследница древней, тоталитар-
ной эпохи. — В.В.) относится к своим подданным, как к детям,
олигархия (новый рудимент следующей, феодальной эпохи. —
В.В.) — как к подросткам, и только демократия считает всех граж-
дан, достигших определенного возраста, взрослыми людьми, да-
вая им право голоса во всех смыслах этого слова). (Валентин Бе-
рестов. Куда течет история. «М.Н.», 1991, № 1».
146
отмеченные внутренней однотипностью основных
структур бытия, Маркс назвал экономическими обще-
ственными формациями. Это открытие, как совершен-
но правильно пишут даже в самых фальшивых сочи-
нениях по «истмату», действительно было великой
научной заслугой Маркса: философия истории пре-
вращалась в науку, потенциально столь же точную и
естественную, как физика, химия, биология, матема-
тика. Маркс удивительно многое для своего времени
разглядел, сумел понять, сформулировать. От общего
принципа: «Чтобы исследовать связь между духовным
и материальным производством, прежде всего необ-
ходимо рассматривать это последнее не как общую
категорию, а в его отдельной исторической форме.
Так, например, капитализму соответствует другой вид
духовного производства, чем средневековому спосо-
бу производства» (Соч., т. 26, ч. 1, с. 279) — и до
частного замечания о несовместимости эпоса и фоль-
клора с печатным станком. Отталкиваясь от извест-
ных ему типов обществ, Маркс выдвинул гипотезу об
античной (т.е. «рабовладельческой»), феодальной, ка-
питалистической и грядущей коммунистической
«больших формах», формациях — полагая, что каж-
дая из них обусловлена соответствующим способом
производства.
Марксова схема оказалась гениальной гипотезой.
Но доказать ее достаточно строго Маркс не смог. Он,
как мы помним, например, утверждает, что экономиче-
ские эпохи отличаются одна от другой не тем, что люди
производят, а тем, как они производят, с помощью ка-
ких средств труда. Это очевидно, если сравнивать фео-
дальное производство с капиталистическим: последнее
явно отличается тем, что это машинное, индустриальное
производство. Но вот показать столь же определенные
типологические различия между предшествующими ка-
питализму способами производства Марксу не удается;
приходится, характеризуя состояние производительных
сил, прибегать к эпитетам: «примитивные», «более со-
вершенные» и т.д.
Совесть ученого не позволяет Марксу считать эпи-
теты научными дефинициями... и начинается показан-
ное нами выше «соскальзывание» детерминаций от
средств труда к формам соединения работников с ни-
ю*
. 147
ми: рабству, крепости, найму. Маркс, конечно же, по-
нимает, что это паллиатив, но, возможно, он прими-
рился бы с ним, если бы не одно обстоятельство:
Маркс узнает, что большинство древних обществ явно
не феодального типа либо не знали рабовладения, ли-
бо рабы (невольники) не были в них основной произ-
водительной силой.
В Предисловии к «Критике политической эконо-
мии» Маркс пишет: «В общих чертах, азиатский, ан-
тичный, феодальный и современный, буржуазный,
способы производства можно обозначить как прогрес-
сивные эпохи экономической общественной форма-
ции. Буржуазные производственные отношения явля-
ются последней антагонистической формой обще-
ственного процесса производства... Буржуазной обще-
ственной формацией завершается предыстория чело-
веческого общества» (Соч., т. 13, с. 7—8). И далее
выстраивается упоминавшаяся нами сложная трех-
членная схема исторического процесса: первобытное,
доклассовое общество — антагонистическое, классо-
вое общество — коммунистическое, послеклассовое
общество. «Вторичную», антагонистическую формацию
Маркс членит на две «крупные формы»: докапитали-
стическую, включающую три «способа производства»
(«азиатский», «античный», т.е. собственно рабовладель-
ческий, и «феодальный», «средневековый»), и капита-
листическую.
Маркс склоняется к этой трехчастной схеме, види-
мо, в силу двух причин: во-первых, она, как мы уже
замечали, соответствует «спиралевидному» архетипу
(тезис-антитезис-синтез), а потому подсознательно убе-
дительней; во-вторых, единым, универсальным критери-
ем типологизации обществ оказывается классовость —
бесклассовость их структуры.
В ортодоксии тем не менее утверждается не трех-
частная, а пятичастная (пятиактная, словно в греческой
трагедии) схема, начертанная рукой Ф.Энгельса. Проис-
ходит это, возможно, в какой-то мере случайно: наши
марксисты не знали некоторых важных работ Маркса,
в частности наброска письма к В.Засулич, в котором
Маркс пытается, однако не успевает привести в систе-
му свои размышления о формациях. Но эта случай-
ность, это неведение — благодатны: «трехчленка» эмпи-
148
рически правдоподобнее «пятичленки», но теоретиче-
ски неприемлема — уже хотя бы потому, что нарушает
исходный тезис самого же марксизма о способе произ-
водства как основе, ядре формации. Основой «антаго-
нистической» («вторичной») формации оказываются
сразу четыре способа производства, которые все равно
нельзя развести, не прибегая к «двойной бухгалтерии»:
три докапиталистических способа отличаются от капи-
талистического технологически, а между собой разли-
чаются лишь организационными принципами.
«Пятичленка» логичней. Однако утверждается пя-
тичленная схема не как гипотеза, оказавшаяся, как мы
убедились, верной, хотя и нуждавшейся, дабы превра-
титься в теорию, в доказательстве и существенных
уточнениях, а как идеологическая догма. Единственный
не совсем закосневший в ней элемент — коммунисти-
ческая формация. Нововведение «истматчиков» заклю-
чалось в том, что «государственный социализм», дюрин-
говский «социалитет», мыслившийся Энгельсом — мы
цитировали — последним актом капиталистического
развития и «точкой переворота», да и вообще «идеали-
зированной бисмарковщиной», становится «низшей сту-
пенью» самого коммунизма.
По видимости, такое «новаторство» позволяло в по-
слеоктябрьский период свести концы с концами, т.е.
марксизм с «реальным социализмом», на самом же деле
лишь усугубляло путаницу в теории. Марксо-энгельсов-
ские пять формаций разведены без достаточных теоре-
тических оснований, но все же по единому принципу:
первобытная общность, ее грехопадение — рабство,
крепость, наем, прекращение найма, т.е. возвращение к
общности. Однако в модифицированной концепции и
эта логика нарушается: при переходе от капитализма к
«низшей фазе коммунизма» меняется уже вовсе не
форма соединения работников со средствами производ-
ства, а лишь персона самого нанимателя (им становится
не частный, а абсолютный собственник — государство).
Что ж, подобный критерий («кто собственник?») то-
же немаловажен. Можно генерализовать и его. Но тог-
да, оставаясь учеными, а не махинаторами, занимающи-
мися «двойной бухгалтерий», мы должны будем после-
довательно придерживаться данного критерия при ис-
следовании любой формации. То есть всякий раз отве-
149
чать, кто именно является в данном обществе собствен-
ником, т.е. «рабовладельцем» или «крепостником-фео-
далом»: частное лицо, некая община, коллектив или не-
посредственно государство (что, кстати, и пробовал
сделать Маркс, пытаясь таким образом различить «ан-
тичный» и «азиатский» способы производства).
Вопрос о собственнике, о субъекте экономических
и политических прав, повторим, тоже интересен и ва-
жен, но только это вопрос не о системном, т.е. не о
формационном, а о подсистемном гомеостате, — о ка-
тегории «общественный строй».
Первыми эту теоретическую панаму, заключавшую-
ся в редукции формации к социальному строю и пре-
вращении «государственного» социализма в первую
ступень коммунизма, разоблачили, отнюдь того не же-
лая, марксистски ориентированные эстетики и худож-
ники — теоретики и практики «пролетарского» искус-
ства, «искусства-жизнестроения», тотального приклад-
ничества и т.п. коммунистических ответвлений русского
авангарда. Впрочем, своеобразно коммунистическим
русский авангард был изначально. Он рожден ощуще-
нием исчерпанности жизненных потенций традицион-
ной культуры, неизбежности катастрофы и возвраще-
ния мира в некое первозданное состояние. Миссия Ху-
дожника в такой ситуации — разрушение культуры и
обнажение ее архетипов, таящихся в глубинах «коллек-
тивного бессознательного», превращение искусства в
магическую знаковую систему. «Таким образом, — за-
мечает Б. Гройс (см.: Русский авангард по обе стороны
«Черного квадрата». «Вопросы философии», 1990, №
11, с. 69), — из авангардной программы эстетической
революции с неизбежностью вытекает программа рево-
люции политической, долженствующей стать прелю-
дией к тотальному космическому обновлению мира. И
тут эстетический авангард оказывается в естественной
близости к революционной идеологии типа марксист-
ской, также требующей перехода от описания мира к
его переделке и возвращения мира «на новой ступени»
к его предысторическому существованию в качестве
бесклассового коммунистического общества...»
Однако в отличие от Малевича, Кандинского, Блока,
Белого, Хлебникова и т.п. авангардистов-космистов,
близких к марксизму лишь объективно, авангардисты-
150
социалисты непосредственно на марксизм опирались и
апеллировали не к «коллективному без сознательному»,
а к классовому сознанию пролетариата: осуществляли
своего рода экспериментальную проверку теоретиче-
ских выводов «исторического материализма». Если не
все, то многие из этих неистовых левых рассуждали
вполне логично: коль скоро социализм — начало новой
формации, то и искусство нового мира должно отли-
чаться от «буржуазного» не только идейной направлен-
ностью, но типологически, в принципе, т.е. так же, как
искусство эпохи капитализма отличается от средневе-
ковой художественной культуры (роман от эпоса, стан-
ковая картина от иконы, «литературный» театр и кине-
матограф от народного театра импровизации и т.д.).
Причем зарождение этого нового, коммунистического
искусства должно быть мутацией, революционным пе-
реворотом, разрывом традиции, а не ее развитием: ма-
нуфактура — не результат развития средневекового це-
ха, роман — не продукт эволюции былины или «жития»,
а продукт революции (но само слово «революция», за-
мечает Б.Гройс, даже этимологически означает «возвра-
щение») Ч И если уж говорить о связи социалистиче-
ского искусства с какими-либо традициями, то скорее с
традициями добуржуазной эпохи, с традициями фольк-
лорно-эпической, тесно связанной с бытом, трудом, ре-
меслом и в то же время тотально идеологизированной,
учительной и надындивидуальной культуры. Теоретики
это ясно осознают. «В искусстве наследуются черты не
1 В силу теоретической важности этой темы еще раз подчерк-
нем: развитие — дискретный процесс, но дискретность — не
абсолютный разрыв, а «прерывистость непрерывного». Поэтому
эмпирически возникновение нового может выглядеть как посте-
пенное накопление прогрессивных свойств, эволюция. Так,
Д.С. Лихачев пишет, скажем, о «прогрессивных линиях» в раз-
витии русской художественной словесности и культуры: появле-
нии в ней черт реализма, персонажей из социальных низов, эле-
ментов авторского вымысла, индивидуального стиля и других
отступлений от канона. Однако этот прогресс есть одновременно
и деградация: икона, достигшая реалистического совершенства
станковой живописи, — это выродившаяся икона, языческая
икона-идол. Подобный «прогресс-регресс» и обусловливает ди-
скретность структур истории; без этого механизма перехода из
системы в систему никакие накопления прогрессивных свойств
не могут привести к превращению ни природы в культуру, ни
ремесленного цеха в фабрику, ни былины в роман.
151
отцов, а дедов», — в полном согласии с законом «отри-
цания отрицания» писал, например, Ю. Тынянов. «В на-
ше время тот поэт, тот писатель, кто полезен», — в пол-
ном соответствии со средневековыми представлениями
о единстве пользы и красоты, «мастера» и «художника»
восклицал Маяковский. Словом, концепции художест-
венного авангарда первого послеоктябрьского (наибо-
лее «коммунистического») десятилетия зиждутся на
серьезных логических основаниях, а не на одном лишь
революционном экстазе «неистовых ревнителей» клас-
совой чистоты кровей.
Эксперимент с новым искусством заканчивается
полным провалом. Его отвергают не рутинеры, не скры-
тые контрреволюционеры, а абсолютное большинство
читателей, зрителей, слушателей — народ. «Художни-
ки-жизнетворцы» создают в лучшем случае интересные
образцы публицистики, агитационного, прикладного ис-
кусства, но в принципе, т.е. в типологическом плане,
модели художественного творчества остаются все теми
же, что и в девятнадцатом веке, хотя в определенный
период, но по причинам весьма далеким от провозгла-
шавшихся теоретиками, в искусстве социализма и
впрямь обнаруживаются некоторые черты средневеко-
вой и более архаичной эстетики: нормативной и мысля-
щей произведение искусства моделью должного образа
социального поведения и даже производственной дея-
тельности. Но с авангардом эта квазимифология — ми-
фология в форме реалистического искусства, ревност-
но, как аферист респектабельность, как прожженная
проститутка облик капризной девочки, блюдущая иллю-
зию подлинности и верность «классическим образцам»,
имела уже не более общего, чем КГБ с марксистско-ле-
нинской утопией отмирания государства.
Экспериментаторы теми или иными путями пошли
под нож, так и не успев толком понять: за что?
За что избивали прямых наследников «буржуазной»
культуры — понятно. «Напрасно в дни великого совета,
где высшей страсти отданы места, оставлена вакансия
поэта. Она опасна, если не пуста», — отчаянно вторил
Платону Б.Пастернак. Но эстетических-то революцио-
неров-марксистов с их мазохистской готовностью по-
кончить с тем, «что всякой косности косней», отречься
от «я» ради «мы», заклинать: «Умри, мой стих, умри, как
152
рядовой, как безымянные на штурме гибли наши», — за
что? Но за что — с точки зрения* «коммунистических»
правителей — было. Широкомасштабный экспери-
мент — первый собственно научный по типу экспери-
мент в сфере социальной практики, осуществленный
авангардистами 20-х годов, дав отрицательный резуль-
тат, доказал безусловную верность изначально марк-
систского представления о формации. Никакого типо-
логически нового, «пролетарского» и «социалистиче-
ского» искусства, отличного от присущих капиталисти-
ческой эпохе моделей, не получилось, потому что капи-
тализм и коммунизм — формации, а социализм — не
утопический «безгосударственный», а реальный и един-
ственно мыслимый в нашей системе рассуждений соци-
ализм, — это общественный строй, тип регулирования
общественных отношений, который — в исторически и
индивидуально различных модификациях — может воз-
никать в контексте любой формации, при любом спосо-
бе производства Ц
Художественный авангард уничтожили, хотя, повто-
рим, в погромах и не было реальной нужды: породив не-
мало идей-«уродцев», «гадких утят», мутантов, которые
могут обрести неожиданный смысл в грядущем, в насто-
ящем он сам обнаружил свою нежизнеспособность; мар-
ксистское представление о формационных типах культу-
ры наспех подменили «ленинским учением о двух куль-
турах в каждой национальной культуре», состоящим из
1 К сожалению, об этой эмпирической очевидности, о множе-
ственности социалистических обществ, описанных историками,
но не отождествленных ими с социализмом, первыми в предза-
катном свете «развитого социализма» задумались не «историче-
ские материалисты», а мистики: к примеру И.Шафаревич, объ-
яснивший (в книге «Социализм» и соответствующей статье в
сборнике «Из-под глыб») социалистические движения фрейдов-
ским подсознательным влечением к смерти, непонятно почему
охватывавшим народы, видимо, не нашедшие более приятного
способа покончить с собой. Нет, я вовсе не отрицаю, что работа
3.Фрейда «По другую сторону принципа удовольствия» замеча-
тельна; дело лишь в том, что Фрейд явно спутал стремление че-
ловека к снятию отчуждения, т.е. влечение к «раю», с влечением
к смерти. Поэтому И.Шафаревич отчасти прав в своем извест-
ном антисемитизме. Эти ецреи виноваты если не во всем, то во
многом. Если не все, то некоторые: не Маркс, так Фрейд. Если
не в «реальном социализме», то в его ирреальном объяснении у
И. Шафаревича.
153
нескольких полемически сильных, но совершенно бес-
смысленных в научном отношении фраз 1, дабы как-ни-
будь объяснить, почему социализм сохраняет традици-
онные формы творчества, а теоретиков авангарда окре-
стили «вульгарными социологами». Вульгаризацией, как
объяснили публике, являлись попытки распространить
на сферу художественного творчества обозначенные в
«истмате» закономерности социально-экономического
развития, игнорируя специфику самого искусства.
Наверное, узнав о такой защите чистоты его творче-
ского наследия, Карл Генрихович еще раз повторил бы
свою знаменитую фразу: «Я кто угодно, только не «марк-
сист». Маркс отрицал связь между формационным уров-
нем развития общества и эстетическим уровнем (совер-
шенством) художественных творений, но отнюдь не ти-
пологическую связь между ними. «Относительно неко-
торых форм искусства, например, эпоса, — пишет
Маркс, — даже признано, что они в своей классической
форме... никогда не могут быть созданы, как только нача-
лось художественное производство, как таковое...»
(Соч., т. 20, с. 345). «И разве не исчезают неизбежно...
необходимые предпосылки эпической поэзии... с появ-
лением печатного станка» (Соч., т. 1 2, с. 736—737).
Маркс, словом, вовсе не делает для художественной
культуры каких-либо исключений из законов обще-
ственного развития: это было бы самоубийством концеп-
ции исторических формаций. «Марксисты» — сделали * 2.
В русской культуре после реформ Петра 1 действительно
стало две культуры, но не культура Чернышевского и Плехано-
ва, с одной стороны, и всяческих господ Пуришкевичей и Стру-
ве, с другой, а типологически различные культуры «народа» и
«общества»; ко второй равно принадлежали и те Муравьевы, ко-
торых вешали, и те, которые вешали.
2
Единственным «легальным» ученым, сумевшим в годы «раз-
витого социализма» публично выступить в защиту К.Маркса,
пусть и не преодолев механистичность Марксовых представле-
ний, был, насколько я знаю, Э.Маркарян. Читаем в книге «Тео-
рия культуры и современная наука» (М., 1983, с. 190—191):
«Соотносительность общественно-исторических формаций и
культурно-исторических процессов, их логическую и содержа-
тельную однопорядковость... можно выразить понятием форма-
ционных типов культуры. Это понятие отражает соответствую-
щие стадии культурного развития, обусловливаемые фундамен-
тальными сдвигами в способах материального производства».
154
Затем подобное же исключение пришлось сделать и для
естественных и точных наук, т.е. признать, что и у них
есть своя специфика, не позволяющая типологически от-
делить «социалистическую» физику, химию, математи-
ку, биологию от «буржуазной». «Сходный нейтральный
статут вот-вот получит и экономика», — писал я (прости-
те за самоцитирование, но оно здесь не для кокетства) в
1979 году. Прошло всего лишь десятилетие — получила,
хотя отучиться лезть в карман за словом «социалистиче-
ский» перед упоминанием рынка, предпринимательства,
конкуренции и т.д. оказалось делом столь же мучитель-
ным, как попу отвыкнуть от упоминания бога, а люмпену
от сакрального междометия «бля».
Оставалось всего ничего: признать, что вульгарным
социологизмом является распространение законов
«истмата» не только на филологию, биологию и т.п., но
и на социологию, на теорию исторического развития
общества. Что ж, признали... и с легкостью весьма
подозрительной ринулись в противоположную от ис-
тины сторону.
Вместо того чтобы, преодолев ошибки в теоретиче-
ском построении Маркса, превратить «исторический
материализм» в исторический реализм — из идеологии
в теорию естественно-исторического процесса, экс-
марксисты синхронно с теневиками, как раз тогда от-
мывавшими в кооперативах деньги, стали отмывать свои
ученые степени в дискуссиях типа «Формации или ци-
вилизации?» (см. «Вопросы философии», 1989, Ns 10,
1990, Ns 11). Если привести доводы опровергателей
формационной теории к общему знаменателю, получит-
ся такой вот примерно текст.
О неких закономерностях, алгоритмах, инвариантах
можно вести речь, если мы наблюдали некий объект
или процесс многократно, не так ли? Но история уни-
кальна, человечество уникально и уникален каждый
народ. Никто не станет, разумеется, отрицать, что за-
родившийся однажды в Европе капитализм распрост-
ранился затем на многие регионы, но из этого факта
отнюдь не следует, что такова закономерность истори-
ческого процесса. Возможно, формационная схема —
с определенными оговорками — отражает некоторые
особенности европейской истории, но ее едва ли сто-
ит глобализировать, миру она тесна и скорее мешает,
155
нежели помогает исследовать то, что безусловно ре-
ально в бытии человечества: не формации, а цивилиза-
ции и конкретные общества в их неповторимом свое-
образии.
Правда, робкие предлагают не отказываться от
формационного подхода вообще, но уточнить наимено-
вания и модели формаций, взяв за основу при выра-
ботке первой классовой формации Ближний Восток,
второй — не очень пока понятно что, третьей — За-
падную Европу. И, разумеется, дополнить формацион-
ный подход цивилизационным и страноведческим
(Л.Б.Алаев). Мыслители поотважней (почему-то по
преимуществу бывшие сотрудники Академии или Инс-
титута общественных наук при ЦК КПСС; хотя фило-
софы наши и уникальны, я подметил такую законо-
мерность) настаивают: «стремление по-научному по-
нять современные нам исторические процессы, в част-
ности социально-исторические ошибки и заблуждения,
крушение, казалось бы, вполне обоснованных надежд
и т.д. — все это приводит к убеждению, что формаци-
онный подход к пониманию общественно-историче-
ского процесса является ограниченным. Но задача со-
стоит не в том, чтобы отбросить формационный под-
ход, а в том, чтобы осуществить его диалектическое
отрицание» (Г.С.Гудожник).
Так читаешь и думаешь: отчего это столь высокооб-
разованным людям не приходит в голову незатейли-
вая, казалось бы, мысль, что в реальности нет не толь-
ко формаций, но и километров. То есть между пункта-
ми А и Б они есть, а между Москвой и Рязанью нет, а
есть только поля и леса, села и города, холмы и низи-
ны, болота, озера, реки, из чего, однако, не вытекает,
что геометрию надо заменить краеведением.
Смелость критиков формационной теории имеет
очень далекую от науки причину: страх. Ведь если
теория социальных формаций хотя бы потенциально,
хотя бы в основе своей верна, то, как мы это под-
робней обсудим ниже, но вдумчивому читателю уже,
видимо, понятно и так, деятельность профессиональ-
ных «истматчиков» следует квалифицировать как тяг-
чайшее из должностных преступлений. Теория соци-
альных формаций (и даже Марксов ее эмбрион —
«закон соответствия») не давала ни малейшего повода
156
для надежд — не только для «вполне обоснованных»,
но и для самых зыбких. Обществоведы обязаны были
предупредить: «реальный социализм» — тупик исто-
рии, наше общество движется к катастрофе, ему
предстоит мучительный переход не от низшей фазы
коммунизма («развитого социализма») к высшей, а от
тоталитаризма к нормальному капиталистическому ус-
тройству. То, что авангардисты сделали бессознатель-
но, доказали самим провалом коммунистических экс-
периментов в искусстве, обществоведы обязаны были
сделать сознательно. В противном случае они не уче-
ные, а идеологические преступники, заметающие те-
перь следы; дезавуировать теорию социальных фор-
маций им абсолютно необходимо, чтобы иметь прав-
доподобное алиби.
Да, мы все виноваты перед страной и миром: и те,
кто холуйствовал в сфере философских услуг, и те,
кто витийствовал у себя на кухне или строчил, рискуя
попасть в психушку с диагнозом «навязчивый бред
марксизма» (был такой, говорят) непонятные письма
малограмотным паханам ЦК. Да, конечно, альтернати-
ва у нас была либо гамлетовской, либо смешной и
жалкой (вот вопрос: пресмыкаться стоя или бунтовать
на коленях?). Это не оправдание, хотя и смягчающее
вину обстоятельство. Но сегодня добывать себе алиби,
умерщвляя в дискуссиях живую концепцию формаци-
онных «возрастов человечества», — значит совер-
шать — сознательно игнорируя факты — новое пре-
ступление: перед памятью жертв, перед настоящим и
будущим, чреватым — при показанном уровне обще-
ственной мысли — очень большой кровью.
Социализм
как высшая стадия
капитализма
Новая формация зарождается в недрах старой в
виде неких аномалий, мутантов — технологических,
организационных, идеологических и т.д., отчасти
представляющих собой продукт разложения традици-
онных структур или даже рудйменты форм далекого
157
прошлого, обретающие в новых условиях конструк-
тивный смысл. Мы это наблюдали: мануфактура —
частичный регресс к рабству, коперниково-галилеево
знание и возрожденческая эстетика — к мифологии
и т.д.
В обстоятельства глубокого кризиса традиционного
общества эти тяготеющие друг к другу мутантные фор-
мы деятельности и мышления, накопившиеся в доста-
точном количестве и наборе, осознаются в качестве но-
вого конструктивного принципа, новой возможности
материального и духовного производства, всего соци-
ального бытия.
Переориентация на новые принципы деятельности
влечет за собой переструктурирование общества: в нем
возникает феномен, который можно назвать «прото-
классом» или «латентным классом». Например, в пара-
дигме феодальной формации Пушкин — это помещик-
крепостник, а Шевченко — крепостной крестьянин, но
в парадигме нового общества они являются членами од-
ного и того же класса интеллигенции, остающегося до
определенной поры латентным, не прорвавшим сослов-
ные оболочки. Сходным образом формируется прото-
класс капиталистических предпринимателей и прото-
класс рабочих, хотя в их генезисе особенно важен про-
цесс люмпенизации, разрушения нижнего класса тради-
ционного общества и велика роль маргинальных, ин-
фраструктурных слоев (например, торговцев, ростов-
щиков, очень часто — в силу презренности этой функ-
ции — бывших изгоями, инородцами. При кризисе фе-
одального общества их свободные, т.е. ставшие ненуж-
ными, бесполезными в торговле или ростовщичестве,
деньги меняют функцию, превращаются в промышлен-
ный капитал).
Жизнеспособный зародыш нового способа бытия
не только пользуется, питается продуктами кризисно-
го распада традиционного общества, но и еще и прово-
цирует этот распад, создавая свой строительный мате-
риал — деклассированную массу. Сделать это тем лег-
че, что новая производственная возможность требует
не только творческих усилий, но и всестороннего уп-
рощения: использует силу наклонной плоскости. Боль-
шинство мануфактурных рабочих — деградировавшие
ремесленники или крестьяне. Овцеводство, спровоци-
158
рованное мануфактурой в Англии, — регресс по срав-
нению с полеводством, но регресс, выгодный для зе-
мельного собственника, коррумпирующий его и вытал-
кивающий часть работников в число городских люмпе-
нов, пролетариев. Разрушительный, негативистский ха-
рактер «внутриутробной», «прототипической» фазы
развития новой формации проявляется также и в том,
что ранний капиталист, например, выкачивает прибыль
не из своего производства, а с помощью своего — из
феодального. Современный капиталист почти все про-
изведенное продает на собственном, капиталистиче-
ском рынке — продает своему же работнику и друго-
му капиталисту. Ранний капиталист производил това-
ры, купить которые не могли ни коллеги-капиталисты,
ни «абсолютно и относительно нищающие» работники.
Продать их можно было только на внешнем по отно-
шению к самому капитализму, т.е. на феодальном рын-
ке. Неизбежный кризис этого рынка и стал основной
причиной первых «кризисов перепроизводства». Эти
родовые муки истории, выход капитализма из прототи-
пической фазы Маркс принял за кризис самого капи-
талистического способа производства: видимо, рассвет
был столь мрачен, что его можно было принять за
закат.
Но мы несколько опередили события.
Провоцируя разрушение обреченного общества,
жизнеспособный зародыш нового поглощает, ассими-
лирует продукты его распада — и растет, развивается,
конституируясь в особый — качественно отличный от
разрушаемого родительского — исторический орга-
низм. Классовая структура социума удваивается: рядом
с феодалом появляется буржуа, рядом с крестьянином
и ремесленником — рабочий, рядом с феодальным ин-
теллигентом-священником — светский интеллигент-
специалист. Сходным в принципе образом некогда воз-
никали* проторабовладелец, протофеодал, сбрасывав-
шие затем личины и обращавшиеся из «синонимов» в
«антонимы», из союзников в антагонистов традицион-
ных классов.
Возникает как бы общество в обществе — со своими
производственными, правовыми, идеологическими и т.д.
отношениями, находящимися в антагонистическом про-
тиворечии с традиционными. То есть создаются истори-
159
ческие условия, в которых социальная борьба, захват
власти, гражданская война и т.п. действительно могут
вести к смене господствующего типа общественных от-
ношений, господствующего способа бытия — к смене
формации.
Классовая борьба, говоря упрощенно, памятуя про
условный характер классовых этикеток и небезуслов-
ный — самой борьбы, рабов и рабовладельцев, кресть-
ян и феодалов, рабочих и капиталистов, может изме-
нить условия классового сотрудничества, может поме-
нять персоны местами, сделав раба господином, а гос-
подина рабом, но привести к смене формации — к
смене исторической технологии, к смене типа обще-
ственных отношений, к смене лошади на машину, гео-
центризма на гелиоцентризм, обратной перспективы в
живописи на линейную и т.д. и т.п. — никакая классо-
вая борьба не может, это абсурд. И если классовая
борьба тем не менее действительно способствовала
изменению формационного типа общества, то проис-
ходило это, говоря опять-таки упрощенно, лишь пото-
му, что в борьбе рабов и рабовладельцев побеждал
протофеодал, а в борьбе крестьян с феодалами —
протокапиталист. («Прото» — я в данном случае пишу,
чтобы как-то обозначить тот эмбрион, из которого — в
теоретической абстракции — развиваются классы но-
вого общества.)
По указанной же причине, сразу заметим, принци-
пиально не могла привести к смене формации и клас-
совая борьба индустриальных рабочих с капиталиста-
ми. Рабочие — класс капиталистического и никакого
иного общества. Нелепы утверждения наших «истори-
ческих материалистов» о том, что рабы и крестьяне
не могли одержать победу над эксплуататорами, по-
тому как были «представителями отсталых производи-
тельных сил», а пролетарии — по причине их связи с
прогрессивными производительными силами — могут.
Реальный пролетариат, с которым Маркс связывал
возникновение новой формации, был, увы, представи-
телем чрезвычайно отсталых, на сегодняшний взгляд,
производительных сил; прогрессивные — вытесняют
его из сферы материального производства вообще,
разрушают. Современная классовая борьба, несом-
ненно, является одним из факторов, побуждающих к
160
технологическому и общественному прогрессу. Но
как в борьбе рабов и рабовладельцев, крестьян и
феодалов историческими победителями оказывались
не первые и не вторые, а «третьи»: протофеодал и
протокапиталист, так и в современной борьбе может
победить лишь протокоммунистический человек, явля-
ющийся нам сегодня в негативном образе имущего
безработного1.
Можно ли интерпретировать революционные дви-
жения новых классов так, как это делается в орто-
доксальном «истмате», т.е. как конфликт развиваю-
щихся производительных сил с косными производст-
венными отношениями? Разумеется, нет. Это борьба
представителей нового способа производства, новых
производственных и иных общественных отношений,
которым тесны традиционные экономические, полити-
ческие, идеологические регламенты, с защитниками
старого способа производства, социального бытия и
соответствующих отношений и институтов. Победить
в этой борьбе новые классы могут только в условиях
тотального кризиса традиционного общества, причем
роль восходящих классов в таких коллизиях — это,
повторим, еще и роль исторических провокаторов,
обостряющих междоусобицу традиционных классов и
внутриклассовых групп (нередко со страшным для
себя самих риском вызвать народные реакционно-ох-
ранительные движения). Но с углублением кризиса
разрушаемые слои старого общества включаются в
революционный процесс, поскольку надеются восста-
новить статус-кво. Идеологи любой революции это
понимают и обещают. И конечно — обманывают. Хо-
Маркс, безусловно, осознает эту великую роль «третьих» в
истории, но для капиталистического общества делает очевидное
исключение: не может найти здесь необходимого «третьего» (по-
ди найди, когда тот еще просто-напросто не родился!) и отдает
грядущее пролетариату, обязуя его заняться после победы диа-
лектическим самоотрицанием. Это не «из грязи, да в князи», а
нечто совсем иное: «кто был никем, тот станет всем». Но если
первое отчасти возможно, то второе даже помыслить нельзя, если
не превратить понятие «пролетариат» из социологического в ми-
стическое.
11-1740
161
тя нередко — из самых благих намерений, искренне
веруя в свою ложь или против собственной воли1.
Процесс перестройки общественных институтов в
соответствии с новым кодом, новым способом мате-
риального и духовного бытия — великая (формацион-
ная) революция. Не обязательно Ъзрывообразная и не
обязательно «снизу». В Англии буржуа не уничтожил
феодала-аристократа, а феодал «самоуничтожился»,
превратившись в капиталиста, сохранив на века фео-
дальный символический антураж: будь то футы и
дюймы — ностальгическая память о времени, когда
человек был мерою всех вещей, или монархия, гене-
тически чуждая капиталистической, индустриальной
эпохе.
Я умышленно уклоняюсь от более подробного рас-
смотрения механизмов межформационного перехода;
эмпирически они чрезвычайно различны, а теоретиче-
ски инвариант уже, вероятно, ясен и так. Межформа-
ционный переход — это катастрофа, хаос, социальным
воплощением которого является деклассированная,
маргинальная масса — охлос, становящийся оплотом,
опорой не ограниченной какими-либо традициями и
законами деспотической власти. Поначалу такая
власть с неизбежностью имитирует традиционную, но
в то же время является ее лжеформой, ее отрицани-
ем. Например, макиавеллиев «абсолютный государь»,
поставивший себя над традицией, — это отрицание са-
мой патриархальной сути монархии, лжемонарх — фи-
гура для феодального, традиционного общества кри-
зисная, переходная. Такой же кризисной, маргиналь-
ной фигурой должен был явиться в предшествующую
эпоху верховный жрец, освободившийся от собствен-
но жреческих, священнических функций.
Подобные фигуры негативны и неустойчивы. Их
социальная база недолговечна, поэтому они должны
1 Коммунисты, поющие «Интернационал», почему-то не заду-
мались над явной странностью текста: единственное позитивное
требование, содержащееся в партийном гимне, — это требова-
ние передового революционного класса вернуть ему владельче-
ские права на землю; стать всем для «коммунистических проле-
тариев» означает, ежели без риторики и софистики, снова пре-
вратиться в крестьян. Ленин выиграл свою войну, последовав
Эжену Потье, а не Карлу Марксу.
162
либо вернуться к традиции, поступившись значитель-
ной частью обретенной свободы (практически — вме-
сте с головой), либо обеспечить себе поддержку но-
вых классовых сил, создав для себя гарантии безопас-
ности, т.е. легитимизировавшие^ Для «абсолютного го-
сударя» условие легитимизации — статус «пожизнен-
ного президента», осуществляющего переход к демок-
ратии (не исключающей и восстановление традицион-
ных институтов власти, но уже в качестве символиче-
ских), для «абсолютного вождя-жреца» — превраще-
ние в наследственного монарха, передавшего духов-
ную власть тому или иному первосвященнику.
Революция — выход нового общества из «внутри-
утробной», латентной стадии, его превращение в само-
стоятельный организм. Этот организм остается самим
собой от зарождения и до гибели, т.е. сохраняет каче-
ственную определенность своего «генотипа», систем-
ного кода, но на подсистемном уровне он модифици-
руется, проходит ряд фаз социально-экономического
развития. От фазы к фазе изменяются функции госу-
дарственных институтов, правовые регламенты, отно-
шения собственности, внутренняя структура различ-
ных классов, но не классовая структура и — шире —
не исторический тип общества: меняется, как мы уже
говорили, не формация, а социально-экономический
строй. То есть как бы ни модифицировались общества,
явленные нам человеком с мотыгой, человеком с со-
хой и лошадью, человеком на тракторе (а равно: ми-
фологией, словесностью и фольклором, литературой;
устным, письменным, печатным типом коммуникации и
т.д.), кто бы ни был в этих обществах рабовладельцем,
феодалом, капиталистом: некое частное лицо или пле-
мя, община, некий аристократ или монополия, корпо-
рация либо, наконец, государство, — первое общество
останется рабским, второе феодальным, а третье капи-
талистическим.
У каждого формационного типа общества свои
причины и облик внутренних изменений, переходов
от одного социального устройства к другому, свой
специфический характер этих устройств. Но схемати-
чески, абстрагируясь от особенностей формаций, та-
кое развитие можно изобразить как движение от
стихийного к программному состоянию, как повыше-
п
163
ние уровня организованности общества. Можно — с
определенными оговорками про размытость границ,
относительность и т.д. — выделить три основные ин-
вариантные фазы развития общества каждого форма-
ционного типа: частную, корпоративную (монополи-
стическую) и государственную, т.е. — в нашей систе-
ме понятий — социалистическую. Проиллюстрируем
эти фазы наиболее близкими нам примерами, обра-
тившись к эволюции капиталистического, индустри-
ального общества.
Частный капитализм — это капитализм мелких соб-
ственников (буржуа), регулируемый стихийно, меха-
низмом свободной рыночной конкуренции. Поскольку
новый способ производства открывает хорошие перс-
пективы массе инициативных людей, имеет возможно-
сти для развития наиболее легким, дешевым экстен-
сивным путем, он не требует сложных экономических
и политических регуляторов; функции государства
сводятся к защите общества от внешней угрозы и
обеспечению буржуазного права. Марксова формула:
капитализм есть господство системы наемного труда и
товарно-денежных отношений — справедлива для это-
го общества лишь до определенной степени. Скажем,
наем еще не вполне господствует, так как значитель-
ная доля участников производства — не наемные, а
наниматели, капиталисты (либо исполнители обеих
этих ролей: мелкие буржуа); неизбежно сохраняется и
множество рудиментов традиционного общества.
Стихийное развитие имеет предел. Конкуренция
приводит к разорению множества мелких предприни-
мателей, к укрупнению хозяйственных единиц: часть
нанимателей сама превращается в наемных работни-
ков. Тому же служит и усложнение технологии, доро-
говизна программ модернизации, необходимость при-
способления к менее удобным для производства усло-
виям, что также требует концентрации, обобществле-
ния капитала, ведет к возникновению крупных фирм,
акционерных компаний, корпораций. Ни частная соб-
ственность, ни частное производство при этом вовсе
не уничтожаются, а капиталистов, собственников
средств производства становится не меньше, а больше
(акционерами, совладельцами средств производства
становится часть наемных работников), но свободное
164
развитие сменяется сознательным регулированием
производства, рынок перестает действовать как сле-
пая, иррациональная сила, его механизм оснащается
множеством защитных реле. Монополизация побужда-
ет к организованности и наемных работников, вынуж-
денных защищать свои интересы; монополизация чре-
вата нарастанием социальных противоречий, деструк-
ций, поэтому государству приходится брать на себя
заботы по регламентированию экономической деятель-
ности, решению все более широкого круга социаль-
ных проблем.
Переход от частного к монополистическому, от сво-
бодного к регулируемому, организованному капитализ-
му может — в силу возрастающей неравномерности ми-
рового развития — сопровождаться милитаризацией го-
сударства, вооруженной борьбой за рынки и сырьевые
источники, серьезными классовыми конфликтами, по-
литическими потрясениями и проч., однако не является
революцией: меняется уровень организации общества,
а не его формационно-исторический тип, внутренняя
структура классов, а не классовая структура общества.
В социологическом плане этот процесс прекрасно
проиллюстрирован Лениным в очерке «Империализм,
как новейший этап капитализма» 1.
Ленин пишет: «30 лет тому назад свободно конкури-
рующие предприниматели выполняли 9/10 той эконо-
мической работы, которая не принадлежит к области
физического труда рабочих. В настоящее время чинов-
ники выполняют 9/10 этой экономической умственной
работы...»
1 Так — в издании 1923 года. В более ранних — «не новейший
этап», но то же самое: «новейшая стадия». Существует версия,
что название было сформулировано под давлением меньшеви-
стских редакторов. Но как бы там ни было, в названии этом еще
брезжит возможность некой третьей, действительно высшей ста-
дии, устраненная в последующих изданиях. Мы знаем эту рабо-
ту под названием «Империализм, как высшая стадия капитализ-
ма». Ленин отождествляет империализм с монополистическим
капитализмом, т.е. политику, которая может быть или не быть
империалистической, как справедливо считал К.Каутский, и со-
циально-экономический строй. Сугубо важную роль в дальней-
шей судьбе учения сыграло и определение «высшая». «Вы-
сшая» — стало быть, и последняя... Но сам процесс капиталисти-
ческой эволюции показан Лениным достаточно точно.
165
Ленин привел эти данные в пользу мысли о том, что
капиталисты стали ненужным, паразитарным классом,
т.е. вполне созрели, чтобы их ликвидировать, перейдя
тем самым к бесклассовому устройству общества. Эта
мысль была бы вполне логичной, если бы класс опреде-
лялся отношением к капиталу, а не общественным раз-
делением труда, если бы различное отношение к собст-
венности («основным средствам производства») не бы-
ло лишь одним из возможных проявлений, способов
фиксации, закрепления функциональных различий в об-
ществе. В реальности, повторим, на монополистической
фазе капиталистов, совладельцев средств производст-
ва, становится не меньше, а больше. Поэтому в дейст-
вительности Ленин проиллюстрировал не изменение
классовой структуры общества, а изменение внутрен-
ней структуры класса управляющих. При частном капи-
тализме этот класс состоял из двух основных групп: уп-
равляющих-собственников («капиталистов») и полити-
ческих управляющих (государственных служащих). Те-
перь первая группа раздвоилась: рядом с предпринима-
телем-собственником возник наемный предпринима-
тель-служащий, еще не воссоединившийся, но потенци-
ально способный воссоединиться со своим контраген-
том из сферы политической власти.
Теоретически их воссоединение, осмысленное в за-
падной социологии как «революция менеджеров», не
ликвидирующее персонального собственника, но силь-
но меняющее его роль в экономике, — это и есть пере-
ход от второй стадии развития к третьей: возникает пла-
номерно организованный, интегрировавший в систему
предпринимательства все слои общества, социально
ориентированный капитализм, контролируемый демок-
ратическим государством. Госкапитализм — т.е. состо-
яние общества, вовсе не уничтожившего частную соб-
ственность, превратив государство в единственного ка-
питалиста, а всех — в служащих этого тотального син-
диката, как мыслил госкапитализм Энгельс и в опреде-
ленный период Ленин, а состояние высокоразвитого ин-
дустриального общества, нашедшего приемлемый эко-
номический аналог принципа гражданского равенства и
обладающего социально ответственным государством.
Это и есть единственно органичный для индустриальной
эпохи реальный — без кавычек реальный — социализм,
166
в различных модификациях и различной степени безус-
ловно сложившийся в развитых странах мира 1 .
Социализм, понимаемый как общественный строй,
возникающий в результате «уничтожения», т.е. государ-
ственной экспроприации частной собственности — в
отличие от ее экономического преодоления-снятия,
превращения в капиталистов всех, — идея варварская,
мистическая. Государство может быть собственником,
но не может быть единственным собственником, ано-
нимным, совокупным капиталистом: анонимным и сово-
купным — будет, капиталистом — нет, поскольку с не-
избежностью уничтожит капиталистическую регуля-
торную систему — экономику, рынок, став не капита-
листом и не госфеодалом (вынужденным считаться с
самостоятельностью работника), а совокупным рабо-
владельцем.
Видимо, под влиянием технологического прогресса и
кризисов социальная ответственность современного го-
сударства будет возрастать, его функции расширяться,
как это и предсказывали авторы теории конвергенции,
утверждавшие не только то, что «реальному социализ-
му» придется восстановить капиталистические регулято-
ры производства, но и что реальный капитализм будет
обретать все больше социалистических черт — если не в
организации производства, то в социальной сфере: обра-
зовании, здравоохранении, культуре и т.д. и т.п. Возника-
ли и с неизбежностью будут возникать ситуации, когда
обществу, государству необходимо национализировать
те или иные предприятия или их совокупность, землю,
сырьевые источники и т.д.; но «уничтожение частной
собственности» — этот категорический императив ран-
них социалистов — идея, доведенная до абсурда. Мои
средства производства — разум, книги, перо, бумага, пи-
шущая машинка. Национализировать их — это превра-
тить меня не в современного социалистического работ-
1 К этому реальному социализму привел реформистский со-
циал-демократический путь Бернштейна, Каутского, Плеханова,
тайно или явно осознавших утопичность и пагубность какого-
либо иного социализма в индустриальном обществе... хотя кон-
кретные цели социал-демократов нередко успешней достигают-
ся их оппонентами, ненавидящими само слово «социализм». Но
слово, а не обозначаемую этим словом реальность, которая оста-
ется собой, даже если назвать ее как-то иначе.
167
ника, а в раба. Продавая рукопись издателю: частному,
кооперативному, государственному, — я все равно оста-
юсь частным производителем, участвующим в обще-
ственном производстве, поскольку самому тиражиро-
вать рукопись, покупать дорогую множительную техни-
ку мне невыгодно. Обобществление определенных
средств производства является в данном случае эконо-
мически целесообразным актом, а не способом прину-
дить меня к конформизму. Одинаковая нелепость: на ло-
пату ли уничтожить частную собственность или на трак-
тор, если трактор столь же рентабелен в индивидуальном
владении, как пишущая машинка. Ни трактор, ни день-
ги — не капитал, если они не приносят прибыли. Капита-
листу — будь он частным или же государственным —
нужны не трактор и не завод, а прибыль. Если трактор
или завод, находясь в частном или коллективном владе-
нии, приносят обществу больше благ и больше прибыли
государству, то национализация их либо бессмысленна,
либо является средством политического закабаления и
эксплуатации общества государственной бюрократией.
Социализм отличается от двух низших фаз капитали-
стического развития не уничтожением частной собст-
венности и частного производства, а надстройкой эконо-
мических и политических регуляторов более высокого
ранга, заставляющих производство служить общегосу-
дарственным целям, осуществлению демократически
выработанных социальных программ. Но путем к этой
цели в одних условиях может оказаться национализация,
в других, напротив, приватизация средств производства,
передача в аренду или во владение частным лицам и кол-
лективам тех или иных объектов, даже созданных за
счет государства: истина всякий раз конкретна.
Социалистическое государство оказывается Моло-
хом, вырастающим, как писал еще Герцен, на могиле
первого коммуниста Бабёфа «чудовищем централизма»,
если оно ломает формационно органичные регуляторы
производства и всей общественной жизни. В норме, да-
же обретая все больше функций, государство должно
стремиться к минимализации регулирующих усилий.
Определить степень социалистичности государства по
объему национализированного имущества — это оцени-
вать работу полиции по числу арестованных.
О социализме, как и о всякой системе, нельзя судить
168
по тому или иному из ее элементов. Но по индикато-
рам — можно.
Если в обществе десять визитов к врачу в год — плат-
ны, а одиннадцатый и последующие бесплатны, ибо это
сигнал, что у человека беда, — мы вправе говорить о со-
циализме. Если работающий ездит на «Вольво», а поте-
рявший работу на импортных «Жигулях», — мы вправе
говорить о социализме: порядок различий между иму-
щим и неимущим не диссонирует с фундаментальным
для капиталистических обществ принципом формально-
го равенства. Если общественные движения требуют со-
кращения социальных программ, дабы безработные не
привыкали бездельничать, — мы вправе говорить о соци-
ализме: будучи высшей, последней фазой капиталисти-
ческого развития, социализм чреват стагнацией и, следо-
вательно, должен искусственно себя «омолаживать» с
помощью антистагнационных, антиэнтропийных мер. Но
ежели в обществе место в социальной иерархии обозна-
чено маркой и цветом автомобиля, разрядом лечебницы,
районом проживания, магазином, архитектурой дома,
планировкой квартиры и т.д. и т.п., а ветеран отгремев-
шей полвека назад войны по справедливости получает
право купить по очереди, установленной государством,
по цене, имеющей государственный статус, в государст-
венном магазине выпущенный в соответствии с государ-
ственным планом велосипед, — это тоже социализм, но
другой — реликтовый и не имеющий никаких перспек-
тив, кроме исчезновения.
Итак, социализм индустриального общества есть — в
экономическом срезе — госкапитализм. (Если угодно,
можно сказать и так: социализм — это политика государ-
ственного капитализма, служащая общественной спра-
ведливости, демократии, миру, преодолению экономи-
ческих, экологических, социальных кризисов.) Никако-
го другого неутопического социализма в развитом инду-
стриальном обществе быть не может. Симптоматично: за
7 0 лет теоретики «первого в мире социалистического го-
сударства» не смогли сформулировать ответ на вопрос,
что такое социализм, — так, чтобы их дефиниции не были
схоластическими, аморфными и не входили в неразре-
шимое противоречие с развитием жизни. Поцитирую.
«Социализм — общественный строй, исключающий
эксплуатацию человека человеком и планомерно разви-
169
вающийся в интересах повышения благосостояния наро-
да и всестороннего развития каждого члена общества...
Победа социалистической революции ведет к установ-
лению диктатуры пролетариата, являющейся необходи-
мым условием построения социализма... Социализм уст-
раняет частную собственность и эксплуатацию человека
человеком, ликвидирует антагонизмы в общественном
развитии... Социализм коренным образом отличается от
капитализма и имеет огромные преимущества перед ним.
Социалистический строй устраняет общественные барь-
еры на пути научно-технического, экономического и со-
циального прогресса, ликвидирует экономические кри-
зисы и безработицу, национальную рознь, открывает ши-
рокий простор развитию науки и культуры... Решающие
преимущества социализма проявляются в более высоких
темпах роста производства и производительности тру-
да... Идеология, мораль и культура социалистического
общества характеризуются укреплением марксистско-
ленинской идеологии, утверждением принципов комму-
нистической морали, ростом культуры и образования
членов общества, всесторонним расцветом литературы и
искусства. Строительство социализма и его перераста-
ние в коммунизм опирается на творческое развитие... те-
ории научного коммунизма. Это развитие происходит в
решительной борьбе с буржуазными «теориями» социа-
лизма, с попытками правых и «левых» оппортунистов
противопоставить научному коммунизму различные «мо-
дели» социализма. Правооппортунистическое искаже-
ние социализма, получившее отражение в теориях «ры-
ночного» социализма, основано на отрицании необходи-
мости революционного перехода от капитализма к соци-
ализму и диктатуры пролетариата. В этих теориях... про-
поведуется свобода рынка и конкуренции, отказ от госу-
дарственного регулирования общественной жизни, вне-
классовая "демократия" и "свобода"» (цитирую по само-
му каноническому изданию: БСЭ,т. 24, «Социализм»,
с. 222—225).
Свести такую теорию с практикой, с фактом лишения
«диктатора-гегемона» каких-либо реальных политиче-
ских прав, порабощением крестьянства, избиением та-
лантливейших деятелей литературы, искусства, науки,
перманентным научно-техническим отставанием, чудо-
вищной по масштабам анархией, крайней неэффектив-
но
ностью производства» аморализмом, коррупцией, соци-
альным невежеством, бюрократическим произволом,
межнациональной резней, русофобией, антисемитиз-
мом, бедностью большинства населения, постоянными
нехватками основных продуктов питания и т.д. и т.п. не-
возможно без допущения, что «реальный социализм»,
столько лет торжествовавший свою пиррову победу в
СССР и его сателлитах, — не социализм, а его извраще-
ние, отступление от истинных законов «научного комму-
низма». Каковы же истинные? Судя по концепции «пере-
стройки» — те законы, модели рыночного, демократиче-
ского социализма, которые на исходе восьмидесятых ак-
тивно отстаивал, например, Л.И.Абалкин. Только я бы не
стал называть эти нормальные научные представления о
социализме «правооппортунистическими»; тут я всего
решительней расхожусь с автором цитировавшейся
статьи... Л.И.Абалкиным, подтвердившим столь «экзи-
стенциальным» отказом от догматических представле-
ний их несостоятельность 1.
Повторю: госкапитализм есть имманентная, органи-
ческая форма социализма современной эпохи. Другой
1 Я с интересом ждал, как будет выкручиваться из постыдного
положения советский философский истеблишмент. С выходом
словаря «Политическая экономия» (1990 г.) и ряда аналогичных
изданий дождался.
Социализм, сообщили публике, — это общественный строй,
при котором целью и мерилом экономического и социального
прогресса становится развитие человеческой личности; его ста-
новление связано с достижением высочайшего уровня произво-
дительных сил, утверждением всесторонней демократии... Исто-
рическое призвание социализма - освобождение человека от
эксплуатации, всех форм угнетения, создание предпосылок для
того, чтобы свободное развитие каждого стало условием свобод-
ного развития всех. Социализму присуще многообразие форм
собственности. Среди них разновидности государственной соб-
ственности (общесоюзная, республиканская, муниципальная),
собственность кооперативов, отдельных ассоциаций трудящих-
ся, общественных организаций, смешанные формы обществен-
ной собственности, личная собственность граждан, семейная
индивидуальная трудовая собственность, не связанная с эксплу-
атацией наемного труда...
Методологическим принципом подобных теоретических по-
строений, безусловно, является анекдот о том, как в одном госу-
дарстве думали, что дважды два будет шесть, но мудрецы вдруг
обнаружили, что четыре, однако решили — во избежание смуты
и в качестве переходной меры — объявить народу, что дважды
два будет пять.
171
вопрос: всякий ли социализм является государственным
капитализмом? Не всякий. Только социализм индустри-
ального общества. В рабском и феодальном обществах
и социализмы иные; аналогичные фазы рабского, фео-
дального и индустриального обществ, сохраняя соотно-
сительность, имеют несхожий облик. Например, част-
ный капитализм — это капитализм мелких собственни-
ков, конкурирующих между собой, но феодализм на
аналогичной фазе развития — это, вероятно, феодализм
свободных, слабо взаимосвязанных общин. То что для
нас — очень высокая, социалистическая степень огосу-
дарствления, для классических рабских обществ — ого-
сударствление как таковое, т.е. становление государст-
ва, сменяющего родо-племенную организацию и («кор-
поративная фаза») союз племен. Для капитализма пере-
ход от ступени к ступени выражается прежде всего в
изменении экономических отношений (производство
контролируется корпорациями, затем государством, но
работник остается лично свободным). Феодализм осу-
ществляет монополизацию или огосударствление поли-
тически: работник становится зависимым, крепостным
феодала-аристократа или непосредственно государства,
контролирующего хозяйство с помощью бюрократии —
древнеегипетских писцов, например, или иных чиновни-
ков, сборщиков подати, организаторов коллективных
работ и т.д. Для рабских обществ характерна доминанта
идеологическая; «концентрация капитала» и «концент-
рация власти» здесь — это унификация племенных ми-
фологий, подчинение общему божеству.
Империя инков на известной нам исторической ста-
дии — это общество, тотально регулируемое централь-
ным правительством. Нищих и бесприютных здесь не
было, но вот за такое диссидентство, как самовольное
изменение покроя одежды или прически, казнили. Ин-
ки вели завоевательные войны с соседями, но не с
целью колониального грабежа покоренных (напротив, с
ними делились, ущемляя себя, как Советская Россия с
отсталыми республиками Средней Азии), а лишь с
целью их обращения, подчинения власти своих бо-
жеств, своей мифологии. Работники под присмотром
особых жрецов-чиновников возделывали у инков снача-
ла поле верховного бога-Солнца, урожай которого со-
ставлял (Общественные резервы на случай бедствий, за-
172
тем поле жреца-императора, от которого кормились
правительство, армия и отчасти работники, занятые в
сфере ремесел, наконец, наделы семей воинов, вдов,
сирот и собственные наделы. Все это совсем не похоже
на организацию современных госхозов, и не только в
экономическом, но и в моральном плане. Например, не-
кий «рабовладелец» в ранге нашенского доперестроеч-
ного секретаря райкома был повешен у инков только за
то, что его поле было возделано раньше поля солдат-
ской вдовы. Но и то и другое — реальный социализм.
Средневековый Китай, как пишет профессор Л.С.Ва-
сильев, — это «хорошо организованная империя с вы-
сокоразвитой системой администрации и вышколенной
бюрократией, ряды которой пополнялись за счет стро-
гого конкурсного отбора и отшлифовывались системой
иерархических (номенклатурных) рангов.
Существовала строгая система социального и поли-
тического контроля. На нижнем уровне это была
власть корпораций (община, клан, секта, цех, земляче-
ство), объединявших людей по вертикали и позволяв-
ших чиновничеству управлять, имея дело лишь с руко-
водством корпораций. На высшем — палата цензо-
ров — инспекторов с правом доклада на высочайшее
имя и с огромными полномочиями. Влияние цензоров
основывалось на силе общественного мнения и опира-
лось на него, а параметры общественного мнения бы-
ли определены еще две с половиной тысячи лет назад
усилиями великого моралиста и политика Конфуция,
детально разработавшего в свое время основы опти-
мального управления обществом. Кроме того, сущест-
вовали и формально-институциональные ограничения,
направленные на пресечение возможных злоупотреб-
лений бюрократии. Ни один из чиновников не имел
право служить в уезде, откуда он родом. Каждые три
года он обычно перемещался по службе, дабы не при-
рос к месту и не злоупотреблял сверх меры. В сочета-
нии с контролем цензоров эти ограничения оказыва-
лись достаточно оптимальными для того, чтобы де-
ржать бюрократию, воспитанную на основах конфуци-
анства, в жестких рамках внешней благопристойно-
сти...» (см.: Социализм и демократия. Сборник докла-
дов. М., 1990).
Все это весьма не похоже ни на империю инков, ни
173
на «шведскую модель» социализма, и лишь отчасти по-
хоже на «реальный социализм» в СССР или КНР, но и
то, и другое, и третье, и четвертое — реальный социа-
лизм.
Социализм не цель, а лишь средство организации об-
щественной жизни, возможность, становящаяся необ-
ходимой тогда, когда исчерпываются иные возможно-
сти стабилизации и дальнейшего развития общества и
начинается кризис. Поэтому те или иные социалистиче-
ские черты в организации общества появляются при
всяком глубоком кризисе, например военном, но неиз-
бежным и необратимым социализм становится при фор-
мационном кризисе. Социализм есть последняя, высшая
фаза каждой формации; но не каждое конкретное об-
щество доживает до своего социализма, а лишь обще-
ства «закрытого» типа, т.е. общества, которые не могут
выйти из кризиса экстенсивным путем, раздвигая свои
границы или т.п., и в то же время «не беременны буду-
щим», не таят в себе прототипа, зародыша следующей
формации.
Кризис, стагнация, разрушение таких обществ не мо-
гут вылиться в формационную революцию; им прихо-
дится противостоять распаду, повышая уровень соци-
альной организации, усиливая регуляторные механизмы
(что в традиционных, особенно дописьменных, обще-
ствах требует чудовищно сложной и жесткой регламен-
тации всей жизнедеятельности, превращения общества
в живую знаковую систему). Поэтому социализм был
обычен в древних и «азиатских» феодализмах — наибо-
лее «чистых», почти не имевших «мутантных клеток»,
зародышей будущего или тщательно удалявших их; со-
циализм мог сложиться и в рабском обществе инков —
в частности и по той очень простой причине, что приро-
да не дала инкам животных, годящихся для превраще-
ния в тягло, т.е. не позволила изменить тип историче-
ской технологии, перекрыв классический путь разви-
тия. Но вот европейские средневековые феодализмы
доживали лишь до некой прасоциалистической («абсо-
лютистской») стадии, на которой и происходило их раз-
рушение, трансформация в первую частную, буржуаз-
но-демократическую фазу капитализма.
Капиталистическая формация является «закрытой» в
целом, тотально, поскольку индустрия и индустриаль-
174
ные средства физической и духовной коммуникации
превратили развитие человечества в единый процесс, а
прототип грядущего, которым уже беременно настоя-
щее, — это не более производительные работники, а
пенсионеры и безработные: чем больше этих прообра-
зов коммунизма, тем необходимей социализм, — строй,
способный ассимилировать продукты кризиса индуст-
риальной формации, приближающейся к пределу воз-
можностей своего развития. Но, подчеркнем, социа-
лизм в предложенном и единственно содержательном,
на наш взгляд, понимании термина не есть первая, низ-
шая стадия коммунизма, социализм — последняя, выс-
шая стадия внутренней эволюции, повышения уровня
организованности каждой формации; современный со-
циализм — исторический предшественник коммунизма,
поскольку он есть последняя, высшая фаза капитали-
стической, индустриальной формации, которой он все-
цело принадлежит. Коммунистическая формация вы-
зревает в недрах социализма, который со временем бу-
дет приобретать все более осмысленный вид, т.е. осоз-
навать себя в качестве социализма, интегрировать мир,
подталкивать общества к конвергенции на основе уни-
версальных общечеловеческих (т.е. предельно личност-
ных) ценностей, оберегаемых абсолютными, надгосу-
дарственными институтами, дабы грядущий межфазо-
вый переход не стал глобальной физической катастро-
фой. Однако относить социализм к коммунизму столь
же ошибочно, как полагать феодальный абсолютизм
первой ступенью капитализма.
Интересен вопрос: почему Ленин счел высшей, по-
следней вторую, а не третью фазу капитализма? Она
тогда еще не была исторически актуальным явлением и
проблемой? Конечно. Но теоретически эта проблема
существовала и не была нова. О социализме как о госу-
дарственном капитализме писал Дюринг; Энгельс, вы-
смеявший концепцию «государственного социализма»
Дюринга (очень похоже, вспомним, описавшего наш
«реальный социализм») как «идеализированную бис-
марковщину», не отрицал возможности превращения
государства в «совокупного капиталиста», более того:
назвал именно государственный капитализм высшей
фазой капиталистического развития; он отрицал лишь,
что это социализм. Госкапитализм у Энгельса — проти-
175
воположность социализма, критическая точка социаль-
ных противоречий, на которой происходит переворот:
уничтожение (отмирание) государства, наемного труда,
товарно-денежных отношений, разделения общества на
классы (и, стало быть, разделения труда) и т.д. Социа-
лизм у Энгельса — не иная форма организации налич-
ного общества, а другое название коммунизма.
Но во времена энгельсовской полемики с Дюрингом
и сам-то госкапитализм существовал в основном в вооб-
ражении спорщиков. Однако через треть века, в 1910
году, Гильфердинг издает книгу «Финансовый капитал»,
показывающую реальную тенденцию капитализма к го-
сударственно-абсолютной организации. Концепция «ор-
ганизованного капитализма» произвела сильное впечат-
ление на Н.И.Бухарина. В 1915 году он пишет работу
«Мировое хозяйство и империализм», в которой пред-
сказывает наступление третьей, высшей фазы капита-
лизма — капитализма государственного, означающего у
Бухарина слияние промышленного и банковского капи-
тала с государственной властью. Бухарин предвидит,
что это будет военно-полицейское государство с плано-
вой экономикой.
Словом, Бухарин достаточно точно рисует «реаль-
ный социализм», каким он сложится через несколько
лет на развалинах Российской империи. Естественно,
что возникшая под пером картина внушает Н.И.Бухари-
ну ужас. Отчасти — по той же причине, что и Энгельсу:
социализм мыслится Бухариным утопически, как безго-
сударственное устройство, а нарисованная картина
представляет ее, этой утопии, антипод. Но Бухарин, как
и Энгельс, не замечает, что рисуемый образ будущего,
оказавшийся столь пророческим, обусловлен всего-на-
всего ошибкой в теории — редукционизмом, псевдоди-
алектичностью — этой генетической болезнью марк-
сизма, побуждающей, несмотря на все оговорки, мыс-
лить капитализм как «антагонистическую систему», бо-
лее высокий уровень развития которой есть более вы-
сокая степень эксплуатации большинства меньшинст-
вом, мыслить огосударствление как уничтожение част-
ной собственности и частного права, а не их развитие-
снятие, и т.д. Проецируя реальные тенденции капита-
лизма к более высокой организации сквозь редукцио-
нистскую призму марксистской догмы, Бухарин получа-
176
ет в итоге полностью перевернутую картину — рисует
не более высокую, сложную, а более примитивную,
низкую организацию общества: прямое, а не опосредо-
ванное демократическими институтами, и внеэкономи-
ческое, т.е. как раз некапиталистическое государствен-
ное управление жизнью.
Истинную, не перевернутую догмой проекцию обоз-
начавшихся в капитализме тенденций к более высокой
организации смогли увидеть и запечатлеть в своих «ре-
визионистских» работах Бернштейн, Каутский, русские
социал-демократы — «меньшевики». Увидели, но не
отождествили открывшуюся перспективу с социализ-
мом, зафиксировав лишь драматическое удаление цели,
ставшей вдруг расплывчатой и туманной, однако же ра-
зумно решив: конечная цель отодвинулась, — бог с ней,
есть множество промежуточных целей, дающих реаль-
ные ориентиры движению. Социализм из формационно-
го состояния был переосмыслен в движение, оказавше-
еся весьма плодотворным. Бухарин же оцепенел перед
призраком государства-Левиафана, ибо в отличие от
Энгельса, полагавшего госкапитализм «точкой перево-
рота», революционного взрыва, Бухарин предвидит, что
«организованный капитализм» способен справиться с
внутренними кризисами, а тем самым почти до нуля сни-
жает шансы революционных движений.
Возможно, именно эта мысль и побудила Ленина,
стремившегося обосновать революционную стратегию
в новых условиях, объявить последней вторую, монопо-
листическую фазу капитализма и обвинить Бухарина в
сильном преувеличении готовности и способности капи-
талистических обществ к более высокой организации.
(Вторая фаза не исключала империалистических
войн — единственно остающегося, по мысли Бухарина,
детонатора социальных взрывов, но вместе с тем сохра-
няла и традиционные для марксизма внутренние стиму-
лы и возможности революций.)
В критике Бухарина Ленин был отчасти прав: Буха-
рин действительно сильно преувеличивал готовность
капиталистических обществ к высшей форме организа-
ции. Понадобилось пройти полосу великой депрессии,
потрясения II мировой войны, испытать воздействие
страха, который внушал Западу рожденный революци-
онной Россией красный монстр, указующий человече-
12-1740	177
ству путь, по которому не надо идти, чтобы реальные
очертания стала приобретать третья, высшая стадия ка-
питалистического развития. Но пророком оказался все
же Бухарин, хотя горе пророкам в своем отечестве: че-
рез двадцать три года сложившееся в России военно-
полицейское государство с плановой экономикой —
воплотившийся бухаринский антиидеал — уничтожило
лучшего партийного теоретика, до конца жизни мучив-
шегося проблемой, как сколько-нибудь убедительно
развести понятия «госкапитализм» и «социализм», и не
успевшего до конца понять, каким образом его антииде-
ал осуществился в отсталой, полуфеодальной стране и
не без его, Николая Ивановича, участия.
... В отличие от Бухарина, «никогда не понимавшего
диалектики» (что было бы правдой, если бы под диа-
лектикой подразумевались законы развития, а не спо-
собность радикально менять теоретические доктрины
применительно к конъюнктуре), Ленин неисправимым
догматиком не был. Через три года после полемики с
Бухариным во вопросу о госкапитализме, через год
после «Государства и революции» Ленин приходит к
выводу, что госкапитализм не только возможен, но и
необходим, ибо «госкапитализм — это 3/4 социализ-
ма». И в этом утверждении, на наш взгляд, Ленин был
ровно на 3/4 прав: госкапитализм — это 4/4 социа-
лизма. Никакого другого неутопического социализма в
индустриальном обществе — в нормальном индустри-
альном обществе — быть не может *. Несомненно,
1 После краха политики «военного коммунизма», доказывая
необходимость радикального изменения воззрений на социа-
лизм и перехода к нэпу, Ленин формулирует свою мысль о со-
циализме-госкапитализме предельно резко. Читаем в статье
М.Гефтера «Сталин умер вчера» (цитирую по сборнику «Иного
не дано». М., 1988, с. 313):
«Свидетельство Жака Садуля — слова, сказанные ему Лени-
ным в мае 1921-го: «Рабочие... имели мужество и мудрость сами
себя термидоризировать...» Самотермидоризация — вот он, ле-
нинский выход... Даже ближайшие к Ленину шарахались, когда
слышали из его уст: госкапитализм выше социализма. (Что
это — полемическое заострение либо уже и плод разрушитель-
ной болезни?)»
Да, конечно же, заострение: социализм индустриального об-
щества не может быть ни выше, ни ниже госкапитализма, т.е.
себя самого, увиденного в экономическом срезе. Но не плод бо-
лезни, а результат прозрения.
178
что Ленин это уже понимал и лишь искал приемлемую
для России модель госкапитализма («строй цивилизо-
ванных кооператоров», например), но оставил 1/4 —
в утешение своим левым сподвижникам-оппонентам в
партии — на долю кухарки, которая будет (под при-
смотром комиссара, как мрачно шутил Бухарин) по
очереди с архитектором-тачечником управлять госу-
дарством, т.е. на долю утопии.
Однако подлинно трагическая проблема заключа-
лась, на наш взгляд, в том, что и становление госкапи-
тализма в России было весьма маловероятным. Чем же
он тогда был, русский социализм? Что это за явление,
которое сам же Ленин назвал «видоизменением обыч-
ного исторического порядка»?
Три главы мы посвятили уяснению «порядка» исто-
рии. Посвятим четвертую «беспорядку».
12*
179
Глава IV
ТЕОРИЯ И ИСТОРИЯ
Неклассический вариант,
или Путешествие из Петрограда
в Москву
Теоретическая картина исторического процесса, на-
рисованная в предыдущих главах, — это сильно идеали-
зированная картина: так выглядела бы история, будь она
развертыванием имманентных закономерностей разви-
тия общества в географически однородной среде. По
нарисованной схеме исторический процесс начинается
в силу некой мутации, первоначального отчуждения, пе-
рехода к жизни «по образу» и развивается стадиально,
образуя ряд системных гомеостатов, формаций: допро-
изводительную (первобытную), рабскую, феодальную,
индустриальную (капиталистическую), постиндустри-
альную (коммунистическую). Как само общество заро-
дилось внутри не-общества, так и каждая формация за-
рождается в лоне предшествующей (прототипическая,
негативная, «внутриутробная» фаза), затем разрушает
родительский организм и проходит ряд фаз, ступеней
самостоятельной эволюции: от низшей (стихийной, час-
тной) до высшей (универсально организованной, социа-
листической), на которой и разрушается, переходя в
первую фазу следующей формации. Каждая форма-
ция — гомологический ряд, структурно-генетическое
единство всех элементов, институтов, отношений соци-
ального бытия: производственных, идеологических,
политических, — которые в начале истории представля-
ют синтетическое единство и далее от эпохи к эпохе,
т.е. от формации к формации, дифференцируются, раз-
ветвляются, сохраняя коррелятивность, структурную
однотипность.
180
Развитие обществ, существовавших и существую-
щих в реальной истории, может в той или иной степени
совпадать с этой теоретической схемой, приближаться
к ней, как геоид к шару: в подобных случаях перед нами
«классические» объекты, хотя классичность любого
социума, конечно, весьма условна. Может — резко не
совпадать и всего чаще (чем дальше от «начала» — тем
чаще) не совпадает. И это естественно: формация —
теоретическая абстракция; в реальности существуют не
формации, а те или иные их модифицированные вопло-
щения: цивилизации, конкретные общества. История
неклассична, и только через ее неклассичность, благо-
даря ей и под ее влиянием реализуются имманентные
закономерности исторического процесса, только благо-
даря аномалиям реализуется норма. (То же, что форма-
ционные «идеальные типы» суть норма, закономер-
ность, а не случайность, что люди в определенных ус-
ловиях неизбежно их открывают, а не изобретают, до-
казывает сама возможность построить их чисто теоре-
тическую модель.)
Неклассичность исторического процесса обусловле-
на множеством фундаментальных причин. Самый про-
стой пример: различие природных условий, в которых
неизбежно оказывались в поисках пропитания разные
группы разделившегося праобщества. В одних случаях
природа могла побуждать человека совершенствовать
технологию, в других не располагала к этому, в третьих
же исключала новшества, ломала и требовала табуиро-
вать их, так как более низкие уровни цивилизации ока-
зывались более устойчивыми в экстремальных услови-
ях. (Для иллюстрации: переход от сырой пищи к варе-
ной приводил к авитаминозу, болезням, становился бед-
ствием для народов Севера; село отличается более вы-
сокой степенью автаркизма и, следовательно, живуче-
сти, нежели город, и т.д.) Говорили мы коротко и о том,
что теоретически изоморфные культуры в силу част-
ных, случайных, обусловленных конкретными условия-
ми генезиса, типологически не принципиальных разли-
чий в их «текстах» — скажем, в христианском и мусуль-
манском «писаниях» — различным образом реагируют
на сигналы, побуждающие к трансформациям и про-
грессу. Ислам, например, консервирует феодальные от-
ношения и гораздо болезненней, нежели христианство
181
воспринимает попытки модернизации общества; му-
сульманину много легче быть прекрасным ремесленни-
ком, крестьянином, нежели фабричным рабочим.
Развивавшиеся с разной скоростью общества всту-
пали во взаимодействие, иногда — заимствуя элементы,
органически не сложившиеся у них самих, но не оттор-
гавшиеся иммунными механизмами социума (они есть
во всех культурах, в древних — существуют строгие
табу на прогресс, но в каких-то случаях менахизмы за-
щиты ослабевают, однако иммунодефицит не приводит
к гибели организма); иногда — сливаясь, соединяясь. В
этом случае менее развитый этнос, политически и иде-
ологически покоренный, мог становиться, например,
классом-кастой рабов, его мифология превращаться в
нижнюю ветвь культуры — фольклор, а мифология по-
бедителей — в завет, а затем в «писание»: имманентная
закономерность развития проявлялась в силу внешних
толчков, случайных, хотя и статистически вероятных
эксцессов, несомненно модифицировавших теоретиче-
ский инвариант.
Множество подобных причин делает эмпирическую
картину истории очень сложной и далеко не классич-
ной. Вот лишь некоторые примеры, типы неклассиче-
ских или «химерных» социумов.
Регрессивные социумы. К ним относятся едва ли не
все архаичные, реликтовые, столь остро интересующие
этнографов общества: не знающие производства, живу-
щие охотой, рыболовством, собирательством. По клас-
сической схеме допроизводительные общества должны
характеризоваться прамифологической культурой и до-
устной коммуникацией. В реальности же это общества,
обладающие развитой устной речью, имеющие мифоло-
гию, как правило, уже разложившуюся на высшие, сак-
ральные мифы и «ослабленные» мифы, фольклор. Веро-
ятно, что эти общества некогда достигали более высо-
кого формационного уровня, но затем вернулись (миг-
рировав в лучшие или худшие условия обитания) к до-
производительной стадии, но уже не как донеолитиче-
ские общества, а как модифицированные и специализи-
рованные рабские или феодальные.
Индуцированные или неполные социумы. Например,
феодальные скотоводческие регионы. Классический
182
феодализм — это феодализм земледельческих регио-
нов; как историческая технология он возникает при
замене человека с мотыгой человеком с сохой и ло-
шадью, т.е. при смене энергетического источника про-
изводства. Но ни в сфере животноводства, ни в сфере
ремесла эта классическая схема не действует, феода-
лизм здесь не имеет столь характерного для него тех-
нологического рисунка и осуществляется за счет изме-
нения духовных и правовых структур. Добавим, что
феодализм — по теоретической схеме — это форма-
ция «письменная». Однако в реальности было множе-
ство феодальных обществ, не знавших письменности,
во всяком случае — развитой. Неполный набор эле-
ментов формации может компенсироваться симбиозом
с другими обществами (таков симбиоз современных
аграрных, а также специализировавшихся на добыче
сырья, туризме или т.п. капиталистических стран с
развитыми индустриальными), может — органически-
ми заменителями (подобно тому как отсутствие «ауди-
овизуальной печати» — кинематографа — компенси-
ровалось в зрелищном искусстве нового времени ус-
ловностью «четвертой стены»), может — изменением
смысла, функции традиционных структур, внешне ос-
тающихся самими собой. Так, например, капитализму
соответствует сильно обмирщенная религия; в евро-
пейской истории это протестантизм. Но далеко не все
капитализировавшиеся европейские страны прошли
религиозную реформацию, однако «скрытую реформа-
цию» — все, отчего даже внешне ортодоксальный ка-
толицизм стал похож на английскую королеву, на мо-
нархии демократических государств. В некоторых слу-
чаях вполне мирскими, вполне «протестантскими» ока-
зываются даже очень древние культы, лишившиеся
каких-то элементов: например, синтоизм.
Рецидивные социумы. Общества, развивавшиеся в
относительной изоляции из-за географического поло-
жения или активности иммунных систем и т.д., могли
проходить всевозможные фазы формационной эволю-
ции, не выносив в себе зародышей следующей форма-
ции, многократно достигать предела классического раз-
вития, разрушаться, но не переходить в иную форма-
цию, а лишь в ином варианте заново повторять пройден-
183
ное. В таких случаях складывались технологически кон-
сервативные, формационно низкие, но очень сложные,
маньеристские, изощренно развитые культуры, напоми-
нающие пагоду или китайский шар в шаре: культуры
эзотерические, невероятно много знающие о человеке,
его субъективности. Порождение подобных «ранне-
старческих» социумов — йога, тибетская медицина,
каббалистика, дзэн-буддизм и другие экзотические для
нас феномены.
Черты «живого анахронизма», современного реци-
дивного социума стали появляться и в нашей жизни по-
сле хрущевской «оттепели» и свертывания «косыгин-
ской» экономической реформы, т.е. в «эпоху застоя», в
результате активизации иммунных систем сталинской
модели социализма. Однако не хватило металла для же-
лезного занавеса. Но если серьезно, суть в том, что ре-
цидивные социумы могут существовать лишь на консер-
вативной, не меняющейся веками технологической ба-
зе, а в современном мире — только как резервации.
Парадоксальные, или инверсивные, социумы. Самый
любопытный пример — рабовладельческие государст-
ва античности. Парадокс заключается в том, что в
античности мы находим множество элементов, свойст-
венных не «нормальному детству», а зрелому возрасту
человечества: капиталистической, индустриальной
формации. Республиканское устройство; гражданское
право; объективно-научное знание; эмансипированную
индивидуальность и индивидуально-авторское творче-
ство, искусство — реалистическое, станковистское,
открывшее секрет прямой перспективы; литературу —
в собственном, отличном от словесности и фольклора
смысле (и при почти полном отсутствии фольклора,
который у греков, по наблюдению О.М. Фрейденберг,
не обособляется в специфически народную форму
культуры, как это характерно для средневековых об-
ществ, а быстро переходит в литературу и растворяет-
ся в ней). Чем все это объяснить, не впадая в мистику
рассуждений при особенности греческого националь-
ного духа, ничего на деле не объясняющую? Видимо,
тем, что так называемый «античный рабовладельче-
ский способ производства» — это не дофеодальный, а
постфеодальный способ. Мощные феодальные госу-
184
дарства, существовавшие, как им и положено, трудом
крестьян и ремесленников, оказались в контакте с
народами, значительно отстававшими, поэтому могли
легко захватывать пленников, которые оказывались
дешевле тяглового животного, превращались в рабов,
заменяли самодеятельных феодальных работников.
Рабский труд, конечно, менее производителен, чем
крестьянский, но прибавочного продукта он давал
больше и стоил этот продукт дешевле, так как основ-
ные затраты на воспроизводство рабочей силы пере-
кладывались на другие народы. Подобное «возвраще-
ние» (якобы возвращение) к рабству создавало модель
производства, очень близкую к протоиндустриально-
му, мануфактурному (причем имевшему и оттенок про-
изводства автоматического, следовательно, и некото-
рые черты коммунизма), а сходное возвращение к ми-
фологии — модель культуры, близкую к нововремен-
ной. Однако античный квазикапитализм оказался тупи-
ком эволюции. Он не мог перейти в низшую фазу
капиталистического развития, ему слишком многого не
хватало: органического кризиса феодальной форма-
ции, найма — хотя бы в его негативном виде, обуслов-
ленного тем, что работник лично свободен, но свобо-
ден и от средств к существованию и т.д. Античный
квазикапитализм был великим эксцессом истории, ре-
зультатом прерванного феодального и довременного
капиталистического развития. Не «нормальным дет-
ством», как думал Маркс, а слишком ранней беремен-
ностью грядущим. Внешние и внутренние причины: ис-
черпание источников дешевой рабочей силы, своего
рода энергетический кризис, напряженность, вызван-
ная тем, что рабы античности — вовсе не классиче-
ские рабы, а политические невольники, тяготящиеся
неадекватностью своего положения, а также и разло-
жение свободных людей, выпавших из естественного
порядка истории, — привели античное общество к ка-
тастрофе. Колоссы на глиняных ногах рушились от не
столь уж и сильных ударов, а на их обломках возрож-
дались слабые, но жизнеспособные, органичные кре-
стьянские общины, начинавшие по второму (или уже и
не по второму) кругу проходить историю феодального
бытия. Но в этой «вторичной» феодальной цивилиза-
ции сохранялись «гены»'античности, сыгравшие огром-
185
ную роль в Возрождении и сделавшие средневековье,
считающееся классическим, чистым феодализмом, то-
же не вполне таковым.
Чем выше ступень исторического развития, тем
сложнее связь разных факторов исторического процес-
са и тем больше всевозможных «химер».
Крупная промышленность, как хорошо сказал
Маркс, «создала мировую историю», т.е. мировой ры-
нок, международное разделение труда, средства физи-
ческой и культурной коммуникации, связавшие преж-
де изолированные общества, сделавшие их современ-
никами, хотя одни из них только-только пересекли
границу неолитической революции, а другие вступили
в эру самолетов и субмарин. Физическая синхрониза-
ция стадиально различных, асинхронных обществ, яв-
ляющаяся фактором развития не только отсталых, но
и передовых народов, создает самые невероятные хи-
мерные композиции. Вот их прекрасная иллюстрация:
передо мною идол племени нганасанов с охряным кре-
стом на груди. Это не языческий символ солнца, нет:
крещеный идол. Нганасанов крестили миссионеры, а
они — своих идолов.
В социально-экономическом плане искусственная
синхронизация стадиально различных обществ породи-
ла «мировую деревню» — колониальный мир. Колонии
капиталистических государств — не просто вассаль-
ные страны или провинции, какими были колонии Гре-
ции или Рима. Это особые исторические организмы:
двухформационные. Обычно это перезрелые феодаль-
ные страны, оказавшиеся политическими невольника-
ми метрополий. И одновременно — это регионы с
однобоко развитой, но крупной, нередко передовой
индустрией. Здесь есть дешевое сырье и дешевая ра-
бочая сила, отсутствуют правовые регуляторы, снижа-
ющие прибыльность производства, сюда выгодно вы-
возить капитал и т.д.
Здесь, в двухформационных социумах, как и в обще-
ствах, «беременных будущим», двойной набор социаль-
ных классов: крестьяне и рабочие, феодалы и капитали-
сты, духовенство и интеллигенция. Однако это не «за-
родышевое» «общество в обществе», а нечто совсем
186
иное: симбиоз двух развитых, хотя внутренне и враж-
дебных друг другу обществ. Феодализм колоний имеет
мало шансов перейти в первую, буржуазно-демократи-
ческую фазу капитализма. Капитализм колоний — это
не собственное порождение феодального общества, а
нечто чужеродное, враждебное большинству, подавля-
ющее ростки частного, демократического капитализма,
появляющиеся на местной почве, ибо крупный колони-
альный капитализм заинтересован как раз в сохранении
феодальных порядков, обеспечивающих ему выгодный,
неэквивалентный обмен.
Нетрудно понять, что именно в этих зонах мирово-
го развития общественные противоречия достигают
максимума. Здесь максимум бесправия, угнетения, де-
спотизма, здесь сама химерность, неорганичность со-
циума, отсутствие естественно сложившихся, формаци-
онно логичных регуляторных механизмов порождает
гипертрофированный контрольно-репрессивный управ-
ленческий аппарат. Здесь складывается специфиче-
ский тип массовой психологии, характеризующийся
глубокой апатией выпавших из исторической жизни
людей, периодически сменяющейся иррациональными
взрывами. Здесь движения угнетенных имеют форму
реакции не на феодализм, т.е. не на «проклятое про-
шлое», а по преимуществу на еще более проклятое
будущее — капитализм: революции питаются энергией
феодально-демократической, феодально-социалистиче-
ской реакции на враждебное, чужеродное, разрушаю-
щее традиционные народные идеалы грядущее. Одна-
ко существенная особенность подобной реакции коло-
ниального социума заключается в том, что в ней нет
или почти нет черт луддизма: враждебность вызывает
не индустрия, уже осознанная как источник богатства,
а капитализм; деколонизирующееся общество грезит о
свободе без отчуждения, о зачатии без греха, т.е.
стремится стать развитым, сильным, индустриальным,
но не капиталистическим обществом.
Разновидность колоний — «самоколонии»: политиче-
ски независимые, нередко мощные в военном отноше-
нии государства, империи, имеющие химерный двух-
формационный уклад. Характерный пример — Россия
конца XIX — начала XX века. Разумеется, в политиче-
ском отношении Россия колонией не была; «тюрьма на-
187
родов», как о ней тогда говорили, «жандарм Европы».
Но Россия была типичной самоколонией 1.
Вспомним: в 1914 году в статье «Из прошлого ра-
бочей печати в России» Ленин утверждает, что ситуа-
ция в России, самой отсталой стране Европы, анало-
гична ситуации в Англии конца XVII и во Франции
конца XVIII — первой половины XIX столетия, т.е. что
в России — канун буржуазно-демократической рево-
люции. Ленин прав: Россия конца XIX — начала XX
века — давно уже не докапиталистическая страна. Но
вот аналогия с Англией и Францией была, конечно,
условной. Русский капитализм не был буржуазно-де-
мократическим, он имел выраженный колониальный
облик. Россия располагала крупной промышленно-
стью, причем концентрация капитала в основных от-
раслях достигала столь высокого, даже опасного уров-
ня, что талантливый царский чиновник, глава департа-
мента артиллерии Маниковский выдвинул идею их,
этих отраслей, национализации. Но индустрия была
лишь островом в гниющем феодальном болоте, кото-
рое не успел осушить фермерскими хозяйствами —
отрубами — Столыпин.
Не менее важно и то, что по духу Россия остава-
лась феодальной страной, нетерпимой к капитализму,
бывшему крайне антипатичным даже наблюдавшему
его в Европе Герцену, а в России имевшему и вовсе
циничный, чужеродный и чужеземный облик. Симпто-
матично: первый в европейской литературе образ бур-
жуазного преобразователя, нового сотворителя ми-
ра — романтический Робинзон Крузо (инверсия мифа
о «культурном герое» и доисторическом дикаре —
индивидуалистически, самим «культурным героем» пе-
ресказанный миф). Первый образ капиталистического
1 И разумеется, не с конца XIX столетия, а по меньшей мере
со времени петровских реформ. Великий Петр создал русское
европейское общество, резко отделенное от народа иным форма-
ционным типом культуры, а в значительной мере и языком. Это
компрадорское общество, колонизировавшее собственную'стра-
ну, обеспечило быстрый прорыв России в цивилизацию, но од-
новременно породило или усугубило проблему неорганичности,
периодически блокирующие прогресс, вообще становящийся
отныне реакцией на внешний вызов, а не результатом имманен-
тных процессов.
188
предпринимателя в русской литературе — Павел Ива-
нович Чичиков, восседающий в сколоченной мужиком
кибитке, которую мчит птица-тройка Русь. Вдумчивый
Гончаров, признавая не только практическое, но и мо-
ральное превосходство Штольца, сочувствие вызывает
все же к Обломову. При этом Обломов-Штольц не
столько национальная, сколько историко-социальная
оппозиция. Лопахин — русский демократический бур-
жуа, написанный Чеховым без малейшей предвзято-
сти и с полным пониманием лопахинской историче-
ской миссии. Но даже Лопахин — внук местного кре-
постного крестьянина — кажется чужеземцем, «чело-
веком со стороны» в сравнении с внешне европеизи-
рованной Раневской. Лопахин — спаситель и разруши-
тель, герой-преступник: с его приходом гибнет — не в
физическом, но в «духовном» смысле — Россия, Виш-
невый сад... Разрешить эту антиномию дерзнули толь-
ко большевики. Их вела отвага неведения, трагиче-
ский «научный» самообман. И тем не менее: пройдет
очень немного времени, и российский комплекс не-
полноценности — феодальная реакция на слишком
поздний, неорганичный, самоколониальный капита-
лизм — обернется комплексом превосходства («на
буржуев смотрим свысока»), критикой капитализма
как бы уже с исторически более высоких позиций;
так бегун, отставший на половину круга, может ка-
заться опережающим на полкруга всех.
Но вернемся к теории.
В относительно благоприятных условиях эволюции
колониальный капитализм постепенно ассимилирует
свою феодальную «внутреннюю, колонию»; при этом
он даже может сохранять феодальные рудименты,
формальную монархию, например превращая ее в
культурный символ единства и стабильности нации.
Однако и в таком варианте процесс развития должен
иметь выраженные социалистические черты, ибо тре-
буют властного государственного вмешательства в
экономику — вплоть до национализации крупной про-
мышленности, банков и т.д; в противном случае круп-
ный, монополистический капитал станет преградой,
плотиной на пути буржуазно-демократического пре-
вращения феодального сектора. В России рисуемый
вариант развития намечался столыпинскими реформа-
189
ми в сочетании с идеей огосударствления крупной
промышленности. Сходный по сути замысел вынаши-
вал и русский несостоявшийся Пиночет — генерал
Корнилов, а следующей попыткой осуществления этой
модели госкапиталистического развития, только уже в
режиме не конституционной монархии, а партийно-го-
сударственной диктатуры, был ленинский нэп. Реаль-
ность такой модели подтверждается опытом части де-
колонизирующихся стран «третьего мира». Однако
множество факторов — этнических, политических,
идеологических (о которых чаще всего забывают ис-
следователи, склонные игнорировать роль внеэкономи-
ческих факторов, мыслить наивно-рационалистиче-
ски) — может снижать вероятность обсуждаемого ва-
рианта развития практически до нуля, особенно в са-
моколониальных империях.
В экстремальных условиях кризис подобных об-
ществ оказывается тотальным, катастрофическим кри-
зисом. Он сопровождается глубокой люмпенизацией,
появлением лиминальной массы: толпы, выпавшей из
всех табу, всех традиций — классовых, национальных,
конфессиональных, — мистической массы, влекомой
к «раю», преодолению отчуждения, «проклятия» не
через созидание, а через преступление, разрушение,
святотатство, своего рода сакральный грех. (Вспомним
двенадцать блоковских подонков-апостолов, предводи-
тельствуемых оборотническим Христом-Антихристом.)
Эта масса лиминалиев может быть, как двойник, похо-
жа на утопический мессианский пролетариат: Маркс и
мыслил пролетариат продуктом разложения всех клас-
сов, конфессий, наций, на чем и основывалась его
вера, что этот Никто, став Всем, уже не воспроизве-
дет разделение на классы, нации и т.д., учредит царст-
во всеобщего братства, равенства и свободы.
Но лиминалистская общность — «коммунитас» —
это состояние, в отличие от реального коммунизма, не
имеющее позитивного воплощения, существующее
лишь как процесс отрицания, разрушения, всегда, есте-
ственно, скоротечный.
«Преувеличение коммунитас в определенных рели-
гиозных или политических движениях уравнительного
типа может вскоре смениться деспотизмом, сверхбю-
рократизацией или другими видами структурного уже-
190
стечения... люди, живущие в общине, рано или поздно
начинают требовать чьей-либо абсолютной власти —
будь то со стороны религиозной догмы, боговдохно-
венного вождя или диктатора, — пишет В. Тэрнер и не
без иронии продолжает: — Так, большинство миллена-
ристских движений пытается упразднить собствен-
ность или все обобществить. Обычно это удается лишь
на короткое время — до срока, установленного до
прихода тысячелетнего царства, или до получения на-
следства»
«Максимализация коммунитас, — по формулировке
Тэрнера, — влечет за собой максимализацию струк-
турности»: попытка революционного «возвращения в
рай» завершается стабилизацией на более низком, т.е.
более рабском, уровне. Хаос (как сакральное буйство
в поэме Блока) сменяется железным державным стро-
ем: революция лиминалиев оказывается тотальным
огосударствлением собственное™ и всей жизни обще-
ства.
Прервемся. Так вот оно в чем — действительное
и не часто замечаемое открытие Ленина, сделавшее
ленинизм «марксизмом XX века», эпохи крайней не-
равномерное™ мирового развития и колониальных
«химер». Ленин очень точно указал на то, что капита-
лизм надо рассматривать как единую мировую систе-
му, в которой зоной наибольших противоречий явля-
ются не передовые, а отсталые страны — колонии.
Именно здесь, в «мировой деревне», а не «мировом
городе», всего вероятней радикальные антакапитали-
стические движения. Эту мысль, мы замечали, выска-
1 Тэрнер В. Символ и ритуал. М., 1983, с. 199—200. Миллена-
ристские движения, поясняет Тэрнер, — суть коммуны, общины,
создававшиеся «оторванными от корней и отчаявшимися масса-
ми в городе и в деревне, живущими на обочине общества... или
там, где бывшие племенные общества оказываются под чужезем-
ной властью сложных индустриальных обществ». Разновидно-
стью милленаристской идеи Тэрнер считает и «высший строй»
грядущего общества, провозглашенный автором «Древнего об-
щества» Льюисом Генри Морганом. «Это будет возрождение в
более высокой форме свобды, равенства и братства древних ро-
довых общин». Тэрнер не упоминает ученых, позаимствовавших
эту идею у Моргана, но поясняет, что Морган весьма заблуждал-
ся в своих представлениях об архаических обществах как о цар-
ствии свободы и равенства.
191
зывал и Бухарин, не видевший в националистах союз-
ников, но соглашавшийся с тем, что антиколониаль-
ные национально-освободительные движения вкупе с
войнами между империалистическими державами мо-
гут быть детонатором мировой революции пролетари-
ата. Ленин тоже еще говорит о мировой революции и
решающей роли высокоразвитых стран, но вместе с
тем подчеркивает и иное: возможность прорыва сис-
темы капитализма первоначально «в слабом звене». И
при этом с непонятным, каким-то почти подсознатель-
ным раздражением реагирует на преследующий Буха-
рина призрак тоталитарного «государственного капи-
тализма», почему-то жаждет оставить это место в
теоретической картине пустым Если осмыслить и
синтезировать два эти факта, то ленинское предчув-
ствие — идею, бывшую полным переворотом в орто-
доксальном марксизме, с точки зрения которого по-
беда социализма в отсталой стране — утопия ,
идею, осуществившуюся на практике, но никогда не
изложенную открыто и адекватно, можно сформули-
ровать так. В колониальных странах «обычный поря-
док» исторического развития невозможен или про-
блематичен. Проблематична победа буржуазно-демок-
ратической революции: нет или слишком мало демок-
ратической буржуазии, слишком сильны феодальные
традиции и т.д. Но как раз поэтому возможен социа-
лизм. Или еще короче: объективно ленинское откры-
тие заключалось в том, что социализм не первая
стадия коммунизма, а последняя — каждой форма-
1	Ленин, повторим, догадывался, а после краха утопии «воен-
ного коммунизма», заявляя о переходе к нэпу и полной перемене
воззрений на социализм, понимал уже безусловно, что никакого
другого места для реального социализма нет. Эта драма созна-
ния и отразилась, быть может, в кричаще-противоречивой ха-
рактеристике, данной Лениным в «Политическом завещании»
Н.И.Бухарину: лучший теоретик марксистской партии... кото-
рый никогда не понимал диалектики и взгляды которого лишь с
трудом могут считаться марксистскими...
2	Да, Маркс, как мы знаем, поддерживал идею русских народ-
ников о возможности построить социализм на базе крестьянских
общин. Но эта странная феодально-социалистическая идея была
явным противоречием в марксистской теории; Ленин эту идею
отверг уже в ранней работе о развитии капитализма в России...
и вдруг сам же начал ее на новом уровне воскрешать.
192
ции, а поэтому он невозможен в России — самой
отсталой стране Европы, но возможен в России —
самой перезревшей державе Азии.
Все же история — великий художник. Трудно при-
думать лучшую метафору этой идеи, чем перемещение
жизненного центра России из капитализированного, ев-
ропейского Петрограда в древнюю, феодальную, «ази-
атскую» ее столицу — Москву.
Что он такое, социализм «самоколониальной»
страны?
Он возникает как военно-идеологическая диктату-
ра партии лиминальной массы, как своего рода окку-
пационный режим, являющийся безусловно преступ-
ным, но мистически, сакрально преступным, влеко-
мым к утопии, к «раю» 1. Режим сталкивается с
сопротивлением, но главное — будучи паразитарным,
разбойничьим, он истощает источник существования,
поэтому раньше или позже вынужден отступить, об-
ретая черты государства-капиталиста, контролирую-
щего естественное буржуазное развитие общества.
Однако такое развитие несовместимо с режимом, не
способным трансформироваться в органичный, демок-
ратический: его сковывает чувство вины и страх пе-
ред неминуемой карой, а проза экономической жиз-
ни стремительно размывает саму утопическую идею,
сделавшую государство церковью хилиастов. Поэтому
режим осуществляет второй этап революции — унич-
тожает неокрепшие экономические регуляторы про-
изводственных отношений, заменяя их политико-идео-
логическими: государство поглощает и ассимилирует
общество.
Но с точки зрения формационной теории механи-
ческое огосударствление, огосударствление «вооб-
1 Описывать большевистский режим, игнорируя его специфи-
ческую ментальность — все равно что видеть богослужение гла-
зами атеиста: безвкусное, интеллектуально ущербное действо,
вызывающее чувство неловкости или даже брезгливости. Поэто-
му и в сегодняшних разоблачениях чекистско-комиссарских зло-
действ — все правда и все ложь. Или же скажем так: в них столь-
ко же правды, сколько в подстрочных переводах стихов.
13-1740
193
ще» — бессмыслица. Огосударствление аграрного,
полуфеодального сектора должно породить феодаль-
ный социализм, индустриального — госкапитализм;
т.е., рассуждая механистически, колониальный, двух-
формационный социализм надо мыслить как некий
симбиоз госфеодализма и госкапитализма. Но такой
симбиоз противоестествен; общество не может быть
одновременно системой феодального абсолютизма и
парламентской демократии, прямого политического
регулирования хозяйственных отношений и социально
ориентированной рыночной экономики. Возникающий
строй должен найти какую-то собственную, хотя бы и
парадоксальную органичность, т.е. представлять собой
не внеисторическую «административно-командную си-
стему», как нарекли его в наши дни, а нечто формаци-
онно определенное. Искомый синтез находится, обра-
зуется — независимо от воли экспериментаторов —
при разрушении формационных структур, приведении
и аграрного, и индустриального секторов к общему
низшему знаменателю, к типу, предшествовавшему и
феодализму, и капитализму: при возвращении, но яко-
бы возвращении (т.е. возвращении в новых условиях,
на новом уровне) к рабству. Возникающий строй ока-
зывается не «полугосфеодализмом-полугоскапитализ-
мом», а квазирабским социализмом.
Воскрешение характернейших черт мифологиче-
ского, рабского общества мы наблюдали и при конст-
руктивном регрессе феодализма; в духовном плане —
в эпоху Ренессанса и Реформации, в организацион-
ном — в период первоначального накопления, на про-
тотипической, «негативной» фазе капитализма. Но раз-
личие в том, что здесь это негативное состояние кон-
сервируется возможностью получать готовые резуль-
таты прогресса, фиксируется квазинаучной социаль-
ной доктриной; общество развивается, не переходя в
позитивное состояние, заблокированное внутренней
парадоксальностью, — новый Рим, но только навыво-
рот (там постфеодальное общество было создано за
счет возвращения к дофеодальной исторической тех-
нологии, здесь — индустриальное социалистическое
за счет возвращения к архаической социальной орга-
низации).
Как было синтезировано это далекое прошлое че-
194
ловечества в условиях XX века — достаточно хорошо
известно. Самую страшную ломку претерпевает аграр-
ный сектор, ибо здесь происходит «раскрестьянива-
ние» самодеятельных феодальных работников-кресть-
ян, усугубленное — в той мере, в какой они преврати-
лись в фермеров, — их «разбуржуазиванием». Кресть-
яне становятся фактически ненаемными государствен-
ными рабочими (подобно неграм американских планта-
ций — с той только разницей, что в роли плантатора
выступает непосредственно государство). Заметим, что
доистижение этой страшной «победы социализма в
деревне» может в определенных условиях облегчаться
пережитками общинности и крепостного рабства, а
также и христианским представлением о бедности как
праведности и о богатстве как о греховности, рациона-
лизированным в новую эпоху «научным учением».
Менее радикальное, но тоже очень глубокое потря-
сение испытывает и индустриальный сектор: он разви-
вается без органически присущей ему экономической
формы, развивается за счет внеэкономических отно-
шений с «внутренней колонией» и собственными ра-
ботниками, которые наемными являются лишь номи-
нально, ибо не могут не наниматься, поэтому сильно
напоминают знакомых нам по «негативной», прототи-
пической стадии капитализма Марксовых «наемных
рабов».
Так возникает негативно однородное в формацион-
ном плане, чрезвычайно стрессированное и парадок-
сальное общество, в котором двусмысленный прогрес-
сизм («научность мировоззрения», «планомерность раз-
вития», «социальная защищенность», «интернациона-
лизм» и т.д.) обусловлен возвращением к тоталитарной
древности.
Едва ли не первым из социальных мыслителей (а не
художников: тут подлинно гениален Платонов, рисовав-
ший, в сущности, неопервобытных людей) эту сокро-
венную тайну «первой в мире страны социализма» раз-
гадал А. Гарриман, бывший послом США в СССР в годы
войны. В воспоминаниях Гарриман рассказал, как по-»
степенно он понял, что в СССР построено общество не
будущего, а далекого прошлого. Это и так и не так. В
некоторых отношениях советское общество обладало
несомненной эвристической ценностью и для западных
13*
195
стран. Рузвельта не без оснований подозревали в том,
что, конструируя механизмы государственного регули-
рования экономики и социальных процессов, он заим-
ствует советский опыт и «строит социализм в США».
Дело лишь в том, что Рузвельт исследовал социалисти-
ческие возможности настоящего, ныне уже рутинные
для множества стран, а квазирабское общество настоя-
щего не имеет, оно живет в неком сюрреалистическом
«прошлобудущем» времени. Будучи социалистическим
обществом, оно воспринимается как опережающее ми-
ровой процесс, небывалое, «первопроходческое»; при
этом мыслит свое настоящее лишь как переходную ста-
дию, средство построения идеального, обожествляемо-
го грядущего. Но подобный социализм, достигнутый пу-
тем разрушения, конструктивного упрощения, «возвра-
щения в будущее», с логической неизбежностью вос-
производит характернейшие черты организации древ-
них обществ.
Жизнь древних обществ тотально идеологизирова-
на, т.е. идеологически окрашенным, определяемым иде-
ологической доминантой здесь является все: и полити-
ка, и материальная практика, и художественная дея-
тельность — все составляет мифологическое единство,
которое и есть сущность тоталитаризма, его квинтэс-
сенция. Здесь царят централизация и строжайшая пла-
номерность, регламентированность всей жизнедеятель-
ности. Здесь во главе государства — верховный жрец,
полубог, соединяющий функции духовной и светской
власти, просветленный истолкователь мифа, а само го-
сударство-общество являет собою церковь, точнее —
капище. Понятно, что при квазирабстве этот жрец не
пророчит, а теоретизирует, и мифология имеет квазина-
учную форму «объективно-научной идеологи», «науко-
веры», уже не способной заменять специальное науч-
ное знание, но являющееся его «методологическим
компасом».
Понимая специфику рабских обществ, наивно спра-
шивать, случайность ли культ личности Сталина или му-
мификация Ленина, почему в сакральном ядре системы
царила кровавая преступная вседозволенность, зачем
сокрушались храмы, отчего «научная идеология» была
столь нетерпима к религии (наука обычно индифферен-
тна к вере), почему огромную массу людей охватывало
196
безумие подозрительности, охоты за колдунами-вреди-
телями, откуда эта фанатичная рабская преданность го-
сударству, смесь энтузиазма и страха, готовность к
жертвам и кровавым жертвоприношениям, что за ма-
ния — превращать в политико-идеологическую кампа-
нию изменение агротехники или: возводить грандиоз-
ные, хотя экономически малорентабельные объекты и
т.д. и т.п. А почему христиане уничтожали языческие
святилища? А какова экономическая рентабельность
египетских пирамид или истуканов Пасхи? А ведь стро-
или, хотя без штанов ходили. Квазирабское общество
создает индустриальных идолов, т.е. промышленно-
культовые объекты: все логично.
Парадоксальность, антиномичность квазирабского
общества прослеживается во всех институтах, отноше-
ниях, нормах его социального бытия. Например: право
на труд — оно же обязанность, за уклонение от кото-
рой карают; бесправный трудяга — он же ведущая сила
мирового прогресса; вступление в партию — оно же
очевидное подобие обряда инициации; торговля — она
же распределение в соответствии с социальным стату-
сом; выборы — они же проверка лояльности; закуп-
ка — она же взимание дани; наука — она же идеология;
свобода — она же необходимость; искусство — оно же
госмифология (прикладная, служебная по отношению к
идеологии исполнительская искусность в форме инди-
видуально-авторского, свободного и реалистического
искусства, т.е. искусства и литературы в собственном
смысле слова, — это и есть феномен, обозначаемый
эвфемизмом «соцреализм»). И т.д., куда ни кинь взгляд;
всюду один и тот же мучительный парадокс — «зияю-
щие высоты».
Это общество полагает прогресс производства пу-
тем к достижению обожествляемого грядущего — ив
то же время органически отторгает технологический
прогресс во всех сферах, кроме единственной, свя-
занной с современным индустриальным обществом
знаком вражды, войны, — так, словно оно подсозна-
тельно страшится грядущего и втайне лелеет свою от-
сталость.
Это общество стоит на позициях «научного атеиз-
ма», кичится «научным мировоззрением», однако от
научности в нем — лишь способность игнорировать
197
здравый смысл, поэтому «научное мировоззрение» то
и дело оборачивается иррационализмом, мистициз-
мом, шизоидной раздвоенностью сознания, которая
при секуляризации становится ханжеским, циниче-
ским двоемыслием. Восхитительный пример хорошо
сохранившегося протонаучного, почти потестантского
мистицизма — восклицание известного советского
философа М. Лифшица, прозвучавшее со страниц
журнала «Коммунист» уже на исходе 70-х годов:
«Если даже человечество погибнет, Великий Октябрь
не утратит своего значения». А вот как выглядит тот
же самый тип мышления на другом интеллектуальном
полюсе. Спрашиваю у долганина, почему они, люди
малочисленного народа, не вступают в браки с еще
меньшим племенем, обитающим рядом, — нганасана-
ми. Слышу в ответ, что все народы — братья, но что
долганы, как все советские люди, погребают покой-
ников, а нганасаны нет, однако в наземных захороне-
ниях нганасанов поселяются злые духи, которые ме-
шают долганам рука об руку с другими народами
строить коммунизм. И с такою же безусловной иск-
ренностью приятель, приехавший из провинции, член
КПСС, инженер, спрашивал у меня: правда ли, что
арестован главный архитектор Москвы? «За что?» —
«Говорят, из космоса заметили, что Москва строится
в форме шестиконечной звезды». «Да, ну и что?» —
делаю я удивленный вид. «Шутишь — или на самом
деле не понимаешь?» Какие там шутки: уже в пору
«перестройки» народные депутаты СССР больше года
терзались, заменяя понятие «частная собственность»
всевозможными эвфемизмами («индивидуальная соб-
ственность», «трудовая собственность граждан» и
т.д.), как это и положено делать при обходе табу в
мифологическом обществе; и разве не из той же
мистерии — низвержение идолов, т.е. памятников,
или переименование улиц и городов (так древние
меняли больному имя, чтобы злые духи от него отвя-
зались): инверсивность, парадоксальность общества
проявляется в «неодревности», шизоидности обще-
ственного сознания.
Тоталитарный социализм в определенных отноше-
ниях весьма эффективен. Он позволил за очень корот-
кий срок сделать то, что дореволюционной России не
198
удалось за века: достичь формационной однородности
общества. Но не путем развития, а путем разрушения,
деклассирования, люмпенизации всех слоев, — отло-
жив процесс восстановления нормальных классов со-
временного общества из людского месива, почта то-
тального охлоса на грядущее. Он дает интегрировать
«научной» мифологией, этим неоязычеством, этносы
огромной империи. Но подобный интернационализм
достигается не преодолением-снятием национального в
личностном, поскольку именно личность в наибольшей
мере ущемлена, а подавлением национальных религий,
нивелированием национальных культур, — в результа-
те проблема национальной совместимости не решает-
ся, а загоняется вовнутрь, становясь болезнью; ну а
«нутряной», внекультурный национализм, естественно,
обретает зоологический дух расизма.
Тоталитарный социализм позволяет отмобилизо-
вать, сконцентрировать огромные материальные и тру-
довые ресурсы, осуществлять грандиозного масштаба
программы. Но, как мы уже замечали, совершаются
основные прорывы обычно в сфере силового противо-
стояния с внешним миром, развитие подчинено неим-
манентным критериям, обусловлено враждой, не име-
ет внутренних стимулов и органичных для индустри-
ального общества регуляторов, поэтому никогда нет
уверенности в неонкологическом характере «бурного
роста» и любых новообразований. Тоталитарный, ква-
зирабский социализм может дать миллионам ощуще-
ние счастья и высшего смысла жизни, но счастье по-
чему-то оказывается горьким, жертвенным, высший
смысл — каким-то двусмысленным: я не знаю, в по-
двиге ли участвовал, поднимая казахстанскую целину,
или чудовищном преступлении.
Понятно, что столь парадоксальное состояние обще-
ства устойчиво только в аномальных условиях, и обще-
ство вынуждено их с какой-то садомазохистской стра-
стью воссоздавать; «коммунитас» — это пир, возмож-
ный лишь во время чумы.
Для подобного общества жизнеопасен мир, ему не-
обходимы внешние и внутренние враги, ощущение по-
стоянной угрозы (блоковской близости «неугомонного
врага», что на иррациональном уровне подпитывает
коммунистическую идею, на рациональном — оправ-
199
дывает мобилизационный характер экономического и
политического устройства). Знаменательно: из семиде-
сяти с лишним лет советской истории только четыре
года остались в народной памяти как нечто «святое»,
как период, когда страна жила настоящей, недвусмыс-
ленной жизнью, в согласии с самою собой, — траги-
ческие годы войны. (И об этом же времени — удиви-
тельно точные строки поэта: «...А коммунизм опять так
близок, как в восемнадцатом году».)
Квазирабское общество, как и любое, стремится к
благополучию, но объективно вынуждено (благо, это не
очень трудно) воссоздавать невзгоды, нехватки, бед-
ность, поскольку достаток, зажиток, собственность —
материальный эквивалент свободы, гибельной для сис-
темы. Квазирабское общество, как и любое, подавляет
преступность, но объективно ему необходимы условия,
поддерживающие в обществе ощущение иррациональ-
ной вины и страха, условия, в которых соучастником
преступления втайне должен осознавать себя каждый,
поэтому государство бессознательно создает кримино-
генные нормы жизни — аналоги древних табу, перво-
родного греха и т.д.
Квазирабское общество, будучи индустриальным,
вынуждено иметь соответствующие классовые фигу-
ры; квалифицированного рабочего, интеллигента-спе-
циалиста, управляющего-менеджера. Но поскольку со-
циальной базой системы являются не эти фигуры, а их
негативные двойники — люмпенство, маргиналы, ох-
лос, — система постоянно воссоздает классовые типы
работников и постоянно уничтожает их, деклассирует,
растворяет в еще более активно воссоздаваемом охло-
се, в масср ненужных, полупаразитирующих, симули-
рующих производственную, управленческую и творче-
скую деятельность людей. Речь идет о разрушитель-
ной эксплуатации продуктивных работников, хотя в
роли эксплуататоров выступают не только и не обяза-
тельнр представители власти, но и спившийся пролета-
рий, ничтожный клерк, бездарный образованец с дип-
ломом доктора каких-либо наук или билетом творче-
ского союза. (Забегая вперед, замечу: одной из самых
трудных проблем трансформации нашего парадоксаль-
ного общества, несомненно, станет классовая борь-
ба — борьба классов современного общества с их
200
черными двойниками, борьба очень мучительная, по-
скольку победить в ней огромному большинству надо
самих себя.)
Следует, видимо, подчеркнуть, что, хотя система
упрямо воссоздает условия, консервирующие ее ано-
мальность, делается это чаще всего бессознательно,
рефлекторно, автоматически. Конечно, охота на кол-
дунов и ведьм, «научно» воскрешенных в образе вре-
дителей, диверсантов, врагов народа, холодная война
и т.д. — все это жизненно необходимые парадоксаль-
ной системе стабилизационные акции, но приписы-
вать полуграмотным паханам народа некий дьяволь-
ски изощренный ум — все равно что считать интел-
лектуальной деятельностью реакции поджелудочной
железы или вестибулярного аппарата. Все проще. На-
пример, индустриальное производство не может фун-
кционировать без экономических, рыночных регуля-
торов. Заменить их ничем нельзя, но поскольку они
подавлены плановым регулированием, то начинают
действовать, говоря почти Марксовыми словами, за
спиной у делопроизводителей — в формах черного
рынка и теневой экономики: спекуляции, воровства,
коррупции и т.д. Но это отнюдь не антисистемная
сила, напротив, поскольку создается коллизия соци-
ального и социально-психологического воспроизводст-
ва системы — тотального соучастия в преступлении,
с которым ведут борьбу. Следствия же подобной
коллизии, если рассматривать их не генетически, а
феноменологически, могут казаться столь сложными,
что за объяснениями приходится обращаться то к
Кафке, то к Оруэллу, и это питает суеверное пред-
ставление о сатанинском уме системы.
Иррациональность, химерность социального бытия
камуфлируется шизоидностью теоретической картины
реальности (и трудно сейчас сказать, была ли эта
шизоидность сознательной симуляцией, умышленной
мистификацией общества — или она имманентна ум-
ственному складу людей, которым дозволялось теоре-
тизировать). Классический образец подобных мисти-
фикаций — троцкизм. Построение индустрии за счет
колониальной эксплуатации села, создание трудармий
(хотя сама идея трудармий, и прежде всего в сель-
ском хозяйстве, — одно из положений «Манифеста
201
коммунистической партии»), использование в качест-
ве подневольных рабов-«зеков» инакомыслящих, т.е.
не ставших рабами по убеждению, субъективно сво-
бодными, преисполненными энтузиазма рабами, ого-
сударствление профсоюзов, т.е. лишение «диктатора-
гегемона» обычных классовых прав, — все это и есть
троцкизм без его революционных утопий: самое
страшное идеологическое проклятье, самое дьяволь-
ское учение... неукоснительно осуществлявшееся на
практике *.
Сходный, хотя и несколько более сложный фено-
мен — «двухклассовость» советского общества. Сдво-
енная структура («рабочие» и «крестьяне») присуща
«внутриутробной», прототипической фазе капитали-
стического развития. Уже на первой стадии собствен-
но капиталистической эволюции крестьянство исчеза-
ет или превращается в рудимент (как священники в
классе современной интеллигенции), а тут вдруг —
при социализме! — оно объявилось в качестве одного
из двух общественных классов, хотя и не ведущего, а
ведомого.
Генезис этого феномена естественно объясняется
колониальной двухформационностью социума. А далее
было просто, как — мы уже рассматривали. Понятие
«класс» в догматизированном марксизме связано не с
понятием «функция», а лишь с понятием «собствен-
ность». Поэтому в дореволюционной России, счита-
лось, было четыре класса: «капиталисты и помещи-
ки» — эксплуататоры и «рабочие и крестьяне» — экс-
плуатируемые. Эксплуататоров ликвидировали (по тео-
ретической оплошности — из-за присущего лишь
древнему обществу отождествления человека и его
функции, роли — не как класс, а физически). Оста-
лись: «рабочие и крестьяне». И они действительно бы-
ли; другое дело, что не только они, но и класс управ-
ляющих («служащих»), и класс интеллигенции. Однако
с раскрестьяниванием-разбуржуазиванием села кре-
стьяне превратились в сельхозрабочих, оставаясь са-
Правда, сам Л.Д. Троцкий здесь решительно ни при чем:
Сталин вырвал идеи Троцкого из контекста, в котором они име-
ли существенно иное значение.
202
модеятельными работниками феодального типа лишь
на приусадебных «сотках»: социум стал трехклассо-
вым. Но не признавать же, что сколько ни обламывай
у палки конец, палки с одним концом не получится,
что с особым отношением к собственности или без
оного в обществе будет класс, осуществляющий функ-
цию управления. Даже Троцкий, доживший до катак-
лизма 1937 года, бывшего крушением утопического
социализма и страшным завершением синтеза много-
укладного строя в единый квазирабский социализм,
отказывался признавать класс власти без собственно-
сти — классом.
В этих затруднительных обстоятельствах и возник-
ла идея «двух форм социалистической собственности»:
высшей, государственной (общенародной, но почему-
то исключавшей из народа колхозников) и низшей,
колхозно-кооперативной. Дело оставалось за малым:
переиначить Марксовы отношения по поводу собст-
венности (одни , имеют, другие нет, одни богаты, а дру-
гие бедны) в отношения по поводу формы собственно-
сти, что мы уже обсуждали выше. Форм — две, следо-
вательно, и класса два: рабочие и крестьяне-колхозни-
ки. Работает тракторист на совхозном поле — рабо-
чий, стало быть, гегемон, переехал через дорогу —
крестьянин.
Разумеется, никаких двух форм социалистической
собственности в реальности не было (хотя в принципе
социализму не противоречит никакое разнообразие
форм собственности, включая частную, ибо дело в сис-
теме, а не элементах подсистемной организации, обес-
печивающих системе гибкость). В реальности колхоз
отличался от совхоза лишь юридическим статусом, бо-
лее близким — при его переходе из негативной в пози-
тивную форму — к статусу нормального хозрасчетного
предприятия. Это выявилось не сразу, поскольку в сов-
хозах рабочим все же платили, в пользу совхозов пере-
распределялись техника, дотации и т.д., колхозники же
подвергались двойной (барщинно-оброчной) эксплуата-
ции, и лишь когда колхоз вовсе валился с ног, он «до-
зревал» до совхоза, реорганизовывался в «высшую
форму»...
Пожалуй, можно не продолжать, поскольку мис-
тификацией, как мы в этом уже, думаю, убедились,
203
является весь «научный социализм», вся мировоз-
зренческая панама, сотворенная несколькими поколе-*
ниями «истматчиков» из противоречивого наследия
Маркса.
Но чем бы ни представлялся «реальный социализм»
мистифицированному сознанию, объективно он являет
собой историческую инверсию, парадоксальное состо-
яние общества, неизбежно идущего к кризису, само-
разрушению, коллапсу.
Признать эту истину, если не открыто, то молча-
ливо, на деле, заставляют несколько обстоятельств:
неизбежное крушение интегрировавшего общество
мифа; разрушение личности самой мистифицирован-
ностью бытия, приводящей к раздвоенности, роду
шизофрении, а затем к апатии и цинизму; исчерпание
типично колониальных ресурсов экстенсивного роста
(дешевого сырья, энергии и рабочей силы); усложне-
ние самого хозяйства, достигающего предела, за ко-
торым индустриальное производство уже не может
существовать без органически присущей ему эконо-
мической формы — капиталистических регуляторов.
Титаническая индустрия оказывается как бы дебиль-
ной, напоминающей могучего идиота: горы сдвинет,
реки великие повернет, пустыню Каракум заболотит...
сначала не нарадуешься, да потом не наплачешься.
Разложение тоталитарной системы началось уже в
50-е годы (под сакраментальным девизом «возвраще-
ния к истинной вере» — «ленинским нормам партий-
ной и государственной жизни») и углублялось с каж-
дым новым правлением, становящимся очередной сту-
пенью обмирщения, секуляризации общества. Очевид-
ные свидетельства обмирщения: эволюция от квази-
языческого фанатичного культа Сталина к двусмыс-
ленному, амбивалентному культу Хрущева, недвусмыс-
ленно ханжескому и циничному — Брежнева и, нако-
нец, к внекультовому, хотя и несколько истеричному
восприятию Горбачева. При этом парадоксальное со-
стояние общества проявляется с почти фарсовой ост-
ротой: каждый предыдущий руководитель, вождь не-
погрешимой, боготворимой партии дезавуируется как
исказитель «истинного социализма», «нарушитель за-
вета». Закономерно и то, что по мере демифологиза-
ции жизни все знаки, все оценки явлений постепенно
204
меняются на противоположные; в предфинале этого
неотвратимо развивающегося процесса вдруг обнару-
живается, что более прогрессивными являются «низ-
шие», «не вполне социалистические» формы организа-
ции производства. Общество «самой полной и после-
довательной демократии в мире» вдруг начинает учить-
ся демократии на детсадовском уровне. Новаторским
вкладом в политэкономию социализма оказываются
кальки капиталистической экономики, а в искусство
соцреализма — возвращение к традиции классиков
или следования Кафке, Джойсу, Маркесу. И т.д. — во
всех сферах жизни.
Советское искусство семидесятых годов запечатле-
ло психологически сложную ситуацию исхода из ми-
фологического в реальное бытие: обретения и в то же
время утраты. Обретения быта, утраты «святости». И
это понятно. Квазирабский социализм порождал иллю-
зию, которую можно назвать призраком коммунизма.
Выпадение из классических схем истории в некое
пространство безвременья представлялось вступлени-
ем в небывалую эру; изнасилованность режимом,
смутное понимание лежащей на всех вины, греха пи-
тало чувство интимной общности; голодная безбытий-
ность и присущая рабству мифологичность миропони-
мания (хотя и в превращенном, марксистски рациона-
лизированном ее варианте) казались одухотворенно-
стью и идейностью; неадекватность хозяйственных от-
ношений — переходом к коммунистическому способу
производства. Но по мере развития общества призрак
коммунизма исчезает из массового сознания; «созре-
вание» социализма ощущается старшими поколениями
как обуржуазивание, утрата сокровенного идеала,
бывшего почему-то ближе в прошлом, даже в трагиче-
ские и голодные годы. (Для села эта фаза совпала еще
и с окончательной гибелью фольклорной культуры —
«прощанием с Матёрой», историческим финалом кре-
стьянства.)
В жизни людей эпохи «застоя», несомненно, про-
исходят позитивные изменения — во многом благода-
ря «наследству» в виде нефти, газа и прочего, что
можно продать за доллары, но система стремительно
деградирует. Лишаясь веры, но фарисейски сохраняя
догматы, она становится ритуальной и беспредельно
205
ханжеской и циничной. Снижение страха, стрессиро-
ванности усиливает своекорыстие и коррупцию на
всех уровнях власти. Демифологизируясь, утрачивая
свой страшный идеализм, система из сакрально-пре-
ступной становится мафиозной, и эта мафиозность
(полупреступность, полузаконность, полупогружен-
ность в болото, «блат») есть способ ее функциониро-
вания и ее специфическая ментальность — фактор
не менее важный для понимания системы и ее перс-
пектив, чем европейская протестантская или япон-
ская корпоративная этика1. Психологической компен-
сацией внеисторичности бытия и пустоты, образую-
щейся при разложении мифа, становится тотальное
пьянство и усиление амотивной преступности.
...В. Тэрнер все-таки молодец — угадал. Напомню:
«Преувеличение коммунитас в определенных религиоз-
ных или политических движениях уравнительного типа
может вскоре смениться деспотизмом, сверхбюрокра-
тизацией...» Но все равно — поддерживать существова-
ние общества на «коммунистических» принципах
«...удается лишь на короткое время — до срока, уста-
новленного до прихода тысячелетнего царства, или до
получения наследства».
О наследстве мы уже упомянули, а срок начала
тысячелетнего царства был неосторожно назван в хру-
щевской программе КПСС: 1980 год. За год до его
наступления последней безумной попыткой спасти
«реальный социализм», создав живительные для него
условия, стала преступная афганская авантюра (с ха-
рактерным переименованием интервентов в интерна-
ционалистов). Не получилось, поскольку усилием,
адекватным проблеме, могла быть разве что третья
мировая война или катастрофа двух десятков Черно-
былей. Новая генерация власти была вынуждена при-
знать кризисное состояние общества.
1 О мафиозности и «двойном сознании» как о норме советской
жизни я писал в статье «Люфт», случайно опубликованной в
«Смене» в 1974 году, однако наиболее серьезные размышления
об этом феномене содержатся, на мой взгляд, в работе Л. Невле-
ра «Социология мафиозности» (рукопись).
206
Думаю, что М.С. Горбачев не замышлял разрушать
систему до основания, думаю, поначалу он хотел лишь
улучшить «реальный социализм», сделать его более че-
ловечным и экономически эффективным, едва ли осоз-
навая, что своего идеала «реальный социализм» достиг
при Сталине, а «развитой социализм» и тому подоб-
ное — всего только деградация этой идеальной модели.
Но нельзя исключить, что, когда в 1988 году реформа-
торы выдвинули двусмысленный, чреватый катастро-
фой системы лозунг о «возрождении полновластья Со-
ветов» (в кавычках, ибо «советской власти» никогда не
существовало), они были движимы не только стремле-
нием найти способ давления на косную партократию,
но и вызревшим пониманием: улучшить «реальный со-
циализм» невозможно.
Критика сталинизма, первые шаги к либерализации
режима, глупые, но благие намерения прервать все-
ленский запой, преодолеть экономическую апатию и
т.д. лишь усиливали деструкции, порождая хаос, ко-
торый нельзя объяснить одним только недомыслием
«архитекторов перестройки». Экономические рефор-
мы блокировались режимом, но при его ослаблении
включились в действие мощные центробежные силы,
полуиррациональные и не желающие считаться ни с
экономической целесообразностью, ни с расчетами
реформаторов, ни с ними самими: крах тоталитарной
системы принял форму стремительного распада импе-
рии.
Думаю, как раз такого поворота событий, который
в начале семидесятых предсказал А. Амальрик в эссе
«Просуществует ли СССР до 1984 года?» , Горбачев
предусмотреть не сумел, хотя с «реальным социализ-
мом», видимо, попрощался, добившись президентского
титула и лавируя, чтобы дать обреченной системе по-
гибнуть, не утянув за собою в могилу если не мир, то
миллионы людей. Но именно с начала распада СССР
события обрели необратимый характер, а слова о том,
что перестройка — это революция, остававшиеся в ка-
кой-то мере риторикой, стали правдой — одних пьяня-
щей, других пугающей, вызывающей тревожные раз-
думья у третьих.
...В заполярном Норильске в подъездах домов ви-
сят таблички: «Берегите вечную мерзлоту». На сваях,
207
вбитых в скованное мерзлотой болото, стоит этот тра-
гический, как сама наша история, город. Желанное
благо — оттепель, потепление — здесь оказалось бы
катастрофой: развалятся, погружаясь в хляби, дома, а
оттаявшее болото вытолкнет бессчетные тысячи неист-
левших трупов.
Сталинский квазирабский социализм — вечномерз-
лотное построение; многие люди это хорошо понимали,
и страх перед апокалипсическим видением был подме-
шан к эйфории свободы.
Крах утопии выглядел как некое протрезвление
миллионов спившихся, апатичных, живших словно в
бреду или гипнотическом сне людей, не понимающих
себя же самих вчерашних и не узнающих своих
детей, словно между поколениями — не годы, между
сегодня и вчера — не часы, а десятилетия и века. Но
настоящего протрезвления не было. Пресса обличала
тоталитаризм, но мыслила его некой «командно-ад-
министративной системой», т.е. некой надстройкой,
которую и надлежит низвергнуть, заменив партокра-
тию демократией, чтобы общество распрямилось и
начало по-человечески жить. Заменили. Во всяком
случае, потеснили — получили хаос, стагфляцию,
эпизоотию межнациональной вражды, разгул пре-
ступности, вид на хлебные очереди из окон офисов
первых легальных миллионеров, нищих на улице
Горького (нет, на этой улице нищих все-таки не бы-
ло, — на Тверской), предложение услуг проституток,
альфонсов и сутенеров в прессе, продовольственные
посылки из ФРГ победителям, ветеранам войны, рас-
крадываемые «наследниками их славы». Что это? Са-
ботаж партократии — рискованный, но дающий шанс
на реванш? Неумелость новорожденной демократии?
Следствие грубейших просчетов «архитекторов пере-
стройки», оставивших нам утешаться тем, что вызван-
ный их недомыслием и закулисной борьбой паралич
управления — это паралич исторически прогрессив-
ный?
Думаю, все это лишь вершки, а не корешки. По-
длинное протрезвление началось с осознания, что ру-
шащаяся система — не только «они», но «мы». Что
тоталитаризм — не режим, а состояние общества, что
он воплощен тотально. В преображенной таки в соот-
208
ветствии с его духом природе. В структуре и геогра-
фии производства В архитектуре городов, даже пла-
нировке квартир 1 2. В человеке, в людях — и хорошо,
если не на генетическом уровне, если шутка о том,
что совместным предприятием «Политиздата» и изда-
тельства «Медицина» выпущен атлас «Анатомия и фи-
зиология советского человека», — только шутка. Мас-
совые репрессии, войны, голод, страх, ядовитая пища
и атмосфера... право, у социальных селекционеров бы-
ло достаточно средств, чтобы вывести особую породу
людей. Я, во всяком случае, думаю, что преобладаю-
щий психологический тип отличается закрытостью ра-
зума, отсутствием внутренних сдерживающих начал,
агрессивностью, смешанной с раболепием, лживо-
стью, инфантилизмом.
Реформаторам подобного общества впору было
вспомнить старый анекдот про врачей, беседующих у
постели больного: «Будем лечить или пусть живет?»
Лечить, конечно, было необходимо, тоталитарный
социализм исчерпал — или почти исчерпал — свои жиз-
ненные ресурсы; но как лечить? Исторический опыт и
здравый смысл, например, подсказывают, что малове-
роятен одновременный переход к демократическому
устройству и рыночной экономике< Решение последней
1 Вот только два примера влияния «классовой теории» обще-
ства на экономгеографию. Строительство Южнотаджикского
промышленного комплекса диктовалось идеей создать нацио-
нальный рабочий класс. Но в итоге рабочих, особенно работниц,
пришлось завозить из России, усугубив национальные и демо-
графические проблемы, дав лишние основания говорить о рус
ско-имперской подоплеке процесса. Вывести часть промышлен-
ных предприятий из Москвы, не обескровливая провинцию и
не создавая проблемы «лимитчиков», помешал первый секре-
тарь МГК КПСС В. Гришин, изрекший: «Мы не позволим пре-
вратить столицу пролетарского государства в город ’’белых во-
ротничков"».
2
Феномен советского градостроительства: коэффициент соот-
ношения между «жилой» (входящей в квартплату) и «общей»
площадью как показатель социального статуса. Во имя демаго-
гии («и у рабочего 40 м , и у секретаря райкома... ну, всего на
10 м2 больше») изобретена была, например, «темная комната»,
не имевшая окон, а потому жилой не считавшаяся. По облада-
нию подобной полупещерой можно было судить о принадлежно-
сти к «жреческому сословию» — партийной номенклатуре.
14-1740
209
задачи требует жестких страховочных механизмов, не-
ких «строительных лесов», которые могут быть сняты
при завершении перестройки здания, — власти, возвы-
шающейся над обществом и позволяющей сложиться
нормальной капиталистической экономике и соответст-
вующим ей институтам Ч Но мы сумели построить дей-
ствительно небывалое общество; когда мысль политоло-
гов заметалась в поисках аналогий, обнаружить их она
не смогла.
Чили? Призрак Пиночета долго бродил по коридо-
рам власти, по редакциям различных изданий, однако
аналогия некорректна. Чили — страна с капиталисти-
ческой экономикой, травмированной экспериментом
Альенде, но не разрушенной; диктатура была здесь
восстановительной и имела готовую социальную базу,
а в ком она могла бы найти опору и что восстановить
у нас? Власть мафиозных групп, заменивших коммуни-
стическую демагогию шовинизмом, фашизм?
Послевоенная Западная Германия? Да, мы тоже по-
терпели страшное поражение, но не от антифашист-
ской коалиции, а от себя же самих. И опять же, в
Германии сохранились капиталистические структуры и
были уникальные «строительные леса» — оккупацион-
ный режим передовых демократий. И еще было чувст-
во национальной вины, ставшее идеологическим ком-
понентом процесса строительства нового гражданско-
го общества. У нас нет ни капиталистического работ-
ника, ни демократических оккупантов, ни чувства ви-
ны и готовности к покаянию; в нашем массовом пред-
ставлении виноваты всегда «они»: «вредители», «пар-
тократы», «жидомасоны» и прочая нечистая сила.
Страны Восточной Европы, в которых восстанови-
тельный процесс трудно, но все-таки развивается, при-
чем без военно-авторитарных режимов? Но там идет
процесс в полном смысле восстановительный, им тота-
литаризм был навязан силой, а у нас он не импорт-
ный — доморощенный, свой, и «реальный социа-
лизм» — не оккупационный, а самооккупационный ре-
жим — трагический и закономерный финал многове-
1 На эту закономерность неоднократно указывали в выступле-
ниях, вызвавших много споров, И. Клямкин и А. Мигранян.
210
кового неклассического развития. (Смешно и грустно!
В пору «застоя», когда уже выдохся коммунистиче-
ский миф и обнажилась рутинная подоплека утопии,
наши либералы приохотились цитировать Щедрина:
сплошные аллюзии — ах, как он эту советскую власть
«приложил»! Но если бы подумали, поняли: у КПСС
нет лучшего, чем Щедрин, адвоката.)
Китай? Это, пожалуй, ближе, хотя, как писал Ан-
дерсен, «в Китае все люди китайцы». И Китай был
более феодальной страной. Это предопределило со-
временный китайский нэп, его особенности. Китайцы
не стали разрушать партократическую систему, но,
вернувшись к феодально-абсолютистской традиции,
изменили ее функции, превратив из тоталитарной в
авторитарную, позволяющую сложиться буржуазному
обществу. В дальнейшем система рухнет, но, может
быть, успеет подстелить соломки, чтобы не в кровь.
Возможность сходного в некоторых чертах перехо-
да — теоретически — была и у нас. В краткий период
1987—1988 гг. Она заключалась в том, чтобы сделать
партию инструментом реформ путем ее парадоксаль-
ной абсолютизации-ликвидации: превращения в соци-
ал-демократическую и открытую, по сути дела — в
электорат, ограниченный приемлемыми для общества
минимальными идеологическими и моральными ценза-
ми, а парткомов — по существу, в Советы, их полити-
ческую палату, контролируемую палатой представите-
лей любых неполитических общностей. Сохранилась
бы система, способная контролировать ситуацию, осу-
ществляя экономические реформы. Со временем пар-
тия разделилась бы на течения, фракции, превратилась
в несколько самостоятельных партий. Но позже раз-
вились бы центробежные силы, успели бы сложиться
рыночные структуры.
Что помешало? Теоретическое невежество, отсут-
ствие сколько-нибудь трезвых представлений о «ре-
альном социализме» и его перспективах? Ненависть
большинства народа к КПСС, совершенно неадекват-
ные, мифические представления об этой организации
власти и распределения благ как о почти мистической
секте, якобы имеющей какие-то идеалы и руководст
вующейся каким-то учением? Косность партаппарата?
Горбачеву и другим реформаторам казалось легче об-
14*
211
мануть тупоумных бонз посулами «двойного мандата»
(совмещения кресел в парткомах и Советах, т.е. ук-
репления их власти под видом демократизации), дабы
затем заблокировать и отринуть, хотя и с риском со-
здать мафиозную оппозицию перестройке, нежели
убедить в неизбежности неизбежного, предложив
КПСС сценарий достойного ухода со сцены. То, что
горбачевские игры с партией, которая, как заявлялось,
отказавшись от непосредственной власти, лишь укре-
пит свое политическое влияние, — это «ложь во спа-
сение», было достаточно очевидно; я об этом писал,
как и о том, что последует паралич управления, а
КПСС превратится в отстойник реакционных сил: по-
литика Горбачева была заведомо тупиковой. Но, по-
вторю, возможно, что рефррматоры искренне не виде-
ли никакого, кроме хаоса и распада, способа деблоки-
ровать перемены, сделать их необратимыми, однако
кризис оказался гораздо глубже, чем они рисковали
предположить. Потому что в обозримой истории не
было аналогичного кризиса. Ближайший аналог — Рим.
...Правда, с существенной оговоркой. Парадокс ан-
тичности завершился неизбежной аннигиляцией, но по-
родил духовные прототипы будущего, а мы — Рим на-
выворот, наше будущее — вокруг. Оно многовариантно,
но в любом некатастрофическом случае на месте импе-
рии, дезинтегрированной крушением мифа, возникнет
некое множество государств: в худшем случае — зацик-
ленных на национально-религиозной идее и фашизоид-
ных, в лучшем — секулярных, демократических, со-
здавших ассоциацию, гарантирующую права личности и
меньшинств, и сохраняющих перспективу объединить-
ся в новое великое целое — Евразийские Штаты. В лю-
бом некатастрофическом случае произойдет переход в
формационно логичное состояние: в худшем — возник-
нет буржуазное общество с выраженной мафиозной
организацией и соответствующей ментальностью, в луч-
шем — государственно регулируемый «народный капи-
тализм», близкий к социал-демократическим представ-
лениям.
Вероятность того или иного сценария неодинакова
в разных регионах распадающейся страны и зависит
от многих факторов. Сумеют ли некие трезвые силы
элиминировать, подавить оживающие при разложении
212
тоталитарного общества рудименты средневековья?
Будет ли разгосударствление экономики хаотичным,
бандитским — или найдутся все же пути логичной и
постепенной трансформации государственной собст-
венности в народную, квазирабства — в современный
социализм, т.е. общество с высокоорганизованной ка-
питалистической экономикой, интегрирующее в систе-
му производства и дерестрибуции прибавочного про-
дукта абсолютное большинство населения? Смогут ли
новые государства осуществлять социально ответст-
венную (социалистическую!) политику — или удоволь-
ствуются функцией рэкетиров, взимающих дань с ну-
воришей-монополистов в обмен на защиту от реакции
масс и «разборку» мафиозных междоусобиц?
Пока что развитие идет не по лучшему варианту;
однако не только в этом причина мучительных для
меня (и, наверное, не для меня одного) раздумий.
Раздумий о проблеме, неактуальной в хлебных очере-
дях, почти метафизической, несерьезной, но все же...
В очагах великих кризисов и страданий выплавлялись
новые духовные истины, концепции бытия, религии.
Мы вынесли страдания величайшие. Что выстрадали?
Не сколько чего, а что? Показали человечеству путь,
по которому не надо идти? Продемонстрировали вер-
ность выводов формационной теории об «онкологиче-
ском» характере роста и неизбежном саморазруше-
нии парадоксальных социумов? И нет больше ничего
в нашем трагическом опыте? Думаю — не нахожу
ответа, который бы не оказался банальностью. Но
что это: банальность моего рационалистического скла-
да ума — или предел злосчастного российского мес-
сианства?
Отступление пятое и последнее:
свобода есть осознанная возможность
Я пишу не историю — всего лишь пытаюсь показать
на общеизвестном примере логическую закономер-
ность развития неклассических обществ, точнее — од-
ной из их разновидностей. Можно было вообще не при-
касаться к эмпирии, строить чието логическую модель:
213
теоретическая схема все равно порождала бы истори-
ческие аллюзии.
Не фатализм ли это? Неизбежен ли рассмотренный
вариант развития для неклассических, колониальных
или самоколониальных обществ? Не фатализм ли тео-
рия формаций вообще? Нет. Историческая закономер-
ность — не телеология, не фатальный детерминизм, ло-
гика истории — не Логос, не предопределение. Мы ут-
верждаем: судьба России закономерна, но ни малейше-
го фатализма в этом утверждении нет. Как это пони-
мать? Очень просто; мы ведь не обвиним в гегельянстве
физика, утверждающего, что на тело, погруженное в
воду, действует выталкивающая сила, равная весу вы-
тесненной воды. Не хочешь, чтобы действовала, — не
суйся в воду. Но ежели сунулся, случайно упал или под-
толкнули — будет действовать.
В истории нет предопределенности. Человечество
могло не возникнуть или, возникнув, оказаться в усло-
виях, исключающих переход к производству (это до-
казывает судьба всех реликтовых, почти «первобыт-
ных» сообществ). На любой ступени развития история
могла оборваться или же деградировать в силу любой
случайности: эпидемии, космической катастрофы, а
затем — победы фашистов во второй мировой войне
или безумства пилота стратегического бомбардиров-
щика. Но коль скоро развитие происходит, оно подчи-
няется определенным закономерностям, обусловлен-
ным природой человека и общества, воспроизводящим
на все более сложном, высоком уровне их родовую
«тайну».
Отрицает ли это роль личности, наши хотения, воз-
можности что-либо изменить, самое свободу? Нет —
не более, чем ритм, размер и рифма ограничивают
свободу поэта. Ограничивают, но без них не было бы
и самой поэзии. Законы «второй природы» — такая
же, по существу, условность, которую в отличие от
законов природы можно проигнорировать, но не ста-
нет «поэзии», т.е. человек и общество начнут разру-
шаться. «Свобода есть осознанная необходимость» —
эффектный парадокс, но логическая бессмыслица:
горькая философия еврейского гетто, выстраданная
Спинозой и вывернутая наизнанку Марксом, возмеч-
тавшим вывести свой избранный народ — пролетари-
214
ат — из царства необходимости в царство свободы —
коммунистическую землю обетованную. Но, повторим,
необходимости, понимаемой как предопределенность,
фатальность, в истории нет; человек — отчужденное
существо, поэтому и законы истории — не повеления,
а запреты.
Например: невозможен нормальный капитализм без
индустриального способа производства — неоткуда бу-
дет взяться прибавочной стоимости. Невозможен соци-
ализм индустриального общества, который не был бы
госкапитализмом, — экономику постигнет крушение.
Невозможно рабское общество без мифологии и вож-
дя-жреца, т.е. теократического правления. И т.д. Такова
природа социальных гомеостатов, таков закон гомоло-
гических рядов истории — «закон соответствия» в его
истинном, действительном виде.
Но все, что не запрещено, — возможно. Поэтому и
свобода не есть осознанная необходимость; свобода
есть осознанная возможность. Поэтому и законы исто-
рии реализуются не в форме необходимости, фатума
(«Мы идем к коммунизму неминуемо, неизбежно», как
это цитировалось на одном заборе в Шатуре), а в форме
возможности, чем обусловлено и наше чувство ответст-
венности за свои поступки, присущее людям чувство
совести.
Предельный случай — единственная возможность
(ее псевдонимом и является Марксова осознанная не-
обходимость), что в сложных системах бывает редко,
ибо чем сложнее система, тем большим числом степе-
ней свободы она обладает, однако мыслима в критиче-
ских состояниях, означающих, что общество приблизи-
лось к фундаментальным запретам, исчерпало все дру-
гие возможности, кроме гибели.
Люди свободно — дальновидно ли, нет ли — изби-
рают ту или иную возможность, отсекая другие и ока-
зываясь во власти совершенного выбора. Если избран-
ная возможность не утопична (утопией было, напри-
мер, ожидать, что революция приведет к отмене то-
варного производства и отмиранию государства), т.е,
не запрещена законами исторического развития, она
может осуществиться, но может разбиться о некий
альтернативный выбор, оказавшийся более реальным в
данных условиях. Люди, преследуя свои цели, неволь-
215
но избирают возможности, не запрещенные природой
социальных гомеостатов, но тем самым реализуют и
выявляют закономерности. Это — полностью марк-
систское представление, лишь освобожденное от мис-
тической «осознанной необходимости», от смешения
логики истории с Логосом, правил игры с ее целью,
смыслом и результатом.
В 1917-м Ленин понял возможность социализма
по-азиатски, т.е. отсутствие его невозможности. И
сделал выбор. Это было полуинтуитивным открытием
неклассического пути исторического развития в XX
веке. На рассудочном уровне, во всяком случае — на
словах, Ленин еще придерживался воззрений Маркса
и, возможно, искренне верил, что власть берет не
«новый класс», много позже описанный Джилласом, а
пролетариат, с которым полностью отождествляли се-
бя поначалу интеллигенты и функционеры-партийцы, и
что революция в «слабом звене», в полуфеодальной
России — лишь искра, которая вызовет мировой по-
жар, пролетарскую революцию в передовых капитали-
стических странах.
Но это было ошибкой в теории, нарушающей фун-
даментальный запрет: рабочий класс не может низ-
вергнуть капитализм, ибо сам является классом капи-
талистического и никакого другого общества. (Из чис-
то теоретического интереса заметим: крестьянство, в
отличие от рабочего класса, в определенных обстоя-
тельствах уничтожить капитализм может, однако по-
бедит в этом случае не посткапиталистическое, а до-
капиталистическое, феодальное общество.) Естествен-
но, что получилось все «прямо наоборот»: вместо, на
горе всем буржуям, мирового пожара — на радость
им — пожар гражданской войны, вместо «государст-
ва пролетариата, которое уже не есть государст-
во», — сверхгосударство, тоталитарный державный
строй.
Признание закономерности исторического процес-
са не отрицает нашей свободы, напротив, позволяет
осознавать возможности — как для того, чтобы их ис-
пользовать, так и для того, чтобы мудро и мужественно
от них отказаться. Рабами или преступниками — ив
подобной интерпретации Марксов афоризм справед-
лив — нас делает как раз незнание или неадекватное
216
понимание закономерностей исторического процесса;
рабами делает миф.
Этот миф о «государстве диктатуры пролетариата»,
миф о «противоположности двух мировых систем» —
социализма и капитализма — и неизбежности их стол-
кновения в «последнем решительном» был одной из
причин сверхъиндустриализации, уничтожения нэпа,
того, что партия — эта рука миллионнопалая — сжа-
лась в один громящий Гулаг. Этот миф о природе
прибыли, миф об эксплуатации послужил оправданием
избиения лучших тружеников, разрушения органиче-
ских регуляторов производства, сверхэксплуатации
людей и природы. Этот миф о социализме как первой
стадии коммунизма на долгие годы задержал преобра-
зования, которые еще в шестидесятые-семидесятйе
можно было осуществить без эпитета революционных,
«измельчив» осторожными, спокойно продуманными
реформами нашу внутреннюю «перманентную револю-
цию», во всяком случае — сделать перестройку более
рациональным процессом, разоружив обскурантов, со-
драв тогу идейности с воров и подлецов.
Огромный прогресс в мышлении партийно-государ-
ственных деятелей, пришедших к власти в апреле
1985 года, заключался в представлении об обществе
как о живой системе, об органической многофактор-
ности исторического процесса, т.е. о том, например,
что нельзя иметь здоровую экономику, не публикуя
Платонова или Гроссмана, лишая массы демократиче-
ских прав. Многие мифы рухнули, но возникла дру-
гая опасность — мировоззренческий вакуум. Свято
место, однако же, не бывает пусто: вакуум стал стре-
мительно заполняться провинциальной сюрреалисти-
ческой смесью позитивизма и мистицизма, вульгар-
ной религиозности и агрессивного обскурантизма на-
выворот.
...Вот недавний пример, принесенный вечерней поч-
той. В заметке «В молдавских библиотеках — чистка»
«Известия» от 31 мая 1991 г. сообщают;
«Из фондов молдавских библиотек будут исключе-
ны книги, которые «идут вразрез с интересами и ори-
ентацией молдавского государства». Об этом говорит-
ся в одном из последних приказов министра культуры
и культов Республики Молдова Иона Унгуряну.
217
В соответствии с этим документом из библиотеч-
ных фондов будут исключены работы Маркса, Эн-
гельса, Ленина, а также книги, которые их комменти-
руют».	7
Ладно, пережили трагедию, переживем как-нибудь
и фарс. Но и без фашизоидных крайностей и средне-
векового мракобесия мировоззренческий эклектизм,
тотальная дезинтегрированность, не страшные в орга-
нически развившемся обществе, таят в себе опас-
ность в больном. Отречься, откреститься от марксиз-
ма нельзя; путь экс-марксистского общества в совре-
менность должен быть «снятием», диалектическим
преодолением «научной идеологии», своего рода Ре-
формацией.
Но демистификация и ревизия учения Маркса, пре-
вращающая марксизм в науку, как и любая наука,
внеклассовую, вненациональную, внеидеологическую,
но именно поэтому помогающую людям не бороться
друг с другом, а находить взаимопонимание и ли-
шающую опор любые идеологии, противоречащие до-
водам разума, имеет не только терапевтический
смысл.
Вернусь к тому, с чего начал очерк: основы научной
социологии заложил, несомненно, Маркс (мысливший
создаваемую им концепцию научным, «естественно-ис-
торическим», а не идеологическим знанием), и именно
поэтому деидеологизация учения Маркса — единствен-
ная возможность деблокировать науку об обществе,
все еще представляющую собой — и исключения не
меняют картины в целом — рудимент средневекового,
донаучного знания: философию. Т.е. знание, отличаю-
щееся от науки типологически, а потому и не позволя-
ющее интегрировать естественно-научное и гуманитар-
ное знание, преодолеть раздвоенность современной
культуры.
Идиосинкразию к марксоидным социологическим
концепциям нельзя не понять: слишком дорого обош-
лась попытка «научного» преобразования мира. Но,
думаю, из отвращения к евгенике не следует отказы-
ваться от медицинской генетики и даже генной инже-
нерии. Так и здесь. Поэтому приходится выбирать и
придется выбрать. Разрыв между знаниями людей о
природе и знаниями о самих себе давно уже напоми-
218
нает пропасть. И если не набраться решимости восста-
новить хотя бы типологическое, принципиальное соот-
ветствие между естественным и социальным знанием,
в разрыв между ними, в незримую эту бездну когда-
нибудь рухнет мир. Я не знаю когда — через пять или
двадцать пять лет, но думаю, что прав Леви-Строс:
грядущий век будет «гуманитарным» веком. Или его
не будет вообще.
Но завершить эту повесть мне хотелось бы не
мрачным образом бездны, порядком поднадоевшим, а
лирично и просветленно, как и побуждает к тому
жанр отступления, да и само название книги. В ран-
ней юности, почти детстве, я убежал из дома, до-
брался на товарняке в предгорья и отправился к
далекой вершине, вонзавшейся в самые облака.
Шел — уходил в неведомое, и уже чувствовал себя
почти небожителем, когда вдруг заметил, что верши-
на начинает раздваиваться, оказываясь как бы о двух
ступенях. Ладно, подумал, дойду до первой, а там и
на вторую взберусь. Но чем выше я поднимался, тем
дальше отодвигалась вторая; уступы, ступени предста-
ли двумя горбами с седловиною между ними: придет-
ся, я понял, взойти на первый, немного спуститься, а
затем уже карабкаться на второй. Наконец я взоб-
рался на первую из вершин. Перевел дух, огляделся
...и засмеялся, чтобы не заплакать. Никуда-то я не
ушел, моя вершина оказалась одной из множества
подобных вокруг, а вторая виднелась далеко-далеко и
принадлежала совсем другому хребту...
Я вспомнил эту историю, размышляя о превратно-
стях наших социологических представлений. Лет сто
назад социализм и коммунизм были, по существу,
синонимами — казались одной вершиной. Затем вер-
шина раздвоилась; социализм превратился в низшую,
переходную стадию на пути к «полному» коммуниз-
му. Сначала эта стадия представлялась краткой, затем
начала удлиняться, превращаясь «в особую историче-
скую эпоху с собственными законами и периодами
развития». Л теперь уже видно: мы не ушли из мира,
который проклинали и отрицали, — лишь кратчайшим
путем, в кровь ободравшись, вскарабкались на одну
из его вулканных вершин. А коммунизм — другая, не
наша историческая гряда. Возможно, там будут жить
219
потомки — объективно выше нас и — дай-то бог,
которого, согласно концепции первоначального от-
чуждения, нет, — разумней нас и достойней. Я же-
лаю им счастья, но не завидую — потому что быть
человеком, как следует из той же концепции, никог-
да в истории не было и вовеки не будет легче...
220
Содержание
Предисловие, «ВЕРУЮ, ИБО АБСУРДНО...» ........3
Глава I. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИСТОРИИ .............11
В Начале был образ.......................11
Отступление в форме выдержек из переписки
с читателями ............................25
«Душа не то поет, что море,
и ропщет мыслящий тростник»..............32
Похищение огня. Алтарь...................36
Отступление в форме условно-разделительных
силлогизмов .............................43
Глава II, СТРУКТУРА ИСТОРИЧЕСКИХ
ТЕХНОЛОГИЙ.................................55
«Нарисуем — будем жить...» ..............55
Разделения труда.........................69
Отступление в виде ларчика с прибылью....85
По ту сторону материального производства . . .104
Глава III, ПЕРИОДИЧЕСКАЯ СИСТЕМА
ИСТОРИИ...................................121
Что такое «формация»?...................121
Отступление в виде вопроса о том, за что
уничтожили «левое искусство» 20-х годов . . . .146
Социализм как высшая стадия капитализма . . .157
221
Глава IV. ТЕОРИЯ И ИСТОРИЯ .................180
Неклассический вариант, или Путешествие из
Петрограда в Москву.....................180
Отступление пятое и последнее: свобода есть
осознанная возможность..................213
222
Вильчек В.М.
В 46 Прощание с Марксом (Алгоритмы истории). —
М.: Издательская группа «Прогресс»—«Культура»,
1993. — 224 с.
В этой книге удачно найденная автором сжатая, лако-
ничная форма изложения позволила ему сделать критиче-
ский анализ марксистской доктрины истории человечест-
ва, прежде всего ее глубинных социальных и философских
основ, и одновременно дать собственный оригинальный
взгляд на этот предмет. Автор выделяет следующие узло-
вые вопросы истории: возникновение человечества и ста-
новление тех принципов своего развития, которые затем
неизменно ему сопутствуют; «механизм» перехода от од-
ной исторической эпохи к другой, который «работает» и в
нашей сегодняшней действительности; социализм как осо-
бый тип общества, всегда присутствующий в истории; осо-
бенности пути России. Книга написана в жанре научно-
публицистического эссе, рассчитана на широкие круги
интеллигенции, также может быть использована студента-
ми в качестве учебного пособия.
-,0301040200—018
В 006(01)—93
без объявл.
ББК 87
В.М. Вильчек
ПРОЩАНИЕ С МАРКСОМ
(Алгоритмы истории)
Рерактор О.Ф. Тихомиров
Художник В.И. Пузанков
Художественный редактор Г.В. Семенова
Технический редактор В.Ю. Никитина
Корректор И.В. Леонтьева
ИБ № 19473
Подписано в печать 24. 11. 92. Формат 84 х 108 х/з2.
Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл.печ.л. 11,76.
Усл.кр.от. 12,20. Уч.-изд.л. 1 1,87. Тираж 5 000 экз. С 018.
Заказ 1740. Изд. № 48737
Издание подготовлено на микроЭВМ
с помощью программы «Вентура Паблишер»
АО Издательская группа «Прогресс»
119847, Москва, Зубовский бульвар, 17
Московская типография № 7
Министерства печати и информации Российской Федерации
121019, Москва, пер. Аксакова, 13