/
Автор: Рохас Р.
Теги: история мемуары военные мемуары военные преступления история чили терроризм
Год: 1975
Текст
Нас
не поставить
на колени
Родриго
Рохас
Свидетельства
узника
чилийской
хунты
Москва Издательство
1975 политической
литературы
Издательство
Агентства печати
Новости
зки
Р79
© ПОЛИТИЗДАТ, 1975 г.
© ИЗДАТЕЛЬСТВО АЦН, 1975 г.
НАСТОЯЩИЙ
КОММУНИСТ
В ваших руках, читатель, книга, чем-то напоми-
нающая «Репортаж с петлей на шее».
Конечно, Юлиус Фучик и Родриго Рохас —
разные люди и различны современная обстановка
в Чили и положение в Чехословакии времен гит-
леровской оккупации. Но этих людей роднит и
сближает то, что оба они — коммунисты, оба по-
пали в лапы фашистов и оба, несмотря на пытки
и страдания, проявили себя стойкими, несгибае-
мыми революционерами.
Фучик героически погиб. Рохас героически
выжил. Оба рассказали о пережитом. Жизнь пер-
вого оборвала смерть. Второй был на краю гибе-
ли— два раза его водили на расстрел. Оба без
страха смотрели в глаза неминуемой смерти.
И рассказали об этом без пессимизма, без дрожи.
Написанное ими проникнуто надеждой и верой
в грядущую победу. Оба они призывают свой на-
род, народы мира не забывать о фашистской
угрозе. Прощальный призыв Фучика: «Люди,
будьте бдительны!» — перекликается с призывом
к борьбе у Рохаса. Оба они сумели в темноте же-
стокой ночи почувствовать приближение зари,
оба думали о будущем.
Мировая революционная литература знает
немало волнующих политических произведений,
созданных в моменты смертельной опасности.
Борьба против фашизма, которую вели Советский
Союз, другие страны, воодушевила многих на ге-
роические поступки; огромное множество комму-
нистов на’* собственном примере показали, каких
высот могут достичь мужество, ответственность
и воля человека. Под глухими и разящими уда-
рами в камерах пыток и концлагерях чилийцы
тоже создали немало волнующих страниц, в осо-
бенности в трагический период, начавшийся
мрачным днем 11 сентября 1973 года.
Так, Луис Корвалан, которому запрещено пи-
сать, рассказывает журналистам или представи-
3
телям международных комиссий об издевательствах и мучени-
ях, которым подвергли его и других руководителей партий На-
родного единства в концлагере на острове Досон, недалеко от
Южного полярного круга. Их принуждали, помимо исполнения
других работ, еще и чистить по утрам замерзшие каналы, ки-
шащие крысами, причем психопаты-стражники держали их
под прицелами своих винтовок. Это рассказ очевидца, рассказ
человека, который в самых тяжелых испытаниях не позволяет
попирать свое достоинство революционера и с гордым сердцем
развертывает знамя разоблачения и борьбы.
Корвалан и Рохас, как и бесчисленное множество их сорат-
ников, не сломленных неслыханными преследованиями фаши-
стской хунты, получили закалку в школе Ленина, в школе ком-
мунистической стойкости.
Родриго Рохас родился в 1930 году на острове Чилоэ, на юге
страны. В коммунистическую партию вступил 25 лет назад.
Еще юношей стал активистом Федерации профсоюзов горноруд-
ной промышленности. С тех пор и начинается его знакомство
с капиталистическими тюрьмами. В 1957 году, будучи журна-
листом, редактором «Эль Деспертар де лос Трабахадорес», са-
мой старой пролетарской газеты, созданной еще Луисом Эми-
лио Рекабарреном, основоположником современного рабочего
движения в Чили, Рохас был арестован и сослан в Курепто.
Затем работал при Секретариате ЦК Компартии Чили, был ре-
дактором «Эль Сигло», главным редактором политико-идеоло-
гической газеты «Ориентасьон».
Рохас несколько раз бывал в Советском Союзе. С 1961 по
1969 год Родриго Рохас работает в «Принсипиос», теоретическом
органе ЦК, и в Комиссии по международным связям Компартии
Чили. В 1968 году его назначают главным редактором «Эль
Сигло», центрального органа партии. На XIV съезде КПЧ был
выбран в Центральный Комитет и Политическую комиссию ЦК.
Входил в делегацию, возглавляемую Луисом Корваланом, на
международном Совещании коммунистических и рабочих пар-
тий в Москве. С сентября 1972 года по 11 сентября 1973 года —
советник президента С. Альенде по пропаганде.
Все, что вы прочтете в этой книге,— это действительность,
голая правда, причем в ней идет речь не о драме одиночки, а об
огромной трагедии всего народа. Перед вами возникнет злобная,
остервеневшая морда фашизма. Того самого фашизма, что день
за днем совершает преступления и вот сейчас, именно в этот
момент, пытает и убивает в Чили и настороженно, угрожающе
4
затаился в других странах капитала. Здесь, читая описание его
деяний, вы увидите фашизм как он есть.
Родриго Рохас рассказывает обо всем просто, именно так,
как происходили события, в их страшной последовательности.
Он прошел голгофу Национального стадиона, ставшего ареной
пыток и расстрелов. На папке с его делом стоит в красном
кружке синяя буква «Р», указатель смертной участи... Мы как
бы видим длинные вереницы мужчин и женщин, истинных
патриотов,— «военнопленных», захваченных в ходе чудовищной
и бесчеловечной инсценировки «внутренней войны» — войны про-
тив народа... Людей подвергают неслыханным пыткам и садист-
ским издевательствам, они постоянно пребывают в печальном
ожидании худшего. «Там,— говорит Рохас,— тысячи сынов и
дочерей нашего народа впервые увидели жестокое и антигуман-
ное лицо фашизма». Там применяется кошмарный набор пы-
ток, средневековых тисков, электрических разрядов — у хунты
не один советник из состава военных преступников-гитлеров-
цев. Позорный список массовых преступлений увеличивается
еще и за счет применения в варварских целях достижений на-
учно-технической революции, запатентованных обезумевшими
империалистическими заплечных дел мастерами, экспертами
ЦРУ и бразильскими специалистами дубинки.
Но даже в обстановке изоляции и ненависти палачей на-
стоящий борец никогда не чувствует себя одиноким. Несмотря
на расстояния, он слышит голос пролетарского интернациона-
лизма. «Мы знали,— вспоминает Рохас,— что благодаря москов-
скому радио чилийцы узнавали правду об истинном смысле
происходящего в их стране». Задавленные, ввергнутые во тьму,
они ощущали свет и дыхание международной солидарности.
Как гимн Жизни и Революции из застенков слышались строфы
«Интернационала» и других боевых песен пролетариата.
Благодаря этой могучей силе солидарности удалось добиться
освобождения Родриго Рохаса. Затем, воспользовавшись правом
убежища, он бежал, обманув хунту, одержимую жаждой пре-
следований.
Сейчас, в изгнании, он продолжает борьбу. Она трудна, но,
прочтя эту книгу, читатель безусловно поймет, что людей та-
кой закалки, народы, у которых тысячи таких сынов, победить
нельзя.
Луис Корвалан никогда не отступал перед врагом.
Родриго Рохас никогда не стоял на коленях.
Гордый народ Чили кует звенья антифашистского фронта.
5
Хунта оказалась в изоляции не только в Чили, но и во всем
мире.
Свидетельства, представленные Родриго Рохасом, помогают
народу познавать самого себя, лучше видеть своих друзей и
врагов.
Преступление, безумие и смерть не в состоянии взять верх
над правдой, достоинством, разумом и жизнью.
Мы победим!
В. ТЕЙТЕЛЬБОЙМ
— Не волнуйтесь, сеньора. Сотрудники
военной разведки хотят побеседовать с
этим сеньором. Речь идет о простой фор-
мальности. Ему ничего не грозит. Через не-
сколько часов он вернется.
Сказав это, офицер, командовавший во-
оруженным до зубов патрулем, который
ворвался в начале октября в квартиру, где
я скрывался после фашистского переворо-
та 11 сентября 1973 года, простился с хо-
зяйкой дома. Было 3 часа ночи. А тем вре-
менем два унтер-офицера вывели меня на
улицу и втолкнули в армейскую машину,
где в ожидании завершения операции си-
дели восемь солдат.
Офицер отказался сообщить хозяевам
дома, куда меня повезут. Я тоже пребывал
в полном неведении до тех пор, пока мы не
подъехали к казармам полка «Буин».
Открылись ворота, джип въехал во двор
и затормозил у караульного помещения.
Меня вывели из машины, и... началась сов-
сем другая музыка.
— Как тебя зовут, сволочь? — заорал
капрал с опухшей физиономией.
— Мы тебя расстреляем, продажный
коммунист! — рявкнул какой-то безусый
лейтенантик, стоявший чуть поодаль.
— Хотели прикончить нас, предатели?
Сволочи! — выкрикивали наперебой сол-
даты.
Появившийся офицер навел порядок.
— Дежурный капрал, проводите аре-
стованного в мой кабинет,— приказал он.
Меня сопровождали двое солдат с авто-
матами, не спускавшие глаз со своего безо-
ружного пленника в наручниках. В каби-
нете офицера состоялся первый допрос —
несложный, касавшийся в основном анкет-
ных данных: имя, фамилия, род занятий
и т. п. По окончании этой военно-полицей-
ской процедуры лейтенант, который при-
7
сутствовал на допросе, но не принимал в нем участия,
открыл дверь кабинета и крикнул:
— Капрал, выстройте «почетный караул» для
встречи арестованного!
О каком «почетном карауле» может идти речь? Я по-
думал, что меня тут же расстреляют. Однако ошибся.
Во дворе, у входа в казарму, в две шеренги выстро-
илось человек 20—30 солдат.
«Почести» состояли в том, что арестованный должен
был пройти по коридору, образованному шеренгами
солдат, а те со всего маху били его ногами и приклада-
ми. Очнулся я в одиночной камере — весь в кровопод-
теках, тело ломило от боли. Двое солдат отвели меня в
туалет, чтобы я умылся и принял более сносный вид.
Около полудня меня допрашивал какой-то штат-
ский, задававший мне примерно те же вопросы, что и
первый следователь. А спустя каких-нибудь три часа
меня повели на новый допрос — на этот раз к капитану
из управления военной разведки (так, по крайней мере,
он мне представился).
Около пяти часов дня за мной пришел младший лей-
тенант в сопровождении четырех солдат.
Молодой офицер держал в руках папку, по всей ве-
роятности мое «дело». Он приказал надеть на меня на-
ручники и, разглядывая мое удостоверение личности,
сказал:
— Сеньор, лично я ничего против вас не имею. Но
мне приказано доставить вас к месту назначения жи-
вым или мертвым. Мертвым мне доставить вас легче.
Поэтому советую вам не делать лишних движений, так
как солдаты получили приказ открывать огонь без пре-
дупреждения. Они пристрелят вас, как только вы попы-
таетесь приподнять голову.
После столь «обнадеживающего» напутствия меня
швырнули лицом вниз в кузов пикапа небесно-голубо-
го цвета марки «форд». Четверо солдат уселись вдоль
боковых бортов, поставив свои ноги мне на шею и на
икры ног. Дула их винтовок шекотали мой затылок. Ка-
залось, меня нарочно хотят заставить пошевелиться.
Но я твердо решил сделать все от меня зависящее, что-
бы не дать расправиться со мной под предлогом «по-
пытки к бегству».
8
УЗНИК
НА СТАДИОНЕ
Минут через 20—30 мы прибыли туда, куда меня дол-
жны были доставить «живым или мертвым»: на На-
циональный стадион.
Марширующие солдаты, отрывистые команды, бе-
гущие люди, крики. Как раз в это время к стадиону
подъехало несколько автобусов, переполненных «воен-
нопленными». Женщин, мужчин, подростков выго-
няли наружу ударами прикладов и заставляли бежать
по направлению к внутренним сооружениям стадиона
па узкому коридору, образованному шеренгами кара-
бинеров с автоматами в руках. Лица солдат были иска-
жены поистине звериной злобой, и от них несло тяже-
лым запахом винного перегара.
Меня не прогнали по этому коридору. Видимо, лей-
тенант, получивший приказ «доставить меня живым
или мертвым», решил, что для одного дня вполне до-
статочно тех «почестей», какие оказали мне «доблест-
ные» воины полка «Буин».
Меня провели в помещение, расположенное под пре-
зидентской ложей в той части стадиона, что выходит на
Греческий проспект. Там регистрировали арестованных.
Лейтенант из полка «Буин» передал меня офицеру, кото-
рый руководил приемкой «новых гостей» Пиночета, и
вручил ему донесение, составленное капитаном развед-
ки. Мне удалось прочесть то, что было на этом листе:
мое имя, адрес, приметы. В графе «Обвинение» было
напечатано прописными буквами: «ОПАСНЫЙ ЭКСТ-
РЕМИСТ, СОВЕТСКИЙ ШПИОН, КОММУНИСТИЧЕ-
СКИЙ АКТИВИСТ, ВЫСТУПАВШИЙ В ЙЁЧАТИ И
ПЫТАВШИЙСЯ ВЕСТИ ПРОПАГАНДУ В ВООРУ-
ЖЕННЫХ СИЛАХ».
Держа в руках столь привлекательное «рекоменда-
тельное письмо», офицер сказал мне:
— Долго вы скрывались от нас. Мы разыскивали вас
начиная с 11 сентября. Нам будет очень интересно по-
беседовать с вами. Но вы не беспокойтесь. Вас до-
просят, и, если ваше участие в преступлениях, со-
вершенных Альенде, не подтвердится, вас отпустят
домой.
2
Родриго Рохас
О
Я не проронил ни слова. Офицер по-прежнему дер-
жал в руках донесение, и мне удалось разглядеть в его
верхнем правом углу букву «Р», выведенную синими
чернилами и обведенную жирным красным кружком.
Позже мне представилась возможность проникнуть
в зловещий смысл этого условного обозначения. Это
был приговор — приговор, вынесенный без суда и след-
ствия: я приговаривался к расстрелу. Но об этом я уз-
нал лишь после того, как пробыл несколько месяцев в
«лагере задержанных лиц» на Национальном стадионе
и в тюрьме.
По окончании процедуры регистрации меня и неко-
торых других арестованных передали в распоряжение
унтер-офицера и повели к месту заключения. Было
17 часов 30 минут, когда наша группа вступила на га-
ревую дорожку стадиона.
Я никогда не был поклонником футбола и поэтому
редко бывал на стадионе, да и то лишь в дни проведе-
ния там политических митингов, массовых собраний,
созываемых Коммунистической партией Чили или бло-
ком Народного единства. Теперь я получил возмож-
ность подробнейшим образом познакомиться со стадио-
ном, но, к несчастью, не как со спортивным сооружени-
ем, а как с лагерем пыток и смерти. Меня ждало
знакомство с камерами пыток, созданными на велодро-
ме. Я стал свидетелем многих преступлений, которые
совершили изменники, узурпировавшие власть после
убийства конституционного президента Чили.
...Наша группа шла по гаревой дорожке по направ-
лению к Марафонским воротам, а вокруг нас были три-
буны, до отказа заполненные арестованными патриота-
ми — представителями рабочего класса, народными бор-
цами, которые попали в лапы предателей-генералов.
Сколько их там было... Я не берусь назвать точную
цифру, но наверняка здесь находились многие тысячи
сынов и дочерей нашего народа. Вооруженные до зубов
военные охраняли узников, которые сидели на трибу-
нах, греясь под теплыми лучами солнца, в то время как
их одежда сушилась на проволочной сетке, что отделя-
ет футбольное поле от мест для зрителей. Но даже и
после стирки на одежде многих заключенных остались
кровавые пятна.
ю
Держа руки за головой, мы приближались к Мара-
фонским воротам, конвоируемые с обеих сторон солда-
тами с автоматами. Постепенно я стал различать вокруг
знакомые лица, увидел друзей и слышал, как меня не-
сколько раз окликнули по имени.
Наконец прибыли на место — в раздевалку № 9 юго-
восточного сектора, расположенную под Марафонскими
воротами. В этой тесной раздевалке с холодными ка-
фельными плитами вместе со мной содержалось 124 че-
ловека.
В разговорах вначале ощущалась настороженность.
Мы не знали друг друга. В душе каждого из нас возни-
кали сомнения, подозрения: может быть, среди аресто-
ванных есть доносчики, те, кто состоял на службе у фа-
шистской камарильи? Как узнать их?..
Первая ночь, проведенная на стадионе, была, конеч-
но, очень тяжелой. Мы думали о родственниках и близ-
ких, которые не знали, где мы находимся, о товарищах,
преследуемых ищейками фашистской хунты.
Спали на кафельном полу, без одеял, тесно прижав-
шись друг к другу. Дверь в раздевалку была заперта,
и, кроме того, снаружи к ней была приделана толстая
цепь с внушительным замком. Но тюремщикам и этого
казалось мало: сквозь дверную щель на нас в упор смо-
трело черное дуло пулемета тридцатого калибра. Мы
видели и солдат в широких накидках, которые курили
и болтали между собой, не обращая на нас никакого
внимания. Однако они были готовы обрушить на нас
огонь своего пулемета при малейшей попытке к бег-
ству. Правда, никто из нас и не помышлял о бегстве,
которое в этих условиях могло окончиться лишь беспо-
лезной и бессмысленной гибелью.
В 7. 30 утра дверь раздевалки открылась и унтер-
офицер специальных войск объявил, что мы можем
подняться на трибуны, чтобы погреться на солнце. Нас
выстроили в колонну по два и несколько раз пересчи-
тали. Затем наша группа в составе 124 «новичков» под
конвоем солдат, вооруженных автоматами и винтовка-
ми, двинулась к трибунам стадиона.
Постепенно трибуны заполнялись арестованными,
которых держали в различных раздевалках и прочих
подсобных помещениях стадиона. Слышались произне-
11
сенные вполголоса приветствия: люди узнавали в своих
соседях из ближайшего сектора друзей и товарищей.
Примерно к девяти часам начали заполняться места на
трибуне под навесом, потом — на северной трибуне, по-
том— на южной, под табло. Арестованные заполнили
весь стадион. А на футбольном поле вблизи ворот, а так-
же на гаревой дорожке напротив трибуны с навесом и
Марафонских ворот были установлены тяжелые пуле-
меты. Вооруженные солдаты прогуливались по верх-
ним рядам трибун, оцепив по периметру весь стадион.
И вот первое «организационное мероприятие»: был
избран староста нашей камеры. Ему надо было достать
у военных одеяла, принадлежности для умывания, ле-
карства и... еду.
В одиннадцатом часу утра нашей группе было при-
казано построиться для получения завтрака. Мы вышли
с трибун, построившись в колонну по два, и направи-
лись в сторону галереи, опоясывающей спортивные со-
оружения. Вдали виднелись решетчатые ворота, выхо-
дившие на проспект Педро-де-Вальдивиа. На галерее
были установлены два тяжелых танка, минометы, без-
откатные орудия и крупнокалиберные пулеметы. Все
они были направлены в сторону проспекта. «Это чтобы
вас защищать»,— язвительно сказал унтер-офицер.
Наша группа получала завтрак рядом с походной
кухней интендантской службы. Вначале нам выдали
пластмассовые кружки с каким-то пойлом, лишь отда-
ленно напоминавшим кофе. Хлеб мы получили из рук
других арестованных, которые в тот день дежурили на
кухне. Мы стоя выпили отвратительное пойло и с жад-
ностью съели хлеб. Потом вымыли кружки и двинулись
в обратный путь, на трибуны стадиона сектора Мара-
фонских ворот. Хлеб и теплое питье все же приободри-
ли нас, придали немного сил.
Беседы с товарищами из других камер, которые на-
ходились в том же секторе, стали более оживленными.
Мы знакомились с теми, с кем свела нас судьба.
— Оставьте мне коротенькую, товарищ,— послы-
шался вежливый голос за моей спиной. Я понял, что
меня просили оставить часть сигареты.
Заядлым курильщикам приходилось очень трудно.
Одну сигарету курили сразу 8—10 человек. Лишь те,
12
кто сумел припрятать немного денег от алчного взгля-
да тюремщиков, могли позволить себе роскошь доста-
вать сигареты на черном рынке, бесперебойно действо-
вавшем благодаря «доблестным» солдатам чилийской
армии. Цены на этом рынке раз в 50 превышали офи-
циальную стоимость продуктов.
К полудню на стадионе заработали громкоговорите-
ли. Стоя перед микрофоном на президентской трибуне,
дамы из Красного Креста выкликали арестованных, ко-
торые получили посылки от своих родственников или
друзей. Впрочем, все посылки были вскрыты, и аресто-
ванным доставалась лишь какая-то часть того, что им
посылали.
Громкоговорители разносили голоса то представите-
лей чилийского Красного Креста, то агентов хунты. По-
следние чаще всего называли имена арестованных, ко-
торым надлежало прибыть к черному диску, располо-
женному на гаревой дорожке напротив президентской
трибуны. Черный диск стал для нас символом чего-то
неизвестного и рокового. Те, кого вызывали туда, воз-
вращались избитыми и изуродованными, а порой и вовсе
не возвращались. Агенты Пиночета жестоко расправля-
лись с «опасными экстремистами».
Между четырьмя и пятью часами дня раздавали
«обед», последнюю еду дня: кружку с бурдой и ломоть
хлеба. Узники стадиона голодали. Чтобы хоть как-то
обмануть свои желудки, мы подбирали апельсинные
корки, разбросанные нашими тюремщиками, и, помыв
их, с наслаждением медленно жевали. Мы старались
как можно дольше продлить это удовольствие.
Около шести часов вечера по радио был зачитан спи-
сок арестованных, которые на следующий день вызы-
вались на допрос.
В 19.30 заключенные должны были построиться,
сделать перекличку и отправиться в тесноту и мрак
импровизированных камер.
Дни тянулись медленно. Голодные, полностью ли-
шенные связи с внешним миром арестованные ждали
своей участи.
13
домино,
КАРТЫ,
ДИСКУССИИ...
Ожидание, которое для многих растянулось на меся-
цы, заполнялось повседневными заботами: стиркой
одежды, поисками пищи, лечением ран. Мы вели бесе-
ды с членами различных политических группировок. По
мере того как арестованные знакомились, проникались
доверием друг к другу, становились известными все но-
вые факты и эпизоды зверских репрессий против наро-
да, развернутых военщиной во главе с Пиночетом. Но
мы не только беседовали: организовывались лекции, ве-
лись обсуждения и даже дискуссии по многим проблемам
нашей революции. При этом, естественно, сталкивались
самые различные точки зрения, звучали взаимные об-
винения, однако всех нас объединяло одно: решимость
продолжать борьбу (если, конечно, удастся вырваться
отсюда живыми), крепить единство народных рядов,
взять твердый курс на новую и на этот раз окончатель-
ную победу.
Все эти дискуссии и беседы нужно было проводить
так, чтобы не вызывать подозрений у тюремщиков. И
это нам удавалось: один из нас сделал домино из пало-
чек от мороженого, собранных в мусорных урнах,
другой — карты из обрывков картонных коробок. И —
«играли». Наверное, никогда еще игра в домино и карты
не приобретала такого революционного значения, как
здесь, на трибунах Национального стадиона.
Ночью дело обстояло проще. В наши камеры воору-
женные тюремщики не заходили. Конечно, среди нас
мог оказаться доносчик, но мы имели возможность изо-
лировать подозрительную личность, будь то шпик или
военный, скрывавшийся под маской арестанта.
Однако ночи часто бывали неспокойными. Солдаты,
дежурившие у дверей камер, делали все для того, что-
бы не дать арестованным уснуть: они пели, кричали,
бегали по коридорам, колотили в двери прикладами
винтовок. Кроме того, всю ночь слыщались пулеметные
очереди — то очень близкие, то отдаленные. Первые
свидетельствовали о новых расстрелах, вторые — о
продолжающихся зловещих операциях карателей.
14
Часто на рассвете в раздевалку входил офицер с
солдатами. Они уводили кого-нибудь из арестованных.
Как правило* о дальнейшей судьбе несчастного мы
больше ничего не знали и могли лишь догадываться,
что с ним произошло...
В концлагере, устроенном военной хунтой на Наци-
ональном стадионе, тысячи сынов и дочерей нашего
народа впервые увидели жестокое и антигуманное лицо
фашизма. Попав во власть озверевшей солдатни, они
поняли глубочайший смысл призыва к единству рабо-
чего класса и всего трудового народа.
Для тысяч заключенных Национального стадиона
стало ясно, что одним из основных факторов, предопре-
деливших успех фашистского переворота 11 сентября,
а быть может, даже главным фактором, было то обстоя-
тельство, что врагу удалось постепенно изолировать ра-
бочий класс, практически лишить его союзников в не-
пролетарских слоях чилийского общества.
В эти дни заключенные постепенно убеждались в
том, что политика коммунистической партии была реа-
листична, справедлива и научно обоснована.
Многие из тех, кто в недавнем прошлом обрушива-
лись с нападками на коммунистов, поняли и, как чест-
ные революционеры, открыто признали, что их дей-
ствия были продиктованы духом сектантства и в нема-
лой степени узкопартийными интересами.
...И ПЕСНИ
Само собой разумеется, политические беседы и дискус-
сии по идеологическим вопросам не были единствен-
ным занятием узников Национального стадиона.
В камерах организовались неплохие хоры. Источни-
ком бодрости, душой борьбы за поднятие боевого духа
был молодой коммунист, работавший ранее в медной
промышленности, по имени Пейнета Гонсалес. Он стал
активным организатором и руководителем хоров. И
когда нужно было приободрить узников какого-нибудь
сектора, раздавался жизнерадостный голос Пейнеты:
«Эй, как там у вас дела?» И сектор сразу же дружно от-
кликался на его вопрос.
15
С неустанной энергией, воодушевляя всех, дирижи-
ровал своим замечательным хором один из руководи-
телей МАПУ Висенте Сота; в качестве Дирижерской
палочки он использовал палку, на которую опирался
во время ходьбы, поскольку одна нога была у него в
гипсе.
Из разных уголков огромного стадиона доносились
громкие боевые песни. Не успевали в одном секторе
смолкнуть последние строки ставшей бессмертной
«Венсеремос!» («Мы победим!»), как с противополож-
ной трибуны раздавалась песня испанских революцио-
неров «Четыре генерала», в текст которой заключенные
внесли свои изменения.
Все эти боевые песни, которые народ совсем недавно
распевал в полный голос на своей родной земле, на всех
дорогах Чили, разносились сейчас над стадионом, звуча
в ушах наших тюремщиков как выражение непреклон-
ного боевого духа и твердости всех, кто томился в за-
стенках Пиночета.
Каждый день выпускали на свободу иногда неболь-
шую, иногда довольно многочисленную группу аресто-
ванных. Но в то же время каждый день, каждую ночь
прибывали новые пленники, чтобы занять место тех,
кто был выпущен на свободу — условий или без права
покидать свой дом. Освобожденные могли через не-
сколько дней вновь подвергнуться аресту, пыткам или
встретить свою смерть.
...Офицер подходил к микрофону и объявлял: «Ли-
ца, чьи имена будут перечислены ниже, должны не-
медленно прибыть к черному диску, откуда они будут
отправлены по своим домам».
На трибунах без конца аплодировали, а когда по-
лучавшие свободу люди выстраивались в шеренгу, ты-
сячеголосый хор запевал: «Уж час настал, чтобы ска-
зать «прощай»...»
Иногда то, что группу заключенных временно от-
пускали на свободу, использовалось прислужниками
Пиночета для того, чтобы устроить вокруг этого рек-
ламную шумиху с привлечением телевизионных ка-
мер и своры репортеров из «Меркурио».
16
ПЕРВЫЙ
ДОПРОС
Постепенно и те из нас, кто до сих пор еще не подвер-
гался допросу, познакомились со зверскими методами,
применяемыми к патриотам в камерах пыток, которые
располагались в верхних этажах стадиона и на сосед-
нем велодроме. Мы имели возможность также познако-
миться и с «командами умиротворения», как иносказа-
тельно называл этих заплечных дел мастеров некий
унтер-офицер, которого я знал еще раньше по Училищу
специальных войск в Колина. Здесь он «командовал»
одной из групп заключенных.
Наконец, после недельного пребывания на стадио-
не в качестве «военнопленного» мне было объявлено,
что на следующий день в 6.30 утра меня поведут на
допрос.
К тому времени я уже довольно близко познакомил-
ся со многими товарищами по камере и знал, к какому
политическому течению принадлежит каждый из них.
Здесь были коммунисты, представители МИР и радика-
лы, социалисты и члены МАПУ, социал-демократы и
христианские демократы, члены партии левых христи-
анских демократов и независимые, а также беспартий-
ные. В каждую камеру, разумеется, были подсажены и
доносчики, агенты разведывательной службы. Но мы
всех их уже знали.
Был еще полумрак, когда в камеру вошел унтер-
офицер в сопровождении двух солдат. Они пришли за
мной.
— Захватите одеяло, оно вам понадобится,— сказал
мне унтер-офицер.
Товарищи по камере пожелали мне удачи, и я отп-
равился по гаревой дорожке к черному диску, располо-
женному напротив президентской трибуны.
Там уже находилось сотни две заключенных, кото-
рых тоже собирались допрашивать в этот день. Нас вы-
строили, сделали перекличку и приказали ждать, пока
из камер, расположенных в помещениях плавательно-
го бассейна, приведут женщин, которые вместе с нами
отправятся на допрос.
17
Женщины, в большинстве своем работницы здраво-
охранения и текстильной промышленности, стали во
главе нашей длинной колонны, которую с обеих сторон
конвоировали солдаты с автоматами. Мы прошагали по
гаревой дорожке и, дойдя до Марафонских ворот, свер-
нули во внутренние садики и миновали зеленые шатры
походного госпиталя. Наконец дошли до велодрома,
расположенного вблизи проспекта Педро-де-Вальдивиа,
в каких-нибудь 600 метрах от собственно стадиона.
Его стены из тесаного камня напомнили нам теперь
Дорогу Наций в Бухенвальде — зловещем лагере смер-
ти, созданном гитлеровским фашизмом.
— Пошевеливайтесь... вашу мать!
Приказ, отданный в столь любезной форме, сопро-
вождался цинками и ударами прикладов.
— Лейтенант Лев, срочно зайдите в комендатуру.
— Лев-2, распределите пленных по трибунам.
— Лев-3, подойдите со своей группой к центрально-
му газону велодрома.
Команды раздавались из динамиков, и военные, но-
сившие эти зашифрованные клички, сразу же броса-
лись выполнять их.
— Все пленные должны покрыть головы одеялами.
Головы всех арестованных мужчин и женщин, си-
девших на трибунах и на траве или маршировавших
вдоль внешней кирпичной стены, отделявшей велодром
от улицы, были закутаны одеялами. Теперь мы могли
только слышать слова команд, шаги бегущих людей да
звяканье затворов.
Через полчаса арестованных начали делить на груп-
пы по 10 человек для «команд умиротворения».
Приблизительно в 9.30 я услышал по радио свое
имя, произнесенное вслед за именем артиста Анхеля
Парры.
— Лев-5, этих десятерых проводите в помещение
номер один и передайте Пуме-4.
Снова грубые окрики, удары прикладов. Наша груп-
па двинулась по направлению к помещению номер
один. Наши головы были закутаны одеялами, а правая
рука каждого лежала на плече товарища, идущего впе-
реди. Однако мы не дошли до места назначения. Нас
подвели к кирпичной стене, выходящей на проспект
18
Педро-де-Вальдивиа, выстроили лицом к ней на рас-
стоянии пяти шагов друг от друга и приказали поднять
руки вверх. Сзади в наши ребра уперлись дула автома-
тических винтовок.
Октябрьское солнце припекало довольно сильно, и
мы начали покрываться испариной под одеялами. Ста-
новилось трудно дышать, плечи совершенно затекли от
того, что мы стояли с поднятыми руками.
После того как мы около семи часов пробыли в та-
ком положении без еды и питья, стоявший позади меня
солдат окликнул меня по имени и добавил:
— Пошли, вонючий коммунист!
Мы вошли в административный корпус велодрома.
Меня заставили снять очки, а какой-то человек, кото-
рого я не видел, так как мне к тому времени уже наде-
ли на глаза повязку, выхватил их и раздавил каблу-
ком. Затем он сунул мне обломки со словами:
— Тебе уже больше не придется читать, сволочь.
Возьми эти осколки, или мы сами отошлем их твоим
детям после того, как тебя расстреляем.
Взяв обломки очков, я спрятал их в карман. Пин-
ками меня втолкнули в одно из внутренних помеще-
ний. Там и начался «допрос».
— Раздеться, живо! — прорычал кто-то у меня над
ухом. Резкий удар свалил меня на пол.
После того как я разделся, меня поставили лицом к
стене и заставили упереться в нее руками и широко
расставить ноги.
Стоя в этом положении, я глубоко прочувствовал
точный смысл народного выражения «Болит, как от
удара в пах». Следователи, которые до этого не задали
ни единого вопроса, не спросили даже, как меня зовут,
с воодушевлением принялись упражняться на мне, на-
нося один за другим точные удары ногами в пах. Я па-
дал на пол, терял сознание от невыносимой боли и сно-
ва приходил в себя от новой порции ударов, на этот раз
по ребрам и почкам. Одновременно один из следовате-
лей бил меня по голове, словно задался целью раскро-
ить череп.
Не знаю, сколько времени продолжалось все это.
Я был раздет, на глазах у меня была повязка, так что
я ничего не видел, а только вдыхал запах собственной
19
крови. Я чувствовал, как кровь струится по моим но-
гам. Кто-то вылил на меня ведро воды. Затем мне свя-
зали веревкой запястья и щиколотки. Я услышал ха-
рактерный скрип блока и повис над полом, раскачива-
ясь на веревке, которой были стянуты за спиной мои
руки и ноги.
Теперь пошли в ход «технические средства»: на сме-
ну ударам пришла пытка электрическим током, кото-
рый подключали мне к языку, половым органам, ве-
кам, ушам, вискам и прямой кишке. И вновь ни одного
вопроса, только ругательства:
— Коммунист вонючий! Предатель! Изменник ро-
дины! Русский агент!
— Это ты составлял «План Z»? *
Спустя некоторое время — не могу сказать, когда
именно,— меня бросили на пол, развязали руки и при-
казали одеться. Наполовину лишившись рассудка, об-
ливаясь кровью, я все еще с завязанными глазами на-
шарил руками одежду и кое-как натянул ее на себя.
И только тогда начался допрос.
Имя, фамилия, возраст, профессия, домашний адрес,
причина ареста, место ареста, партийность — вопросы
следовали один за другим.
Все это продолжалось буквально считанные мину-
ты, после чего, изрыгая проклятия, следователь дал мне
понять, что допрос закончен.
Без повязки на глазах, но с одеялом на голове меня
отвели на трибуну велодрома, где уже находились де-
сятки других заключенных, дожидавшихся, когда их
отведут обратно на стадион. Их тоже уже «допросили».
Это были те же товарищи, с которыми утром я по-
кинул стадион. Однако их лица были теперь искажены
гримасой боли и страдания, носили следы пыток.
♦ «План Z», якобы составленный левыми силами и имев-
ший целью, по словам главарей путча, уничтожение высшего
военного руководства, никогда не Существовал. Тем не менее
подобные измышления хунта использовала как повод для про-
ведения зверских репрессий против чилийских патриотов. (Ред.)
20
СРЕДИ
«НЕДОПРОШЕННЫХ»
Посчитав, что их работа на этот день выполнена, пала-
чи включили динамики, установленные в окнах комен-
датуры. Вновь раздались слова команд:
— Автобус должен покинуть территорию велодрома
через пятнадцать минут.
— Лейтенант Лев, явитесь в комендатуру для полу-
чения инструкций относительно пленных.
— Вниманию карабинеров: старшему по званию
установить посты на всей территории велодрома.
— Строго следить за тем, чтобы никто не отходил
поодиночке.
— Лев-2, все пленные должны оставаться на три-
бунах, там где они находятся сейчас.
Тем временем мы гадали о том, что нас ждет впе-
реди. Через несколько минут из комендатуры вернул-
ся офицер, которого называли лейтенантом Лев, с объ-
емистой папкой под мышкой. В ней находились «дела»
заключенных, допрошенных в тот день.
По мере того как назывались имена, арестованные
делились на группы: на допрошенных и на тех, кого «не
успели допросить».
В группе прошедших допрос должен был находить-
ся и я, однако мое имя назвали лишь в конце списка —
оно фигурировало в графе «недопрошенных». Была еще
и категория — «изолированные», у которых все время
была повязка на глазах. Каждого из них конвоировали
два солдата.
Я взывал к лейтенанту Льву, ко всем остальным
Львам, но безуспешно. Никто не обратил на меня ника-
кого внимания. Несмотря на то что меня уже подвергли
допросу, я продолжал фигурировать в разделе «недо-
прошенных». Лишь позднее я узнал почему.
Длинная колонна заключенных медленно побрела в
обратном направлении. Ее возглавляли женщины, ко-
торых пытали с особым зверством и садизмом. За ними
шли «допрошенные» мужчины, затем, в отдельном
строю, «те, кого не успели допросить», и, наконец, за-
мыкали шествие «изолированные». Таких в тот день
было не более десятка.
21
В результате усилий «команд умиротворения» не-
которые заключенные не могли идти сами, их несли на
руках товарищи. Часть арестованных, в том числе и
меня, отвели в полевой госпиталь, чтобы оказать эле-
ментарную медицинскую помощь. Там мы познакоми-
лись с чудесами военной медицины: в паху у меня об-
разовалась большая кровоточащая рана, все тело было
покрыто кровоподтеками, голова гудела, словно пче-
линый улей, но для облегчения моих страданий мило-
видная медсестра выдала мне... две таблетки вита-
мина С!
По прибытии на стадион все заключенные были вы-
строены на гаревой дорожке напротив зловещего чер-
ного диска. Нас распределили по различным камерам,
а женщин повели на старое место — в раздевалки бас-
сейна.
Меня поместили в новую камеру, сказав на проща-
ние, что на следующий день снова поведут на велодром
для допроса.
— Не хватает одного заключительного штриха,—
улыбаясь, сказал мне лейтенант Лев.
Я провел тяжелую ночь, тем более что камера была
переполнена. Правда, я испытал радость от встречи со
своими знакомыми, товарищами по работе, по партии.
Это кажется парадоксом, но я еще был в состоянии ис-
пытывать радость, когда встречал среди заключенных
своих друзей. Ведь находясь в заключении на стадио-
не, мы часто говорили о наших товарищах, считая их
погибшими. Обменивались сведениями об общих знако-
мых, подбадривали тех, кто пал духом, вспоминали
совместную борьбу, беспокоились за судьбу друзей,
близких. Однако ведущей нотой в наших беседах были
оптимизм, вера в подпольное руководство партии, в
силу рабочего класса и всех народных сил. Находясь в
застенках, мы ощущали братскую солидарность меж-
дународного пролетариата, чувствовали мощную, энер-
гичную, принципиальную, глубоко ленинскую поддер-
жку со стороны Советского Союза.
Было трудно заснуть. Кафельные плиты не могли
заменить матраца. Каждое прикосновение к их твердой
холодной поверхности отдавалось в нас болью и еже-
минутно напоминало о часах, проведенных на велодро-
22
ме, и о том, что завтра предстоит новый допрос. Ночь
казалась бесконечной. Нас мучили чувство физической
боли, холод и голод.
В шесть часов утра удары прикладов в дверь каме-
ры напомнили нам о том, что наступила пора собирать-
ся и вновь идти на велодром.
— В колонну по четыре, сукины дети!
— Як тебе обращаюсь, вонючий убийца!
— Не притворяйся больным, коммунист паршивый!
Колонна заключенных построилась и направилась
к Марафонским воротам. Мы остановились напротив
трибуны под навесом. Из различных секторов к нам на-
правлялись другие колонны. Еще не рассвело. Прожек-
торы освещали футбольное поле. В их лучах поблески-
вали дула пулеметов, установленных на самом поле,
на трибунах и галереях, над табло, на козырьке наве-
са. Эти дула были направлены на заключенных, кото-
рые строились на гаревой дорожке.
Процедура длилась долго. Более часа нас считали,
пересчитывали, снова считали. В восьмом часу утра к
нам присоединилась группа женщин.
Наконец около восьми часов колонна двинулась по
направлению к велодрому. Там заключенных разме-
стили на трибунах, где они стали ждать вызова на
допрос.
Лейтенант Лев, как видно, сменил свою гриву на
перья, потому что сегодня он именовался Орлом.
А Лев-1 и Лев-2 превратились соответственно в Орла-1
и Орла-2.
Это «зоологическое» превращение преследовало, по-
видимому, цель скрыть подлинные имена тюремщи-
ков...
Около полудня из динамиков донеслось мое имя.
Я поднял руку, чтобы указать палачам место, где нахо-
дилась их жертва.
Из репродуктора раздалось распоряжение:
— Орел-4, проводите арестованного в южную Рако-
вину и сдайте его Чаго-1.
23
«ИНТЕНСИВНАЯ
ОБРАБОТКА»
Так называемые Раковины — южная и северная —
были просто отдельными помещениями велодрома, пе-
реоборудованными в «залы интенсивной обработки»;
как их называли палачи.
Я имел возможность убедиться, что здесь действи-
тельно применялись самые изощренные, самые бесче-
ловечные пытки.
Все палачи — в большинстве своем военнослужащие
ВВС — были зверями, потерявшими всякий челове-
ческий облик... если они когда-нибудь его имели.
Наемные убийцы генерала Ли были извращенными
чудовищами, сексуальными маньяками, носителями
самых низменных животных инстинктов.
— Ты попал в Раковину... твою мать! Здесь-то ты
заговоришь! Раздевайся, сволочь, сейчас мы тебя изна-
силуем.
Они не привели своей угрозы в исполнение, но сеанс
«интенсивной обработки» продолжался около семи ча-
сов. Любой ценой у меня хотели вырвать признание в
том, что я «советский шпион», что Луис Корвалан тоже
«советский шпион». Но, разумеется^ они ничего не до-
бились. В тот день мне так досталось, что я не смог
вернуться на стадион с остальными товарищами и про-
вел ночь в полевом госпитале, раскинувшем свои па-
латки между велодромом и стадионом.
Палачи доказали, что хорошо владеют своим позор-
ным ремеслом. Пытка электрическим током, подведен-
ным к прямой кишке, половым органам, ушам, языку
и векам, пинки и удары в пах, живот, по голове, по поч-
кам и печени, подвешивание на веревке — все это при-
вело к тяжелым последствиям. Я мочился с кровью,
у меня начались внутренние кровоизлияния, крово-
харканье. Кровь текла из носа и ушей, а пах представ-
лял собой разбухшую кровоточащую массу. То и дело
я терял сознание.
Я не мог не только ходить, но даже держаться на
ногах. Уже после того как мои товарищи покинули ве-
лодром, двое солдат бросили меня на носилки, швыр-
24
нули поверх мою одежду и обувь, и вот в таком виде —
весь в крови, голый — я предстал перед дежурным вра-
чом полевого госпиталя.
Здесь, впервые после моего ареста солдатами полка
«Буин», я убедился, что есть у нас люди в военной
форме, которых фашизм не смог превратить в зверей.
Будучи почти в бессознательном состоянии, я слышал,
как военный врач выговаривал солдатам:
— Убийцы... Когда вы перестанете пачкать нашу
форму... Мы не будем больше принимать людей в та-
ком состоянии... Ведь этот несчастный может умереть у
нас в любую минуту, и мы не собираемся нести ответ-
ственность. Передайте мясникам с велодрома, что мы
будем жаловаться на их действия.
Я не знаю, выражали ли эти слова молодого врача
его подлинные чувства. Так или иначе, я получил ква-
лифицированную медицинскую помощь.
Я пролежал в полевом госпитале три дня. Медицин-
ский персонал был обеспокоен моим состоянием. Похо-
же что мои дела были плохи. В результате пыток у меня
были серьезно повреждены половые органы. Были за-
деты также многие жизненно важные центры. Не пре-
кращалось кровотечение, что вынуждало делать мне
постоянные переливания крови. Но на четвертый день
я вновь был переведен на стадион — поскольку уже
мог передвигаться самостоятельно — и помещен в ста-
рую камеру. Я продолжал числиться в списке «недо-
прошенных», несмотря на то, что все мое тело было ис-
пещрено следами «вопросов» следователей-палачей.
Я увидел радость на лицах товарищей, сидевших на
трибунах, когда они убедились в том, что меня не за-
мучили во время допросов, как об этом ходили слухи,
что я еще жив.
— Мы тоже страдали, старина,— сказал мне один
из них.
— Верно,— подтвердил старый рабочий-коммунист.
— Большое спасибо вам, товарищи. Знаю, что вы
переживалЙ. Но ведь в пах-то били меня,— отвечал я
им улыбаясь, и мы закурили одну сигарету на четве-
рых.
Все заключенные уже знали из рассказов товари-
щей, которые находились вместе со мной в Раковине,
3 Родриго Рохас
25
что я не сказал ни слова, никого не выдал и не подвел.
Друзья по заключению гордились моим поведением и
считали, что иначе и быть не могло. Но больше всех
гордился я сам. Гордился сознанием того, что сумел все
выдержать потому, что являюсь коммунистом, членом
нашей тысячу раз славной Коммунистической партии
Чили.
Вечером меня уведомили, что завтра снова предсто-
ит допрос.
Про себя я подумал, что это, наверное, будет послед-
ний допрос в моей жизни. Ослабевшему организму не
выдержать еще одного сеанса «интенсивной обработ-
ки». А когда я умру под пыткой, мое имя будет занесе-
но в официальный список «без вести пропавших», а
позднее — в почетный список жертв фашистской дик-
татуры.
В ту ночь я спал мало. Думал о семье, о детях, о
судьбе которых не знал ничего. Вспомнил, как несколь-
ко месяцев назад меня пригласили на собрание ячейки
коммунистической молодежи лицея, в котором учились
две мои старшие дочери. По счастливому совпадению
ячейка заседала в доме у одного товарища, с которым
ранее я состоял в одной партийной организации. Мне
никогда не забыть этого собрания. Там мне выпала
честь вручить комсомольский билет моим дочерям.
Это, безусловно, был один из самых счастливых дней в
моей жизни. В ту ночь я думал и о том, какая у меня
добрая и самоотверженная жена. Вспоминал, как нежно
она заботилась обо мне и какой была твердой револю-
ционеркой. Думал о партии, о Луисе Корвалане. Я был
уверен, что Генерального секретаря нашей партии под-
вергают самым жестоким пыткам. Я думал о наших до-
рогих товарищах, о своих коллегах из «Эль Сигло» —
обо всех. Я вспоминал, как на Национальном стадионе
патриоты собирались на митинги, организованные пар-
тиями Народного единства, на празднества, посвящен-
ные 50-й годовщине нашей партии и VII съезду Комму-
нистической молодежи.
По правде сказать, я не ощущал страха перед смер-
тью, которую считал неминуемой. Вот злости у меня
было хоть отбавляй: горько было сознавать, что мо-
жешь умереть, не причинив больше вреда нашим вра-
26
гам — врагам своего народа. Но в то же время на душе
у меня было светло, ибо я верил в окончательную
победу народа Чили.
Мне вспомнилось, как однажды, когда я заболел,
одна из моих дочерей, Анна-Мария, сказала:
— Папочка, когда ты умрешь, тебе поставят памят-
ник. Будут роскошные похороны, как у дяди Асту-
дильо, а надгробные речи произнесут Корвалан и Аль-
енде.
В разговор вмешалась Сесилия, моя старшая дочь:
— Да, да. Тебе поставят памятник, а нас будут по-
казывать по телевидению в комсомольских рубашках.
И пока моя жена Илия любовно увещевала их, де-
тей, для которых смерть была совершенно отвлечен-
ным понятием, младшая дочь, Марселита, повисла у
меня на шее и, насупив бровки, заявила:
— Нет, папочка не умрет.
Мне довелось убедиться, что Марселита была пра-
ва. Я подумал об этом, когда на следующее утро снова
попал к своим мучителям.
К моему удивлению, все происходило не так, как
я предполагал. Пытки не шли в сравнение с теми, что
применялись ко мне раньше, и были короче. Допраши-
вающие хотели только знать... был ли «План Z» одоб-
рен Сальвадором Альенде.
На этот раз меня пытали электричеством и из-
бивали менее двух часов, и я смог вернуться на стади-
он вместе со своими товарищами, в сплоченных и мол-
чаливых рядах мужчин и женщин, которых звери в
военной форме тоже подвергали пыткам. Как всегда, я
оказался в группе «недопрошенных».
ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ДЕНЬ
Следующий день был не обычным. Это было 11 октяб-
ря. Исполнялся месяц с момента путча, поднятого гене-
ралами-предателями. Исполнялся месяц с момента
убийства президента Сальвадора Альенде. Исполнялся
месяц траура и страданий нашего народа.
В каждой раздевалке, в каждом закоулке — везде,
где заключенных Национального стадиона не могли
27
слышать тюремщики или доносчики, узники сговарива-
лись о том, как отметить это печальное событие.
11 октября я не смог принять участие в торжествен-
ной минуте молчания, которой узники почтили тот са-
мый момент, когда погиб Сальвадор Альенде. Меня —
это стало уже обычным — допрашивали на велодроме.
Внезапно вблизи стадиона возникла перестрелка и
длилась довольно долго. Мы слышали, как забегали
солдаты, а офицеры раздраженно отдавали приказы.
Все находившиеся в этот момент в камерах пыток
были подвергнуты особенно яростной «обработке». Пе-
рестрелка привела истязателей в бешенство.
— Это твои приятели... сволочь!
— Мы вас всех передавим!
— Генерал Ли прав. Ни одного коммуниста нельзя
оставлять в живых.
— Это же не чилийцы, это дерьмо.
Истерические выкрики истязателей сопровождались
новыми и новыми ударами, сильными разрядами тока,
потрясавшими мое тело.
Пальба внезапно стихла, и... «допрос» вскоре окон-
чился. Под усиленным конвоем нас снова повели на
стадион, осыпая бранью и угрозами.
Мы сразу заметили перемены: количество солдат
удвоилось, вместо двух танков в воротах стадиона сто-
яли четыре, а крупнокалиберные пулеметы были рас-
положены по всему периметру спортивного поля. Сол-
даты нервничали. Было включено все освещение. Пе-
рекличка узников, возвратившихся с велодрома, про-
шла быстро, и меня поместили не с «недопрошенными»,
а вместе с другими товарищами в той же раздевалке,
где я провел прошлую ночь.
Все мы строили различные догадки по поводу пере-
стрелки. Одни говорили, что это члены Левого револю-
ционного движения (МИР) напали на стадион, чтобы
освободить нас. Другие утверждали, что речь идет о
побеге группы заключенных, а некоторые, дав волю
своему воображению, предполагали, что произошла
стычка между солдатами и карабинерами. Обладатели
еще более богатой фантазии были уверены, что Пино-
чет свергнут генералом Ли и Сантьяго окружен войска-
ми ВВС. Впоследствии мы узнали, что все эти предпо-
28
ложения были ошибочны. Просто солдаты предприня-
ли вылазку против работников одного предприятия,
расположенного неподалеку, а те, видимо, оказали
сопротивление. Вечером во всех камерах узники по-
чтили память убитого президента и павших товарищей
и вновь подтвердили клятву верности своему народу.
В эту ночь мы спали спокойнее, ощутив новый прилив
сил, уверенности и оптимизма.
РАССТРЕЛ
НА РАССВЕТЕ
Начинался следующий день. Было три часа утра 12 ок-
тября. Мы проснулись от грохота отодвигаемых засо-
вов и открываемых замков. Все сразу ощутили: надви-
гается что-то страшное. И не ошиблись. Всякий раз, ког-
да наши тюремщики, приходили на рассвете за кем-
либо из заключенных, мы знали, что товарищ уже не
вернется и труп его будет найден либо где-нибудь
на улице, либо в реке Мапочо. На сей раз вместо од-
ного капрала и трех солдат, как бывало, в нашу ка-
меру вошли капитан, три капрала и 15 солдат. Вошли
молча. Мелькнула мысль: может быть, предстоит
массовый перевод узников в другое место или внеоче-
редная перекличка заключенных. Прошло две или
три минуты, может быть меньше, может быть боль-
ше. Во всяком случае, молчание и ожидание казались
нескончаемыми.
— Рохас, отправляйтесь с нами,— наконец приказал
капитан.
Заметно было, как напряглись лица моих товари-
щей, они смотрели на меня, как бы пытаясь поддержать
и выразить свою солидарность.
Я медленно оделся. Накинул на плечи одеяло и по-
смотрел в глаза каждому из товарищей. Прощание
было безмолвным, но красноречивым. Они, как и я,
были уверены, что больше нам не суждено увидеться.
Когда дверь раздевалки закрылась за моими конво-
ирами, двое солдат надели на меня наручники, а на
щиколотках укрепили короткую цепь. И под их звон
мы медленно прошли по внутренним коридорам стади-
29
она, а потом двинулись к садикам, которые окружают
спортивное поле.
Солдаты шли молча. Впереди, метрах в трех от
меня, вышагивал капитан. Двое солдат шли по бокам,
а спиной я ощущал ледяные дула автоматов тех, кто
был сзади. Я слышал, как они мерно стучали сапогами.
Поскольку повязку на глаза мне не надели, я смог раз-
личить при свете звезд группу военных, поджидавших
нас. Форма, которую они носили, отличалась от армей-
цев, исполнявших роль тюремщиков на стадионе. Это
были солдаты и офицеры военно-воздушных сил.
Через несколько секунд все прояснилось. Зажгли
автомобильные фары, послышались приказы... Солдаты
стали перестраиваться. Конечно, вся эта суета была не
ради того, чтобы отдать почести стоявшему перед ними
в наручниках и кандалах человеку. Ко мне подошел
армейский капитан, и впервые с момента ареста я ус-
лышал обращение «сеньор».
— Сеньор Рохас, решением Военного совета вы при-
говорены к смерти за измену родине и за то, что нахо-
дились на службе у враждебной Чили иностранной
державы. Приговор будет приведен в исполнение не-
медленно. У вас есть какие-нибудь пожелания?
— Да, я хочу умереть стоя, без повязки на глазах,
без наручников и кандалов, лицом к солдатам, которым
приказано казнить меня.
— Это невозможно. Вы осуждены за измену, а из-
менников расстреливают в спину. Таков кодекс воин-
ской чести. У вас есть еще пожелания?
— Я никогда не изменял ни своей родине, ни своим
убеждениям. Я считаю, что у меня есть право на пос-
леднее желание, и прошу вас, капитан, официально пе-
редать мою просьбу вашему командованию.
— Ну хорошо, сеньор... Допустим, это ваше право...
Чего вы хотите?
— У меня есть только одно желание. Пусть Пино-
чет, Ли, Мерино и Мендоса будут расстреляны в спи-
ну. Это они предатели!
Капитан со злобой ударил меня в лицо.
Солдатам пришлось поднимать меня с земли: бра-
вый капитан армии Пиночета бил крепко, а перед ним
был ослабевший, закованный в наручники и кандалы
30
человек, который к тому же готовился предстать перед
казнью.
Мне завязали глаза, подтащили к ближайшему де-
реву и прикрутили к нему веревкой. Я услышал злове-
щие слова команды, лязг затворов и почувствовал, как
на лбу, на руках и на спине у меня выступил холодный
пот. Зубы стиснуты, тело напряглось. Я подумал обо
всех, кого любил: о своей матери, о жене и детях. Я по-
думал о Корвалане, и передо мной за одно мгновение
пролетела вся моя жизнь в партии... Я ожидал залпа.
И долго ждать не пришлось.
— Внимание... Целься... Пли!
Мне не забыть голос офицера, который отдал этот
приказ. Не забыть раздавшегося залпа. Но я был жив.
Ни одна пуля не коснулась меня.
— Не стрелять! Приговор изменен.
Я был жив.
Меня не расстреляли.
Только тогда я почувствовал страх. Только тогда я
в полной мере ощутил, на что способны те, кто захва-
тил власть. Это был страх за все и за всех. Люди, кото-
рые могут инсценировать расстрел над беззащитным
заключенным, подвергать его столь изощренной психо-
логической и моральной пытке, несомненно, способны
на любое преступление.
Повязка с глаз снята, и я вижу, как солдаты ВВС,
которые меня «расстреливали», садятся в голубой гру-
зовик и покидают стадион. Остаются только армейцы.
Капитан, который меня ударил, исчез. Теперь солда-
тами командует другой офицер. Он подходит ко мне,
приказывает, чтобы с меня сняли наручники и канда-
лы, и сердечным тоном говорит:
— Поздравляю вас, сеньор Рохас, не только с тем,
что вы остались в живых, но главным образом с тем,
что на вашем примере мы убедились, что и среди вас
есть настоящие мужчины. Хотите закурить?
- Да.
— Угощайтесь,— сказал он и вынул пачку сигарет
из внутреннего кармана френча,
Я с трудом вытащил сигарету из пачки, руки у меня
дрожали. Он поднес огонь, и я сделал глубокую, очень
глубокую затяжку. Внезапно я ощутил озноб: утро было
зг
свежее и ясное. К тому же мне никогда раньше не дово-
дилось стоять перед взводом солдат, собирающиеся?1
меня убить.
Офицер взял меня под локоть и отвел на несколько
шагов.
— Возьмите, это вас ободрит,— сказал он и протя-
нул мне флягу.
Я осушил ее залпом, полагая, что это кофе, но там
оказалась водка. И я обрадовался этому, тотчас ощу-
тив бодрящее действие алкоголя. И, возвратив флягу
офицеру, поблагодарил его:
— Спасибо, сеньор.
Отдавая мне пачку сигарет, он сказал, пристально
глядя мне в глаза:
— Не благодарите, сеньор Рохас. Я только прошу
вас запомнить меня... Запомните, что не все, кто носит
военную форму, похожи на тех. Такое не может долго
продолжаться. Вспомните обо мне, когда придет время
«перевернуть яичницу».
И, снова приняв грозный вид, он крикнул:
— Капрал, отведите заключенного в камеру!
Светало.
Когда я вошел, мои товарищи, слышавшие выстре-
лы, поначалу решили, что перед ними привидение. Все
поднялись и молча обняли меня. Слова были ни к чему.
У многих по щекам текли слезы. Я завернулся в оде-
яло, рухнул на пол и то ли вследствие пережитого, то
ли от выпитой водки, а скорее, от всего, вместе взятого,
заснул мертвым сном.
А утром, как всегда, повторилась обычная процеду-
ра. Снова нас отвели на велодром и снова пытали. Как
будто ночью ничего не произошло и меня не водили
на расстрел всего несколько часов тому назад.
ПЫТКИ
И НАДЕЖДА
В тот день был подвергнут зверским пыткам юноша-
коммунист, агроном, который только начал работать
после института. Истязатели перестарались. Он поте-
рял сознание, и товарищи принесли его на стадион на
32
руссах. Долгое время он лежал на куче одеял на беговой
дорожке напротив главной трибуны, и заключенные
заботливо ухаживали за ним. Некоторые офицеры под-
ходили посмотреть на него ради любопытства, а один
молодой солдат тайком сунул ему апельсин.
Судя по всему, стойкость и мужество молодого ком-
муниста произвели впечатление на тюремщиков.
Среди тех, кого содержали на стадионе, многие зна-
ли этого юношу чуть ли не с пеленок и говорили между
собой, что в этом случае вполне оправдалась поговорка:
«У тигра и дети полосатые». Юноша оказался достоин
своего отца. Молодого коммуниста Альберто Корвалана
подвергли жестоким пыткам лишь за то, что был сыном
Генерального секретаря Коммунистической партии
Чили Луиса Корвалана.
Его молодая супруга Рут, тоже арестованная хун-
той, была подвергнута «интенсивной обработке» за то,
что она дочь Педро Вусковича, социалиста, министра
народного правительства.
Коменданту лагеря был заявлен протест по поводу
зверского обращения с сыном Корвалана. Такой же
протест был заявлен отцу Хуану Сковронеку, негодяю,
который выступал в роли католического священника,
а на деле был прислужником наших тюремщиков и
истязателей. Этот «отец Хуан» прцходил каждый день
на стадион и подбрасывал нам через решетку по сига-
ретке. Так в зоосаде дети бросают орешки обезьянам.
Раз в неделю, чаще всего по субботам, Сковронек с
главной трибуны отправлял мессу. На стадионе было
много католиков. Некоторые из них принимали прича-
стие, остальные относились с уважением к церковному
ритуалу. Конечно, это было уважение не к священни-
ку— прислужнику палачей, а к религиозным убежде-
ниям наших товарищей.
«Отец Хуан» был польским фашистом, который — и
это симптоматично — состоял капелланом военного за-
вода и городской тюрьмы Сантьяго. Произнося пропо-
ведь перед тысячами жертв фашистской хунты, он
имел наглость просить у бога благословения «новым
правителям Чили», людям, которых он, по его словам,
знал как «добрых христиан, патриотов и ревнителей
справедливости ».
33
...По тайным каналам до нас долетали кое-каки^.
вести с воли. Мы знали, что во всем мире развернулась
широчайшая кампания солидарности с чилийским на-
родом.
У нас не было радио, мы не получали газет. Но соли-
дарность между революционерами не знает непреодо-
лимых преград. Мы, узники стадиона, гордились Луи-
сом Корваланом. До нас дошли слова, сказанные им
иностранным журналистам в одной из камер военной
школы. Нас вдохновил оптимизм самого важного узни-
ка фашистов.
«Я люблю свободу и жизнь,— сказал Генеральный
секретарь Коммунистической партии Чили, —но не
боюсь смерти, если нужно будет погибнуть во имя
справедливого дела».
Нас вдохновила решительная и принципиальная по-
зиция Советского Союза и других социалистических
стран, коммунистических партий, демократов различ-
ных убеждений на всех континентах, которые в самой
разнообразной форме выражали свое осуждение чилий-
скому фашизму и заявляли о твердой и непреклонной
солидарности с нашим народом, о своей вере в гряду-
щую победу чилийских патриотов.
ГОЛОС
московского
РАДИО
Но один голос звучал для нас особенно громко и вол-
нующе. Мы знали, что московское радио в своих пере-
дачах на испанском языке посвятило специальную про-
грамму нашему народу. Мы знали, что эта программа
начиналась и заканчивалась звуками нашего гимна
единства и победы, дорогими нашему сердцу и муже-
ственными аккордами песни «Венсеремос!». Мы знали,
что благодаря московскому радио чилийцы узнавали
правду об истинном смысле происходящего в их стране.
Мы представляли себе, какими могли быть эти пе-
редачи, и слова ободрения чилийцам, доносящиеся из
столицы победившего социализма, ассоциировались у
34
нас с передачами того же радио в те черные годы, когда
фашизм нес смерть и разорение Европе. Эти передачи
на разных языках доходили до угнетенных народов
стран, оккупированных гитлеровскими ордами. Мы
вспоминали, что в самые торжественные моменты исто-
рии, когда передавались особо важные сообщения, зву-
чал хорошо известный всем советским людям, полный
сдержанной силы и чистоты голос диктора Ю. Леви-
тана.
Однажды, еще на воле, нам удалось прослушать
магнитофонную запись голоса этого диктора, сообщав-
шего советскому народу и всему миру в мае 1945 года
о падении Берлина и победе над фашизмом.
Со слезами на глазах мы вспоминали, как в Москве
12 апреля 1961 года мы слушали Левитана, когда он
звенящим от гордости голосом объявлял, что первым
человеком, покинувшим нашу планету на космическом
корабле, стал советский человек, коммунист майор
Юрий Гагарин.
Конечно, Левитан не говорит по-испански. В переда-
чах московского радио на Чили звучат сейчас голоса
других советских дикторов и голоса чилийцев, которых
приняла родина Ленина и оказала им широкую, брат-
скую помощь. И каждый вечер доносится до Чили го-
лос человека, выступления которого мы слушали в свое
время каждый день на волне нашей радиостанции «Ма-
гальянес»,— голос выразительный и глубокий, бичую-
щий предателей и полный сердечности и глубокой со-
лидарности по отношению к преследуемым, угнетен-
ным и униженным. Это голос нашей коммунистиче-
ской партии, звучащий в мудрых и страстных словах
Володи Тейтельбойма.
Мы шли на пытки мужественно и твердо, потому
что были уверены, что мы не одни, что мир знает о тра-
гедий нашего народа и мы никогда не будем в изоля-
ции.
Сквозь стены тюрем мы ощущали горячее дыхание
солидарности, братскую руку антифашистов всего мира.
Эта солидарность придавала мужества тем, кого вели
на казнь.
85
ЖУРНАЛИСТ- j
КОММУНИСТ
Однажды на стадион приехал личный представитель
министра внутренних дел генерала Оскара Бонильи. Он
заявил, что генерал Бонилья поручил ему «заняться»
положением арестованных журналистов. Под постоян-
ным давлением родных и близких тех работников пе-
чати и радио, что оказались в застенках Пиночета, Кол-
легия журналистов Чили заявила хунте о своей «озабо-
ченности» нашей судьбой.
Демарш Коллегии журналистов тоже был вызван
мощной волной международной солидарности. Между-
народная организация журналистов, журналистские
организации многих стран мира буквально завалили
руководителей чилийской коллегии запросами о судьбе
своих арестованных коллег.
Руководство Коллегии журналистов Чили вынуж-
дено было обратиться устно и письменно к Бонилье с
просьбой предоставить сведения о журналистах, нахо-
дящихся в заключении. В связи с этим в коллегию был
направлен список «пропавших без вести», где, несом-
ненно, фигурировала и моя фамилия. Советники колле-
гии, и среди них вице-президент Международной орга-
низации журналистов Альфредо Оливарес, сделали все
возможное, чтобы спасти жизнь бывшего главного
редактора «Сигло». Однако в списке, с которым прибыл
на стадион личный представитель министра внутрен-
них дел, фигурировали все заключенные журналисты,
кроме Родриго Рохаса. Только после протеста со сто-
роны моих товарищей включили в список и меня. Лич-
ный представитель министра внутренних дел был про-
информирован о том положении, в котором я нахо-
жусь, о том, что меня подвергали пыткам, о том, что
именно в данный момент меня снова пытают на вело-
дроме.
Но все было напрасно Меня держали в заключении
не потому, что я журналист. Агентов Пиночета мало
интересовал бывший главный редактор «Эль Сигло».
У них не было особого интереса к бывшему советнику
по пропаганде при президенте Альенде. Их интересовал
прежде всего и больше всего коммунист, член Полити-
36
ческой комиссии ЦК Коммунистической партии Чили.
Их интересовал «советский шпион». Они были заинте-
ресованы в том, чтобы расправиться с чилийским ком-
мунистом, который по случаю 50-й годовщины осно-
вания партии Рекабаррена вместе с другими членами
Политической комиссии получил по решению Верхов-
ного Совета СССР из рук товарища Андрея Кириленко
Юбилейную медаль в ознаменование 100-й годовщины
со дня рождения Владимира Ильича Ленина.
Обо всем этом прекрасно знали Бонилья и его лич-
ный представитель. Об этом знали и мои истязатели,
и поэтому, естественно, меня не оказалось в списке
«арестованных или пропавших без вести журнали-
стов».
Надо сказать, что хунта не была заинтересована в
разгоне Коллегии журналистов. В какой-то мере ей
удалось использовать эту организацию в своих инте-
ресах. Президент коллегии христианский демократ
Карлос Сепульведа получил в свое ведение один из
органов печати. Большинство в руководстве коллегии
составили журналисты из газеты «Меркурио» и правые
христианские демократы. Они вошли в состав так на-
зываемого органа профсоюзной власти, который спо-
собствовал успеху путчистов.
Их мало беспокоило то обстоятельство, что хунта
закрыла ряд газет в Сантьяго, что закрыты многие
органы печати в провинциях, что замолчали десятки
радиостанций, а сотни журналистов уволены с работы,
брошены в тюрьмы, подвергаются пыткам или убиты,
как коммунист Карлос Бергер Гуральник, бывший
адвокат, который во имя служения своей партии и ре-
волюции перешел в траншеи боевой журналистики.
Их не волновала ни цензура, ни ограничение сво-
боды мысли, ни то, что попиралось право народа на
правдивую и своевременную информацию, о чем гово-
рили чилийские журналисты разных политических
убеждений на своем конгрессе, состоявшемся в
1968 году в Арике.
Правым руководителям коллегии важно было за-
явить только формальный протест, не больше. Их не
волновала судьба коммуниста Родриго Рохаса. А убий-
цы, действующие под началом Пиночета и камарильи,
37
были как раз заинтересованы в уничтожении Родригф
Рохаса как коммунистического руководителя, но при
этом хотели прикрыться хотя бы видимостью закона
или каких-то юридических норм. Они хотели распра-
виться с ним по приговору трибунала, представив его
«изменником родины». И с этой целью выдвинули не-
лепое обвинение, будто Рохас — «красный шпион».
Однако их ждало полное разочарование.
Убийцы не смогли доказать ни одного из своих чу-
довищных обвинений. И по весьма очевидной причине:
эти обвинения не имели ничего общего с действитель-
ным положением вещей, они существовали лишь в
воспаленном воображении идеологов хунты.
Но, несмотря на это, меня не выпускали на свободу.
Им нужно было устроить надо мной судилище, состря-
пать хоть какое-нибудь обвинение. И был найден до-
вольно любопытный «состав преступления»: активная
пропаганда коммунизма через печать. И все последую-
щие допросы сконцентрировались на этом. Такое обви-
нение было для меня большой честью. Здесь я чув-
ствовал себя в своей стихии. Я сразу же заявил, что
если под формулой «активная пропаганда коммунизма
через печать» подразумевается использование этого
средства массового общения для правдивой информа-
ции народа о политике Коммунистической партии Чили
и о международном коммунистическом движении, то я
признаю правильность обвинения, признаю, что был
активным пропагандистом коммунизма через печать,
или, точнее говоря, пытался в меру своих возможно-
стей быть таковым.
Это было единственное признание, которое у меня
вырвали, и единственное «заявление», которое я под-
писал в камере пыток на велодроме Национального
стадиона.
Допросы с соответствующей дозой пыток продол-
жались 15, 16, 17 и 18 октября. Каждое утро меня с
другими узниками отводили со стадиона на велодром,
и там мы, накрыв голову одеялом, ожидали вызова на
допрос.
И снова все шло своим чередом: нас раздевали до-
гола, часами держали с завязанными глазами, пытали.
А вечером пленники хунты, ослабевшие, избитые, с
38
кровоточащими ранами, снова возвращались на ста-
дион. Агентам Пиночета так и не удалось сломить на-
шей стойкости и уверенности в правоте нашего дела.
Меня все также числили среди «недопрошенных»,
и, следовательно, каждую ночь я должен был прово-
дить в другой раздевалке.
ВТОРОЙ
РАССТРЕЛ
В ночь с 18 на 19 октября, а точнее, на рассвете 19 ок-
тября за мной пришла большая группа солдат.
Я тотчас вспомнил, как меня расстреливали на рас-
свете 12 октября.
И действительно, меня вновь повели на казнь. На
этот раз я был уверен, что речь идет не об инсцени-
ровке, а о настоящем расстреле. И мысленно попро-
щался со своими родными и товарищами. Но мужество
не покидало меня, я даже испытывал какое-то удов-
летворение. Разумеется, я не хотел умирать. Но по-
скольку это казалось неотвратимо, я сохранял спокой-
ствие, совесть у меня чиста: я не дрогнул перед истя-
зателями, и, если меня расстреляют, партия не
отвернется от меня, а мои дочери наряду с чувством
печали будут испытывать гордость за своего отца,
который умер, как подобает коммунисту, борясь с фа-
шизмом, не став на колени, не согнувшись, гордый тем,
что отдал жизнь во имя самого благородного дела.
Как и в то незабываемое утро 12 октября, все было
подготовлено. Явно без претензии на оригинальность
офицер почти дословно произнес ту же фразу, что и тот
другой, командовавший моим первым расстрелом.
И все произошло так же, как 12 октября. Снова
выстрелы в воздух, слова об «изменении приговора» и...
возвращение в камеру.
Через несколько часов меня снова отвели на вело-
дром, и опять начались нескончаемые допросы. Удары,
провокационные вопросы, пытки электрическим током
и снова возвращение в ряды «недопрошенных» на ста-
дион.
39
«УГОЛОВНИК» I
РИКЕЛЬМЕ
20 октября меня не повели на велодром, и я смог пого-
ворить с товарищами по заключению и попытаться ус-
тановить связь с Самуэлем Рикельме, членом ЦК ком-
партии и заместителем начальника Управления рассле-
дований. Он был доставлен на стадион несколько дней
спустя после того, как карабинеры задержали его у
входа в аргентинское посольство, где он пытался найти
убежище. После пыток карабинеры передали Рикельме
сотрудникам ВВС. На военно-воздушной базе в Коли-
на бандиты генерала Ли подвергли его зверским пыт-
кам. В течение 16 дней его держали с завязанными
глазами, не давали спать и пытали самым жестоким
образом. Когда его доставили на стадион, мы не могли
сдержать возмущения и гнева, Рикельме, совсем не-
давно крепкий, здоровый мужчина, был похож на при-
видение. Он страшно похудел, с трудом передвигался,
на его теле были видны следы пыток и избиений. В пер-
вые дни пребывания на стадионе он едва мог говорить.
Но, разумеется, верный сын партии держался муже-
ственно и не терял присутствия духа.
Наши тюремщики не довольствовались физически-
ми пытками. Они хотели сломить наш дух, волю. В ча-
стности, в отношении Самуэля Рикельме они попыта-
лись организовать чудовищную и преступную прово-
кацию.
На стадионе помимо политических деятелей и проф-
союзных руководителей содержалось также несколько
уголовников. И вот человека, который в последний
год деятельности правительства Народного единства
занимал второй по значимости пост в гражданской по-
лиции, изолировали от других политических узников,
товарищей и поместили в камеру, в которой сидели тор-
говцы наркотиками. Верховодил у них некий Каррера,
известный в преступном мире Сантьяго как опасный
буян, скупщик краденого и контрабандист.
Чего добивались палачи? Это был поистине дьяволь-
ский расчет: либо бандиты убьют Рикельме, либо ком-
мунистического деятеля можно будет как-то припутать
к грязной торговле наркотиками. Скорее всего, речь
40
шла о втором варианте. Замечу, что через некоторое
время «сотоварищи» Рикельме по 16-й раздевалке были
переданы в руки американской полиции.
Мы все заботились о здоровье Самуэля, о его пита-
нии. Врачи, которые находились среди заключенных,
потребовали, чтобы их допустили к больному. Им раз-
решили. По всем раздевалкам и трибунам стадиона мы
старались раздобыть хоть немного фруктов, кусочек
шоколада, ломоть хлеба — в общем все, что могло спо-
собствовать восстановлению подорванного пытками
здоровья Рикельме.
Но уже на второй день необходимость в этом отпа-
ла. «Сотоварищи» Рикельме по камере, которые, не-
сомненно, подкупали своих тюремщиков и получали с
воли обильные продуктовые посылки, стали делиться
едой с бывшим руководителем полиции. Преступники
поняли, что перед ними не профессиональный полицей-
ский, а политический деятель, рабочий-коммунист, и
прониклись к нему уважением. Возможно, они испыты-
вали к нему нечто вроде чувства солидарности как к
человеку, которого хотя и по иным причинам, но тоже
преследует фашистская хунта.
САМОУБИЙЦЫ
И ОСВОБОЖДЕННЫЕ
Один день сменял другой с угнетающей и страшной
монотонностью. Допросы, пытки... Снова допросы и сно-
ва пытки.
Иногда эта монотонность нарушалась самым тра-
гическим образом: заключенные, доведенные до от-
чаяния пытками на велодроме, искали выход в само-
убийстве.
Не могу сказать точно, сколько сыновей нашего на-
рода предпочли самоубийство, уход из жизни продол-
жению ужасных пыток, которым их подвергали чилий-
ские солдаты, ставшие по воле фашистской камарильи
зверями в человеческом облике.
Одни вешались в туалете на брючном ремне. Другие
бросались вниз с высоких трибун стадиона. И тех и дру-
гих было немало.
4
Родриго Рохас
41
Эти самоубийства удручали нас, пожалуй, больше,
чем расстрелы. И еще больнее становилось, когда офи-
церы, обнаружив очередной труп отчаявшейся жертвы
Пиночета, говорили:
— У этого мерзавца, видно, совесть была нечиста.
Он нам сэкономил несколько пуль.
Так глумились эти звери в военной форме над тру-
пом человека, которого избиение и пытки довели до от-
чаяния.
Но наша монотонная жизнь нарушалась не только
трагическими событиями.
Случались также мгновения надежды и радости.
Наступало время, и по стадиону, усиленный громкого-
ворителями, разносился голос офицера:
— Лица, чьи имена будут названы, должны тотчас
выстроиться на гаревой дорожке напротив черного ди-
ска для отправки домой.
Свобода! Долгожданная свобода хоть кому-то из уз-
ников Пиночета!
По мере того как офицер зачитывал фамилии, из
разных уголков стадиона на гаревую дорожку выходи-
ли те, кому предстояло в тот день вернуться домой.
Слезы радости текли у них по щекам. И мы, оставав-
шиеся в лапах фашистских палачей, тоже радовались
за этих людей.
Объятия, поручения, советы:
— Будь осторожен, товарищ!
— Эти собаки будут следить за тобой...
— Скажи моим старикам, что мы здесь держимся
стойко...
— Не забудь поговорить с...
— Позвони моей жене... Скажи ей, что я жив. Пусть
не беспокоится.
«Свободен... как солнце на рассвете...»
Эта песня возникала внезапно, неслась со всех сто-
рон, поднималась над стенами стадиона и звенела в вы-
шине, как гимн мятежа и светлой надежды. Но самой
заветной была для сердца тех, кто стал жертвою пыток,
другая песня. Тихо, без какого-либо сигнала губы всех
начинали слитно повторять пламенные слова, и над
стадионом, словно шелест бури, ширилась мелодия!
«Это есть наш последний и решительный бой...»
42
И, как бы сливаясь в братском объятии с ней, вспы-
хивала и другая песня узников-революционеров:
«К оружию, граждане!»
И голоса тех, кто пел «Интернационал», и тех, кто
исполнял «Марсельезу», сливались воедино, когда гре-
мело: «Мы победим!»
Иногда уходивших на свободу патриотов было не-
много, иной раз — сотни.
Белые платки, словно порхающие голуби, реяли над
всем стадионом. Люди поднимали сжатые кулаки. Те,
кто оставался на трибунах, долго вспоминали счастли-
вые улыбки, выражение надежды и решимости на ли-
цах тех, кто уходил из концентрационного лагеря.
Но спустя несколько дней мы с горечью убежда-
лись, что недаром предостерегали тех, кого выпускали
из-под стражи: — Будь осторожен, товарищ!
Многие из них... снова возвращались на стадион. Не-
которые даже не доходили до дома. Солдаты хунты
хватали их на улицах, прилегающих к стадиону. Иног-
да это происходило и на Греческом проспекте, если
карабинерам удавалось очистить эту улицу от наших
родных и близких, которые постоянно дежурили у
главных ворот стадиона. И снова допросы и пытки.
И опять они шагали в рядах «недопрошенных».
Некоторых узников стадиона «выпускали на свобо-
ду» по три-четыре раза и вновь хватали, целыми днями
подвергая «интенсивной обработке» в камерах пыток
на велодроме.
К концу моего пребывания на Национальном стади-
оне наши тюремщики перебрали, казалось, уже все воз-
можные варианты размещения и перетасовки узников.
При этом они действовали по какой-то совершенно не-
понятной логике. Скажем, сначала людей распределяли
по одному принципу. На следующий день кому-либо
из начальников лагеря приходило в голову, что группы
арестованных следует формировать иначе. А вскоре
шел в ход еще какой-нибудь вариант.
Для регистрации и перерегистрации мы со своим
убогим скарбом (убогим потому, что многие посылки с
одеждой, сигаретами и продуктами, которые нам посы-
лали родственники и, в знак солидарности, люди со всех
концов нашей страны, прилипали к рукам «благоде-
43
тельных дам» из чилийского Красного Креста, которые
сотрудничали с тюремщиками на стадионе) выстраива-v
лись на гаревой дорожке и часами выслушивали вновь
измененный перечень наших фамилий, который зачи-
тывал в микрофон офицер, стоявший на главной три-
буне под навесом.
Эта процедура длилась часами, так как узников
было несколько тысяч.
Нас начинали выстраивать на гаревой дорожке ча-
сов в шесть утра. К 7.30 мы уже все стояли там, цели-
ком заполняя поле, которое раньше служило ареной
для легкоатлетических соревнований. Затем в течение
нескольких часов нас перетасовывали и разводили
по новым местам заточения — раздевалкам и три-
бунам.
Эти постоянные перемещения были тягостны еще и
потому, что тюремщики «забывали» о нашей пище, и
хоть немного утолить голод удавалось лишь в обед, ко-
торый раздавали около четырех часов дня.
Цель этих постоянных перетасовок мы истолковы-
вали по-разному. Если нас распределяли строго по ал-
фавиту, то серьезных опасений не возникало — речь
обычно шла об элементарном «упорядочении». Но если
перемещение производилось по «принципу лотереи»,
догадки строились самые разные, в особенности если в
одной и той же раздевалке или в одном и том же секто-
ре рядом с известными лицами оказывались люди, не
игравшие никакой значительной роли ни в правитель-
стве, ни в партиях Народного единства.
— Люди из этой раздевалки будут освобождены ус-
ловно, а из этой выпустят всех, но под домашний
арест,— строил догадки один.
— Всех из этой камеры будет судить военный три-
бунал,— высказывал предположение другой.
— Нет, нет. Их освободят, но не разрешат уезжать
из Сантьяго дальше чем на 30 километров,— возражал
третий.
— Нет,— замечал еще один,— им разрешат свобод-
ное передвижение, но об отъезде они должны будут ин-
формировать полицейские или военные власти по ме-
сту жительства, а по прибытии на место — представ-
ляться начальнику местного гарнизона.
44
э,Мы пытались прояснить ситуацию у военных, одна-
ко ответ неизменно был один:
— Сами не знаем. Здесь никто ничего не знает.
Здесь надо только подчиняться.
Непонятная суматоха, однако, все усиливалась. За-
ключенных тасовали и перетасовывали. Ясно было
одно: скоро Национальный стадион должны освободить
для проведения спортивных состязаний.
Начали красить стены и трибуны, мыли служебные
помещения. Однажды приехали с «проверкой» пред-
ставители ФИФА и футбольной ассоциации Чили.
Стало очевидно, что со стадиона нас эвакуируют, но
куда — неизвестно. По этому поводу заключенные так-
же строили самые различные догадки:
— Новый концлагерь создан в Ла-Ринконада-де-
Майпу.
— Да, но только для иностранцев.
— Вероятнее, нас переведут на селитряные рудни-
ки в Чакабуко...
Как считали многие, кого-то выпустят на свободу, а
других распихают по тюрьмам и казармам в Сан-
тьяго.
ПЕРВОЕ
ПИСЬМО
28 октября я испытал большую радость — ко мне при-
шел представитель Международного Красного Креста.
Его сопровождали офицер, сержант и два солдата.
Это был швейцарский гражданин. Его провели к Ма-
рафонским воротам, где я находился, и в присутствии
военных мы поговорили несколько минут через ре-
шетку.
— Вы журналист?
— Да. Вернее, был им. Теперь я «военнопленный».
— Вы работали в газете «Эль Сигло»?
- Да.
— Вы знаете, что ваша газета больше не выходит?
— Да. Но будет выходить.
— Надеюсь.
— Спасибо.
45
— У меня для вас письмо,— и, улыбаясь, он пере-
дал мне листок бумаги.
Когда я взглянул на почерк, сердце мое дрогнуло —
письмо было от жены! Это была первая весточка от нее
и от дочерей.
Прощаясь, швейцарец сказал:
— Послезавтра я вернусь за ответом. Но имейте в
виду, что военные прочтут ваше письмо, прежде чем
оно попадет к адресату.
Записка от Илии была короткой, очень короткой.
Я никогда не забуду этих строк: «Очень обеспокоены
твоим положением. Все мы гордимся тобой. У нас ника-
ких осложнений не возникало. Мы любим тебя все
больше и больше. Целуем, обнимаем. И.».
Больше ничего. Однако эти короткие фразы означа-
ли многое. Особенно меня обрадовало то, что слова
«все мы» были подчеркнуты. Речь шла не только о чув-
ствах жены и дочерей; это означало, что моим товари-
щам известно о том, как я держался перед палачами,
и что друзья гордятся мною. Строчка же «никаких ос-
ложнений у нас не возникало» совсем успокоила
меня,— значит, жена и дочери не были арестованы, не
испытали на себе зверского обращения пиночетовской
солдатни.
Ночью я спал мертвым сном. Вероятность новых
пыток меня нисколько не волновала. Я был совершенно
спокоен.
Но новых пыток уже не было, как не было и новых
допросов на велодроме.
ВТЮРЬМЕ
«ПЕНИТЕНСИАРИЯ»
30 октября, около трех часов дня, нас (более 260 чело-
век) втолкнули в автобусы, заставили сесть на пол- и
накрыться с головой одеялами, чтобы мы ничего не ви-
дели и чтобы нас не увидели снаружи. Под охраной во-
оруженных до зубов карабинеров мы выехали со ста-
диона. Куда нас везут, мы не знали.
46
j Все прояснилось в 5 часов пополудни: за нами за-
крылись ворота столичной тюрьмы «Пенитенсиария».
Переступая порог главной тюрьмы страны, я вспом-
нил, что впервые побывал здесь в 1957 году, когда на-
вещал руководителей профсоюза селитряной промыш-
ленности, брошенных сюда по приказу правительства
Ибаньеса. Тогда все было по-другому, я шел на свида-
ние к политзаключенным. Теперь я сам попал сюда как
политический заключенный и даже как «пленный»,
захваченный на войне, объявленной моему народу ге-
нералами-предателями.
Большинство в нашей группе составляли рабочие
меднодобывающей промышленности. Остальные пред-
ставляли самые различные профессии: строительные
рабочие,и врачи, правительственные служащие и пре-
подаватели, архитекторы и инженеры, артисты и агро-
номы, студенты и пенсионеры.
«Пенитенсиария», или, как ее называют сокращенно
в народе, Пени, построена в XIX веке. Это огромное со-
оружение овальной формы с радиально расположенны-
ми корпусами и галереями.
В конце узких проходов, называемых «улицами»,
находятся зловонные, грязнейшие уборные. По обеим
сторонам «улицы» расположены кирпичные камеры с
железными дверьми и маленькими зарешеченными
окошками под потолком. Площадь камеры — восемь
квадратных метров. В каждой, как минимум, шесть за-
ключенных.
По старым законам, попранным хунтой, политза-
ключенных в Чили нельзя было содержать вместе с
уголовными преступниками. И тем не менее нас, «во-
еннопленных», отправили в Пени — тюрьму, специаль-
но предназначенную для уголовников, осужденных на
длительные сроки. Тут же имелось и печально знаме-
нитое место, где приводят в исполнение смертные при-
говоры.
Для фашистской хунты никаких законов не суще-
ствует. С угодливого благословения Верховного суда
«улицы» и галереи, отведенные для «военнопленных»,
были объявлены «военной территорией», а их обитате-
лей отделили от всех остальных и предельно ограни-
чили связь с внешним миром.
47
По прибытии мы были подвергнуты обыску и полу-
чили от дежурного начальника внутренней охраны перо-
вые инструкции относительно тюремного распорядка.
Все мы подлежали строгой изоляции. Было сообще-
но, что нас будут судить трибуналы военного времени
(в моем случае этого не произошло, что и явилось ре-
шающим обстоятельством моего освобождения. Об этом
я еще расскажу далее). Нам сказали также, что о лю-
бом нарушении тюремного распорядка будет немедлен-
но сообщаться в министерство обороны, где действует
недавно созданный «национальный секретариат по де-
лам задержанных». Свидания нам запрещались, и толь-
ко раз в неделю родственники могли передать посылку
с одеждой или продуктами. Запрещалось переписы-
ваться с близкими, слушать радио, читать газеты. Та-
ковы были, в общих чертах, изложенные начальником
внутренней охраны «нормы», которыми мы должны
были руководствоваться.
2-я и 10-я «улицы» были превращены в место за-
ключения 266 «военнопленных», переведенных сюда с
Национального стадиона.
На каждой «улице» располагалось 16 камер. В каме-
рах для уголовников сидело не более чем по три чело-
века. Нас же запихивали по шесть — восемь человек в
одно небольшое помещение. Меня бросили в камеру
№ 21 по 10-й «улице», однако полчаса спустя меня и
пятерых моих соседей — рабочих медных рудников пе-
ревели в камеру № 52 на 2-й «улице». Причина была
проста — в 21-й камере оказались неисправными замки.
В этот же день мы получили первые доказательст-
ва того, как отнеслись к нам уголовные преступники.
Поскольку мы прибыли в тюрьму после семнадцати
часов, когда административные службы уже закончили
работу, официальная регистрация нашего прибытия
могла быть произведена только на следующий день, что
лишало нас права получить хлеб, полагающийся на
ужин.
Узнав об этом, уголовники отказались от своих пор-
ций хлеба и прислали его нам вместе с сигаретами,
спичками и свечами.
Первую ночь мы провели в «Пенитенсиарии» без
сна. Никаких постельных принадлежностей нам не
48
дали, пол, на котором мы лежали, был покрыт мусо-
ром и нечистотами. Клопы, полчищами ползавшие по
стенам, набрасывались на нас с неимоверной жадно-
стью. Огарок свечи быстро догорел, и темнота еще
больше затруднила нам борьбу с паразитами.
В 7.30 распахнулись двери камер и 116 заключен-
ных 2-й «улицы» построились на перекличку. Естест-
венно, все были в наличии. Потом мы, насколько воз-
можно, привели себя в порядок и принялись в ожида-
нии завтрака обследовать другие камеры на нашей
«улице». Это ведь был теперь наш мир — мир людей,
полностью отрезанных от внешнего мира.
Наше внимание привлекли камеры № 69, 70 и 71.
Они отличались от остальных натертыми деревянными
полами и веселой окраской стен. Объяснение было на-
лицо: на дверях изнутри были написаны имена их не-
давних обитателей: X. Мельгоса, Р. Вио и Р. Искьер-
до— имена убийц генерала Рене Шнейдера, главно-
командующего чилийской армией.
Для трех убийц были также приведены в порядок
уборные; как мы увидели, преступники могли мыться
горячей водой. В центре «улицы», напротив . моей,
52-й камеры, Вио разбил цветник с маргаритками и ге-
ранью.
Прибывшие с Национального стадиона не были пер-
выми «военнопленными», занявшими камеры по 2-й
«улице». Здесь уже находились осужденные на боль-
шие сроки военным трибуналом Каламы пятеро слу-
жащих с медных рудников Чукикаматы с директо-
ром коммунистом Давидом Сильберманом во главе.
После 9.30 принесли завтрак. Это была огромная
алюминиевая лохань, наполненная мутной жидкостью,
выдаваемой за чай. Старший охранник, ответственный
за нашу «улицу», назначил двух заключенных для раз-
дачи, однако возникло затруднение: кроме упомянутой
лохани и большой поварешки, у нас не было никакой
посуды. Сильберман и другие товарищи из Чукикаматы
дали несколько чашек. Постепенно все смогли позавт-
ракать. Пойло из теплой воды без сахара все же под-
крепило нас.
Около одиннадцати часов залился трелью свисток
старшего охранника, приказывая построиться в две ше-
49
ренги. Прибыли начальник тюрьмы, начальник внут-
ренней охраны и начальник тюремного госпиталя.
Просьбы, заявления, жалобы — все, что может волно-
вать заключенных со строгой изоляцией, было выска-
зано тюремному начальству при этой встрече. Мы тре-
бовали свиданий с родственниками и адвокатами, га-
зет и радио, средств для дезинфекции и борьбы с насе-
комыми, матрацев и одеял, посуды и электрического
освещения, немедленной медицинской помощи ране-
ным, возможности писать и читать в тюрьме.
Постепенно администрация начала выполнять неко-
торые из наших требований. В тот же день санитар с
аппаратом для окуривания хорошо обработал камеры.
Разрешили получать на всю «улицу» один экземпляр
газеты «Меркурио». Дали по одному матрацу на шесть
человек, по одной чашке на пять человек, по одной та-
релке на четыре человека и по одной ложке на десяте-
рых.
Нам сообщили, что для сведения наших родственни-
ков на дверях тюрьмы вывешены списки с именами
«военнопленных», размещенных на 2-й и 10-й «ули-
цах». В них указывалось также, что мы содержимся без
права переписки и подлежим суду военного трибунала;
что нам можно передавать пластмассовую (никоим об-
разом не металлическую) посуду, постельные принад-
лежности и носильные вещи, предметы гигиены (кроме
лосьонов из-за содержащегося в них спирта); продук-
ты нельзя было приносить ни в стеклянной, ни в метал-
лической посуде; запрещалось также передавать лимо-
ны, апельсины, виноград и другие фрукты. Передачи
для заключенных 2-й «улицы» принимались по поне-
дельникам, а для 10-й — по средам.
ЛЕЧЕНИЕ
В тот же день раненых заключенных отвели в тюрем-
ный госпиталь. Некоторых госпитализировали немед-
ленно. Меня, как и других, тщательно обследовали. За-
шили разрыв на левой стороне мошонки. Выяснилось,
что у меня сломано семь ребер, вдавлена грудина в ниж-
ней части, смещены второй шейный и пятый пояснич-
50
ный позвонки, а также копчик, вывихнуты правое пле-
чо, лопатка, локоть и бедро, наблюдаются гематомы на
спине, животе и в области крестца, кровотечение из пра-
вого уха и внутрикишечное, затяжная гематурия плюс
общее истощение — в сентябре я весил 98 килограммов,
а теперь только 67, и это при росте 183 сантиметра.
Начальник госпиталя полагал, что при таких по-
вреждениях меня необходимо перевести в лечебное за-
ведение с клиническим оборудованием. К счастью, мне
предоставили возможность выбрать из трех вариантов:
продолжать лечение в тюрьме или быть переведенным
в госпиталь карабинеров или военный госпиталь.
Без колебаний я выбрал первое — лучше рискнуть
остаться без достаточного медицинского внимания (риск,
кстати, не оправдался), чем наверняка превратиться в
жертву мясников из военных госпиталей.
Другие товарищи находились в еще худшем, чем я,
положении: одни были ранены автоматной очередью, у
других пули застряли в костях и т. п.
Благодаря медицинскому персоналу мы в сравни-
тельно короткий срок смогли подлечиться.
Режим в «Пенитенсиарии» был строгий. В 7.30 нас
выпускали из камер, а в 17.30 запирали снова. Жара в
помещениях стояла адская. В разгар лета маленькая
кирпичная каморка напоминала котел. Мы вынуждены
были раздеваться почти догола, но в длиннейшие часы
пребывания под замком это помогало мало. Положение
становилось особенно тяжким в те ночи, когда всех нас
донимало расстройство желудка, что случалось часто,
а выйти из запертых камер мы не могли...
Дни тянулись однообразно: открывают двери камер,
перекличка, приводим себя в порядок, прибираем каме-
ры и «улицу», дежурные разносят завтрак, затем обед,
и в 17.30 снова под замок. В двадцать часов или в 20.30
внутренняя охрана иногда открывала камеры на 10 ми-
нут, чтобы заключенные могли справить нужду...
Однообразие нарушается лишь появлением фельд-
шера, разносящего утром лекарство для тех, кому оно
прописано.
51
жизнь
ТЮРЕМНАЯ
Раз или два в неделю тюремный капеллан служил на
нашей «улице» мессу. Он тоже поляк, но не фашист, как
«отец Хуан», который приходил к нам на Национальный
стадион. На нашей «улице» было несколько католиков
(среди них — племянник Радомиро Томича, демохрис-
тианского кандидата в президенты на выборах 1970 го-
да). Они устроили маленький алтарь в честь непороч-
ного зачатия и, украсив его свечами и цветами, возно-
сили по вечерам молитву святой деве Марии, напевая
наивные гимны, знакомые нам по уже далекому дет-
ству.
Один или несколько раз в день нас навещал «па-
рень»— уборщик, выносивший мусор с нашей «улицы».
По тюремной традиции «парнями» называют тех,
кого администрация назначает для выполнения неслож-
ных работ. Обычно это осужденные на большие сроки,
не имеющие никакой специальности. Чаще всего они
неграмотны, родственников у них нет, и, наконец, им
вообще не разрешены свидания.
Нашему «парню» лет 40—45. Крестьянин из глубин-
ки, неграмотный, он был осужден на 20 лет за убийство
в пьяной драке и 14 из них уже отбыл.
Это было исключительно обходительное существо.
Он оказывал нам множество мелких услуг: добывал,
например, старый ящик или несколько ржавых гвоздей,
которые мы потом превращали соответственно в стол
или вешалку, делал для нас маленькие покупки в тю-
ремной кооперативной лавчонке, поскольку мы не мог-
ли покидать нашу «улицу».
В первые недели мы собирали между собой немного
денег и отдавали их нашему «парню». Позже он очень
вежливо попросил нас не давать ему больше денег, а по
возможности заменить их продуктами. Так и сделали.
По камерам раз в неделю собирали подарки для «пар-
ня». Они были скромными, ведь заключенные сами
имели мало, однако кое-что удавалось наскрести — не-
много риса, вермишели, сахара, растительного масла,
помидоров, лука, сигарет. Гонсалес — так звали «пар-
ия»— принимал наше подношение с тихой радостью.
52
Он рассказывал нам, что заключенные с его «улицы»
не поверили, услышав, что «господа со 2-й «улицы»
сидят по шесть человек в камере». Конечно, им
было трудно поверить, ведь у них в таких же ка-
мерах, как наши, сидело зачастую по одному чело-
веку.
Услуги нашего «парня» не ограничивались теми, что
я перечислил. На его «улице» отбывали срок несколько
«холодных» сапожников. Гонсалес относил им в почин-
ку нашу изношенную обувь, и не было случая, чтобы
эти преступники брали с нас деньги за ремонт. Среди
них, вероятно, были не только совершившие случайное
убийство в пьяной драке, но и закоренелые убийцы, на-
сильники и воры, однако каждый из них, несомненно,
был в тысячу раз человечнее, чем звери в военной
форме, что пытали нас на велодроме Национального
стадиона.
Пища в Пени была малосъедобна и отчаянно одно-
образна: свекла, сваренная на бульоне из конских или
говяжьих костей, свекла с мизерными кусочками куря-
тины или баранины, свекла с капустой, свекла с фа-
солью, свекла с рисом, и так день за днем. Протестовать
было бесполезно. Узурпаторы власти не увеличили
скудный бюджет тюрьмы, хотя ее «население» росло
постоянно.
Начальник тюрьмы добился получения порошкового
молока и яиц через Международный Красный Крест
и Чилийский комитет церквей за мир. Вместе с тем, что
присылали нам родственники, это заметно улучшило
нашу пищу, позволив в некоторые дни обходиться без
свеклы.
По понедельникам и по вторникам, а иногда и средам
никто на нашей «улице» не ел тюремную баланду, по-
скольку в понедельник мы получали передачи от род-
ных. Но с четверга по воскресенье приходилось вновь
кормиться тюремными харчами.
53
«ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ
ВОЙНА»
1Н
В первые дни пребывания в «Пенитенсиарии» тюрем-
ные власти разрешили сотрудникам службы социаль-
ного обеспечения посетить нас. От них мы получили из-
вестия о своих семьях. Но вскоре все это было запре-
щено военными властями. Назначенная так называе-
мым «национальным секретариатом по делам задер-
жанных» группа армейских офицеров объявила, что,
поскольку мы «военнопленные», на нас не распростра-
няются привилегии, установленные для уголовных за-
ключенных, и что все наши дела должны решаться в
военных инстанциях, так как тюремная администрация
приняла нас не как обычных заключенных, а только
«под охрану».
Под давлением министерства обороны и в особенно-
сти военного судьи Сантьяго в тюрьму были введены
военные патрули. Предлог — усилить охрану тюрьмы
и исключить возможность побега. В действительности
же начинался новый этап «психологической войны»
против «военнопленных». По ночам с галереи, огибав-
шей овальную часть тюрьмы, солдаты стреляли из пу-
леметов по «улицам» и галереям, на которых были рас-
положены наши камеры.
«Пенитенсиария» была раньше тюрьмой спокойной.
Уголовные преступники либо работали на тюремных
предприятиях (типография, мебельная мастерская, пе-
карня), либо в камерах — сапожничали, делали гитары,
настольные лампы, бусы, кольца, пояса, щетки и т. п.
Ночью обычно бывало тихо. Пулеметный огонь, кото-
рый открывали солдаты по ночам, чтобы устрашить
«военнопленных», волновал в основном уголовных пре-
ступников. И они не обрели спокойствия до тех пор,
пока военные не покинули тюрьму.
Однажды нас посетил Арансибия (генеральный ди-
ректор тюрем), отставной полковник корпуса карабине-
ров, заменивший на этом посту убитого коммуниста
Литре Кирогу. Он вошел на 2-ю «улицу» подпрыгивая,
как входит на ринг боксер-любитель. Спросил, нет ли у
нас жалоб на тюремную администрацию. Мы ответили
отрицательно, но зая*вили, что имеем претензии к во-
64
енному персоналу и к военному суду, которые содер-
жат нас в изоляции и не разбирают наших дел. Аранси-
бия заявил, что мы должны ждать и быть счастливы
тем, что «военные избавили нас от опасности быть уби-
тыми коммунистами». Единственное, чего мы добились
от этого идиота, было разрешение иметь керосинки и
кастрюли для приготовления пищи.
В конце ноября прибыла новая партия «военноплен-
ных». Это были те, кого после окончательной эвакуа-
ции Национального стадиона перевели на некоторое
время на Стадион Чили. Для них отвели дополнительно
8-ю «улицу» и 6-ю галерею. Обитателям «улиц» запре-
щалось общаться между собой; решетчатые двери на
входах в «улицы» и галереи были обиты листами оцин-
кованного железа.
В те же дни начали вызывать первых «военноплен-
ных» на допрос в прокуратуры корпуса карабинеров,
армии и ВВС. В процессе допросов многим разрешили
свидания с близкими и адвокатами.
Небольшая часть «военнопленных» осталась в рас-
поряжении прокуратуры ВВС. Дела же подавляющего
большинства подлежали разбору во втором военном
трибунале Сантьяго, которому, поскольку нас было
много, подчинили дополнительно 16 прокуратур.
Так как некоторым «пленным» были разрешены сви-
дания, администрация тюрьмы оказалась в затрудне-
нии: их нельзя было содержать вместе с теми, кто под-
лежал изоляции. Поэтому последним были отведены
2, 8 и 10-я «улицы».
Случалось, что после допроса в прокуратуре неко-
торых отпускали на свободу. Об этом узнавала вся
тюрьма, и остающиеся добрыми напутствиями и пес-
нями провожали освобожденных.
ПОЛИТИЧЕСКАЯ
РАБОТА
Несмотря на рутину и однообразие, тюремная жизнь
была наполнена — да иначе и быть не могло — полити-
ческой деятельностью. Мы учились, спорили, обмени-
55
вались информацией, обсуждали прочитанное в газе-
тах и жили заботой не столько о своем освобождении,
сколько о судьбе товарищей, которые в подполье орга-
низовывали народ на борьбу против фашизма. Посколь-
ку политическая литература была строжайше запре-
щена, мы учились, так сказать, на память. Мораль и
революционный настрой «военнопленных» всегда были
на очень высоком уровне. Если же кто-нибудь стано-
вился тихим, молчаливым, пытался уйти в себя со сво-
ими мыслями и воспоминаниями о близких, все осталь-
ные старались всячески ободрить его.
Оставшиеся после всего этого часы мы заполняли
стиркой, приготовлением пищи, игрой в шахматы и
шашки.
Самым тягостным было время после того, как запи-
рали камеры. В них было жарко и тесно. Тем, кто хотел
читать по ночам, приходилось держать запас свечей,
так как электричество отключали.
Хотя все мы прибыли с Национального стадиона,
многие познакомились только здесь. Нам было извест-
но, что на каждой «улице» имелся по меньшей мере
один агент военной разведки — СИМ. Кто он? Надо
было все время быть настороже, чтобы не вызвать по-
дозрений неопознанного доносчика.
Во всей этой сложной обстановке поистине порази-
тельными были единство, братство и солидарность меж-
ду коммунистами и социалистами, между членами всех
партий Народного единства и членами МИР, между
всеми нами и беспартийными, между всеми борцами за
народное дело, попавшими в лапы фашистов и ожидав-
шими суда.
В ВОЕННОЙ
ПРОКУРАТУРЕ
Дни шли...
5 декабря я предстал перед прокурором и судебным
секретарем, заседавшими в одном из тюремных поме-
щений.
Прокурор был штатским юристом из Главного уп-
равления корпуса карабинеров, а точнее, из аудитор-
58
ской службы, приписанной ко второму военному суду
города Сантьяго. Секретарем был молоденький армей-
ский юрист. В первый момент я не осознал, какое зна-
чение может иметь для меня то обстоятельство, что
моим делом будет заниматься прокуратура, а не воен-
ный трибунал. А это означало, что меня будут судить
по тем статьям военного кодекса, которые относятся к
преступлениям, совершенным в мирное время, и дело
будет разбираться в обычном военном суде, состоящем
из профессиональных юристов, а не в карательном су-
дилище, составленном из офицеров, которые, совершен-
но забыв, а может быть и не зная, правовых норм, лишь
выполняют приказ, объявляя вынесенные заранее при-
говоры, или дают волю своим кровожадным инстинк-
там. В обычных же военных судах, даже при фашист-
ской диктатуре, условия несколько иные, и некоторые
судьи и штатские адвокаты, практикующие при этих
судах, похоже, хотели бы показать, что они уважают
право и не являются сторонниками безудержной жесто-
кости трибуналов военного времени.
Мне зачитали обвинение. В нем не было ни слова о
том, что я «советский шпион, предатель родины, агент
международного коммунизма» и т. п.
Теперь официальное обвинение военной юстиции
звучало так: «Член Политкомиссии Компартии Чили,
бывший главный редактор «Эль Сигло», главный редак-
тор журнала «Принсипиос», теоретического и политиче-
ского органа ЦК КП Чили, коммунист, активно высту-
пал в печати за коммунизм, платный пропагандист пра-
вительства Альенде с момента занятия последним по-
ста президента республики».
Изменения были разительными! Теперь мне уже не
предъявляли клеветнических и фальшивых «обвине-
ний». Да, я коммунист. Членство в партии Рекабаррена
и Неруды — смысл и дело моей жизни, и если именно
в этом меня обвиняют, если в этом мое преступление, то
я горжусь таким преступлением.
Пока секретарь зачитывал формулу обвинения, мне
вспомнилось, что через месяц, 5 января, исполнится
25 лет с тех пор, как я вступил в партию. Я почти не
слушал многочисленных ссылок на статьи и дополне-
ния, которыми было напичкано обвинение, а думал о
5
Родриго Рохас
57
том огромном значении, которое имели эти годы для
меня и для партии, для ее славной и героической дея-
тельности.
Прокурор, по-видимому, заметил, что подсудимый
невнимателен. Он сделал мне замечание и приказал
секретарю начать сначала. Ну, конечно, ведь «справед-
ливость» требует, чтобы чудовищные фарсы военных
судебных процессов проводились с выполнением всех
формальностей, создающих видимость «соблюдения
правопорядка ».
Папка с надписью «Армия Чили против Рохаса Анд-
раде Родриго» была объемистой. Приобретенная за дол-
гие годы работы в газете привычка читать переверну-
тый текст помогла мне разобрать, что дело начиналось
донесением, полученным из полка «Буин». В нем пере-
числялись основные моменты моей биографии и об-
стоятельства задержания. Выделялась заключительная
строка, написанная красными чернилами: «ОПАСНЫЙ
ЭКСТРЕМИСТ!» И ниже мелкими буквами: «Предать
военному суду».
Как только секретарь закончил чтение обвинитель-
ного заключения, прокурор приступил к допросу. Начал
он с рекомендации не тратить денег на адвоката, так как
«всем вам назначат официальных защитников». При
этом он пространно восхищался беспристрастностью во-
енных судов.
Я поблагодарил его за заботу и заявил, что имею
иное мнение относительно «беспристрастности» воен-
ных судов, способностей официальных защитников и
вообще деятельности военных трибуналов против ком-
мунистов и других патриотов.
Это очень рассердило прокурора, но еще больше —
секретаря. Посыпались грубые оскорбления, которых
я не слышал с тех пор, как меня пытали на велодроме
Национального стадиона.
Понемногу прокурор и его секретарь успокоились
и принялись допрашивать меня «с соблюдением право-
порядка».
Я стал доказывать и защищать свое право состоять
в компартии, объяснял политику нашей партии и со
всей энергией и силой убеждения, на которые только
был способен, отверг чудовищное клеветническое обви-
58
нение в том, что коммунисты были якобы авторами
«Плана Z» и собирались перебить офицеров вооружен-
ных сил вместе с их семьями.
Пока я говорил, излагая мои идеи и отвергая одно
за другим все обвинения против моей партии, проку-
рор и секретарь притворялись, что слушают меня, а
в действительности просматривали какие-то бумаги.
Я говорил чуть ли не целый час. Внезапно проку-
рор оборвал меня:
— Хватит! Хватит коммунистической пропаганды!
Допрос окончен!
Он вызвал жандарма и приказал:
— Отведи заключенного в его камеру, пусть сидит
на прежних условиях.
— Вы хотите сказать, что я по-прежнему буду со-
держаться в изоляции?
- Да.
— Мне кажется, что шестьдесят пять дней изоля-
ции уже достаточно. Я дал показания и полагаю, что
мне можно теперь разрешить свидания.
— Это не вам решать. Посмотрим.
Обратившись к жандарму, он повторил:
— Уведи его в камеру и приведи мне следующего
мерзавца.— И передал ему карточку с именем другого
заключенного.
Прежде чем выйти, я снова обратился к прокурору:
— Я имею право на то, чтобы в отношении меня от-
менили режим изоляции и позволили свидания.
— Это решать мне, но я еще не решил. Проваливай,
коммунистическое дерьмо!
На 2-й «улице» меня с нетерпением ждали товари-
щи. Им хотелось узнать, о чем меня допрашивали, и
особенно — отменена ли изоляция и разрешены ли мне
свидания.
Незадолго до того, как нас заперли, я попросил кап-
рала, охранявшего нас, узнать, что решил прокурор от-
носительно моей просьбы об отмене изоляции. Капрал
понес сводку в комендатуру внутренней охраны, и
в этот день мы его больше не видели.
59
визит
АДВОКАТА
Через день, 7 декабря, за мной пришел сержант:
— К вам пришел адвокат, Рохас.
— Значит, мне разрешили свидания?
— Ну да, со дня допроса, разве вам не сказали?
— Нет, сержант.
— Что делать! Бывает...
— Как зовут адвоката?
— Профессор Хулио Сентено, директор Института
уголовного права. Вы его знаете?
— Нет, сержант, не знаю.
— Не беспокойтесь, я вам его представлю.
Пока мы шли в приемную, я волновался. Адвоката
я не знал. Может быть, это «мумия», или фашист, или
агент хунты или СИМа? А может быть, его наняла
Илия? Или партия? Может, его послал мой племянник
Педро, тоже адвокат? Эти и подобные им вопросы вер-
телись в голове, пока я шел на свидание.
Сержант представил мне пожилого, низенького, лы-
сого человека, не возбудившего во мне, как ни странно,
неприязни.
Сентено сразу взял с места в карьер. Он крепко об-
нял меня и сказал:
— Хоть вы и не поверите, дон Родриго, но я знаю о
вас больше, чем вы думаете.
— Господин Сентено, вы полицейский?
— Я знал, что ваша реакция будет такой. Меня пре-
дупредили ваша жена и племянник, Педро Медрано,
мой ученик по юридическому факультету. Ваше недо-
верие понятно. Вы больше двух месяцев в изоляции,
ничего не знаете о происходящем, и вдруг приходит ка-
кой-то человек и заявляет, что он ваш защитник. Не
волнуйтесь, я не полицейский, я юрист. Мы знаем обо
всем, что с вами делали на велодроме, и — поверьте, я
говорю это совершенно искренне,— восхищаемся вами.
— Благодарю вас. Но почему вы говорите о себе во
множественном числе? Что значит это «мы»?
— Вы правы, я еще не все объяснил. Дело в том,
что я не единственный ваш защитник. Я только помо-
гаю коллеге, которому поручено защищать вас. Он не
60
смог прийти сегодня и направил меня для предвари-
тельного разговора. Эухенио просил передать вам при-
вет и сказать, что, несмотря на препятствия, чинимые
военными судами, вы можете быть спокойны. Нам уда-
лось познакомиться с вашим делом. Мы много говорили
с вашей женой и полностью уверены, что добьемся ва-
шего освобождения.
— Я — на свободе? Вы шутите, господин Сентено.
Ищейки Пиночета просто так меня не выпустят.
— Это еще посмотрим. Самое главное, что им не
удалось инкриминировать вам никакого уголовного пре-
ступления. Обвинения против вас носят политический
характер. Я не стал бы принимать участия в вашей за-
щите, если бы вы совершили уголовное преступление.
Но, повторяю, вам предъявлены политические обвине-
ния: член Политкомиссии ЦК компартии, бывший глав-
ный редактор «Эль Сигло», главный редактор теорети-
ческого журнала «Принсипиос», ваша служба в прези-
дентском дворце... Вы никого не убили и ничего не
украли. Я повторяю, я человек права.
— И «правый»?
— Конечно. Я «мумия», но не фашист.
— Хорошо, господин Сентено, но вы еще не все ска-
зали. Кто он, этот мой защитник, передавший с вами
привет?
— Разве я не сказал? Простите, это моя оплош-
ность. Вас защищает профессор Эухенио Веласко Ле-
тельер, я с ним работаю.
— Как, Эухенио Веласко, декан юридического фа-
культета, посол в Алжире при Фрее? *
— Он самый.
— Не могу прийти в себя от изумления!
— Эухенио предупреждал меня, что вы удивитесь,
узнав, что он взялся защищать вас.
— Еще бы! Когда я был главным редактором «Сиг-
ло», мы начали широкую кампанию в защиту тех, кто
выступал за университетскую реформу, и, следователь-
но, против Эухенио Веласко, представителя самых кон-
сервативных сил в Чилийском университете. И это было
совсем недавно.
♦ Эдуардо Фрей — президент Чили в 1964—1970 годах.
(Ред.)
61
— Да, дон Родриго, Эухенио так и сказал вашей
жене: парадоксально, что человек, подвергавшийся са-
мым серьезным атакам со стороны коммунистической
газеты, берется защищать главного редактора этой га-
зеты, но он делает это, потому что убежден, что против
вас можно выдвинуть только политические обвинения.
Могу сообщить вам, для вашего успокоения, что про-
фессор Веласко, говоря с вашей женой, пошутил: «Ваш
муж называл меня агентом ЦРУ, теперь же, когда я
собираюсь защищать его, многие назовут меня агентом
Москвы. Меня не волнует ни первое, ни второе. Я по-
вторяю, уверен, что ваш муж не преступник. Единст-
венные обвинения против него связаны с тем, что он
занимал руководящий пост в партии». Думать, госпо-
дин Рохас, исповедовать какую-либо идеологию не со-
ставляло преступления в нашей стране.
— Правильно, господин Сентено. Думать — это не
значит совершать преступление. Но не забывайте, что
узурпировавшие власть фашисты уничтожили тысячи
патриотов только лишь за то, что они исповедовали оп-
ределенную идеологию. Вы человек права, господин
Сентено, но в нашей стране право растоптано. Пиночет
и его камарилья превратили Чили в полицейское госу-
дарство. Процессы в военных трибуналах — это цинич-
ные фарсы, юридическая ширма для оправдания
убийств.
— Видите ли, дон Родриго, вы можете как угодно
квалифицировать теперешних руководителей Чили.
Это ваше право. Вы — политик. А я не должен и не
хочу заниматься политическими оценками. Я не поли-
тик. Я адвокат, выполняющий долг по оказанию клиен-
ту юридической помощи. И будьте уверены, мы добьем-
ся вашего освобождения.
— В мои намерения не входит обсуждать ваши или
профессора Веласко высокие профессиональные ка-
чества, но, повторяю, я абсолютно не доверяю воен-
ным трибуналам. По-моему, хотя это и покажется вам,
как юристу, чудовищным, приговоры военных три-
буналов выносятся еще до начала судебного разбира-
тельства.
— Дон Родриго, я повторяю, что не могу обсуждать
с вами политические вопросы.
62
— Возможно, Пиночету и Арельяно выгодно, чтобы
военные трибуналы выпускали на свободу того или
иного руководителя левых, создавая таким образом ви-
димость справедливого разбирательства. Но, честно го-
воря, дон Хулио, я не верю в такую возможность для
себя. Меня ведь пытали на велодроме и посадили в «Пе-
нитенсиарию» потому, что я один из руководителей
компартии. Против меня возбужден процесс не уголов-
ный, а чисто политический.
— Да, господин Рохас, вас будут судить за полити-
ческую деятельность при правительстве Альенде.
— Господин Сентено, мне неизвестно, о чем моя
жена договорилась с профессором Веласко, но, если эта
договоренность выходит за рамки обычного соглашения
о найме адвоката, я заранее отказываюсь от такой за-
щиты.
— Договоренности, которой вы опасаетесь, нет и не
могло быть. Профессор Веласко нанят в качестве адво-
ката женой обвиняемого. И естественно, это не озна-
чает, что от вас ждут каких-либо политических усту-
пок сейчас или в будущем.
— Если это так, то я удовлетворен. Я не принимаю
и не приму никакого помилования или амнистии от
убийц президента Альенде и тысяч моих товарищей!
— Можете не волноваться. Ни профессору Веласко,
ни мне даже не приходила в голову мысль об этом. Мы
защитим вас, не прибегая к этому средству.
— Хорошо. Но имейте в виду, господин Сентено, что
то, в чем меня обвиняют, имело место. Я действительно
деятель компартии, журналист-коммунист, или, как
сказано в обвинении, активный пропагандист комму-
низма через печать.
— Да, господин Рохас, мы об этом знаем, нам изве-
стны обвинения против вас.
— Я, возможно, окажусь для вас очень нелегким
клиентом, но, предупреждаю уже сейчас, несу и готов
нести ответственность не только за то, что вменяется
в вину лично мне, но и за соответствующую часть всей
политической деятельности моей партии.
— Но ведь это может усложнить ваше положение.
— Повторяю, я нахожусь здесь именно потому, что
имею честь быть деятелем Коммунистической партии
63
Чили. Сам по себе я ничего не стою. Су^ят не меня, су-
дят мою партию, и пусть об этом ни на секунду не за-
бывают мои защитники.
— Хорошо, господин Рохас. Ваша супруга объяс-
нила профессору Веласко практически то же самое, что
вы сейчас говорите мне.
— Ну что же, я очень рад. Значит, между обвиняе-
мым и его защитниками не будет недомолвок.
— Я в этом уверен. Можете на нас положиться, осо-
бенно на Эухенио. Он взялся за это дело с большим ин-
тересом. Ваша супруга обладает большим даром убеж-
дения. Ведь это ж надо! Убедить Эухенио защищать
редактора газеты, которая больше всех на него напа-
дала! И еще одно: вы, вероятно, не знаете, но Эухенио
Веласко не проиграл ни одного процесса.
— Тем лучше. Но он специалист по гражданскому
праву, а с мим мой процесс имеет мало общего.
— Не беспокойтесь! Черт, как летит время! Уже
поздно, а мне еще надо кое-куда заехать. У вас есть
конкретные претензии?
— Да. Похоже, тюремные власти не знают, что мне
разрешены свидания, и продолжают держать меня
в изоляции на 2-й «улице». Меня должны перевести
в 6-ю галерею, где содержатся заключенные, с которых
снят режим изоляции. Я бы мог иметь, по крайней мере
раз в неделю, свидание с родными.
— Не волнуйтесь, я это улажу. Прежде чем уйти,
я переговорю с начальником тюрьмы или с начальни-
ком внутренней охраны.
— Благодарю вас, господин Сентено. Расскажите,
пожалуйста, о нашем разговоре господину Веласко.
— Безусловно. Я хотя и стар, но склерозом не стра-
даю и помню слово в слово все, что вы сказали.
— И еще вопрос, господин Сентено. Жена знает, что
мера изоляции в отношении меня изменена?
— Сейчас, вероятно, уже знает: ей собирался зво-
нить Эухенио. Я тоже позвоню ей.
— Спасибо!
— Ваша жена очень смелая женщина, дон Родриго.
Надеюсь, она сама расскажет обо всем, что сделано ею
в эти месяцы ради вашего спасения и освобождения. Ну,
ну, что вы! Не надо расстраиваться!
64
— Простите! Просто я подумал о жене и дочках...
— Я понимаю. И будьте уверены, скоро вы возвра-
титесь к жене и снова будете вкушать семейное счастье.
— У людей Чили не будет полного семейного сча-
стья, пока фашизм в стране проливает кровь и сеет
скорбь!
— Все проходит.
— Никто не может победить наш народ!
— Любой народ непобедим, дон Родриго.
— Ну что ж, господин Сентено, спасибо за все. Жду
новостей от вас или от господина Веласко.
—> До скорой встречи!
После свидания с Сентено меня снова отвели на 2-ю
«улицу» — похоже, несмотря на визит адвоката, тюрем-
ные власти продолжали считать меня подлежащим изо-
ляции.
Не прошло и двух часов после ухода Сентено, как
за мной явился лейтенант Идальго, начальник внутрен-
ней охраны:
— Вас ждет адвокат, Рохас.
— Как, снова? Я же только недавно беседовал в при-
емной с адвокатом!
— Это другой,— объяснил он улыбаясь.
ИЛИЯ,
МОЯ ЖЕНА
Действительно, это был другой адвокат — Педро Медра-
но, племянник, а вместе с ним неожиданная гостья —
моя жена Илия. Мы не виделись с ней с того зловещего
дня 11 сентября, когда я ушел на подпольную квар-
тиру.
Она заметно похудела, но одновременно в ней ощу-
щалась большая внутренняя сила, взгляд стал реши-
тельным: она полностью осознала свою ответственность
бойца-коммуниста, бойца-антифашиста.
Мы расцеловались, и она с обычной нежностью рас-
сказала прежде всего о дочерях. Затем разговор пере-
шел на наших друзей и соратников. Незнакомые мне
металлические нотки зазвучали в ее голосе, когда она
стала рассказывать о погибших товарищах.
65
Взгляд Илии становился озабоченным, когда она
смотрела на меня, постаревшего и худого. Хорошо еще,
что меня подлечили в тюрьме. Если бы она увидела,
каким я был в последние дни своего пребывания на ста-
дионе, причин для беспокойства у нее было бы значи-
тельно больше. Впрочем, и сейчас у жены были серьез-
ные основания тревожиться...
В тот первый визит Илии я понял, что остался в жи-
вых благодаря и ее неустанной борьбе за мою жизнь.
Разговор наш был долгим. О том, что меня взяли,
жена узнала сразу же, но, где меня содержат, остава-
лось неизвестным. Можно было строить самые страш-
ные догадки. Трупы арестованных все чаще находили
в глухих переулках или в мутных водах Мапочо. Ни
одна семья не была уверена в том, что увидит живыми
своих родственников, попавших в руки военных.
Илия действовала быстро и решительно. Она сту-
чалась во все двери. Сообщила о моем аресте и исчезно-
вении руководству Коллегии журналистов Чили, а
также иностранным корреспондентам, аккредитован-
ным в Сантьяго. Говорила с бывшим вице-президентом
республики Бернардо Лейтоном и другими демохри-
стианскими деятелями. Получила аудиенцию у карди-
нала Сильвы Энрикеса, главы католической церкви
Чили. Обегала в поисках моего тела все больницы и
морги. Перевернула, как говорится, небо и землю.
Две недели спустя после моего ареста она получила
официальную справку о том, что я жив и меня содер-
жат на Национальном стадионе. Тогда она начала вто-
рой этап борьбы — за мое освобождение.
Это были тяжелые дни для жены и наших дочек.
Все четверо дрожали при мысли, что в любой момент
может раздаться телефонный звонок или появится со-
общение в газете, разрушит их надежды и сделает бес-
полезными дальнейшие усилия. Они боялись (и не без
оснований), что меня могут убить ищейки хунты.
Илия считала, что в первую очередь надо мобилизо-
вать журналистов. Она предприняла немало в этом на-
правлении. Целые дни она проводила в коллегии, по-
буждая правых деятелей принять меры, действовать.
Не довольствуясь этим, звонила им днем и ночью — на
работу и домой. Наконец, при неоценимой поддержке
66
журналистов (коммунистов, социалистов и левых неза-
висимых), она добилась, что национальный совет кол-
легии официально поставил перед министерством внут-
ренних дел и другими властями вопрос об исчезнувших
и арестованных журналистах.
Жена знала, что меня держат на Национальном ста-
дионе, но не имела ни малейшего представления о пыт-
ках, которым меня подвергали. Однажды, когда Илия
находилась в помещении коллегии журналистов, Кар-
лос Сепульведа, президент национального совета, рас-
сказал о журналистах, содержащихся на Национальном
стадионе, в частности об Оскаре Вайсе, редакторе га-
зеты «Насьон», Альберто Гамбоа, редакторе газеты
«Кларин», Мануэле Кабьесес, редакторе журнала
«Пунто Финал», Роландо Карраско, директоре радио-
станции «Луис Эмилио Рекабаррен», Франклине Кеве-
до, директоре радиостанции Государственного техниче-
ского университета, Рамиро Сепульведе, репортере ра-
диостанции «Магальянес», Гильермо Торресе, репортере
из «Эль Сигло», и других. Очень подробно Сепульведа
рассказал обо мне, о положении, в котором находился
«коллега, подвергшийся наибольшим пыткам», о му-
чениях, выпавших на мою долю. Но он не знал, что его
слышит жена этого «коллеги, подвергшегося наиболь-
шим пыткам».
Так из случайно услышанного разговора жена узна-
ла о моем положении. И среагировала быстро: она по-
требовала от Сепульведы, Марии Эухении Ойярсун,
Хуана Габриеля Бустоса и других правых руководите-
лей коллегии немедленных действий ради моего осво-
бождения.
Со своей стороны, ссылаясь на сообщение самого Се-
пульведы и сведения, полученные из других источни-
ков, жена направила отчаянное письмо о моем положе-
нии Сепульведе, как президенту национального совета
Коллегии журналистов и главному редактору официоза
«Пренса», назначенному хунтой. Копии этого письма
были разЪсланы во все органы печати в Сантьяго, всем
иностранным корреспондентам, аккредитованным в сто-
лице, военным властям и главам религиозных общин.
Одновременно были приняты меры, чтобы взять за-
щитника, причем такого, чтобы его профессиональный
67
престиж был гарантией надежной защиты на процессе
в военном трибунале.
«Военнопленных» не могли защищать адвокаты из
компартии или других партий, входивших в блок На-
родного единства,— так постановил Генеральный совет
Коллегии адвокатов. Даже если не принимать во вни-
мание этого нелепого решения, выступление левого ад-
воката не имело бы успеха: трибунал либо отвел бы его,
либо, что самое вероятное, как случалось не раз, аре-
стовал бы его и подверг участи подзащитного.
Было и другое затруднение: с началом «внутренней
войны» правые адвокаты принялись обогащаться и тре-
бовали баснословных гонораров.
Илия преодолела все эти трудности и нашла нуж-
ного защитника, возможно даже лучшего.
Конечно, во всех перипетиях этой благородной и са-
моотверженной борьбы за мою жизнь Илия не была
одинока. Она всегда чувствовала братскую руку пар-
тии, помощь ее руководства, ушедшего в подполье. Бла-
городную и щедрую помощь оказывали журналисты из
«Эль Сигло», особенно молодые репортеры, которым
я помог найти свое место в газете. Искренне помогали
соседи по кварталу, где мы жили.
Были, конечно, и непонимание со стороны одних,
страх со стороны других, нерешительность третьих и
лицемерие четвертых.
По щекам жены текли слезы, когда она рассказы-
вала мне на этом первом свидании в тюрьме, что дети
некоторых соседей по кварталу отказываются играть,
как прежде, с нашими дочерьми, потому что их роди-
тели— коммунисты. Вот до какой степени фашисты
своим террором и запугиванием смогли отравить умы
и сердца некоторых простых людей из моего народа.
Эта первое свидание было долгим. Говорили обо всем,
вернее, я слушал, а она рассказывала о товарищах, о
трудностях подпольной работы, о твердости тысяч и
тысяч народных борцов, о школьных успехах дочерей,
об участи многих друзей, о растущих в странЪ эконо-
мических затруднениях.
Никогда я еще не был так восхищен моей подругой.
Дочь коммунистов, она, едва достигнув шести лет, дол-
жна была нянчить младших братьев, ибо ее мать, само-
68
отверженная партийная активистка, была брошена в
тюрьму при диктатуре Виделы. Еще в те годы Илия
стала закаленным коммунистом, и она доказала это сво-
им героизмом, твердостью, стойкостью и самоотвер-
женностью в то трудное время, когда я находился в за-
ключении.
Прежде чем расстаться, мы обсудили вопрос дели-
катного свойства — целесообразно ли привести ко мне
на свидание дочерей? Решили, что да. Договорились,
что сначала придут старшие, Сесилия и Анна-Мария
(14 и 13 лет), а потом приведут и младшую, шестилет-
нюю Марселиту.
Я вернулся на 2-ю «улицу» успокоенным, в бодром
настроении: ведь за мою свободу боролось много людей
в Чили... и во всем мире.
Это последнее обстоятельство я смог оценить в пол-
ной мере значительно позже, когда обрел свободу. Как
извне, так и внутри Чили на хунту оказывался большой
нажим по самым различным каналам. Мне стало из-
вестно, что в мою защиту выступили многие коллеги-
журналисты, среди них даже «мумии», которые руко-
водствовались профессиональной солидарностью, лич-
ными привязанностями и просто соображениями гуман-
ности. Сыграли, очевидно, свою роль и разногласия ме-
жду главарями хунты. Впоследствии стало известно,
что в нашу защиту выступили журналистские органи-
зации многих стран, многие организации и политиче-
ские деятели Латинской Америки и Европы. Все это,
вместе взятое, а также действенная юридическая за-
щита решающим образом повлияли на исход моего
дела.
КОНЕЦ
ИЗОЛЯЦИИ
11 декабря 1973 года меня наконец перевели в 6-ю га-
лерею, где содержались «пленные», в отношении кото-
рых был отменен режим изоляции, а также уже осуж-
денные военными трибуналами.
Здесь, в соответствии с традициями тюремного быта,
товарищи организовали «упряжки». «Упряжкой» назы-
69
вается группа из 6—10 человек, объединившихся по
взаимной симпатии, владеющая керосинкой, на которой
каждый готовит, по очереди, еду на всех.
Дежурили ежедневно по двое. Смены соревновались
между собой, стараясь приготовить что-нибудь повкус-
нее или пообильнее. По понедельникам дежурным бы-
ло легче: они почти ничего не готовили, так как в этот
день родственники приносили передачи.
Галерея располагалась на втором этаже, под кры-
шей. Солнце сюда никогда не проникало. Камеры были
маленькими и, несмотря на все наши старания, остава-
лись рассадниками клопов.
В истории «Пенитенсиарии» наша галерея занимала
особое место. Именно отсюда совершил свой знамени-
тый побег уругвайский убийца Хулио Скарпиццо. Схва-
ченный позднее, он был отправлен в Италию, которая
потребовала его выдачи за ранее совершенные грабежи
и нападения.
Никто из нас не думал повторить этот побег. С тех
пор в тюрьме была значительно усилена охрана, а после
прибытия «военнопленных» режим еще более ужесто-
чился.
В середине декабря количество «военнопленных» в
тюрьме резко возросло в связи с поступлением осуж-
денных провинциальными военными трибуналами.
Сроки им давались огромные: два или три человека
были осуждены пожизненно, а большинство — на 20—
30 лет. Наиболее многочисленная группа прибыла из
провинции Аконкагуа, их судил трибунал в Сан-Фе-
липе. Это были руководители сельских общин, шах-
теры, инженеры и техники и практически все члены ко-
митета социалистической партии этой зоны.
В 6-й галерее разместили также четверых заключен-
ных особого рода. Их главарь, по прозвищу Татарин,
был хорошо известен в «Пенитенсиарии». Прежде рабо-
чий, он давно ступил на преступный путь и был уже не-
сколько раз осужден на небольшие сроки за кражи.
Сейчас же, когда было объявлено состояние «внутрен-
ней войны», ему не повезло — он и три его дружка, но-
вички, впервые вышедшие «на дело», были схвачены
военным патрулем после комендантского часа и осуж-
дены на 20 лет военным судом.
70
Мы довольно близко сошлись с Татарином. Несмотря
на свое уголовное прошлое, он мыслил политически
верно. Он вырос в пролетарской семье, отец его был
профсоюзным руководителем на одаом из крупных за-
водов стройматериалов. Он не забывал о своей классо-
вой принадлежности и, пока мы сидели с ним вместе,
проявлял по отношению к нам самую искреннюю сим-
патию.
Татарин знал всех охранников, знал, кому можно до-
верять, а кому нельзя, и познакомил нас с тысячью уло-
вок, облегчающих жизнь заключенного.
Мы всегда относились к нему и его сотоварищам
уважительно, но, несмотря на это, он чувствовал себя
среди нас неловко. Как мы узнали, он просил, чтобы его
перевели к коллегам-уголовникам.
— Всяк сверчок должен знать свой шесток,— гово-
рил Татарин.— Мои товарищи там, внизу. Вы очень
добры ко мне, но среди вас я, как цыпленок в чужом
курятнике...
Впрочем, его многочисленные просьбы о переводе
были безрезультатны.
Во второй половине декабря допросы участились.
По мере судебного разбирательства многих «военно-
пленных» освобождали.
В то же время тюрьма пополнялась новыми узни-
ками, захваченными в оперативных облавах, проводи-
мых в поселках и на заводах в Сантьяго, а также осуж-
денными из провинций. Так, из Икике прибыло не-
сколько товарищей, осужденных на пожизненное за-
ключение и на сроки до 30 лет, а вместе с вновь при-
бывшими из Сан-Фелипе представители провинции
Аконкагуа составили большинство населения тюрьмы,
относившегося к «военнопленным».
20 декабря лейтенант Идальго пришел за мной в 6-ю
галерею.
— У вас свидание, Рохас, разрешенное Главным уп-
равлением, не больше чем на пять минут. Вас ждут у
меня в кабинете.
Свидание продлилось значительно дольше. В каби-
нете начальника охраны меня ждали Илия, сестра Ма-
рия, племянник Педро и... Сесилия и Анна-Мария, мои
старшие дочери.
71
Они заметно подросли, повзрослели. Я почувствовал,
какой радостью для них было видеть своего отца.
Прощаясь, мы договорились, что завтра, в очередной
день свиданий, ко мне приведут Марселиту, младшень-
кую. Состоялась и эта встреча.
Все были настроены оптимистично. Все верили, что
меня скоро освободят.
НОВОГОДНИЙ
ПРАЗДНИК
День 31 декабря 1973 года был особенным. В эту ночь
было нарушено томительное однообразие тюремного
бытия. Таких праздников, как Новый год, уголовники
в тюрьме не отмечают. Камеры заперли, как обычно,
в 17.30. Предварительно мы нашли возможность дого-
вориться с другими заключенными о том, как будем
встречать 1974 год. И на всех «улицах» и галереях, где
мы находились, все было проделано точно и в согласо-
ванное время.
В момент, когда сирены «Пенитенсиарии», гудки за-
водов и колокола близлежащих церквей зазвучали, зна-
менуя уход 1973 и рождение Нового года, во всех наших
камерах наступила напряженная и волнующая минута
молчания в память президента Альенде и других по-
гибших товарищей. Затем из сотен перехваченных вол-
нением глоток, но торжественнее, чем когда-либо, вы-
рвались слова «Интернационала». Затем спели «Мар-
сельезу», песню «Мы победим!» и Национальный гимн
Чили. Прозвучали здравицы в честь наших партий, в
честь Народного единства и международной солидарно-
сти, прозвучали проклятия фашизму и генералам-пре-
дателям. Потом мы отдались воспоминаниям о наших
семьях, товарищах, друзьях. Потом пришла пора спать
и... плакать. Так встретили Новый год пленники Пи-
ночета, заключенные в государственную уголовную
тюрьму.
2 января 1974 года мы провели митинг по случаю
52-й годовщины создания Коммунистической партии
Чили, на котором выступили делегаты от всех полити-
ческих сил, представленных в тюрьме. Все выступав-
72
шие, будь то социалисты, члены МАПУ или МИР, неза-
висимые и католики, единодушно отмечали справедли-
вость, реалистичность и принципиальную твердость по-
литики коммунистов.
В первую неделю января нас перевели с 6-й гале-
реи на 10-ю, а оттуда — на 2-ю «улицу». Эти перемеще-
ния были обусловлены тем, что все большее количество
товарищей освобождалось от режима изоляции, а также
новыми поступлениями «военнопленных».
На 8-й «улице» в изоляции находился Самуэль Ри-
кельме. Он уже оправился от пыток, но товарищи по
заключению продолжали относиться к нему с особен-
ным вниманием. Несмотря на то что его изолировали от
всех, мне удалось поговорить с ним три раза: воспользо-
вавшись перемещениями, мы оба добровольно вызва-
лись помочь товарищам перенести вещи. Кроме того, он
руководил ремонтом пола на «улице» и каждый день
провозил тележку с кирпичом и цементом мимо обитой
железом двери, ведущей на 2-ю «улицу», и мы могли
перекинуться через щель короткими фразами, пока его
товарищи отвлекали охранников. Илия поддерживала
постоянный контакт с Пабло, старшим сыном Самуэля,
и в дни свиданий я передавал сыну поручения отца и
получал ответы сына.
ХОД ДЕЛА
При очередном свидании адвокаты Веласко, Сентено и
Медрано выглядели значительно бодрее, чем раньше.
Они имели для этого довольно реальные основания —
им удалось вырвать у чрезвычайного трибунала «дело
728-73», озаглавленное «Армия Чили против Рохаса
Андраде Родриго», и добиться, чтобы оно рассматрива-
лось обычным военным судом на основании статей во-
енного кодекса о преступлениях, совершенных в мирное
время. Неопровержимыми показаниями свидетелей, ко-
торых нельзя заподозрить ни в малейшей склонно-
сти к коммунизму, было доказано мое безупречное
поведение в прошлом. С помощью бесчисленных номе-
ров «Эль Сигло» за период, когда я был ее главным ре-
дактором, было установлено, что обвиняемый в прин-
та
ципе отвергает терроризм и политические убийства, что
он ярый противник разрешения политических споров
между чилийцами с помощью оружия. Другие свиде-
тели, равно как и донесения полицейских служб, пока-
зали, что с 11 сентября я не выходил из квартиры, где
меня арестовали. Многочисленные партийные докумен-
ты, в особенности отчеты пленумов ЦК и заявления По-
литической комиссии, включая то, что было опублико-
вано 11 сентября на первой полосе «Эль Сигло», а на-
кануне вечером зачитано членом Политкомиссии
Центрального Комитета Коммунистической партии
Чили сенатором товарищем Хульеттой Кампусано по
национальному радио,— все это являлось свидетельст-
вом истинной позиции коммунистов и, следовательно,
самого обвиняемого.
5 февраля, как обычно, на свидание со мной пришли
жена с дочерьми и многие друзья и товарищи. Среди
них был и ветеран-коммунист Теофилио Моралес, ко-
торый приходил подбодрить заключенных во все дни
свиданий. Он был уже стар, давно на пенсии, но по-
прежнему оставался веселым и бодрым, таким, каким
мы знали его еще лет 20 назад, когда он был швейца-
ром в «Эль Сигло». С широкой и доброй улыбкой он го-
ворил, обнимая меня:
— Вот видишь, тощенький, мы, старики, и то не сда-
емся. Не меняемся. А вся эта чехарда, как ты говоришь,
скоро кончится!
Своим весельем и оптимизмом Теофилио заражал и
заключенных, и навещавших их родственников.
В этот день, как обычно, все заключенные получили
от родных и друзей подарки и лакомства. Для многих,
а для меня в особенности, этот день незабываем.
РОХАС,
В КОМЕНДАТУРУ!
Нас заперли, как всегда, в 17.30. Чуть позже во всех
камерах 2-й «улицы» начались разговоры, оживленные
обсуждения новостей, услышанных на свидании, пили
кофе и поглощали полученные утром лакомства. Был
жаркий летний день. Около семи вечера резкие удары
74
в железную дверь и громкий голос охранника заставили
вздрогнуть всех обитателей камеры.
— Эй, Рохас, в комендатуру!
Мы озабоченно переглянулись. Как правило, если
заключенного вызывали в такое время, он возвращался
только через несколько дней, и к тому же прямо в тю-
ремный госпиталь,— таковы были последствия «допро-
сов», которым его подвергали в подземельях министер-
ства обороны. А некоторые не возвращались вообще...
По дороге я спросил унтер-офицера, куда он меня
ведет.
— Не волнуйтесь, в комендатуре вас ждет секретарь
прокуратуры.
— Меня отправят в министерство обороны?
— Да нет, Рохас, поздравляю, вас освобождают!
— Не дразните меня, сержант. Вы же знаете, этим
шутить нельзя.
— Я и не дразню, а говорю вам серьезно — вы ос-
вобождены.
В комендатуре, опершись на барьер, стоял молодой
человек в штатском. На этом же барьере перед ним ле-
жала уже знакомая мне толстая папка за № 728-73.
— Я пришел сообщить вам о решении. Оно вынесено
30 января и утверждено вчера моим начальником гене-
ралом Арельяно, военным судьей Сантьяго. Дело пре-
кращено. Вы свободны.
Он протянул мне папку. Я перелистал ее и расписал-
ся на постановлении о прекращении дела, вниматель-
но прочтя его.
— Когда я могу покинуть тюрьму?
— Это зависит от этих господ,— ответил мне человек
в штатском, указывая на тюремных чиновников.
— Вы можете уйти немедленно,— добавил сидевший
за соседним столом писарь,— я пишу вам разрешение
на выход.
Чиновник ушел, а трое или четверо тюремных слу-
жащих взволнованно обняли меня.
Сопровождавший меня сержант, улыбаясь, последо-
вал их примеру и сказал, не скрывая слез:
— Ну, убедились теперь, что я вас не дразнил?
Я сейчас отведу вас назад. Соберите свои вещи. Казен-
ное оставьте старосте «улицы». Поскольку никого из
75
начальства сейчас нет, загляните в другие камеры и
проститесь со своими товарищами. Они вас очень лю-
бят... да и мы тоже. Минут через двадцать я за вами
зайду.
Прежде чем вернуться — в последний раз! — на 2-ю
«улицу», я попросил у писаря разрешения позвонить
домой. Разговор был очень коротким:
— Приезжайте за мной, я освобожден.
— Не может быть!
— Да, да, я свободен!
— Жди нас там, сейчас приедем с доном Эухенио.
ПРОЩАНИЕ
Когда я вернулся на 2-ю «улицу», мои товарищи не по-
верили в мое освобождение. Решили, что я шучу. Убе-
дившись, что все правда, они помогли мне собрать вещи
и сами открыли остальные камеры. Я ведь был, по их
словам, самым важным заключенным на всей «улице»,
и уж если мне, руководящему деятелю компартии, уда-
лось выйти на свободу, то для остальных перспективы
открывались самые ободряющие.
Я обошел камеру за камерой, прощаясь со всеми и
каждым из моих товарищей по заключению. Прежде
чем вернуться в свои камеры за несколько минут до
прихода сержанта, товарищи построились в две шерен-
ги, как они делали это на вечерней и утренней поверке,
и пока я шел к выходу, к свободе, торжественно и
взволнованно пели «Интернационал». Я шел медленно,
пел и плакал вместе с ними. Многие из остающихся
были осуждены на долгие годы заключения, дела дру-
гих еще разбирались, но для всех свобода коммуниста
становилась их свободой.
Заканчивая в тюремном управлении последние ад-
министративные формальности, я увидел сквозь глав-
ную решетку тюрьмы жену, трех дочерей и Эухенио
Веласко, моего защитника.
В 19.30, когда еще ярко светило солнце, тюремные
ворота захлопнулись за мной. Домой! Туда, откуда я
вынужден был уйти 11 сентября. Радость соседей, ви-
зиты друзей, ожидание связного^.
76
Я должен уехать из страны и работать для партии
за рубежом — так решило ее руководство. Такого реше-
ния я не ожидал. Я просил разрешения остаться и ра-
ботать в подполье. Товарищи сочли это невозможным:
я слишком заметен и известен полиции и мой уход в
подполье мог повредить безопасности партии, ее под-
польного руководства.
Вот так, с большим сожалением, лишь выполняя
указание, данное мне партией, я укрылся в одном из
иностранных посольств. После долгого ожидания я на-
конец получил разрешение покинуть страну. Так на-
чался для меня новый этап — этап борьбы в эмиграции
против чилийского фашизма. Мощные силы пролетар-
ского интернационализма проявили себя еще раз.
Борьба трудна и будет трудной, но мы победим!
СОДЕРЖАНИЕ
Стр. 3 Настоящий коммунист
9 Узник на стадионе
14 Домино, карты, дискуссии...
15 ...и песни
17 Первый допрос
21 Среди «недопрошенных»
24 «Интенсивная обработка»
27 Торжественный день
29 Расстрел на рассвете
32 Пытки и надежда
34 Голос московского радио
36 Журналист-коммунист
39 Второй расстрел
40 «Уголовник» Рикельме
41 Самоубийцы и освобожденные
45 Первое письмо
46 В тюрьме «Пенитенсиария»
50 Лечение
52 Жизнь тюремная
54 «Психологическая война»
55 Политическая работа
56 В военной прокуратуре
60 Визит адвоката
65 Илия, моя жена
69 Конец изоляции
72 Новогодний праздник
73 Ход дела
74 Рохас, в комендатуру!
76 Прощание
Рохас Родриго.
Р79 Нас не поставить на колени. Свидетельства уз-
ника чилийской хунты. (Пер. с исп.). М., По-
литиздат— Издательство Агентства печати Ново-
сти, 1975.
78с.
Родриго Рохас — один из руководителей Компартии Чили —
был вместе с многими другими сторонниками Народного един-
ства схвачен военной хунтой и подвергнут пыткам и издеватель-
ствам.
Записки товарища Рохаса — это неопровержимое свидетель-
ство черных злодеяний генералов-палачей, виновников трагедии
чилийского народа. Вместе с тем это ярчайший человеческий
документ несгибаемой силы духа, революционного оптимизма
чилийских патриотов, которые в условиях фашистского террора,
гонений и преследований сохранили волю к борьбе и победе.
10302—177
Р ----------БЗ—84—8—74
079(02)—75
ЗКИ + 32И
Родриго Рохас
Нас
не поставить
на колени
Перевод с испанского
В. В. Алексеева, В. В. Бужинского
и В. А. Капанадзе
Заведующие редакциями:
К. Н. Сванидзе, А. Л. Ларионов
Редакторы: О. В. Вадеев, О. И. Жилина
Младший редактор Л. В. Сидашенко
Художественный редактор В. И. Терещенко
Технический редактор Л. А. Данилочкина
С "ано в набор 5 ноября 1974 г. Подписано в печать 24 декабря 1974 г.
Ф рмат 84ХЮ8’/з2. Бумага типографская № 2. Условн. печ. л. 4,20. Учетно-
и-. . 3,93. Тираж 75 тыс экз Заказ № 3990. Цена 16 коп.
Г издат. Москва, А-47, Миусская пл., 7.
J а Ленина типография «Красный пролетарий».
* осква, Краснопролетарская, 16.
.
16 коп.
Родриго Рохас — член Полит-
комиссии ЦК Коммунистиче-
ской партии Чили, бывший
главный редактор газеты «Эль
Сигло». Он был схвачен ищей-
ками фашистской хунты вско-
ре после путча и брошен в
концлагерь на Национальном
стадионе в Сантьяго. Палачи
пытались сломить волю Род-
риго Рохаса пытками, издева-
тельствами, дважды имитиро-
вали его расстрел. Мужест-
венный чилийский коммунист
с честью прошел сквозь суро- 1
вые испытания. В конце кон-
цов ему удалось вырваться из
застенков хунты. «Борьба
трудна и будет трудной,— пи-
шет Родриго Рохас,— но мы
победим!»