КРЫМСКОЕ ОБЛАСТНОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО


Воспоминания активных участников Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны в Крыму.


ПРЕДИСЛОВИЕ
В овеянные славой грозные годы Октябрьской революции и гражданской войны рабочие и крестьяне добились победы над миром насилия и эксплуатации. Повсюду на просторах нашей необъятной Родины совершались героические подвиги, достойные песен и легенд. Крымскому полуострову в этот переломный момент суждено было также сыграть выдающуюся роль.
Немало уже написано о революционном периоде в Крыму. Однако далеко еще не исчерпан жизненный материал, который заслуживает того, чтобы о нем писать. Далеко не все еще сказано о людях, творивших революцию, об их революционном порыве, стойкости, готовности на любые жертвы ради победы общего дела.
Издание этого сборника к 40-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции и предпринимается с целью дополнить имеющуюся историческую литературу о революции и гражданской войне в Крыму живым словом ее участников.
В сборнике помещены воспоминания девяти товарищей. Они расположены в хронологическом порядке и объединены по  годам. К 1917 году относятся материалы С. Сапронова; к 1918 году — А. Фишмана; к 1919 году — И. Козлова, Ф. Покотило, П. Грудачева; к 1920 году — А. Полупанова, И. Оленчука, А. Мокроусова и
5


И. Папанина. Имена одних широко известны не только в Крыму, но и за его пределами (тт. Мокроусов, Папанин, Козлов, Полупанов), другие впервые выступают в печати со своими рассказами о боевых годах. Часть товарищей (С. Сапронов. А. Фишман, Ф. Покотило) сообщает о фактах, которые еще не были известны.
Воспоминания по своему характеру не однородны. Некоторые из них повествуют о событиях с документальной точностью, другие допускают обобщения. Однако все они сообщают о подлинных событиях и фактах. В этом их ценность, как человеческих документов эпохи.
Воспоминания активных участников социалистической революции и гражданской войны имеют большое познавательное и воспитательное значение, особенно для нашей молодежи. Из рассказов ветеранов революции молодежь узнает, какими титаническими усилиями, какими огромными жертвами завоевывалось право на счастливую для них жизнь.
«В огне революционных боев» назван этот сборник. С его страниц действительно веет героикой борьбы, в которой решалась судьба миллионов простых людей. Конечно, сборник не дает полной картины всех событий в Крыму в незабываемое четырехлетие 1917—1920 годов. Но и в этих разрозненных материалах читатель найдет немало эпизодов, которые позволят представить себе обстановку грозного времени, когда разрушался старый мир господства тунеядцев и утверждал свою победу мир новый, социалистический, мир счастья трудовых людей.


САВЕЛИЙ САПРОНОВ, бывш. член Севастопольского комитета РСДРП(б)
В БУРНОМ СЕВАСТОПОЛЕ
Весть о февральской революции дошла до нас, черноморцев, не сразу.
Черноморским флотом тогда командовал вице-адмирал Колчак — ярый монархист, впоследствии возглавивший силы контрреволюции в Сибири. Существовавший при царизме на кораблях жестокий, почти тюремный режим при нем стал еще более жестоким. Матросов всеми мерами старались изолировать от внешнего мира. Россия сбросила с себя вековое самодержавное иго, а мы некоторое время ничего не знали. Но разве можно было долго скрывать такое событие от матросов?
После очередного похода наш эсминец «Капитан Сакен» зашел в Одессу почистить котлы. Утром мы увидели с палубы корабля необычное зрелище: по Приморской улице города двигалась демонстрация, над которой реяли красные флаги. Слышались революционные песни. Матросы стали проситься на берег, чтобы узнать о том, что там происходит, но безрезультатно.
9


Вскоре эсминец спешно поднял пары и покинул Одессу.
И все же во время короткой стоянки весть о начале революции успела проникнуть к нам через матросов, посланных на берег за провизией. Этот слух передавали друг другу:
— В Питере революция... Николку сбросили...
— Посмотрим, как в Севастополе...
В Севастополе все было тихо. О начавшейся революции на кораблях еще ничего не знали. Мы первые рассказали морякам минной бригады о том, что видели и слышали в Одессе.
Мы потребовали от начальника минной бригады князя Трубецкого, чтобы нам сообщили о событиях, происходящих в стране. Сильное брожение на кораблях заставило его уступить. Матросов с миноносцев выстроили на стенке в Южной бухте. Князь прочел нам извещение об отречении царя, отказе Михаила от принятия престола, объявил об образовании Временного правительства...
Спустя несколько дней сам Колчак давал объяснения по поводу происходящих событий многотысячной толпе моряков. Не сразу адмирал согласился разговаривать с «низшими чинами», но обстановка заставила его выйти к матросам.
С пятого марта Севастополь включился в общероссийское торжество. Все, вплоть до торговцев и чиновников, нацепили на грудь красные банты. Спешно стали организовываться комитеты различных политических партий. На улицах по всякому поводу возникали митинги. Особенно бурную деятельность развили в Севастополе эсеры.
Как раз в эти дни в цирке собрался большой митинг. Было объявлено, что известный местный юрист (кажется, Слесаревский) сделает доклад о будущем государственном устройстве России.
Пришла в цирк и команда нашего эсминца. Народу было уйма. Кроме матросов, солдат, рабочих, тут можно было увидеть и представителей местной интеллигенции, буржуазных сынков. Хозяйничали на митинге эсеры. На первых порах многие неискушенные в политике матросы и солдаты поддались заманчивым обещаниям всевозможных благ и свобод, на которые эсеры не скупились.
10


С. Сапронов.
Настоящее лицо этих «друзей народа», как я других антинародных партий, открылось матросам позднее.
Моряки Черноморского флота — сорокатысячная масса людей, хорошо владеющих оружием, — представляли большой резерв боевых сил революции, и борьба за завоевание этой массы составляла одну из важных задач большевистской партии.
Митинг открыл представитель эсеров, затем слово было предоставлено докладчику. Оратор-юрист говорил подряд целых шесть часов, сделав
лишь один двадцатиминутный перерыв. Первые три часа оратор подвергал разбору различные государственные системы западных стран. Многие матросы, не дослушав, ушли.
Вторую часть доклада оратор посвятил рассказу о будущем устройстве России. Он всячески расписывал и расхваливал парламентарную республику французского образца, и по его словам выходило, что такая система явилась бы для России прямо-таки раем земным. Когда оратор отошел от трибуны, цирк затрещал от аплодисментов.
Едва шум утих, я потребовал слова. В ответ поднялся крик:
— Хватит! Довольно, лучше не скажешь!
Стараясь перекричать эсеровскую ораву, я обратился к матросам:
— Так что ж это получается, братцы? Раньше нам не давали говорить, а теперь, значит, тоже нельзя?
Мои слова затронули больное место.
11


— Дать слово! Говори, моряк!
Я поднялся на трибуну и, подавив волнение, начал речь. Докладчик, мол, говорил много и долго, а нам осталось все же неясным, в чьих руках при новом государственном строе России будет находиться земля и крупная промышленность? Оратор обещал нам парламентскую систему управления — только и всего. Выходит, он и ему подобные будут сидеть в парламенте и приказывать, а я и мне подобные будем исполнять его приказания. Так или нет?
Мой вопрос задел массу. Послышались крики:
— Ну, а ты, моряк, как строил бы власть?
Я ответил, что отдал бы землю крестьянам, а заводы — рабочим, у власти поставил бы рабочих и крестьян. А вот такого краснобая, вроде предыдущего оратора, заставил бы исполнять то, что прикажет народ.
Матросы захохотали, грохнули аплодисменты. Зато буржуазная публика подняла неистовый крик. Продолжать в таком шуме было невозможно, и я покинул трибуну. Матросы валом валили из цирка. Разбившись на кучки, они жарко спорили о том, кто прав: докладчик или матрос?
На улице ко мне вдруг подошел незнакомый военный и спросил:
— Ты большевик?
Опасаясь провокации и не зная, кто передо мной, я ответил уклончиво:
— А откуда это видно?
— Речь у тебя большевистская.
— Ну, что ж из того?..
Мой собеседник назвал себя большевиком. Мы поговорили и сошлись на том, что следует объединить находящихся в городе большевиков. Позже, убедившись, что незнакомец действительно большевик, я пригласил его на квартиру одного из севастопольских рабочих-большевиков, с которыми я поддерживал связь.
До сих пор нас было немного: Клепиков и Ржанников — рабочие Севастопольской оптической мастерской, Михайлов с линкора «Пантелеймон», Сюсюкалов с крейсера «Евстафий» и др. В числе их был я — артиллерист с эсминца «Капитан Сакен». Теперь в нашей группе большевиков прибавился еще один — Калич.
В Севастополе после февральской революции откры-
12


то выступать с большевистскими речами было опасно. Буржуазия с помощью эсеров и меньшевиков раздувала в несознательной массе матросов ненависть к большевикам. Всякого, кто выступал с большевистскими речами, враги старались заклеймить кличкой «шпион», «предатель». Эта чудовищная клевета, пущенная провокаторами, стала распространяться по флоту. Это объяснялось главным образом тем, что матросы в то время очень слабо разбирались в классовом характере политических партий.
Обсудив положение, мы решили организовать подпольную организацию РСДРП(б) и развернуть работу в городе, а также на кораблях. В нее вошли все шестеро большевиков: Калич, Клепиков, Ржанников, Сюсюкалов, Михайлов и я — в качестве председателя. Так в апреле 1917 года возникла в Севастополе организация РСДРП(б).
Перед нами сразу встали серьезные и трудные задачи. Было ясно, что прежде всего мы должны расширить свою организацию, вовлечь в нее большевистски настроенных товарищей. Борьба за массы требовала от нас активного разоблачения политики буржуазных партий и неустанного разъяснения политики большевиков. Чтобы добыть необходимую агитационную литературу — брошюры и листовки, — решили войти в контакт с ближайшими большевистскими организациями. Наметили также как можно быстрее связаться с Центральным Комитетом в Петрограде.
Нашими основными противниками, державшими матросскую массу под своим идеологическим влиянием и раздувавшими в ней «ура-патриотические» настроения, были эсеры.
Они усердно вколачивали в матросское сознание лозунг «война до победы». В середине марта Колчак привел к присяге Временному правительству половину личного состава флота. Нам удалось многим матросам внушить лозунг: «Временному присягать не будем, присягнем лишь постоянному».
В Совет депутатов и судовые комитеты проникло много реакционных офицеров, эсеров и всяких других мнимых друзей народа. Борьба с этим засильем составила одну из самых трудных задач большевиков на Черноморском флоте.
13


Матросская мысль, пробужденная революцией, искала ответа на множество животрепещущих, острых вопросов. У себя на эсминце я не упускал ни одной возможности поговорить на политические темы с матросами. Подсядешь на баке к товарищам и заведешь беседу. Расспрашивая «своих» эсеров-матросов о том, как по их программе решается, например, вопрос о земле, я убеждался, что они не очень ясно понимают смысл эсеровской программы. Пришлось объяснять ее соглашательскую, антинародную сущность. Ведя изо дня в день подобные беседы на корабле, я добился постепенно того, что эсеровские билеты один за другим перекочевывали из матросских карманов в воду. Такую работу вели и другие моряки-большевики.
По воскресеньям на нашем эсминце устраивались рекомендованные командованием флота беседы с матросами. Их вели мичман Попов и старший офицер Бодиско. Они усиленно вдалбливали матросам мысль о том, что после войны «до победы» всех ожидает райская жизнь. На беседах я с наивным видом ставил вопросы:
— А как будет с удельными, церковными угодьями и землями крупных эксплуататоров? Разделят их между крестьянами? Придется ли платить за эти земли? В чьих руках будут крупные предприятия?
Матросы сразу настораживались. Но прямого ответа они никогда не получали. Доверие матросов к официальным беседам постепенно рушилось, а вскоре они и вовсе перестали посещать эти беседы. Тогда я сам стал собирать матросов: сообщал им новости, получаемые из центра, разъяснял апрельские тезисы Ленина.
Сила большевистского слова брала свое. С интересом прислушивались матросы соседних эсминцев к «крамольным» речам на нашем корабле. Несмотря на запрещение, многие находили пути побывать на «Капитане Сакене». Надо отметить, что командир нашего эсминца капитан 2 ранга Милашевич принадлежал к той группе офицерства, которая еще до революции была тесно связана с матросами, понимала их нужды. После февральской революции Милашевич был избран в судовой комитет и поддерживал все наши большевистские мероприятия.
Некоторая часть матросов не решалась заходить к
14


нам на эсминец и толпилась на стенке. Тогда я выходил к ним и проводил беседы на политические темы.
Так же работали и другие члены комитета, которые пользовались любым случаем, чтобы разъяснить массам смысл событий, происходивших в стране. Военные вели пропаганду в своих частях и на кораблях, рабочие— на предприятиях, и каждый из нас — в любом месте, где только представлялась возможность.
Одной из арен нашей борьбы была трибуна Севастопольского Совета. На первом же заседании Совета различные партии начали оформляться во фракции и выставлять своих лидеров. Самой многочисленной была фракция эсеров, лидером которой был доктор Бируля. Затем шли кадеты и меньшевики. Мы, большевики, тоже объявили себя фракцией во главе с лидером Каличем. Заявление наше было встречено смехом — так было мало нас. Кроме Калича и меня, во фракцию входили еще два большевика — Сюсюкалов и Клепиков. Но нас не смутили вражеские насмешки. Пусть предлагаемые нами резолюции не принимались Советом, зато они показывали массам, за что именно борются большевики.
Наши лозунги с требованием заключения мира, удаления буржуазии из правительства и систематическое разъяснение апрельских тезисов Ленина вызывали горячий отклик среди матросов, постоянно переполнявших галерку цирка, в котором заседал Совет.
Видя, что под влиянием большевистской агитации масса начинает склоняться в нашу сторону, идейные противники стали срывать наши выступления, поднимая шум, крик. Председатель немедленно звонил в колокольчик и, как бы под давлением «стихии», лишал большевика слова. Нам на помощь приходила галерка. Когда на смену большевику на трибуну выходил оратор противника, галерка поднимала еще более оглушительный свист и топот, чем партер. Возгласы «долой», «дать слово большевикам», поддерживаемые десятками матросских голосов, срывали выступления ораторов эсеров и меньшевиков. Лидерам Совета поневоле приходилось обеспечивать тишину при наших выступлениях.
Нередко на заседаниях задавали тон и матросы с нашего эсминца и солдаты из роты Калича. Они же пред-
15


ставляли собой своеобразную «самодеятельную» охрану для нас. Я и Калич приходили на заседание Совета неизменно в сопровождении товарищей. Это было необходимым: по мере развития нашей деятельности усиливались угрозы и террористические действия против большевиков.
Мы боролись за то, чтобы очистить Совет и судовые комитеты от засилья буржуазных политиканов всех мастей. Состав Совета был такой, что от него нельзя было ожидать никаких революционных мероприятий. Совет хозяйничал в Севастополе в содружестве с его прежними воротилами, оберегая всю севастопольскую контрреволюционную свору. Махровые черносотенцы гуляли на свободе, заядлые монархисты преспокойно оставались на своих местах, сохраняли оружие. Полицейские, сыщики, жандармы, провокаторы отсиживались до поры до времени в темных уголках. Тюремный палач Синицын и лица, принимавшие непосредственное участие в казни очаковцев и других революционеров, по существу спасались в тюрьме от народного самосуда якобы в ожидании «окончания следствия».
Многие реакционные офицеры на кораблях продолжали обращаться с матросами деспотически. Такими были, например, офицеры Веселаго, Орлов и другие, получившие в царское время репутацию жестоких самодуров. Командиры кораблей, входившие в обязательном порядке в судовые комитеты, старались подчинить членов комитетов своей воле. В своей агитации мы разоблачали контрреволюционеров, неустанно будили матросское сознание.
Поддерживаемые нами матросы повели борьбу с реакционерами у себя на кораблях. Веселаго, Орлова и некоторых других убрали; судовые комитеты постепенно демократизировались.
Когда большевики развернули в стране борьбу за вывод из правительства Милюкова и Гучкова, мы присоединили к этому требованию и свое «местное» требование об удалении Колчака из флота. Разумеется, лидеры Совета поспешили провалить нашу резолюцию. Но все же у нас появились ощутимые успехи — в апреле и мае мы добились отзыва из Совета многих реакционеров.
В мае на Черноморском флоте был создан «Союз
16


офицеров», тесно связанный с Колчаком. «Союз» усиленно выдвигал лозунги «война до победного конца» и «доверие Временному правительству». К июню при помощи Куценко—писаря штабного корабля «Георгий Победоносец»  — нам удалось раскрыть заговор с участием Колчака и «Союза офицеров» против судовых комитетов. Доказательства представил офицер Богданов, состоявший членом «Союза офицеров».
Конечно, отнюдь не все черноморские кадровые офицеры были заодно с Колчаком. Среди них немало было подлинных патриотов, которые благо Родины, ее будущее ставили превыше всего: в конце концов они примкнули к большевикам и вместе с ними боролись с контрреволюцией. Из известных мне таковыми были Милашевич, Богданов, командир «Лейтенанта Шестакова» мичман Анненский, офицеры Крестовоздвиженский и Мельников, командир «Керчи» старший лейтенант Кукель. Хотя у Кукеля временами проявлялась некоторая нерешительность, позднее он твердо выполнял приказания Совнаркома и Ленина, боролся с контрреволюцией в Крыму и участвовал в потоплении флота в Новороссийске в 1918 году.
Раскрыв заговор «Союза офицеров», мы довели все факты до сведения исполкома Совета. Вызванный туда Богданов все подтвердил, и нашим противникам волей-неволей пришлось объяснять это на трибуне Совета. «Союз» был лишен представительства в Совете и скоро ликвидировался. Мы потребовали также отстранения Колчака от должности командующего флотом. Временное правительство разрешило ему выехать в центр, откуда он удрал в Америку.
Я внес предложения в Совет вооружить матросов револьверами, так как винтовки и патроны, хранимые в отдельных помещениях, могли быть захвачены контрреволюцией и в таком случае матросы остались бы безоружными. Однако Совет мое предложение отклонил. Тогда на своем корабле мы организовали сбор средств для покупки револьверов. Специально выбранная делегация съездила в Тулу и привезла нам револьверы и патроны. Нашему примеру последовали и другие команды.
В течение апреля Севастопольская организация РСДРП(б) пополнилась еще шестью членами. К нам пришли курсистка Федорова, писарь с «Георгия Побе-
2 В огне революционных боев
17


доносца» Куценко, связист Кислица, солдат Таран и двое штатских, фамилий которых я не запомнил.
Куценко, Кислицу и Тарана мы вскоре сумели провести в Совет. Остальные члены комитета вели работу вне Совета. Нам удалось связаться с большевистскими организациями Донбасса и Харькова, и мы стали регулярно получать листовки и брошюры для комитета.
Куценко в мае добрался до Петрограда, побывал в ЦК РСДРП(б), откуда привез нам большевистскую литературу и новые партбилеты, которыми мы и заменили прежние карточки. Центральный Комитет утвердил нашу организацию.
Вокруг Севастопольской организации постепенно складывался актив, который помогал в распространении большевистской агитационной литературы. Главная трудность заключалась в том, что мы не могли проникнуть на другие корабли, так как командиры кораблей запрещали пускать большевиков на борт.
Приходилось передавать листовки с кем-либо из знакомых матросов. Иногда удавалось передать листовки на корабль через сочувствующего нам члена судового комитета. Сочувствующие большевикам имелись на эсминцах «Керчь», «Гневный», «Гаджи- бей», «Жаркий». Случалось, что матросы сами искали нас для получения листовок. Одним из таких матросов был Михаил Долгов с линейного корабля «Воля».
Позднее мы практиковали еще одну форму агитации  — «напутствия» демобилизованным. С флота постепенно уходили моряки старших возрастов. Мы старались снабдить их подробнейшими указаниями, что они должны делать дома для скорейшего раздела земли и организации Советской власти, учитывая, что большевистски настроенный моряк может сыграть большую роль в деревне.
Борьбу за массы мы вели повсюду. Правда, вслух назвать себя большевиком было еще нельзя. Эсеры — постоянные заправилы митингов — поднимали невообразимый гам и не давали нам говорить. Мы применяли такую тактику: начинаем говорить, не называя, кто мы. Сначала излагаем свои мысли завуалированно, потом все яснее, и пока эсеры спохватятся, мы успевали сказать уже многое.
18


Надо отметить, что за период с февраля по октябрь в Севастополе побывала целая плеяда «знаменитостей» из лагеря противника.
Первой ласточкой был член Государственной думы. На митингах он призывал воевать до победы. Затем посыпались другие, не помню уж, в какой последовательности, все с тем же лозунгом «воевать до победного конца» и с клеветническими речами против большевиков.
Чем шире развертывалась борьба большевиков по всей России, в том числе и в Севастополе, чем опаснее мы становились для наших противников, тем яростнее раздували они гнусную клевету и травлю революционных организаций.
Приехал к нам с той же целью и Керенский.
Митинг по случаю его прибытия состоялся на Приморском бульваре. Буржуазные сынки были в восторге от министра Керенского. Мы же, маленькая организованная группа большевиков, зная, что он будет агитировать за войну до победного конца, приготовили заранее солдатскую шинель и винтовку. И когда он патетически выкрикнул свой лозунг — мы преподнесли ему шинель с винтовкой и предложили идти воевать вместе с нами. Керенский смутился. Эффект его речи был ничтожен. Буржуазия и ее прихлебатели старались бурными овациями затушевать неприятный инцидент. Но их попытка была тщетной — об этом случае узнали все моряки.
Наша организация использовала для большевистской агитации и такие запомнившиеся севастопольцам события, как раскрытие катакомб возле Херсонесского монастыря, где при самодержавии томили и казнили политических заключенных, а также поиски останков лейтенанта Шмидта и его сподвижников, участвовавших в восстании на крейсере «Очаков». В катакомбах были найдены останки одиннадцати матросов, казненных царским правительством в 1912 году. На острове Березани были обнаружены трупы очаковцев. В Севастополе по этому поводу состоялись Митинги и траурные шествия, собравшие тысячные толпы матросов, солдат и горожан. Похороны останков жертв царизма оказали большое воздействие на рост революционного самосознания моряков.
2*
19


Несмотря на то, что в те дни большевистская организация еще не имела за собой большинства матросов, наш комитет постановил выступить на траурной демонстрации с лозунгом «Вся власть Советам!».
Наша агитация и пропаганда с каждым днем находила себе все больше и больше сторонников в матросских массах. Немалое количество эсеровских билетов уже плавало в море. Мы пришли к заключению, что назрела необходимость действовать более открыто. Комитет постановил собрать средства, найти помещение, оборудовать его, наладить связи с кораблями, частями и предприятиями и шире дать знать, что в Севастополе существует организация РСДРП(б).
До тех пор, пока мы работали в своеобразных условиях подполья, наша организация не имела постоянного местопребывания. Но с 1 июня 1917 года у нас появилась своя легальная штаб-квартира, которой стало служить помещение бывшей столовой на Рыбной площади. Средства на ремонт и оборудование мы раздобыли путем сбора денег среди команд кораблей и солдат. Вскоре помещение было готово. Зал, где раньше обедали посетители столовой, обставили скамьями, украсили плакатами и лозунгами. Бывшая буфетная стойка была переоборудована в трибуну. В зале могло поместиться до ста человек. Помещение это стало первым клубом большевистской организации. В качестве первого лектора комитет выдвинул Куценко. Утверждена была и тема его лекции: критика программ других политических партий и агитация за апрельские тезисы Ленина.
В соседней с залом небольшой комнате, бывшей кухне, члены комитета проводили беседы с теми, кто выражал желание ближе ознакомиться с большевистской программой или изъявлял готовность вступить в ряды партии большевиков.
Как и надо было ожидать, в помещение нашего комитета хлынул поток посетителей. Зал не мог вместить всех желающих послушать лекцию. Куценко приходилось читать их несколько раз в день, с небольшими перерывами для отдыха. Позже мы дали ему в помощь т. Кислицу, и они стали читать лекции по очереди.
С каждым днем число посетителей увеличивалось. Зал бывал набит битком и все же многие толпились за дверью, ожидая своей очереди попасть в комитет.
20


Дней через шесть после открытия комитета произошло первое наше столкновение с противником. Часов в 12 ночи к нам ввалилась орава вооруженных юнкеров.
— Что за организация?
Мы ответили, что это комитет РСДРП(б). Последовал обычный вопрос:
— Так вы хотите кончить войну?
Я моргнул ребятам — они выхватили револьверы и скомандовали юнкерам:
— Кругом, марш!
Те поспешно убрались, не решившись на открытое столкновение.
За короткое время мы приняли 25 новых членов партии — крепких, надежных, годных в агитаторы. В их числе были: Драчук и Куликов из команды траления, Ковальский, Мокшанчиков и радист Мишин с корабля «Три святителя». Вступили в партию моряки с нашего эсминца: Прянишников, Попов, Мельниченко, Ковальчук, Рубашин, Гурняк; Катринко — фельдшер с «Гневного», Булатников из полуэкипажа, Назукин, Лиханский и Наумов с кораблей подводного плавания, Долгов с «Воли».
А незарегистрированных добровольных агитаторов у нас было еще больше. На площади около нашего комитета подчас стихийно возникали шумные митинги. Одни ораторы нас ругали, другие поддерживали. Мы, прислушиваясь к прениям, с удовлетворением видели, что матросы нас хорошо поняли, и многие наши беспартийные сторонники говорят правильно и по существу.
В десятых числах июля у нашего комитета собралась огромная толпа. Послышались угрожающие речи. На всякий случай мы приняли меры предосторожности: сдали им кассу, печать, бланки партбилетов, книгу учета членов партии. Куценко продолжал читать свою лекцию с трибуны, слушатели сидели, ничего не подозревая. Вдруг банда хулиганов ворвалась в зал, стала ломать скамьи, рвать и жечь наши плакаты. Нас, членов комитета, схватили, вывели на балкон и перед всей толпой начали «бомбардировать» вопросами: за что мы стоим, чего хотим, как относимся к войне. Неожиданно на балконе появился лидер эсеров — доктор Бируля со своими сподвижниками. Мы стали выступать
21


по очереди: один оратор от эсеров, другой от нас. Мы ясно видели, что вся эта позорная история подстроена врагом. Когда говорил эсер, ему аплодировали, а нам не давали говорить. Бируля ехидно сказал мне:
— Вот видите: народ вас не хочет слушать.
Я заявил в ответ:
— Во-первых, это не народ, а подобранная толпа. А во-вторых, они совсем не разбираются в речах, а просто бранят и аплодируют по очереди, зная, что после эсера говорит большевик, потом опять эсер. Давайте нарушим очередность: пусть говорят два эсера подряд, не называя себя эсерами.
Сделали так — и вышло по-моему: второго эсера освистали, приняв за большевика. После этого комедия закончилась, и нас отвели в милицию. Правда, просидели мы там недолго. Слух о нашем аресте дошел до наших команд, они прислали человек по пятьдесят с каждого корабля в полном вооружении. Угрожая разгромить весь участок, они потребовали, чтобы нас немедленно освободили.
Нас выпустили, и мы отправились на свои корабли в сопровождении освободителей. Этим самым мы демонстрировали усиливающуюся связь большевистской организации Севастополя с матросами. А это говорило о многом.
После нападения на комитет о нас узнал весь Севастополь.
Большевистские лозунги все глубже проникали в сознание масс. Все больше людей убеждалось в подлой роли соглашательских партий. Лозунги большевистской партии давали рабочим, матросам и солдатам ответы на все волновавшие их вопросы. С каждой неделей ощутимо росла сознательность масс. На всех кораблях появились большевики — на первых порах по одному- два человека. Сочувствующих же было значительно больше.
Это сказалось на всей дальнейшей работе Севастопольского большевистского комитета. Наша парторганизация выросла до пятидесяти человек. Это были люди действия, вскоре доказавшие свои агитаторские способности и преданность партии большевиков.
Членов партии мы разбили на группы и во главе каждой поставили наиболее теоретически подго-
22


товленного члена комитета. Группы были небольшие — от 5 до 10 человек, чтобы легче было собираться подпольно. Комитет собирался не реже одного раза в неделю, а то и чаще, смотря по обстоятельствам. Вместо уехавших из города товарищей в комитет вошли новые люди: Лиханский, Назукин, Владимир Драчук. На заседаниях комитета вырабатывали план работы на кораблях и среди демобилизуемых, тексты резолюций для предложений в Севастопольском Совете и на митингах.
Налаженная связь с Харьковом и Донбассом давала нам возможность получать директивы Центрального Комитета. Хотя и с небольшим опозданием, но мы узнавали о его борьбе против Временного правительства и соглашательских партий.
Рамки работы большевиков на кораблях минной бригады, подводного плавания и партии траления значительно расширились. После нападения на комитет наш авторитет в Совете и среди матросов увеличился. Матросы (особенно минной бригады) теперь часто присылали за мной для беседы — у людей появилась потребность послушать большевиков.
Ходили на эти беседы также Куценко и Кислица. Калич обслуживал армейские части, Лиханский и Назукин — подводников (в Севастополе и Балаклаве), Драчук — партию траления.
К октябрьским дням минная бригада и партия траления стали подлинным революционным ядром Черноморского флота.
В приеме новых членов мы были осторожны, принимали только проверенных людей, и все же число членов большевистской партии быстро росло. Думаю, что за дооктябрьский период мы приняли не меньше 400 человек. Но налицо у нас в организации было намного меньше. Объясняется это большой текучестью матросов на кораблях. Текучесть особенно усилилась с августа, в связи с демобилизацией «старых годов» (матросы, призванные по мобилизации 1914 года из запаса), а именно они и были главной опорой нашей организации на флоте.
К нам приехали с Балтийского флота четыре моряка. Как они прорвались сквозь заградительные кордоны, не помню. В минной бригаде мы собрали большой митинг. Кроме матросов минной базы, присутствовали
23


также моряки партии траления, подводного плавания и частично — с больших кораблей.
Балтийцы оказались на высоте. На собраниях и митингах, которые проводились, они рассказали черноморцам о революционных мероприятиях, осуществленных на Балтийском флоте. Говорили сильно, красноречиво и сумели зажечь слушателей. Матросы долго ходили, точно наэлектризованные.
Второй большой митинг мы устроили на Приморском бульваре. И здесь балтийцы выступили с успехом.
За весь описываемый период это были первые большевистские ораторы, прибывшие из центра. Возможно, пытались пробиться к нам и другие, но, видно, не смогли пройти сквозь кордоны в Симферополе и Новороссийске, устроенные местными властями. Там производилась тщательная проверка документов и осмотр багажа. Большевиков и большевистскую литературу не пропускали.
Нашим «почтальонам» (теперь у нас двое товарищей ездили в Донбасс и Харьков за большевистской агитационной литературой) приходилось сходить с поезда, не доезжая Симферополя, и пересаживаться на подводу. Так что с доставкой литературы мы устроились. А вот квалифицированных агитаторов и пропагандистов нам не хватало.
Очень тяжелыми для нас месяцами были июнь — июль. Провал наступления на фронте наши враги использовали для усиления клеветнической кампании против большевиков. Находились еще люди, которые верили этим провокационным обвинениям.
Многим севастопольским большевикам пришлось нелегко в те дни. И все же мы неуклонно и упорно продолжали бороться за мир, за демократизацию власти, за проведение в жизнь директив ЦК и Ленина.
Окончание двоевластия, травля большевиков в центре и уход большевистской партии в подполье еще более ухудшили положение нашей севастопольской организации.
Проводить большевистские резолюции в Совете стало еще труднее. Не имея иной возможности, мы выра-
24


ботали ряд обходных путей. В частности, войдя в контакт с президиумом крестьянского Совета, мы вставляли в его резолюции свои дополнения, перестраивавшие их на большевистский лад, и отдавали за них свои голоса. Нашими дружными голосами при активной поддержке матросов подобные резолюции нередко принимались.
Большую работу мы провели в связи с кампанией за отзыв делегации черноморцев, посланной на фронт агитировать за войну. С трибуны Совета мы неустанно требовали ее отзыва. Но слишком еще сильны были у черноморцев оборонческие настроения. И лишь тогда, когда делегаты сами стали разбегаться, убедившись воочию, что народ не хочет и не может воевать, агитация против войны стала доходить до матросского сознания. Мы отыскивали вернувшихся делегатов, приводили их на заседание Совета и каждое их выступление сопровождали своими, большевистскими пояснениями.
Наконец, всколыхнув матросскую массу, мы добились резолюций большинства команд кораблей с требованием отозвать делегацию. И Совет вынужден был ее отозвать.
А вот как была у нас организована кампания протеста против смертной казни, которую Корнилов ввел на фронте.
Большевистскую резолюцию по этому вопросу мы сначала обсудили на совместном собрании команд «Капитана Сакена» и «Керчи». Единогласно было принято решение с требованием отмены смертной казни, да еще и с проклятием Керенскому.
Резолюцию эту подписал и командир нашего эсминца капитан 2-го ранга Милашевич. Но вскоре Милашевич «повесил нос», перестал шутить, как обычно. Я поинтересовался, в чем дело. Оказалось, что черноморские и даже петроградские сторонники «войны до победного конца» засыпали его угрозами.
— Арестуют, пожалуй, — говорил он.
После разговора с командиром я собрал команду, объяснил положение, и матросы единогласно постановили: «Не дадим в обиду Милашевича! Будем биться до последнего».
Командир сразу повеселел, и все пошло по-старому, только на берег мы его больше не пускали одного.
25


На «Керчи» вначале вся команда голосовала за резолюцию. Но в этот же день она подверглась усиленной контрагитации бежавших «с Балтики врагов революции. Настроение команды изменилось. На следующий день, ничего не подозревая, я пришел на «Керчь» подписать размноженные на машинке протоколы вчерашнего собрания (товарищи печатали их всю ночь для посылки в центральные и местные газеты).
Большевик (впоследствии комиссар «Керчи») Перевалов предупредил меня о настроении команды и посоветовал уйти. Но уйти — это значит подтвердить клевету.
Едва я обратился к команде со словами вчерашней резолюции, несколько реакционно настроенных матросов прервали меня и не  дали говорить. Потребовалось немало усилий, чтобы разоблачить клеветнические измышления, которые распространялись среди моряков.
После того как резолюция была опубликована в газетах, ее стали обсуждать во всем флоте — даже на линкорах. В результате флот почти единогласно принял эту резолюцию, а вслед за кораблями после долгой ожесточенной борьбы к ней присоединился и Совет.
Одним из наших уязвимых мест был недостаток теоретически подкованных, опытных в организационной работе руководителей. Возглавляла комитет тройка: я (председатель), Клепиков (заместитель) и Лиханский. У меня, в прошлом рабочего, было мизерное начальное образование. Клепиков и Лиханский тоже не получили достаточного образования. Разумеется, таким «трем китам» было трудновато направлять работу среди многотысячных масс Севастополя, и мы неоднократно обращались в ЦК с просьбами о подкреплении.
В августе к нам из центра приехала Н. Островская. Мы сразу же провели ее делегатом Совета и избрали председателем партийного комитета. Она оказалась отличным оратором, и интерес матросов к нашей агитации еще более усилился. Но и наши противники тоже получили сильное ораторское подкрепление — эсера Бунакова, которого Временное правительство назначило генеральным комиссаром Черноморского флота. При каждом своем выступлении он обязательно клеветал на Ленина и большевиков. Это был серьезнейший наш враг, с которым нам приходилось вести труднейшую борьбу.
26


Однажды в Совете я напомнил Бунакову, как в 1906 году, будучи одним из организаторов восстания на учебных кораблях «Рига» и «Память Азова», он отошел от руководства восстанием. В самый решительный момент мы, уже захватившие оружие и готовые к борьбе, остались без руководителей. Мы угодили в тюрьму (в том числе и я), так ничего и не сделав. Это был один из многих фактов, показывавший истинный облик таких «друзей народа», как Бунаков.
Августовский мятеж Корнилова подорвал авторитет эсеров и других соглашательских партий. В то же время авторитет большевиков повысился.
Среди севастопольских эсеров еще и до мятежа имелись отдельные люди, называвшие себя левыми и зачастую действовавшие обособленно от правых. Теперь они выделились во фракцию «левых эсеров» во главе с лидером Баккалом. Свои голоса они все чаще отдавали за резолюции крестьянского Совета, которые составлялись под нашим влиянием. Украинские левые эсеры соприкасались с большевиками еще ближе.
Чем ближе к октябрю, тем больше падало влияние эсеров и росло наше — большевистское влияние.
Но зато рос и укреплялся другой сильный идейный противник, враг большевизма — буржуазная Центральная украинская рада, имевшая свой филиал и в Севастополе. На митингах представители рады старались увлечь матросов-украинцев идеей отделения Украины от Российской республики, отравляли их ядом буржуазного национализма. Играя на национальных чувствах матросов-украинцев, рада представляла большую силу. Для борьбы с ораторами рады мы выделили из актива несколько матросов украинского происхождения, хорошо говоривших на родном языке. В их числе был Василий Роменец — грамотный матрос, не лишенный красноречия. Позже комитет выдвинул его генеральным комиссаром Черноморского флота.
Украинская рада сделала попытку привлечь матросов в особый украинский сводный полк. Часть матросов украинского происхождения вначале поддалась на удочку, записалась в полк, но большинство вскоре вернулось во флот.
27


В борьбе с многочисленными политическими противниками наша организация росла и закалялась.
На выборах в Учредительное собрание мы выставили своими кандидатами, насколько я помню, тт. Островскую и Калича. Левые эсеры блокировались с правыми и выдвинули кандидатом Бунакова, меньшевики — Канторовича. Кандидат меньшевиков получил ничтожное количество голосов. Наш кандидат отстал от Бунакова, прошедшего депутатом в Учредительное собрание, всего на три с половиной — четыре тысячи голосов (общее количество голосовавших достигало нескольких десятков тысяч). Наконец, в середине октября к нам прибыли из центра два товарища — Пожаров и Гавен. Тов. Пожарова — грамотного матроса-балтийца и хорошего оратора  — мы после социалистического переворота в декабре избрали председателем городского Совета военных и рабочих депутатов (был он и членом комитета). Тов. Гавена сразу же наметили, по моему предложению, в председатели городского комитета партии. Провести переизбрание комитета мы смогли после перехода власти в руки Советов.
Исполнились сроки, и наступило время октябрьского штурма. И снова случилось так, что весть о нем, как и весть о февральской революции, до нас дошла в момент, когда наш эсминец находился в Одессе.
Никогда не забуду тот день, когда мы узнали о великой победе социалистической революции. Мы тотчас же подняли красный флаг и пошли в Севастополь.
Борьба за матросские массы, за пробуждение у них политического сознания, упорная борьба, которую вели большевики в тяжелых и сложных условиях, дала свои плоды. Распознав предательскую сущность политики эсеров и других соглашателей, прихвостней буржуазии, моряки твердо пошли за большевистской партией. Черноморский флот поддержал Великую Октябрьскую социалистическую революцию. В развернувшихся боях за власть Советов черноморцы показали свою верность делу революции, делу народа.


АЛЬФРЕД ФИШМАН, бывш. начальник штаба Ялтинского красногвардейского отряда
РЕШАЮЩИЕ ДНП
Несмотря на то, что после победы социалистической революции в Петрограде, Москве и других крупных центрах страны прошло почти два месяца, в Ялте продолжалось засилье буржуазии и поддерживавших ее меньшевиков и эсеров. Буржуазия хозяйничала в городской думе, меньшевики и эсеры — в Совете. Двоевластие затянулось. Трудящиеся не видели никакого облегчения в своем бедственном положении. Ко всему этому распоясавшиеся вооруженные татарские буржуазные националисты вместе с монархическим офицерством, наводнившим Ялту, установили в городе режим кровавого террора.
Дальше так продолжаться не могло. Надо было принимать энергичные меры к ликвидации господства контрреволюции.
Фракция большевиков в Совете рабочих и солдатских депутатов по указанию комитета партийной организации создала Ревком для подготовки к захвату власти. Из
31


солдат-отпускников и выздоравливающих был сформирован отряд Красной гвардии. Красногвардейцев насчитывалось сравнительно много, но они не имели оружия. Оружие — это было главное, чего не хватало трудящимся Ялты для захвата власти. Важно было также заручиться поддержкой более мощной организации, сумевшей уже установить у себя власть трудящихся. Все это мы, ялтинцы, могли получить в Севастополе где советский переворот к тому времени уже был проведен.
Такова была обстановка в Ялте накануне решающих дней борьбы за установление Советской власти.
Руководитель ялтинской организации большевиков Ян Булевский, ездивший в Севастополь с просьбой помочь установлению Советской власти в Ялте, возвратился 8 января. Результаты его поездки были весьма радостными. Севастопольский Военно-революционный комитет и Центрофлот выделили для поддержки ялтинцев миноносец «Гаджибей», который должен был доставить необходимое оружие.
К 12 часам ночи 8 января 1918 года народный дом (теперь здание хлебозавода) был полон красногвардейцев. Присутствовали все коммунисты. Ян Булевский произнес короткую речь:
— Час расплаты настал. Сегодня из Севастополя придет миноносец «Гаджибей». Тот, кто хочет бороться за пролетарскую революцию, за нашу народную власть, за идеи Ленина,  —  сейчас получит оружие и пойдет в бой.
— Давайте винтовки! — дружно закричали из зала. — Добьемся победы Советской власти!
Вскоре к Булевскому подошел связной и, наклонившись, что-то сказал. Булевский выпрямился, радостная улыбка осветила его бледное лицо.
— Товарищи! Миноносец «Гаджибей» прибыл и ждет в порту. Прошу поодиночке, чтобы не вызвать подозрений, направляться к молу. Время пришло!
Красногвардейцы спешили по безлюдным улицам в порт. Город спал, лишь в театре Новикова (ныне театр имени А. П. Чехова) горели яркие огни, звучала музыка, затянутые в блестящие мундиры офицеры, чи-
32


новинки во фраках, дамы в модных платьях шумно кричали «бис», разглядывая в лорнеты артистов. Шел концерт. У входа в театр и вдоль фасада прогуливались вооруженные эскадронцы, гортанно переговаривались, нетерпеливо ожидали окончания затянувшегося концерта.
Расфранченная, благоухающая дорогими духами публика—именитая, титулованная, важная — не знала ни о прибытии в Ялту «Гаджибея», ни о готовящемся выступлении красногвардейцев. Это было как нельзя лучше, ибо внезапность  — сестра победы.
А. Фишман.
Отшвартовавшийся у мола «Гаджибей» — один из новейших в то время миноносцев Черноморского флота — сурово смотрел в ночную тьму стволами изготовленных к бою орудий.
— Привет ялтинским красногвардейцам от севастопольских моряков! — весело сказал матрос, спускаясь по трапу. — Хорошее дело надумали, братишки, доброе дело. Мы, моряки, поможем вам в борьбе с буржуями. Хватит им пить нашу кровь! — Матрос ловко вскрыл ящик, достал маслянисто поблескивающую винтовку: — Кто первый — принимай!
Один за другим подходили бойцы, получали оружие, на ходу загоняя патроны в магазинные коробки, шутили:
— Теперь можно разговаривать, как следует, с любым генералом. Сразу поймет — что к чему. Эта штучка (бойцы любовно поглаживали вороненую сталь) разговаривает на всех языках: и на русском, и на французском, и на греческом.
Пулеметчики, принявшие два «Максима» и два руч-
3 В огне революционных боев
33


ных пулемета, быстро и умело набивали ленты (немало пришлось повозиться с этими «машинками» в империалистическую войну!). Командир взвода Були укреплял ручной пулемет на мотоцикле.
В мирное время Були занимался самым безобиднейшим делом—фотографией. Трудно было предположить, что в этом скромном, никогда не мечтавшем о военной карьере человеке, бьется горячее, не знающее страха сердце героя.
Командир артиллеристов Прудников огорченно вздыхал. Артиллеристы получили карабины, но главного — полевых орудий — на «Гаджибее» не оказалось.
— Эх, хотя бы одну старушку-трехдюймовочку. — Прудников, бывший лейб-гвардии младший фейерверкер, привычно взмахивал рукой, командовал, как в бою: — По кровопийцам и угнетателям трудового народа, по бандитам и гадам — огонь!
— Ничего, — успокаивали его пехотинцы. — В бою добудем орудия. Не с голыми руками идем на врагов. Трудно будет — «Гаджибей» поможет. Слышал, что моряки говорят. А на них можно надеяться.
— Так-то оно так, — Прудников вскинул на плечо карабин, улыбнулся, — но все же иметь артиллерию всегда под рукой — сподручнее, да и на душе как-то спокойнее.
Наводчик Василий Нетребенко заверил:
— Хоть под землей, а пушки найдем. Не может быть, чтобы у офицеров и эскадронцев не было орудий.
Номерной Алексей Гаевский заметил:
— Говорят, в Ливадии есть две трехдюймовки.
— Здорово! — обрадовался Прудников. — Вот мы и двинем вместе с первым взводом в Ливадию.
Не обошлось, конечно, без казусов. Дело в том, что «Гаджибей» доставил винтовки самых разнообразных марок: русские, австрийские, японские. Некоторые бойцы, получив японские винтовки, патроны взяли к австрийским. Приглушенно смеялись, беззлобно шутили над одним растерявшимся парнем:
— Что, дружище, ссорятся японская винтовка с австрийскими патронами? Не хотят дружить?
Быстро исправили ошибки, выстраивались повзводно, внимательно слушали приказ. В эту ночь пред-
34


стояло занять объекты, имевшие первостепенное значение: почту, телеграф, городской и промышленный банки, комендатуру, Ливадийский дворец, а также разоружить эскадронцев.
Несколько слов об эскадронцах. Татарский конный полк, носивший имя матери царя Николая Второго Марии Федоровны, состоял из ярых националистов- татар, несших полицейскую службу по «поддержанию порядка» в Крыму. Полк делился на эскадроны, отсюда распространенное название — эскадронцы. С этим названием связано много отвратительного, черного, жестокого, его творили оголтелые, еще недавно пользовавшиеся особым покровительством царя Николая Второго эскадронцы, носившие на погонах вензеля «МФ» — начальные буквы имени и отчества старой царицы...
В Ялте находилось два эскадрона, скомплектованные из представителей татарской знати и купцов. Они выделялись своей жестокостью. Как при Николае Втором, так и в период власти Временного правительства им была поручена охрана царского дворца. Находились они во дворце и в те дни.
Первый взвод красногвардейского отряда, достигнув Ливадии, выслал вперед разведку.
Томительно тянулось время, некоторые особенно нетерпеливые бойцы предлагали, не дожидаясь ее, идти на дворец. Фронтовики, побывавшие за три с лишним года войны в самых суровых боевых передрягах, сдерживали горячих. Наконец разведка вернулась.
— Дворец охраняют более ста эскадронцев, — доложили разведчики.
Командир взвода Эренфельд принял решение просить штаб отряда Красной гвардии о помощи. Взвод, заняв удобную позицию, стал ожидать подкрепления.
Командир пулеметного взвода Були на мотоцикле, на котором был установлен ручной пулемет, помчался вверх по шоссе, ведущему в Алупку. На окраине царской усадьбы в сторожевом домике находилось более двадцати эскадронцев. Заметив у коновязи оседланных лошадей, Були заглушил мотор. Незаметно вошел во двор и остановился у освещенного окна. Из комнаты доносились храп спящих, приглушенные голоса бодрствующих, песни. Две гранаты одна за другой
35


полетели в окна. Эскадронцы, охваченные ужасом, выбежали во двор. Були очередью из пулемета заставил их остановиться. Эскадронцы, бросая оружие, поднимали руки. Лошади, порвав поводья, галопом помчались к конюшням.
Струсившие эскадронцы все оружие сдали. Винтовки, наганы, шашки. Були радовался: все это пригодится, найдет применение в красногвардейском отряде. Эскадронцев можно было уничтожить несколькими пулеметными очередями. Потупившись, они стояли молча, ожидая своей участи. Були подумал, махнул рукой.
— Можете расходиться по домам. Но только, чтобы никогда не становились на нашем пути. Поняли?
— Поняли, поняли, — обрадованно закивали эскадронцы. Все еще не доверяя Були, с опаской оглядываясь, поспешно расходились.
Конечно, роспуск по домам ярых врагов был большой ошибкой Були. Очутившись на воле, они немедленно добыли новое оружие и с еще большей яростью и злобой продолжали бороться с нами. К сожалению, ошибка Були была в те дни далеко не единичной, и татарские националисты еще не раз в ответ на нашу гуманность и человеколюбие платили самой черной и подлой неблагодарностью.
В это время бойцы первого взвода, получив подкрепление, по приказанию штаба перерезали дорогу на Ай-Петри, заняли удобные позиции неподалеку от дворца по обеим сторонам шоссе.
Хорошенько спрятав добытое оружие, Були повернул мотоцикл по направлению к Ливадии. Впереди него неслись лошади без всадников. Услышав их бег, выскочила им навстречу новая группа эскадронцев и в ту же минуту была обстреляна из пулемета. Були на ходу стрелял по метавшимся всадникам.
Эскадронцы бросились вниз по шоссе и попали под огонь бойцов первого взвода. Оказавшись в ловушке, эскадронцы остановились. Командир эскадрона — высокий капитан с пепельно-серым от страха лицом, — по дошел к красногвардейцам.
— Сдаемся, сдаемся, — поспешно сказал он, снимая кобуру с пистолетом. — Вы оказались хитрее нас.
— Не только хитрее, но и умнее, — поправил его Були, слезая с мотоцикла.
36


Обезоруженные эскадронцы так же, как и первая группа, были распущены по домам. В руки красногвардейцев попали богатые военные трофеи: лошади, оружие, снаряжение. Но особую радость вызвали обнаруженные на территории дворца два трехдюймовых орудия. Больше всех, конечно, ликовали артиллеристы. Нашлись и снаряды.
— Теперь дело пойдет веселее, — говорили артиллеристы, налаживая конную упряжку. — Дадим прикурить золотопогонникам!
Дмитрий Прудников, Василий Нетребенко, Алексей Гаевский, Алексей Сашкин, Аким Орлов, Алексей Галушко составили прислугу артиллерийской батареи.
Лошади были переданы конному взводу под командой Александра Тесленко.
Красногвардейский отряд представлял уже внушительную силу с артиллерией, кавалерией, пулеметами и хозяйственным взводом.
Второй взвод во главе с Александром Григорьевым имел задачу арестовать коменданта города капитана Лукомского и обезоружить его многочисленную команду. Окружив казармы комендантской команды, бойцы залегли. Медицинская сестра Зеленская вызвалась сходить в разведку.
— Не надо, — пытался отговорить ее Григорьев. — Вам, как женщине, это не совсем удобно. Попросту говоря, — трудно.
— Я не боюсь трудностей.
— Хорошо, идите.
«Откуда только у этой хрупкой, пожилой женщины берутся силы? — с чувством гордости и уважения думал командир взвода о Зеленской. — Видимо, сознание того, что она борется за свою родину, Советскую власть, утроило ее энергию».
Часовой, удобно примостившись у парадного крыльца, безмятежно спал, чмокая губами и звучно посапывая.
«Вояка», — презрительно подумала Зеленская, бесшумно открывая дверь в приемную. Осторожно шагая по зеркально чистому паркету, Зеленская приблизилась к спальне коменданта. Дверь, как это ни стран-
37


но, оказалась открытой. Нащупав у дверного косяка выключатель, она повернула его.
На постели, широко разбросав руки, лежал тучный мужчина средних лет — комендант Ялты Лукомский. Поблизости висел китель с капитанскими погонами, брюки, на туалетном столике, придвинутом к изголовью, поблескивал никелированный браунинг. Опустив браунинг в карман куртки, Зеленская уже собиралась нарушить спокойный сон коменданта, как вдруг он заворочался и, кряхтя, приподнялся.
— Пардон, пардон, как вы сюда попали? — округлив в испуге глаза, спросил капитан.
— Обыкновенно.
— Что вам угг-одно?
— Одевайтесь, о деле потолкуем в другом месте.
— Поз-з-воль-т-те!..
— Не позволю, — и Зеленская хладнокровно навела на коменданта браунинг.
Дрожащими руками натягивая китель, комендант нервно тряс пухлыми щеками.
— Кто вы такая?
— Боец Красной гвардии.
— Никогда не слышал о такой гвардии.
— Теперь не только услышите, но и узнаете.
— Разрешите зайти к жене?
— Нет.
Покинув помещение через черный ход, Зеленская вывела капитана в сад и здесь, у каменного забора, приказала:
— Становитесь к стенке.
— Что-о? — ноги капитана подломились. — Вы н-не им-меете права.
— Да не бойтесь, капитан, я вас расстреливать не собираюсь.
Быстро взобравшись на стенку, Зеленская скомандовала:
— Следуйте за мной. Живо!
Комендант, тяжело пыхтя и отдуваясь, с трудом перевалился через забор.
— Стой, кто идет? — раздался окрик Григорьева.
— Мы... с господином комендантом, — усмехнулась Зеленская. — Решили совершить небольшой вечерний променаж.
38


— Вот так гусь! — Григорьев сплюнул. — Отведите его, товарищ Зеленская, на «Гаджибей». На всякий случай, чтобы господин капитан не вздумал удрать, с вами пойдет еще один боец.
Моряки «Гаджибея» крутили головами, хватаясь за животы, сотрясались от приступов могучего смеха.
— Баба сцапала его благородие! Умора! Ты — слизняк в штанах, пой отходную, собирайся в гости к ракам.
Капитан бессвязно мычал, глухо лязгал выбивавшими дробь зубами.
— Напишите расписку, товарищи моряки, о приеме военнопленного, — попросила Зеленская.
— С огромным удовольствием! Так и запишем: «Его благородие — господин комендант города Ялты — пленен и доставлен в целости и сохранности на миноносец «Гаджибей»... Как ваша фамилия?
— Зеленская...
— ...красногвардейцем Зеленской, проявившей при этом...»
— Хватит, хватит, дело не ждет.
Зеленская возвращалась в свой взвод на рассвете. Неподалеку от казармы, которую уже заняли красногвардейцы, в кустах услышали шорох, кто-то выругался:
— Стой! — крикнула Зеленская, направляя револьвер. — Пропуск?
— Не знаем. Мы заблудились, господа.
— A-а, господа, руки вверх!..
На этот раз на «Гаджибее» хохотали еще сильнее.
— Вот это герой-баба! Еще двух офицеров приволокла. Эй, господин капитан, пополнение пришло. Принимай, не грусти!
Задержанные оказались прапорщиками, служившими в комендатуре. При захвате казармы они бежали, но неожиданно напоролись на Зеленскую и ее товарища.
Взвод Григорьева действовал решительно и смело. Сняв часового, бойцы ворвались в казарму и захватили прежде всего пирамиду с винтовками.
— Встать! — загремела команда.
Солдаты в нижнем белье вскочили с кроватей, тупо озираясь, протирали глаза.
— Сегодня, — объявил Григорьев, — власть в Ялте перешла в руки Ревкома. Господству буржуев пришел
39


конец. Кто хочет бороться за счастье и свободу народа — становитесь налево, кто против — направо.
Унтер-офицеры, в большинстве своем зажиточные крестьяне-кулаки, нерешительно потоптавшись, отошли направо, а солдаты — решительно шагнули налево...
Взвод под командованием Олчачика должен был обезоружить роту ополченцев, размещавшуюся в казармах, где сейчас находится фермзавод. Ополченцы, или, как их называли в народе, «крестики» (на фуражках, сверху кокард, они носили медные крестики), несли караульную службу, а также использовались на различных работах. Это были люди пожилого возраста, с пышными разномастными бородами, за что их нередко звали также бородачами.
Красногвардейцы, несколько раз за вечер ходившие в разведку к «бородачам», приносили сведения, что ополченцы бодрствуют. Олчачик решил дождаться рассвета, когда, как известно, сон наиболее глубок. Наконец было установлено, что ополченцы и офицеры полегли спать, правда, не снимая обмундирования. Видимо, они догадывались о дальнейших событиях.
Казармы были тихо окружены. Несколько красногвардейцев по приказанию командира взвода взобрались на деревья, заняв удобные места для стрельбы.
— Огонь! — раздалась, наконец, долгожданная команда.
Брызнули осколки стекол, посыпалась штукатурка. Ополченцы, выскакивая из казарм, бросали винтовки, поспешно поднимая руки. Но офицеры не желали сдаваться без боя. Бойцы, засевшие на деревьях, били почти без промаха. Через час все было кончено. Раненые отправлены в госпиталь, а ополченцы разоружены, им было приказано отправляться по домам. Некоторые из них обратились к командиру взвода с просьбой принять их в красногвардейский отряд.
Четвертый взвод, получивший вооружение последним, почти без сопротивления занял почту и телеграф. Солдаты, охранявшие эти объекты, были разоружены, вместо них поставлены красногвардейцы.
40


Вслед за этим были заняты государственный и промышленный банки, городская дума.
Утром 9 января четыре взвода, принимавшие участие в операциях, возвратились в Ялту, оставив в Ливадии, Массандровских казармах и других местах усиленную охрану.
В штабе отряда, помещавшемся близ порта, разрабатывался план дальнейших действий. Начало было сделано, первый успех требовалось закрепить и развить. Численность отряда значительно возросла. Справедливости ради следует сказать, что некоторая часть пополнения была явно сомнительной и в дальнейшем, кроме серьезного вреда, ничего не принесла отряду, но в то горячее время не так-то просто было распознать шкурников, мародеров, трусов и предателей, примазавшихся к великому делу освобождения трудящихся.
Десятого января на помощь ялтинским красногвардейцам из Севастополя пришел второй миноносец «Керчь». Отряд моряков возглавлял командир Андрющенко, в составе отряда были член Севастопольского военно-революционного комитета и Центрофлота Игнатенко, член Центрофлота Фролов, помощник комиссара флотилии Вагул. Отряд представлял внушительную силу. Кроме того, закончил формировку и, получив лошадей, снаряжение, был готов к бою конный взвод в составе семидесяти пяти сабель.
Вечером артиллеристы открыли огонь по эскадронцам, засевшим в Дерекое (ныне Ущельное), красногвардейцы и моряки повели наступление на собравшихся в Ялте белогвардейцев и эскадронцев. Моряками руководил Игнатенко.
Раздалось громовое матросское «ура». С винтовками наперевес моряки устремились вперед. Белогвардейцы и эскадронцы бросились бежать, укрываясь за толстыми стенами дач и особняков. Но и здесь их находили бесстрашные матросы и красногвардейцы. С веранды дома забил ручной пулемет.
— Даешь, братишки! — подбадривал моряков Игнатенко. — Наша возьмет!
Из-за угла показались матросы с «Гаджибея». Впереди с пистолетом в руках бежал командир отряда Басов.
41


— Что, друзья, осечка?
— Кусается, сволочь!
— Давай в обход.
— Дельно!
Дом обошли. Офицер-пулеметчик, заметив приближавшегося к нему Басова, рванулся навстречу, но, сбитый пулей, полетел вниз.
— Дяденька, дяденька, — дернул Басова за рукав мальчишка лет десяти. — У нас во дворе офицер спрятался. Толстый, с наганом. И бомба у него есть!
— Веди!
Мальчишка, осторожно озираясь по сторонам, ткнул пальцем в угол двора, прошептал:
— Там.
— Постой, малец, да ведь там уборная?
— Там, там, — утвердительно кивал головой мальчишка. — Сам видел, как он туда побежал.
В уборной действительно оказался офицер. Он лихорадочно рвал с плеч погоны, чертыхаясь сквозь зубы.
— Что, ваше благородие, живот заболел? — ехидно усмехнулся Басов. — Баранинкой объелся или от страха? А ну, выходи!
— Не задерживайся, не задерживайся! — крикнул Игнатенко, увлекая матросов вперед. — Не давайте им опомниться.
Разрозненные группы эскадронцев бежали из города в Аутку (ныне Чехово). Их преследовали часть конного взвода и второй взвод пехотинцев. Обозленные неудачей, эскадронцы в дикой ярости набросились на стариков, женщин и детей местных жителей. Особенно пострадали греки. Их секли плетьми, рубили шашками, били прикладами винтовок, шомполами. Учинив зверскую расправу над ни в чем не повинными мирными жителями, эскадронцы отступили к татарскому кладбищу.
В Дерекое эскадронцы укрепились у моста через речку, заняв удобную позицию для обороны. Бойцы четвертого взвода, взявшие Мордвиновский дворец, несколько раз пытались атаковать их, но попытки не увенчались успехом. Часть кавалерийского взвода преследовала белогвардейцев, отступавших на Ай-Петри. Центральная часть города была полностью занята красногвардейцами.
42


Вскоре разведчики донесли, что у татарского кладбища скопилось много эскадронцев. Направив конницу в тыл противника, пехотинцы открыли интенсивный ружейно-пулеметный огонь. Конница скрытно обошла эскадронцев, неожиданно обрушилась на них. Не ожидавшие удара, эскадронцы дрогнули, растерялись и в панике стали отступать. В этом бою враги потеряли только убитыми более ста человек. Не обошлось, конечно, без жеотв и с нашей стороны. Смертью храбрых погибли красногвардейцы Кулицкий и Василий Четвериков, были ранены Василий Никитин, Михаил Козлов, Константин Быков, Иван Горький, Петр Хрипунов и я.
— Никитин! — обратился я к раненому бойцу. — Немедленно отправляйтесь на санитарный пункт.
— Я еще в состоянии воевать, — твердо ответил он.
— Я тоже, — поддержал его Козлов.
— И я, и я! — дружно подхватили остальные бойцы.
— Как бы потом вам не стало худо, — предупредил я их.
— Ничего, — заверили бойцы. — Добьемся победы, тогда и залечим раны.
Прискакавший на коне связной доложил:
— В Дерекое что-то неладное творится. Эскадронцы не то сдаваться собираются, не то наступать. Сам черт не разберет. Офицерья у мечети  —  пушкой не пробьешь.
— Ну, положим, пушкой-то пробьешь.
— Конечно, если «Гаджибей» шарахнет — не до смеху будет.
— Немедленно отправляйся на мол, — приказал я связисту. — Передай, пусть с «Гаджибея» выделят нам несколько сигнальщиков. В Дерекое встретимся.
— Есть!
В сопровождении красногвардейцев и матросов мы отправились в Дерекой. Деревня, действительно, напоминала потревоженный улей. Неподалеку от мечети развевался огромный белый флаг.
— Капитулируют! — заметил моряк, указывая на белое полотнище.
— Посмотрим, — ответил я, зная уже, на какие
43


подлости способен враг. — Во всяком случае, держи ушки на макушке, а винтовку — наизготовку.
— Нас на мякине не проведешь, — моряк подбросил в руке гранату.
У мечети стояли седобородые муллы, оживленно беседуя с эскадронцами и офицерами, почтительно кивавшими головами. Толпа, собравшаяся на площади, расступилась, пропуская вперед полковника.
— Пришли сдаваться? — ехидно посмотрел на меня полковник. — Решение, по-моему, своевременное.
— Я думаю, что белый флаг свидетельствует о вашем желании сдаться?
— Вы, однако, самоуверенны. — Полковник пожал плечами. — Мы не собираемся капитулировать. Мусульманский комитет решил прекратить кровопролитие и предлагает заключить перемирие. Наши условия таковы: этот сброд, поднявший оружие на представителей власти, должен быть немедленно разоружен...
— О каком сброде идет речь? — прервал я хвастливую речь полковника.
— А тот, которым вы командуете. Пусть он будет именоваться... э-э-э... Красной гвардией. Дело ведь не в этом. В России, как известно, существует одна власть— власть Временного правительства, а поэтому...
— Большевики давно свергли Временное правительство!
— Вы — большевик?
— Несомненно.
— Тогда, конечно, нам с вами будет труднее столковаться.
— А мы и не собираемся столковываться. С нами — весь народ, за вас — только те, кто не хочет расставаться со своим богатством.
— Вы, значит, наивно полагаете, что построите новый мир?
— Ближе к делу, полковник!
Условия перемирия, разработанные мусульманским комитетом, состояли из двадцати шести пунктов, каждый из которых был направлен против нас.
— Такие условия нас не удовлетворяют, — ответил я, бегло ознакомившись с документом:
— В таком случае живыми вам отсюда не уйти, —
44


холодно предупредил полковник и отвернулся. — Надеюсь, вы поняли?
— Прекрасно понял.
В толпе я заметил гаджибеевца Ивана Ксендзова, только что прибывшего с миноносца. Протолкавшись ближе ко мне, матрос шепнул:
— Все готово. Быков связался с «Гаджибеем». Там ждут нашего сигнала.
— Хорошо.
Оказалось, матрос Быков, взобравшись на мечеть, флажками просигналил гаджибеевцам о том, что эскадронцы и офицеры не думают сдаваться, а их белый флаг является просто ширмой. На миноносце приняли сигнал и тотчас ответили: «Орудия наготове. Ждем дальнейших указаний».
Вокруг меня собрались матросы Денисов, Волобуев, Забелин.
Снова появился Ксендзов, успевший еще раз побывать у мечети. Тихо сказал:
— Через десять минут «Гаджибей» откроет огонь. Нам надо подальше отойти от этого места.
Быков, закончив переговоры с командой миноносца, тоже подошел к нам, весело улыбаясь, махнул бескозыркой в сторону моря:
— Сейчас заиграет.
— Что заиграет? — подозрительно покосился полковник.
— Морской граммофон.
— Глупо.
— Как сказать.
Эскадронцы нервничали, с надеждой поглядывая на полковника.
— Следовательно, мы с вами так и не пришли ни к какому решению, — полковник зло сощурился. — Придется кончать эту комедию.
— Я тоже так думаю, — ответил я и вместе с матросами поспешно ушел с площади.
Завыл снаряд, и купол мечети, окутанный кирпичной пылью, рухнул вниз. Вслед за этим взлетел на воздух мост через речку Дерекойку (ныне Быстрая), а вместе с ним более двадцати толпившихся там эскадронцев.
Залп «Гаджибея» был неожиданным и сильным. Толпа эскадронцев и офицеров бросилась врассыпную. Пол-
45


ковник одним прыжком перемахнул через речку, рысью побежал к кустам, но матрос Быков, вскинув винтовку, не дал ему скрыться:
— От пули не уйдешь, ваше высокоблагородие!
Полковник с разбегу ткнулся в землю.
Деревня, окруженная красногвардейцами, превратилась в ловушку для врагов. Из переулка появился мулла в сопровождении мурзаков — помещиков.
— Эскадронцы согласны сложить оружие.
Пушки «Гаджибея» замолкли. Офицеры и эскадронцы складывали винтовки и наганы, растерянно толпились у милицейского участка, заискивающе поглядывая на красногвардейцев.
Погрузив на повозки отобранное оружие, отправили его в Ялту. Эскадронцы расходились по домам.
Вместе с матросом Быковым я пошел в город, обсуждая события минувшего дня.
— Удачный денек, — подытожил матрос. — Кое-кому надолго запомнится наш «Гаджибей».
— Да, недурный, — охотно поддержал я его.
Неожиданно толкнув меня, чуть не сбив с ног, матрос шарахнулся в сторону. Раздался выстрел. Быков кошкой перемахнул через забор.
— Стой, подлюга! — загремел в саду его бас.
Новый выстрел. Через минуту Быков возвратился назад, держа в руках фуражку.
— Сынок околоточного надзирателя, — сказал он хмурясь. — Вот дерьмо, чуть не ухлопал. А злой, гаденыш, как бешеная собака. Как это меня надоумило оглянуться? Ведь убил бы, пащенок, убил бы, как пить дать.
— Вот что значит глаз сигнальщика, — сказал я, любуясь им. — Видит врага на любом расстоянии.
— Не жалуюсь, — улыбнулся матрос. — Сигнальщик на корабле — первый человек.
Бои с контрреволюцией длились еще некоторое время. Все ясней и ясней определялся успех революционных сил. Вскоре повсеместно была установлена Советская власть. Борьба рабочих и крестьян завершилась полной победой.


ИВАН КОЗЛОВ, бывш. член Севастопольского подпольного горкома РКП(б), писатель.
ВСЕОБЩАЯ ЗАБАСТОВКА В СЕВАСТОПОЛЕ
По решению ЦК КП(б) Украины, в конце 1918 года впервые еду в Севастополь с фальшивым паспортом в кармане и с мандатом, зашитым в манжету брюк.
Вот он, знаменитый город, вписавший немало ярких страниц в летопись земли русской.
От вокзала по главной улице иду к Графской пристани. На зимнем ветру полощутся иностранные флаги... А это что? Корабли с русскими названиями, а флаги, кажется, английские?
«Новые хозяева...» Какая горькая мысль... «Только ведь настоящий-то хозяин города—пролетариат Севастополя  —  своего последнего слова не сказал еще!..» Но думать некогда, надо действовать...
— Сторон-и-ись!.. — я едва успел отскочить и упал. Мимо лихо промчался рысак, запряженный в какой-то необыкновенный экипаж, с толстым кучером на передке и военным чином в иноземной форме — в качестве пассажира. С перепугу я не успел разглядеть, какая именно на нем форма.
4 В огне революционных боев
49


«Эх, растяпа, растяпа... задумался, не заметил, как сошел с тротуара, и чуть не попал под колеса. Для того ли ехал сюда, чтобы вот так просто, за здорово живешь, какой-то лихач раздавил на мостовой». Я встал, отряхнул пальто, которое нес на руке, кое-как поправил лопнувший по шву рукав пиджака и пошел быстрее.
С точки зрения конспирации такая рассеянность была совершенно недопустимой оплошностью. Обычно со мной этого никогда не было, я всегда был осторожен. Фу ты, что за чертовщина! Меня чуть снова не сшибли с ног... На этот раз пьяные английские матросы, вот один, другой, третий... «Сенкью!..» — дурашливо, прикладывая левую руку к груди, прокричал первый, а за ним и остальные, сопровождая свои «шутки» жеребячьим ржаньем и идиотским кривляньем...
По другую сторону улицы показалась еще группа подвыпивших. Те «развлекались», прыгая на мостовой друг через друга, а двое, видно изображая обезьян, лезли на деревья. Один подхватил под руку идущую навстречу женщину с корзиной. Та замахнулась на него и закричала:
— Ты что охальничаешь, заморская образина?.. — Солдаты, не понимая русского языка, весело хохотали и делали замысловатые реверансы перед женщиной. — Я те вот по пьяной харе хвачу, проклятый... — продолжала женщина, вырываясь из круга матросни.
— Ишь, сволочи, распоясались, ну погодите!.. Придут наши... — пробурчал прохожий.
Два интеллигентных с виду господина, боязливо прижимаясь к стене, обходят группу гуляк.
Солдаты продолжают задевать прохожих и безобразничать.
Как я потом узнал, на улицах Севастополя это было тогда обычным явлением, особенно в праздничные дни.
Мне нужно было явиться к председателю союза металлистов — Андрею Лысенко.
Надо сказать, что при немцах профсоюзы были запрещены. Новые же интервенты — англичане, французы — разрешили существование профсоюзов, хотя политика их была та же, что и немцев: «Грабь и вывози». Самой крепкой из профорганизаций тогда был союз
50


металлистов, куда входили все рабочие морзавода.
Вот в этом профсоюзе я и нашел Андрея Марковича.
— Я и есть Лысенко,  — добродушно откликнулся он на мой вопрос. — Выкладывай, с чем пришел...
Это был молодой человек плотного телосложения, среднего роста, украинского типа, лицо его с правильными чертами было очень приятно. Темно-русые волосы коротко острижены. Одет в белую рубашку-косоворотку, подтянутую поясом, и в куртку защитного цвета. На ногах черные ботинки.
И. Козлов.
Во всей его фигуре, в четких движениях, в добродушном выражении красивого лица, в быстром взгляде немного хитроватых глаз светились энергия и природный ум. Организатором он был замечательным. У него слово никогда не расходилось с делом, и рабочие любили его, хотя он был очень прямолинеен, иногда до грубости, а порой не стеснялся и крепкого словца.
В комнате он был не один. Там работала еще девушка, не то машинистка, не то секретарь или учетчица.
— Извините, барышня,  — обратился я к девушке.  — Не можете ли вы мне иголку с ниткой достать, — и, показывая на разорванный рукав, начал рассказывать, как меня чуть не сшибли.
— Сейчас поищу, — с готовностью ответила она и вышла из комнаты. Мы с Лысенко остались одни, и я быстро сказал ему пароль.
— Вот это дело, — радостно пожал он мне руку. — На днях из Москвы еще группа товарищей приехала.
Вернулась девушка с иголкой и ниткой, но Андрей
4*
51


тут же послал ее куда-то с поручением и мы снова остались одни. Он обещал связать меня с подпольным горкомом партии.
— Через полчасика освобожусь и пойдем ко мне. Дома обо всем поговорим. Иди на Приморский бульвар и жди там, а как завидишь меня, ступай следом.
К нему пришли рабочие, да и девушка вернулась. Я стал прощаться.
— Так зайдите завтра, я вас провожу в Совпроф.
Я поблагодарил и обещал зайти.
Выйдя из помещения, где размещался союз металлистов, направился на Приморский бульвар, сел на скамейку и закурил. Несмотря на рабочий день, праздношатающихся было много. Нарядные дамы под руку с франтоватыми офицерами добровольческой армии или французскими и английскими офицерами, толстенькие и напомаженные господинчики, напоминающие мелких немецких фабрикантов... Попадался и простой люд, но очень мало.
Наконец я заметил коренастую фигуру Андрея. Шел он вразвалочку.
Поровнявшись со мной и даже не взглянув в мою сторону, продолжал свой маршрут. Я неспеша затоптал окурок, поднялся и, беспечно помахивая тросточкой, пошел за Лысенко. Одет я был довольно прилично: хороший темно-серый костюм, демисезонное пальто и шляпа, так что вполне мог сойти за гуляющего.
Андрей вошел в один из подъездов, но я не сразу последовал за ним туда. Пройдя еще один-два квартала, свернул в переулок, а потом вернулся обратно и пошел прежней дорогой. Дойдя до подъезда, где скрылся мой спутник, быстро оглядел улицу и, убедившись, что все спокойно, поднялся до нужного этажа. На мой звонок дверь сразу отворилась. Андрей, видимо, ждал в передней и уже нервничал. Я объяснил ему, почему задержался.
— Что ж, осторожность уместная, — сказал он. — А у меня гости, идем, познакомлю.
— Кто? — в нерешительности остановился я.
— Люди свои, не бойся.
Одним из гостей был старик, не то земляк, не то какой-то дальний родственник, случайно попавший в Севастополь. Хотел остановиться у знакомых, но их высе-
52


лили неизвестно куда, а квартиру забрали под казармы для интервентов.
Надо отметить, что в ноябре 1918 года, через несколько дней после ухода немцев из Севастополя, в бухту вошли корабли интервентов. Англичане сразу захватили русские суда. Французы высадили десант алжирских и марокканских войск и заняли все крепостные батареи. Войска расположились на окраинах Корабельной стороны, Рудольфовой слободки и Зеленой горки. Все окраинные домики были заняты солдатами. В центре города, на Соборной улице, в помещении железнодорожного технического училища были расквартированы греческие солдаты. Они несли патрульную службу и охрану города.
Второй гость — молодой парень, кажется, по имени Николай, рабочий морзавода, тоже был выселен из квартиры и пока жил у Андрея.
— Ну, что ж, друзья, прошу за стол, — пригласил хозяин. — Только обед такой, что его и обедом грех назвать...
— Про обеды мы теперь забыли и думать, — с горечью заметил Николай. — Если дело дальше так пойдет, с голоду все передохнем. Немцы вывозили, вывозили, теперь эти как насосом выкачивают.
— Ты, мил-человек, сам посуди, какая теперь житуха стала, — обратился ко мне мужичок. — Ни к чему не подступишься, ничего не купишь! В деревне все оборвались, вши заели, а мыло на рынке хуже вшей кусается...
— Ну, дядя Паша, вы в деревне выдюжите, а вот рабочему человеку деваться некуда, — заметил Андрей.
— Какое там! Я вот, к примеру, приехал в город, скопил крохи, пришел на базар, да и утерся. Пока ехал, цены поднялись. А продать нечего, все подчистую забрали. Царь-то Соломон вон какими налогами обложил.
Кадетско-меньшевистское крымское правительство во главе с крупным феодосийским фабрикантом Соломоном Крымом являлось марионеткой интервентов. Чем только могло, оно помогало врагам нашей Родины, давя налогами население. Интервентов поддерживали меньшевики и эсеры, засевшие в газетах, профсоюзах,
53


в городских думах. Под крылышком этого правительства в Крым понаехало видимо-невидимо шпионов, диверсантов, спекулянтов.
— Говорят, еще какую-то котрибуцию буржуи хотят ввести, а я, мил-человек, ко-котрибуции и в глаза-то не видел. Вот еще попам вспомоществование хотят дать. А за что? Выходит, что и на землице, а не жрамши сидим. Жалованья, как, скажем, рабочий, мы не получаем. У рабочего как-никак, а месяц прошел и денежки давай...
— На наше жалованье разживешься... — усмехнулся Николай. — Я вот токарь первой руки, за прошлый месяц две тысячи выгнал, а пошел на рынок — и не знаю, что делать с ними. Пуд муки больше тысячи рублей, фунт мяса пятьсот рублей, фунт сливочного масла полторы тысячи, рис за фунт под тысячу подпирает... Вот я стою и думаю, чего же мне купить на мои деньги? Пока стоял да думал, а мясо уже пятьсот пятьдесят рублей стало. А ты, борода, говоришь — жалованье! А кто 400—500 рублей получает да плюс контрибуция — поборы с населения, тому с семьей и дня на это жалованье не прожить. Люди с себя все продают, да покупателей мало....
— Это верно, продавцов сейчас больше, чем покупателей. Денег у простого народа нет, а у кого они есть, наше барахло покупать не станут, — вмешался Андрей.
— Да и безработных много. Безработица с каждым днем растет... — подсказал парень.
— В одном Севастополе около десяти тысяч безработных, — подтвердил слова парня Андрей. — А городская управа снова хлебный паек уменьшила. Теперь уж осьмушку на день дают. Хочешь, на этот хлеб смотри, хочешь, соси его вместо конфеты...
— Вот дьяволы... А говорят, со всего Крыма и из Одессы хлеб целыми караванами вывозят в заморские страны...
— И наши фрукты, табак и винцо крымское туда же, — подхватил слова старика Андрей. — Только дело, отец, не в Соломоне. Его правительство лишь ширма для оккупантов, дела-то они вершат...
— Что-о-о? — с испугом подскочил старик.  — Опять новые пришли! Что же это за напасть такая на нас?
54


То немцы, то интервены, то еще какие-то акупаны объявились.
Хоть и было грустно нам, но мы рассмеялись над испугом старика.
— Нет, отец, интервенты и оккупанты — одно и то же. Все это мировой капитализм, или, как говорят, Антанта... — пояснил Николай мужичку.
— Да уж она самая, Антанта эта, во-о где сидит у нас, — ответил дядя Паша и выразительно показал рукой на загорбок. — Видно, и впрямь хотят весь народ на русской земле извести. И чем мы им мешаем? — искренне недоумевал дядя Паша. — Жили тихо, ни к кому не лезли, ну, царя сковырнули, так своего, а не ихнего. Чего ж они так на нас? Ты вот что объясни мне, мил-человек.
— Зато, кажется, буржуазия процветает, — заметил я, — пока ходил по городу, все считал кафе, рестораны да комиссионные магазины.
— О! Наши комиссионные магазины, как музеи. Американцы с англичанами тиграми набрасываются на эти магазины и закупают все подряд, — подтвердил Лысенко. — Даже породистых собак из Крыма повывезли.
— Собаки, черт с ними, оставили бы только продукты. Правда, и они нам кое-что доставляют. Турки контрабанду возят, американцы протухшие консервы, гнилую мануфактуру и обувь гонят к нам. Наверно, еще с прошлого века в Америке на военных складах залежались. Все, что в море надо выбросить, за бешеные деньги у нас продают, да еще и благодетелями себя величают...
— А правду, мил-человек, говорят, что со всех земель к нам шлюхи съехались? — совершенно серьезно спросил старик.
Мы невольно улыбнулись.
— Это воронье за тридевять земель наживу чует,  — так же серьезно ответил Андрей. — Самые дорогие потаскухи со всего мира сюда едут.
— А у немцев, говорят, порядок был, спекулянничать никому не давали, — вспомнил мужичок. — Даром, что такие же нехристи.
— Что ж, цены не повышались, да нам от того не легче было, — сказал Николай. — Они и задарма от
55


нас все брали. Все заводские склады очистили. Немецкое командование прямо заявило, что этих запасов на весь немецкий флот на пятьдесят лет хватит.
— Да, немцы брали что попало, — заметил Андрей. — У нас в союзе металлистов была замечательная мебель из дуба, хорошей кожей обита. Пришли немецкие представители, придрались к какому-то шкафу, де- мол, принадлежал военному ведомству, и на этом основании вывезли от нас всю мебель.
— А эшелоны с солдатскими посылками каждый день уходили. И все наше украинское сало, масло, яички...
— Да уж что говорить, мил-человек, забрали столько, что десять Германиев прокормить можно...
Я внимательно слушал. Для меня их разговор был интересен, так как рисовал ясную картину тяжелого положения трудящегося населения не только в Севастополе, но и вне его. В разговоре собеседники приводили много фактов бесчинств, избиений рабочих и насилования их жен и дочерей белогвардейцами и интервентами, арестов и расстрелов по малейшему поводу. Этот разговор еще больше укрепил меня в мысли, что интервенты не удержатся.
Лысенко свел меня с работниками подпольного горкома партии. Разговаривал я, кажется, с Иваном Назукиным и ему предъявил свой мандат. Коротко рассказал о себе.
Это было уже четвертое мое подполье, а на нелегальное положение переходил в шестой раз. Два раза бежал из ссылки, один раз из концлагеря, а в Екатеринославе, при гайдамаках, пришлось бежать из-под расстрела, а второй раз, там же, из-под ареста по пути в австро-венгерскую контрразведку.
— Очень вам рады. Значит, не обманули, когда сообщили, что опытный подпольщик едет.
— Ну, что об этом говорить. Лучше расскажите, как у вас тут работа идет.
— За две недели до занятия Севастополя англичанами и французами подпольный горком партии вынес решение о необходимости создания Ревкома для подготовки вооруженного восстания против интервентов и белогвардейцев. В решении было записано — всеми мерами препятствовать пребыванию интервентов. Подполье начали организовывать с первого дня вступления
56


войск Антанты. Вернее, не организовывать, а укреплять. Оно было у нас и при немцах. Спасибо, Центральный Комитет партии не забывает о севастопольцах. Нам здорово помогают.
— Рабочие, конечно, сочувствуют вашей работе?
— А как же иначе! Сами посудите. Сейчас здесь больше шести тысяч войск интервентов различных мастей и национальностей, не считая флота и наших золотопогонников... Все они пьют, жрут, хулиганят и безобразничают...
— Вчера шел, на море иностранные флаги видел...
— Это верно, а на днях несколько наших миноносцев в Измир угнали.
— А как настроение других слоев населения?
— Местная буржуазия в восторге от «завоевателей», целыми днями делегации на их кораблях толклись. А первыми примчались татары. Ох, уж эти «миллифирковцы», самые лютые наши враги.
— Кто это?
— Да татарская буржуазно-националистическая партия «милли-фирка». Они первые заявили о полной готовности душить большевизм. Борьба с ними очень трудная. Вся беда еще в том, что и беднота частенько поддается на удочку националистов. Татарская беднота безграмотна, забита, религиозна, русского языка не понимает, больше верит своим богатеям и муллам, а не нам.
— Что же делала организация?
— Было у нас и оружие, и люди, готовые броситься в бой, но схватиться с врагом, вооруженным до зубов, — бессмысленная авантюра.
— Зачем же в лоб бросаться...
— И исподтишка действуем, — Назукин рассказал несколько случаев сопротивления захватчикам со стороны рабочих.
— К крупным диверсиям надо переходить.
— И  к крупным перейдем. Немцев мы тут разными диверсиями так напугали, что они большие воинские части в Севастополе держали, а они для завоевания всего Кавказа предназначались. А теперь силенки нам надо скопить...
— Я еще в Николаеве слышал о забастовках ваших портовых рабочих и железнодорожников. Мы там восхищались вами...
57


— О, тогда рабочие здорово держались. Забастовка длилась больше месяца... Нашего брата немцы сотнями забирали в тюрьмы, расстреливали, а все же сломить не могли.
— А как связь с Москвой, с Киевом?
— Сейчас стала почти регулярной. В основном через Одессу проникаем в Москву и Киев. Нам присылают указания, инструкции, литературу, листовки, деньги и, как видите, людей. Вас мы кооптируем в горком, а официальную службу подыщем в Совете профсоюзов.
И я стал работать в горкоме партии, а на платную работу товарищи устроили меня в Совпроф, что находился тогда в бывшем помещении яхт-клуба на Приморском бульваре, рядом с рабочим клубом.
Через день или два было созвано заседание Севастопольского горкома партии. Сейчас не помню всех присутствующих на нем, но там были представители от морзавода, союза бывших солдат-фронтовиков, некоторых профсоюзов и рабочих порта, Городецкий, Борис Занько, Джигинас — присланные из Москвы, Кривохиж, Назукин, Семенов и Алексакис — оставленные на подпольной работе после эвакуации Советской власти из Севастополя.
Некоторых из нас, приезжих, ввели в состав горкома, а секретарем горкома выбрали Городецкого. Он же делал на этом заседании доклад «О задачах коммунистов».
Я не помню сейчас всего доклада, но в основу его докладчик положил решения всекрымской конференции, состоявшейся в Симферополе.
Мы решили: немедленно создать подпольный Ревком, укрепить партийное руководство и усилить наше влияние на морзаводе и других предприятиях города, в порту, в профсоюзах, приступить к обучению и вооружению боевых дружин, развернуть работу среди иностранных матросов, усилить наше влияние на союз бывших солдат и моряков-фронтовиков — организацию, которая представляла для нас особый интерес, так как состояла из людей, прекрасно владевших оружием, обученных военному делу и имевших хоть и небольшой, но готовый подпольный склад оружия; и главное — провести политическую забастовку с требованием удаления из Крыма интервентов и белогвардейцев.
58


На другой день в рабочем клубе, в четыре часа дня, было созвано делегатское собрание рабочих почти от всех профсоюзов и предприятий. После сообщения о положении в городе без всяких споров постановили создать Ревком. Выборы решили проводить тайным голосованием. Избрали тройку по подсчету голосов, в которую вошли товарищи, рекомендованные большевиками.
Помню, что в счетной комиссии был Иван Сергеевич, секретарь союза строителей.
Вторым членом комиссии был Сергей Петрович Горохов. Сейчас я уже не помню его партийной принадлежности в то время. Это был кадровый, высококвалифицированный рабочий морзавода, активный общественник. Работал в завкоме, в профсоюзе металлистов, затем в рабочей кооперации. Рабочие его хорошо знали и уважали. В советский период он был членом Совета.
Третьим членом счетной комиссии был выбран я.
Мы дали Горохову шапку, и он с ней стоял у выхода. Каждый присутствовавший на собрании опускал в шапку записочку с кандидатами, за которых он голосовал, и уходил. После голосования мы подсчитали голоса и оказалось, что выбраны в Ревком все те, кого мы, большевики, намечали. Этими людьми оказались: Городецкий, Занько, Кривохиж, Семенов и я. Председателем Ревкома был избран Городецкий.
Мне поручили передать товарищам об их избрании в Ревком, поскольку я был также избран и был в счетной комиссии. Список избранных, конечно, не оглашали.
— Иван Андреевич! Куда деть записки с кандидатами? — спросил меня Горохов.
— Немедленно уничтожить, чтобы ни одна не попала в руки врагов.
Ревком начал свою деятельность с подготовки политической забастовки. Наша агитация среди рабочих и служащих города за забастовку имела большой успех. На полулегальных собраниях членов профсоюзов — металлистов, железнодорожников, строителей, моряков и других были вынесены резолюции с требованиями, подсказанными нами.
Но в работе сильно мешали меньшевики. Беда в том, что на их агитацию поддавались некоторые рабо-
59


чие и значительная часть трудовой интеллигенции. Нужно было их во что бы то ни стало разоблачить.
— Товарищ Козлов! — обратился ко мне однажды Городецкий, когда мы остались втроем: он, я и Борис Занько. — Ты вот работаешь в Совпрофе, бок о бок с меньшевистским лидером Канторовичем, тебе и карты в руки. Надо отколоть от них наиболее достойных людей, побывать на их собраниях, выступить...
Помню одно собрание, когда махровый меньшевик Пескин делал доклад о текущем моменте. Обсуждался вопрос: какой линии держаться в создавшейся обстановке? Докладчик предлагал компромиссное решение. Я выступил и сказал, что политика компромиссов, политика соглашательства — измена рабочему классу и трудящемуся населению. Идти на компромисс, значит, предавать интересы революции. Выступил я, пожалуй, более резко, чем обычно. С мест поднялась настоящая буря.
Пескин, не в силах сдержать клокотавшей в нем злости, закричал визгливо:
— Вы — большевик! Вас сюда прислали для дезорганизации!
— Не орите! Дайте послушать! — неслось с задних рядов.
Я стоял и спокойно ждал, пока затихнет шум. Как только немного стихло, я спокойно, точно ничего не случилось, продолжал свое слово и на крики ответил:
— Я ведь не кричу, чего же вы кричите. Истериками еще никто и никогда ни одной революции не делал, и истеричность не есть доказательство вашей правоты.  — А закончил я свое слово так:
— Честным революционерам здесь делать нечего, и кто хочет по-настоящему приносить пользу делу революции, тот должен идти в рабочие массы, а не заниматься никчемными диспутами.
Хотя мое политическое лицо и было окончательно раскрыто, однако задание горкома я выполнил. Здоровые, но заблуждавшиеся элементы постепенно стали отходить от меньшевиков и помогать нам. Помню, ко мне подошла молоденькая девушка Заславская и спросила:
— Вы очень похожи на большевика, вы большевик?
60


Что было ей ответить? Она внушала доверие, и я твердо ответил:
— Да, я большевик еще с пятого года!
— Я так и знала, — ответила она. В дальнейшем я привлекал иногда ее к работе Ревкома, в основном по распространению нашей литературы.
Долгое время нам не удавалось наладить политическую работу в войсках оккупантов. Сумели этого добиться только тогда, когда в Севастополь пришел французский дредноут «Мирабо» и недели через две, во время снежной бури, сел на мель.
Французскому командованию потребовалась помощь для снятия корабля с мели и его ремонта. Ревком решил воспользоваться этим обстоятельством.
— Андрей Маркович! Зайди, есть срочное дело, — позвонил я Лысенко.
Через десять минут после моего звонка Лысенко сидел уже в моей клетушке в Совпрофе.
— Слышал, «Мирабо» сел на мель?
— Очень хорошо. Ну и что с того?
— Помощи требуют.
— О, мы поможем, да так, что он тут и останется.
— Нет. по-настоящему надо помочь. Ведь это прекрасный случай проникнуть к французским морякам... Когда еще такой подвернется.
— Понимаю, понимаю... — обрадованно перебил меня Лысенко.
— Давай подберем туда, своих людей, да таких, чтобы и корабль и мозги французам чинили.
Была подобрана бригада квалифицированных, большевистски настроенных рабочих морзавода в семьдесят человек. Включили в нее и члена Ревкома Городецкого, имевшего кличку «Жан». Будучи политическим эмигрантом. он долгое время жил во Франции и в совершенстве владел французским языком. «Жан» писал листовки на французском языке или переводил уже написанное нами, мы их печатали на шапирографе, а рабочие проносили на «Мирабо». Оттуда они проникали и на другие французские корабли.
Французские солдаты за годы войны здорово устали и начинали понимать всю бессмысленность бойни за интересы капиталистов. И наша агитация имела большой успех. Начались массовые случаи нарушения дис-
61


циплины, столкновения матросов с офицерами, гауптвахты были переполнены. Среди французских солдат и матросов пошла полоса митингов с резкой критикой политики своего правительства, солдаты и матросы принимали резолюции с категорическими требованиями возвратить их на родину.
Обеспокоенное начавшимся разложением войск, союзное командование решило отозвать часть войск и заменить их греческими. Но и с греками у них ничего не выходило. Нам удалось проникнуть со своей агитацией и туда. Случаи дезертирства были и в греческой армии.
Мы установили регулярную связь с Одессой. Оттуда получали большевистские листовки на французском, английском и русском языках. В налаживании и поддержании этой связи активное участие принимали наша коммунистка Елена Виноградская и французская коммунистка Жанна Лябуре.
Наконец почва, по нашему мнению, для забастовки была готова, и правление союза металлистов по заданию Ревкома, кажется, 7 марта 1919 года, созвало собрание своих членов в цирке Труцци. Присутствовало около 5000 человек. Собрание проходило очень бурно, продолжалось пять часов. Мы выступили с призывом к политической забастовке и с требованием изгнания интервентов и белогвардейцев из Крыма.
Несмотря на сопротивление меньшевиков и эсеров, была принята резолюция, в которой говорилось:
«Ввиду того, что препятствием к предоставлению работы является полное бессилие Крымского краевого правительства, а также вмешательство добровольческой армии и других неизвестных нам правительств, но существующих в Севастополе, которым рабочие, голодающие 12 месяцев, перестали верить, — постановили:
а)  на работы на завод и в порт не выходить, а работы, которые производятся добровольческой армией и на дредноуте «Мирабо», — просить товарищей прекратить, союзу никого ни на какие работы не посылать;
б)  просить товарищей железнодорожников, строителей, военных моряков, грузчиков и другие демократические организации присоединиться к нашему требованию».
Такое завуалированное решение нужно было для то-
62


го, чтобы меньшевики из профессиональных союзов не сорвали созыв конференции всех профессиональных союзов. Тем более, что интервенты, узнав об этом собрании, переполошились. Французский комендант города Севастополя, полковник Труссон, заявил: «Я не допущу забастовки!».
Рабочие деятельно готовились к общегородской конференции профессиональных союзов. По союзам нелегально избирали делегатов. Везде обсуждалось решение союза металлистов.
Под руководством большевиков 13 марта в клубе водников открылась городская конференция. Присутствовало 90 делегатов от 19 союзов. Настроения и симпатии делегатов сразу выявились при избрании президиума, в который вошли товарищи, рекомендованные большевиками: Лысенко, Дроздов и я. Председателем конференции был Дроздов.
Вместо доклада Лысенко зачитал решение металлистов об объявлении забастовки. Делегаты большинства союзов заявили, что у них на прошедших собраниях были вынесены такие же резолюции. Прения проходили весьма бурно.
Наших представителей слушали с большим вниманием, сопровождали эти выступления одобрительными возгласами и аплодисментами. Меньшевистских ораторов, старавшихся сорвать забастовку, прерывали гневными выкриками и гнали с трибуны. Особенно горячо приветствовали собравшиеся сильную речь председателя собрания рабочего Дроздова (впоследствии он был замучен врангелевцами).
Свою речь Дроздов закончил под бурную овацию так:
— Нам твердят, что у рабочих нет оружия, нет силы для достижения своих требований. Я смело заявляю — оружия у нас достаточно, чтобы исполнить наш революционный долг. Итак, да здравствует Советская власть!
Раздались аплодисменты и восторженные крики делегатов:
— Даешь оружие!
— Даешь Советскую власть!
— Даешь вооруженное восстание!
— Да здравствует наша Красная Армия!
63


— Да здравствует Советская Россия! Да здравствует Ленин, большевики!
Даже через сорок лет трудно без волнения вспоминать эту картину. Все были на ногах, каждый, неистово хлопая в ладоши, выкрикивал самые заветные слова, зревшие в нем за долгие месяцы неравной борьбы с врагом и мучительного ожидания своей избавительницы — Красной Армии... У многих на глазах стояли слезы. Нервы были напряжены до предела. Если уж откровенно признаться, то и у меня застилало глаза, к горлу подступал ком, а сердце усиленно билось в тревожной радости. Все собравшиеся чувствовали себя единым коллективом, с единой волей и желанием, охваченные единым порывом ринуться в бой по первому нашему сигналу. После прений была принята, по предложению большевиков, резолюция, в которой говорилось:
«Конференция профсоюзов, обсудив всесторонне вопрос о внутреннем положении, признает, что при создавшемся положении как внутри области, так и на Крымском фронте, на пролетариате и на беднейшем крестьянстве Крыма лежит священный долг, — придти на помощь героической Красной Армии и свергнуть ненавистное «Краевое правительство». Исходя из этого, конференция постановляет: немедленно объявить всеобщую политическую забастовку в Севастополе с требованием:
1)  удаления добровольческой армии,
2)  ухода Крымского краевого правительства,
3)  установления Советской власти,
4)  освобождения всех политических заключенных.
Для руководства всеобщей забастовкой и усиливающейся борьбой за Советскую власть конференция постановляет: избрать стачечный комитет из семи лиц, в который могут войти с правом совещательного голоса представители социалистической партии, стоящие на платформе признания Советской власти».
За эту резолюцию голосовало 83 делегата, лишь 7 было против.
Безграничное доверие севастопольских рабочих к большевистской партии нашло яркое выражение при образовании стачечного комитета.
Меньшевики выдвинули требование — открыто обсуждать кандидатов в члены стачечного комитета, желая тем самым предать их в руки белогвардейской
64


контрразведки и сорвать забастовку. Делегаты сразу поняли новую провокацию буржуазных лакеев и голосование, по нашему предложению, провели тайно следующим порядком: каждый член большевистской партийной организации, участвовавший на конференции, в индивидуальном порядке сообщил делегатам фамилии товарищей, которых рекомендуется избрать. Каждый делегат писал на бумаге фамилии тех, за кого он голосует, и подавал в президиум конференции, которому было поручено сделать тайный подсчет голосов. Конференция обязала президиум не оглашать результатов голосования на конференции, а сообщить об этом лишь избранным товарищам, а записки тут же уничтожить.
В результате тайного голосования в стачечный комитет были избраны все те, кого рекомендовал горком партии. В числе избранных был и я. Таким образом, благодаря бдительности делегатов, меньшевикам не удалось осуществить задуманную ими провокацию.
Конференция закончилась в 2 часа ночи 14 марта.
15  марта началась всеобщая политическая забастовка севастопольских рабочих. Она проходила под руководством стачкома и подпольного комитета большевиков и отличалась единодушием. В городе замерла вся жизнь. Остановились фабрики, заводы, трамваи, железнодорожное и пароходное сообщение, закрылись магазины, кафе, не работали рынки, были отозваны ремонтные рабочие с дредноута «Мирабо».
Среди французских моряков Ревком и стачком распространили воззвания с призывом поддержать требования бастующих рабочих. На это французские моряки ответили: «Будьте спокойны, наши пушки не для вас».
Накануне забастовки заседал подпольный комитет большевиков, и было решено взять в свои руки непосредственное руководство забастовкой, с тем чтобы превратить ее в вооруженное восстание. Решено было обратиться ко всем подпольным партийным организациям Крыма с просьбой поддержать севастопольских рабочих. На этом заседании был избран новый состав горкома, секретарем, кажется, был выбран Занько.
Размах нашей забастовки напугал буржуазию и интервентов. Французское командование расклеило по городу приказ, в котором предупреждало население, что
5 В огне революционных боев
65


«...оно не признает никакой власти, исходящей от большевиков». Французских моряков перестали отпускать на берег. По городу шагали усиленные патрули из греческих войск и цветных сенегальских солдат. На крышах домов были выставлены пулеметы.
16  марта деникинская контрразведка арестовала 7 человек, подозревая, что именно они являются членами стачечного комитета. Арестованных направили сначала в штаб, а затем увезли в Симферополь.
Интервенты думали, что они арестовали всех членов стачечного комитета, но вскоре убедились, что руководители стачки на свободе и продолжают действовать.
В числе арестованных оказалось лишь два члена стачечного комитета — Городецкий-«Жан» и Дроздов, остальные были все рядовые рабочие.
Несмотря на злобный вой «меньшевистской газеты «Прибой», которая радовалась аресту «главарей большевиков» и всячески их дискредитировала, забастовку сорвать не удалось.
В ответ на арест товарищей Ревком и стачечный комитет собрались в тот же день в помещении союза строителей на Базарной улице, д. № 2, и решили усилить забастовку.
По поручению стачкома и Ревкома мне было поручено написать два воззвания: одно к солдатам добровольческой армии с предложением сдать оружие и покинуть Крым, второе — ко всем служащим и рабочим города Севастополя об объявлении «мертвой стачки».
В ночь с 17 на 18 марта эти воззвания были отпечатаны в подпольной типографии на улице Нахимова, д. № 4, в количестве 200 экземпляров каждое. Мы с этим очень торопились, боясь, как бы нам не помешала контрразведка. Утром через членов союза металлистов воззвания были распространены по всему городу. В них говорилось: «Товарищи! Ни одно требование, выставленное конференцией профсоюзов, до сих пор не удовлетворено. Наоборот, ведется усиленная агитация за срыв нашей организационной борьбы, добровольцами проводятся обыски и аресты. Наступает момент, когда пролетариат должен усилить свой натиск на врагов.
Стачечный комитет объявляет всеобщую политическую забастовку, которая начнется в шесть часов
66


18 марта и распространится на водопровод, освещение, пекарню, рынки и на все предприятия и производства, за исключением больниц, аптек и медперсонала. Вся жизнь должна замереть, наступает решительный момент. Будьте организованны, сплоченны, решительны и ждите дальнейших указаний».
Вся жизнь в городе замерла. Это ошеломило «союзников», увидевших силу организованного пролетариата и полное свое и краевого правительства бессилие и беспомощность.
Французское командование через меньшевистско-эсеровскую думу вынуждено было пойти на переговоры со стачечным комитетом. Некоторые арестованные были немедленно освобождены.
Интервенты даже соглашались признать легальное существование Ревкома в Севастополе, но мы во избежание возможных репрессий не пошли на эту удочку и продолжали работать нелегально.
Победа окрылила рабочих, внушила им еще больше уверенности в своих силах и веру в большевистскую партию.
Белогвардейцы и интервенты, боясь вооруженного выступления рабочих Севастополя, держали наготове воинские части.
Политическая обстановка к этому моменту резко изменилась. Красная Армия приближалась к Крыму. И нам вплотную надо было заняться вооруженным восстанием и спасением народного добра. С этой целью по призыву стачечного комитета всем рабочим следовало быть на своих местах, чтобы не допустить разграбления народного имущества.
На предприятиях и при правлениях профсоюзов к тому времени были организованы боевые дружины. В оружии недостатка не было. В спешке эвакуировавшись из Крыма, немцы оставили его в большом количестве.
Люто ненавидя рабочих, краевое правительство и белогвардейское командование пошли на новые кровавые дела. 22 марта из симферопольской тюрьмы были вывезены 20 арестованных —  большинство из них было членами подпольной большевистской организации Крыма  — и расстреляны на полустанке Ойсул. Там погибли семья Немичей, герой потемкинского восстания матрос
5*
67


Филипп Мурзак, Николай Демышев и ряд других товарищей.
Возмущению трудящихся не было предела. Усиливалась борьба с интервентами и белогвардейцами во всех городах Крыма.
4 апреля 1919 года части Красной Армии вошли в Крым. 10 апреля они уже были у Симферополя.
Севастопольский Ревком командировал своего представителя для установления связи с командованием Красной Армии. На следующий день в Севастополь нелегально прибыл комиссар товарищ Васильев. С его участием на заседании Ревкома был разработан план вооруженного восстания в Севастополе.
Было решено начать восстание в тот момент, когда Красная Армия начнет штурмовать город. Сигналом к восстанию рабочих должны были послужить три орудийных выстрела по бухте со стороны Красной Армии и тревожный гудок на морзаводе. Ревкомом было созвано совещание начальников боевых дружин, намечена расстановка боевых сил в момент восстания.
Французское командование приняло оборонительные меры против Красной Армии. Построило проволочные заграждения, на окраине выставило греческие и сенегальские войска. По городу был расклеен приказ, гласивший, что в случае восстания эскадра уйдет в море и откроет стрельбу из орудий.
В этот период с дредноута несколько раз принимались стрелять по направлению к Симферополю, откуда ожидалось прибытие наших войск.
Но все военные планы интервентов были сорваны. На помощь героическим севастопольским рабочим пришли французские пролетарии, одетые в морские шинели.
В то пасхальное утро 20 апреля солнце было ласковым и ярким, море блистало ослепительной голубизной. Все казалось тихим и радостным... Но что это?
Удивленные севастопольцы останавливаются на пристани и напряженно прислушиваются. Из бухты доносилось стройное пение Интернационала. Звуки могучей мелодии пролетарского гимна крепнут, нарастают...
Горячие взгляды собравшихся обращены к эскадре союзников. На носу французских кораблей медленно и величественно поднимаются красные флаги, а команды,
68


выстроившиеся на бортах кораблей, упоенно и слаженно поют Интернационал с обнаженными головами. Затем слышно стало, как на некоторых кораблях загремело оглушительное «Ура!»
— Товарищи! У французов восстание!.. Даешь лодки! — кричала молодежь.
Откуда-то появились шлюпки, наполненные нетерпеливыми пассажирами, и быстро помчались к французским кораблям.
Возбуждение севастопольцев, собравшихся на берегу, росло с каждой минутой...
Время шло к полудню. К Графской пристани под красными флагами прибывают шлюпки и баркасы. Это французские матросы на флагштоках завернули на знаменах синие и белые цвета, остались только крайние красные полосы. Матросы выскакивали на берег и попадали в объятия рабочих, собравшихся здесь... Объятия, поцелуи...
Шум нарастает, как морской прибой. Французов качают! У всех радостные лица. Начинается митинг.
Собравшиеся запевают Интернационал, потом марсельезу и другие революционные песни. Они поют на французском, а наши на русском языках, но это не мешает стройности и слаженности пения. И все двинулись по улицам Севастополя. По пути к демонстрации примыкали все новые и новые группы французских моряков, беспрестанно прибывавших с кораблей, группы бастующих рабочих и, наконец, почти в полном составе присоединился союз бывших солдат и матросов-фронтовиков. Их восторженно приветствовали французы, а один из матросов — француз — взял знамя союза и с гордостью высоко поднял его над головой. На нем были начертаны слова: «Свобода, равенство, братство».
Демонстрация ширилась, росла, число ее участников уже далеко перевалило за пять тысяч человек, а народ все прибывал. Одних только французских моряков было, вероятно, около тысячи.
На Большой Морской с балкона городской думы представитель Ревкома Городецкий («Жан») обратился к французским морякам на их родном языке и поблагодарил их за поддержку севастопольских рабочих в борьбе за установление Советской власти.
Французские генералы на революционное выступле-
69


ние севастопольцев ответили расстрелом демонстрации, использовав для кровавого преступления греческих и сенегальских солдат. Некоторые из демонстрантов были убиты, десятки ранены. Среди убитых и раненых были и французские моряки.
Кровавая расправа с севастопольскими рабочими вызвала сильное возмущение во французском флоте. Это вынудило «союзников» на другой день оставить город и спешно эвакуироваться.
21 апреля Ревком вышел из подполья и приступил к организации органов Советской власти и установлению революционного порядка.
Были приняты решительные меры к охране социалистической собственности. 29 апреля части Красной Армии вошли в Севастополь, восторженно встречаемые населением освобожденного города.


ФЕОФАН ПОКОТИЛО, бывш. комиссар бронепоезда «Память Свердлова».
НА АКМОНАЙСКОМ ФРОНТЕ
В конце марта 1919 года части 1-й Заднепровской украинской стрелковой дивизии после четырехдневных боев прорвали сильные укрепления белогвардейцев на Чонгарском полуострове и ворвались в Крым. 5 апреля были взяты перекопские укрепления, 11 — заняты города Симферополь и Евпатория.
В течение двух недель шли бои на Крымском полуострове, и к концу апреля Красная Армия заняла Севастополь и Феодосию.
Заднепровская бригада бронепоездов, укомплектованная моряками-черноморцами, продвигалась в Крым, помогая пехотным частям. Наш бронепоезд «Память Свердлова» в конце апреля был направлен на помощь войскам, остановившимся по линии фронта у станции Ак-Монай 1.
Уже вечерело, когда бронепоезд вместе с обслуживавшим его составом классных и товарных вагонов
1  Ак-Монай — ныне ст. Петрово.
71


прибыл на станцию Ислам-Терек  1. Выделившись из состава, бронепоезд выдвинулся несколько вперед, в сторону Владиславовки, а остальные вагоны, прицепленные к обыкновенному паровозу, пристроились под зеленью акаций, образовавших нечто вроде станционного садика.
Вокруг этой крохотной станции стояла деревенская тишина, изредка прерываемая мычанием возвратившихся с пастбища коров. Было бы совсем покойно и мирно, если бы со стороны станции Ак-Монай не доносились редкое бухание орудий и треск ружейно-пулеметной стрельбы. Это напоминало нам о близости фронта.
Поужинав и выставив у эшелона и на бронепоезде вахту, моряки спокойно расположились спать по своим «каютам». По примеру своего приятеля Миши Скорого я также собрался поудобней расположиться, но в купе вошел командир бронепоезда Ступак.
— Телеграмма, — сказал он мне. — Посмотри.
В телеграмме предлагалось боевые распоряжения штаба бригады бронепоездов получать у начальника боевого участка дивизии. Условились утром разыскать начальника. Ступак ушел, а мы вскоре уснули.
Сильные взрывы снарядов разбудили меня и Мишу. Мы выскочили в тамбур. Поднявшееся над ровной степью солнце ослепительно ударило в глаза. Снаряды рвались в восточной части станции. Среди красноармейцев, прибывших ночью, поднялась паника, а некоторые, наиболее «храбрые», угрожали машинисту оружием, требуя немедленного отхода со станции.
Мы бросились к составу. Рядом с нами оказался комендор Молчанов. Мы пригрозили паникерам, и на многих это подействовало. Но часть красноармейцев не унималась. Особенно наседали на машиниста паровоза двое с наганом и винтовкой. Молчанов подошел к ним и молча взял их за шеи.
— Я вас, как щенят, подавлю,  — гаркнул он.  — Ишь, какие комиссары нашлись. Ну? — и он швырнул их так, что они разлетелись в стороны.
Паника вскоре улеглась.
— Откуда они, дьяволы, кроют? — спрашивали мы.
— А  с моря, с Азовского моря, — пояснил подошед-
1 Ислам-Терек — ныне ст. Кировская.
72


Ф. ПОКОТИЛО.
ший железнодорожник. — Видите, вон оттуда, там стоят их корабли... Но дальше пакгауза снаряды не летят. Боятся, что ли, что попадут вон туда — в немецкую колонию.
Вскоре красноармейцы, выстроившись, направились на позиции, а моряки занялись своими делами. На бронепоезде бойцы были на своих местах. Старшие комендоры Самарский и Молчанов возились с помощниками у орудий, пулеметчики со своим начальником команды Скорым  —  у пулеметов.
Вскоре подошел командир поезда Ступак и, внимательно, хозяйским глазом окинув бронепоезд, полез под прикрытие первой площадки. Раздалась  его команда:
— Вперед, малый!
Стоявший рядом телефонист Виктор Попов нажал кнопку и дал машинисту один продолжительный звонок. Гремя и позвякивая, бронепоезд медленно пополз на позиции.
По мере продвижения к Владиславовке команда становилась все серьезней и сосредоточенней. Доехать до Владиславовки не удалось, путь был изрыт и исковеркан. Командир приказал чинить путь. Матросы дружно взялись за рабочий инструмент, за шпалы и рельсы, и вскоре работа закипела.
Пригласив с собой меня и Скорого, Ступак направился в штаб 1-й Заднепровской дивизии, находившейся во Владиславовке. По дороге мы наблюдали огромные воронки и неразорвавшиеся снаряды. Площадь представляла собою сплошное болото, рядом проходила трактовая дорога, идущая на Ак-Монай. Снаряды все еще визжали над селом, но мы благополучно добрались
73


до штаба, который помещался в небольшой крестьянской избушке, ничем не отличавшейся от соседних. Командир дивизии т. Дыбенко находился на позиции, в штабе застали начбоеучастка т. Шишкина, который и сообщил командиру бронепоезда о положении на фронте и наших задачах.
Белые, по-видимому, крепко уцепились за Керченский полуостров. Они сильно укрепили Акмонайский перешеек, опутали его колючей проволокой, вырыли окопы с блиндажами и установили множество пулеметов и более сорока скорострельных и дальнобойных разнокалиберных орудий. Перешеек длиной 15—18 верст казался неприступным. Но все же главная сила сопротивления белых заключалась не только в укреплениях перешейка.
Со стороны Черного и Азовского морей фланги Акмонайского фронта прикрывал мощный флот Антанты  — корабли англичан и французов. Всякая попытка наших войск наступать встречалась огнем с трех сторон: фронтальным и перекрестным — с флангов и из дальнобойных морских орудий. От такого огня не оставалось, что называется, живого места.
— Вот и воюй при таком положении, — закончил т. Шишкин свою информацию.
— Да, это, пожалуй, будет похуже, чем на Чонгаре и Перекопе, тут нашему бронепоезду и развернуться негде, — сказал Ступак.
— Кроме того, — добавил Шишкин, — авиация все время шныряет и беспокоит, а от нее хоть палкой отбивайся. Но все же дело для вашего бронепоезда найдется. Под прикрытием своего азовского флота белые пытались уже не раз высадить десант в наш тыл. Пока что мы отбивали их, но охота у них, по-видимому, не пропала. Вот я и думаю поручить вам курсировать между Владиславовкой и Ислам-Тереком. Это как раз такое место, где бронепоезд может пригодиться. Кроме того, на случай прорыва фронта — тоже.
— Скучноватое дело намечается, — заметил я. с чем молча согласился и Миша Скорый.
Когда мы вернулись к бронепоезду, железнодорожный путь был уже исправлен, и можно было подъехать к самой Владиславовке. Однако не успел бронепоезд приблизиться к тракту, пересекавшему железную дорогу
74


у станции, как вокруг него с воем и страшным грохотом начали рваться снаряды, поднимая огромные столбы земли. Один из осколков пролетел над передней броне- площадкой и тяжело шлепнулся саженях в двадцати.
— Так от, чертяка, аж мене витром трохи не знесло, — обескураженно сказал комендор Василий Мищенко.
— Откуда они берут пристрелку?— крикнул Самарский со второй площадки. — Снаряды ложатся все время вокруг нас.
— Малый, назад! — распорядился Ступак.
Бронепоезд пополз к Ислам-Тереку, но снаряды еще версты две сопровождали нас. Вскоре налетел гидроаэроплан, сбросил две бомбы, из которых одна упала недалеко на полотно железной дороги, а другая — сбоку паровоза. Гидроаэроплан был отогнан нашим огнем.
Так закончился наш первый день пребывания на Акмонайском фронте.
Прожекторы с вражеских кораблей еще пронизывали предрассветную мглу, когда мы приехали сменять прислугу у орудий. Но вскоре огни прожекторов потухли, они были не в состоянии пробить своими лучами надвинувшийся с гор густой туман.
Неожиданно к бронепоезду подскакал верховой казак и передал Ступаку пакет, в котором извещалось, что начинается большое наступление против белых, бронепоезду предлагалось продвинуться к самой Владиславовке.
Действительно, вскоре со стороны Ак-Моная и южнее послышалась ружейная пальба, затем пулеметные очереди, и все потонуло в разноголосом реве десятков орудий. Когда подъехали к Владиславовке, у станции и далее к востоку вся трактовая дорога была забита бричками с патронами, снарядами и толпившимися повсюду частями пехоты, которые почему-то не двигались на передовые позиции. Со стороны Ак-Моная шел такой гул от разрывов снарядов, что земля дрожала и трудно было разобрать слова соседа.
Начали уже тянуться пешком и на бричках раненые. Вскоре выяснилось, что нашей пехотной бригаде и кав-
75


полку под покровом тумана удалось незаметно подобраться к акмонайским укреплениям и взять первые два ряда проволочных заграждений. Противник спохватился лишь после того, как наши части ворвались в неприятельские окопы, но не растерялся и стал оказывать упорное сопротивление. Завязалась ожесточенная схватка врукопашную. Красноармейцы несколько раз кидались в штыковую атаку, но напрасно. К противнику все время подходили резервы. А наши части их не получали. Они оказались буквально отрезанными от своих резервов сплошной завесой рвущихся снарядов, созданной дальнобойными морскими орудиями интервентов и артиллерией белых. Не получая поддержки, атакующие части, истекая кровью, стали отходить и с трудом проскочили через завесу огня.
Более ста убитых и несколько сот раненых — вот чего стоил нам этот бой. Всех душила злоба от неудачи, но поделать что-либо мы не могли: интервенты были недосягаемы. Не будь кораблей Антанты,- наш бронепоезд сегодня, безусловно, починив взорванные пути, двигался бы уже на Керчь. За Ак-Монаем ровная местность, и белые бежали бы без оглядки, но... пока что нам пришлось отойти на старые позиции, так как враг уже стрелял прямо по тракту и Владиславовке.
С восходом солнца туман рассеялся. Вскоре послышался отдаленный шум моторов.
— Все на места! Гидроаэропланы! — отдал команду Ступак.
Маскируясь тучкой и солнечным светом, бившим нам в глаза, на нас кинулись два гидроаэроплана.
Бухнуло молчановское переднее орудие, застрочили пулеметы Скорого.
Угол возвышения орудий вполне захватывал гидроаэропланы, когда они были в отдалении. Поэтому орудия успели сделать несколько выстрелов, после которых «гидры», по-видимому, растерялись. Сброшенные ими бомбы разорвались чуть ли не за целую версту от нас. «Льюис» Хохлова и «Шоша» Скорого строчили безостановочно, а когда «гидры», повернув назад, начали уже набирать высоту, Молчанов вновь выпустил «под хвост» им парочку снарядов. Братва закричала, как сумасшедшая: один из самолетов накренился на бок, а затем его окутало облако густого черного дыма, и он, объятый
76


пламенем, упал верстах в пяти на нашей территории. Несколько человек, как ошалелые, кинулись было бежать к упавшему гидроаэроплану, но Ступак их вернул. Хохлов и Молчанов, совершенно забыв о сбитой «гидро, затеяли такой спор об «авторстве» на сбитую машину, что вскоре их пришлось развести в стороны. Примирение состоялось сразу же после того, как командир бронепоезда объявил, что они получат «за ловкость» по тысяче папирос и ведро вина.
К 12 часам дня сражение затихло.
После полудня мы с Мишей Скорым решили пройтись по шпалам к станции Владиславовке. Когда подходили к тракту, пересекавшему железную дорогу у станции, из села показался обоз, направлявшийся на фронт. У переезда обоз попал под огонь неприятельской дальнобойной артиллерии, снаряды довольно точно ложились у цели. Подводы понеслись в разные стороны, и одна из них — прямо по полю к нам. Мы остановили растерявшегося красноармейца-ездового.
— Це якесь заколдоване мисце, хай йому черт, — начал жаловаться красноармеец. — Як тильки от сюда дойдешь, так и жди гостинця. Садять прямо по чому попало, бис бы им в ребра ще! Так вже стараємось проскочить тут як можна поскорише, а ничого тоби не выходе. Ниби баче це все хто-небудь! А по той бик станции — ни .гу-гу! Хоть би тоби одного снаряда там розирвало. Ми вже думали там издить, так неможливо нияк, болото... Дайти закурить, хлопци-матроси!
Стрельба прекратилась, и красноармеец, схватив папиросу, помчался на своей бричке догонять несколько подвод, проскочивших через переезд и теперь мчавшихся вовсю на Ак-Монай.
Слова красноармейца меня поразили.
— Я тебе говорил и говорю, что тут дело не обходится без шпиона, — начал вновь доказывать мне Мишка.
К его словам следовало прислушаться. Еще после первого обстрела Скорый говорил мне, что во Владиславовке должны быть шпионы, которые каким-то образом корректируют стрельбу судовой артиллерии интервентов. Подозрения Скорого имели безусловно какие-то
77


основания. Владиславовна скрыта горами от кораблей интервентов, а стрельба вовсе не была беспорядочной: снаряды ложились довольно точно вокруг бронепоезда или подвод, как только они приближались к скрещиванию тракта с железной дорогой.
В пользу Мишки говорило также и то, что он в прошлом — довольно искусный разведчик. Сам Скорый родом из Донбасса, работал на стекольном заводе, партизанил, затем был в отряде Ворошилова, где состоял разведчиком, а в трудные минуты — пулеметчиком. Пулеметное дело он изучил еще в старой армии, окончил соответствующие курсы, а затем побывал на фронте. После взятия Харькова он попал в дивизию Дыбенко, в которой служил контрразведчиком. Узнав, что из дивизии выделяются пулеметчики для формируемой Заднепровской бригады бронепоездов моряков-черноморцев, попросился туда. Здесь мы и встретились впервые.
Скорого, по его словам, давно тянуло к морякам. Его родной брат был моряком Черноморского флота и служил на миноносце «Гневный». Брат состоял в подпольной организации, и когда в 1916 году старший офицер миноносца узнал об этом и хотел его арестовать, брат бросился на офицера, но убить его не сумел. Падая за борт, он успел крикнуть: «Скоро вам, гады, придет конец!». Домой пришло сообщение, что Григорий Скорый «доблестно сражался и погиб геройски за веру, царя и отечество». Однако какой-то неизвестный человек сообщил отцу истину, и тот поехал в Севастополь. Так как о случае с Григорием Скорым знал почти весь флот, то старику нетрудно было убедиться в правдивости анонимного письма. Обо всем этом Мишка узнал из письма отца, привезенного земляком на фронт, и с тех пор возненавидел царскую власть и особенно офицеров. Революция раскрыла Скорому смысл всех событий и подсказала ему, что он должен делать, и вот с тех пор он — большевик.
Шли мы по шпалам, пытаясь догадаться, откуда же могут наводить огонь корабли. Я и сам уже начал подозревать что-то неладное. Однако где может находиться шпион? Почему, в самом деле, снаряды не падают по ту сторону станции? И мы решили осмотреть это заветное местечко.
78


Подойдя к станции, увидели, что провода, идущие в сторону Ак-Моная, оборваны на столбах и у здания почтового отделения, находящегося недалеко. Ясно, что здесь не могло быть никакой связи. Осматривая здание почтового отделения, окна и двери которого были заколочены досками, мы заметили, что в одном из полуподвальных окошек форточка открыта и из нее тянется тонкая струйка дыма. Кто бы это мог устроиться здесь?
Заинтересовавшись этим, тихонько подошли к окошку. Из глубины помещения доносились какие-то глухие звуки разговора и смех. Молча переглянувшись, решили проникнуть в это с виду необитаемое помещение. Вход в здание со двора также оказался заколоченным, что еще более озадачило нас. Но рядом находившееся окно было лишь прикрыто, и это несколько объяснило положение. Осторожно пробрались через окно в коридор и, наконец, попали в одну из незапертых комнат, имевшую все признаки обитаемости: в ней стояли кровать с постелью, стол и на нем хлеб, консервы, сыр, ветчина, балык, бутылка с остатками мадеры и коробок десять папирос. Но где же жильцы?
Мишка пока что решил осмотреть комнату- и вскоре, приоткрыв железные дверцы печки, обнаружил там браунинг с несколькими обоймами, кинжал, погоны поручика и шпоры, аккуратно завернутые в белогвардейскую газету «Последние новости» за 1 мая 1919 года. Тогда, вынув наганы, начали искать «жильцов». Раздавшиеся недалеко взрывы снарядов заставили нас как можно скорее найти ход в подвал. Через незапертую дверь за кроватью вошли в соседнюю комнату и увидели открытый люк и в нем — лесенку для спуска вниз. Через люк, в промежутках между взрывами, явственно доносился полупьяный сиплый голос, явно корректировавший стрельбу.
Скорый буквально преобразился, он чуть ли не открыто торжествовал и даже, сунув наган за пояс, потер руки от удовольствия. Я убедился, что он действительно большой охотник таких дел. С большими предосторожностями подкрались к человеку, увлекшемуся наблюдением в окошко и разговором в телефонную трубку. Я крепко стукнул корректировщика наганом по голове, отчего тот сразу же свалился на мусор, а затем брючным ремнем связал ему руки.
79


Подражая голосу оглушенного и поглядывая в окошко, из которого были прекрасно видны разъезд и тракт, Скорый дал артиллеристам по телефону новую установку, после чего белые еще усиленнее начали посылать снаряды, но уже в густую грязь. Болото буквально кипело и фонтанировало, изумив даже мчавшихся в панике по тракту и затем остановившихся подводчиков. Но это занятие пришлось оставить, так как пленник наш очнулся и мы его потащили в штаб дивизии.
Почти у самого штаба увидели скачущий на позицию великолепный эскадрон казаков в кубанках с красными верхами и темными башлыками на плечах. Впереди неслись Дыбенко, Шишкин и еще несколько человек. Скорый пожалел о нашем опоздании, так как Дыбенко лично знал его и дело со шпионом могло бы разрешиться быстро. Доставили шпиона в штаб. Дежурный выслушал нас, записал фамилии и обещал сейчас же заняться пленным, а также принять меры в отношении телефона.
Получив на память захваченный браунинг и обоймы к нему, распростились с дежурным и вернулись на бронепоезд. Наш рассказ очень удивил товарищей. Телефонист Витя Попов крепко задумался, а затем, взяв полевой телефон, направился к рядом идущей телеграфно-телефонной линии. Через полчаса мы, находясь на бронепоезде, разговаривали уже со станцией Ислам- Терек. Такую же связь наш телефонист наладил и со штабом дивизии.
Ступака срочно позвали к телефону. Он вскоре возвратился и объявил, что сейчас вся команда эшелона, кроме вахтенных, выезжает на фронт, так как там что- то неладно. Собрав человек пятьдесят, снабдив пулеметами и продовольствием, мы отправили их на линию фронта.
Вместе с этим были приняты меры и для усиления охраны участка. Все бронеплощадки, платформы и пулеметы были приведены в боевую готовность. Получилось недурно. Два морских 120-миллиметровых орудия, девять станковых пулеметов «Максим», один «Льюис» и два «Шоша» — все это, не считая винтовок и гранат, являлось неплохой защитой, а матросы — люди такие, что от белых не побегут.
80


Когда горячка несколько улеглась, донесся гул моторов. На безоблачном небе показалось два гидроплана, которые держали путь прямо на нас. В одно мгновение мы их взяли в такой переплет, что они вынуждены были взять курс «наутек».
Но белые летчики, видно, дали слово свести с нами счеты. Вскоре они снова возвратились к бронепоезду. Однако успеха не добились. Один из «гидров» вскоре повернул назад и пошел на снижение к своим позициям. Другой все же добрался до нас, и одна из его бомб ухнула прямо у борта нашей бронеплощадки, но, к счастью, не причинила никакого вреда. Моряки привыкли к налетам, чувствовали себя спокойно.
Во время обеда к бронепоезду подъехала тачанка с двумя работниками штаба дивизии. Они доставили перебежчика из белого лагеря. Необходимо было его опознать, так как он утверждал, что является бывшим матросом Черноморского флота. Ступак сразу признал в перебежчике комендора Орла с броненосца «Пантелеймон», с которым он состоял в прислуге у 12-дюймового орудия. Штабные, сдав нам моряка, уехали. Мы собрались вокруг перебежчика и попросили рассказать о положении у белых.
Выяснилось, что весной 1918 года Орел был на бронепоезде «Крымско-черноморский истребитель» и участвовал в боях под Николаевом и на Перекопе. Под напором немцев бронепоезд отступил через Владиславов- ку на Керчь. В Керчи с него сняли орудия и пулеметы и переправили в Ейск. Но Орел дальше не поехал, в чем он перед нами горько каялся. Потянуло его домой, в Еникале, помочь старику-отцу рыбачить. Но дома пришлось недолго побыть — пошел грузчиком в порт. Вскоре он связался с Керченским подпольным комитетом большевиков и повел активную революционную работу.
В марте 1919 года белых выгнали из Бердянска, и они переправили в Керчь все плавучие средства. Вскоре после этого в Керчь в панике отступили и крымские белогвардейские части генералов Боровского и Шиллинга. Однако у Керчи неожиданно появился многочисленный флот союзников, который энергично помогал белым в организации обороны Керченского полуострова. С их помощью в Керчь были доставлены остатки белых войск
6 В огне революционных боев
81


из Одессы, а также пополнения с Кубани. Белогвардейцы воспрянули духом. Начались массовые аресты и расстрелы. Но рабочие не сдались и, воодушевленные близостью Красной Армии, решили бороться не на жизнь, а на смерть. Они уходили в каменоломни, где создавали партизанские отряды.
Своей крепостью партизаны избрали старые Аджимушкайские каменоломни, в которых имелось множество тайных подземных ходов. Белые обстреливали каменоломни из орудий, взрывали их, но напрасно. В своем бешенстве они дошли до того, что решили газами выкурить «красных кротов», как они называли керченских партизан. Но рабочие героически борются с белобандитами, надеясь на скорое освобождение Красной Армии. Орел, волнуясь, поведал также, что там, в каменоломнях, находится и его отец. Всех нас объяла лютая злоба к врагу.
— Ну, а ты как прорвался? — настороженно спросил Орла неугомонный в подозрительности Скорый.
Орел, не смущаясь, ответил, что партизаны направили его сюда за помощью. Он печально добавил: «Партизаны сейчас в ужасном положении, чувствуют, что им не удержаться долго в каменоломнях»
Моряк замолк, но затем, тряхнув своей кудлатой головой, весело сказал:
— Но, кроме этих сведений, мы доставили в штаб и кое-что другое... Прекрасный подарочек от рабочих! Вам, пожалуй, могу рассказать об этом.
Оказывается, белогвардейцы стянули к позициям у Ак-Моная всю свою артиллерию и решили этой ночью устроить прорыв на нашем левом фланге, проскочить на Владиславовку и уничтожить штаб дивизии.
Эта новость нас поразила. Орел успокоил моряков, сказав, что штабом дивизии, наверное, уже приняты необходимые меры. Некоторые товарищи начали расспрашивать Орла о порядках в тылу у белых, об иностранных кораблях, но дальнейшая беседа была прервана. Прискакавший из штаба ординарец вручил Ступаку пакет, в котором подтверждалось, что белые, действительно, собираются ночью совершить прорыв нашего фронта. Командира бронепоезда ставили в известность, что с наступлением темноты начнутся передвижения наших конных и пеших частей.
82


Ступак велел передать т. Шишкину, что на броне- поезде все в порядке. Когда ординарец собирался ускакать, Скорый спросил его, не слыхал ли он там, в штабе, что-нибудь относительно задержаного корректировщика-шпиона. Ординарец ответил, что об этом известно всей дивизии. Оказалось, что шпион вел переговоры по телефону, провода которого шли неглубоко под землей от почтового отделения и в саженях ста от здания были включены в сеть.
Вечером после ужина бронепоезд разделился. Первая площадка направилась на Владиславовку, а другая — в сторону Ислам-Терека.
С наступлением темноты мимо бронепоезда началось передвижение кавалерии и пехоты с артиллерией.
Перебежчики не обманули. Часов в двенадцать ночи вражеская конница внезапно показалась на горизонте. Редкие цепи нашей пехоты, почти не оказав сопротивления, «в панике» разбежались в стороны, пропустив кавалеристов. Но как только проскакала конница, наша пехота плотной стеной закрыла прорыв и спешно приготовила к бою спрятанные орудия и пулеметы.
Пронесясь беспрепятственно три-четыре версты, белая конница повернула на Владиславовку, но напоролась на пулеметный огонь и ружейные залпы пехоты. Неся большие потери, она отпрянула назад и смешалась, на ее фланги навалились красные конные части. Не выдержав лихого налета наших кавалеристов, белые в беспорядке понеслись обратно, но там их поджидал такой же ливень свинца. Поняв, что они попали в ловушку, белогвардейцы в бессильной злобе метались на небольшом участке. Выхода для них не было. И вскоре остатки белой конницы, числом около трехсот всадников, сдались в плен.
На этом ночной бой не закончился. Сражение продолжалось, гул его доносился со стороны Ак-Моная. Четко различались отдельные сильные взрывы, орудийная канонада и ожесточенная ружейно-пулеметная стрельба. На наши позиции корабли союзников направили свои бесконечно длинные голубоватые полосы прожекторов. Они шарили повсюду, проникая в глубь наших укреплений-
По всему было видно, что интервенты решили удержать Керченский полуостров, как базу для дальнейшей
6*
83


борьбы с Советской республикой. Так оно и оказалось. На это указал вскоре и Владимир Ильич Ленин.
19 мая 1919 года в выступлении на I съезде по внешкольному образованию он говорил, что Ллойд- Джордж, Вильсон и Клемансо1 уверяли, что они отказываются от интервенции, но это ложь. Войска интервентов вынуждены были уйти из Одессы и Севастополя, но они блокируют побережье Черного моря и обстреливают Керченское побережье... Они хотят во что бы то ни стало сохранить за собой Керченский полуостров (Соч., т. 29, стр. 313).
Борьба Красной Армии за Керченский полуостров продолжалась более двух месяцев, с 9 апреля по 18 июня. Однако она не увенчалась успехом только потому, что интервенты сосредоточили на Черном и Азовском морях мощный флот, который все время ураганным огнем обстреливал наши акмонайские позиции и не допускал наступления советских войск на полуостров.
Во второй половине июня 1919 года советские войска под натиском белогвардейцев и интервентов, начавших второй поход Антанты на Советскую Россию, вынуждены были временно оставить Крым.
1 Премьер-министр Англии, президент Соединенных штатов Америки и председатель Совета министров Франции.


ПЕТР ГРУДАЧЕВ, бывш. советский комендант г. Феодосии в 1919 году
СОРВАННАЯ ПРОВОКАЦИЯ ИНТЕРВЕНТОВ
Перешеек Керченского полуострова в узком месте, от деревни Ак-Монай (ныне Петрово) на берегу Азовского моря и деревни Каранель (ныне Береговая) на берегу Черного моря, составляет всего 18 километров. Здесь, в 18—20 километрах от Феодосии, с 9 апреля по 18 июня 1919 года Красная Армия вела ожесточенные бои с белогвардейцами.
Частям Красной Армии нетрудно было бы в апреле с хода прогнать белых до Керчи и окончательно разгромить их. Для этого имелась полная возможность: белые части, разбитые на Перекопском перешейке и Чонгарском полуострове, без сопротивления отступали до акмонайских позиций. Но разгрому белых препятствовал военный флот Антанты, который огнем из дальнобойных орудий простреливал с флангов этот узкий фронт и задерживал части Заднепровской дивизии.
85


Три раза части Красной Армии переходили в решительное наступление против белых, но не имели успеха: интервенты перекрестным огнем с Азовского и Черного морей прикрывали наших врагов.
Озлобленные военными неудачами, белые и интервенты мстили мирным жителям приморских деревень, подвергая их бомбардировке. Они искали предлога, чтобы подвергнуть этой участи и Феодосию. И вот интервенты решились на провокацию.
6 мая 1919 г. утром с феодосийского рейда, где стояло до десятка кораблей Антанты, крейсер «Кагул» направился в феодосийский порт в сопровождении английского миноносца «Монтрозе».
Я был в то время комендантом г. Феодосии.
В бинокль с берега было отчетливо видно, что миноносец и крейсер находились в состоянии боевой готовности, орудия и пулеметы были направлены на город. Когда окончательно стало ясно, что они направляются, не снижая хода, в феодосийскую бухту, пришлось отправиться в порт, чтобы установить, каковы намерения врагов.
Не зная, понятно, по какому поводу вдруг явился вражеский корабль, я, тем не менее, догадывался, что белогвардейцы и интервенты задумали что-то подлое, и решил держаться хладнокровно, ни в чем не давая им спуска, подчеркивая нашу силу и независимость. Так, думал я, скорее всего удастся раскрыть вражеские планы и не допустить вреда советским людям.
Когда я приехал на конец Широкого мола, миноносец тихим ходом уже входил в порт, а крейсер «Кагул» остановился у конца волнореза. На миноносце среди английских моряков оказались русские офицеры сухопутной и морской службы. В рупор спросил их:
— По какой причине и с чьего разрешения входите в порт?
Один из офицеров-белогвардейцев пальцем показал мне на белый флаг на клотике передней мачты. Тогда я тоже молча показал им пальцем на миноносец. Им это было не понятно. Офицер спросил у меня, на что я показываю. В свою очередь я тоже спросил:
— А что вы мне показывали?
86


Он ответил:
— Я показываю на парламентерский флаг.
— А я — на заряженные пушки и пулеметы, у которых стоит прислуга. Это никак не вяжется с флагом.
Через минуту прислуга отошла от пушек и пулеметов. Миноносец медленным ходом входил в порт. Я прокричал на миноносец:
— Пушки должны быть развернуты по борту и накрыты чехлами. И не думайте, что мы ваших пушек боимся.
Офицеры, стоявшие на палубе, заулыбались.
П. Грудачсв.
— Но все-таки кто вам разрешил входить в порт? — спросил я еще раз.
Один из офицеров спросил у меня:
— А кто вы будете?
Я ответил:
— Комендант города.
— Тогда разрешите пристать к стенке, — попросил офицер в морокой форме.
Я указал им место, куда приставать, и миноносец, застопорив ход, начал медленно подходить к концу Широкого мола. На верхней палубе, на шкафуте среди английских офицеров находилось около десятка офицеров-белогвардейцев и среди них — два офицера в русской морской форме. Английские матросы стояли на баке верхней палубы.
Все, как офицеры, так и матросы, столпились у правого борта; видно, что они с большим любопытством смотрят на нас. На Широком молу были в это время адъютант т. Илюхин, некоторые сотрудники военной комендатуры, особого отдела, советских учреждений, случайные граждане, всего 25—30 человек. Я тут же отдал распоряжение вывести в порт и расположить в
87


укрытом месте комендантский взвод на случай какого-либо инцидента.
Миноносец подтянулся к стенке. Вся его команда, за исключением вахтенных, стояла на палубе, по правому борту, со стороны города. Офицеры, английские и русские, собрались на шкафуте и корме, матросы — на баке и передней части миноносца.
Когда миноносец окончательно пришвартовался к стенке, матросы начали готовить к спуску на берег трап.
Я категорически запретил спускать трап на берег. Тогда ко мне обратился русский офицер в морской форме:
— Скажите, господин комендант города, а как же мы будем вести переговоры, если вы не разрешаете нам сойти на берег?
На что я ответил:
— Вы находитесь не в Керчи и не на английской территории, а в Феодосии, на территории Советского государства, и прежде чем ступить на его землю, надо иметь на это право или разрешение.
Тогда русский морской офицер попросил разрешения спустить трап на берег, что я разрешил сделать. Сейчас же по трапу стали сходить все белогвардейские офицеры, но я их остановил и заявил, что достаточно и одного человека. Офицеры попросили разрешения сойти трем.
На берег сошли три офицера белой армии: два пехотинца, один — морской службы. Они попросили меня пойти в какое-нибудь помещение, чтобы там объяснить, зачем пришел миноносец в феодосийский порт. Я предложил сказать все, что они хотят, здесь же, около миноносца, вовсе не думая вести их куда-либо, тем более в город, как они намекали.
Морской офицер заявил тогда:
— По приказанию командующего английским флотом в Черном море нам предложено осмотреть феодосийские портовые амбары, в которых собираются подводные лодки для действий против английского флота.
Увидев на моем лице улыбку, морской офицер сказал:
— Вы, комендант, видно, намерены отрицать этот факт?
— А вы настроены утверждать, что подводные лодки действительно собираются в портовых амбарах?
88


— У большевиков все может быть,  — ответил офицер.
Переговоры мы вели около трапа; нас слушали стоящие на миноносце офицеры и команда и находившиеся около меня работники комендатуры, бойцы Красной Армии и феодосийские граждане.
Я заявил, что, как комендант города, не разрешу осматривать амбары. Тогда офицер сказал:
— Вы только комендант города, но нам желательно было бы слышать ответ от вашего командования. Просим доложить штабу армии в Симферополе.
Мною тотчас был послан на телефонную станцию адъютант для доклада штабу о приходе в Феодосию английского миноносца и о том, что я отказал его представителям осмотреть амбары.
Ответ от штаба армии ждали тут же, у миноносца.
Мы стояли группой — три офицера-парламентера и несколько советских работников. Один из офицеров с мола смотрел в воду. Увидев в воде рыбешек, говорит:
— Счастливая рыба, плавает себе в своей стихии и не знает никакой революции, — и незаметно посмотрел на меня. В ответ ему я говорю:
— И никакой контрреволюции.
Молчание. Английский офицер, подойдя ко мне вплотную и всматриваясь в командирский значок на моей груди, хотел потрогать его рукой. Я молча взял его руку и отвел в сторону, отчего он очень смутился. Извинившись, все-таки спросил, что обозначает этот значок. Я ответил, что это значок командного состава Красной Армии.
— Интересный значок, — ответил он и заложил руки за спину. Помолчав немного, спросил: — Ну, как у вас, в Феодосии, спокойно?
Я ответил вопросом:
— А у вас, в Керчи, спокойно?
— Спокойно.
Тогда я ему напомнил о партизанах в керченских каменоломнях. Он заявил:
— Партизаны не угрожают ни фронту, ни тылу нашей армии, но все-таки беспокоят, но это ничего, с ними мы справимся.
— Навряд ли вам удастся справиться с партизанами, — сказал я и добавил: — Скоро Красная Армия
89


будет в Керчи, и тогда вам некогда будет заниматься партизанами.
Офицеры засмеялись и ответили иронически:
— Ведь вы коммунист, а коммунисты так не должны поступать, захватывать себе все, а другим ничего.
Тогда я им ответил:
— Вам мы предоставим дно моря, там вам на положении рыбы спокойнее будет — не будете знать ни революции, ни других забот.
— Давайте лучше поговорим не о Керчи, а о Феодосии. Хорошо было бы Феодосию сделать нейтральным городом, куда бы могли приезжать и мы и вы и могли бы культурно и весело в этом спокойном городишке проводить время.
— Теперь такой вариант вам может только присниться. Об этом вы могли думать раньше, когда Феодосия была в ваших руках, — ответил я.
На этом разговор о нейтралитете был закончен.
Помолчав немного, молодой офицер сказал:
— Ну, что ваш адъютант привезет с переговорной, почему-то его долго нет?
— Привезет то, что и я вам ответил. Вы лучше скажите откровенно, какая причина заставила вас придти в Феодосию. Неужели вы, морской офицер, видно, специалист по подводным лодкам, — иначе вас не послали бы в качестве парламентера, — серьезно верите, что в амбаре можно собрать подводную лодку и спустить прямо из амбара без стапелей в воду? Да и как мы могли бы доставить сюда разобранные подводные лодки, если железная дорога разрушена.
Я предложил офицерам посмотреть в бинокль по направлению станции Владиславовки, чтобы они убедились, что приведенное ими в негодность при отступлении полотно железной дороги от Владиславовки до Феодосии еще не исправлено. Да и без того они очень хорошо знали об этом, потому что корабли интервентов очень близко стояли от берега и контролировали все подступы к фронту. За этот месяц боев на Акмонайском фронте не только эшелоны, но даже паровоз или дрезина не имели возможности пройти по железной дороге. Интервенты обстреливали населенные пункты даже далеко за Владиславовкой, а железная дорога проходила от стоянки кораблей в 5—6 километрах.
90


Однажды днем мне необходимо было на мотоцикле проехать к фронту в дер. Каранель. Не успел я выехать из пос. Сарыголь на шоссейную дорогу, как по мне с миноносца был дан из трехдюймового орудия выстрел. Пришлось немедленно скрыться в кювет с мотоциклом вместе. Когда я отполз по кювету в сторону и посмотрел в море, то увидел, что миноносец продвигается ближе к берегу, чтобы накрыть меня огнем.
Мне пришлось порядочное время пролежать в кювете и только вечером с предосторожностями вернуться обратно в Феодосию.
Морской офицер согласился, что собрать и спустить подводные лодки из амбаров в воду без особых приспособлений невозможно, и задал мне вопрос:
— Откуда вы знакомы с морским делом?
Я сказал, что я матрос с миноносца «Дерзкий».
— Значит, вы знаете матросов подводного плавания Посунько, Габуренко, Голоколосова, Виниченко?
— Даже очень хорошо, — ответил я, — мне приходилось с ними встречаться еще в 1913 году.
Уловив момент, когда пехотные офицеры отошли в сторону и говорили между собой, я задал вопрос морскому офицеру:
— Почему вы попали к белым?
Он в недоумении развел руками, всем видом своим показывая, что сам не знает, почему он у белых, и добавил:
— Я сам из бедных.
— Из бедных буржуев? — спросил я.
— Нет, из бедной семьи, поверьте мне, — ответил он. — Хотел бы быть с вами, но я не знаю, как это сделать.
Продолжать разговор не дал подошедший к нам пехотный офицер.
Сотрудник комендатуры сказал, что английские и русские офицеры незаметно фотографируют меня из миниатюрных фотоаппаратов. Я взглянул на офицеров, стоявших на миноносце. По моему взгляду они поняли, что их поймали с поличным. Некоторые начали расходиться, а другие повернулись спиной ко мне. Чтобы они слышали, я громко сказал:
— Пусть фотографируют, будут иметь на память карточку большевика, — и тут же послал сотрудника
91


комендатуры в город за фотографом, а сам пошел по молу.
Проходя близ миноносца, заметил, что в иллюминатор смотрят английские матросы и машут приветственно руками, показывая свое расположение к нам. Матрос, стоявший за башней орудия на баке, жестами показал, что с их офицеров нужно срывать погоны. Я ответил ему также приветствием.
Это заметил русский морской офицер, стоявший с группой офицеров на шкафуте. Подбежав по палубе миноносца ближе ко мне, он раздраженным голосом крикнул:
— Вы не имеете права агитировать английских моряков!
Я ответил:
— Какое отношение вы имеете к английским матросам и кем вы являетесь на английском миноносце?
— Это не ваше дело,  — почти крикнул он.
— Вы не кричите, не в Керчи находитесь, а в Феодосии, здесь у вас подчиненных нет! — громко ответил я.
Еще более громким голосом он закричал:
— Я вам запрещаю!
Тогда я подошел ближе к борту миноносца и повышенным тоном спросил вторично:
— Кем вы являетесь на английском миноносце?
В это время английский офицер подал команду, и все матросы с верхней палубы спустились вниз. Наш разговор с русским офицером слыхали многие, стоявшие на молу, и улыбались, отчего офицер еще больше выходил из себя.
К миноносцу подъехал экипаж с фотографом. Фотографу было предложено сделать несколько снимков миноносца. Увидев фотографа с фотоаппаратом, шедшего к корме миноносца, многие стоявшие на шканцах офицеры, в том числе и английские, ушли и спрятались за разными надстройками и минными аппаратами на палубе. Остальные повернулись к аппарату спиной.
Установив фотоаппарат, фотограф обратился ко мне за разрешением делать снимки. Подойдя ближе, я заявил:
— У вас, видно, совесть не чиста или вы трусы, что боитесь попасть на пленку, — и предложил фотографу
92


ждать у аппарата, пока офицеры повернутся и их можно будет сфотографировать.
Со стороны города показался экипаж. Это ехал т. Илюхин с ответом из штаба Красной Армии. Отозвав меня в сторону, он сообщил, что штаб армии одобрил мой отказ англичанам осмотреть портовые амбары, а также передал, что штаб предложил командующему Ак-монайским фронтом т. Шишкину выехать в Феодосию и лично убедиться, чего хотят англичане. О предстоящем приезде командующего фронтом я передал офицерам. Они согласились ждать его. В ожидании командующего парламентеры находились на берегу.
Я обратил внимание на револьвер неизвестной мне системы с очень длинным стволом. Спрашиваю у офицера:
— Зачем вам такой большой револьвер, разве вы бываете на фронте?
Увидев у меня два револьвера, из которых один был на поясе в кобуре, а ствол второго торчал из кармана френча, он в свою очередь задал мне вопрос:
— А зачем вам два револьвера, разве вы бываете на фронте?
— Да, бываю, — ответил я, — я не прочь бы с вами в бою встретиться, но вы, наверное, не бываете на фронте, воюете в тылу против детей и стариков.
Офицер покраснел и злобно сказал:
— Прошу без оскорбления.
— Никакого оскорбления в моих словах нет, — говорю ему и показываю на деревню Курбаш (ныне Самойловка), расположенную на горе, километрах в 6—7 от Феодосии и видимую с Широкого мола. — При отступлении, месяц тому назад, вы в этой деревне расстреляли невинных женщин, детей и стариков, уничтожили всех жителей не только этой деревни. Для этого вы носите свой револьвер? Для женщин и детей? А я ношу свои револьверы для вас, чтобы мстить вам за невинных детей.
— А я ношу револьвер тоже для вас, — ответил офицер и пошел по трапу на миноносец.
По дороге из города показалась автомашина, на которой ехал командующий Акмонайским фронтом т. Шишкин. К приезду командующего почти все офицеры, как английские, так и русские, вышли на верх-
93


нюю палубу миноносца и столпились у правого борта. Этим воспользовался фотограф и сделал несколько снимков. Сойдя с машины, командующий направился к миноносцу. Подав команду «смирно», я четким строевым шагом пошел навстречу командующему, держа руку у козырька. Так как в то время таких церемоний в Красной Армии не практиковалось, т. Шишкин был удивлен и, идя мне навстречу, улыбался и делал мне знак рукой, чтобы я убрал руку от козырька. Но я продолжал идти к нему и остановился по всем правилам строевого устава перед ним для рапорта. Не дожидаясь рапорта, т. Шишкин спросил:
— Что этим башибузукам нужно?
Я ему тихим голосом доложил суть дела и добавил, что я отказал им в осмотре амбаров, но они моим ответом не удовлетворены, пришлось по их просьбе звонить в штаб армии.
Вместе с командующим я подошел к офицерам. Один из них предложил вести переговоры где-либо в помещении. Тов. Шишкин не возражал. Я предложил пойти в контору пароходного общества, которая находилась тут же на Широком молу. С тремя офицерами белой армии (один из них был морской службы) и двумя офицерами-англичанами пошли в здание. Сели за стол. Армейский офицер сказал т. Шишкину, что они выполняют распоряжение командующего английским флотом на Черном море, который предложил им осмотреть портовые амбары в Феодосии, где, по сведениям английской разведки, монтируются подводные лодки, доставленные по железной дороге с Балтийского флота в разобранном виде, и что они не будут считаться с запрещением на это коменданта города. Он заявил под конец:
— Если осмотр амбаров не будет разрешен, то английский флот будет вынужден обстрелять город.
Тов. Шишкин твердо сказал им, что штаб армии не может допустить осмотра портовых амбаров. Мне вторично пришлось повторить свои доводы против осмотра, сказать, что в амбарах не могут собираться подводные лодки и что разговоры о подводных лодках — это только предлог для обстрела мирного города. Во время переговоров русский морской офицер несколько раз шептался с английскими офицерами.
— Мы не можем допустить, чтобы подводные лодки
94


собирались в ближайшем порту для действий против английского флота, поэтому мы просим разрешения на осмотр портовых амбаров. Если этого разрешения не получим, то обстреляем город, — снова заявили офицеры.
— А причем тут мирные жители города, которых вы собираетесь обстрелять? — сказал т. Шишкин. — Вот за что вас народ еще больше ненавидит. Вы без зверств не можете обойтись. Мало вам жертв в деревнях Кур- баш, Дальние Камыши, где вы уничтожили много невинных людей. В Феодосию вы пришли только с провокационной целью, другого повода у вас нет. Английские миноносцы за этот месяц уже несколько раз без разрешения и предупреждения заходили в феодосийскую бухту, разворачивались и уходили обратно на рейд к английскому флоту. Чем это можно назвать, если не провокацией? Вы ищете столкновения с городскими властями, чтобы обстрелять город. Теперь у вас есть повод: мифические, несуществующие подводные лодки в портовых амбарах. Но эта причина не оправдывает вас.
Офицеры, не желая дальше выслушивать наши упреки, спросили у т. Шишкина:
— Запрещение осмотреть амбары — это ваш окончательный ответ?
Тов. Шишкин ответил утвердительно.
Помолчав немного, офицеры поднялись, чтобы уйти. Я спросил у них:
— Что же вы решили — будете обстреливать город?
— Это наше дело, — ответили офицеры и направились к миноносцу.
Тов. Шишкин сел в машину и уехал на фронт. Я пошел за офицерами к миноносцу. По пути говорю офицерам:
— Наверное англичане поручат обстрел города крейсеру «Кагул»?
— Нам не нужно, чтобы вы нас сопровождали, — заявил повышенным тоном армейский офицер.
— Я вас не сопровождаю, а выпровождаю с советской территории.
Он злобно посмотрел на меня.
Все офицеры-парламентеры взошли на миноносец.
Английские матросы хотели сойти на берег, чтобы
95


снять швартовы с тумб, но я не разрешил, а предложил это сделать своим людям.
Миноносец поднял трап и отчалил от пристани, развернулся и пошел к своим кораблям, стоявшим на феодосийском рейде. За ним ушел и крейсер «Кагул».
Мы ждали обстрела, наблюдая за ними в бинокль, но обстрела не последовало. Когда вражеские корабли стали на свои места в эскадре, стало ясно, что обстрела не будет. Тогда был снят из засады в порту и комендантский взвод.
На этом все кончилось. Провокация интервентов была сорвана.


7 В огне революционных боев


ИВАН ОЛЕНЧУК, бывш. проводник частей Красной Армии.
ПУТЬ ЧЕРЕЗ СИВАШ
При Врангеле я был месяц в Крыму. С подводой забрали, в обоз. Фронт тогда стоял у Днепра, так далеко отошли наши красные войска. Каждый день возил фураж с хутора Тимошино, что под самым Сивашом. Как-то раз, смотрю, приезжает генерал, слазит с машины, важный такой, весь в заслугах, и идет к Сивашу. А там укрепления, вал, насыпь. Все, что с ним приехали, идут следом, и так до самого поселка Чуваш, по берегу. Долго там ходили, солнце стало садиться, тогда только уехали. Вечером интересуюсь:
— Что за начальство приезжало?
Говорят мне:
— Белые генералы и иностранные. Осматривали укрепления.
— Ну и что?
— Осмотрели и сказали: «Лет пятнадцать можно держаться!»
И в самом деле, вроде можно. Через пять-шесть са-
7*  99


жен — пулеметы и пулеметы, заграждения в девять рядов. Сам я считал.
Еще дня три я побыл тут, потом направили в Чаплинку, где был какой-то штаб у Врангеля.
На следующий день приехали каратели, двух партизан повесили, одного у мельницы, а другого прямо на площади. Он раз сорвался, упал, так его опять подвесили. Расправу вершили пятеро русских и четыре чеченца. На другой день приехал туда Врангель, устроил парад. Подъехал на машине, что-то рассказывал, мы стояли, слушали. Только один раз я и успел его посмотреть, вскоре ему конец пришел.
Побыл я в Чаплинке дней еще пять и стал проситься, чтобы отпустили меня домой. Начальник все откладывал, а потом все же отпустил. Я ему сказал: месяц я находился в Крыму, в бане не был. Посочувствовал мне.
Приехал домой, отдохнул, а через день в свой садочек у Сиваша явился. Было это уже после полудня. Смотрю, идет один молодой парень. Заходит в садок, спрашивает:
— Огонек есть? Закурим.
Закурили. Я смотрю на него, но не спрашиваю, откуда. Сам говорит:
— С севера я.
Ну, вижу — обманывает. Говорю ему:
— Ты не бреши, а скажи, откуда.
Говорит:
— Да, правильно. Был я у белых, мобилизованный, а теперь красные прорвали фронт у Каховки. Что там делается! Красные на танки бросают бомбы, один танк в траншею провалился.
Было это в начале августа. Красные начали жать на белых. Этот молодой человек сразу и удрал куда глаза глядят.
Он говорит:
— Дай наставление, что делать. Я утек от белых. Или до красных подаваться, или в Крым бежать?.. Поймают, боюсь, расстреляют.
Сказал я ему:
— Что тебе посоветовать? Хочешь, оставайся тут, пока красные придут, садок этот мой. Больше я тебе ничего не скажу.
100


И. Оленчук.
Но он ушел, какие-то свои планы были у него. А я вот так и узнал тогда, что делалось на Каховке.
Слышу вскорости, белые отступают. Они мимо нас прошли, вернее, бежали. Мы даже и не видели, как они исчезли. Держались они большой дороги и в села боялись заходить. В Григорьевке несколько человек ихних убили.
Не больше двух дней прошло, тут и красные. Целая дивизия. Главный штаб занял хату поновее в самом центре деревни. Узнал я, что пришли 15-я
дивизия и конная дивизия. Погода стояла хорошая. Дожди не выпадали, а морозец уже подбирался. Войска сразу и не думали переходить через Сиваш: все же видят, что Сиваш — это вода. А потом установили в штабе, что через Сиваш можно перейти. Начальник штаба и другие командиры выезжали на берег Сиваша, осмотрели они и сказали:
— Нам нужна помощь местных жителей.
А был в селе Ревком. Председателем его поставили Артема Литвиненко, секретарем Федора Степаненко. Вот комитету командиры сказали:
— Назначьте людей, которые знают хорошо Сиваш, и не только Сиваш, но и местность и с этой, и с той стороны.
Комитет назначает каких-то граждан. Вызывают их, но кого ни спросят, отвечают: Сиваш, говорят, знаем, а местность, как надо, не знаем. Таких отпускали. Надо было знать не только, как и где перейти, но и куда придешь, чтобы бойцам было удобно. Местность знать, особенно на той стороне, — это было еще важнее, чем показать дорогу через Сиваш.
Многих вызывали, а все не найдут подходящих лю-
101


дей, чтоб и Сиваш знали, и на местности разбирались.
Командир дивизии, человек понимающий, говорит:
— Строгановка большая, семьдесят лет существует, и люди тут на выволочке соли всю жизнь работают. И чтобы не было тут человека, который хорошо знает местность, — того не может быть. Ищите!
Тут Ревком и задумался. Да, говорят они, есть два таких человека, которые хорошо знают и Сиваш, и местность. Может быть, они откажутся, но уж что знают — это точно. А люди такие: Оленчук Иван Иванович и Обидный Матвей Титович. Вот какие это люди!
Дело было вечером, под заход солнца. Я сижу у избы. Идет Вдовченко Феодосий, дежурный при комитете, идет пешком, а военный рядом с ним верхом. Едут и направление держат ко мне. Подъезжают, а Вдовченко и говорит:
— Собирайтесь, Оленчук, требуют вас в штаб.
— Зачем, — спрашиваю, — кто требует?
— Не знаю, — говорит, — военные товарищи.
Оделся я, и мы пошли. Приходим в штаб, поздоровался я, ответили мне:
— Добрый вечер.
А в комнате стоит стол, кровать, сидят человек семь военных. Смеркалось уже добре.
Один говорит:
— Подойдите ближе.
Другой встает со стула и приглашает:
— Садитесь.
Впереди у простенка стоит кто-то главный. Тот, что встал, засветил лампу. Хорошо стало видно. Крутом шинели, оружие, военные принадлежности. На столе постелен лист бумаги, очень большой — карта. Старший смотрит в карту, рядом на столе коробка спичек.
— Скажите, — говорит, — ваше имя и отчество.
— Оленчук Иван Иванович.
Он записал на бумажке.
— Вы, — говорит, — Оленчук, Сиваш знаете?
Перепугался я поначалу, думаю, может быть, кто- нибудь что наговорил на меня. Но отвечаю, как есть:
— Знаю.
— Хорошо знаете?
— Хорошо знаю.
102


— А местность кругом Сивашей хорошо знаете? На том берегу?
— Хорошо и местность знаю. И тут, и там. Родился и вырос на Сивашах, и еще вдобавок занимался соляным промыслом. Тысячи пудов выволок, и всю ее на своем горбу перетащил.
Этот товарищ и спрашивает:
— Какой он сейчас, Сиваш, сухой или мокрый?
— Конечно, говорю, есть места и посуше, а есть и мокрые. Есть такие места, чоклаками мы их называем, что никогда не высыхают. Снизу у них вода идет.
— А если пойдете, сможете их миновать?
— Конечно, если в день, когда видно, то можно безо всякого, а если ночью, то и в грязь попадешь. По Сивашам можно идти и идти, и ничего не будет, а то вдруг тебе по колени, по грудь, и ты пропал. Грязь там необыкновенная: влезть в нее легко, а вот вылезть... Как цемент держит.
— А вы знаете ширину Сиваша? Сколько будет от этого до того берега?
— Не знаю, никто его не мерил, грязный он, кто его будет мерить.
— А не думали вы, сколько будет?
— Да так, вроде верст десять.
Он вынул спичку, положил ее на карту, подвигал, подвигал ее и говорит:
— Вы, Оленчук, не угадали: восемь верст.
— Спорить не буду, не мерил.
— Вам предстоит, — говорит товарищ, — ответственное задание: показать путь нашим красноармейцам через Сиваш. Мы хотим взять вас проводником, чтобы вы довели нас до того берега. А за это будете награждены вы и ваша семья.
А я говорю:
— А почему вы выбрали Оленчука, а не другого кого-нибудь?
— А потому, что на вас указали, как на человека, который хорошо знает Сиваш, и вы сами это говорили, и мы слышали это от вас. — И вежливо добавляет: — Так будьте добры, помогите нам.
Я говорю:
— Товарищи, семь душ семьи, пятеро детей, все маленькие. Недавно я пришел с германской, остался
103


жив чудом. А если убьют белогвардейцы, что тогда с моим семейством будет?
Военный говорит:
— Оленчук! Никто вас не убьет, мы вас будем беречь, как проводника. Насчет семьи не беспокойтесь. Вы проводите нас только на тот берег, и вы свободны. Мы знаем, что вы бедняк, а мы бьемся за бедноту, за власть пролетариата, а белогвардейцы издеваются над беднотой. Были у вас такие случаи, когда белогвардейцы издевались?
Конечно, говорю, было, да и немало.
— Подумайте, Оленчук, хорошенько о нашем предложении, — говорит он дальше.
Я тогда отвечаю одним духом:
— Дадите мне оружие, винтовку? Буду как боец.
Он хлопнул меня по плечу и усмехнулся.
— Не надо вам никакого оружия! Переведите нас на тот берег, а мы с Врангелем сами будем расправляться. Значит, я вас пишу: Оленчук Иван Иванович. А вот вам записка, что вы заняты по делам службы. Теперь никто вас никуда не может потребовать: ни на подводу, ни на работу, никуда. А сейчас можете идти. Но слушайте. Вы в армии служили? Военную тайну знаете? Понимаете задачу: идите, но никому не говорите, о чем с вами тут беседовали, не разглашайте эту тайну.
Я и ушел. Являюсь домой, спрашивают меня, что там. А я жене и говорю: давай вечерять. Баба спрашивает:
— Признавайся, о чем там говорили.
Я ей говорю:
— Пойду воевать!
— Да ты что, — закричала она, — только с войны и опять в то пекло!..
Ну, я ее успокоил, дескать, шуткую, о Сиваше, мол. спрашивали.
Поужинали мы. С час миновало, показываются дежурный и два кавалериста. Вскакивает в избу дежурный и говорит:
— Оленчук, скорей одевайся.
Тут дети закричали, перепугались. Я оделся и пошел к штабу. А тут, гляжу, подвода стоит парная, жеребец и кобыла запряжены. Дежурный садится, зовет и меня
104


сесть — и карьером на запад. Привезли в Григорьевку. К школе подъехали, там тоже штаб. Встаю, кавалеристы меня ведут в комнату. А там двое мужчин и двое женщин, машина телеграфная. Здороваются со мной, просят садиться.
— Позвали мы вас, — говорят они, — чтобы вы нам о Сиваше рассказали.
Я и сердито и шутя отвечаю:
— Что вы меня за двадцать верст звали, чтобы о Сиваше расспросить, разве тут никаких людей нет?
Они отвечают:
— Нам говорят, что Сиваш мокрый.
— Нет,  —  говорю я твердо,  —  тут Сиваш сухой. Пыль на Сиваше как на дороге.
— Можно перейти?
— Не только перейти, но и обозом переехать, но и орудия легкие перетащить. Есть мокрый Сиваш, но не у вас. Григорьевка, Владимировка — это места не опасные, погоняй, куда хочешь, и пыль будет стоять. В Строгановке, в Ивановке есть места, где не разбежишься. А тут, у вас, ночь — не ночь, погоняй прямо, куда хочешь. — И еще добавляю: — В Строгановке и Ивановке там, правда, опасно, есть чоклаки.
Рассказал все дочиста. Меня поблагодарили, попрощались со мной, опять я сел на подводу, и два кавалериста, как охрана, по бокам провожали меня до дому. И каждая баба встречная с испугом смотрела на меня и должно быть думала: «Что это Оленчука под охраной возят взад-вперед».
Живу себе дома спокойно, никто меня на работу, никуда. Придут за мной, а я бумагу покажу. А то один кавалерист, какой-то непутевый, пришел за лошадью, на себе седло несет. Говорит: заберу я ее у тебя. А я отвечаю: нет, не возьмешь, права не имеешь. А он свое: возьму и возьму. Я тогда бумагу сунул ему, он и пошел, ни слова не сказав.
Так и живу. Сколько дней прошло, не помню. Соседа моего, Обидного Матвея, тоже возили на беседу, и его в список записали после меня.
Числа 4 ноября приходит он ко мне и говорит:
— Красноармейцы на квартире между собой балакают — скоро будут наступать на Перекоп.
Сам желтый — у него сердце больное. А в семье се-
105


меро детей, да взрослых двое, девять всего. Еще больше, чем у меня.
— Ох, побьют нас, погибнем мы там, — одно твердит он.
— Не падай духом, — говорю ему. — Может, не убьют, а поранят, а может, и совсем ничего не будет. Ты же знаешь, — война.
— Как же не убьют, когда все к тому. Два прожектора на той стороне как засветят, все видно, как днем. И ведь ни кусточка, некуда спрятаться. А это не то, что подвел к Сивашу и сказал: идите. Надо самому вперед идти.
— Нечего падать духом, — опять я сказал ему. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать.
Так поговорили. Он ушел испуганный, бледный, влез на печку, лег на подушку и умер от разрыва сердца. Жена его часа через три вдруг закричала:
— Ратуйте, ратуйте, Матвей скончался.
Очень робкий был человек. Назавтра его похоронили, военные могилу выкопали.
Когда Обидный помер, военные товарищи говорят: давайте другого человека. Охотников нет. Конечно, есть люди знающие, но полотенцами головы пообвязывали и ну кряхтеть, мол, пропадаем. Все больные сделались. Но Ревком показал на Петренко Андрея Тарасовича: дескать, знает Сиваши человек.
Вызвали его в штаб, начали расспрашивать. Он сказал:
— Правильно, я Сиваш знаю и местность знаю, днем могу повести, а ночью нет. Мне шестьдесят лет, я плохо вижу и заведу куда-нибудь. Оленчук моложе, он хорошо видит, он и проведет вас.
Все же его поставили, другого не нашли.
Вечером того же дня, считайте, это было 5 ноября, потребовали нас в главный штаб и на подводах обоих повезли в Григорьевку в 52-ю дивизию. Определили в часть, дали котелки, продуктами снабдили. Прошла ночь, потом целый день 6-го, тоже там были, и 7-го до вечера с военными прожили. Они рады, что я с ними, беседуют со мной, расспрашивают. Подружились. Все говорят:
— Оленчук, только удача будет, оденем тебя, обуем, награду дадим хорошую. Дорогу знаешь?
106


— Да я ж тут родился, — отвечаю, — Сиваш знаю, как свою ладонь, исходил его вдоль и поперек.
Подбадриваю, в общем, их. А был я одет в постолы, простую полотняную рубаху и штаны такие же, в общем, плохо одет. Был мне уже тогда 46-й год. Но еще здоровый я был.
Седьмого вечером, только солнышко стало присмеркаться, вижу, зашевелились кругом. Суматоха пошла, готовится наступление. Я тоже нервничаю. Я ведь солдат и понимаю, что это значит.
Вышли все к школе в Григорьевке. Я и Петренко сидим в помещении. Вскакивает командир.
— Оленчук, Петренко! Выходите.
Как глянул я — только зажмурился: вся площадь полна военными. Ну, мне не по себе. Что же это получается? Говорили, что никуда, кроме Строгановки, не потребуют, а оказались мы аж в Григорьевке. Разве тут нет проводников?
Вышли наперед.
— Куда идти?
Говорят, веди на Владимировку. Ну, это ладно, по берегу, по земле. Пошагал. Всего там 4 версты, и быстро мы прошли. Тут во Владимировке сразу выхожу на берег Сиваша. Берег устлан соломой, вроде как мостовая. Это для обоза, для орудий. В глубине у этих мест Сиваш сухой, а у берега мокрый. Так всегда на Сиваше. В Строгановке от берега саженей сто мокро, а во Владимировке всего тридцать. Вот и закрыли это место. Рубили деревья и солому возили.
Во Владимировке мне сразу говорят:
— Оленчук, скорей садись, вот тебе подвода, и айда.
Понеслись мы на восток. Привезли меня в Строгановку уже ночью. Тут было все готово. Ожидали меня. А во Владимировке остался Петренко.
Чтобы идти со мной, подобрали отряд красноармейцев из 15-й дивизии, самых лучших бойцов, коммунистов, которые должны были идти передовыми, на прорыв. Сейчас же поручили мне этих героев, и мы двинулись. Пошел я по дну Сиваша.
Ветер был сильный, восточный, холодный, и загонял он воду из Азовского моря в проклятый Сиваш. Небо ясное, звезды, а ночь темная-темная. Два прожектора было у белых  —  один на Перекопе, один на Сиваше.
107


Они попеременно проводили своим лучом по Сивашу, и тогда становилось светло как днем.
В тот день, седьмого, когда я находился в Григорьевке, был митинг в Строгановке. На митинге командиры читали приказ, говорили:
— Эту ночь Перекоп должен быть взят, иначе не может быть. Но чтобы взять такую крепость, надо быть бесстрашным и храбрым, надо быть стойким. Не отступать ни на шаг, идти только вперед. Москва ждет от нас победы.
После митинга и началась подготовка к наступлению. И командиры, и красноармейцы спешили. А почему? Сиваш стало заливать, ветром воду нагоняло. И могло быть одно из двух — или в эту ночь возьмут Сиваш, или проиграют сражение возле Перекопа.
Вода из моря подходит по ложу Сиваша узкой полосой. Как только эта полоса воды достигает Первоконстантиновской гребли и упирается в нее, вода поднимается и заливает весь Сиваш. Бывало, что и выше гребли стоит вода, но все равно она упирается в Перекопский перешеек. Чтобы вода в Сиваше разлилась и полностью его закрыла, надо три-четыре дня сильного ветра с востока.
Командиры Красной Армии потому и спешили, что такой сильный восточный ветер начался и была опасность, что Сиваш полностью зальет.
Мне говорят:
— Давай, давай, скорее.
Пристроился я в первом ряду. Слышу команду:
— Шагом марш!
И двинулся я с командой вперед. Командир идет справа, я  —  слева. Ночь холодная, жестокий ветер с востока хлещет нас и словно сосет воду с моря, накачивает в Сиваш. Прожекторы, как молнии, вспыхивают один за другим, освещают воду и нас. Шли мы тихо, не курили, не разговаривали, только слышны вздохи да шлепанье по грязи. Шли не колонной, не массой, а тоненькой цепочкой.
План у меня был такой: провести красноармейцев в тыл белым по дороге, какая покороче. Я знал, где у Врангеля укрепление, я там ездил с фуражом. Возле вала — обрыв. Врангель поставил под обрывом заграждение. Сиваш от вала до Чуваша Врангель тоже пере-
108


крыл проволокой. Значит, мне нужно было брать больше на восток и зайти этим заграждениям в тыл.
Когда мы не больше как на километр вошли в Сиваш, засветил прожектор и вокруг нас стало светлосветло. Потом сразу потемнело. Глядим, где он и взялся, этот туман с Азовского моря, закрыл все кругом. Тогда пошли мы веселей, скорей, очень быстро шли.
Вышли на середину Сиваша, вдруг попали в воду. Зашептали все кругом:
— Вода, вода!
Командир говорит мне:
— Оленчук, вода!
— Ничего, — говорю я, — я знаю, что тут должна быть вода, скоро кончится, не бойтесь.
Когда появился туман, прожекторов мы уже не опасались. Вон, наконец, вижу, что миновали мы Чуваш, это заметно по точке прожектора. Пошли еще немного вперед, так, с полкилометра, и стало сухо, и мы выскочили из воды.
— Крым! Крым! — зашептали кругом.
Когда вышли мы на сухую землю, я повернул на запад, прямо к середине Литовского полуострова. Как я знал, там не должно было быть сильных укреплений, потому что главные укрепления белых находились у Перекопа, Караджаная, Чуваша, Тимошино.
Литовский полуостров обрывистый, а я вел свою команду к его пологой середине, чтоб не надо было товарищам высоко взбираться. Признаться, я не знал тогда, что выйду именно сюда, к полуострову. Шел я приблизительно на него, а попал точно. Уже потом, когда я провел передовой отряд, мне говорят: вот, Оленчук, вывел ты нас прямо в тыл к Перекопу. Значит, хорошо держал направление. А это главное. Когда я шел в темноте, то знал одно: идти вперед. Потом вижу, земля идет в одну сторону, идет в другую сторону. Стало быть, тут где-то выходить надо, а что в тыл к Перекопу попадем — этого я еще не знал. Литовский полуостров обрывистый, сажени две с половиной высотой и как стена ровный. Но чем дальше к югу, тем все ниже и ниже берег. И повел я красноармейцев не к краю, а вбок, в заливчик, там нет такого обрыва, туда и привел. И еще получилось: там укреплений не было.
Когда дошли до земли и под ногами стало сухо,
109


твердо, а Сиваш уже был за спиной, повернули мы на запад. Прошли версты полторы, показался другой берег полуострова. Туман по-прежнему кругом. Я говорю командиру:
— Вот вам и берег. Вдоль него идите и попадете к Перекопу.
Командир мне говорит:
— Хорошо, Оленчук. Вы задачу выполнили. И сейчас можете отдохнуть, побыть у укрытии.
Повернул я обратно и пошел той же дорогой. В скором времени слышу, застрочил пулемет, а с чьей стороны — не знаю. И тут же раздался частый оружейный огонь. Ударила артиллерия. Загорелся бой.
Я пошел по дороге, но с полуострова не ушел. Далеко идти не хотелось, да и опасно, кругом пули летят. Приостановился я под берегом, слушаю. Ружейный и пулеметный огонь виден и слышен беспрестанно, и артиллерия бьет. Видно, наши бойцы не отступают, а идут все вперед и вперед.
Пока бой шел недалеко на полуострове. А тут тебе загорелось огнем на Перекопе. Вот вижу я такую картину: Сиваш передо мной блестит, как зеркало свинцовое, туман над ним стелется, а с левой руки Перекоп весь в огне пылает. Смотрел я, пока стало светать.
Петренко тоже вел в ту ночь, он шел как будто попозже. Взял он путь на Караджанай, и дороги ему было 12 верст. Я же шел на Чуваш, и дороги было у меня 8 верст. На Караджанай дорога хорошая, там прочное дно, родников нет, место, как стол, только под тем берегом немного топко.
На рассвете наши дошли у Караджаная до проволочных заграждений, бросили гранаты и прорвали их. Был сильный штыковой бой. Красные бойцы кидались в атаку с криком:
— Даешь Крым с табаком!
Я увидел бойцов и пошел за ними следом. Повернули они на Карпову балку и остановились. Со мной и тут познакомились и не отпускали. Но вижу, делать здесь нечего. Спрашиваю:
— Можно быть свободным?
Нет, говорят, обожди. А мимо уже гонят пленных через Сиваш. Идем на 2-й Чуваш, тот, что подальше от берега. Когда пришли во 2-й Чуваш, хода дальше не


было, белые не пускали. Обождав, я спросил в штабе, когда можно домой. Мне говорят:
— Сейчас будет ехать подвода на ту сторону.
Пришел красноармеец, запряг пару лошадей в мажару, на ней приехал в Строгановку. Живой, здоровый, довольный: как-никак, в большом деле довелось участвовать.
За ночь нагнало воды в Сиваш не очень много, но все же стало больше ее. Видел я по дороге тачанки, штук пятьдесят бричек, двуколки со снарядами; все они попали в чоклаки. Видел я быка, которого засосала грязь. Там он и остался.
Приехал я домой и сел кушать. А неподалеку от меня в балке стояла артиллерия. Только я кончил еду, слышу, кричат:
— Выходи, Оленчук!
Выхожу. Идет отряд. Не видно ему конца. Передают мне записку: «Тов. Оленчук, проводите через Сиваш». Я говорю: ведь только же я оттуда. Однако время не ждет, и взялся я за палочку. Солнце уже за полдень, к вечеру дело идет. И двинулся я не по той дороге, по которой туда и обратно уже ходил, а взял еще правее. Держу прямо на угол к Караджанаю. Пока подходил к Сивашу, еще так-сяк думал, а когда ступил на Сиваш, уже ничего не боялся и ни о чем не думал. Потихоньку идем и идем. Вдруг показался самолет, и один, и другой, и третий. Рассыпалась вся колонна, а они покружились и улетели. Я довел и эту колонну до земли, и к вечеру уже был дома.
Назавтра отдохнул я, пошел в штаб полевой, который помещался с краю деревни недалеко от Сиваша, в избушке посреди садика Ефима Зинченко. В штабе меня спросили, что может сделать этот ветер. Объяснил я, насколько он вреден. Дул с северо-востока и дул сильно. Беспокойно было. Вдруг около полночи приезжают к центральному штабу две машины с военными. Встретили их с почетом. Я тогда тоже в штабе был, хотел было уйти, а мне сказали:
— Посиди, может, понадобишься.
Через некоторое время вызывают меня.
— Как вас зовут? — спрашивает один товарищ.
— Оленчук Иван Иванович. А позвольте узнать, как вас?


— Фрунзе Михаил Васильевич.
— Вы кто будете, командир?
— Да, командующий фронтом.
— Слушаю вас. Задавайте вопросы, — говорю я.
Он стал спрашивать. Рассказал я, как провел отряд в ночь на седьмое, как седьмого провожал, о Литовском полуострове все разъяснил.
Потом ему подают бумагу. Читает ее с беспокойством. Спрашивает меня о воде, которая идет от моря. Отвечаю ему насчет русла Сиваша и о том, когда вода начинает разливаться вширь.
— Ну, а что посоветуете? — спрашивает он.
— Надо копать канаву и делать вал. Так можно остановить воду. Она ведь не очень быстро накатывается, идет легко, тонко.
Вызвал Фрунзе командиров и велел собрать людей, копать канаву, делать вал. Всех собрали — и малых, и больших. Ходила и моя семья — жена Харитина Вакуловна, дети Горка и Сашко. Только девочки маленькие дома остались.
Вал насыпали между Строгановкой и Владимировкой, потому что часть Сиваша возле Строгановки уже была залита. Вал возводили по сухому месту, чтобы преградить путь подходившей воде. Насыпали его из земли, которую выбирали из канавы. Возили кирпич, деревья, солому, кустарник, крепили, как могли. Вода была задержана, но люди не отходили, пока не взяли Перекопа.
Потом вызывают меня опять в штаб. Было уже часа четыре ночи. Спрашивают меня: а где лучше кавалерии проехать. Я посоветовал держаться правее вала. Вышли мы на кручу, и я показал направление по компасу.
А бой на той -стороне хорошо нам виден и слышен. Погода была морозная, а воздух чистый и ясный.
Как раз тогда, когда под утро в штабе со мной вели разговор, по телефону передали какое-то новое известие. Его тотчас же сообщили Фрунзе, и я видел, как он вздохнул с облегчением. Все в штабе повеселели. Это прибыла большая новость — Перекоп прорвали...
Много сражений видели за мой век берега родного Сиваша. Но я не знаю ни одного случая, когда его пе-
112


ресекла бы нога иноземца, пришлого захватчика, или армия, которая хотела бы поработить наш народ.
Были у берегов Сиваша немцы в восемнадцатом году, белогвардейцы в девятнадцатом году, позже англичане и французы, врангелевцы. А потом появились в 1941-м году гитлеровцы. Своими глазами я десятки раз видел, как фашистские офицеры проносились на автомобилях мимо моей избы, подолгу стояли у кромки мутной серой воды, ходили вдоль топкого берега... Ни разу даже не пробовали они перейти Сиваш вброд, как это много раз делали простые русские люди во все эти годы.
Радость мне на всю жизнь. Радость оттого, что сумел я послужить великому делу, беляков помог разбить, мирную жизнь достигнуть. И в сорок третьем помогал я родной Советской Армии. Тоже спрашивали меня, и показывал я путь. Пускай крохотная, с ноготь на мизинце, а моя доля есть в той победе над зверюгами- фашистами, которой к великой радости добился наш народ.
Честь и хвала ему на веки-вечные!
8 В огне революционных боев


АНДРЕЙ ПОЛУПАНОВ, бывш. командир группы бронепоездов
НА БРОНЕПОЕЗДАХ  —  ПРОТИВ ВРАНГЕЛЯ
Шел октябрь 1919 года. Центральный Комитет партии направил меня на политическую работу в Астрахано-Каспийскую флотилию. Однако на Каспии прослужил недолго. В начале февраля 1920 года приказом Реввоенсовета 11-й армии, возглавляемого С. М. Кировым, я был откомандирован в Москву, где получил новое назначение — стал командиром бронепоезда № 85.
Это был один из крупнейших в Европе тяжелых бронепоездов. По приказу В. И. Ленина его сформировали специально для Северного фронта. На вооружение поставили снятые с боевых кораблей Балтийского флота 16 крупнокалиберных орудий, придали четыре бронированные дрезины и шесть самолетов. Команду укомплектовали из каспийских и волжских военных моряков.
Но драться с белогвардейцами и англичанами, высадившимися в Архангельске, нам не пришлось. Доехав до Вологды, получили радиограмму: «Контрреволюция на Севере разбита окончательно. Бронепоезду взять курс на Юго-западный фронт...».
114


В первых числах апреля 1920 года мы прибыли на станцию Синельниково, где располагался штаб 13-й армии. Здесь в мое подчинение были переданы еще пять бронепоездов: «Советская Россия», «Гром», «Советская Латвия», № 4 и № 98.
Понадобилось около трех недель, чтобы из разношерстных по своему составу команд создать слаженное боевое соединение — группу бронепоездов.
Каждый день проходил в напряженном труде. С утра приводили в порядок материальную часть, калибровали боеприпасы, затем начинались занятия. Учились почти все — около трех тысяч человек: артиллеристы, дальномерщики, наводчики зенитных орудий, пулеметчики, связисты, механики — рядовые и командиры.
А по вечерам у костров собирались бойцы и допоздна гремели песни, рассказывались смешные истории, пускались в пляс танцоры, звенел смех синельниковских девчат. Уже поздно вечером простуженные, но зычные голоса дружно затягивали старинную русскую песню, которую я впервые услышал на родине, в Донбассе, в памятный день первой маевки:
— Эх, дубинушка, ухнем!..
Эти неповторимые концерты всегда заканчивались «Дубинушкой». Так и повелось: «у-ухнули» в последний раз, и — по вагонам. На провожание девчат давалось полчаса, но многие не укладывались в этот срок и получали «нахлобучку». Так в нашу беспокойную жизнь прорывалась бурная, милая солдатскому сердцу весна.
Весна! Небо безоблачно и прозрачно, словно стекло. Пахнет молодой травкой и набухшими почками вишневых деревьев. Шумные ватаги птиц не дают по утрам спать. А когда над станцией опускается теплая апрельская ночь, в небе загораются мириады огней. Золотой россыпью среди них пролегает млечный путь — «чумацкая дорога». Если выдавался спокойный вечер, я любил подолгу смотреть вверх, любоваться красотой ночного неба, мечтать... Совсем недалеко Донбасс, Ханжоновка, дорогие места. Хотелось бы повидать мать, братьев, сестренку... Давно уже нет от них весточек....
В конце апреля мы передислоцировались ближе к Крыму — на станцию Ново-Алексеевка.
Утром первого мая по призыву партии вся страна
8*
115


А. Полупанов.
вышла на Всероссийский субботник в помощь Красной Армии. И в этот же день бронепоезда получили первое боевое крещение.
Под прикрытием огня корабельной артиллерии белогвардейцы по приказу Врангеля начали высаживать десант в Геническе. Такой оборот дела застал врасплох не только нас, но и штаб 46-й дивизии, которой были приданы бронепоезда. Мы двинулись из Ново-Алексеевки на Геническ, из дальнобойных орудий открыли огонь по кораблям противни-
ка, стоявшим на якоре под городом. Бронепоезд «Гром» начал обстрел врангелевцев, которые повели наступление через Сивашский мост.
Бой был на редкость ожесточенным. Бойцы и командиры, дравшиеся с исключительной отвагой, преградили десантникам путь. Белогвардейцы бросили на «Гром» и «Советскую Латвию» самолеты. Досталось не только бронепоездам, но и «колбасе» — аэростату, привязанному к поезду, откуда велось наблюдение за противником. Осколки оборвали трос, «колбаса» резко взметнулась вверх и понеслась в сторону белых. Но вот аэростат начал снижаться. И тотчас же рядом с ним появилась черная точка, раскрылся купол парашюта. Но где же другой наблюдатель? Неужели в корзине?
Часа три спустя привели черноморца Коновалова, который был на «колбасе».
— Видим с комиссаром, конец нам приходит, — рассказывал матрос. — «Колбаса» несется прямо к белым, высоту теряет. Решаем на парашютах спускаться... Иван Васильевич раскрыл свой купол, прыгать собирается, да не пришлось: пуля его наповал подкосила. Забрал я комиссарский планшет, за пазуху сунул мок-
116


рую от крови партийную книжку и прыгаю сам... Упал в стороне от незнакомой деревни. Хорошо, что поблизости заросшая балка была, кусты... Я — туда, ползком. Осмотрелся и стал уходить на запад... Вот и добрался!
Так мы узнали о трагической смерти комиссара Вихрового — любимца всего отряда.
Весь май бронепоезда непрерывно курсировали от станции Сокологорное до Геническа и Сальково. Белогвардейцы притаились, готовясь к очередной авантюре. Мы же, использовав передышку, подремонтировали потрепанные в боях «Гром» и «Советскую Латвию».
6 июня на берегу Азовского моря у деревни Кирилловки, что восточнее Мелитополя, высадился второй врангелевский офицерско-юнкерский десант под командованием генерала Слащева. Пехота и кавалерия белогвардейцев вышли на железную дорогу, отрезав таким образом весь отряд бронепоездов от 46-й дивизии и других пехотных частей. Желая проверить, что творится на линии под Мелитополем, я отправился в разведку на бронепоезде № 4. Мы приближались к Акимовке, когда наблюдатель доложил:
— Навстречу бежит человек и подает какие-то сигналы.
Бронепоезд сбавил ход, остановился. К паровозу подбегает молодой человек, запыхавшийся, весь в крови. Кричит:
— Впереди мост... разрушен... Справа — белые... Открывайте огонь!..
Прошла минута, другая, и как бы в подтверждение его слов совсем недалеко заговорили пулеметы. Стреляли против нас. Завязался бой. Когда белогвардейцы стали откатываться назад, в преследование пошла десантная группа и неожиданно появившийся небольшой отряд красноармейцев.
Я находился у перископа. Отсюда можно было наблюдать, что творится у белых за холмом, и корректировать огонь. Рядом со мной был прибежавший незнакомец. Он рвался в бой, но мы его не пускали. Это был молодой парень, лет двадцати, с суровым, не по возрасту строгим лицом и большими карими глазами. Пока санитары обмывали и перевязывали его раненое плечо, он, превозмогая острую боль, коротко рассказал обо всем, что произошло здесь накануне...
117


Когда мелитопольские и генические рабочие узнали о высадке слащевского десанта, их боевые отряды, составленные в основном из коммунистов и комсомольцев, двинулись навстречу врагу. Но белогвардейцам удалось прорваться. Один из красных отрядов во главе с командиром генического караульного взвода Иваном Бобровым попал в засаду и был истреблен. Другая небольшая группа отходила вдоль железнодорожного полотна. От местных крестьян бойцы этой группы узнали, что Акимовка занята накануне белыми.
С южной стороны станции вблизи моста на железнодорожном полотне работало несколько человек. Командир отряда, военрук Генического военкомата, цепью рассыпал своих бойцов на пригорке, а сам направился к мосту. Подойдя настолько близко, чтобы его услышали, крикнул:
— Эй, там, на полотне! Если белые — стреляйте, красные ежели — выходи!..
Навстречу вышел пожилой человек в форменной фуражке с политехническим значком. Он оказался дорожным старшим мастером.
— Что вам угодно? — спросил железнодорожник.
Военрук на вопрос ответил вопросом:
— А вы что делаете у моста?
— По приказанию белых разбираем рельсы...
— Прекратите! Сейчас красные займут Акимовку!
Железнодорожник снял фуражку, замахал ею своим товарищам. Это был условный сигнал, по которому все тотчас же оставили работу и начали спускаться с насыпи.
В это время с противоположной стороны показались белогвардейские цепи. Небольшому отряду можно было отступать к западу и, обойдя Акимовку, уйти на Мелитополь.
Командир обратился к бойцам:
— Товарищи, будем сражаться или позорно отступать? Что скажете?
Решили драться до последнего. Отряд принял бой. Белогвардейцы неотвратимо надвигались на горсточку храбрецов. Вот-вот начнется их атака...
— Когда положение наше было совершенно безнадежным, — продолжал раненый, — издали донесся гул... Он все нарастал... Вот уже можно различить стук
118


вагонных колес, шипение паровоза. Я взбежал на пригорок и застыл от изумления: вдоль лощины на всех парах к Акимовке приближался бронепоезд. Колыхалось по ветру алое знамя...
— Наши! Ура! — понеслось по цепи Генического отряда.
Но охватившая всех на миг радость тотчас же сменилась ужасом: бронепоезд мчался на разобранный путь, к взорванному мосту.
— И тогда ты побежал навстречу? — взволнованно спросил я раненого.
Мой собеседник молча кивнул головой.
— Ну, а беляки? Как же они тебя не заметили?
— В том-то и дело, что заметили, да поздно. Они начали стрелять, когда поезд уже сбавил ход, и вы прикрыли меня броней...
— Храбрый ты человек! — сказал я. — Народ не забудет твоего подвига... Спасибо, друг!
— Это вам спасибо, братцы! Не подоспей бронепоезд — амба нашему отряду...
Мы стали прощаться.
— Будь здоров, товарищ! Еще раз спасибо за помощь. Быть может, когда и встретимся. Как говорится, только гора с горой не сходится... Фамилия моя — Полупанов, зовут Андреем...
— А я — Гин, Александр Гин — командир Генического отряда...
Крепкое, продолжительное рукопожатие красноречивее слов говорило о наших чувствах — чувствах людей, так необычно встретившихся и спасших друг другу жизнь.
Наше положение оставалось незавидным: взорванный мост преграждал путь на Мелитополь, и шесть бронепоездов оказались оторванными от частей 13-й армии. Со всех сторон нас окружали белогвардейские, хорошо вооруженные и оснащенные войска Врангеля. Заканчивались продовольствие и боеприпасы, не хватало угля и воды для паровозов. Было два выхода из создавшегося положения: взорвать бронепоезда и самим пробиваться из окружения или же любыми средствами выводить бронесоставы из вражеского кольца.
Решили отступать всей группой к взорванному мо-
119


сту. Позади, для прикрытия, поставили могучий бронепоезд № 85.
Для захвата бронепоездов Слащев бросил свои отборные части. Но их атаки захлебывались, не достигнув цели. Днем и ночью на нас наседали пехота и кавалерия, непрерывно били пушки. В свою очередь на вражеские цепи обрушивалась вся мощь наших крупнокалиберных орудий и пулеметов. Исключительной была храбрость защитников бронепоездов. Ни один человек не жаловался на голод, не роптал, все презирали смерть.
Было решено восстановить мост через реку. Спустили в воду бронеплощадку, на нее сбросили товарные вагоны. Их нужно было засыпать тысячами пудов земли. В ход были пущены лопаты, кирки, ведра, носилки. Сотни людей, обливаясь потом, под вражеским обстрелом, как муравьи, тащили землю, камни, утрамбовывали насыпь. Раненых и убитых уносили. Наконец, насыпь готова, уложены шпалы и рельсы.
Ночью стали осторожно переправлять на другой берег бронепоезда. Начали с бронеплощадок.
На рассвете переправа закончилась. Разведчики донесли, что посланный нами накануне десантный отряд под командованием комиссара бронечастей Юго-западного фронта Костюкова пробился в Мелитополь, освободив нам дорогу от вражеских частей.
Врангелевцы не ожидали, что отрезанные от своих, изнемогавшие в неравных боях бронепоезда смогут прорваться к Мелитополю. Когда мы начали обстреливать станцию и город, в стане врага поднялась неимоверная паника.
Изрядно потрепав белогвардейцев, наполнив тендера водой и углем, мы отошли на север, к Федоровке. Наше отступление прикрывали всего 18 бойцов, оставленных на бронеплощадке под командованием заместителя комиссара Попова. Они сдерживали натиск юнкеров до самого вечера. А затем, под покровом ночи, пробрались к нам...
Попов доложил:
— Дрались храбро, но вынуждены были уйти! Артиллерия приведена в негодность... Замки с орудий сняты, пулеметы разобраны...
— А площадка где? — взревел я.
120


— Оставили под Мелитополем!..
— Как оставили? Мы трое суток держались, а вы сдрейфили! Коммунист ты, боец партии или трус? Чтобы к утру площадка была здесь!..
Я понимал, что не совсем справедливо обошелся с Поповым и особенно с бойцами. Ведь они, полуголодные, измотанные, стойко дрались весь день. Однако иначе в этой обстановке поступать было нельзя: дурной пример мог оказаться заразительным.
Команда Попова немедля отправилась на паровозе отбивать бронеплощадку. На ней к этому времени уже хозяйничали белые. Дело дошло до жаркой рукопашной схватки, в которой врангелевцы были перебиты.
Часа через четыре площадка была доставлена и прицеплена к бронепоезду № 85. За эту смелую операцию Попов и оставшиеся в живых бойцы были награждены орденами Красного Знамени.
Пробившись к Федоровке, мы получили возможность маневрировать: отсюда шли пути и на Большой Токмак и на Александровск (Запорожье). К нам пришло подкрепление — новые боевые составы «Карл Маркс» и «Лейтенант Шмидт». 18 июня наша группа бронепоездов вошла в состав 3-й стрелковой дивизии 13-й армии. Взаимодействуя с пехотой и конницей, броневики сдерживали наступление Врангеля. В жестоких схватках у станции Попово, Васильевка и Бурчацк наши пехотные части, поддерживаемые артиллерией бронепоездов, вели непрерывные бои вдоль дороги Мелитополь — Александровск.
20 июня 1920 года Реввоенсовет Юго-западного фронта выразил благодарность всему личному составу первой группы бронепоездов. В приказе командующего говорилось:
«С чувством глубокого удовлетворения отмечаю, что управление в бою бронепоездами, автоброневиками далеко оставило за собой таковое же у белых. Путиловские, луганские, иваново-вознесенские рабочие, которыми в большинстве укомплектованы бронечасти, переросли в области своего специального искусства белых офицеров, что позволяет нам со спокойной уверенностью ожидать развития дальнейших событий и наполняет тревожной растерянностью приказы польских и врангелевских войск».
121


В конце июля я получил приказ о новом назначении и с группой товарищей стал готовиться к отъезду в Казань. Там в то время для Южного фронта формировалась Отдельная ударная огневая бригада.
В Александровске боевые друзья и рабочие-железнодорожники устроили нам торжественные проводы. В клубе состоялось многолюдное собрание. Тепло, от души нам желали побыстрее возвратиться, чтобы добить Врангеля, раздавить кровавого ставленника Антанты.
А потом всех отъезжающих пригласили на свадьбу: женили Алексея Чепурного, комендора зенитного орудия 85-го бронепоезда.
— Решил, товарищ командир, — говорил Чепурной, — покончить с холостяцкой жизнью. Сам я из этих мест, повстречал давнишнюю знакомую — вместе росли....
Помолчав, добавил:
— Оно, конечно, и не время для свадеб, да боюсь потерять дивчину. Люблю ее...
Возле домика, в небольшом саду, расставлены в ряд несколько столов. Легкий ветерок подымает края белоснежных скатертей, в глиняных горшочках — яркие летние цветы — пунцовые, синие, голубые. На огромных блюдах свежие огурцы и помидоры, ломтями нарезанный житный хлеб, в мисках — картофель и «анютины глазки» (так называли мы ячневую кашу). Ну, а в бутылях — горилка.
Выпили по чарке, по другой. Гости чокались, провозглашались тосты, кричали «горько». Неожиданно на руки к невесте забрался кудрявый, черномазый мальчуган, лет пяти. Обхватив ее голову своими загорелыми ручонками, пролепетал:
— Мам, а мам! Какая ты сегодня красивая...
Невеста залилась краской, смутился жених. Наступила неприятная тишина. Но вот Алексей встал, одернул гимнастерку, твердо сказал:
— Это ничего, что у Паши сынок от другого человека... Неважно для меня это, понятно?..
— Оставь, Алексей, — попросила невеста и еще крепче прижала к себе мальчика.
— Нет, пусть знают все, что по любви мы, по характеру сошлись. А сына вместе вырастим, пусть только кончится война!..
122


Он резко опустился на табурете, обнял Пашу, поцеловал малыша и залпом осушил свой стакан. Паша разрыдалась.
Изо всех сил старался гармонист, звенели песни и и смех девушек.
И когда, казалось, все уже забыли и Пашины слезы и взволнованные слова Алексея, отец невесты попросил отвести ребенка спать, а сам обратился к гостям.
— В любовь верить надо, — тихо сказал он. — Вог Паша, дочь моя, и Алексей верят друг другу. Значит, будет у них жизнь. Ты, Алеша, правильно поступил — спасибо тебе за доброе сердце... На дочь мою, гости дорогие, никто косо не посмотрит. Алексей первый у нее...
Старик вынул из кармана какую-то бумагу и передал рядом сидящему парню.
— Читай, хлопец, читайте все! Может, еще злее драться будете...
Бумага пошла по кругу, от стола к столу.
«Дорогая Паша, — читаю я вслух, — подруга моя любимая! Пишу тебе накануне казни. Утром меня расстреляют. Вот и кончилась моя молодая жизнь, а счастья почти не было... Колю петлюровцы растерзали, меня немцы замучают. Но придет для них час расплаты! Ответят они за наши муки, за наших сирот... Возьми к себе моего Федю, будь ему матерью — ты ведь ласковая, хорошая. А если очень тяжело будет — передай другим добрым людям. Пусть мальчик доживет до счастливых дней. Ведь за это сложили головы его родители. Когда Федя станет большим, покажи ему это письмо — он должен знать правду. Прощай навсегда, милая моя ученица. Твоя Екатерина».
— Кто она? — спрашиваю.
— Учительница была, в школе... — объяснил старик. — И типографией партийной ведала, листовки там печатали... Ну, вот и накрыли ее. Это было года два назад... Дней пять пытали — никого не выдала. Так и умерла, святая...
Все встали. Молча, не сговариваясь, выпили. Старик крепко обнял Алексея, поцеловал его.
— Так-то, сынок...
...Спустя неделю мы прибыли в Казань. Здесь к этому времени уже началась организация бронечастей, которыми мне предстояло командовать. Отдельной удар-
123


ной огневой бригаде были приданы 8 танков, 12 бронемашин и 3 броневых отряда. Укомплектовать экипажи помог т. Подвойский, знавший меня по Днепровской флотилии. Один за другим на Южный фронт было отправлено 18 эшелонов. Первый из них возглавил военком танкового отряда т. Иванов. Он в 1956 году гостил у меня в Евпатории.
В Каховке, куда перебросили огневую бригаду, мы получили приказ об оперативном подчинении 51-й дивизии. Бригада, разгрузившись на станциях Снегиревка и Апостолово, двинулась к фронту. Готовилась решающая битва с последним оплотом контрреволюции — армией Врангеля.
Первое боевое крещение мы получили в октябре на знаменитом Каховском плацдарме. Здесь Врангель ввел в бой несколько кавалерийских и пехотных дивизий, 12 танков, 14 бронемашин и тяжелую артиллерию. Но наши войска выдержали удар и, перейдя в контрнаступление, 14 октября отбросили противника на исходные позиции. Атака белогвардейцев захлебнулась. В сражении было уничтожено семь вражеских танков и много бронемашин, около двадцати орудий и несколько пехотных полков. Успешные действия наших войск привели к крушению стратегического плана Врангеля. Эти бои были началом разгрома крымской контрреволюции.
Вскоре по прибытии на Южный фронт меня назначили начальником и военкомом бронечастей 6-й армии. Как-то из штаба сообщили, чтобы я немедленно прибыл на важное совещание в 51-ю дивизию.
В небольшой землянке за круглым столом, обложенным картами, уже собрались командиры частей и соединений, начальники политотделов и штабов. Меня представили командующему фронтом М. В. Фрунзе.
— Здравствуйте, товарищ Полупанов! — приветливо сказал Михаил Васильевич. — Помню вас по Восточному фронту. Кажется, с бронепоездом были тогда на бугульминском направлении?
— Так точно, товарищ командующий!
— Значит, память пока не изменяет, — пошутил ФРунзе и пригласил всех поближе к столу.
— Товарищи! — обратился к нам Михаил Васильевич. — Борьба с Врангелем приковывает внимание всего мира. Здесь, у ворот Крыма, завязан новый узел ин-
124


триг и козней, капиталисты всех стран надеются подкрепить свое шаткое положение... На нас, на наши армии падает задача разрубить этот узел и развеять в прах расчеты и козни врагов. Этот удар должен быть стремительным и молниеносным...
Подробно ознакомив нас с обстановкой, командующий продолжал:
— Противник, потерпев ряд жестоких неудач в последних боях, надломлен и, чувствуя надвигающуюся гибель, вновь готов забраться в Крым. Наша задача — предупредить этот отход. Стремительным ударом всех армий фронта надо разгромить белогвардейцев и на их плечах ворваться в Крым... Товарищ Ленин дал указание до наступления зимы покончить с Врангелем...
Вскоре после совещания на полях северной Таврии разыгралось ожесточенное сражение. Три дня длился этот невиданный по масштабам того времени бой. Почти двести тысяч пехотинцев и кавалеристов участвовало в этой битве.
М. В. Фрунзе 26 октября поставил войскам Южного фронта задачу: во что бы то ни стало не допустить отхода противника в Крым, согласованными действиями всех армий уничтожить его главные силы, группировавшиеся в северной Таврии, к северу от Перекопского и Чонгарского перешейков, отрезать пути отхода противника и стремиться на плечах бегущих овладеть перешейками.
Ударную силу красных войск составляла легендарная Первая Конная армия. Она должна была окружить и уничтожить главные силы врангелевцев. Наша 6-я армия наступала рядом с красной конницей. Армия была нацелена на Перекопский перешеек, она должна была уничтожить противника, когда он будет отходить в Крым, своими действиями всячески помогать рейду Первой Конной.
Бронечасти 6-й армии принимали деятельное участие в развернувшихся боях. Часть броневиков своим огнем обеспечивала наступление пехоты, другая часть наносила удары по флангам и тылам противника.
В стрелковых дивизиях армии были созданы ударные группы, состоявшие из пехоты с артиллерией и кавалерийских бригад. Для той же цели стрелковым диви-
125


зиям придавались группы броневиков (иногда более десяти на дивизию), являвшихся средством усиления пехоты.
Отряд броневиков ударной группы 51-й дивизии первым добрался до Перекопского перешейка и закрыл его для противника. Вместе с частями 51-й дивизии броневики пытались с хода прорваться через Турецкий вал. В течение 29 октября они захватили две линии неприятельских укреплений и подошли к третьей. Эта линия была наиболее сильно укреплена и располагалась на самом валу. Мы остановились на северной кромке рва.
На следующий день, 30 октября, две бригады дивизии атаковали Турецкий вал, но успеха не имели. Вообще, насколько я помню, боевые действия нашей армии развивались медленно и как-то не вязались с общим ходом ожесточенной битвы, которая происходила в те дни, когда доблестные красные кавалеристы пытались зажать врангелевцев в стальное кольцо.
Так или иначе, но бои в северной Таврии, как оценил их М. В. Фрунзе, принесли Красной Армии большой успех. Они завершили первый этап по разгрому Врангеля. Противник понес огромные потери. Советскими войсками было захвачено до 20 тысяч пленных, свыше 100 орудий, масса пулеметов, огромные запасы снабжения с десятками тысяч снарядов и миллионами патронов. Из 25 танков, имевшихся у Врангеля к началу октября, нашими бойцами было уничтожено, подбито и захвачено двадцать два. Врангелевцы потеряли также много броневиков.
Лишь отдельные части вражеской армии прорвались в Крым по Сальковскому перешейку, да небольшая группа укрылась за Перекопским валом.
Хотя врангелевцы не потеряли еще боеспособности, но боевые их качества были уже далеко не такими, как раньше. Они были дезорганизованы и морально надломлены этим разгромом. Поэтому М. В. Фрунзе, выполняя указания Центрального Комитета партии и лично В. И. Ленина, дал указание — по крымским перешейкам немедленно ворваться в Крым и энергичным наступлением на юг овладеть всем полуостровом, уничтожив последнее убежище контрреволюции.
Основная тяжесть в выполнении этой задачи была
126


возложена на 6-ю армию, на ее 15-ю, 51-ю и 52-ю дивизии, которые располагались вдоль Перекопского рва и вала и по побережью Сиваша.
Начался решительный штурм вала. Здесь были собраны все бронесилы 6-й армии.
Наступление 6-й армии на Перекоп было назначено на 8 ноября. Накануне я получил приказ с группой бронемашин прорваться в ворота Перекопского вала и расчистить путь пехоте.
В ночь на 8 ноября части 51-й дивизии заняли исходные позиции. Из коммунистов и особо подготовленных бойцов-охотников были созданы специальные штурмовые отряды — около двух тысяч человек. Их снабдили ножницами, лестницами, соломенными матами. Незаметно подойдя к самым проволочным заграждениям противника, бойцы залегли, ожидая приказа об атаке.
Перекопские укрепления по праву считались неприступными. Перед десятиметровым валом тянулся глубокий ров, упиравшийся одним концом в Черное море, а другим — в топкий Сиваш. На валу, замыкавшем вход в Крым через восьмикилометровый перешеек, было установлено огромное количество орудий, пулеметов, проволочных заграждений. Его защищали отборные врангелевские части, а с моря прикрывали военные корабли Антанты.
Наступил долгожданный рассвет. Однако сплошной туман долго не позволял нашей артиллерии открыть огонь. Лишь утром, когда рассеялся туман, заговорили пушки, и первая штурмовая группа поднялась в атаку. Но преодолеть проволочные заграждения ей не удалось— противник открыл бешеную стрельбу.
Тогда в бой ринулись наши пушечные бронемашины, а вместе с ними — бойцы 51-й пехотной дивизии. Вновь с грозного вала непрерывно льется ураганный огонь. Одна за другой стали сдавать машины, взорвался мотор броневика, в котором находился я. Но две машины все же ворвались в «ворота» и влетели на вал. Путь пехоте был открыт.
Преодолевая проволочные заграждения, срываясь с высокого вала в глубокий ров, бросались на штурм красные герои. Одни падали, сраженные пулями или осколками снарядов, замертво повисали на колючей
127


проволоке. Другие становились на их место и шли вперед и только вперед. У всех на устах были два слова:
— Даешь Крым!
Во время второго штурма Перекопского вала я был контужен и ранен. Поэтому о последующих событиях мне стало известно из рассказов товарищей уже в госпитале. Один из командиров частей 51-й дивизии товарищ Аксенов вспоминал:
— Наступила ночь. Войска, перешедшие вброд Сиваш, зацепились за плоский Литовский полуостров. Они героически отбивали атаки врангелевской пехоты и конницы, которая пыталась сбросить их в Сиваш, уже залитый нахлынувшей водой. Наступил критический момент всей операции — или еще раз, сейчас же ночью штурмовать Перекопский вал, или части, форсировавшие Сиваш и оторванные от тыла, будут загнаны в гнилые воды и погибнут.
В это время получили приказ Фрунзе — во что бы то ни стало атаковать и овладеть валом...
Холодная осенняя ночь окутала густой туманной пеленой наступающие цепи. Аксенов повел в бой остатки своего 453-го полка. Перед бойцами зияла черная бездна рва и высилась отвесная стена вала.
Продавливая своими телами проволочные заграждения, раздирая в кровь руки, разрывая шинели и сапоги, около ста бойцов спустились на дно рва. Они решили выйти к Перекопскому заливу и обойти неприступный вал.
Это была очень рискованная вылазка. Ведь стоило противнику только заметить отважную группку, чтобы несколькими ручными гранатами, брошенными с вала, уничтожить всех до одного.
Однако им удалось благополучно дойти до конца рва. Перейдя вброд ледяную воду, доходившую до пояса, они оказались по ту сторону вала и тотчас же бросились в атаку.
В это время (было около трех часов утра 9 ноября) в двух километрах от группы Аксенова нескончаемыми волнами уже раскатывалось тысячеголосое «ура». Это вышли на вал 455-й и 456-й стрелковые полки, на рысях подходила наша кавалерийская группа. Вслед за конницей с трудом поспевал второй эшелон частей, которые, не задерживаясь, двинулись на юг, к ишуньским
128


укреплениям. В узкие проходы Перекопского вала лавиной устремились красные войска. Над неприступной крепостью взвился победный красный флаг.
Продолжая дальнейшее наступление, части 6-й армии овладели Армянским базаром и к вечеру 9 ноября захватили правофланговый участок ишуньских укреплений. У Армянска был захвачен белогвардейский бронепоезд.
Решающий штурм ишуньских позиций начался в ночь на 10 ноября. Пешая разведка 452-го полка незаметно для врангелевцев сделала восемь проходов в заграждениях, куда и ринулись красные бойцы. Борьба продолжалась всю ночь.
Утром на наступавшие части 51-й дивизии обрушилась дальнобойная артиллерия двадцати английских и французских судов, стоявших в Перекопском заливе. Несмотря на это, к четырем часам дня уже была захвачена вторая линия укреплений. Восточнее Карповой балки части 52-й дивизии заняли первую линию окопов. 15-я дивизия, прорвав укрепления у деревни Безыменной, уничтожила полк белой кавалерии.
Наконец пехотные части 51-й дивизии и красные кавалеристы перешли в решительное наступление и овладели ишуньскими укреплениями. Противник в панике стал спешно отходить на Евпаторию, Симферополь, Севастополь, на Феодосию, Керчь. 13 ноября была взята Евпатория, на следующий день — Симферополь и Феодосия.
16 ноября весь Крым был уже в наших руках. Авантюрист Врангель бежал в Константинополь с остатками своей армии. При участии К. Е. Ворошилова в Симферополе организовался Крымский областной комитет РКП(б). Секретарем обкома была избрана т. Землячка.
В этот же день М. В. Фрунзе телеграфировал В. И. Ленину о занятии нашей конницей Керчи и ликвидации Южного фронта.
В Постановлении Совета Труда и Обороны, подписанном В. И. Лениным, говорилось:
«Беззаветной храбростью войск Южного фронта РСФСР освобождена от последнего оплота российской контрреволюции — их героическими усилиями освобожден Крым, сброшен в море Врангель и силы его окончательно рассеяны. Страна, наконец, может отдохнуть
9 В огне революционных боев
129


от навязанной ей белогвардейцами трехлетней гражданской войны, приступить к залечиванию нанесенных ей бесчисленных ран и заняться восстановлением столь пострадавшего за эти годы народного хозяйства.
Заслуга Южного фронта перед всей рабоче-крестьянской страной исключительно значительна».
Совет Труда и Обороны передал всем бойцам Южного фронта «товарищеский привет и благодарность за проявленную ими беззаветную храбрость, исключительную энергию и политическую сознательность в борьбе за осуществление идеалов рабоче-крестьянской революции».
Блестящая победа над Врангелем досталась дорогой ценой. Кровью десяти тысяч своих лучших сынов оплатили рабочие и крестьяне нашей страны окончательную победу над контрреволюцией.
Вскоре после полного освобождения Крыма в госпиталь, где я находился на излечении, приехал Михаил Васильевич Фрунзе. Он поздравил всех раненых бойцов и командиров с победой, а меня — с награждением орденом Красного Знамени.
В боях по разгрому Врангеля бронепоезда и броневые отряды Красной Армии сыграли большую роль. Какими технически несовершенными кажутся сейчас эти первые броневики и танки! Но как много ярких, героических страниц вписали их бойцы в славную летопись гражданской войны.


АЛЕКСЕЙ МОКРОУСОВ, бывш. командующий Краснопартизанской армией в Крыму в 1920 году
КРАСНЫЕ ПАРТИЗАНЫ В ТЫЛУ ВРАНГЕЛЯ
Летом 1920 г. я получил от ЦК КП(б) Украины задание: с небольшой десантной группой переправиться в Крым и организовать в тылу у Врангеля партизанское движение. Приехавшие перед этим из Крыма подпольщики сообщили, что в крымских горах уже имеется много партизан. Взяв с собой несколько человек, я направился в Ростов, где встретил ряд боевых товарищей, в том числе Ивана Папанина и Александра Васильева, людей, которых я особенно хорошо знал.
Десант в Крым был сопряжен с большими трудностями и неменьшим риском. Для выполнения этого весьма важного и ответственного предприятия были нужны здоровые, храбрые и преданные пролетарской революции люди.
Для десанта требовалось одно или два быстроходных судна. На азовском побережье имелось несколько катеров, буксиров и подводных лодок, но они нуждались в ремонте и приспособлении к боевой работе.
*9
131


Васильеву с группой товарищей было поручено отыскать один или два катера в Ростове, на Кубани или в Новороссийску и подготовить их к переходу к крымским берегам, на расстояние 200—250 километров.
Васильев выехал. Через четыре дня после этого я приехал в Краснодар, и полсотни красноармейцев из проходящего эшелона принесли на плечах катер «Гаджибей». и дружно поставили его на платформу. Оказывается, Васильев уже успел побывать в низовьях Кубани. Где-то в плавнях он нашел этот катер, пригнал его в Краснодар и теперь, как заправский бригадир, руководил перевозкой катера с реки Кубани и погрузкой его на платформу.
Потный, красный от натуги, согнувшись под тяжестью ноши, Васильев в такт шагов красноармейцев командовал:
— Поднатужься, раз-два, раз-два, еще разок, еще раз, вот так, еще разик, еще раз!
А когда катер плавно, без стука спустили на платформу, он, вытирая грязной рукой пот, говорил:
— Ну вот и приперли, а теперь идем пить пиво. Эй, товарищ! — прокричал он. — Открой бочонок!
Через минуту большая медная кружка, сделанная из гильзы четырехдюймового снаряда, ходила по рукам радостных красноармейцев, с удовольствием утолявших жажду пенящимся напитком, который где-то добыл Папанин.
Человек неиссякаемой энергии, также обладавший волшебным свойством все найти и все сделать, Папанин скоро разыскал в Новороссийске и другой катер — «Витязь».
Руководство по ремонту катеров было возложено на Папанина и Ефимова.
Папанин, низенький, проворный, целыми днями бегал по мастерским в поисках частей, часами рыскал по городу, добывая продовольствие для голодных рабочих, которые ремонтировали катера. По ночам он присматривал за сборкой машин, сменой колосников и пробой котлов. Благодаря его энергии и стараниям через несколько дней «Витязь» и «Гаджибей» были отремонтированы. Проба дала: «Витязь» — восемь узлов, «Гаджибей» — девять. Скорость была неудовлетворительна, но приходилось использовать эти катера за неимением лучших.
132


А. Мокроусов.
Решили выйти в Крым из Анапы. Набрали команду, нашли штурмана и на двух катерах вышли в море. Погода была по-августовски хороша. Днем от Анапы курс взяли на запад, с наступлением ночи — на север. Показался маяк. Подойдя к берегу левее его, мы увидели, что заблудились  —пришли к маяку Чауда. В небе, на востоке от нас, загорелась заря, на западе виднелись огни Феодосии.
Высаживаться на голом степном берегу мы не могли, это было бы равносильно добровольной сдаче белым. Нуж-
но было возвращаться назад, в Анапу. В это время на катере «Витязь» загорелся подшипник. Бросить «Витязь» — значило оставить на съедение врангелевцам восемь товарищей, которых нельзя было взять на перегруженный «Гаджибей». Решили взять «Витязь» на буксир. Вскоре Папанин и Ефимов исправили подшипник на «Витязе», и катера, освещенные утренним солнцем, на виду у крымских берегов пошли к Анапе, рискуя ежеминутно натолкнуться на какой-либо корабль белых. Не доходя Анапы, опять вышел из строя «Витязь». На этот раз сдал котел. На «Гаджибее» разболтался мотор и образовалась течь в корме. В Анапе не было других перевозочных средств, кроме наших катеров, и перед нами стал вопрос: на чем переправляться? Задание партии нужно было во что бы то ни стало выполнить. Решили отремонтировать «Гаджибей». Нашли конопатчиков. За сутки течь была заделана. Папанин и Ефимов тем временем перебрали мотор.
Вторично вышли в море одиннадцать человек на одном «Гаджибее». Днем море было спокойно. Ночью, когда по нашим расчетам, катер должен был находиться
133


недалеко от крымских берегов, поднялся шквал. Волны захлестывали перегруженный «Гаджибей». Бойцы еле успевали отливать воду.
Все напряженно следили за каждой надвигающейся волной. «Гаджибей» бросало, как скорлупу.
Папанин сидел за рулем. Ефимов, мокрый, продрогший, закрывшись палаткой, следил за мотором и, пригретый его теплотой, видимо, задремал.
Вдруг Папанин, почувствовав запах гари, быстро оставил руль, кинулся к мотору и остановил его. Оказалось, испортилась водяная помпа, мотор стал гореть. Весел и парусов не было, и «Гаджибей», как подстреленная чайка, качался на волнах, захлебываясь в них.
Все смолкли. Наступила жуткая тишина.
Папанин с Ефимовым, шепотом переговариваясь, возились под палаткой с мотором. На каждый вопрос: «Скоро ли?» они неизменно отвечали: «Не мешайте».
— Помпа готова, — высунувшись из-под палатки, весело заявил весь мокрый Папанин. Это заявление ободрило людей.
— Но не знаю, удастся ли пустить мотор, кажется, магнето подмокло, — уже угрюмо добавил он.
— Щупай свечи, — прошептал он Ефимову, берясь за рукоятку мотора и быстро вращая ее. — Есть? — спросил он.
— Нет, — хрипло ответил Ефимов.
— Есть? — с остервенением вращая ручку, спрашивал Папанин.
— Нет.
— Есть? — с остервенением вращая ручку, спрашивал Папанин.
— В одной есть, — крикнул Ефимов.
Папанин полез под палатку. Оттуда доносился долгий, тихий шепот, перемешанный с флотской руганью.
Шквал стих. Все с замиранием сердца ждали: пойдет — не пойдет? Наконец мотор зачихал, все полней и полней стал набирать обороты. Катер задрожал и, покачиваясь на мертвой зыби, направился на белый мигающий свет открывавшегося маяка Меганом.
Рано утром 17 августа высадились благополучно в двух верстах западнее деревни Капсихор (ныне Морское). Здесь нас гостеприимно встретили крестьяне, дали подводу. Пастух проводил нас в лес.
134


На другой день соединились с небольшим отрядом партизан в районе деревни Сартаны (ныне Алексеевка).
Нужно было совершить 80-километровый переход из района Сартаны в тавельский (краснолесский) лес, где был расположен штаб красных партизан. Горными тропинками ходить тяжело, в особенности с большой ношей на плечах и не зная расположения карательных отрядов, переполнявших крымские леса и деревни.
Верст пять шли по узкой тропинке, тянувшейся длинной, извилистой лентой по дну глубокой лощины, поросшей лесом, потом начался крутой подъем на плоскогорье Караби.
Порой тропинка исчезала. Приходилось идти по обрывистым скатам гор, рискуя ежеминутно свалиться в пропасть.
Больше всего давал себя чувствовать пулемет. Вещевые мешки не позволяли надеть его на ремень — приходилось нести на плече. Это связывало человека и не позволяло при падении хвататься за кусты. Мы часто передавали пулемет друг другу.
Большой ценностью были деньги. От них в большой степени зависел успех дела. Мы привезли с собой миллион рублей романовскими сторублевками1. Хранение денег было поручено Папанину.
На второй день мы пришли в штаб. Наш приезд очень обрадовал партизан. Они говорили:
— Теперь начнется боевая работа, пойдем бить белогвардейцев.
Полученные в штабе сведения были неутешительны. Крымское большевистское подполье задыхалось под тяжестью репрессий Врангеля.
Сильные удары нанесли подполью провокаторы — враги, пробравшиеся в ряды большевиков Крыма. В областной комитет пробрался прожженный меньшевик Бабахан. Он ввел в комитет Акима Ахтырского.
Сотни активных партийных работников и рабочих Крыма были преданы Акимом Ахтырским контрразведке и после нечеловеческих пыток расстреляны или повешены на городских фонарях. Провал Коктебельской партийной конференции подкосил городские организации.
1 Царские бумажные деньги ценились в Крыму выше, чем врангелевские.
135


Бабахан пытался разложить партизанские отряды. Он объявил себя командующим партизанской армией, и предложил особую «тактику»—раздробить партизанские отряды на пятерки, которые якобы легче могут скрываться от белогвардейцев. Это означало обречь партизанское движение на гибель.
Связь с городами была слабой. На деревню же обращалось мало внимания, и деревень, где были бы установлены прочные связи с крестьянами, насчитывались единицы.
Сведений о количестве людей в лесу штаб тоже не имел, но считалось, что всего партизан было около 200 человек.
Когда я принял командование, Бабахан пытался приставить своих людей к нашему штабу. При штабе была создана новая тройка, куда должны были войти я и два представителя областного комитета большевиков.
В тройку вошел сам Бабахан. Он настаивал на введении в нее также прибывшего с нами Кургана, которого мы все уже знали с отрицательной стороны. Только категорический мой протест не дал Кургану возможности войти в тройку.
Вопрос о хранении кассы вызвал еще большие споры. Бабахан предлагал кассу передать областному комитету, который должен находиться в лесу, обособленно от штаба. С этим предложением ни в какой степени нельзя было согласиться. Я настаивал на том, чтобы касса была общая и всегда находилась при штабе. При таком положении облегчалось снабжение отрядов и обеспечивалась охрана денег, так как штаб имел комендантскую команду, подобранную из самых храбрых и надежных товарищей.
После долгих споров было решено: деньги, привезенные мной, оставляются при штабе, а иностранная валюта и золотые вещи, украшенные драгоценными камнями, ценностью около 250 тысяч рублей, передаются областному комитету партии и расходуются на нужды политической работы.
Казначеем своим Бабахан назначил Кургана и с ценностями направил его в Симферополь, где на другой день Курган был арестован.
О его аресте штаб узнал из газет, в которых писалось, что контрразведкой арестован один из главарей
136


«зеленых». Ни в одной из газет не упоминалось о крупной сумме денег, найденной у Кургана, поэтому мы решили, что, по-видимому, контрразведчики просто- напросто присвоили эту валюту.
Следствие по делу Кургана тянулось очень долго, и при оставлении Симферополя белыми он невредимым вышел из тюрьмы.
Настоящее лицо Кургана было раскрыто в 1924 г., когда он, похитив большую сумму денег, сбежал за границу.
Наконец, разногласия с Бабаханом возникли по вопросу об отношении к Альминскому отряду, который Бабахан обрисовал как бандитский. На поверку оказалось, что отряд имел много отличных партизан; среди них были коммунисты. Отряд возглавлял комиссар Киселев, который беспрекословно подчинялся штабу.
Несмотря на малочисленность партизан, штаб Крымской -повстанческой армии принял решение начать активные боевые действия. Поднять боеспособность отрядов можно было при этом единственном условии. Налеты на белых должны были внести нервозность в работу врангелевского штаба и вынудить его снять с фронта войсковые части.
Поэтому наряду с организационной работой, очень важной в этот период, штаб решил произвести нападение на отряд белых в количестве около 80 человек, несших охрану Бешуйских копей, и вывести шахты из строя.
30 августа штаб партизанской армии с 3-м Симферопольским полком1 выступил из лагеря на соединение с Альминским отрядом, который в качестве батальона влился в полк.
Часов в 11 ночи Симферопольскому полку было отдано распоряжение строиться. Бойцы, не знавшие, в чем дело, но чувствовавшие, что предстоит что-то важное, после команды: «В ружье, стройся!», пробуя затворы, построились в две шеренги.
Я объяснил бойцам, какое значение имеют шахты для Врангеля, указал, что остановка добычи угля затруднит работу железных дорог и обострит топливный кризис в Крыму.
1  Полками партизанские отряды назывались с целью дезориентации противника.
137


Двинулись гуськом. Хрустели под ногами ветки. Постепенно удаляясь, исчезали теплые, приветливые огни костров.
Впереди длинной живой лентой шла разведка с проводником — лесным объездчиком. По мере приближения к шахтам говор и шум стихли. Когда голова колонны вышла на проезжую дорогу, спереди по цепи передали: «Тише, не курить». Все замерло. Ни шороха.
Осторожно, стараясь не шуметь, пролезая через густой кустарник, шли партизаны.
Шахты были уже близко. Обозу отдали распоряжение остановиться. Вокруг царила тишина, изредка нарушаемая криком ночной птицы.
Вдруг в нескольких шагах от передового разведчика Луки, храброго, спокойного человека, раздался окрик часового:
— Кто идет?
Ни звука. Только эхо откликнулось. Часовой выстрелил. В ответ ему громко раздалось дружное «ура».
Мимо меня побежали вперед, щелкая затворами, партизаны.
Затрещал пулемет, один, другой. Перебивая их стройное та-та-та, захлопали ружья. Где-то недалеко ухнула ручная граната.
Я в темноте наткнулся на кучу серого угля. Осмотрелся: около меня стояли вагонетки с углем, а рядом — пузатый барабан, перепоясанный стальным тросом.
Стрельба умолкла.
— Сдавайся, белогвардейская сволочь! — послышалось слева.
— Пошел к черту, босяк! — и  в ответ раздалась площадная ругань.
— Семеновцы не сдаются! — крикнул кто-то через крутой обрыв, совсем недалеко.
Перебивая пикировку, снова застучал «максим».
Отряды белых, расположенные в лесу, взять было трудно, в особенности без артиллерии и ручных гранат. Они по обыкновению занимали какой-либо каменный дом, делали в нем бойницы, уязвимые места окапывали и затягивали проволокой. Во время наступления запирались в такой небольшой крепости и отстреливались до прихода подкрепления из близлежащей деревни.
Был отдан приказ прекратить стрельбу и залечь.
138


Лес, разбуженный ружейной трескотней, дробью пулеметов и оголтелой руганью, снова затих.
Зная, что у каждой шахты, где-либо недалеко от ствола или штольни, должен храниться динамит, с несколькими товарищами я пошел на поиски его.
Шагах в десяти от штольни из тьмы вырисовывались силуэты каких-то построек. В одной из них взломали двери. В землянке обнаружили груду наваленных в беспорядке лопат, ломов, кирок. В другой такой же землянке на стенах висело несколько новых ламп, толстые кольца бикфордова шнура, на полу в деревянных ящиках лежало пудов 25 гремучего студня, а в углублении, проделанном в земляной стене, стоял индуктор.
— Все есть, — радостно сказал один из партизан.
Но он ошибся. Самого главного не было: мы, несмотря на самые тщательные поиски, не могли найти капсюлей.
Покуда мы возились в кладовках, другие товарищи зажгли барабан. Пламя осветило уродливую местность с грудами черного угля, наваленного штабелями на ровной земляной площадке.
Зажгли кладовку. Тонкие языки огня ползли по плетеной стене и лизали деревянную дверь, постепенно подкрадываясь к динамиту.
Отряд тихо отходил от шахт. Вдруг раздался оглушительный взрыв, и на головы бойцов посыпался дождь из мелких камней.
На другой день, 1 сентября, отряд отдыхал на ровном уступе, выделяющемся с южной стороны Чатырдага.
Внизу, среди зелени, у моря виднелись дома Алушты.
Партизаны сильно нуждались в одежде, в оружии, в типографии для печатанья воззваний.
Возникла мысль занять Алушту. Туда был послан разведчик, чтобы выяснить силу гарнизона и его расположение.
Оказалось, что с малым отрядом в 60—70 человек Алушту занять не удастся.
Тогда решили пройти через Шумы, Куру-Узень и Ускут (ныне Кутузовка, Солнечногорское и Приветное) к лесопильному заводу на соединение с одним из партизанских отрядов, по пути ликвидировать в Кучук-Узени (ныне Малореченокое) вооруженный отряд стражников. Предполагалось получить сведения от Кулиша и Соколо-
139


ва о Судакском отряде, узнать подробнее о других отрядах, о расположении и численности белых гарнизонов, а также о подпольной работе в городах и настроении рабочих и крестьян.
После этого, в зависимости от обстановки, штаб предполагал начать более широкие боевые действия: выйти у деревни Сартаны в степь, сесть на коней и на тачанки и бить белых по более уязвимым местам, одновременно с этим пополняя свои ряды, или заняться уничтожением отрядов белых в лесных районах и захватом мелких городов и курортных мест. Эти действия побудили бы противника часть сил снять с фронта и перебросить их против отрядов повстанческой армии.
Вечером обогнули с южной стороны Чатырдаг.
Деревню Шумы прошли ночью, разбудив собак, поднявших дикий лай. Мы рассчитывали к утру подойти к Куру-Узеньской долине, но были переутомлены и сделать этого не удалось.
К рассвету следующего дня еле-еле пришли к 6-й версте от Алушты по Судакскому шоссе. Мокрые от пота, голодные, многие с растертыми до крови ногами, люди буквально падали от усталости. Во время коротких перевалов садились и моментально засыпали. Но сидеть до вечера в шести верстах от Алушты, на голых горах, было рискованно. Наш проход через Шумы незамеченным для белых быть не мог. Встревоженные взрывом шахт, они принимали меры, чтобы настичь нас на марше и уничтожить. Но дальше идти никто не мог.
Отряд, охраняемый часовыми, крепко спал. Меня разбудил какой-то крестьянин. Он пришел узнать, кто мы такие. В руках он принес янтарный виноград, протягивал его мне, улыбался и поздравлял «с приездом».
Солнце уже стояло высоко над морем. Был отдан приказ будить людей. Крестьянину дали две прокламации, напечатанные на машинке. Отряд выступил к Судакскому шоссе. Здесь партизаны порубили телеграфные провода.
К обеду партизаны уже оцепили имение Козлова в деревне Куру-Узень (ныне Солнечногорское). Они захватили самого Козлова и его сына-кадета, приехавшего в отпуск, и ждали моего распоряжения.
По рассказам пленных красноармейцев, бежавших из
140


концентрационных лагерей, Козлов безжалостно избивал их.
Было приказано расстрелять помещика, но крестьяне, боясь мести белогвардейцев, стали просить, чтобы его не трогали. Им уступали, но помещичье имущество было приказано забрать. Под вечер подошли к Кучук-Узени. Окруженный со всех сторон партизанами, пристав Голяков со стражниками сдался. Бойцы с помощью стражников разыскали винтовки и патроны.
Голяков был бледен. Когда я подошел к нему, он испугался еще больше. Он называл меня то «господин», то «товарищ», вместо «да» и «нет» отвечал по-военному: «Так точно», «Никак нет».
Когда я, улыбаясь, сказал ему, что мы не тронем его, потому что он сдался без сопротивления, он немного успокоился.
— Снимите ваши погоны.
— Слушаюсь, — ответил он и трясущимися руками начал срывать их.
Кучукузеньские крестьяне встретили партизан с радостью. Все как один собрались они к дому пристава, где был устроен митинг. После митинга крестьяне пригласили бойцов к себе на ужин.
Поужинав, отряд выступил на Туак (ныне Рыбачье), а оттуда утром на другой день через Ускут (ныне Приветное) на лесопильный завод. Здесь встретили другой партизанский отряд, который накануне по дороге Ускут  — Ени-Салы (ныне Красноселовка) разбил отряд белогвардейцев, захватил пулемет, несколько винтовок и лошадей с седлами.
Разрозненные отряды были сведены во 2-й Карасубазарский полк. Кавалеристы были выделены в 1-й конный полк.
Измученные большим переходом, партизаны расположились на отдых. Застучали топоры, затрещали сучья деревьев, и через несколько часов на скате, поросшем густым лесом, выросли десятки шалашей.
Бойцы отдыхали. Наш старый знакомый, чабан из деревни Капсихор, доставлял нам баранов. Партизаны стирали, чинили белье и обувь. Было шумно и весело. А кругом нашего лагеря на скалах и на тропинках, ведущих к проезжим дорогам, зорко смотрели по сторонам часовые, охраняя отдых товарищей.
141


Однако долго отдыхать было некогда. Нужно было снять Сартанский отряд белогвардейцев, мешавший нашему выходу в степь. На этом в особенности настаивал приехавший со мной старый боевой друг Александр Васильев.
Когда мы шли на Сартаны, он говорил:
— Вы только мне дайте «кольт», и я возьму его.
Этот «кольт», пулемет, стоявший в имении Кугушева, не давал ему покоя, он все время рвался за ним.
Когда перед рассветом отряды окружали белых, засевших в имении, я руководил боем с бугра и издали видел, как один из партизан в белой гимнастерке бежал к высокой каменной стене. Затрещал пулемет. Боец в белом упал и остался неподвижно лежать на поляне.
Бой длился около двух с половиной часов. Партизаны подошли вплотную к стене дома, но белые не сдавались. Стены были высокие, и бойцы вынуждены были отступить, оставив на месте трех убитых.
Белогвардейцы, занимавшие имение, держались до подхода подкреплений из деревень Чермалык и Султан-Сарай (ныне Хмели и Ульяновка).
Когда мы собрались на горке, недалеко от Сартаны, мне доложили, что Васильев убит очередью из «кольта», который он так хотел захватить.
Белогвардейцы знали, что у лесопильного завода бывают партизаны. Они поставили отряды в деревнях Сартаны и Чермалык. Солдаты, закрепившись в помещичьих домах, редко выходили в лес, и партизаны могли разгуливать по лесу и спать под носом у противника. Но после взрыва шахт, разоружения кучукузеньских стражников и наступления на Сартаны белые забеспокоились и решили ликвидировать нас в районе завода.
Эта операция была поручена начальнику тыла Кара- субазарского (ныне Белогорского) района полковнику Дуднику. Ему подчинили несколько карательных отрядов. Он приказал им разными путями стянуться к Сартанам, окружить «зеленых» и уничтожить. Полковнику Боржковскому было приказано выступить с пулеметной школой из Старого Крыма через Салы (ныне Грушевка) и Судак, там подчинить себе часть Судакского гарнизона и двигаться через Капсихор, Ускут и Ени-Салы также на Сартаны.
Когда Боржковский пришел в Ускут, крестьяне сей-
142


час же донесли об этом штабу партизанской армии. Отряд белых имел отличительные белые повязки на левом рукаве. Во главе его ехал верхом сам Боржковский. Он наскочил на наших разведчиков, которые сняли полковника с лошади, обезоружили и доставили в штаб.
На допросе он держался внешне спокойно, только подергивание века левого глаза и еле уловимая дрожь губ выдавали его волнение. Видя перед собой человека, одетого в штатский потрепанный костюм и рваные ботинки, Боржковский, по-видимому, посчитал меня простачком. Приняв вид человека, желающего говорить лишь правду, он плел околесицу, изображая передвижение пулеметной школы как обыкновенный учебный поход.
— Ваш маршрут? — спросил я его.
— Салы, Судак, Ускут — Ени-Салы, Карасубазар, Старый Крым.
— А не Ускут — Сартаны — Карасубазар?
— Нет.
— У вас в кармане какие-либо бумажки имеются?
Он побледнел, пальцы левой руки задрожали.
— Покажите все бумажки, имеющиеся у вас, — предложил я ему.
В карманах у него оказался оперативный приказ об окружении партизан в Айляйминской даче у лесопильного завода и пароль на несколько дней. Приказ был подписан Дудником и Боржковским. Это дало штабу ценный материал.
Штаб решил внезапным ударом захватить Судак.
Отряды белых тянулись в Сартаны с целью окружить нас, а мы вечером 15 сентября спокойно вышли от горы Сахарная Головка на Судак.
Партизанские отряды пополнились. В полках насчитывалось уже по сотне человек. По пути к нам присоединились крестьяне из горных деревень. Ночью пришли в Айсерес (ныне Междуречье).
Рассчитывали захватить Судак перед вечером, пробыть там ночью и выйти оттуда с расчетом к рассвету добраться до леса.
Утром в Айсересе был устроен митинг, на котором мы разъяснили крестьянам роль и значение партизанского движения для Советской власти. Сельский писарь про-
143


чел жителям приказ нашего штаба, запрещавший заготовку леса и вывоз его в город.
Бойцы, хорошо отдохнувшие после трудного перехода, с нетерпением ожидали приказа о наступлении на Судак.
Идти пришлось голыми горами. Лишь изредка попадались лощины, поросшие редким лесом. Бойцы знали, что белые ведут на нас облаву у лесопильного завода, и, распустив знамена, спокойно, бодрым шагом шли к Судаку.
Штаб выслал конную разведку с задачей порвать телеграфные провода. К нашему приходу это уже было сделано.
Полки были разделены на три группы. Одной группе было приказано охватить Судак с востока, второй — с запада и третьей — с севера по фронту. Обозы были отведены в Таракташ (ныне Дачное). По дорогам, ведущим в Судак, были поставлены небольшие заслоны.
При вступлении на окраины города партизаны свернули знамена. Жители приняли нас за белых. С целью маскировки партизаны нацепили погоны. При нападении на Судак я надел форму полковника. Белые офицеры при виде полковничьих погонов на моих плечах тянулись, брали под козырек и именовали меня «господин полковник». Наш налет на Судак был совершенно неожиданным. Без боя захватили большую часть города. Начальник гарнизона полковник Емельянов удрал на шлюпке в море, оставив в своем управлении много обмундирования, винтовок и патронов.
Ночью того же дня мы отходили из Судака по Старокрымскому шоссе. По пути захватили восемь солдат, охранявших лесные заготовки в имении Мордвинова, около деревни Суук-Су (ныне Лесная).
Полагая, что Судак занят десантной группой Красной Армии, Врангель бросил сюда через Арабатскую стрелку вторую конную дивизию, снятую с фронта, и военные школы Крыма, в том числе севастопольскую школу гардемаринов.
Расположившись в полутора верстах от Суук-Су и предполагая, что на Судак потянутся войска из деревни Салы (ныне Грушевка), штаб решил устроить засаду.
Третьему Симферопольскому полку было приказано занять высоты, прилегающие к западной стороне шоссе.
144


Пока полк, притаившись за скалами, сидел в ожидании противника, остальные партизаны сожгли около 300 кубических саженей леса, заготовленного белыми. Лес был сырой и, чтобы его поджечь, потребовалась почти целая ночь.
В это время к Суук-Су подходил полк белых. Наша засада пропустила часть полка, а затем в упор открыла ружейный и пулеметный огонь по врагу. Солдаты и офицеры в панике разбежались, оставив подводы, а также убитых и раненых.
После этого белогвардейцы из всех городов Крыма подтягивали войска в Судакский район. Шли юнкера и гардемарины из Севастополя, Симферополя и Феодосии. Тавельский лес был наполнен войсками, снятыми с фронта. Почти все деревни, расположенные в лесу и прилегающие к нему, были заняты отрядами белых. Берег Феодосия — Алушта охранялся цепью сторожевых судов, освещавших по ночам прожекторами гористые берега.
Белогвардейцы не допускали мысли, чтобы в течение каких-нибудь двух недель один и тот же отряд мог взорвать шахты, разоружить стражников, произвести нападение на Сартаны и Судак. Предполагалось, что действует несколько многочисленных отрядов с одним центром. Врангель забеспокоился.
Большие силы белых стягивались к лесу. Оставаться в одном месте нам больше нельзя было. В этот же день был отдан приказ: 2-й Карасубазарский полк отводился в арзаматский лес, в район Кизилташа (ныне Краснокаменка). Ему поручалось снять кордоны по берегу Судак  —  Феодосия, взорвать трубы Субашского водопровода и производить налеты на отряды белых. Третьему Симферопольскому полку было приказано перейти в тавельский лес и засадами и налетами беспокоить противника. 1-й конный полк должен был совершить рейд Орталан — Сабах — Эли (ныне Вишневое — Зорька — Козловка) и выйти к Малым Казанлам, в рейде захватить лошадей и седла и пополниться людьми. Штаб должен расположиться в Бурульче (ныне Долиновка).
Отряды выступили из лагеря. Штаб с 3-м Симферопольским полком пошел на Орталан, где был устроен митинг с участием местного населения, а оттуда к Дикой Бурульче. Когда наши отряды подходили к лесопильно-
10 в огне революционных боев
145


му заводу, войска Дудника уходили оттуда к Судаку ловить нас.
Успех дела радовал. Партизанское движение приняло большие размеры: подрывные группы в нескольких местах взорвали полотно железной дороги, пытались устроить крушение поезда на станции Грамматиково; армия пополнялась людьми и оружием; работа в городах и селах налаживалась. Снабжение было поставлено великолепно — чабаны гнали стада овец от помещиков к нам. Мы вооружали пастухов, и они с гордостью пасли жирных баранов, выдавая их на убой по распоряжению нашего начальника снабжения.
Штаб начал подготовку к удару в тыл белогвардейским войскам. Нужна была помощь из Советской России. Был выработан план переброски в Крым оружия и бойцов небольшими группами на катерах-истребителях. Рабочие и крестьяне с нетерпением ожидали прихода Красной Армии, их помощь нам при высадке в Крыму была обеспечена.
С моим докладом в Реввоенсовет Южного фронта уехал Папанин. Он должен был организовать десант.
В ожидании десанта штаб усиленно занялся подготовкой выступлений в городах. Для усиления партийной работы послали людей в Керчь, Феодосию и Карасубазар (ныне Белогорск). Одному из товарищей было поручено вести работу среди рабочих завода Анатра и в Симферопольском гарнизоне. Частям было приказано приобретать оружие и вербовать добровольцев. Усилили работу среди крестьян. Штаб командировал двух моряков в Севастополь, чтобы связаться с большевистской организацией, рабочими морского завода и солдатами гарнизона.
Работа закипела. Город тащил в лес оружие, переправлял людей. «Лес»1 снабжал подпольные организации городов деньгами, прокламациями. Через бежавшего в лес солдата удалось установить связь с отрядом, охранявшим сарабузский склад огнеприпасов, что давало возможность при выступлении без боя захватить его.
Бабахан и выделенный им член тройки при штабе еще в Тавеле под разными предлогами не пошли со штабом. Наконец, я получил письмо от Бабахана, в котором
1 В 1920 году «лесом» в Крыму называли местопребывание отрядов красных партизан.
146


он писал, что уезжает с тремя товарищами в Советскую Россию с докладом.
«Зачем, — думал я, — в такое горячее время, когда каждый человек дорог. Ведь с докладом только что уехал Папанин».
План захвата Крыма повстанческой армией сводился к следующему: высадившись в районе Алушта — Двуякорная Бухта, десантная группа Папанина вооружает крестьян, сколачивает из них внушительный отряд, перебрасывается к Севастополю и с помощью рабочих захватывает его.
Отряды же, действующие в лесу, выделяют из своего состава небольшие группы, которые сковывают отряды белых Карасубазарского и Феодосийского районов; главные силы сосредоточиваются в Симферопольском районе.
Здесь к партизанам присоединяются крестьяне Под- городне-Петровской волости (ныне район села Почтового) и с помощью рабочих завода Анатра и частей гарнизона занимают Симферополь.
Связанные с нами офицеры из евпаторийского резерва освобождают из лагеря пленных красноармейцев, которые двигаются на север для занятия Перекопского перешейка.
Освобожденные из джанкойского лагеря пленные красноармейцы занимают Сивашский и Чонгарский мосты. Гарнизоны других городов Крыма должны быть парализованы. Подрывные группы нарушают телеграфную связь на главных линиях, взрывают железнодорожные пути на участках Симферополь  —  Севастополь, Симферополь  —Джанкой и Джанкой — Феодосия.
Ко времени выступления в штабе партизан предполагалось установить радио для связи с Реввоенсоветом Южного фронта.
План захвата Крыма в предусмотренные сроки осуществить не удалось. Десант Папанина задержался. Партизан, посланный в Харьков с шифрованным докладом об ускорении отправки десанта, около Ялты попал в руки белых. Направленные в Севастополь два моряка были арестованы и подверглись жестоким пыткам в морской контрразведке. Офицеры, которые обещали освободить пленных красноармейцев, оказались провокаторами. Вследствие их предательства были арестованы
10* 147


активные работники подполья Шевченко, Адольф Каплан, Лысенко. Но деревенские ячейки уцелели. Уцелела также база оружия, созданная у озера Бакал.
Областной комитет большевиков с неимоверным трудом вновь налаживал связи. Оживилась работа в Симферополе на заводе Анатра, в госпиталях и среди гарнизона, а также среди крестьян Подгородне-Петровской волости, Симферопольского района, и в деревнях между Феодосией и Алуштой. Все с нетерпением ждали десанта.
Штаб приказал отрядам и товарищам, работавшим в городах, проявить максимум энергии, усиленно выпускать прокламации, устраивать взрывы и налеты на отряды белых и их учреждения. Были запрещены заготовка и вывоз дров из леса. Активность партизанских отрядов способствовала пополнению их людьми, оружием и снаряжением. Наши успехи разлагающе действовали на армию Врангеля. Партизаны расстраивали планы врага, вносили дезорганизацию в его ряды. Видя эти успехи, местное население стало активно действовать против белогвардейцев.
Конный полк совершил блестящий рейд по территории, где всюду стояли белые войска: выйдя от Тырков (ныне Сенное) через Биюк—Джанкой к Альме, он возвратился через Мангуш, Бешуй, Шумхай (ныне Заречное); разбив отряды белых у деревни Коуш (ныне Шелковичное), полк захватил седла, лошадей, обмундирование.
Когда полк отдохнул и привел себя в порядок, ему была дана задача в районе Табулды  —  Чату снять приставство, пополниться людьми и захватить лошадей.
Отряд выступил в рейд. С Долгоруковской яйлы он пошел на Малые Казанлы и, сделав петлю Аргин (ныне Балки) — Чату — Кишлав (ныне Курское) — Ускут  —  Малые Казанлы, вернулся к месту прежнего расположения.
С боями полк прошел деревню Джанкой (ныне Одинокая), что северо-западнее Карасубазара, Чату и Османчик. Были захвачены пленные, оружие и продовольствие.
В то же время 3-й Симферопольский полк совершил рейд через Коуш на Кокозы (ныне Соколиное), где был
148


ранен пристав и взяты в плен его помощник, два или три офицера и несколько стражников.
По пути полк разрушил лесопильный завод около Мангуша и побывал на постройке узкоколейной железной дороги. Работа на постройке не была приостановлена: мы рассчитывали, что белогвардейцы закончат ее к занятию нами Крыма.
2-й Карасубазарский полк снял несколько кордонов на берегу Судак  —  Феодосия и произвел налет на отряд юнкеров, охранявших Субашский бассейн. Кроме этого, полк устроил удачную засаду и разбил наголову эскадрон белых. В бою были захвачены пленные, оружие и лошади с седлами.
1-й Феодосийский полк, расположенный у Баксана (ныне Межгорье), разрушил баксанский лесопильный завод и произвел налет на отряд, расположенный в Шумах (ныне Кутузовка).
Вновь сформированный 5-й полк в районе Ускута устроил отряду белых засаду: два офицера были убиты, а отряд рассеян. Полк действовал в прибрежных деревнях в районе Алушта — Судак, призывая крестьян в ряды повстанческой армии.
В городах рабочие тоже не дремали. В Симферополе была попытка взорвать здание контрразведки; рабочие и партизаны сожгли паровую мельницу, обслуживавшую нужды интенданства, взрывали железнодорожные пути.
Для борьбы с партизанами гарнизоны городов были усилены, военные школы, учебные команды и части охраны тыла брошены в лес. Белогвардейцы заняли деревни, прилегающие к лесу, с целью парализовать действия партизан и взять их измором.
Партизанские полки были расположены в определенных местах, чтобы в нужный момент можно было немедленно бросить их в бой.
Пятому полку было приказано наблюдать за морем и в случае появления десанта Папанина спешить к месту высадки.
12 октября 1920 года в г. Риге был подписан предварительный мир с Польшей. Врангель, издававший до этого хвастливые приказы, проникнутые верой в побе-
149


ду контрреволюции, теперь опубликовал тревожный приказ.
Начались холода. В горах выпал глубокий снег. Партизаны приступили к постройке землянок. Штаб выбрал большую пещеру в непроходимых дебрях Бурульчи. Выход из пещеры заложили толстым слоем листьев и земли, стены обвешали коврами, приобрели лампы и железную печь. Внизу у речки комендантская команда выстроила небольшой городок из шалашей.
Шалаши, построенные по типу юрт, грели плохо.
Беспрерывно горели костры. Большинство бойцов ходило в обгоревших шинелях — без пол, с большими дырами на спинах, боках.
Глубокий снег парализовал наши действия. При переходах с трудом отыскивали тропинки и лесные проезжие дороги, заваленные снегом.
Путь был тяжел. Люди глубоко вязли в снегу, а временами с головой проваливались в пропасть, засыпанную рыхлым снегом. Конный полк был принужден остановиться в двух верстах от деревни Кизил-Коба (ныне Краснопещерная).
До штаба дошли слухи, что Врангель разбит у Каховки. Партизаны с нетерпением ждали, когда можно будет ударить по белогвардейцам и соединиться с Красной Армией.
В горы из далекой степи стали доноситься глухие раскаты артиллерийской канонады.
Белогвардейские газеты сбавили тон, перестали кричать о громких победах.
Сидеть сложа руки больше нельзя было. Нужно было помочь Красной Армии.
Штаб сгруппировал все отряды в Малых Казанлах с целью выхода в Евпаторийский район. Предполагалось перейти Карасубазарское шоссе, захватить у богатых немецких колонистов тачанки и двинуться в Евпаторийский уезд, там пополниться и в зависимости от боевой обстановки ударить на Перекоп или же действовать в тылу — производить налеты на тыловые учреждения.
10 ноября отряды начали стягиваться в Малые Казанлы. В лесу оставались начальник штаба и отделы снабжения частей с небольшими группами бойцов. Делалось это с целью ввести в заблуждение противника—
150


заставить его думать, что партизаны в лесу, и для того, чтобы не терять связи с городом и деревней, дававшими людей и оружие.
Вечером 11-го мы заняли Баксан. Прибывшие из города крестьяне передали, что по дороге движется много обозов. Выслали на шоссе разведку, которая, вернувшись, донесла, что обозы движутся из Симферополя на Карасубазар. Конный полк вышел к деревне Розенталь (ныне Ароматная). Было взято в плен несколько офицеров, которые рассказали, что белые отступили с ишуньских укреплений.
Быстро были собраны в Баксане и других деревнях подводы, и утром отряды, разбившись на две группы, вышли на шоссе.
Слева на Розенталь шел конный полк, справа, ниже Розенталя, все остальные. Был сильный туман. Конному полку удалось незаметно подойти к самому шоссе и врезаться в колонну 1-го кубанского и 2-го донского конных корпусов Врангеля.
Части белогвардейцев расстроились и рассыпались. По ним в упор была открыта оружейная и пулеметная стрельба. Другие полки партизан встретили противника ружейным и пулеметным огнем ближе к Карасубазару.
Партизаны вышли на шоссе, все время преследуя бегущего противника. Белых группами забирали в плен. Так было до самой Феодосии.
Рабочие завода Анатра организовали вооруженный отряд, помогли подоспевшим частям Красной Армии занять Симферополь и преследовали отступавших белых до самого Севастополя.
Пятый полк в это время занял Алушту и оперировал на Ялтинском шоссе. Когда я был с частями в Карасубазаре, явились из Капсихора крестьяне и сообщили, что пришел из Новороссийска пароход с вооруженными матросами. Я понял, что это был десант, на который мы возлагали столько надежд.
Неделю спустя после освобождения Крыма в Симферополе я встретил Папанина. Он прибыл в Капсихор с моряками на истребителе из Новороссийска. Иван Дмитриевич рассказал, почему десант запоздал.
Если бы в подготовке десанта не мешали изменники, враги народа, то Папанин высадился бы вовремя. Это
151


позволило бы вооружить крестьян, и флоту белых вряд ли удалось бы выйти из Севастопольской бухты.
Несмотря на то, что особенно крупных боевых действий партизанская армия вести не могла, роль ее была весьма значительна.
Партизаны не давали спокойно работать штабу Врангеля, создавали тревогу в белом стане. Они лишили белую армию и врангелевские учреждения топлива.
Наконец, боевые действия партизан заставили штаб Врангеля держать сильные гарнизоны в лесу. «Лес» уже представлял второй фронт  —  в каждой деревне, расположенной в лесу, был отряд. Это ослабляло врангелевскую армию и помогало Красной Армии.
До нашего приезда, пока «зеленые», как тогда назывались партизаны, не проявляли себя активно, Врангель не особенно беспокоился за свои тылы. Тыловую службу несли специальные части. Они занимали стратегические пункты, в нескольких деревнях стояли отряды. После того как Крымская повстанческая армия начала проявлять боевую активность, когда был произведен налет на Кучук-Узень, когда партизаны взорвали Бешуйские копи, захватили Судак, объявили лес советской территорией и запретили вывоз дров, штаб Врангеля снял значительные части с фронта.
Красные партизаны Крыма вписали славную страницу в историю борьбы народов Советской страны против интервентов и белогвардейцев за свою социалистическую Родину.


МОЕМУ РОДНОМУ ГОРОДУ БЕССМЕРТНОЙ СЛАВЫ - СЕВАСТОПОЛЮ - ПОСВЯЩАЮ
ИВАН ПАПАНИН, участник десанта в тыл Врангеля, дважды Герой Советского Союза.
МЫ СРАЖАЛИСЬ ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ КРЫМА
I.  Революционное подполье в Севастополе
С осени 1919 года Крым превратился в убежище белогвардейцев. Сюда сбежались недобитые генералы и офицеры, черносотенные попы, помещики, заводчики, фабриканты. В портах Крыма высаживались разгромленные Красной Армией белогвардейские части. Белые надеялись на помощь Антанты. И, действительно, они ее получали: к ним шло из-за границы вооружение, продовольствие и обмундирование. Тяжело приходилось тогда трудящимся: у крестьян белогвардейцы бесплатно отбирали продовольствие, рабочие страдали от безработицы, а если и находили какую-либо работу, то получали за нее гроши.
Оставшиеся в городах Крыма большевики ушли в
153


подполье; часто меняли места жительства и документы, так как белогвардейская контрразведка арестовывала каждого по первому подозрению, заключала в тюрьмы, расстреливала, вешала.
Особенно тяжело приходилось в Севастополе, где несколько групп подпольщиков вело революционную работу. В одной такой группе были большевики Сергей Леонов, Николай Ярошенко и Сергей Муляренок. Они собирали информацию о положении на фронте и в Советской России и распространяли ее среди населения через своих членов пятерок. Иногда выпускались листовки с обращением к населению, к белым солдатам с предложением переходить на сторону Красной Армии, так как гибель белой армии неизбежна. Листовки выпускались редко — не было средств для приобретения бумаги и печатного оборудования.
Сергей Муляренок предложил захватить денежные средства, ценности и оружие, хранившиеся в кассе Севастопольского морского госпиталя. Обстановка в госпитале была хорошо известна от подпольщика Клепова-Наливайко, несшего там иногда караульную службу. На эту операцию были назначены Муляренок, Николай Ярошенко, Григорий Столяров, Михаил Каплан, Павел и Петро Гинзбург и Лонгвин Перевезнюк.
В один из январских ненастных вечеров 1920 года, когда шел дождь и дул сильный ветер, вооруженные и замаскированные подпольщики заняли караульное помещение, обезоружили и связали караульных. Затем смотритель госпиталя был силой приведен из квартиры, кассы вскрыты, а деньги, ценности и оружие захвачены. Смелые подпольщики благополучно скрылись. После этого работа в подпольной организации пошла оживленней, листовки выпускались более часто, а нуждавшиеся товарищи получили помощь.
В начале марта 1920 г. в период большой дезорганизации в белой армии в доме Куликова, в квартире подпольщика Клепова-Наливайко, было созвано совещание для подготовки вооруженного восстания против белых. На совещании присутствовали Крылов-Шестаков, Кленов-Шестаков, Клепов-Наливайко, Глагольев, Александровский-Васильев, Муляренок и другие. Совещание было выдано предателем, дом был окружен белогвардейцами. О сдаче не могло быть и речи, подпольщики
154


открыли огонь из револьверов. Во время перестрелки удалось бежать Муляренку и Александровскому-Васильеву, погибшему впоследствии в отряде Мокроусова в горах. Захваченные контрразведкой десять подпольщиков были уничтожены белыми.
При бегстве Муляренок оставил свою шинель с документом, поэтому провал его был полный и он был вынужден скрываться в пещерах Северной стороны Севастополя, в которых рыбаки хранили свои сети.
В конце марта 1920 г. по заданию подпольного
И. Папанин.
Ревкома Муляренок с товарищами организовали подрывной отряд из восьми человек, действовавший в лесу недалеко от Севастополя. Но вскоре пришлось возвратиться в Севастополь. Во время ночной облавы Муляренок и Торговицкий были схвачены на квартире участника отряда Михаила Антонова. Арестованных жестоко избивали прикладами. Антонов, не выдержав побоев, закричал: «Не бейте, я все расскажу».
Его немедленно отделили и увезли в контрразведку, а остальных несколько десятков арестованных погрузили на баржу и тоже переправили в здание контрразведки в центральной части Севастополя. Начались допросы, сопровождавшиесся жестокими избиениями. При допросе выяснилось, что контрразведчикам все было известно и об отряде, и о месте, где спрятано оружие, — об этом рассказал им Антонов. Контрразведчики добивались сведений об оставшихся на воле подпольных работниках. Сергей Муляренок был опознан и отправлен в тюрьму. С помощью тюремного фельдшера Моисеенко, бывшего своего сослуживца по флоту, настроенного против белых и симпатизирующего большевикам, Му-
155


ляренку удалось достать кротоновое масло, вызывающее сильнейшее расстройство кишечника с кровавым поносом, и симулировать заболевание холерой, которая уже имелась в Севастополе. Муляренок был переведен в холерный барак, а оттуда, безоружный, совершил смелый побег, обманув часового и заперев в ванную комнату дежурный медперсонал.
В горах Крыма в это время действовало несколько мелких партизанских отрядов, которые, не имея материальной базы, больше были заняты изысканием продовольствия и не были способны наносить чувствительные удары по белым. У них не было также опытных командиров.
В начале мая 1920 г. Крымский подпольный обком направил в Советскую Россию большевиков-подпольщиков Столярова, Дубовского и Муляренка с заданием доложить о положении крымского революционного подполья и просить помощи.
На рыбачьей лодке трое крымских подпольщиков благополучно добрались до Одессы, а оттуда приехали в Харьков. В Закордонотделе ЦК КП(б) Украины Немченко-Павлову и в Реввоенсовете Юго-западного фронта Берзину они доложили о положении революционного подполья и партизанского движения в Крыму. Немедленно было принято решение об оказании помощи крымским подпольщикам материальными средствами и вооружением, а для организации и руководства партизанским движением в Крыму был назначен популярный боевой командир, не раз в жестоких боях громивший белых, Алексей Васильевич Мокроусов. Ему, как командующему Крымской повстанческой армией, были даны широкие полномочия. Начальником штаба был назначен Василий Погребной.
II.  Встреча с А. В. Мокроусовым
В 1920 году я был в Николаеве комиссаром оперативного отдела штаба морских сил Юго-западного фронта. Сюда летом приехал и Алексей Васильевич Мокроусов. Мы встретились. Я был рад встрече. Мокроусова я крепко любил за его кристальную честность, смелость и отвагу. Мокроусов был одним из боевых командиров, который водил красногвардейские отряды против
156


Корнилова, Каледина и Деникина, громил белогвардейцев под Киевом. Все его любили за необычайную храбрость и беззаветную преданность социалистической революции и народу. Вместе с комиссаром штаба Николаем Ивановичем Душиновым он пришел ко мне в оперативный отдел.
Мы долго задушевно беседовали. Мокроусов очень интересовался, что делается в Крыму.
Затем он куда-то уехал. На этом наша первая встреча закончилась.
Вскоре после этого командующий морскими силами Юго-западного фронта Измайлов выезжал со своим штабом инспектировать Азовскую флотилию. Вместе с ним выехал и я.
Приехав в Ростов, встретил здесь снова Мокроусова. Он уже возвращался из Харькова. Я узнал от него, что Закордонный отдел ЦК партии Украины и штаб Юго- западного фронта поручили ему организовать повстанческую революционную армию в тылу у Врангеля. Мокроусов ехал в Крым и собирал людей для десанта. Разговор у нас был короткий:
— Согласен поехать? — спросил Мокроусов.
— Согласен, — ответил я.
Измайлов тотчас оформил откомандирование меня в распоряжение Мокроусова. Я сразу включился в работу.
Мокроусов отправился в Революционный военный совет Кавказского фронта. Там он предъявил приказ о том, чтобы ему срочно дали для переезда в Крым катер. Подходящий катер находился на Кубани. Кое-кто из военных горе-специалистов и даже один из членов Реввоенсовета так скептически отнеслись к этому делу, что чуть не называли нас в глаза авантюристами.
Один из них говорил Мокроусову:
— Куда вы пойдете в тыл Врангеля, когда все Черное море находится в его руках, когда там ходят десятки иностранных военных кораблей? А вы на этой скорлупе собираетесь добраться до Крыма!
Мокроусов настаивал на своем требовании:
— Мы верим, что сделаем свое дело, несмотря на то, что Врангелю помогает Антанта. Люди, которые со мной приехали, ни перед чем не остановятся. Доверие партии мы с честью оправдаем.
157


Через три дня все мы выехали в Краснодар. Здесь в Реввоенсовете 9-й Кубанской армии получили катер «Гаджибей», погрузили его на железнодорожные платформы и выехали в Новороссийск.
В Новороссийском порту получили второй катер — «Витязь». Мокроусов предложил изменить внешний вид катера, чтобы обмануть белых. Сделали на «Витязе» из тонкого железа вторую трубу — фальшивую, а корпус и трубы покрасили в серый цвет, так что на далеком расстоянии «Витязь» казался миноносцем.
Горючее (бензин) имели только для одного катера. На второй катер потребовался уголь. Угля оказалось мало, и мы вынуждены были собирать повсюду макуху. Катер нагрузили макухой до самой трубы.
Подготовка проходила в большой тайне. Местные организации считали, что наши катера принадлежат береговой охране. Много пришлось повозиться с моторами, чтобы не подвели при переходах. Решили идти в Крым ближайшим путем — от Анапы. Для этого направились на двух катерах из Новороссийска в Анапу.
Когда подошли к городу, местные работники решили, что высаживается белогвардейский десант. В исполкоме мы никого не застали.
— Где председатель? — спросили у сторожа. Он ответил:
— В город пришли белые, и все наши скрылись.
Узнав, что пришли свои, собрались члены исполкома, Мокроусов пошел в исполком.
В Анапе снова пересмотрели все наши механизмы. С Колей Ефимовым разобрали и собрали мотор. Теперь уже мы были спокойны за «Гаджибей».
Все было готово.
Стоял прекрасный августовский день. Рыбаки наловили много кефали и стали угощать нас: «Морячки, возьмите рыбки, покушайте». Мы хотели заплатить, но рыбаки ни за что не хотели брать денег.
Митя Соколов, большой весельчак, замечательный и преданный товарищ, собрал всю рыбу в мешок и, взвалив его на плечи, направился в местную пекарню. Немного спустя, он, сияющий, возвратился с противнем в руках, еще издали крича:
— Ну, братки, навались на кефаль!
158


Аппетит у нас был зверский, и мы на прощанье вволю покушали жареной рыбы.
В Новороссийске мы пригласили штурманом бывшего мичмана царского флота, носившего кличку «Жорж». Он слыл за человека, прекрасно знающего крымское побережье, а нам нужно было найти удобное место для десанта. Но этот «Жорж» оказался горьким пьяницей. Он был настолько неравнодушен к спиртному, что когда нужно было залить компас чистым спиртом, мы вынуждены были специально приставить к нему наблюдателя, чтобы спирт вместо компаса не попал в рот «Жоржа». И все же этот «Жорж» нас сильно подвел.
Мы шли на двух катерах. Мокроусов командовал «Витязем», а мне поручили «Гаджибей». Наступила ночь, стало совсем темно. «Витязь» шел первым, я — сзади. Скоро должны быть берега Крыма, но в темноте ничего не было видно. Вдруг «Витязь» резко замедлил ход. Оказывается, Мокроусов узнал феодосийскую бухту. Я быстро подошел к «Витязю».
— Ваня, — говорит Мокроусов, — давай за мной отсюда полным ходом. Мы влипли, тикать надо — попали в бухту к противнику... Приготовьтесь на всякий случай к бою...
Вот что наделал хваленый штурман Жора.
Пришлось уходить снова к кавказским берегам. Уходить надо было срочно, чтобы до рассвета покинуть зону неприятеля.
Когда мы подошли к Керченскому проливу, вышла из строя машина на «Витязе». Пришлось взять его на буксир, и мы поплелись дальше черепашьим шагом.
На фарватере Керченского пролива в погоню за нами из Керчи вышел военный транспорт. Мокроусов подал команду:
— Приготовить бомбы и пулеметы к бою!
Из-за «Витязя» мы не могли идти полным ходом. Тут бы и был нам конец, но, к нашему счастью, нам повезло и на этот раз. На палубе «Гаджибея» стоял Саша Григорьев, и белогвардейцы издали, очевидно, приняли «Гаджибей» за подводную лодку, а Григорьева за перископ. Второй же катер с фальшивой трубой они приняли за миноносец. Испугавшись миноносца и подводной лодки, транспорт прекратил преследование.
Мы повернули к таманскому берегу и пошли к ку-
159


банским берегам. Там тоже чуть было не попали в беду: нас заметили с берега и стали обстреливать — на этот раз уже свой. И только после того как мы несколько раз просигналили красными флажками, обстрел прекратился.
Подошли ближе к берегу, но пристать не могли из- за мелководья. Саша Григорьев разделся, спрыгнул в воду и, неся высоко документы, чтобы не замочить, пошел к берегу. Там проверили документы, установили, кто мы такие. Благополучно добрались до Анапы.
В Анапе вновь закипела работа — началась новая подготовка десанта. Прежде всего оставили вышедший из строя «Витязь» и все свои усилия сосредоточили на «Гаджибее». Чтобы не брать с собой лишних людей, высадили всю команду на берег и решили стать сами и мотористами, и рулевыми. Опять вместе с Колей Ефимовым перебрали мотор и подготовили его к переходу. Работали по 16 часов без сна и отдыха. Ночью загрузили катер пулеметами, бомбами, патронами, запаслись горючим и на рассвете вышли в море. Уходили так конспиративно, что в спящей Анапе никто не видел, в каком направлении мы скрылись.
Одиннадцать человек второй раз вышли в море. Вот они, эти 11 человек: Алексей Мокроусов, Василий Погребной, Сергей Муляренок, Николай Ефимов, Григорий Кулиш, Александр Григорьев, Федор Алейников, Александр Васильев, Дмитрий Соколов, Курган и Иван Папанин.
В первые часы погода была замечательная, мотор работал исключительно хорошо, но к вечеру пошли большие волны. Мокроусов все время стоял за рулем с компасом, а я с Колей Ефимовым по очереди следили за мотором. Нас все время заливало водой, и все мы еле успевали вычерпывать ее.
От сильного напряжения Мокроусов устал. Он сказал мне:
— Ваня, подмени меня.
Я стал за руль и вел катер, следя за компасом. Тот компас совсем не был похож на современный, которым оборудованы корабли нашего времени. Он помещался в деревянном ящике, и в нем горела свеча, чтобы освещать его и видеть направление.
Вдруг я услышал сильные перебои мотора. Оказы-
160


вается, Коля Ефимов от усталости задремал. Насос и охлаждение испортились, мотор перегрелся. Я бросил руль и быстро остановил мотор. Наступили тревожные минуты; все затаили дыхание. Надо было разобрать трубку охлаждения, чтобы пустить мотор. Дали ему остыть, а потом вместе с Колей разобрали и собрали мотор и начали запускать, но он не идет, да и только, а ведь я тогда был физически очень здоровый. Тогда один из наших братков — Гриша Кулиш, преданный коммунист, обращаясь ко мне, говорит:
— Ванечка, дорогой, может быть, тебе кружечку винца дать, чтобы он пошел?
Народ был замечательный, умел бодро шутить в самые трудные минуты.
Мотор исправили и пошли дальше.
Коля Ефимов почувствовал себя сконфуженным, а я мотора уже не доверял никому. Мокроусов сидел у компаса и руля. Шли далеко от берегов. По расчету времени убедились, что нам нужно идти еще часа три-четыре, чтобы попасть на побережье в район Судака.
Прошло часа три. Из темноты показались контуры берега, черные горы. Мы круто повернули, градусов на 45, и пошли по направлению к берегу.
Что ожидало нас на берегу — этого мы не знали. У нас все было приготовлено для боя: пулеметы и винтовки. Мокроусов скомандовал:
— Тихий ход!
Я дал тихий ход. Подошли вплотную к берегу... прислушались... никого нет... Выскочили из катера. Двое товарищей выбрали место, куда положить наше снаряжение и боеприпасы. Это было одно из ущелий около деревни Капсихор (ныне Морское). Чтобы скрыть следы нашего десанта, «Гаджибей» пришлось затопить. Хорошие пловцы Сергей Муляренок и Николай Ефимов, раздевшись, отвели катер подальше от берега и там пробили днище. Сами вплавь возвратились к нам.
Все чувствовали сильную усталость, отнимались руки и ноги. Никому не хотелось есть, все мечтали: только хотя бы один часок поспать. Поставили дежурного, пристроили пулемет, подготовили бомбы, возле себя положили винтовки и прилегли кучей, как барашки.
Когда местные крестьяне натолкнулись на наш отряд и узнали, что мы красные, они принесли нам поесть —
11 В огне революционных боев 161


молока, сметаны, хлеба и винограда. Они рассказали, где находятся белогвардейцы. Ночью дали нам подводы и проводили в лес к красным партизанам. Партизаны радостно встретили нас, жадно расспрашивали о Советской России и Красной Армии. Не по душе был наш приезд лишь предателю Бабахану, который пробрался в областной комитет Коммунистической партии и пытался дезорганизовать большевистское подполье Крыма, раздробить, ослабить отряды красных партизан.
III.  Организация Крымской повстанческой армии
Перед группой Мокроусова стояла задача — собрать повстанческие отряды, разбросанные на побережье, под Керчью, в ялтинских горах. Мокроусов имел полномочия немедленно принять все командование в свои руки, и Бабахан должен был волей-неволей передать ему командование.
Видя, что дело его не выгорело, он решил уехать из Крыма. Были серьезные разговоры в партгруппе партизан в лесу. Бабахан все время настаивал перед партийной организацией, чтобы ему разрешили выехать в Советскую Россию для информации о положении в Крыму. Мокроусов и остальные категорически возражали. Бабахан начал склочничать и, наконец, все-таки самовольно уехал из Крыма.
Повстанческая революционная армия нанесла Врангелю серьезные удары. Белогвардейское командование вынуждено было отозвать с фронта целую дивизию для борьбы с нами. Был придуман план, каким образом уничтожить партизан. Воинские части из Феодосии, Судака, Ялты, Алушты, Симферополя стали окружать лес. Нам грозила верная гибель, если бы не выручили наши смелые товарищи. Партизан-разведчик Поцелуев с группой товарищей (все были одеты в форму белогвардейских войск с погонами) выследил и поймал полковника генерального штаба Боржковского. Как выяснилось из найденных у полковника документов, он являлся начальником штаба временного фронта по борьбе с партизанами. Проверка остальных документов дала не менее важные сведения о готовящейся операции по уничтожению партизанской армии в лесах Крыма.
162


Партизанские отряды под самым носом белогвардейцев вышли из окружения и забрались подальше в горы. Оттуда мы продолжали беспрерывно тревожить белых.
Наше положение было тяжелым. В то время, конечно, у нас не было никаких средств радиосвязи, не было и авиации. Нас окружали хорошо вооруженные многочисленные войсковые группировки. Надо было связаться с командованием красных и доложить об обстановке и согласовать с командованием Южного фронта план штаба красных партизан. Надо было получить также средства для дальнейшей борьбы в горах Крыма.
Мокроусов доложил это предложение на военном совете повстанческой армии. Было решено послать надежного человека в Советскую Россию, как представителя Крымской повстанческой армии.
Мокроусов говорит мне:
— Ваня, тебе надо ехать. Лучше тебя никто не сделает.
Раз надо — никаких разговоров.
Сережа Муляренок написал на машинке мандат. Текст его был очень краткий. В нем было написано, что тов. Папанин является уполномоченным Крымской повстанческой армии и командируется в Советскую Россию с особым заданием. Всем советским учреждениям надлежит оказывать всемерное содействие в выполнении возложенной на него задачи.
Мандат подписали командующий Крымской повстанческой армией Мокроусов и начальник штаба Погребной.
Затем Мокроусов написал доклад. Сергей Муляренок его зашифровал. Но как сохранить его?.. Достали аптекарскую резинку. Конверт с докладом я положил выше колена и прижал к ноге резинкой. Вместе с докладом Сережа передал мне капсулу со стрихнином.
— Держи на всякий случай, — сказал он, — чтобы белым не достаться живым. Если ты будешь ранен и не в состоянии будешь уйти — уничтожь доклад и проглоти стрихнин.
Решили, что я буду пробираться в Советскую Россию через Новороссийск.
11*
163


IV.  Еду с поручением в Советскую Россию
Белогвардейцы забирали у крестьян все, начиная с лошадей, коров и кончая курицами. Поэтому население готово было за бесценок продавать свои продукты, чтобы только они не доставались врангелевцам. Этим пользовались контрабандисты. Несмотря на усиленную береговую охрану, их лайбы часто подходили к берегу. По заданию Мокроусова один из местных руководителей партизан взялся организовать мою переправу в Советскую Россию.
Вдвоем двинулись через лес к морю. Все побережье усиленно охранялось контрразведкой: белогвардейцы боялись, что большевики высадят десант. Пришли в деревню Туак (ныне Рыбачье), расположенную недалеко от Судака.
Здесь узнали, что деревня окружена несколькими эскадронами и контрразведчиками. Подпольный комитет арестован.
Мой проводник забеспокоился:
— Нужно уходить. Мы окружены со всех сторон, сейчас будет облава.
Вдвоем пробрались в деревню Ускут (ныне Приветное). Отсюда только два дня тому назад ушел карательный отряд. На глазах матерей были убиты их сыновья, не желавшие идти в армию Врангеля. Настроение было подавленное. Нас крестьяне встретили очень радушно, накормили, напоили.
Высадка нашего десанта не прошла незамеченной. Оказывается, затопленный нами «Гаджибей» был выброшен волнами на берег и по нему белогвардейцы узнали о десанте. Они считали, что высажен большой десант, готовятся новые, поэтому усиленно охраняли берега, всюду стояли посты контрразведки, патрулировала кавалерия. И здесь на берегу моря, у самой деревни стояла охрана. Для безопасности меня решили спрятать в курятнике.
Тревожная это была ночь. Куры чуть не оказались предателями, так как кудахтали всю ночь. Живя в лесу, мы порядком набрались вшей, а тут еще куры мне добавили их в несколько раз больше. Да и в той рваной и грязной шинели, которую мне дали крестьяне, их было немало.
164


Несмотря на строгую охрану берегов, контрабандисты беспрепятственно покупали и вывозили муку: белогвардейцы получили хорошую взятку.
Чтобы скорее добраться до Советской России, намечался план переброски меня в Новороссийск, но вскоре мы убедились, что единственный путь — с помощью контрабандистов уйти отсюда в Трапезунд. Мой проводник договорился с контрабандистами, что они перевезут меня в Трапезунд за тысячу рублей николаевских. Меня посадили в мешок, засыпали мукой, мой проводник взвалил мешок на плечи и отнес на лайбу. Так я бесследно исчез из Крыма, даже жители деревни не знали, куда я делся. На рассвете наша лайба вышла в открытое море. Вдруг я слышу, капитан говорит:
— Давай сюда большевика, хочу на него посмотреть.
Мешок развязали. Я вылез, весь перепачканный мукой, да еще и ростом не вышел. Капитан был разочарован.
— Говорили мне, что ты большевик, а оказался маленький, — сказал он и засмеялся. — Давай деньги, со мной договаривались, что ты должен заплатить тысячу рублей николаевских.
У меня было с собой около трех тысяч рублей. Я отсчитал тысячу и отдал капитану. Он заметил, что у меня остались еще деньги.
Отошел я в сторону и сел на мешок. Слышу, капитан сговаривается с командой, как бы ночью меня выбросить за борт и забрать остальные деньги. На мое счастье, я понимал татарский язык. Но я и виду не подал, что понял весь их разговор. Ощупав спрятанные у меня два револьвера, я решил, что без боя не сдамся. Несмотря на сильную усталость, всю ночь я провел без сна, был наготове. Мучительно прошел следующий день. Не смыкая глаз, следил за каждым движением окружавших меня бандитов. На вторые сутки остановился мотор. Моторист у них был молодой, неопытный. Возился он, возился, а мотор стоит. «Нет худа без добра», — подумал я и решил использовать этот случай.
Подошел я к капитану и говорю:
— Капитан, давайте я исправлю мотор.
— А ты разве механик? — удивился он.
165


— Механик.
— Тогда давай, иди исправляй.
Вижу, починка пустяковая, по делаю вид, что работа большая и трудная. Вожусь и вожусь у мотора... А моторист и не догадывается, в чем дело. Прошло часа два с половиной, мотор зашумел.
— Чок якши, кардаш1, — обрадовался капитан. — Хочешь быть контрабандистом? — спрашивает.
— Приедем в Трапезунд, посмотрю вашу жизнь и тогда договоримся, — отвечаю уклончиво.
И опять на палубе сижу, наблюдаю за погодой.
Прошло еще два дня. Вот вдали вырисовались берега. Не разберут, какая местность, на Трапезунд не похоже. Слышу, контрабандисты спорят, где пристать к берегу.
— В Трапезунд невыгодно ехать, выгоднее к Синопу. Там мука дороже,
Показался Синоп. Вот, думаю, история. Добраться до советских берегов можно только через Трапезунд. Что делать? Лайба подошла к берегу в районе Синопа, встали на якорь. Я вышел на берег, осмотрелся. Вижу, контрабандисты за мной следят. Быстро заработала мысль: каким образом скорее добраться до Трапезунда? Увидел рыбака-турка. Подошел к нему, разговорились. Он, оказывается, раньше часто возил песок в Севастополь. Стал у него выпытывать, как попасть в Трапезунд. Он и спрашивает меня:
— Кто ты такой?
— Беженец, — говорю.
— Иди, — говорит он, — по берегу и придешь в Трапезунд.
— Нет, никуда я не пойду, хочу ехать на лайбе.
Я боялся подвоха и вскоре возвратился на лайбу. Контрабандисты стали доверчивее. А когда наступил вечер, я вышел на берег «погулять» и больше не вернулся.
Быстро пошел вдоль берега на восток. Ночью поспал немного в скалах. Пошел дождь, и я промок до нитки. Только рассвело — я поспешил уйти подальше.
Через несколько дней попал в Кирасунду. На турецком побережье было много английских и французских шпионов, стояли английские отряды — можно было по-
1 Очень хорошо, брат.
166


пасть в их руки. Решил, что безопаснее всего сделаться нищим. Порвал еще больше шинель, а одежда на мне и так была грязная, оборванная. Я оброс бородой, вид у меня был измученный, жалкий. Денег не тратил, боялся, что без них не переберусь через море, да и чтобы не возбуждать подозрения, так как они были новенькие.
На турецком побережье растет много дикого инжира — ешь, сколько хочешь. Им и питался. Прохожие, жалея, давали иногда кусок хлеба. Шел недели две. Сначала дни считал, а потом и со счета сбился.
Наконец, пришел в Трапезунд и сразу же отправился к советскому консулу. Мне купили костюм, феску, переодели турком, побрили, помыли, и сразу я стал неузнаваем.
В первую же ночь уходил в Новороссийск большой транспортный буксир. Меня отправили с ним. К утру поднялся шторм. Вдали показался берег. Подошли ближе. Это был Сухуми. Грузия тогда стонала под гнетом меньшевистско-белогвардейского правительства и английских интервентов. Увидев, что мы попали в Грузию, капитан срочно вызвал меня к себе на совет. Я рекомендовал взять курс в открытое море. Батарея, стоявшая на берегу, начала обстреливать нас, но безуспешно.
Наконец-то приехали в Новороссийск. Я в тот же день выехал в Харьков. Добрался до Харькова и отправился в Закордонный отдел ЦК КП(б) Украины. Здесь быстро расшифровали доклад Мокроусова.
Командующий Южным фронтом Михаил Васильевич Фрунзе был в Харькове: ему сообщили, что я приехал из тыла Врангеля. Руководитель Закордонного отдела ЦК партии Украины Немченко (Павлов) представил меня товарищу Фрунзе.
Серьезный урок революционной бдительности получил я во время этого свидания с Михаилом Васильевичем. Фрунзе встретил меня настороженно.
— Вы товарищ Папанин? Здравствуйте! Вы из тыла Врангеля?
— Да, — ответил я.
— Вы член партии?
— Да, — ответил я.
— Чем докажете?
— В Центральном Комитете Коммунистической партии Украины должны меня знать, я был комиссаром
167


оперативного отдела штаба морских сил Юго-западного фронта.
Товарищ Фрунзе тут же поручил своему секретарю связаться с Феликсом Коном, который в то время был секретарем ЦК партии. Через несколько минут раздался телефонный звонок. Из ЦК сообщили: «Папанин — член партии, и последняя его работа — комиссар оперативного отдела штаба морских сил»
Но это сообщение не удовлетворило Фрунзе:
— Телефон телефоном, получите в ЦК официальную справку,  —  сказал Михаил Васильевич своему секретарю.
Откровенно говоря, мне стало не по себе. Вот, думаю, с таким трудом, с таким риском пробирался в Советскую Россию, а тут сразу недоверие, такой холодный прием!..
Невольно вспомнился Ростов, Реввоенсовет Кавказского фронта, где первоначально к нашему предложению высадить десант в тыл Врангеля отнеслись, как к авантюре. Неужели и здесь считают нас авантюристами?
Мои мысли были прерваны появлением секретаря, передавшего товарищу Фрунзе пакет, присланный из ЦК партии.
Быстро прочитав полученную из ЦК справку, Михаил Васильевич еще раз пристально посмотрел на меня и, обращаясь ко мне, дружеским тоном сказал: «Ну теперь давайте поговорим».
Долго и подробно расспрашивал он меня о повстанческой армии. Его интересовало буквально все, до самых мелочей: он придавал исключительно большое значение повстанческому движению в Крыму. Товарищ Фрунзе интересовался количеством бойцов в повстанческой армии, чем мы вооружены, есть ли деньги, как питаются партизаны, не занимаются ли грабежом, как относится к нам местное население. Я еле успевал отвечать на вопросы. Внимательно выслушав меня, Фрунзе спросил, какая нужна помощь красным партизанам Крыма. Я подробно изложил, что необходимо Мокроусову и что требовалось для второго десанта.
Тут же при мне Фрунзе по телефону отдал приказание о выделении средств и оружия для крымских партизан. Мне дали один миллион николаевских денег — целый мешок, помогли организовать отряд, выдали пулеметы, бомбы, большое количество винтовок. Фрунзе свя-
168


зался по телефону с Реввоенсоветом Красной Армии и получил от него разрешение на выдачу мне двух катеров. Он немедленно дал командованию Азовской флотилии распоряжение выделить в мое распоряжение два катера-истребителя. В заключение Михаил Васильевич дал указание членам Реввоенсовета Гусеву и Бела Куну:
— Возьмите под свое личное наблюдение выполнение моих приказаний, помогите Папанину скорей отправиться в Крым.
Фрунзе распорядился, чтобы Немченко выдал мне мандат с большими полномочиями, и на следующий день мне в Закордонном отделе ЦК КП(б)У был выдан следующий документ:
КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ (БОЛЬШЕВИКОВ) УКРАИНЫ ЦЕНТРАЛЬ НЫЙ КОМИТЕТ ЗАКОРДОННЫЙ ОТДЕЛ СЕКРЕТАРИАТ 11 ОКТЯБРЯ 1920 г. № 477/с ГОР. ХАРЬКОВ.
МАНДАТ
Предъявитель сего тов. Иван Дмитриевич Папанин есть действительно уполномоченный Закордота ЦК КПУ.
На тов. Папанина возложены важные секретные задачи, почему всем начальствующим лицам и учреждениям военного и гражданского ведомства предлагается оказывать ему полное содействие при исполнении возложенных на него обязанностей.
Тов. Папанину разрешается иметь при себе неограниченную сумму денег и ценностей, которые ни в коем случае конфискации и отобранию не подлежат.
Сим же мандатом тов. Папанину присваивается право на ношение и хранение разного огнестрельного и холодного оружия и право свободного передвижения во всякое время дня и ночи во всех городах и местностях района Южного фронта, объявленных на военном и осадном положениях, равно как и в районе военных действий.
Тов. Папанину разрешается пользование прямыми телеграфными проводами и телефонами и подача простых и шифрованных телеграмм, соответствующими подписями, право проезда в штабных, служебных и особо ему предоставленных вагонах на всей территории Южного фронта.
Всем особым отделам и чрезвычайным комиссиям предлагается не задерживать тов. Папанина с получением необходимых в различных случаях пропусков, предоставлять в его распоряжение конфискованную одежду и обувь, также всякие белогвардейские документы, равно содействовать в размене денег на другую валюту и способствовать переотправке за границу сотрудников.
Всем организациям КП(б)У предоставлять в его распоряжение партийных работников, давать всякие необходимые
169


сведения, неисполнение чего будет считаться явным государственным преступлением, направленным в подрыв наших рядов, и будет караться строгостью действующих законов военного времени.
Настоящий мандат имеет силу по... 1920 года, что подписью и приложением печати удостоверяется.
Зам. Начзакордота ЦК КПУ — ПАВЛОВ
На обороте этого мандата члены Реввоенсовета Южного фронта Гусев и Фрунзе дополнили свое предписание:
Подтверждая мандат Закордонного отдела ЦК КП Украины, данный тов. Папанину 11-го октября 1920 года за № 477-с, Революционный Военный Совет Южного фронта, имея в виду важность заданий, возложенных на тов. Папанина, предлагает всем войсковым частям, управлениям, учреждениям и заведениям Южного фронта оказывать ему полное содействие.
Изложенное удостоверяется подписями и приложением печати.
Реввоенсовет Южного фронта — ГУСЕВ, ФРУНЗЕ.
19 октября 1920 г.
г. Харьков.
Тепло распрощавшись с Фрунзе, я стал готовиться в обратный путь.
Окрыленный такой поддержкой, я с радостью возвращался к своим браткам, увозя с собой все необходимое для бойцов повстанческой армии и неизгладимое впечатление о славном полководце Красной Армии Михаиле Васильевиче Фрунзе.
Встреча с Фрунзе многому меня научила. Мне стала понятной его настороженность при приеме меня. Именно так и должен был поступить старый большевик, прошедший суровую школу революционного подполья.
V.  Десант на помощь партизанам Крыма
На третьи сутки я уехал в Ростов, а оттуда в Таганрог. Здесь стали собирать бойцов. Много пришло добровольцев. Крепко хранили военную тайну, никто не подозревал, что готовится десант в тыл Врангеля. Чтобы не везти из Харькова винтовки в Ростов, член Реввоенсовета Южного фронта Гусев дал следующую телеграмму командующему Кавказской армией:
170


ТЕЛЕГРАММА
Комкавфронта
Прошу выдать взаимообразно двести винтовок командующему особого назначения тире Закордот тов. Папанину выезжающему днями Ростов Дон тчк Винтовки будут возвращены по получении из центра тчк 15/Х HP 20 УДС
Член Реввоенсовета Южфронта — ГУСЕВ
Мы погрузили в Ростове на платформы все наше имущество, а главное — два катера-истребителя и полученные мною по телеграмме Гусева двести винтовок.
Из Ростова вышел целый эшелон: было много боевого вооружения и человек сто бойцов.
Доехали до Екатеринодара. Там находился штаб 9-й Кубанской армии (командующий Чернышов, член Реввоенсовета армии Эпштейн). Я доложил Реввоенсовету о нашей задаче, предъявил мандат, подписанный товарищами Фрунзе и Гусевым. Я просил оказать необходимое содействие в подготовке десанта. Со своей стороны, Реввоенсовет подтвердил мой мандат и своей подписью:
Подтверждая мандат Закордонного отдела ЦК КП Украины, выданный тов. Папанину 11 октября 1920 года за № 477-с, Революционный Военный Совет 9 Кубанской армии, имея в виду важность заданий, возложенных на тов. Папанина, предлагает всем войсковым частям, управлениям, учреждениям и заведениям 9 Кубанской армии оказывать ему полное содействие.
Изложенное подписями и приложениями печати удостоверяется (м. п) Реввоенсовет IX Кубанской армии — Эпштейн, Чернышов.
28 октября 1920 года. № 2246
Это было важно потому, что десант организовывался на территории, находившейся под контролем 9-й Кубанской армии.
На второй же день я выехал в Новороссийск и приступил к подготовке десанта. Сюда явился Бабахан. Он успел побывать в Москве в ЦК партии. Там он наврал, что ему разрешили выехать из Крыма, что штаб повстанческой армии Крыма послал его за помощью в Советскую Россию, и таким образом получил тоже мандат на переброску десанта в Крым.
171


— Я приехал тебе помогать,  —  были первые его слова, когда он меня увидел.
Я ответил:
— В помощи не нуждаюсь, все организовано, и все на колесах.
Тогда этот предатель заявил, что без его санкции отряд не может выехать. В служебном вагоне Реввоенсовета Эпштейн созвал совещание. Мне предложили действовать в подготовке десанта согласованно с Бабаханом. Я настаивал:
— Нужно скорее организовать десант и перебросить его по частям на истребителях в Крым.
Реввоенсовет Кубанской армии решил перебросить на помощь крымским партизанам полк красноармейцев, чтобы из тыла усилить удары по Врангелю.
Я обещал за три раза перебросить всех бойцов. Истребители имели по три мотора в 360 лошадиных сил и могли развить скорость до 38 миль в час. Бабахан выдвинул план перевозки людей на корабле «Шахин», который ходил, как черепаха. Я резко возражал:
— Этого нельзя делать. На Черном море английский и французский флот, и идти в Крым на черепахе — значит, превратить наших бойцов в пушечное мясо.
В заключение я сказал:
— Уйду и свезу людей. Если не хотите, уйду без вас. Бабахану не подчиняюсь, так как имею полномочия от Михаила Васильевича Фрунзе.
Дело было в ноябре. Стояла штормовая погода. Упускать время было нельзя. Ночью мы погрузились и отошли от берега.
Первыми вышли в море суда «Рион» и «Шахин». Несколько позднее за ними шел и я с отрядом моряков на истребителе «МИ № 17». Шли с потушенными огнями. Шторм. Темнота. Мелкий снег с дождем, норд-остовый ветер... Кто знает Новороссийск с его норд-остами, тот может себе представить условия нашего перехода. Шторм становился все сильнее. Долго кружился, разыскивая в темноте «Рион» и «Шахин»,  но, убедившись в бесполезности поисков, решил не возвращаться обратно и взял курс прямо на Крым.
Нельзя было терять ни одной минуты, так как на истребителе я вез оружие, патроны, бомбы для повстан-
172


ческой армии. В пути встретили шхуну — белогвардейское судно «Три брата». Остановил его и, чтобы белогвардейцы не возвратились обратно и не донесли врангелевскому штабу о нашем десанте, взял хозяина судна заложником, а экипажу предъявил ультиматум — в течение 24 часов не подходить к берегу. Непрекращавшийся шторм вымотал всех. Огромные волны беспрерывно перекатывались через палубу. Наверх показаться было немыслимо. Чтобы не снесло меня волной в море, я был привязан веревками к рубке. Заливало все. Все люки на истребителе были задраены. В помещениях стояла такая духота, что нечем было дышать. Бойцы измучились. Они страдали от жажды: не было воды, так как во время шторма сорвало с палубы анкера1.
Большую помощь во время перехода оказал мне мой старый боевой товарищ по бронепоездам в 1919 году, бесстрашный Всеволод Вишневский, который шел на катере в качестве моего помощника по политической части и старшего пулеметчика.
В самые тяжелые, ответственные минуты у Вишневского находились ободряющие слова, которые глубоко западали в души бойцов.
— Браточки! Крепитесь, не то еще переживали... — успокаивал он изнывавших от жажды бойцов.
Велика сила большевистского слова. Еще крепче сжимались пересохшие губы, еще зорче смотрели глаза этих беззаветных героев, готовых в любую минуту отдать свою жизнь за Советскую власть, за пролетарскую революцию.
В темноте мы подошли недалеко от того места, где впервые высадились с Мокроусовым, — к деревне Капсихор. Огромные валы волн выкатывались па берег, с грохотом разбиваясь о прибрежные скалы. Что нас ждет на берегу — никто не знал. Мне хорошо было известно, как тщательно охраняются берега врангелевской контрразведкой, которая все время ожидала новых десантов. Поэтому я предупредил всех бойцов, что можем ожидать на берегу ловушку. Подготовили к бою пулеметы, все с бомбами стояли на палубе. Тогда я первый прыгнул за борт с маузером в руке. На-
1 Анкера — бочонки с водой.
173


бежавшая волна с силой выбросила меня вперед, и через несколько секунд я уже был у берега. За мной последовали остальные бойцы. Потом перетащили на берег весь груз. Мы имели много пулеметов, винтовок, патроны, бомбы. Решили, что пойдем на Алушту. Вскоре наше появление на берегу было известно всей деревне.
— Иван приехал! — радостно кричали крестьяне, сбегаясь к нам со всех сторон. Они знали, что я уезжал в Советскую Россию, и с нетерпением ждали моего возвращения, верили, что вместе со мной придет необходимая помощь, которая навсегда избавит их от ненавистного Врангеля.
Первым моим стремлением после высадки было установить скорее связь со штабом повстанческой армии и доложить командующему Мокроусову о выполнении задания. Но мне никто не мог сказать, где находился сейчас штаб и Мокроусов, а медлить было нельзя. Поэтому я решил, не теряя времени, действовать и стал быстро формировать отряд.
Отряд наш быстро вырос. К нам пришло много крестьян, все они просили оружия. Роздали им винтовки и двинулись к Алуште, по дороге обезоруживая белогвардейцев. Подходим к городу и видим — спускается с другой стороны ударная огневая бригада 51 дивизии. Мы присоединились к ней и вместе добивали белогвардейцев.
VI.  Белогвардейцы сброшены в Черное море
Перед высадкой нашего десанта пал Перекоп. В ноябре 1920 г. героическая Красная Армия разбила наголову Врангеля. В тылу белых царила паника. Повстанческая армия во главе с Мокроусовым вышла из леса и двинулась на Феодосию, ударив по шоссе, чтобы отрезать путь для отступления белых.
Вскоре после взятия Алушты я был вызван обкомом партии вместе со своим отрядом в Симферополь.
Здесь, в обкоме, неожиданно еще раз встретился с Фрунзе. Он был в простой серой шинели, без всяких знаков различия. Михаил Васильевич, увидев меня, приветливо заулыбался и протянул мне обе руки.
174


— Ну, как добрались? Очень рад, что у вас все благополучно разрешилось, — сказал он, энергично пожав мне руку, и быстро зашагал в кабинет секретаря обкома Розалии Самойловны Землячки.
Тридцать семь лет прошло с тех пор. Немало больших событий пришлось пережить мне. Нет уже в живых многих товарищей, с которыми пересекал я бурное осеннее Черное море или сражались вместе против врангелевцев в лесах Крыма. Ушли навсегда наши родные и близкие, павшие в боях за Родину в лесах Крыма, Саша Васильев и Коля Ефимов — первые погибшие из нашей группы в одиннадцать человек; нет больше с нами ни Васи Погребного, ни Гриши Кулиша, ни Саши Григорьева, ни Всеволода Вишневского — героев первых революционных боев за власть Советов в Крыму, активных участников борьбы на всех фронтах гражданской войны с белогвардейскими бандами Деникина, Врангеля и другими контрреволюционными элементами в Крыму и на Украине. Светлый образ борцов за счастье советского народа навсегда останется в нашей памяти. И каждый раз, встречаясь с оставшимися в живых братками, — поседевшими Алексеем Мокроусовым, Митей Соколовым, Сережей Муляренком и другими боевыми друзьями, — мы всегда вспоминаем с особой гордостью эти далекие дни, когда по призыву партии большевиков черноморские моряки грудью встали на защиту Родины и кровью своей закрепили в Крыму победу Великой Октябрьской социалистической революции.


содержание
Стр.
Предисловие 5
Год 1917-й
Савелий Сапронов. В бурном Севастополе 9
Год 1918-й
Альфред Фишман. Решающие дни 31
Год 1919-й
Иван Козлов. Всеобщая забастовка в Севастополе 	49
Феофан Покотило. На акмонайском фронте 71
Петр Грудачев. Сорванная провокация интервентов 	85
Год 1920-й
Иван Оленчук. Путь через Сиваш 99
Андрей Полупанов. На бронепоездах  —  против Врангеля 	114
Алексей Мокроусов. Красные партизаны в тылу Врангеля 	131
Иван Папанин. Мы сражались за освобождение Крыма 	153
Составитель Р. Вуль.
Редактор В. Кузнецов.
Оформление художника Б. Аржекаева.
Художественный редактор Р. Голяховский.
Технический редактор А. Фисенко.
Корректор Л. Коваленко.
БЯ 0614 7. Объем 9,02 печ. л., 8,73 уч.-изд. л. Формат бумаги 84х108  1/32. Тираж 10000 экэ. Сдано в производство 7/VIII-57 г. Подписано к печати 22/Х-1957 г. Крымоблтиполитография, г. Симферополь, ул. Кирова, 23. Заказ № 3115. Цена в переплете 3 р. 50 к.