[7]

2020

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Чисто английское
преступление

Из классики ХХ века
Литературное наследие
Переперевод
Статьи, эссе
Ничего смешного
БиблиофИЛ
Библиография
Авторы номера

В Англии всё наоборот
3 Анджела Картер Мудрые детки. Роман.
Перевод Натальи Смелковой
101 Стюарт Сандерсон Стихотворения.
Переводы Григория Кружкова и Марины Бородицкой.
Вступление Григория Кружкова
106 Эмлин Уильямс Кукуша. Пьеса. Перевод
Сергея Гогина
191 Джесси Гринграсс История исчезновения
бескрылых гагарок, рассказанная очевидцем.
Рассказ. Перевод Михаила Грачева
195 Эдмунд Джордж Волпи Нокс Рассказы.
Перевод Михаила Матвеева
208 Дилан Томас Два очерка. Перевод и вступление
Ольги Волгиной
219 Льюис Кэрролл Из ранних и поздних стихов.
Переводы Григория Кружкова и Марины Бородицкой.
Вступление Григория Кружкова
232 Роберт Браунинг Чайльд Роланд дошел до
Темной Башни. Поэма. Перевод Анны Чикуриной.
Вступление Ольги Варшавер
240 Михаил Горелик Другие прогулки по Нарнии
254 Джон Кольер Три рассказа. Перевод Даши
Сиротинской
274 Среди книг с Александром Ливергантом
280 Английская литература на страницах “ИЛ”
283

© “Иностранная литература”, 2020

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
В. А. Скороденко
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Анджела Картер
[ 3 ]
ИЛ 7/2020

Мудрые детки
Роман
Перевод Натальи Смелковой

Часть первая
Что общего между Лондоном
и Будапештом?
Ответ: оба города делятся
надвое рекой.

Д

ОБРОЕ утро! Позвольте представиться — Дора Шанс.
Поздравляю вас с прибытием в сомнительное местечко.
Почему, спрашиваете? А вот почему: если вы из Штатов, то представьте себе Манхэттен. А теперь — Бруклин. Ясно? Для парижанина это — rive gauche или rive droite 1. Ну а Лондон делится на северную и южную части. Мы с Норой — Нора
это моя сестра — всю жизнь прожили на левой, не жалуемой
туристами стороне, на побочной стороне старушки Темзы.
Было время, когда, грубо говоря, раздел шел так: богачи
жили на севере, в окружении зеленых лужаек, раскатывали
по дорогим магазинам на чистеньком, удобном обществен© Angela Carter, 1991
© Наталья Смелкова. Перевод, 2020
1. Левый берег; правый берег (фр.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 4 ]
ИЛ 7/2020

ном транспорте, а беднота ютилась в трущобах южных районов, часами маялась на сквозняках автобусных остановок
под рулады семейных скандалов, звон разбиваемых стекол и
пьяные арии в промозглой темноте, пропахшей жареной рыбой и картошкой. Но нынче все не так! Грянуло нашествие
имущих — на своих дизельных “саабах” они расползлись по
всему городу. Не поверите, сколько здесь нынче дом стоит. И
куда теперь податься бедняжке дрозду?1
Да черт с ним с дроздом, — что бы с нами сталось, не завещай нам бабушка этот дом? Номер 49, Бардроуд, Брикстон,
Лондон, почтовый код ЮгоЗапад2. Слава богу, он есть, этот
дом, а не то бродить бы нам с Норой по улицам с пожитками
в клетчатых хозяйственных сумках, прикладываться для утоления печалей к бутылочке, как неотученным от соски младенцам; верещать от радости, прорвавшись в ночлежку, и тут
же выкатываться обратно за нарушение порядка, мерзнуть,
сипеть, и в конце концов сдохнуть в закоулке, и улететь с порывом ветра, как старая ветошь. Есть о чем подумать барышне в день семидесятипятилетия, а?
Даа! Семьдесят пять. С днем рожденья, дорогая Дора. В
этом доме, точнее, в этой самой мансарде, я родилась ровнешенько семьдесят пять лет назад. Появилась на белый свет на
пять минут раньше Норы, которая сейчас готовит завтрак
внизу. Любимая моя сестренка. С днем рожденья нас.
Эта комната — моя. Мы не привыкли жить в одной комнате, всегда уважали личную жизнь друг друга. Хоть мы и двойняшки, но не сиамские близнецы. Грязновато здесь, верно,
но нельзя же вечно тереть и скоблить, попусту растрачивая
драгоценный остаток дней; посмотрите лучше на заткнутые
за зеркало трюмо карточки с автографами — Айвор, Ноэль,
Фред и Адель, Джон, Джинджер, Фред и Джинджер, Анна,
Джесси, Сонни, Бинни2. Друзья и соратники давно минувших
дней. А вот и новое фото — высокая, изящная девчонка с чер-

1. Цитата из детской английской народной песенки (What will the robin do
then, poor thing?).
2. Айвор Новелло (1893—1951) — английский киноактер; Ноэль Ковард
(1899—1973) — драматург, актер, писатель, певец и композитор; Фред Астер (Фридрих Аустерлиц, 1899—1987) и Адель Аустерлиц (1897—1981) —
брат и сестра, танцоры; Джон Бэрримор (1892—1942) — американский актер театра и кино, знаменитый шекспировский артист; Джинджер Роджерс (1911—1995) — американская танцовщица и актриса; Дама Анна Нигл
(1904—1986) — английская актриса, упоминается в книге рекордов Гиннеса
за 1998 г. по разделу “Долгожители театральной сцены”; Джесси Мэтьюз
(1907—1981) — английская актриса; Сонни (1902—1959) и Бинни (1899—
1984) Хейл — брат и сестра, театральные звезды лондонского Вест Энда
20—30х гг.

1. 23 апреля — День святого Георгия, покровителя Англии, когда вывешивают белые флаги с красным косым крестом; также день рождения
Шекспира.

[ 5 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

ными кудрями, огромными глазами, без панталон — “от вашей Тиффани” с миллионом поцелуев. Ну разве она не красавица? Наша любимица, крестница. Мы пытались отговорить
ее от шоубизнеса, но попробуй такую убеди! “Раз вам сгодилось, то и мне подойдет”. “Шоубизнес”, лучше не скажешь;
красотку под стать нашей Тиффи сыскать нелегко, а уж напоказ она вывалила все, чем богата, без утайки.
А мы что делали? Что умели, то и делали. Пели и танцевали в варьете. До сих пор, если придется, задерем ножку почище любой собачки.
Привет, привет... зевая и потягиваясь, из шкафа появляется
одна из наших кисок. Запах жареной свинины почуяла. Другая —
белая с мармеладными пятнами — спит на моей подушке. Еще с
десяток бродит по всему дому. Дом пропитался запахом кошек,
а еще больше — престарелых актрис: кольдкремом, пудрой, шариками от моли, старыми окурками, вчерашней заваркой.
— Иди ко мне, киска, дай я тебя пообнимаю.
Нужно же когонибудь обнимать. Что, кисонька, завтракать хочешь? Подожди минутку, пойдем поглядим в окно.
Холодная, яркая, ветреная весенняя погода, какая была в
день нашего появления на свет, когда кругом падали цеппелины. Чудесное голубое небо, само — юбилейный подарок. Когдато давнымдавно я знала паренька с глазами такого цвета.
Кожа гладкая, как розовый бутон, — он был слишком молод,
чтобы порасти шерстью, ни волоска на всем теле — и голубые,
как небо, глаза.
Из нашего окна открывается вид на несколько миль прямо
через реку. Вон там — Вестминстерское аббатство, видите?
Сегодня над ним развевается крест святого Георгия1. А вот —
одинокая грудь, собор Святого Павла. Золотистым глазом
подмигивает БигБен, а остальное нынче не узнать. Каждые
сто лет приходит срок, вот как сейчас, и в старом добром
Лондоне все, что удается сцапать, идет на слом. Потом, словно в старинной песенке про Лондонский мост — “приветпока, покапривет”, — отстроят все заново, но уже не так, как
раньше. Даже вокзалы теперь не узнать, не вокзалы, а восточные базары. Ватерлоо, Виктория. Негде чаю попить почеловечески, везде потчуют только “Харви Волбенгер”, противным капучино. Куда ни глянешь — только и продают, что
чулки да нижнее белье. Я сказала Норе:

[ 6 ]
ИЛ 7/2020

— Помнишь “Мимолетную встречу”1, как я рыдала тогда?
Нынче на вокзале и свидание назначить негде, кроме как в дурацком галантерейном магазине. “Их руки застенчиво касались, прикрытые от посторонних взглядов парой семейных
трусов с изображением британского флага”.
— Не городи ерунды, сентиментальная дурочка, — сказала
Нора, — у тебя в войну была только одна мимолетная встреча — перепихнулась с янки за общественным туалетом на вокзале Ливерпульстрит.
— Честно вносила свою лепту в борьбу до победного конца, — с достоинством ответила я, но она уже не слушала, вовсю хихикала.
— Слышь, Дор... классное название для магазина нижнего
белья — “Мимолетная встреча”. — Она покатилась со смеху.
Порой мне кажется, что, хорошенько постаравшись, я наяву увижу прошлое. Снова поднялся ветер. Бам! Опрокинулся
бак с отходами, и весь мусор разлетелся по тротуару... пустые
жестянки изпод кошачьих консервов, пакеты от кукурузных
хлопьев, колготки с затяжками, чайная заварка... Нынче я пишу мемуары, копаюсь в семейной истории — вот, видите, компьютер с редактором, картотека, каталог, правая ветвь, левая
ветвь, правая сторона, левая сторона, грязные сплетни про
всех и вся. Что за ветер! Разгулялся вдоль по улице, свист,
грохот; такой смерч все перевернет с ног на голову.
Семьдесят пять нам сегодня, и день кружится ветреный, в
солнечном блеске; сумасшедшая пляска вихря будоражит,
волнует кровь!
Внезапно по телу пробегает легкий озноб, и я чувствую
своим древним нутром, что сегодня непременно чтото произойдет. Чтото исключительное. Приятное, неприятное,
мне до лампочки — пусть будет что угодно, лишь бы встряхнуться и вспомнить, что мы не покинули еще царство живых.
Мы являемся гордыми обладателями единственных в Лондоне напольных “дедовских” часовкастратто.
На прикрепленной к циферблату табличке нашего “дедушки” указано, что его сделали в Инвернессе в 1846 году; насколько мне известно, это уникальный образчик настоящих “дедовских” часов шотландского стиля, и как таковой выставлялся на
Всемирной выставке в 1851 году. Шотландский дух заявляет о

1. Английский фильм (реж. Дэвид Лин,1945), мелодрама о короткой любви
замужней женщины (Силия Джонсон), случайно познакомившейся с врачом (Тревор Ховард) в вокзальном кафе.

себе оленьими рогами с восемью отростками на верхней крышке “деда”. Иногда мы используем их как вешалку для шляп, хотя
шляпы носим нечасто, разве что в дождь. Нам с Норой эти часы дороги как память о прошлом, они достались нам от отца.
Единственный его подарок, да и тот попал к нам случайно. Величавый, увенчанный рогами самца, мужественный механизм в
корпусе из красного дерева отбивает время смешным писклявым фальцетом и всегда невпопад, всегда не дотягивая одного
часа. Мы так и не собрались отдать часы в починку, нас они, честно говоря, до сих пор смешат. Все было в порядке, пока ими
не вздумалось заняться бабушке. Стоило ей легонько постучать
по корпусу, как гири у “деда” ухнули вниз. Бабушка всегда производила на мужчин такой эффект.
Этим ветреным праздничным утром, когда я, вслед за резвыми, ополоумевшими от запаха бекона котами проходила
мимо, часы начали бить. Диньдонннн. Диньдонннн. И на
этот раз — точно, тютелька в тютельку — восемь часов!
— Нор! Нор! Слышишь, что случилось! “Дедушка” в прихожей отзвонил верное время!
— И еще коечто случилось, — довольным голосом сообщает Нора, бросая мне толстый белый конверт с гербом на обратной стороне, — наши приглашения наконецто прибыли.
Она начинает разливать чай, а я под брюзжание и лепет
Каталки вытаскиваю твердые белые картонки, которые мы и
ждать перестали.

[ 7 ]
ИЛ 7/2020

Каталка зашипела, забурлила, закипела; негодовала так,
что чуть не лопнула, но Нора ее утешила:
— Не переживай, голубушка, мы не собираемся тебя бросать! Дада, Золушка, ты непременно поедешь на бал, даже если тебя не упомянули в приглашении. Сегодня лучший день
для вытряхивания из шкафов всех скелетов! Видит бог, за все
эти годы мы заслужили по глотку шипучки.
Я покосилась на постскриптум с требованием ответа — в
роскошный особняк на Риджентстрит, на имя леди Хазард —
нынешней супруги, третьей по счету. А наша бедная старая Ка-

1. “Как вам это понравится”, акт II, сц. 7. Перевод Т. ЩепкинойКуперник.

Анджела Картер. Мудрые детки

Мисс Дора и Леонора Шанс
Приглашаются
На торжество по поводу столетнего юбилея
Сэра Мельхиора Хазарда
1
И каждый не одну играет роль .

[ 8 ]
ИЛ 7/2020

талка была первой, этим и объясняется досада бывшей половины на отсутствие в приглашении личного упоминания ее имени. А мисс Леонора и Дора, то есть мы, — не кто иные, как дочери сэра Мельхиора Хазарда, хотя, гм, ни одна из его жен не
является нам матерью. Мы его внебрачные, так называемые
“естественные” дети (будто только неженатые пары делают детей, как предписано естеством), не признанные им дочери, по
странному капризу судьбы родившиеся в один с ним день.
— Не много же времени нам дают на ответ, — пожаловалась я, — банкет назначен на сегодня?
— Можно подумать, не особо и видеть хотят, а? — У Норы
выпали два задних коренных зуба, и, когда она смеется, это заметно. У меня все зубы целы, а в остальном мы с ней попрежнему как две капли воды. В прошлом нас различали только по
запаху. Она душилась “Шалимар”, а я — “Мицуко”.
Идентичныето мы идентичные, но отнюдь не симметричные, как несимметрично человеческое тело: одна нога обычно
чуть больше другой, в одном из ушей вечно скапливается больше
серы. Нору часто слабит, а я страдаю запорами; она никогда не
считала денег, разбазаривала их, бедняжка, на кавалеров, а я всегда старалась отложить про запас; месячные у нее были обильные, даже чересчур, а у меня — едваедва. Она восклицала жизни:
“Конечно!”, а я цедила: “Посмотрим...” Но теперь мы в одной упряжке. Две чокнутые старые карги, поднеси нам стаканчик — песенку споем. Даже тряхнем стариной и спляшем, как на вечеринке по случаю Нового года или рождения внука хозяина пивной.
Какая радость — петь и танцевать!
Конечно, как все женщины, мы до сих пор живем в эпохе
своего расцвета — без накрашенных аля Джоан Кроуфорд1 губ
чувствуем себя дурнушками, а выходя из дому, закалываем волосы наверх в большие валики по моде сороковых годов. Волос у
нас, хоть и седых, слава богу, осталось предостаточно; сейчас
они накручены на бигуди и замотаны шарфами в тюрбаны. Мы
никогда не ленились следить за собой и до сих пор наносим косметику в палец толщиной. До появления в столовой к завтраку
делаем полный макияж — крем “Макс Фактор”, искусственные
ресницы и три слоя туши, все как полагается. Девчонками мы
покрывали веки для блеска вазелином, потом, во время войны,
перестали, и теперь днем наносим только простенькую тень
цвета “шампиньон” да чутьчуть табачного тона для глубины, и
подводим черным карандашом стрелки. Ногти на руках и ногах
всегда красим в тон помаде и румянам — фирма “Ревлон”, тон

1. Джоан Кроуфорд (1904—1977) — американская киноактриса.

1. Цитата из стихотворения Дилана Томаса (1914—1953), посвященного
отцу, “Не удаляйся с миром в ночной покой”.
2. Норман Бишоп Хартнелл (1901—1979) — дизайнер, долгие годы одевавший королевумать, знаменит коллекцией белых вечерних платьев, известных как “Белый гардероб”.
3. Аталанта — в греческой мифологии девушка, славившаяся своей гордостью и нравственной чистотой (в пьесе “Как вам это понравится”
Шекспир сравнивает с ней Розалинду).

[ 9 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

“лед и пламень”. Поддерживаем боевую раскраску в полном порядке, и хотя сраженья наши давно отгремели — целую вечность не приходилось ни с кем переспать, — продолжаем штукатуриться, как положено. Пусть никто не воображает, что
барышни Шанс с миром удаляются в ночной покой1.
По случаю дня рожденья мы достали лучшие кимоно, натуральный шелк. Мое — розоватолиловое, с ветками цветущей
сливы на спине, у Норы — алое, с хризантемами. Их послал нам
из Нагасаки много лет назад, еще до ПерлХарбора, наш дорогой покойный и безутешно оплакиваемый племянницами дядя
Перри, Перигрин Хазард. Под кимоно — панталоны с отделкой из французских кружев, у меня — лиловый атлас, у Норы —
алый креп. Шикарно, правда? Мы, понятное дело, начали носить панталоны еще до того, как они опять вошли в моду.
Бедра у нас нынче выпирают — просто ужас, и в неглиже мы
выглядим довольно костляво, но меня голышом видит только
одна она, а ее — только я; в одежде же мы все еще хоть куда. И
скулы торчат резче, чем когдато, но, уверяю вас, это лучшие
скулы на свете, унаследованные от одного из самых изысканных источников кальция. Как все, кому постоянно приходится
вертеться на глазах у публики, отец всегда уповал на свой остов. Хвала Господу за высококачественный кальций семейства
Хазард, никакой остеохондроз ему не страшен. Мы всегда были худыми и долговязыми, такими, к счастью, остались и по
сей день. По непонятной причине не раздобревшие престарелые танцорки.
Что сегодня наденем? — погасив в блюдечке бычок и наливая себе новую чашку чая, спросила Нора; она — чайная душа.
Каталка тихонько застонала.
— Не расстраивайся, милочка, — успокоила ее Нора, — тебе
отлично подойдет твое платье от Нормана Хартнелла2 и жемчужное ожерелье, верно? И причешем тебя посимпатичнее.
И бедняжка успокоилась. Мы зовем ее Каталкой, а всему свету она когдато была известна как леди Аталанта Хазард3. Самая
настоящая леди, между прочим, урожденная, в отличие от следующих отцовских жен. Она вышла за Мельхиора Хазарда, когда тот был всего лишь смазливым актером, а развелась задолго

[ 10 ]
ИЛ 7/2020

до его посвящения в рыцари “за заслуги перед театром”. Урожденная леди Аталанта Линде, “самая прекрасная женщина своего времени”, родившаяся с серебряной ложечкой во рту, и т. д.
и т. п.; а нынче — проживающая в подвальной квартире дома 49,
Бардроуд, разведенная престарелая пенсионерка в стесненных
обстоятельствах.
Позже я расскажу, как нам довелось унаследовать впавшую
в маразм — впрочем, не более, чем мы сами, — первую жену нашего незаконного отца. В двух словах: она оказалась никому
не нужна, а менее всего — своим двум дочерям. Проклятые жабы. Помню, их называли “блестящие барышни Хазард”. Ха.
Не все золото, что блестит. Выгляди они под стать своим
мерзким проделкам, ими можно было бы детей пугать.
Каталка паркуется у нас в нижнем этаже уже почти тридцать лет, мы к ней крепко привязались. Раньше Нора брала ее
с собой на рынок — подышать свежим воздухом и все такое, пока она чуть не влипла в историю; представляете, говорит зеленщику: “Не найдется ли у вас, любезнейший, чегонибудь типа большого огурца?” После этого приходится держать ее
дома, для ее же блага.
Иногда она заводится и нудит, нудит, нудит до чертиков,
жалуется, что Мельхиор украл ее лучшие годы, а потом сбежал
к голливудской шлюхе — его невесте номер два — и что “блестящие барышни Хазард” обчистили ее до нитки, а она свалилась
с лестницы и никогда больше не сможет встать на ноги, и ноет, и ноет в том же духе — просто руки зачешутся набросить на
нее платок и заткнуть рот, как попугаю. Но ничего худого она
не желает, да и мы ей обязаны коечем по старой памяти.
Я тоже потянулась к чайнику, но поздно — вылилось только полчашки разбухшей заварки; пришлось идти на кухню и
снова — в который раз — кипятить воду. Так мы и сидим в столовой, в пододвинутых к электрообогревателю “Редиколь”
кожаных креслах в одном исподнем. Порой целый день так
просиживаем, пьем чай и перемываем кости. Каталка раскладывает пасьянсы, вышивает. Кошки гуляют сами по себе.
В шесть переходим на джин.
Иногда после ужина, подключив Каталку к телевизору —
она обожает рекламу, дожидается роликов с участием Мельхиора и осыпает экран упреками, — мы нацепляем остатки
былой роскоши вроде подаренных нам Ховардом Хьюзом1
одинаковых пальто из чернобурки и курсируем в местный

1. Ховард Хьюз (1905—1976) — американский мультимиллионер, кинематографист и эксцентрик.

1. Военная база в США.

[ 11 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

паб, где иногда, по просьбам присутствующих, — а иногда и без
таковых — исполняем чтонибудь из наших старых, столетней
давности, знаменитых шлягеров.
— Еще чтонибудь пришло?
Нора швырнула мне всю пачку. Очередной счет за электричество, очередная повестка от добровольной районной охраны,
очередная соседская жалоба на кошек; какойто паренек из
НьюДжерси желает взять у нас интервью для своей докторской
по истории кино, опять этот проклятый “Сон в летнюю ночь”.
В нашем возрасте кажется, что все уже случалось раньше. Вот
только наша крестница, малышка Тифф, любимица, голубушка
наша ненаглядная, слишком поглощена своим очередным Серьезным Увлечением, и у нее не нашлось времени черкнуть нам
юбилейные поздравления. Молодость, молодость.
Дверной звонок взвизгнул так, что я подпрыгнула. Уж не газовщик ли? Вряд ли, после того случая, когда Нора выскочила из
ванны, думая, что принесли телеграмму, и открыла ему в чем
мать родила — если не считать накрашенных ногтей, — он никогда не жмет на звонок изо всей мочи, а ограничивается коротеньким осторожным дребезжаньем. Нет, ктото долго, истерично
давит на кнопку. Вот, опять. И опять. Мы вскинулись, замерли. В
дверь забарабанили кулаками, раздался крик: “Тетушки!”
Младший сын нашего отца, молодой Тристрам Хазард. Почему он зовет нас тетушками, хотя мы на самом деле его сводные
сестры, даже если и не от законного брака? Узнаете в свое время. Может, он пришел поздравить нас с днем рожденья? Чего ж
он тогда так разошелся? От его воплей просто трясло, пока я возилась с замком, задвижками, цепочками — у нас тут настоящий
ФортНокс1, — нынче надо быть осторожней. В прошлом году,
когда из брикстонской каталажки сбежала целая команда, они
сигали через наш палисадник, как плясуны из кордебалета.
Стоило мне справиться с дверью, как молодой Тристрам,
словно подкошенный, свалился мне на руки. Небритый, с безумным взглядом, рыжие волосы выбились из дурацкого маленького хвостика и развеваются на ветру, вечно несущем
нам в дверь всякий мусор. Похоже, он совсем свихнулся и к
тому же порядком раздобрел с тех пор, как я видела его последний раз. Задыхаясь, он повис на мне.
— Тиффани... (пфф, пфф)... Тиффани здесь?
— Тристрам, очнись, ты мне уже весь халат измусолил, —
резко сказала я.
— Вы что, не смотрели вчерашнюю программу?

[ 12 ]
ИЛ 7/2020

— В гробу я видела твою идиотскую программу.
Но Каталка смотрит ее время от времени, хихикает, насколько ей позволяет благородное воспитание, и, несмотря
на собственное надвигающееся слабоумие, радуется тому, как
низко пал дом Хазардов в своем последнем поколении — или,
как она остроумно выражается, хихикая еще сильнее, в этом
“последнем вырождении дома Хазардов”. Почтя своим долгом не пропустить телевизионный дебют нашей Тиффи, мы
тоже както посмотрели минут пять.
Тиффани — “хозяйка” шоу, что бы это ни значило. Она то
и дело расплывается в улыбке, выставляя при этом сиськи напоказ. Обидно, постарайся она — могла бы быть неплохой
танцовщицей. Уверяю вас, первых пяти минут нам хватило,
чтобы, ворча, вернуться к выпивке. Особенность этой программы в том, что она идет “вживую”.
— Иди она “взагробовую”, зрителей бы еще прибавилось, —
сострила Нора.
— Единственный дохлый ведущий ТВ — вот была бы штучка.
Тристрам вытер тыльной стороной ладони глаза, и тут я
заметила, что он плачет:
— Тиффани пропала, — сказал он.
Можете поверить, мою улыбку как ветром сдуло. Нора
прокричала из кухни:
— Что гложет тебя, Лохинвар1?
Он был в жутком состоянии, бубнил, рыдал; виски от него разило, как из бочки. Упав в кресло, он сунул мне в руки кассету.
— Смотрите сами, — сказал он, — я не смогу объяснить.
Смотрите сами, что случилось.
Тут ему на глаза попалась стоящая на каминной полке фотография маленькой Тифф в серебряной рамке, и шлюзы опять
прорвало. Я почувствовала к мальчику искреннюю жалость. К
мальчику. Ха. Ему уже тридцать пять; не заметишь — разменяет
сороковник. Приходится, однако, признать, что его главный
козырь — в мальчишеском обаянии. Бог знает, что он будет делать, когда его потеряет. Но сейчас мы были в шоке, в страшном беспокойстве — что, черт возьми, там у них случилось? Не
теряя времени, Нора засунула кассету в видеомагнитофон.
Чтобы не пропускать идущие после обеда в субботу мюзиклы Басби Беркли2, мы завели себе видеомагнитофон. Записываем их и смотрим раз по сто, останавливаем на любимых мес-

1. Лохинвар — герой стихотворения В. Скотта.
2. Басби Беркли (1895—1976) — американский режиссер кино и театра,
хореограф, актер.

Стопкадр.
Давайте отвлечемся на минутку от Тристрама и Тиффани,
и я расскажу вам коечто из семейной истории. Вы, небось,
вздыхаете с облегчением — наконецто! И в самом деле, кто
такие Мельхиор Хазард и его клан: жены, дети и домочадцы?
Собирая материалы для собственной автобиографии и, пытаясь сама во всем разобраться, я, Дора Шанс, невольно стала
летописцем всей династии Хазардов, хотя остальная часть семьи, уверена, оценит мои успехи на этом поприще так же высоко, как и прочие достижения, потому что Нора и я не только, как уже было сказано, незаконнорожденные, но во всех
отношениях неприличные: пока наш отец добросовестно служил столпом традиционного театра, мы наплевали на традиции и подались в мюзикхолл!

[ 13 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

тах. Каталка этого не выносит. Еще, конечно, не пропускаем
Джинджер и Фреда — ах, душка Фред! Ностальгия — порок
пенсионеров. Мы смотрим столько старых фильмов, что, кажется, даже воспоминания посещают нас нынче в чернобелом цвете.
Неожиданное резкое шипение кассеты вывело Каталку из
транса, в который она обычно погружается, если ее хорошенько смазать беконом за завтраком. “Что происходит? Что ему
здесь надо?” Она подозрительно косилась на Тристрама — ейто
он родственником не приходился, — в то время как на экране он
прыгал вниз по сияющим неоновым ступеням под шум консервированных аплодисментов: зализанные назад рыжие волосы,
кремовая льняная пара по последней моде от Джорджио Армани, — слабовольный, но обаятельный Тристрам Хазард, ведущий игрового шоу и телезнаменитость, последний отпрыск великой династии Хазардов, полтораста лет, подобно колоссу,
державшей на своих плечах британский театр. Тристрам, младший сын знаменитого “короля актеров” — Мельхиора Хазарда;
внук трагических гениев викторианского театра Ранулфа и “танцующей звезды” Эстеллы Хазард. Как пали могучие!
“Я — Тристрам, приветствую вас, дорогие зрители!”
Камера наезжает крупным планом, и он продолжает нараспев:
“Приветствую вас, любители деньжат! Я, Тристрам Хазард, приготовил вам сегодня...”
Тут он запрокидывает голову, выставляя на обозрение настоящее, старомодное, полное, как у Айвора Новелло, горло,
затем вновь встряхивает головой и в экстазе провозглашает:
“Загребай лопатой!”
Шоу начинается.

[ 14 ]
ИЛ 7/2020

Романтическое внебрачное появление всегда пользуется
кассовым успехом; надеюсь, это обеспечит моим мемуарам
хорошую выручку. Но, честно говоря, в нашей незаконнорожденности романтики не было ни на грош. В лучшем случае —
фарс, в худшем — трагедия, а в целом — сплошные неудобства
для всех. Но мне неймется, пока еще ноги носят, найти ответ
на вечно терзавший меня вопрос, который, кажется, сокрыт
лишь театральным занавесом: откуда мы родом? куда грядем?
На второй вопрос ответ, конечно, ясен: в полную безвестность, забвенье без следа. Потомства ни одна из нас не произвела, хотя Нора очень хотела и по мере угасания надежд встречала каждый цикл слезами. Я же, наоборот, с приходом
месячных всегда облегченно вздыхала и особенно была рада,
когда в один прекрасный день они навсегда остановились —
резко, как “дедовские” часы в известной песенке1 (хотя про наши “дедовские” часы, пусть и писклявые, но, слава богу, в хорошей форме, этого не скажешь).
Что же касается истоков и прошлого, позвольте мне, отодвинув в сторону фотографию Руби Килер2 (“Норе и Доре,
четырем изумительным ножкам, от вашей Руби”), углубиться
в археологические дебри моего стола.
Вот он, потрепанный, набитый старинными открытками
конверт. Покупая, вымаливая, выпрашивая, мы собрали за
прошедшие годы неплохую коллекцию: коричневатые, цвета
сепии карточки — некоторые раскрашены, чтоб подчеркнуть
ее яркорыжие волосы. Но одна точно установленная координата отцовской родословной — наша бабушка по отцу. По
правде говоря, единственная точная координата всей нашей
родословной; материнская сторона канула в неизвестность, а
бабушка, фамилию которой мы носим, починившая “дедовские” часы бабушка Шанс — вообще не кровная наша родня,
что запутывает всю историю еще больше. Она полюбила нас
с первого взгляда и вырастила не по обязательству или изза
неизбежных обстоятельств, а просто от большого чувства.
Нашу настоящую бабушку мы никогда не видели и знаем
только такой — олицетворением вечной юности на рекламных
фото. “Звезды пустились в пляс, когда она родилась”, — говорили о ней. Ее звали Эстелла, вот она — в роли Джульетты, Порции, Беатриче3. Посмотрите, какая манящая улыбка. Играя ле-

1. “Часы моего дедушки” (“My Grandfather’s Clock”) — популярная песня
конца XIX в.
2. Руби Килер (1909—1993) — американская актриса, певица и танцовщица.
3. Джульетта — героиня “Ромео и Джульетты”; Порция — героиня “Венецианского купца”; Беатриче — героиня “Много шума из ничего”.

1. Английская проститутка (Miss Whiplash), владелица известного борделя.
2. Бут — американская актерская семья, члены которой прославились исполнением шекспировских ролей. В пьесе “Юлий Цезарь” (НьюЙорк,
1860е) играли три брата Бут: Джон — в роли Марка Антония, Эдвин —
Брута и Джуниус — Кассия. Джон Бут (1838—1865) 14 апреля 1865 г. застрелил Авраама Линкольна в театре.
3. “Отелло”, акт IV, сц. 1. Перевод Б. Пастернака.

[ 15 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

ди Макбет, ей удалось нахмуриться — ну просто Госпожа Злючка1, — однако стоит хорошенько присмотреться, и замечаешь
крошечную шаловливую искорку.
Маленькая, худенькая, с огромными глазами, не похожая на
тогдашних эдвардианских кобылиц, она была сродни блуждающим огонькам, воздушному трепетанию пламени. Единожды
всхлипнув, она могла разбить сердце, но сын, наш дядя Перри,
рассказывал, что иногда ее разбирал смех, порой в середине
трагедии — у гроба или в сцене безумного блуждания, — и она покатывалась так, что всем остальным приходилось ее загораживать. Прическа у нее вечно разваливалась, волосы рассыпались
по спине, шпильки летели в стороны, чулки сползали до колен,
юбка чуть не терялась на дороге, или вдруг начинали спадать
панталоны. Она была живым воплощением чуда и беспорядка.
Вот она в мужской роли, ее знаменитый Гамлет. Черные
чулки. Потрясающие ноги, классической актрисе такие совершенно ни к чему. Ноги мы унаследовали от нее. Вот она, терзаемая бурей чувств, в сцене с кинжалом: “Быть или не быть...”.
В некрологе “НьюЙорк таймс” — осторожней, бумага начинает крошиться — писали, что она “многим обязана ньюйоркскому Горацио, блестящему, атлетически сложенному молодому
американцу с внушительной серьезностью манер”.
Обратите на него внимание, он еще появится позже. Кассий Бут. Да, один из тех Бутов2, у родителей хватило смелости назвать его Кассием.
В некрологе очень деликатно намекается на пристрастие
нашей бабушки по отцу к, ээ... домашним видам спорта. “Щедрая, доблестная, безрассудная; женщина, целиком отдавшая себя...” Но она, бедняжка, не столько отдала себя, сколько разбазарила, и, можете не сомневаться, кончила она плохо. Вот она
в белой рубашке в роли Дездемоны, перед тем как начать монолог с веточкой ивы: “Несчастная крошка в слезах под кустом
сидела одна у обрыва...”3. Это — настоящая редкость, мечта коллекционеров, потому что...
Нет, погодите, я расскажу об этом по порядку.
Наша бабушка по отцу родилась в театральной уборной году в 1870-м или около того (как и у многих актрис, дата ее рождения легко путешествует во времени); с младенчества она по-

[ 16 ]
ИЛ 7/2020

являлась на подмостках то феей, то духом, то домовым, и, наконец, уже опытной восьмилетней (плюсминус два года) актрисой; облаченная в скопированный с греческой вазы наряд,
катая подсмотренный на другой греческой вазе обруч, она дебютировала в роли Мамилия в “Зимней сказке” Королевского
театра на Хеймаркет, в “слегка чопорной”, как здесь сказано,
постановке молодого Кина1. Ее заметил Льюис Кэрролл, послал ей копию “Алисы” с автографом, потом пригласил на чай
и после пирожных уломал скинуть платьице. Отснял ее в чем
мать родила, но — по крайней мере, по ее категоричному утверждению — она лишь согласилась постоять в некоторых позах,
изображенных на других греческих вазах. Вот вещественное
доказательство их встречи, видите? Он назвал ее “Эльф” — мне
удалось купить эту карточку на аукционе “Кристис”. Пришлось
отвалить чертову кучу денег, но как было устоять? Не многие
могут похвастаться фотографией собственной бабушки, позирующей для детского порно. Чтобы ее заполучить, я продала
одно из писем старины Ирландца.
Ирландец? Спрашиваете, кто такой Ирландец?
Скоро узнаете. Пока только скажу, что, если бы не старина Ирландец и не его филантропическое увлечение повышением образования хористок, я бы не сидела здесь сейчас и не
писала бы эту историю. Это он научил меня, каким концом
ручку держать и со знанием дела употреблять такие слова, как
“филантропический”. А я в уплату долга разбила ему сердце:
ты — мне, я — тебе, мена не грабеж.
Выступая в роли Мамилия, она одновременно играла Коломбину в “Арлекинаде”2. Вот программка — “Малютка Эстелла”. Она все могла — довести вас до смеха, до слез, станцевать,
спеть песенку, вот только, влюбившись, теряла голову.
Жилось ей нелегко, могу рассказать, что это была за жизнь:
грим, газовые лампы, навоз, угольная копоть, железные дороги
(по воскресеньям добавочная пересадка в Кроуи). Ребенком она
была знаменитостью, а потом выросла и начала гастролировать
по провинции. Джульетта, Розалинда, Виола, Порция в Манчестере, Бирмингеме, Ливерпуле, Ноттингеме — там она на голову
выше соперников; Гермия, Бьянка, Ира3 в Лондоне — здесь еще
нужно тянуться вверх. Наконец возвратившись в 1888-м в “Хей-

1. Чарльз Кин (1811—1868) — английский актер и режиссер, сын Эдмунда
Кина (1787—1833).
2. Традиционные комические короткие пьесы, популярные в Англии до
конца XIX в.
3. Виола — героиня “Двенадцатой ночи”; Гермия — героиня “Сна в летнюю
ночь”; Бьянка — героиня “Укрощения строптивой”; Ира — героиня
“Антония и Клеопатры”.

[ 17 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

маркет”, она получила свою звездную роль — Корделии, с Ранулфом Хазардом в роли короля Лира.
Ранулф был одним из последних представителей вымершего
нынче племени великих, гремящих актеровантрепренеров. Я
читала, что на его “Макбете” королева Виктория так судорожно
вцепилась в портьеры королевской ложи, что побелели костяшки пальцев. Для коронованной особы цареубийство — не шутка.
Будучи в ударе, в сцене пира он ужасал до беспамятства, даже если его жена в это время, с трясущимися плечами, повернувшись
к залу спиной, заходилась в припадке веселья. (Как передавал
Перигрин, она однажды шепнула ему, что Макбетам, пожалуй,
стоило срочно сменить повара). Бернард Шоу назвал Ричарда
III в исполнении Ранулфа Хазарда “величайшим олицетворением человеческого зла”, а он не разбрасывался похвалами.
Отдадим Ранулфу Хазарду должное — в удачный вечер ему
не было равных; только публика никогда не могла заранее предугадать, когда выдастся такой вечер, потому что старик мог
явиться на бровях и мямлить реплики совсем не из той пьесы,
что объявлена в программе; он мог хандрить, быть с похмелья,
просто не в духе, и тогда, что бы он ни бубнил, дальше первого
ряда расслышать было невозможно; либо он мог оказаться
слишком трезвым и с каждым мигом все глубже погрязать в пучине уныния. С Ранулфом приходилось полагаться на волю случая, он был непредсказуем — нынче таким ставят диагноз “маниакальная депрессия” и прописывают литий.
Но, будучи в ударе, он потрясал.
Шекспир для него был вроде бога, он молился на него как
идолопоклонник, считал, что в него вмещается вся человеческая жизнь.
И вот случилось так, что в один из своих удачных вечеров он
встретил восходящую звезду. В какой экстаз они привели публику! Потоки слез. Буря оваций. Про одну из его штук писали все
театральные книги — когда бедный старик Лир наконецто мирится со своей дочерью, Ранулф в этом месте всегда прикасался пальцами к щеке, потом с изумлением смотрел на их кончики, дотрагивался ими до рта и произносил дрожащим,
постарчески неуверенным голосом: “И слезы влажны?”. Тут уж
все начинали сморкаться в платочки. Ее ответная улыбка, как
писали, “робкая, сквозь слезы, словно апрельское солнце”, почти, но не совсем, затмевала его. Конечно же, он и Эстелла полюбили друг друга. Как им было устоять? Старик и блудная дочь,
всё — как в пьесе.
И вот что забавно. Мамаша Тристрама, леди Хазард Третья, точно так же заарканила Мельхиора — играя Корделию с
ним в роли Лира.

[ 18 ]
ИЛ 7/2020

Ранулф был старше Эстеллы на добрых тридцать лет, может
и больше, может даже и намного больше — дата его рождения
была такой же призрачной, как и ее. Тем не менее они устремительно (как говаривала наша другая бабушка, бабушка Шанс) обвенчались в актерской церкви Святого Павла в КовентГарден.
Половина гильдии молилась за них, другая половина не явилась
из принципа: Ранулф задолжал им деньги или разбил им семейную жизнь. Распущенные по спине рыжие волосы, на голове —
венок из ландышей, ей было девятнадцать или около того. “Как
овечка на заклание”, — сказал бы прохожий, глядя на его седые
космы, трясущиеся руки, зная его сомнительный достаток —
пьяница, банкрот, игрок, загнавший капризами, волокитством,
побоями и развратом в раннюю могилу уже трех жен; но она не
оказалась ни жертвенной овечкой, ни хрупкой фиалкой. Нрав у
нее был необузданный, хотя посвоему она всегда оставалась ему
верна. Во мне от нее ничего нет, я — натура сентиментальная;
вот в Норе, пожалуй, проскальзывает временами коечто.
Сохранилась запись голоса Ранулфа на восковом цилиндре;
чтобы ее послушать, я ходила в офис неподалеку от КенсингтонХайстрит. Треск, шипение, и затем его голос: “Завтра, завтра,
завтра...”1. По телу у меня пробежал озноб — не от умиления, а от
самого голоса. Он оказался не таким, как я ожидала, — неприятный, почти раздражающий, скрипучий, слова звучали, будто их
вырвали из груди клещами. Подобно сентиментальным плаксам
театрального “Хеймаркета” в старину, я не смогла сдержать
слез, но не столько изза того, кто он и что говорит, а изза того,
как он это выговаривал, изза чуждого моему слуху странного
произношения с разглаженными “а” и отточенными, как хрусталь, согласными. Всего сто лет назад... Мой родной дедушка;
но голос звучал допотопно, из бездны другого времени, от него
веяло такой стариной, что невозможно было представить его
внучек пьющими чай в шелковых панталонах в подвальной
квартире Брикстона, в то время как на телеэкране его правнук
обращается из пластмассового ящика к невидимым зрителям на
угодливонейтральном,полуанглийскомполуамериканском
трансконтинентальном диалекте ведущего игрового шоу:
— А нука, еще раз! Загребай лопатой!
Как пали могучие. Садомазохистское игровое шоу, куда уж
дальше?
Так вот, Ранулф и Эстелла поженились, и сначала он безумно любил ее, а она — его, а затем П. Т. Барнум2, Барнум из “Бар1. “Макбет”, акт V, сц. 5.
2. П. Т. Барнум (1810—1891) — американский шоумен, создатель цирка “Барнум и Бейли”.

[ 19 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

нум и Бейли”, тот самый Барнум, пленился в спектакле “Как
вам это понравится” ее ногами и сделал вот какое предложение. Постановка “Гамлета” в Центральном парке — под тентом, потому что он предвещал такой успех, что ни один из
бродвейских театров не смог бы вместить всех желающих.
Должно быть, она покосилась на своего старика, проверяя реакцию, — его какникак называли самым меланхоличным датским принцем своего поколения; но это было уже
чуть не сто лет назад, а Гамлет всегда был молодежной ролью.
Однако идея научить Америку подлинному языку Шекспира
воспламенила Ранулфа, и они пересекли океан; и Ранулф осчастливил их, появившись в облике отца Гамлета, а в паре с
ней, в роли друга принца, на подмостки вышел обходительный, молодой Кассий Бут.
“Гамлет” в шапито пользовался бешеным успехом. Спектакль шел и шел, и никогда бы не вышел из репертуара, не
заяви о себе близнецы; женщина в роли Гамлета — еще куда
ни шло, но беременный принц — это, знаете, уже ни в какие
ворота. В общем, близнецы — наши отцы, родились в
США. Мельхиор и Перигрин. Ничего себе имена, а? Какой
манией величия нужно страдать, чтобы дать детям такие
имена? Сократив их в Мел и Перри, пожалуй, еще можно получить демократичное, трансатлантическое звучание двадцатого века; но старый Ранулф, будучи неисправимым романтиком века девятнадцатого, никогда этого не делал, хотя
лукавая Эстелла — частенько.
Обратите внимание, я называю обоих “наши отцы”, будто
их у нас было двое, но по сути дела так оно и есть. Все, что
требуется природой, сделал, ясное дело, Мельхиор, но Перигрин назвался нашим отцом, понимаете, он единственный
признал нас публично, а Мельхиор — нет. Добавлю еще, что
вся семья Мельхиора, кроме Каталки, всегда поддерживала
эту выдумку, потомуто Саския и сказала Тристраму, что мы
ему не сестры, а тетки. Но мы всегда так любили Перигрина,
а он так поотцовски опекал нас — не говоря уже об оплате
большинства наших счетов, — что поверьте, я не грешу против истины, считая его больше чем дядей.
Что же касается побочных рождений, то в семействе Хазардов с избытком хватало романтичных, даже мелодраматичных
незаконных появлений на свет задолго до нашего с Норой дебюта. Заметим также, что за всю продолжительную историю своих
брачных и внебрачных похождений Ранулф Хазард не произвел
потомства до тех пор, пока Гамлет в лице его жены не познакомился с внушительным достоинством друга Горацио, не говоря
уже о его атлетических качествах. Языки на этот счет чесали.

[ 20 ]
ИЛ 7/2020

Дошли ли слухи до Ранулфа? Кто теперь скажет через столько
лет? Как бы то ни было, он души не чаял в своих мальчиках — дал
им роли принцев, как только они ходить научились.
Про Ранулфа нужно еще коечто добавить. Наполовину выжив из ума, он верил, что ему было знамение. На весь мир он
смотрел как на поле миссионерской деятельности — из всех
нас наиболее верным семейной традиции исступленного обращения неверующих оказался потом иезуит Гарет Хазард, — а
старика к тому времени охватила необузданная страсть нести
Слово в мир. Хочешь не хочешь, его жене и детям тоже пришлось тащить Шекспира туда, где о Шекспире и слыхом не
слыхивали.
Обилие розового на карте мира1 в те дни означало, что
поанглийски говорили повсюду — никаких проблем с языком. Они добирались в самые дальние уголки империи, перекатываясь на морских волнах, зигзагами пересекая океаны.
Словно на экране вижу: океанский лайнер покидает причал,
выходит из гавани; ревет гудок, толпа бросает цветы, на палубе улыбается и машет руками рыжеволосая женщина.
Наш дядя Перигрин унаследовал ее рыжие волосы; и наши сводные сестры, Саския и Имоген тоже. И Тристрам. А
нам не повезло. Рыжие волосы достались только законным
отпрыскам. Мы с Норой сначала были серые, как мышата.
Потом покрасились. А когда перестали краситься (в черный
цвет), то обнаружили, что, сами того не заметив, поседели.
Дядя Перигрин был маминым любимцем.
— Однажды, — рассказывал он мне, — во время гастролей в
Австралии мы бежали по улице; дело было в Сиднее, у Кругового причала. Мы торопились на ланч в какойто дамский клуб —
чтобы подзаработать, она выступала на различных торжествах,
у Ранулфа постоянно было туго с деньгами. Конечно же, мы
опаздывали, потому что ей долго не удавалось найти чистого
платья. Наконец, хорошенько перерыв все вещи, она отыскала
наряд, на котором было лишь одно мармеладное и несколько
винных пятен; самые заметные она замаскировала, приколов букетик алого жасмина, коекак подобрала волосы. Мельхиор остался дома с отцом смотреть, как тот репетирует “Юлия Цезаря”. Проходя мимо шарманщика, мы замедлили шаг, чтобы
полюбоваться на обезьянку. Мама дала шарманщику серебряную монетку, и тот заиграл “Моя маргаритка”2. Она схватила меня за руку, и мы пустились в пляс прямо на тротуаре — шпильки

1. В розовый цвет окрашивались на карте владения Британской империи.
2. “Моя маргаритка” — популярная в XIX в. английская танцевальная мелодия.

1. “Венецианский купец”, акт IV, сц. 1. Перевод Т. ЩепкинойКуперник.

[ 21 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

разлетелись во все стороны, мой целлулоидный воротничок
сломался пополам. Обезьянка захлопала в ладоши. Прохожие
вытаращили глаза. “Ну что же вы, — сказала мама, обращаясь ко
всем сразу. — Присоединяйтесь!” И, протянув руку совершенно
незнакомому соседу или соседке, все начали танцевать. “Я схожу
с ума от любви к тебе”. Обведя глазами содеянное, она осталась
довольна. Опоздав на суп, пропустив рыбу, мы прибыли к столу
вместе с жареной курицей. Волосы ее разметались по спине,
цветы потерялись, на одной туфле отвалился каблук, сынишка —
без воротничка, без галстука, с обезьянкой на плече — мама выменяла ее на свои золотые часы. Она продекламировала им монолог Порции “Не действует по принужденью милость...”1 — и
осчастливила их. На десерт подали наше любимое манговое мороженое, мы съели по три порции. В Мельбурне тогда ее именем назвали манговое мороженое с пюре из маракуйи — мороженое “Эстелла”. Если нам, Флорадора, когданибудь доведется
поехать вместе в Мельбурн, я угощу тебя мороженым “Эстелла”.
Счастливчик наш Перигрин, даже его воспоминания полны смеха и танцев; он всегда помнил хорошее.
Перигрин Хазард — путешественник, фокусник, соблазнитель, исследователь, сценарист, богач, бедняк, но никогда —
вор или попрошайка. В нашем возрасте у нас с Норой больше
друзей среди мертвых, чем среди живых, мы часто ходим на
кладбища прополоть траву на могилах друзей молодости; но
твоя могила, дорогой Перри, затерялась неизвестно где, некуда
даже цветы положить. Детство твое прошло в странствиях —
нынче здесь, завтра там, — вот ты и вырос непоседой. Ты любил
новизну. И сомнительные похождения. И приключения на
свою голову. И, как это ни странно, к концу жизни ты полюбил
бабочек. Перигрин Хазард, ты затерялся в царстве бабочек, исчез в джунглях, испарился без остатка, как в одном из твоих любимых фокусов.
В Мельбурне именем Эстеллы назвали мороженое, а в Новом Южном Уэльсе целый засушливый городок переименовали в Хазард после ее и Ранулфа выступления под открытым небом в “Кориолане”. И улицу в Хобарте, в Тасмании. Они
неоднократно гастролировали в Индии, исколесив субконтинент. Под стук колес убегали назад блестящие рельсы, дымил
паровоз, опадали и уносились ветром листки календаря... Махараджа подарил мальчикам слоненка, но он не поместился в поезд, и его пришлось оставить. Махараджа воспылал к Эстелле
любовью и, уговаривая ее остаться и декламировать ему каж-

[ 22 ]
ИЛ 7/2020

дый вечер монолог Виолы “У Вашей двери сплел бы я шалаш”1,
предлагал ей в дар столько рубинов, сколько она весит сама. “И
что она сделала?” — спросили мы. “Она его осчастливила”, — ответил Перигрин. У нее был такой дар. Осчастливила, а потом с
ним рассталась. К расставаниям у нее тоже был дар.
Улыбаясь, рыжеволосая женщина машет рукой уплывающим берегам. Она покинула махараджу, как покинула бесчисленное множество других пылких влюбленных, разбросанных по городам и поселкам, театрам и вокзалам всего света.
Но Ранулфа она не покинула.
В Шанхае имя “Хазард” дали уже давнымдавно не существующему театру. Потом был Гонконг. Потом — Сингапур. К этому времени все слегка износилось, слегка обветшало. И опять
океан. Опять Северная Америка, Монреаль, Торонто; из конца
в конец они исколесили прерии. Город Хазард в Альберте, плоской, как наполненное снегом блюдце. Хазард в Северной Дакоте — они не гнушались самыми крохотными городишками, и
те в благодарность нарекали себя в их честь. Гастроли перерастали в безумие. В Арканзасе латанаяперелатаная палатка Хазардов появлялась в местах, отринутых даже странствующими
евангелистами; худой, изможденный, заросший бородой Ранулф все больше и больше напоминал Иоанна Крестителя, доживи тот до старости.
В конце концов, они добрались до югозапада и разбили лагерь в иссушенном техасском городишке под названием Ружейный Ствол; его переименовали в Хазард после того, как Хазарды
сыграли там “Макбета”, причем нанятые представлять шотландскую армию мексиканские крестьяне, изображая Бирнамский
лес, держали над головами колючие лепешки кактусовопунций2. Из всех этих диких, странных, непохожих друг на друга
мест в память Перри больше всего врезался техасский Хазард.
Когда он вернулся туда много позднее, дватри седых старожила,
роняя в пивные кружки слезы, вспоминали, как Эстелла их осчастливила; они выбрали ее сына почетным шерифом.
Декорации и костюмы были потеряны, разворованы или
обветшали до дыр; их вымаливали, мастерили из чего под руку подвернется, кроили и сшивали из кусков. Ранулф пил, кутил и витийствовал; он тоже разваливался на глазах. Он кричал на Америку, но она больше его не слушала. Когда в баре
городка Туксон, штат Аризона, он проиграл свою корону из

1. “Двенадцатая ночь”, акт I, сц. 5. Перевод Д. Самойлова.
2. Опунция — латиноамериканский кактус со стеблем в виде лепешек, употребляемых в пищу.

1. “Отелло”, акт IV, сц. 3. Перевод М. Лозинского.
2. Все уходят (лат.).

[ 23 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

“Короля Лира”, Эстелла склеила ему новую из куска картона и
покрасила ее золотой краской “Держи”.
Почему она его не бросила? Бог знает, может, она действительно его любила; может, все осчастливленные ею пассии
были просто мимолетными увлечениями. Но осчастливить
Ранулфа она больше уже не могла.
И вот в один прекрасный день, когда они устанавливали
сцену и ожидали аншлаг, потому что больше в этом заброшенном местечке югозапада по вечерам делать было нечего, разве что смотреть, как маис растет, Ранулф получил телеграмму
из НьюЙорка. Пока Хазарды мотались по свету, истирая в рубище одежды во имя вящей славы шекспировой, давний Горацио Эстеллы, Кассий Бут, сидел на месте и преуспел. Он теперь сам был актеромпостановщиком, владельцем театра на
Бродвее. Но разве он забудет старых друзей? Только не он!
Эстелла, рассказывал Перри, таинственно улыбнулась. Не забывайте, она все еще была девчонкой. Не больше тридцати
ей было, ну, максимум тридцать пять. А Ранулфу тянуло к семидесяти, вот он и решил все поставить на карту, устроить
финальный торжественный молебен. Он им всем покажет!
Сродни погребальному шекспировскому костру, в последний, ослепительный раз взовьется он на Бродвее. Но, увы,
для этой цели он выбрал “Отелло”.
Сколько бы ей ни было, тридцать или тридцать пять, на фотооткрытке — в ночной рубашке, с распущенными волосами —
она выглядит юной школьницей. “Ах, ива, ива, ива”1. Кассий
Бут играл Яго. В этой истории обошлось без платка, но, все
равно, муж убил их обоих, сначала ее, потом его. После премьеры они вместе ускользнули с вечеринки; что тут такого —
старые знакомые. Возможно, к тому времени для Ранулфа граница между Шекспиром и реальностью уже окончательно
стерлась. На следующее утро появились блестящие рецензии,
но убийство, запоздав, попало лишь в дневные выпуски газет,
потому что только подавая поздний завтрак, горничная обнаружила в постели номера Эстеллы тела. Три тела. Он застрелил их обоих, потом застрелился сам.
Exeunt omnes2. У нее всегда был дар к расставаниям.
Но жизнь продолжалась.
Два мальчика — бедные, несчастные сиротки — остались в
НьюЙорке без средств к существованию; по словам Перри,
они тогда чуть ноги не протянули, потому что постоянно кру-

[ 24 ]
ИЛ 7/2020

жившие в вестибюле отеля импозантные дамочки с низким декольте и в украшенных перьями шляпках пичкали их конфетами, хотдогами и pie ` la mode1. Вместо денег им досталось актерское наследство, состоящее из неоплаченных счетов,
украшений из папьемаше и напускного блеска, но “Плаза” предоставила кредит, и они научились жить не по средствам.
Они были близнецами, но не из тех, что похожи как две капли воды. У темноволосого, задумчивого Мельхиора уже к десяти годам угадывался профиль, покорившего впоследствии
Шафтсбериавеню2. Этот профиль для Мельхиора был тем же,
чем уши для Кларка Гейбла3. Темные глаза, ресницы, окрещенные в народе “девичьими”, и телосложение, наилучшим образом подходящее для прыжков, фехтования, влезания на балконы и прочих требуемых от шекспировского актера трюков.
Эти трюки вместе с “внушительной серьезностью манер”, естественно, наводят на мысль, что его отцом был Кассий Бут, но
не будем забывать, что в свое время бедолага Ранулф тоже
имел громкий успех у женщин — хоть и затянутых еще в кринолины, — так что над отцовством продолжает стоять гигантский
знак вопроса; хотя чья бы сперма в конце концов ни пошла в
дело, таких кандидатов в папаши не стыдно иметь ни одному
ребенку, а что до меня, внучки, так я, знаете ли, считаю, что
они оба здесь коечему поспособствовали.
Перигрин тем временем рос божьим наказанием и — весь
в мать — ни секунды не мог быть серьезным. Выступая в Перте в роли молодого Макдуфа, он вышел на сцену с ночным
горшком на голове, чем привел в неописуемый восторг публику, состоявшую в тот вечер из стригалей овец. После этого
Мельхиор ни разу не пустил его на подмостки. Даже молокососом Мельхиор предпочитал искусство, а Перигрин — веселье. Не думайте, что раз они были братьями, то непременно
любили друг друга. Вовсе нет. Небо и земля.
Так они и жили на гостиничном пайке и подачках доброхотов, пока из Лейха не прибыло судно, а с ним — карающая
длань, неотвратимая, как могила. Мисс Юфимия Хазард, их
тетушка, — пресвитерианка до мозга костей, надзирательница в работном доме в Питлори и заклятый враг подмостков и
их обитателей, слезинки не пролившая над судьбой брата и
невестки, чью жестокую смерть она считала Божьей карой и

1. Буквально — модный пирог (фр.) — американский десерт: яблочный пирог с мороженым.
2. Театральный квартал в Лондоне.
3. Кларк Гейбл (1901—1960) — американский актер, олицетворение мужественности и сексуального магнетизма.

1. Дик Виттингтон — герой популярной пантомимы, основанной на биографии Ричарда Виттингтона (1350—1423), четырежды избиравшегося
мэром Лондона.

[ 25 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

своего рода воздаянием. Ухватив Мельхиора за ворот и не
слушая протестов, она затолкала его в сундук с наклейкой “В
дороге не требуется” и потянулась было к Перигрину, но тот
отпрянул, извернулся и, оставив в ее руках лишь старый твидовый пиджак, был таков — аллегоп из окна по пожарной лестнице! И вот уже рыжий десятилетний мальчишка в рубашке с короткими рукавами, не разбирая дороги, мчится по
улице, сбивает тележку торговца хотдогами, опрокидывает
ящик чистильщика обуви... только его и видели.
Как в воду канул, растворился в Америке и, хотя позднее он
рассказывал разные байки про свои юношеские проделки и
приключения, я понятия не имею, что с ним на самом деле было; знаю только, что пришлось ему несладко и что, когда он
впервые нас нашел, он был богат как Крез.
Итак, Перигрин сбежал — только пятки сверкали, а Мельхиор попался.
Мельхиор обожал, даже боготворил отца, и от великой
трагедии родительского бытия сберег лишь один крошечный
сувенир — склеенную Эстеллой картонную корону, надеваемую Ранулфом в роли короля Лира. Одному богу известно,
как ему удалось протащить ее мимо тетки.
Природу не обманешь, верно? Все эти унылые, набухшие дождем и недоваренной овсянкой годы, скорчившись под тонким,
единственным позволенным ему теткой пледом, он каждую
ночь сам себе декламировал наизусть великие роли отца. Макбет, Гамлет (но, конечно, не Отелло). Шотландские часы тетки
Юффи — этого рогатого “дедушку”, проживающего теперь по
адресу 49, Бардроуд, вы уже видели — били полночь, час, два.
Одинокие декламации приводили его в такой экстаз, что он засыпал, обливаясь слезами. Тетка строгонастрого запретила
Мельхиору даже думать о сцене, хотя и признавала у него явный
талант в этом направлении — то есть ораторские способности и
все такое — и уговаривала его стать проповедником. Когда она
его окончательно допекла, он решил дело посвоему.
Завернув в сменную рубашку и трусы картонную корону и
завязав поклажу в узелок, он навсегда распрощался с Питлори. Я так и вижу его, отправляющегося на поиски счастья,
словно Дик Виттингтон1 в известной пантомиме. Когда он затворял за собой дверь работного дома, часы мисс Юффи пробили пять раз. Стояла, должно быть, ужасная стужа, в небе —

[ 26 ]
ИЛ 7/2020

ни звездочки, кромешная тьма без намека на утро. Проезжавшая мимо повозка с капустой подбросила его на пару миль.
Забрезжил рассвет; ни друзей, ни родных, кроме пропавшего
гдето за океаном брата, с которым он никогда особо не ладил. Безумная гордость, честолюбие — и ничего за душой,
кроме черных глаз, внушительной серьезности да игрушечной короны с облупившейся позолотой.
В конце концов он добрался до Лондона и однажды без
гроша в кармане, да почти что и без карманов, появился в
этом самом доме, бывшем в те годы актерской гостиницей,
хотя, сразу скажу, не самого высокого пошиба.
До того, как в Европе погасли огни1, Брикстон был средоточием огромного множества театров, мюзикхоллов, “Империалов”, “Роялей” и тому подобных заведений. Из Брикстона
на трамвае можно было добраться куда угодно. Улицы с высокими узкими домами были переполнены комедиантами, балеринами, субретками, фокусниками, скрипачами, дрессировщиками собак, коз, голубей и прочей живности, танцующими
лилипутами, тенорами, сопрано, баритонами и басами — как
солистами, так и подвизающимися в любой из названных категорий дуэтами, трио и т. п. А также трагическими актерами, зарабатывающими на кусок хлеба, раздирая перед зрителями душу в клочья, и поэтому считающими себя на порядок выше
других.
В те дни наша мать выносила помои, наливала воду в кувшины для умывания, вычищала золу и разжигала камины, разносила грелки с горячей водой, иногда растирала тому или
иному господину спину, а иногда и... а может быть, это случилось лишь однажды.
Шанс, он и есть шанс. Нас не планировали.
Мельхиор спал вот здесь. Мансарда — самая дешевая комната в доме, дешевле уже некуда, потому что он все равно
никогда не платил. Представляю, как он примеряет перед
квадратным зеркалом потертую корону, в возбуждении прислушиваясь к шуму ветра, треплющего в саду платаны, и грезит, что это шум аплодисментов. Доведенный до отчаяния,
вечно голодный, издерганный, он бегал от одного агента к
другому, а вечером возвращался на Бардроуд к ожидающей
его вареной капусте и узкой жесткой постели. Не удивлюсь,
если он поработал гдето ртом, гдето — задницей, проверяя,
не прокатит ли этот номер. Думаю, моя мать его пожалела.
Воображаю, как она раздевается в холодной комнате и пово-

1. То есть затемнение во время Второй мировой войны.

1. Требовательной (фр.).

[ 27 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

рачивается к изголодавшемуся мальчику. Как она это сделала? Застенчиво? Нервно? Похотливо?
Дальше все покрыто мраком. У меня сердца не хватает думать о том, что было потом. Слишком тяжело. Всегда хочется
верить, что тебя делали с любовью, ну с удовольствием по
крайней мере, но мне неведомо, был ли темноглазый незнакомец, залезший под юбку нищей сироты, циничен или нежен, движим безысходностью или минутной похотью. Занималась ли она этим раньше, знала ли, что делает? Переполнял
ли ее страх? Или желание? Или он взял ее почти силой? Известно — он был красавчик, барышни по нему с ума сходили.
Может, она была первой женщиной, потерявшей изза него
рассудок? Думала о нем, прибирая по утрам его постель? Прижималась щекой к его подушке и жалела, что это не его щека?
— Чистое наказание она была, ужасно своевольная, — говорила бабушка.
Мне нравится думать, что это случилось так: она закрыла
за собой дверь на защелку; он лежал на кровати, перечитывая
Шекспира. Подняв глаза, он поспешно отложил потрепанный том “Избранных сочинений”. “Вот я и поймала тебя, где
хотела!” — стаскивая сорочку, сказала она. Джентльмену ничего не оставалось, как покориться.
Через девять месяцев во время родов у нее остановилось
сердце. Больше я про нее ничего не знаю. Мы даже не знаем,
как она выглядела, не осталось ни одной фотографии. Ее и
звали, как бездомную кошку, — Китти. Ни отца, ни матери.
Может быть, дом гжи Шанс был для нее раем, несмотря на
обилие лестниц, — ей ведь приходилось бегать вверх и вниз
по двадцать, по тридцать раз в день. И вычищать камины, и
отскабливать входные ступени.
Гжу Шанс нельзя было назвать, как говорят французы,
exigeante1. Ее гостиница не была самой роскошной в Брикстоне, по правде говоря, ей с неимоверным трудом удавалось
удерживаться в рамках приличия; это же можно было сказать
и о самой хозяйке. Несмотря на декоративные папоротники
в глянцевых зеленых горшках и турецкие ковры, в целом заведение не внушало доверия. Оно напоминало театральную декорацию гостиницы, которую бабушка смастерила специально для выбранной ею роли, — эта госпожа Шанс была
сплошной загадкой.
Мельхиор Хазард надолго там задержался — обивание театральных порогов и изнурительные прослушивания принес-

[ 28 ]
ИЛ 7/2020

ли плоды. К тому времени, как у нашей матери случилась первая задержка, его самого и его картонной короны в гостинице уже и след простыл. Ее рвало каждое утро, но она старалась не шуметь, чтобы не услышала госпожа Шанс. В августе
началась война, однако нашей матери, думаю, было не до нее.
Приступов рвоты госпожа Шанс не слышала, но приступы
рыданий от нее не скрылись.
Мы появились на свет в понедельник утром, в яркий, ветреный день, когда вокруг падали цеппелины. Сначала одна
крикливая кроха, потом, пока госпожа Шанс управлялась со
всем необходимым, — другая. Послали за доктором, но тот
так и не пришел. Наша мама взглянула на нас — после трехдневных мучений у нее не оставалось сил взять нас на руки,
но госпожа Шанс всегда рассказывала, что она хорошенько
нас рассмотрела и сумела улыбнуться.
Ну с какой стати ей было улыбаться? Ей было всего семнадцать, ни мужа, ни дома. Шла война. И все равно госпожа
Шанс всегда вспоминала ее улыбку, а госпожа Шанс, хоть и
была иногда скуповата на правду, никогда не врала. “Почему
бы ей не улыбнуться? У нее самой не было ни отца, ни матери. Самое лучшее, что можно придумать взамен, — ребенок”.
Небо тем утром было ослепительно синим, рассказывала
госпожа Шанс, от ветра все белье на веревках пустилось в пляс.
Понедельник, день стирки. Что за картина! По всему Брикстону длинные черные чулки танцевали с мужскими кальсонами,
полосатые юбки выписывали “Прогулку по Ламберту”1 с фланелевыми ночными рубашками, французские панталоны отмахивали канкан с кружевными сорочками, наволочки, простыни,
полотенца, платки трепетали, как знамена и флаги, — все кругом колыхалось. Бомбежка прекратилась, и детвора опять высыпала играть на улицу. Сияло солнце, дети распевали куплеты.
Бывало, когда бабушка Шанс пропускала стаканчикдругой, она
затягивала песенку, звучавшую, когда мы родились:
Не чищены ботинки,
Штаны пора в починку,
Но в лунном свете Чарли —
Солдатик хоть куда.
А тут такое дело:
Воюют в Дарданеллах,
И, значит, надо Чарли
Скорей послать туда!
1. Популярный в начале ХХ в. шлягер и танец.

1. Чарли Чаплин.
2. Популярная песня на слова Чарльза Кобурна (1852—1945).

[ 29 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Бедняга Чарли1 кормит теперь червей на кладбище. Эх,
Чарли, Чарли, старина. Хозяйство было, как у хорошего жеребца.
Вся Бардроуд пела и плясала. Взяв нас по одной на руку,
госпожа Шанс поднесла малышек к окну, и первое, что мы
увидели своими плавающими глазенками — сиянье солнца и
танцы. Мимо окна спланировала и растаяла высоко в синеве
чайка. Она так часто рассказывала нам об этой чайке, что, хотя я, конечно, не могу ее помнить, мне все равно кажется, что
я видела, как она растворяется в небе.
За спиной у нас послышался короткий вздох, и ее не стало.
Прибывший через десять минут доктор выписал свидетельство о смерти. Вот и всё. Миссис Шанс удочерила нас, но из уважения к усопшей никогда не позволяла называть себя мамой.
Мы всегда звали ее бабушкой, а сами получили фамилию Шанс.
Но я никогда не верила, что “Шанс” — настоящее имя.
Про нее мне известно только, что в дом номер 49 на Бардроуд она прибыла в первый день 1900 года с покрывающим годовую аренду банковским чеком и с видом женщины, начинающей новую жизнь на новом месте, в новом веке и, судя по
всему, с новой фамилией. Решение именоваться “миссис” было еще одной шаткой, как уже говорилось, попыткой соблюдения приличий, потому что законным супругом вокруг нее
никогда и не пахло, да, честно говоря, она так никогда и не
рассталась с беспутными привычками.
Будучи невысокого роста — около ста шестидесяти сантиметров, — сложения она была крепкого, как танк. Пудрилась
пудрой “Рашель” в таком изобилии, что, стоило потрепать ее
по щеке, в воздух поднималось белое облачко. По центру щек
были нарумянены большие круглые пятна, а глаза подведены
так густо, что малышня на Электрикавеню исполняла ей
вслед “Прекрасные черные глазки”2.
Все тридцать лет, что мы с ней прожили, она благодаря
перекиси водорода оставалась канареечной блондинкой. Под
левым уголком рта неизменно рисовалась карандашом большая черная родинка.
Она была сторонницей нудизма и, если не было постояльцев, дома частенько вообще разгуливала в чем мать родила. По
ее мнению, нам, малышкам, тоже было полезно подставлять бока солнцу и свежему воздуху, и мы, к изумлению наших приличных соседей, часто резвились в саду голышом, что заодно позво-

[ 30 ]
ИЛ 7/2020

ляло немало сэкономить на тряпках. С тех пор Брикстон сильно
изменился. Нынче в саду можно устроить самую настоящую оргию, и никто даже глазом не моргнет, разве что сосед с серьгой
в ухе поинтересуется: “Презервативов на всех хватает?”.
Она не столько говорила, сколько вещала, причем весьма
красочно: запросто рифмовала “пешком” с “пальтом”, “муху”
могла виртуозно растянуть в “слаана”, но иногда, забываясь,
поливала так, что небу становилось жарко. Помню, пошли мы
както на рынок запастись всяким заячьим кормом — кроме нудизма она весьма уважала салаты и, когда ее заносило, кормила нас одной капустой: летом — сырой, зимой — вареной. Так
вот, выбираем мы на рынке зелень, и вдруг у нас за спиной какойто чопорный господин пренебрежительно высказывается
на бабушкин счет: “...а что еще от такой ждать приходится...”.
Вскинув кулаки, бабушка развернулась как ужаленная:
— Что ты сказал, козел?
Мы так никогда и не узнали, кто поселил ее на Бардроуд,
сама же она ни разу на этот счет не обмолвилась. Она сочинила себя сама, она была уникум и, завещав нам все остальное,
свою тайну сохранила до конца; мы ей обязаны всем и с годами все больше становимся на нее похожи. Как говорится, кто
питал, тот и воспитал, голубчики. Вот такто.
Клянусь вам, и по сей день поздно ночью я иногда слышу
мягкое шлепанье ее босых ног по ступеням, чтобы проверить, выключен ли внизу на кухне газ, заперта ли входная
дверь, дома ли девочки. В столовой время от времени витает
запах свежей мяты, потому что, когда был выбор, она предпочитала накачиваться мятным ликером со льдом и зеленой веточкой по сезону, но вообщето пила все, что подвернется. И
эта вареная капуста. Что мы ни делали, запах не пропадает;
сначала грешили на канализацию, думали, трубы засорились.
Сами мы, как выросли, к капусте ни разу не притронулись. У
меня духу не хватает взглянуть на кочаны после того, что бабушка с ними вытворяла. Варила их, как грешников в аду. На
живодерне с коровами лучше обращаются.
С малышками она сразу почувствовала себя как рыба в воде,
странно, что у нее своих не было. Както много лет спустя я
спросила ее об этом, и она ответила, что до того утра, когда
впервые взяла нас на руки и прижала к себе, никогда не понимала, зачем нужны мужчины. “Частенько голову ломала — зачем
да зачем? — усмехнулась она. — А как вас обеих увидела — тут до
меня и дошло”.
Не забывайте, когда мы родились, шла война. Хоть мы и осчастливили ее, но к общему количеству счастья в южном Лондоне мы вряд ли много прибавили. Сначала послали умирать всех

[ 31 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

соседских сыновей, храни их Господь. Потом мужей, братьев,
двоюродных, пока в конце концов не забрали всех мужчин, кроме стариков одной ногой в могиле да младенцев в люльках. На
улицах города остались лишь женщины — в трауре, с покрасневшими глазами, и бабушка тогда, как и потом еще раз, в 1939-м,
сказала: “Это случается каждые двадцать лет или около того —
изза поколений. Старичье, опасаясь конкурентов, замышляет
убить как можно больше молодых парней. А чтобы их планы не
раскусили, они не решаются делать это своими руками, потому
что матери бы не потерпели; поэтому старые пердуны со всего
мира собираются и договариваются между собой — вы убьете
наших парней, а мы убьем ваших. Вот такто. Так они и делают.
И потом старики опять спят спокойно”.
Когда начались бомбежки, бабушка выходила на улицу и
грозила старым мужикам в небе кулаком. Она знала, что больше всего они ненавидят женщин и детей. Потом шла в дом и
обнимала нас. Кормила нас и убаюкивала. Она была нашим
бомбоубежищем, нашим утешением, нашей грудью.
Постояльцев становилось все меньше — слишком много детских какашек в ванной, в гостиной ползают голые младенцы.
Никто не убирает постели, не готовит овсянку — вся прислуга, к
великому возмущению бабушки, соблазнившись хорошими заработками, перетекла на военные заводы; они исчезали под раскаты ее негодующих речей. Как бабушка зарабатывала на жизнь?
Случалось, какаянибудь проезжая вокалисткачудачка снимала
комнату на час поупражняться в гаммах или неприхотливая балерина искала местечко минут на двадцать, где можно ноги позадирать, вот такто! Посетители входили с переднего крыльца — мы спускались по лесенке в подвальную комнату.
Часы появились, когда мы только начинали лепетать
“бабаба”. “Дедушка” с рогами на макушке. Прибыл к нам прямо
из Питлори, имущество покойной Юфимии Хазард; в сопроводительном письме говорилось, что их посылают нам, потому что
49, Бардроуд — последний известный адрес ее племянника Мельхиора. Часы она завещала ему. Все остальное пошло бедным.
Читая это письмо, бабушка поносила и кляла все и вся. Не
могла поверить, что нам ничего не досталось, кроме часов. Не
зная ни сна ни отдыха, она перерыла весь Лондон, разыскивая
нашего отца. Как потом говорила, под каждый камень нос совала, чтоб не дать ему отсидеться в какойнибудь щелочке. И
вдруг, когда уже подписали Перемирие, глядитека — он объявился в ВестЭнде в роли не когонибудь, а Ромео! Надев шляпу, бабушка отправилась на дневной спектакль. В ее отсутствие
за нами присматривала какаято акробатическая танцорка,
снимавшая дальнюю комнату на втором этаже. Она научила

[ 32 ]
ИЛ 7/2020

нас за это время делать обратное сальто, мы веселились от души, пока бабушка не вернулась домой с лицом мрачнее тучи.
— Вам, похоже, очень не помешает сейчас чашка чаю, — заметила акробатическая танцорка, и они ушли, а мы продолжали крутить сальто, пока не проголодались и, побежав в столовую за хлебом с застывшим на жаровне жиром, не
услышали, как бабушка говорила:
— Он все напрочь отрицает, и хрен я чегонибудь добьюсь.
Ни я, ни Нора ничего не поняли, но они обе подхватили
нас и стали тискать:
— Бедные малышки!
И мы получили двойную порцию — каждая по два ломтика
хлеба, да еще намазанных поверх жира тонким слоем малинового варенья.
Акробатическая танцорка потом преуспела и вышла за
лорда. Странная штука жизнь.
А жизнь катилась дальше своим чередом, пока в один прекрасный день в том же году, может спустя несколько недель,
в дверь не постучали.
Стук, стук, стук; кто там?1 Я потопала открывать.
Стук, стук.
Нашего гостя ожидало серьезное потрясение.
В дверном проеме перед незнакомцем стоял голый ребенок.
Ни лоскутка одежды, только большой голубой бант в волосах и
на глазу — черная повязка. В руке я сжимала кривую турецкую
саблю из серебряной бумаги, а на ступеньке лестницы примостилось другое дитя — точная копия первого, больше похожая на
обман зрения, чем на двойняшку, ну просто как две капли воды,
только бант у нее был зеленый, и на плечи, как плащ, наброшен
затянутый узлом красный флаг с черепом и скрещенными костями. Малышки подозрительно уставились на пришельца круглыми глазами: это еще кто такой?
Уу, какой ледяной прием! Такой ледяной, что он не смог
удержаться от смеха.
Да, в те дни он был парнем хоть куда. Прошу прощения,
если, описывая его, я ударюсь в язык бульварных романов, —
в Перри всегда это было, особенно шикарно он выглядел в
двадцать с небольшим: могучий в плечах, с мощными бедрами, непослушной копной блестящих меднорыжих волос,
щедро забрызганным веснушками носом, смеющимися зелеными с золотыми крапинками глазами. На нем была потертая, выцветшая летная куртка с шевроном летного корпуса

1. “Макбет”, акт II, сц. 2. Перевод М. Лозинского.

[ 33 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

США, левая рука — на перевязи. Это был наш дядя Перигрин
из Америки, но мы о нем тогда ни сном ни духом не ведали.
Заметив, что мы вотвот обидимся, он подавил смех; но губы
все еще подрагивали от скрытого веселья, когда, опустившись
на колени, чтобы мы трое были примерно на одном уровне, он
принялся рассматривать своих новообретенных племянниц.
Порывшись в кармане, он вытащил не конфету, не монетку, а
чистейший белый платок, потряс им и показал малышкам:
спрятано в нем чтонибудь?
Мы помотали головами. Нет. Было очевидно, что, как и
мы сами, платок ничего не скрывал.
Связав платок в узел, он показал нам его опять. Просто
узел, и всё.
Заинтригованные, мы пододвинулись поближе.
Он нарочито медленными движениями развязал платок, и —
о чудо — из него вылетел белый голубь; дважды облетев гостиную, он уселся на рога дедовских часов, проворковал и, к негодованию поднимавшейся из подвала, чтобы проверить происходящее, бабушки, нагадил на ковер. Бабушка на этот раз, слава
богу, успела натянуть панталоны. Потом все пошли на кухню
пить чай, и мы, маленькие пиратки, забравшись Перигрину Хазарду на колени, принялись выворачивать его карманы в поисках голубей, но вместо них нашли торт “Фуллер” с грецкими орехами, принятый бабушкой с подозрительной учтивостью.
Ореховый торт “Фуллер” постигла участь всего, что бренно в
этом мире, а жаль — я бы не прочь и сейчас полакомиться кусочком “Фуллера”. Оказалось, что мы все имеем особое пристрастие к “Фуллеру” с грецкими орехами, так что каждый съел по
нескольку кусков, и обстановка немного разрядилась, несмотря
на изрядную озабоченность Перигрина поручением, взятым на
себя из чувства долга перед только что найденным братом.
Даже не столько перед Мельхиором, сколько перед покойными родителями.
Но как получилось, что Перигрин Хазард вдруг явился в
этот прекрасный день в Брикстон с голубем в кармане, чтобы
нас осчастливить? Помните, последний раз его видели улепетывающим от когтей тети Юффи по Бродвею прямо...
Куда? Вот вам и загадка.
За прошедшие годы Перигрин предложил нам тысячу и
один вариант дальнейшего хода событий. Он сочинял варианты, а мы могли выбирать любой на свой вкус, но беда в том, что
детали постоянно менялись. Правда ли, что он встретился в
ночлежке ЭльПасо с Амброзом Бирсом и отправился с ним
сражаться в Мексику? (Подтверждением тому — правда единственным — является посвященный лично ему автограф на экзем-

[ 34 ]
ИЛ 7/2020

пляре “Словаря дьявола”.) Действительно ли он выдавал себя
за Бруна Травена1? Точно знаю только, что он работал в цирке.
И, возможно, в мюзикхоллах. А может, он научился мастерски
жонглировать и показывать фокусы, развлекая долгими зимними вечерами компаньонов на Аляске? Но главное — как ему
удалось так разбогатеть?
— Очень просто, — его лицо расплылось в улыбке. — На
Аляске я нашел золото.
Просто феноменальный жонглер, этого у него не отнимешь. Он както сказал мне, что жонглировать его научил
У. К. Филдс2, но я никогда этому особо не верила.
Бабушку радовало, что такому молодцукрасавцу удалось
вырваться из когтей стариков всего лишь с одной неопасной
шрапнельной раной в плечо; она провозгласила, что это вселяет в нее надежды на выживание рода человеческого. Чем
дольше он и бабушка точили лясы, тем больше сходились во
мнениях, и, наконец страшно сконфузившись, он открыл ей
причину своего появления... оказалось, он взялся сообщить
бабушке радостную весть о предстоящей свадьбе Мельхиора.
Вот как! Мельхиор был помолвлен, собирался жениться и,
чтобы мы не устроили ему в будущем неприятностей, хотел
от нас откупиться.
— Нынче он подругому закукарекал, — процедила бабушка, — намедни я насела на подонка в его гримерке после утреннего представления “Ромео” и, несмотря на мое преимущество — зацапала его в одних колготах и гриме, — я все равно не
смогла заставить его признать отцовство.
— Между нами говоря, — доверительно сообщил Перигрин, — он, кажется, боится, что вы явитесь на свадьбу с девчонками на буксире.
Они покатились со смеху. Мы, малявки, конечно, не поняли ни слова, но, глядя на них, тоже залились за компанию.
— Бедные, невинные малютки, — заахала бабушка.
Папаша пираток вступал в высшие слои общества — роскошное бракосочетание в СентДжон на СмитСквер с герцогами и двенадцатью подружками невесты. Сама новобрачная — в белом наряде от Ворта, и тогда мы впервые услышали
это имя — леди Аталанта Линде.

1. Бруно Травен (1882?—1969) — немецкий писатель, автор романа “Корабль
мертвецов”; литературная загадка ХХ в.
2. У. К. Филдс (Уильям Клод Дукенфилд, 1880—1946) — американский
режиссер, сценарист, актер.

Ах, как я тебя люблю, детка,
1
Сердце переполнено тобой, детка...

1. Песня американской певицы Дороти Филдз (1905—1974).

[ 35 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

— У невесты, барышни, денег — выше крыши, — заверил
нас Перри.
— Что ж, — сказала госпожа Шанс, — вот пусть он и отвалит нам из своих поганых барышей.
И в ответ на неуверенный взгляд Перигрина добавила:
— Кто не играет, тот не выигрывает, голубок. Знаешь русскую пословицу: “Надейся на лучшее, готовься к худшему”?
По этому правилу она и жила. И мы тоже.
В конце концов джентльменский жест сделал Перигрин.
На ежемесячно прибывающих теперь на Бардроуд чеках
стояло его имя. Когда бабушка прижала его в угол, он порозовел под веснушками и пробормотал, что они с Мельхиором
решили в случае расспросов давать всем понять, что эта некрасивая история — проделка Перигрина; и что он страшно
извиняется перед ней, и сможет ли она когдалибо его простить? Но его объяснения были напрасны, потому что для облегчения проблем с бухгалтерией гжа Шанс — наша приемная бабушка и опекунша — была записана в документах как
наша мать.
— Они, считай, поженили нас! — развеселилась она.
От хохота она даже со стула свалилась.
Мы, девчонки, не обращали на них внимания, присев на
корточках у последнего подарка Перри — граммофона. Со
всем прилежанием, на какое была способна, Нора опустила
иглу на чудную черную бакелитовую лепешку — дядя Перри
сказал, что, если мы покрутим рукоятку машины, она для нас
споет. Шшш. Гррр. И затем из большого раструба полилась
тонкая и далекая, удивительная, как один из его фокусов, музыка — рожок, тромбон, банджо, ударные. Песня — наша песня — песня, сулящая то, что мы порой слышали от других, но
никогда не слышали от отца: “Ах, как я тебя люблю, детка“.
Едва прозвучали первые ноты, мы, будто заслышав тайный голос, словно нас ктото толкнул, вскочили и начали танцевать, мы не могли удержаться. Я говорю “танцевать”, но мы
не знали как; мы подпрыгивали в такт мелодии и хлопали в
ладоши. Улыбаясь, Перри некоторое время наблюдал за нами, затем сказал:
— Смотрите, девчонки, я покажу вам, как это делается.
Он подкрутил ручку граммофона:

[ 36 ]
ИЛ 7/2020

Бабушка уже пришла в себя, он протянул ей руку. Несмотря на дородность, она не утратила некоторых прежних навыков, и только манера, с которой она двигалась, выдавала ее
прошлое. Так мы все и танцевали прямо посреди столовой, и
что до нас, то мы не остановились и по сей день, верно, Нора? И не остановимся, пока не свалимся с ног.
Сбудутся мечты, все, что хочешь ты...
Какое счастье — петь и танцевать!

Мы получали в те дни от Перри не только любовь. Честно
выполняя отцовские обязанности, он дорисовал на ежемесячном чеке справа еще один ноль для оплаты нашего танцкласса. И вдобавок богатый папуля не забывал нас баловать. Он наезжал пару раз в месяц, по воскресеньям, увешанный
свертками из “Хамли”, “Хэрродс”, “Селфриджес”, вытаскивал
у нас из ушей красные ленточки, а у себя из носа — флажки,
усаживал нас к себе на колени и потчевал ореховым тортом
“Фуллер”, затем заводил граммофон, и мы танцевали. Потом
они с бабушкой опрокидывали стаканчикдругой и перемывали кости, вид у них был, как у заговорщиков.
Но как звался он Перигрином1, так пилигримом и был;
пришел день, когда жажда странствий опять обожгла ему
глотку — вскочить и нестись сломя голову, ухватить судьбу за
рога. Он забросил ящик мятного ликера для бабушки, а мне и
Норе — туфли для чечетки. И пропал, не оставив почтового
адреса, хотя открытки от него продолжали приходить примерно раз в месяц, а на каждое Рождество мы получали в подарок то ящик со сгнившими тропическими фруктами, то коробку, набитую соломой и черепками, — остатками фарфора,
упакованного Перри в местах, которые нам даже не удавалось
отыскать на карте. Он не знал, что можно посылать по почте,
а что нет.
Последний его подарок прибыл на своих двоих и объявил
о себе даже не стуком, а робким царапаньем в подвальную
дверь. Отворив, бабушка увидала ее — крошечный поскребыш рода человеческого, тощую как прутик, в разбитых ботинках и в мужском картузе на голове, без чулок, едва прикрытую наброшенным на плечи платком. Ей тогда было,
должно быть, лет четырнадцать. Она протянула клочок бумаги с написанным рукой Перри нашим адресом.

1. Поанглийски “Peregrine” — пилигрим, странник.

1. Пародия на популярный модный цвет “голубая Темза”.

[ 37 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

— Он сказал, у вас найдется для меня работа, — сказала
она, — присматривать за детьми или еще что. Сказал, что вы
меня приютите.
— Я не собираюсь открывать пристанище для падших девиц, — фыркнула бабушка. Моросил противный мелкий
дождь, Наша Син промокла до костей.
— Я еще не пала, — сказала Наша Син. — Но могу.
Стоило ей обустроиться, и стало невозможно представить,
как мы раньше без нее обходились. Как без рук. Она внесла свежую струю. Если бабушка засиживалась в местном питейном
заведении и забывала натереть морковки на ужин, Син готовила нам пару бараньих котлет, печенку и бекон. Запретный
плод, какое объеденье! После того как она вышла замуж за того таксиста, ее дети постоянно крутились у нас, и наша бабушка стала “бабушкой” во втором поколении. Старшая дочка Син,
Мэвис, сошлась с солдатом, и в результате появилась Бренда, с
которой мы нянчились и которая потом тоже, в свою очередь,
влипла в историю и принесла домой нашу ненаглядную Тиффи, первую темнокожую девчонку в нашей семье.
В семье, говорю я, ее создала бабушка. Собрав воедино
все, что ни попадалось под руку — пару бесхозных осиротевших младенцев, оборванку в мужицком картузе, — она силой
своего характера слепила нашу семью. Жаль только, что не
дожила она, чтобы поглядеть на душеньку Тиффи. Хотя история нашей семьи пестрит пропавшими отцами, у Тиффани
папочка есть, потому что Бренда в конце концов вышла за
бывшего боксера. Полутяжелый вес. Убежденный баптист.
Они живут за углом, на Эйкерлейн. Бренда теперь — пример
для окружающих, никто и не поверит, что первый ее хахаль
сделал ноги.
Тиффани. Красавица! Никогда не видела малышки красивее. “Рождена для сцены”, — говорила я Норе. Лет с трех мы
стали учить ее балету и чечетке. Мы тогда давали уроки в парадной комнате на первом этаже — Брикстонская академия
танца. Бренда бренчала на пианино — она и в церкви играла
на клавикордах. Ковер убрали. Комната на первом этаже —
очень приятная, большая, с окномфонарем на улицу. Мы оклеили ее полосатыми обоями “Регент” цвета “зеленая Темза”1, повесили большое зеркало. С капельками пота на верхней губе девчушки пыхтели изо всех сил. Раз, два, три. Кошки
удирали подальше в сад. Раз, два, три. Но Тиффани, особенно
когда ей исполнилось девять, десять, одиннадцать, это не уст-

[ 38 ]
ИЛ 7/2020

раивало. Подавай ей диско, фанкрок и прочие штуки. Для
нас, конечно, китайская грамота. Другое поколение.
Потом она сняла квартиру с подругами и дорвалась до свободы. Все еще прибегала проведать старых тетушек, когда выдавалась минутка, в нарядах из черной кожи, с розовыми тенями на веках, фальшивыми локонами до попы и еще бог
знает чем. Отец — нерукоположенный проповедник — не позволил бы ей появиться дома в таком виде, и по дороге с работы в клубе она забегала к нам, чтобы смыть косметику и надеть туфли на низком каблуке и приличное платье, которые
хранились в свободной комнате.
Точнее, в одной из свободных комнат. Весь дом нынче состоит из свободных комнат. Каталка живет внизу, чтобы легче заезжать в своем кресле в столовую и в туалет на нижнем
этаже. Нора и я делим мезонин. Остальное пространство забито старой одеждой пополам с пылью, увязанными в пачки
газетами, вырезками, старыми фотографиями.
Остальное пространство безмолвно.
И вот в один прекрасный день заскочив нас проведать,
Тиффани обнаружила симпатичного молодого незнакомца,
который пил чай в компании тетушек; он и меня с Норой, честно говоря, удивил, ибо был первым отпрыском семейства
Хазард, удостоившим нас своим визитом.
С первого взгляда бедняжка Тифф влюбилась в него по
уши.
Тристрам. Его братаблизнеца зовут Гарет. Дурацкие
кельтские имена. Этот Гарет — иезуит, подростком он перешел в католичество. И стал миссионером, по крайней мере,
так нам рассказала его Старая Няня. Его Старая Няня иногда
заходит к нам, она — своего рода друг семьи; видите ли, она
раньше, в глубокой древности, еще в допотопные времена,
была Старой Няней Каталки. Потом она была Старой Няней
Каталкиных дочерей. Потом — Старой Няней Тристрама и
Гарета. Она, можно сказать, наследственная Старая Няня семейства Хазард. Несокрушимая старушенция. Честно говоря,
мы узнаём от нее последние сплетни. Старая Няня рассказала
нам, что лет десять назад Гарет отправился в джунгли. Его,
наверное, там давно уже зажарили и съели, или племя хиваро1 высушило его голову на сувениры.
Гарет и Тристрам — священник и ведущий игрового шоу.
Помоему, большой разницы нет. Оба в шоубизнесе. Каждый

1. Индейское племя хиваро, обитающее на Амазонке, высушивает головы
убитых пленников.

1. Эдвард Вильям Элгар (1857—1934) — английский композитор.

[ 39 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

посвоему продолжает благородную традицию семьи Хазард — веру в предлагаемые обстоятельства. За согласие поиграть в его игру каждый обещает подарок.
Тристрам и Гарет — отпрыски третьей жены нашего отца.
Давайтека повторим еще раз. Номер один: леди Аталанта Хазард, урожденная Линде (также именуемая Каталкой). Номер
два: мисс Делия Делейни из Голливуда, США (или Дейзи Дак).
Номер три: девица, игравшая когдато Корделию с нашим отцом в роли Лира; женитьба на Корделии тоже, повидимому,
входит в традиции Хазардов. Ей в то время только исполнился
двадцать один год, прямиком из Королевской театральной академии, где — о коварная молодость! — она была лучшей подругой мельхиоровой дочери Саскии. А Мельхиору тогда можно
было уже пенсию получать; его только что произвели в рыцари
“за заслуги на театральном поприще”, так что она от него, по
крайней мере, титул получила, но с Саскией они до сих пор не
разговаривают. Хотя Старая Няня — неугомонная сплетница —
рассказала нам, как Саския, появившись на крещении мальчиков, словно злая фея из “Спящей красавицы”, косилась дурным
глазом на пухлых спеленутых близнецов, возможно, уже тогда
вынашивая коварные планы на будущее.
У Номера Три, однако, были на будущее свои планы. Она
оказалась передовой дамой. Зорко глядела вперед и разглядела — телевидение! Для остальных в то время это был просто маленький серый прямоугольник размером с коробку кукурузных
хлопьев, в котором, как на Трафальгарской площади в густой
туман, плавали неясные фигуры. Кто бы мог подумать, что эта
крошечная, наполненная призраками коробочка лишит всех
нас — певцов, танцоров, акробатов, шекспировских актеров, в
общем всех — работы? Но планы третьей жены Мельхиора простирались вплоть до конца двадцатого века. Она разместила перед объективами телекамер всю семью. И они преуспели.
А может, это по нужде случилось. Мельхиор начинал смазывать реплики, спотыкаться о шпагу, путаться в ролях, так
что его Брут мало чем отличался от Антония; подкрадывалась
старость, и он принялся стричь купоны с былой славы. Усердно разрабатывал открывшийся ему богатый пласт — старые
хрычи в рекламах трубочного табака, марочного портвейна и
миниатюрных сигар. Его лицо — я порой издеваюсь над ним,
но все же рада унаследовать старые добрые хазардовские кости, которые, как хорошее вино, с годами только крепче становятся, — его лицо стало вызывать в памяти музыку Элгара1.

[ 40 ]
ИЛ 7/2020

Махнув рукой на собственную карьеру, его смышленая молодая женушка всецело посвятила себя очаровательным сыновьям, однако умела выкроить время, чтобы и самой появиться в телеящике, нахваливая кухонные мочалки, жидкость для
мытья посуды, туалетную бумагу... — “театральная королевская
семья торжественно одобряет”. Коронным ее номером было
появление в длинном желтом балахоне с гофрированным круглым воротом на крепостном валу. Она сурово оглядывала блюдо с полуфунтовым куском масла и вопрошала: “Взбить или не
взбить?..” Госпожа Масленка. Еще она за сходную плату участвовала во встречах со зрителями и открытиях благотворительных распродаж; с молодостью она распрощалась быстрее всех
моих знакомых.
Не то чтобы я ее лично знала, но мы читаем газеты, следим
за событиями. Хазарды, в конце концов, принадлежат всем.
Они — национальное достояние.
Старшие падчерицы со временем тоже попали на телевидение. Моя сводная сестра и головная боль — Саския — ведет
серию кулинарных передач; она теперь — телевизионный
шефповар. Другая сестра, Имоген, разработала уникальное
амплуа золотой рыбки. Без шуток. Сериал для мелюзги про какогото карпа в аквариуме по имени Золотинка. Идет уже лет
двадцать, карпы долго живут. Не понимаю я иногда англичан.
Если не считать случайных мельканий при смене телевизионных каналов, мы никого из Хазардов сто лет не видели,
разве что в газетах. После провала единственной попытки
Мельхиора на стезе кинематографии — постановки “Сна в
летнюю ночь” — он избегал нас изо всех сил, потому что пригласил тогда в фильм только как амулеты на счастье, и посмотрите, какой катастрофой все обернулось! Со Второй мировой войны мы только раз сидели с ним за одним столом, и
тогда дело тоже закончилось слезами. Что до госпожи Масленки, то она никогда не сгорала от желания знаться с побочными дочками мужа, тем более что эти дочки годились ей в
матери. Но из газет мы узнавали, что мальчики поступили в
школу Бидейлз1 и что Гарет ее закончил, а Тристрама исключили за пьянство и дебош.
Какой визг подняли бульварные газеты, когда Тристрама
исключили! Каталка веселилась от души. Малыш Трис в атласном камзоле и вельветовых трусах арестован за травку в
68-м. Тициановские кудри. В мюзикле “Волосы” он танцевал

1. Частная школа, известная своими вольнодумством и творческой направленностью.

1. Спортивная машина.

[ 41 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

на подмостках в чем мать родила. В 76-м в состоянии опьянения, в клетчатых облегающих брюках и с прической шипами
(как всегда — щеголь), он разбил свой первый “лотус элан”1.
Ооо, что это был за негодник, сколько хлопот он доставил
своей мамочке. Имя не сходило с газетных страниц, во всех
светских сплетнях — секс, наркотики и рокнролл.
Гарет, хвала Господу, не таков.
Работать на телевидении Тристрама, видимо, пристроила
госпожа Масленка. Она, наверное, к тому времени совсем отчаялась чтолибо придумать. Если только это не дело рук коварной суки Саскии. Когда он пару лет назад впервые пришел
нас навестить, еще до появления у него привычки инвестировать в идиотские фасоны мужских костюмов — он тогда носил
галстук и джинсы и был помощником режиссерапостановщика, — то, по его словам, хотел пригласить нас в их передачу.
“Ничего себе!” — сказала Нора. Хотя мы к этому часу обычно еще не одевались, она, раз пришли по делу, натянула платье и слегка подобрала волосы. Выглядела она довольно вульгарно. “Нам в обед сто лет, а вы хотите, чтобы мы ноги
заголяли!”
— Я горжусь своими тетушками, — провозгласил Тристрам, — когда Саския сказала мне, что легендарные сестры
Шанс приходятся мне тетями, я был просто в восторге.
“Тетями”, видите? Ох уж эта Саския. Мы переглянулись,
но вслух ничего не сказали. Нужно признать, в нем есть обаяние. Скользкое такое обаяние. Я видела, что Нора почти поддалась на соблазн — по своей привычке постукивала ногтем
по передним зубам. Мы и деньжат могли бы немножко подзаработать на этом предприятии. Но от мысли, что нам, старухам, придется отжигать пенсионный чарльстон на потеху
публике, меня чуть не стошнило; да и то, что в этом деле не
обошлось без Саскии, настораживало — нужно было держать
ухо востро.
И тут появилась Тиффани, у нее был свой ключ, и она могла приходить когда угодно. Без стука. Просто открылась
дверь, и она вошла.
Ну и явление! В ажурных чулках и кожаной миниюбке
она, бедняжка, выглядела как настоящая шлюха. Бренда и Лерой слишком баловали ее, вот ей и не было удержу. Она была
первой, у кого в школе появился магнитофон. Мы всегда предупреждали: “Подождите, вырвется она из узды!” Только сама
невинность осмелилась бы надеть такую юбку. Добрее и наив-

[ 42 ]
ИЛ 7/2020

нее девочки, чем наша Тиффани, не сыскать, хоть у нее и хватило ума выставить свои сиськи на обозрение в газете.
“Шесть футов два дюйма гибкой кофейной прелести” — гласила подпись под фотографией на третьей странице1. Она,
конечно, не осмелилась рассказать отцу, но, к счастью, он из
принципа никогда не держал в доме “Сан”. Самая славная девушка во всем Лондоне, но уж очень наивна.
При ее появлении Тристрам вскочил, опрокинув стул. Он
был в полном замешательстве, да и не удивительно. Было время, Каталку превозносили как “самую прекрасную женщину
Англии”, но, по ее собственному признанию, она Тиффани и
в подметки не годилась.
Интервьюирование знаменитостей так никогда и не состоялось, потому что неделю спустя ему предложили вести игровое шоу на другом канале, и он принял предложение. Также
он принял Тиффани — принял в свою модную студиюлофт в
Бермондси над винным баром, купил ей платье из бисера, и с
тех пор каждую неделю она, улыбаясь, как пятилетняя девочка, и выставляя всем на обозрение ложбинку грудей, неизменно появлялась, выпевая:
“Дада! Загребай лопатой!” — с убежденностью, звенящей
настоящей любовью.
Потому что она влюбилась в него без памяти. Когда она пришла домой, чтобы забрать оставшееся бельишко, ее отец разбушевался и разразился проклятьями; рыдая, она прибежала к
нам. Заскочившая втайне от мужа Бренда крепко обняла ее.
— Мама, я люблю его. Тетя Дора, я люблю его. Люблю, тетя Нора.
Мы грустно переглянулись. На троих у нас было почти
двести лет любовного опыта, и счастливой развязки в этой
истории не предвиделось. Она сидела, размазывая кулачками
тушь по лицу. Не могла уразуметь, что Тристрам не стоил бумаги, которой она задницу подтирала. В общем, мы приготовились врачевать разбитое сердце, но оно оказалось крепче,
чем опасались. Пока — никаких признаков катастрофы.
Правда, мы ее нынче почти не видели. Перед Рождеством
она заскакивала на такси с перевязанной красной ленточкой
бутылкой джина, отпечатывала у нас на щеках сердечки губной помады, оставляла большую коробку для мамы и опять
уматывала на какойнибудь званый вечер. Мать она никогда
не забывала, хотя, чтобы Лерою на глаза не попались плоды

1. На третьей странице бульварной газеты “Сан” ежедневно публикуют
фотографии полуобнаженных девушек.

Нажимаем клавишу “Пуск”.
“Загребай лопатой!” — восклицает Тристрам Хазард в прямом эфире из Лондона — идет специальный выпуск, посвященный его знаменитому отцу. Если вы, не дай вам бог, раньше видели это идиотское шоу, то знаете, что обычно в этот
момент Тристрам представляет красотку Тиффани. Она проскальзывает вперед в расшитом бисером наряде, улыбаясь,
как послушная девочка в день рожденья, и вторит своим приятным, слегка хрипловатым голоском:
— Дада! Загребай лопатой!
Но где сегодня красотка Тиффани? Нигде не видно, хотя
Тристрам выжидательно смотрит на неоновую лестницу, по
которой она обычно спускается. Чертова Тиффани кудато
запропастилась, а мы в прямом эфире!
Однако как настоящий профессионал он и глазом не моргнул:
— Сегодня я хочу попросить вас от имени “Загребай лопатой!” особенно тепло поприветствовать поистине великого
старого мастера, олицетворяющего собой английский театр.
Слегка приглушив голос и расплывшись в щедрой улыбке,
он согнулся в полупоклонеполуреверансе, своего рода универсальной почтительной позе:
— Мой отец... Сэр Мельхиор Хазард, — обернулся и раскинул руки, сияя. — Привет, папа!
Под бурю аплодисментов леди Масленка, с лицом, поведавшим людям о тысячах щеток для мытья посуды, помогла
старику доковылять до микрофона. Наши чувства всплеснулись тошнотворной мешаниной — вопервых, потому что мы
впервые за много лет увидели его воочию; вовторых, он выставлял себя напоказ таким дурнем; а втретьих, был совсем
седой и ступал нетвердо. Но Каталка философствовать не собиралась. Оживившись, она проговорила:
— Нука, нука! Приходится признать, он отлично сохранился! Великолепно законсервирован!
На случай если вам всетаки не довелось видеть, расскажу
про маразматическое Тристрамово шоу: в украшенной неоновыми пальмами студии установлено огромное колесо наподобие рулетки, только больше, все утыканное лампочками, с не-

[ 43 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

порока, Брен приходилось хранить все ее подарки у нас. На
Пасху привозила нам нарциссы.
Но намто с Норой известно, как приходится изворачиваться содержанке, чтобы платить по счетам; когда мы видели ее последний раз, душенька Тифф выглядела осунувшейся
и подавленной и, между прочим, то и дело бегала в уборную.

[ 44 ]
ИЛ 7/2020

оновой стрелкой посередине. Игра состоит в следующем: вы
называете номер, и Тиффани раскручивает машину. Как только перестанет крутиться это чертово, прости господи, колесо,
если стрелка укажет на ваш номер, вам отваливают полтыщи.
Это — первый тур.
Теперь второй: удвойте ваши денежки, утройте, учетверите или потеряйте — смотря куда покажет стрелка. Проще простого. Все построено на жадности. Камера следит за выпучивающей глаза, пускающей слюни публикой. Деньги! Деньги
за так! Выигрыш в Тристрамовых “Загребай лопатой!” — почти как пенсион членов королевской семьи.
Тристрам затягивает свое заклинание, и в такт кружению
колеса все начинают хлопать в ладоши: “Загребай лопатой!”
Каждый раз при виде этого шоу мне кажется, что я спятила.
Тристрам говорит отцу: “Готов загребать юбилейную кучу
деньжат, папа?“
Ослепленный направленными на него огнями, старик
моргает и озирается, будто только что проснулся и не понимает, где находится. Вотвот расплачется. Одному богу известно, зачем он так себя унижает. Может, он просто хочет
подпихнуть дебильную Тристрамову карьеру? Или хочется
перед смертью еще разок покрутиться перед публикой?
Или... может, ему в конце концов перестало фартить и простонапросто деньги понадобились?
Странно, никогда об этом не думала.
Взяв себя в руки, отец одаряет нас полновесной, старинной, прекрасной улыбкой, проникающей до последнего ряда
галерки, до последней клеточки в теле.
Улыбаясь, отец говорит:
— Я готов.
Но где же Тиффани в блестящем лиловом балахоне?
Тиффани нет.
Не забывайте, все происходит в прямом эфире, так что
положение у Триса довольно дерьмовое. По глазам видно,
что он паникует.
И вдруг в невидимой публике, из которой до сих пор доносились лишь случайные покашливания, смешки и аплодисменты, чтото произошло, прокатился явственный гул. Они
увидели чтото невидимое нам, что их поразило, воцарилась
неловкая тишина. И вдруг она прорвалась.
Я и не подозревала, что Тиффани может петь. Чисто и
верно. Лалала. Но ее все еще не было видно, слышалась
только песня — мелодия без слов, без начала и конца, нелепое
пение — и потревоженная им тишина расползалась, как круги
по воде.

[ 45 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Тристрам обернулся на звук; вот он, в шоке, крупным планом.
Почему они не прервали трансляцию прямо тогда? Оказалось, что один из операторов был неравнодушен к Тиффани
и считал, что Тристрам, этот первый жеребчик коммерческих каналов, обращается с ней как с последним дерьмом.
Что было правдой. Но что вы хотите от мужика; и еще неизвестно, обошелся бы с ней лучше благородный оператор, дай
ему волю. Как бы то ни было, он не дал остановить съемку и,
самовольно развернув камеру, поймал в объектив стоящую
наверху неоновой лестницы Тиффани.
У кого бы, глядя на нее, сердце не сжалось! Без косметики,
растрепанная, в серых атласных трусиках с кружевными вставками, лиловых туфлях на шпильках и американской футболке с
номером — тоже лиловой, с огромной красной цифрой “69”.
Эту футболку Тристрам в шутку подсунул ей в чулок для подарков на прошлое Рождество. Ясно как день, что он про нее думал.
В волосах у нее за ухом застряла ветка желтофиоли, а руки
были полны охапками цветов: нарциссов, подснежников,
ирисов — она, должно быть, нарвала их в палисадниках, цветочных ящиках и парках за неблизкую дорогу в студию из
Бермондси.
Ей едва удавалось балансировать на высоченных лиловых
“шпильках”, каблуки свернулись по дороге; резким движением она отшвырнула туфли совсем. Раз, два. Вторая точно, хотя вряд ли намеренно, поразила цель — угодила Тристраму по
икре. (Настоящий, во плоти сидящий рядом с тетушками
Тристрам, в унисон со своим двойником на экране испустил
короткий, пронзительный крик, заставивший подскочить и
ретироваться сидевшую у него на коленях кошку.)
Вопль Тристрама привлек ее внимание, и ее большие карие глаза остановились на нем, вроде бы узнавая, но очень
смутно, словно ей припомнился сон — не очень приятный, но
и не кошмар. Грустный сон, не гадкий.
Не имевшая о происходящем ни малейшего понятия публика возилась, хихикала, пытаясь убедить себя, что эта безумная девушка является частью программы и вскоре выкинет
чтонибудь забавное — например, задерет футболку и покрутится им на радость. Но она лишь продолжала тянуть:
лалала.
Затем очень медленно, не отрывая от Тристрама глаз,
словно гипнотизируя его, она начала спускаться.
Если бы нам с Норой дать по однофунтовой монете за каждую лестницу, по которой нам пришлось сходить, выступая
в кабаре, мы бы утонули в золоте.

[ 46 ]
ИЛ 7/2020

Но Тиффани, бедная девочка, ступала по этой лестнице
совсем не как звезда. Она так шаталась на каждой ступеньке,
что, не сомневаясь в ее неизбежном падении, загипнотизированная происходящим, я подалась к экрану, чтоб подхватить
ее, когда она рухнет. Нора уже рыдала в три ручья, и даже
древняя Каталка шмыгала носом и шарила в рукаве в поисках
носового платка. Но, несмотря на то, что и у меня глаза были
на мокром месте, я заметила, как топорщилась на Тиффани
футболка, вспомнила ее последнее посещение и походы в туалет, и все стало ясно как дважды два.
— Ты ей заделал, Тристрам! — не сдержавшись, выпалила я.
Нора моментально закрыла шлюзы — слез как не бывало —
и нажала паузу, заморозив на экране нашу милую Тифф в неустойчивом равновесии.
— Чточто? Ребеночек?
— Я не готов стать отцом, — сказал Тристрам, — это слишком большая ответственность. Я еще не в том возрасте.
— Мужчины всегда не в том возрасте, — провозгласила Каталка своим великосветским тоном.
Втроем мы сверлили его глазами. Он поджал хвост.
— Тетушки, — сказал он, — простите меня.
— Не у нас надо прощенья просить, — сказала Нора, — подумай лучше об этой невинной, милой девочке, как получить
прощенье у нее, если она когдалибо соблаговолит смягчиться. И думай поскорее, пока ее отец не узнал, что ты увиливаешь от своей обязанности, иначе твои дни появления в кадре
крупным планом сочтены. Не говоря уже о днях в этом мире.
Ладно, посмотрим, какую гадость ты вытворил дальше.
С этими словами она резко нажала на пуск, и ему ничего
не оставалось, как заткнуться.
Поняла ли Тиффани, что у подножия лестницы стоит Тристрам, или она совсем его не признала — трудно сказать; может, он показался ей знакомым из полузабытого прошлого, в
котором сердце ее еще не было разбито, или незнакомцем с
лицом, лишь чутьчуть напоминающим когото другого. Когото усопшего и погребенного. Она сходила к нему по ступенькам без улыбки, с цветами в волосах, ступая бедными, босыми, измученными ножками.
Такие красивые ступни у нее — удлиненные, изящной
формы, с хорошенькими, маленькими по росту пальчиками,
не похожими на вытянутые, словно коренья, что бывают у
некоторых. За ее милыми босыми ножками тянулся красный
след от в кровь растертых лиловыми босоножками пяток.
Подумать только — прошагать на шпильках всю дорогу из
Бермондси!

1. Мф. 22:14. Тем же словом — желтофиоль — поанглийски называется не
пользующаяся успехом девушка.

[ 47 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Казалось, что Тристрам подпирает, страхуя от падения,
старика Мельхиора, а может, наоборот — Мельхиор удерживал сына на ногах; они цеплялись друг за друга, как утопающие за соломинку. Конец Тристрамовой карьере! Испорчен
папашин юбилей! Растоптанная им, лишившаяся рассудка,
трогательная, как цветок, девочка своим появлением опозорила его перед миллионной аудиторией! Неужели его неприятностям не будет конца?
Она нашарила за ухом цветок желтофиоли и протянула его
Тристраму. Не зная, что делать, он поднес его к носу, это вызвало у нее улыбку. Он попытался вернуть цветок, но тщетно.
— Желтофиоль, — сказала она, — знаешь, что про нее говорят? Много званых, а мало избранных1.
Все это время сидящая в студии публика продолжала
нервно возиться, время от времени на заднем плане пробегал какойнибудь ассистент, тщетно пытаясь выправить положение.
Но шоу попрежнему тянулось, и тянулось, и продолжало
тянуться, даже когда, не обремененная больше цветами, она
вдруг неожиданно выкрикнула:
— Ну ее к черту! Ты мне ее только на время одолжил! Ничего и никогда моим не было!
Стащив с себя рубашку с номером “69”, она бросила ее на
пол и растоптала ногами. Вид ее грудей под беспощадным
светом софитов поразил меня — длинные, тяжелые, с большими темными сосками, настоящие груди — не сродни тем,
что она, словно взятые напрокат побрякушки, выставляла на
обозрение модным фотографам. Эти были из плоти и крови,
видно было, что ими можно ребятишек вскармливать.
Тут Мельхиор совершил прекрасный поступок, кто бы мог
подумать, что старичок на это способен? Неожиданно в кадре
возникает Мельхиор, он протягивает ей белый палантин из
норки, только что сорванный, видимо, с плеч собственной жены. Положив руку на ее обнаженное плечо, он бормочет:
— Красавица, ах, какая красавица.
Возможно, ее внимание привлек тон его голоса — как у продавца сладких паточных тянучек. Она обернулась к нему, и он
набросил ей на плечи норковый палантин, прикрыв наготу.
Тут и госпожа Масленка объявилась. До этого она держалась на задворках, готовая в конце прибрать к рукам чек, чтобы ее лучшая половина в припадке старческого слабоумия не

[ 48 ]
ИЛ 7/2020

вытворила с ним чегонибудь. Нужно признать, она в отменной форме, вероятно, не забывает упражняться, а порой —
коечто подкроить и подрезать. Ее выдают щеки — тугие, блестящие, натянутые, как у бурундука, на которых словно выведено “косметический ремонт”; это всегда бросается в глаза.
Неплохая, однако, работа. На свадьбе она была брюнеткой,
но с возрастом перекрасилась в блондинку; сегодня у нее на голове красовался бледнозолотистый шиньон. Она тоже льет
слезы, возможно, ей жалко норкового палантина, но, будем
справедливы, скорее всего, это — по случаю разыгравшейся
драмы. Госпожа Масленка, конечно, тридцать пять лет назад
принесла сценическую карьеру в жертву семье, но, видимо, в
какомто крохотном уголке души всегда об этом жалела, потому что, когда судьба неожиданно подкинула ей свежий шанс,
она ухватилась за него обеими руками.
— Душенька моя, — заворковала она, обращаясь к Тиффани, — мы так хотели, чтобы он женился на вас. Я умоляла, я
просто заклинала его.
Тристрам моментально вышел из ступора, будто он это
слышал впервые. Но Тиффани никак не отреагировала, она,
похоже, ее не слышала. Несмотря на палантин, ей никак не
удавалось унять дрожь до тех пор, пока случайное касание меха щекой не вызвало у нее улыбку, милую и трогательную, —
так улыбаются хорошие детки в свой день рожденья; и, словно мех зверька напитал ее силой, она вновь ожила. Она набиралась сил прямо у нас на глазах, и хоть и не пришла в себя
полностью, но тем не менее это новое существо было способно контролировать все. Громким, звенящим голосом она прокричала комуто за пределами площадки:
— Эй! Ктонибудь там, вызовите мне такси, слышите? Такси! Немедленно!
Потом она, как каждую неделю до этого, развернулась лицом к камере. Влюбленный в нее оператор дал крупный план,
а она беззаботно, будто ее ничего не волновало, забросила
один конец палантина за плечо и одарила зрителей широченной, профессионально неотразимой улыбкой, выставляющей напоказ все ее первоклассные зубы, вплоть до только
еще прорезающихся зубов мудрости. Подняла руку. Помахала: “Доброго всем вечера!”, выпевая, как всегда: “Пора в кроватки, спите сладко! Спокойной ночи!”
Вдруг неожиданно это новое, сильное и дерзкое существо в
обличье Тиффани, как в приступе тошноты, зажало рот рукой;
лицо перекосила гримаса, и ее, в шелковых трусах и норковом
палантине, как ветром сдуло со сцены, на которой остались
только трое Хазардов с разинутыми, как у недоумков, ртами.

1. Английская поговорка: “У каждой семьи есть свой скелет в шкафу“.

[ 49 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Первым, несмотря на то, что его руки продолжали сжимать охапку цветов, пришел в себя Тристрам. Вспомнив, что
он попрежнему находится в эфире, он даже сумел выдавить
улыбку.
— И доброго вам вечера от меня, Тристрама Хазарда, и нашего дорогого гостя, столетнего юбиляра, сэра Мельхиора
Хазарда...
Старый, накатанный шаблон успокоил студийную публику. Коегде раздались хлопки, будто таким образом им удалось
бы превратить увиденное в запланированное для них заранее
шоу.
— ...и от его леди...
Новые аплодисменты.
— Моих драгоценных папы и мамы...
Аплодисменты удвоились, утроились.
— И не забудьте опять прийти на встречу с нами на следующей неделе, чтобы увидеть счастливчиков в... “Загребай лопатой”!
Рев. Аплодисменты. Поверх браво машущей руками невидимым зрителям тройки поползли титры. Нора несколько церемонно поднялась и выключила видеомагнитофон. Телевизор затрещал. Потом наступила тишина.
— Я думал, может, Тиффани здесь, — после небольшой паузы, шмыгая носом и вытирая глаза тыльной стороной руки,
сказал Тристрам, — мы уже везде искали.
— Почему же ты тогда первым делом сюда не явился?
— Боже, какая ужасная ночь... Полиция, больницы, приемные покои. Мы искали по всем ночлежкам.
— Кто это “мы”? — резко поинтересовалась Нора.
— В конце концов я просто изнемог, — сказал Тристрам, — я
больше был не в силах это выносить, и она забрала меня к себе.
— Кто это — “она”? — спросила я еще более резко.
Как будто мы не знали. Он либо трусил произносить ее
имя вслух, либо хотел все скрыть от Каталки. Но, по сути дела, почему? Раньше он с ее чувствами никогда не церемонился, с чего бы сейчас начинать? Нора тем временем наклонилась и длинными, тонкими пальцами аккуратно подцепила с
лацкана волосину, такую же рыжую, как и у него, только гораздо, гораздо длиннее. Она высоко подняла ее за кончик —
явное свидетельство того, что прошедшую ночь он провел с...
И тут мы извлечем из семейного шкафа, до отказа набитого скелетами1, самый безобразный секрет, а именно, что с

[ 50 ]
ИЛ 7/2020

младых Тристрамовых ногтей он и Саския, хотя она и сводной сестрой ему приходится, и по возрасту в матери годится,
и была когдато, давнымдавно, лучшей подругой его матери...
Я думала, наша Тифф отучила его от груди, но вот вам — доказательство обратного.
— Как пес возвращается на свою блевотину1, — сказала Нора, с презрением глядя на волос.
— Боже мой! — сказал Тристрам. — Неужели это так трудно
понять? Тиффани пропала неизвестно куда, я просто с ума
сходил от страха...
Наружная дверь хлопнула с такой силой, что в задних комнатах звякнули стекла. По коридору забухали тяжелые шаги.
Мы навострили уши — Бренда никогда не стучала.
— Полагаю, — осведомилась Нора с убийственной иронией, зная, что быстрая расправа не за горами, — тебе не пришло в голову осведомиться у ее матери, а?
Кухонная дверь распахнулась настежь. По ее лицу было понятно, что она приметила его “порше” у крыльца. Девчонкой
она была соплюшкой, но после родов изрядно погрузнела,
могла бы дать Лерою фору в пару килограммов; и мощная в
придачу, как бык. Не сняв еще бигуди, не успев переодеть домашние тапочки, Бренда стояла бледная от заливающей страданье ярости.
По крайней мере, Тристраму не пришлось рассказывать
ей о случившемся, это уже сделала полиция. Лерой устроил
над Тристрамом заочный суд и приговорил его к не преследуемому законом убийству. Со словами: “Если ее отец до тебя
доберется...” она попыталась закатить ему здоровенную оплеуху; я решила предоставить им разбираться между собой и выскользнула на кухню поставить чайник.
Неожиданно навалилось чувство прожитых лет. Когда молодые уходят раньше тебя...
И вдруг будто невидимая рука сжала мне сердце — я думала
о нашей дорогой Тиффани в прошедшем времени, как же так?
Тиффи, деточка наша.
На кухне появилась Нора и продела свою руку в мою. Мы
смотрели, как на конфорке шумел и подпрыгивал чайник, и
прислушивались к долетающим из столовой звукам битвы.
Дзынь! Полетела тарелка. Путаясь под ногами, коты в панике
протискивались сквозь лазейку в двери и неслись наутек. “Не
хороша она для тебя была, а?” Приглушенный, болезненный
вопль Тристрама. “С грязью ее мешал! Увидишь теперь, чем

1. 2 Петр. 2:22.

[ 51 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

это для тебя кончится!” Вдруг зазвонил телефон. Я посмотрела на Нору. Она закрыла глаза. Было ясно, что этот звонок не
сулит ничего хорошего.
Захватив чайник, мы вернулись в комнату. По телефону
разговаривала Каталка, потому что другие в пылу побоища не
слышали звонка. Тристрам с подбитым глазом, окровавленным носом, пиджак треснул по шву, рубашка порвана, и, похоже, она пыталась его придушить его же собственным галстуком, но не додушила, и он все еще был в сознании. Завтрак
погиб в пылу сраженья, и повсюду был размазан жир от бекона, однако Бренда уже изнемогла; с повисшими как плети руками она лишь причитала: “В телевизоре, в одних трусах, при
всем народе распевала непристойные песни. И отец ее все видел — никогда тебе этого не прощу. Никогда в жизни”. Каталка опустила трубку. По одному взгляду на ее лицо можно было
догадаться о самом страшном.
— Звонили из полиции, душенька, — сказала она Бренде.
Надо отдать старушке должное, она вела себя идеально: хладнокровно, однако не равнодушно, сочувственно, но без сантиментов:
— Присядь, пожалуйста. Боюсь, что новости плохие.
Будто опасаясь, что, присев, уже никогда не найдет сил
снова подняться, Бренда осталась стоять; с помертвевшим видом она тяжело оперлась на спинку стула, издавая горлом неясные, клокочущие звуки.
— Сегодня утром в реке нашли тело девушки.
Скрипя резиновыми шинами, Каталка с состраданием устремилась к Бренде, обхватила ее, сколько сумела достать, пониже талии. Как всегда — попечительницаблаготворительница.
— Бедная моя, надо быть готовой. Готовой к самому страшному.
У Бренды было выражение, какое мы видели у людей в
войну, наутро после бомбежки.
— Бренда, у нее не осталось лица. Видимо, полицейский
катер винтом...
Этот тонкий пронзительный крик я тоже помню с войны.
Позднее ей удалось взять себя в руки и выпить чашку горячего, сладкого чая, который дают людям в состоянии шока,
хотя, похоже, она этого не заметила; они с Тристрамом поехали на его “порше” в морг. Что проку было теперь с ним
скандалить? Он все повторял: “Я ужасно, ужасно извиняюсь”.
Бормотал, не переставая, снова и снова. Будь я на месте Бренды, еще раз вмазала бы ему за это, но не думаю, что бедняжка
замечала его и его болтовню или могла думать о чемлибо

[ 52 ]
ИЛ 7/2020

еще, кроме лежащей в холодном морге утопленницы — нашей
Тиффи с утопленным младенцем в ее утробе.
Каталка извинилась и укатила в свою подвальную комнату,
откуда вскоре послышались звуки граммофона. У нее есть
собственный граммофон; доведись нам пользоваться одним,
без кровопролития бы не обошлось. Она поставила траурную
музыку, классику, густой, суровый, скорбный голос: “Что мне
жизнь без тебя?”.
Ну, это уж перебор, подумала я. Так близко она Тиффи не
знала. И, помоему, было бы лучше, если бы она выбрала менее трогательную арию.
Что мне жизнь без тебя?
Что осталось, если ты ушел?

Нора подняла крышку чайника и влила в него толику рома.
— Надо встряхнуться.
— Думаешь, стоит позвонить Саскии и рассказать, куда уехал ее дружок?
— Мы с Саскией сорок лет не разговаривали, что за нужда
сейчас начинать? Пустька сама расхлебывает. Это она, гадина, первая во всем виновата. Если бы она не запустила в Тристрама свои когти...
Певица на Каталкином граммофоне еще раз осведомилась
о том, что ей осталось, затем затянула: “Эвридика...”. Пронзительно печальный звук. “Эвридика!”
Нора махнула рукой и замолчала. Оставив уборку на вечер, мы сидели, вытянув поудобнее ноги. Серое небо. На улице неистовствует все тот же свежий ветер. Вспомнилось, как
еще утром я думала: пусть ветер принесет нам хоть какуюнибудь перемену, неважно что. Вот и принес, радуйся теперь!
Барабаня по кусту форзиции, на сад волнами накатывал
дождь. Форзиция — цвета крашеной блондинки. Стоит мне
увидеть форзицию, сразу бабушку вспоминаю.
— Он кассету забыл, — сказала Нора, — думаю, за нее немало можно содрать.
В ее голосе не было энтузиазма. Время интриг и шантажа
для нас давно миновало.
— Думаешь, отменят банкет?
— Ну нет, — сказала Нора, — она же не была членом семьи.
Только имела близость с одним членом семьи.
Мы подлили в чай еще рому. Сегодня, в конце концов, был
день нашего рожденья.
— А мы что же? Все равно пойдем?

— Жизнь должна идти своим чередом, — внезапно оживившись, сказала Нора, — я не пропущу этот банкет и за сто миллионов фунтов.

[ 53 ]

Раз, два, три, подскок! Смотрите, как я танцую польку.
Многомного лет назад в комнате над галантерейной лавкой на КлапамХайстрит одетая в иссинячерный атлас старушка бренчала на пианино, а ее дочь в розовой пачке и морщинистых колготках колотила вас палкой по щиколоткам,
если вы задирали ноги недостаточно высоко. Раз в неделю,
утром по субботам, бабушка Шанс умывала нас, чистила и накручивала нам букли. Мы надевали длинные коричневые чулки и резинками пристегивали их к корсажу. Бабушка Шанс
крепко брала каждую из нас за руку и — вперед, мы отправлялись на трамвай, отвозивший нас в танцкласс.
Мы всегда ехали из Брикстона на КлапамХайстрит на
трамвае. Занимая по праву могущества и объема центр проезжей части, трамвай величественно плыл, не сворачивая с пути ни влево, ни вправо, и лишь время от времени неприятно
кренился в сторону, как бабушка по дороге домой из паба.
Раз, два, три, подскок.
Большие запыленные сливовосизые зеркала вдоль стен.
Как сейчас вижу — в майках, трусах и розовых балетных тапочках мы делаем реверансы своим отражениям. Бабушка с
сумкой на коленях сидит на стуле у двери и косится на нас
сквозь мушки вуали. По ее виду можно было подумать, что
она очень переживает, как бы мы не растянули себе чтонибудь, но на самом деле она просто сосет мятный леденец от
Фокса. Пахнет потом и жженым газом. Старушка барабанит
по клавишам, а мисс Ворингтон в обвислой пачке учит нас делать фуэте; ей, бедняжке, тогда не меньше шестидесяти было.
Раз, два, три, подскок! Смотрите, как мы растянулись на
полу.
Держась за брус, мы делали упражнения. У меня перед глазами, как пара завернутых в платок сваренных вкрутую яиц,
вертелся Норин зад в синих панталонах. Затем мы разворачивались, и она, в свою очередь, могла всласть любоваться моим. За окном, высекая искры из проводов, с грохотом и дребезжаньем проносился трамвай.
Сказать по правде, мы жили ради этого танцкласса. Вся неделя, казалось нам, существует только ради субботнего утра.
Нам исполнилось семь.

ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Часть вторая

[ 54 ]
ИЛ 7/2020

В кладовке стоял до макушки засахаренный, увенчанный
семью свечами торт, белорозовое великолепие которого нарушал лишь отпечаток маленького пальчика, — это Нора не
смогла преодолеть искушение. Торт был заперт в кладовке в
ожидании возвращения с утреннего спектакля, куда нас
впервые повели на день рожденья. Наша Син помахала нам
на дорогу. На нас были красивые пальто из зеленого ужасно
ворсистого твида, с бархатными, чтобы ворс не царапал
шеи, воротничками и маленькие шапочки того же цвета. Бабушка наряжала нас как принцесс, непременно блестящие
лайковые перчатки, всё как полагается.
Расщедрившись не на шутку, она купила билеты в партер.
Для нас с Норой это было слишком. Мы онемели от наслаждения. Несущие позолоченные гирлянды алебастровые херувимы, по стенам алый бархат и хрустальные канделябры; в
партере цветочные, пастельные шелка дневных нарядов дам,
от которых шел смешанный запах талька, духов и туалетного
мыла; и чудесный занавес, отделяющий нас от наслаждения.
С мучительным нетерпением мы предвкушали, как он вотвот
поднимется, и тогда, тогда... какие чудесные тайны откроются нам тогда?
— Погодите, сейчас сами увидите, — сказала бабушка.
Погасли огни, по низу занавеса затеплилась полоса света.
Больше всего мне нравится, и всегда нравилось, мгновение,
когда гаснут огни и занавес начинает светиться, ожидаешь,
что сейчас случится чтото волшебное. Неважно, если через
минуту все окажется испорченным — удовольствие предвкушенья испортить невозможно.
“Цель — ничто, движение — всё”, — говаривал дядя Перри.
И я всегда первые прикосновения предпочитала сексу.
Ну ладно. Не всегда.
Когда в тот самый первый раз огни погасли и засветился
занавес, мы с Норой переглянулись. Сердечки наши заколотились.
Занавес взвился; перед нами, выброшенные на улицу со
всем скарбом, стояли Фред и Адель. Расставив стулья, она отряхнула диван и повесила на уличный фонарь табличку: “Мир
нашему дому”. Нам казалось, мы умрем от наслаждения. Изо
всей мочи мы стиснули друг другу ручонки, боясь, что вдруг
проснемся — и все рассеется как туман. Норе больше нравилась Адель, особенно когда она в наряде мексиканской вдовы
исполняла испанский танец, но меня сразу и навсегда покорил старина Фред со смешной физиономией щелкунчика и
мальчишеской, будто нарисованной стрижкой, в которой ни
один волосок никогда не двигался с места. Кто бы мог поду-

1. Аллюзия на Деян. 9:19.

[ 55 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

мать, что, повзрослев, мы будем запросто бросать друг другу:
“Привет, Фред” — “Привет, девочки”?
Бог знает, каким шестым чувством бабушка выбрала в качестве подарка на день рождения нам, семилеткам, “Дамочка, не
шалите”. “Чевойнибудь помузыкальнее я выбирала, — объясняла она. — Но чтобы без Джесси Мэтьюз”. Она считала Джесси
Мэтьюз вульгарной, я же всегда находила ее настоящей леди.
Как бы то ни было, “Дамочка, не шалите” распахнула нам глаза,
стала нашей дорогой в Дамаск1. Позже, дома, завернув ковры в
передней комнате первого этажа, мы часами репетировали номера. Финальная сцена: она — в тирольском костюме, он — кукламорячок. Дамой мы были по очереди.
— У вас глаза так и сверкают, девчонки, — сказала бабушка
в антракте.
Гулять так гулять — нам принесли на подносе чай. Серебряный поднос, огуречные сэндвичи. Завернув на нос вуаль,
бабушка ухватила в карминнокрасные уста сахарную финтифлюшку. Даже в те годы, отправляясь кудалибо с бабушкой
и чувствуя потешную нелепость ее вида, мы с дерзким вызовом смотрели на всех окружающих. Когда мы уже отряхивали
крошки, в бельэтаже случился какойто переполох. Передавая поднос обратно официантке, бабушка вдруг замерла, как
собака при виде кролика. Хорошо, что девушка успела поймать посуду вовремя; выпрямившись во весь рост, бабушка
вытянула вперед указательный палец.
Прочерченная от кончика бабушкиного пальца устремленная в бельэтаж линия заканчивалась прямо на носу, принадлежащему очень приятному молодому человеку — высокому красавцу брюнету с большими темными глазами, в элегантном
костюме и с алой розой в петлице; чуть более длинные, чем было принято, волосы, выдавали принадлежность к творческой
профессии. Он сопровождал белокурую даму с овечьим профилем в роскошном дневном наряде из бледнолиловой шерсти;
видимо, они только что приехали — чтобы на самом популярном в городе мюзикле скоротать время до модной вечеринки с
коктейлями. С извинениями пробираясь вдоль рядов, они вызывали всеобщее любопытство. Мимолетные взгляды, откровенное разглядывание в упор, коегде даже слышались “ого” и
“ааа”. Молодая, эффектная пара. Все узнавали их — все, кроме
нас. Свет начал гаснуть, оркестр настраивал инструменты.
Трепеща от негодования, бабушка продолжала стоять.
— Это... он... это — ваш отец!

[ 56 ]
ИЛ 7/2020

Ее откровение не произвело ожидаемого эффекта, потому
что в том возрасте мы еще не совсем хорошо представляли,
чем именно занимаются отцы. А не уразумев этой примитивной науки, нелегко было понять, чем мы отличаемся от других. Вы, может, думаете, что соседские сплетни могли бы
просветить нас на этот счет, но бабушка неизменно держала
язык за зубами, да и внешне, по крайней мере до открытия паба, все было благопристойно, хотя, если бы молочник или
почтальон заглянули сквозь тюлевые занавеси поутру и увидели, как она, в чем мать родила, обмахивает пыль с мебели, тогда пересудов бы точно не избежать.
Так что на эффектное заявление бабушки “это — ваш отец”
мы отреагировали только, как должно, послушным поворотом голов, но тут засиял занавес и началась увертюра.
— Мадам, да сядьте же вы, наконец, — не выдержал мужчина сзади нас, и бабушке пришлось, негодуя, уступить. Однако
второе отделение потеряло для нее всякий интерес. Не переставая вытягивать шею, она бормотала под нос самые грязные ругательства, но, перенесенные в другой мир, мы ничего
не замечали. Для нас не существовало ничего, кроме Фреда и
Адели.
Изза давки в фойе, где нам пришлось целую вечность
ожидать пальто, мы потеряли их из виду; да и сами мы под
впечатлением музыки и танцев были словно в трансе. Выбравшись наконец на улицу, мы увидели отца и его барышню,
проплывающих мимо нас в такси. Бабушка беспомощно затрясла им вслед зонтиком.
— Будьте вы прокляты, — воскликнула она, — будьте вы
прокляты во веки веков.
По лицу ее было видно, что она желает им этого отнюдь
не фигурально.
Теперь, когда чары спектакля рассеялись, мы могли задуматься над ее словами.
— Бабушка, — попросила Нора, — расскажи нам поподробнее про отцов.
По дороге домой, сидя на верхнем этаже трамвая, она
много чего нам порассказала. Нудистка, вегетарианка, пацифистка — что можно было ожидать от ее сексуального просвещения?! Ее рассказы про член, как он меняет форму и т. п., и
объяснения, для чего он нужен, не укладывались у нас в головах. Она все это сочинила и насмехается, думали мы. Слыханное ли дело, чтобы мы появились на свет только потому, что
мужчина, которого мы в глаза не видели, когдато давно делал
это с неведомой нам девушкой! Но зато мы знали наверняка,
что бабушка нас крепко любит и что у нас есть самый лучший

[ 57 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

в мире дядя. Хотя Наша умудренная жизнью Син считала
Перри нашим отцом.
Но чтото зародилось в нас в тот день, какоето любопытство. Поначалу незначительное: заметив его фотографии в
газете, мы каждый раз вскрикивали. Покупая новые балетные туфли в магазине Фреда в ВестЭнде, мы заворачивали на
Шафтсбериавеню и глазели на портрет на афишах спектаклей, в которых он играл. С годами любопытство переросло в
желание, острую тоску. Я тайком прятала в комоде, в ящике с
бельем, его фото в горностаевой мантии в роли Ричарда II, а
Нора — она призналась только сегодня утром — точно так же
украдкой хранила его портрет в роли принца Генри, и это было ее единственным секретом от меня. Думаю, как и многие
другие девушки, мы были помешаны на нем. Он, можно сказать, был нашим первым увлечением; как выяснилось потом — и радостным, и горьким.
В общем, так мы впервые увидели отца. И Фреда Астера. И
впервые уплатили пенни — то есть сходили в общественный
туалет. Отделанный белой плиткой, на площади Пикадилли,
где маленькая старушка в передничке брала у вас пенни и
опускала в замок, чтобы вы не испачкали руки. Дети хорошо
запоминают такие вещи. Это был просто замечательный
день, и его сюрпризам не было конца.
Когда мы пришли домой, торт уже перекочевал из кладовки на кухонный стол, и к тому же в наше отсутствие прибыла
посылка, занимающая теперь полкухни. Наша Син указала на
ярлык: “Моим милым девочкам”.
— Он не забыл, — заявила она, довольная за нас и за торжество справедливости, — что, несмотря на свои скитания, Перри не забыл отцовских обязанностей. Знала бы она!
В посылке был игрушечный театр. Старинный, изумительный, настоящее чудо — он отыскал его в Венеции. По
центру позолоченной авансцены разместились рядышком
две маски — комическая и трагическая; у одной уголки рта повернуты вверх, у другой — книзу, верховные духи, как и в реальной жизни. Ведь жизнь — это театр, верно?
Задники с деревьями, цветами и фонтанами, звездная ночь,
голубые облака, карнавал, спальня, пиршество, и крошечные
мужчины и женщины на металлических прутьях — Арлекин,
Коломбина, Панталоне — все старые знакомцы. Игрушка для
принцесс, освобождая ее от стружек, мы испытывали подобие
священного экстаза; до той минуты мы и не подозревали, что
всегда мечтали именно о ней.
Мы обращались со своим игрушечным театром чрезвычайно бережно. Вымыв руки и надев лучшие платья, словно

[ 58 ]
ИЛ 7/2020

исполняя церковный обряд, мы доставали его только по воскресеньям после обеда и никогда больше. Я все глаза выплакала, когда нам пришлось с ним расстаться. Мы продали его
на “Сотбис”, когда Бренда влипла в свою историю. Не поверите, сколько мы за него получили. С лихвой хватило Тиффани на подгузники, пока она не научилась писать в горшок.
Бабушка зажгла свечи на торте.
— Загадайте желание и дуйте, — велела она. Нетрудно
представить, что загадали заразившиеся театром девчонки.
Мы закрыли глаза и очутились по другую сторону занавеса, под нарисованной луной и навсегда застывшими, подмалеванными облаками, где все существует лишь в двух измерениях. Нора взглянула на меня, я — на нее; оборки, блестки,
ажурные чулки, туфли на шпильке и украшенные перьями
прически. Расплывшись в улыбке, мы подняли правую ногу
и... еще секунда, и вступит оркестр.
Но взглянем правде в глаза...
Конечно, мы не знали, что Хазарды всегда будут затмевать
нас. С незапамятных времен трагедии удавалось брать верх
над комедией. Да и с какой стати простым хористкам задирать нос? Нам было на роду написано стать очаровательными
театральными мотылькамиподенками, загораться и блистать, как праздничные свечки, чтобы так же мгновенно гаснуть. Но в тот день рожденья, шестьдесят восемь лет назад,
мы одним дыханьем задули все полыхающее великолепие, и
видите! — жизнь действительно взяла и исполнила наше желание, потому что Счастливые Шансонетки пропели и протанцевали добрых полстолетия, хотя под занавес нас и снесло на кривую колею — танцорки, певички, актриски на
подхвате, как говорится, нука, козочки, потрясите кудрями!
Или грудями. Наша карьера погрязла в дерьме одновременно с провалом в небытие всей остальной развлекательной братии. Под конец приходилось задирать ноги в самых
непотребных водевилях, в гастролирующих шоу с названиями типа: “Голые факты! Девять часов — без трусов! Неприкрытые новости дня!” и т. п., поддерживая шуточки Арчи
Райса1 и ему подобных остряков. Хористки, как живые статуи, стояли на сцене с обнаженными бюстами, а мы выдавали
свой номер в лифчиках с приделанными на соски кистями. За
пять лет послевоенных гастролей я видела больше грудей,
чем за всю свою предыдущую жизнь, а нас, не забудьте, воспитывала нудистка.

1. Главный герой фильма Джона Осборна (1929—1994) “Комедиант”.

[ 59 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Ничего не попишешь, с возрастом репутация наша изрядно подмокла, но в молодости, уверяю вас, мы были вполне
респектабельными. Жизнь второсортных актеров в то время
протекала до предела однообразно, южный Лондон был переполнен всевозможными хористами и тому подобной публикой. В гостиных городских домишек, затененных пыльными
кустами, они коротали время между контрактами, сидя на дерматиновых диванах возле закопченных дубовых каминных
полок с одинокой бутылкой сладкого шерри и полудюжиной
пыльных стаканов на тусклом серебряном подносе, увенчанном надписью типа “Замечательному товарищу по гастролям
от ‘Веселых Стрижей’, Фринтононзеси, 1919 г.”; стены украшали фотографии в рамках с изображением толстоногих девиц в колготках и мужчин с гофрированными прическами —
на всех нацарапаны поцелуи, и цветные репродукции картин,
на которых красноносые монахи поглощали огромные порции оленьего и кабаньего мяса.
Мы клянчили и ныли, пока бабушка не согласилась договориться о дополнительных уроках. С тех пор мы перешли в
разряд любимиц, а бабушка, мисс Ворингтон и ее бренчавшая
на пианино старушка мама частенько, сидя под картиной “Симеонкеларь” в задней комнате под танцевальной студией
(как называла ее мисс Ворингтон), пропускали стаканчикдругой портвейна с лимоном. Отставив в сторону мизинец и улыбаясь во весь рот, бабушка, как вишневые косточки, выплевывала в лучшей манере свои колоритные гласные; выйдя
потом на улицу и шумно отрыгнув, она сурово окидывала
взглядом окружающих:
— Этта кто себе такое позволяет?
Так все и продолжалось год за годом. В зеркале парадной
комнаты мисс Ворингтон дважды повторялись, подобно
ожившей комбинированной съемке, две девчонки Шанс — мы
и наши отмахивающие ногами отражения. Трампампарарам — гремела на пианино старенькая мама нашей учительницы, хлоп! хлоп! хлоп! — проходилась по нашим ногам трость
мисс В.; но, надо отдать ей должное, дело свое она знала. Бабушкины карандашные отметки на двери столовой. Три фута,
три с половиной, четыре, четыре и шесть дюймов, пять футов, пять и два. Однажды мисс Ворингтон сообщила:
— Объявлены пробы.
— Что?
— Девочки могут заработать парудругую фунтов, госпожа
Шанс, — опираясь на трость и оглядывая нас, объяснила облаченная в изношенную розовую пачку мисс Ворингтон; мы
стояли, в трусах и майках, как две капли воды — пять футов

[ 60 ]
ИЛ 7/2020

два дюйма, блестящие бурые завитки, каждый вечер накручиваемые бабушкой на бумажки.
Мисс Ворингтон сама была профессиональной танцовщицей, пока у нее плюсны не опустились, однако она продолжала следить за модой и поэтому добавила:
— Только придется избавиться от этих буклей.
В парикмахерской нас закутали в горячие полотенца и сделали модные стрижки; содрогаясь от противного скрежета
щелкающих ножниц, глядя на падающие на пол мышинобурые локоны, мы чувствовали, что вместе с этими кудряшками
мы расстаемся с детством — и были радырадешеньки. После
случившегося с бабушкой, разбирая ее вещи, мы нашли в нижнем ящике комода конверт с двумя завитками волос: перевязанный голубой ленточкой — “Дора”, и зеленой — “Нора”.
Конечно же, речь шла о пантомиме! В общем, впервые мы
появились на сцене в роли птичек, маленьких сереньких птичек — раз, два, три, подскок — вроде воробьев, в лесной сцене
в постановке театра “ШепердБушЭмпайр” “Лесные малыши”; бабушка возила нас туда и обратно, предварительно поместив в сумку полбутылки джина на всякий случай.
На какой случай? На случай, если в пабах краны заржавеют, деточка, ответила она.
Пташкидвойняшки. Изза того, что мы были так похожи,
нас выпускали отдельным номером. Мы укрывали ”малышей“
листьями, чего уж больше? По одиночке мы не представляли
ничего особенного, но поставь нас рядом — и народ дивился.
Где Дора? Где Нора? В те дни мы даже пахли одинаково. Духи
“Фул Нана” — о лучших тогда и понятия не имели. Мы таскали их потихоньку из “Бонмарше”1.
В эту самую первую из всех последовавших в нашей сценической жизни премьер в уборной, как назло, было не протолкнуться от хористов и хористок, у нас все поджилки тряслись,
грим растекался, все шло наперекосяк. У меня порвался чулок, Нора потеряла клюв. Но, несмотря ни на что, мы отбарабанили свой танец, разбросали листья, пропорхали вокруг — и
были приняты на ура. Рев, аплодисменты. В финале мы обстреляли передний ряд хлопушками. Что за неистовство началось! Мы нашли свое прирожденное призвание, и — ах, как
здорово! — завтра нам предстоит повторить все снова.
Бабушка, конечно, привела Нашу Син; а рядом с ней, разделяя наше торжество, с гигантской коробкой шоколадных конфет
”Фортнум“, пропеченный поверх веснушек солнцем погорячее

1. Дешевая галантерея.

Наш дядя Перри тем не менее имел один недостаток, хотя ослепленные его блеском племянницы ни за что не могли бы тогда
этому поверить. Одинединственный. А именно — неспособность переносить скуку. Наша маленькая Тифф в три года имела больше терпения, чем Перигрин. Он представлял жизнь как
непрерывную цепь пусть небольших, но развлечений — иначе
она теряла для него смысл.
В один из выходных дней в августе — нам только что исполнилось тринадцать — он примчался к нам на такси. Последовали объятья, он ущипнул нас за щеки:
— Чтото вы осунулись, барышни! Так дело не пойдет.
Погрузив всех — Нору, меня, бабушку, не забыв и Нашу
Син (“Ой, мистер Хазард!”) — на заднее сиденье, он отправил
туда же здоровенную корзину с провизией из магазина Джаксона на Пикадилли.
— Отправляемся в Брайтон, старина!
Сначала у шофера челюсть отвисла; потом он просиял:
— Как прикажете, босс.
И мы отправились.
На пляже мы расстелили поверх гальки льняную скатерть;
Перри и шофер, ставшие уже к тому времени закадычными
приятелями, вдвоем отправились за шипучкой, а мы распаковали ветчину, курицу, нарезали хлеб и открыли банку паштета из гусиной печенки — угощая, Перри выбирал самое лучшее. На нас пялились все отдыхающие — ну и компания: три

[ 61 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

нашего... широко раскинув руки, к нам меж юбок хористок пробирался наш блудный дядя: “Умницы мои!”.
Чаша была полна; он вернулся домой прямо к нашему дебюту.
Нам ужасно нравилось все: кокетничать, наряжаться в экстравагантные наряды, театральный грим “Лейчнер № 7”. Приезжая готовиться к вечернему выступлению, мы каждый раз упивались затхлым воздухом театра. Неповторимый стойкий
аромат: смесь апельсинов, моющего средства Джейеса, человеческих существ, газовых ламп... Я готова прыскать его за ушами
даже вместо “Мицуко”. Миг, когда оркестр в яме настраивает
инструменты... Говорю вам, мы просто истекали. Стоило начать танцевать, кровь приливала ко всем местам!
Мы так наслаждались происходящим, что не поверили собственным глазам, когда нам еще выдали и конверты с гонораром,
но бабушка положила деньги в банк, заявив, что чем раньше мы
начнем зарабатывать, тем лучше, хотя чеки от Перри продолжали поступать регулярно как часы, а подарки с его возвращением
сыпались дождем. Но кто знает, что будет завтра, сказала бабушка. Надейся на лучшее, готовься к худшему, добавила она.

[ 62 ]
ИЛ 7/2020

костлявые девчонки, толстуха в вуали с мушками, улыбающийся во весь рот Перри с копной яркорыжих волос и плечами портового грузчика и шофер в кожаной куртке. Бабушка наполнила стаканы, провозгласила тост:
— Шампанское всем присутствующим, а всяким подонкам — лихоманку в три погибели.
Когда все наелись, Перри ухватил скатерть за концы с одной
стороны и — рраз! фарфор, вилки, ножи (тяжелые, серебряные,
не какаянибудь дешевка), кости, корки, пустые бутылки исчезли,
как будто их и не было. Он сказал, что отправил их обратно в магазин. Как он это делал? Убейте меня. Наш дядя Перри был
мастер на такие штуки. Потрясающий фокусник. Мог бы зарабатывать этим на жизнь. Половина пляжа разразилась аплодисментами, и, польщенный, он поинтересовался: “Пила есть у когонибудь?” Хотел перепилить надвое бабушку. “Ни за что на свете, —
заявила она, — бог знает, что из меня может на белый свет вывалиться”. Подобрав юбки и продемонстрировав при этом большие красные панталоны, она пошла побродить по краешку прибоя; потом приняла для улучшения пищеварения мятного
ликера, отрыгнула и устроилась подремать. Наша Син и шофер
погрузились в беседу, а мы решили прогуляться по пирсу.
Воображая счастье, я всегда вспоминаю этот августовский
выходной в Брайтоне, когда мне было тринадцать лет, потому
что в тот день мы узнали и горе, и радость. Какая хрупкая штука счастье! Одним махом мы пролетели от комического к возвышенному, разбив по дороге сердца.
Нас ослеплял блеск солнца и моря, дул легкий бриз, издалека долетал чейто смех. Люди были счастливы. Невесть откуда,
помню, появился оркестр — крошечная труппа музыкантов, ничего особенного, тричетыре инструмента и ударник. Бог знает
как они там очутились, может, приехали из Лондона по дешевке погреться на солнышке. А может, они играли в кабаре при
Грандотеле или еще гденибудь. Но я точно помню четырех
черных джентльменов в костюмах и соломенных шляпах — труба, тромбон, кларнет и ударные. А может, это только Перри играл на губной гармошке, чтобы мы сплясали. Мы танцевали
“Черный зад”; нам очень нравилась эта песенка с подаренной
им пластинки про большой зад чернокожей мамы Рейни. Мы
отжарили танец, но песенку спеть не решились, это было бы чересчур дерзко.
Вместо этого мы подумали, пошептались и выдали “Ты моя
ли или чья ты, детка”1. Подыгрывая на гармонике, Перри весь

1. Песня Луи Армстронга.

побагровел от едва сдерживаемого смеха. Потом он спрятал
гармошку, сдернул с головы канотье и пошел со шляпой по зрителям. Не помню, что случилось с оркестром, он простонапросто растворился. Можете себе представить, целый фунт! В те
дни фунт был фунт. Без шести пенсов, мелочью. Пересчитав
монеты, он передал их нам.
— Угоститека нас чайком, вы теперь богатые, — усмехнулся он. Пришлось отправиться в город в поисках чайной Фуллера, потому что он потребовал еще и торт с грецкими орехами, и именно поэтому мы оказались неподалеку от театра
“Рояль”.
— Черт побери, — сказал Перри на американский манер, —
черт паабери.

[ 63 ]
ИЛ 7/2020

Подавленно съежившись, мы смотрели на афишу; затем,
словно прячась от буравящих нас с фотографий глаз, в поисках защиты, уткнулись лицами в его могучую тушу.
— Вы же знаете, — сказал Перри, — что вы, увы, не мои
дочки. И что я ни сейчас, ни тогда не был вашим отцом. Не
был. И вы знаете — верно ведь? — что ваш отец, — он указал на
фотографии, — он.
Мы кивнули. Мы знали, что Мельхиор Хазард был нашим
отцом, и мы уже знали, что делают отцы; и знали как, и где, и
с кем он это сделал, и что случилось потом. Мы все это знали.
И вот, пожалуйста, он, как король, играл здесь в лучшем театре в пьесе Шекспира, а мы только что плясали перед уличной
толпой. Ни разу в жизни мы не чувствовали себя такими незаконнорожденными, как тогда, тринадцатилетними, глядя на
фотографии облаченного в шотландскую юбку Отца.
У меня наполовину сполз левый чулок — отстегнулась резинка.
Вытащив часы, Перри прикинул.
— В эту минуту, — произнес он, — Бирнамский лес идет на
Дунсинан1.
Заподозрив, что он чтото замышляет, я испугалась.

1. “Макбет”, акт V, сц. 5. Перевод М. Лозинского.

Анджела Картер. Мудрые детки

Мельхиор Хазард и Компания
в
Своей Знаменитой Постановке
“Макбет”
Настоящий гений (“Таймс”)

[ 64 ]
ИЛ 7/2020

— Пойдем обратно к бабушке Шанс, — придушенным голосом попросила я, но больше всего на свете мне хотелось проскользнуть за стеклянную дверь и жадно лицезреть отца —
моего безумно обаятельного отца, моего талантливого, вызывающего шквал оваций, гениального отца, и я точно знала,
что Норе больше всего в жизни хотелось того же. Я нащупала
ее руку, все еще подетски горячую и потную, хотя, думаю, выглядели мы уже как вполне взрослые барышни, потому что
для своих лет были высокими и на нас были привезенные
Перри из Парижа желтые платья от Шанель, а в волосах —
банты, надо сказать, скорее дразнящие, чем подходящие к наряду. Сейчас таких называют, кажется, нимфетками. Те, за
которых запросто можно срок схлопотать.
Мы с Норой стиснули друг другу руки.
— Бабушка будет искать, куда мы пропали, — сказала Нора. — Забеспокоится.
Но и она не сдвинулась с места, голос на последнем слове
сорвался на всхлип. Перри переводил взгляд с одного приунывшего, переполненного слезами и безнадежной любовью
чада на другое.
— Ааа, пропади все пропадом, — сказал он, — пошли.
Он схватил нас за руки и, сунув привратнику банкноту,
протащил через служебный вход. Мы взлетели по продуваемой сквозняком черной лестнице; убежденный еще одной купюрой, костюмер распахнул дверь в пустую уборную нашего
отца, приложил палец к губам, велев нам молчать, и исчез.
Перри усадил нас на диван, и мы, оцепенев, с обожанием уставились на то самое полотенце, которым наш отец вытирал
руки, на его бритвенный станок, на грим, которым он покрывал свое драгоценное лицо, — все эти вещи были знакомы с
ним гораздо ближе, чем мы, и оттого в наших глазах казались
священными. Его зеркало, которому выпала великая честь и
счастье отражать его черты.
Мне ужасно хотелось протянуть руку и стащить на память
тюбик его грима, но я не решалась.
Мы подозрительно косились на фотографический портрет овцы в диадеме. Нам хорошо было известно, кто она такая, — мы же видели их под руку на своем первом спектакле в
тот день, когда он вскружил нам головы. (Если бы мы знали
тогда, что будем проводить с ней, бедняжкой, свои закатные
годы.)
Не воображайте, что мы фамильярничали в его гримерной. Просто находиться в ней и дышать тем же воздухом, которым дышал он, уже намного превосходило все, о чем мы
когдалибо мечтали. Теперь мы были твердо убеждены, что

[ 65 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Перри — не просто фокусник, а самый настоящий волшебник, сумевший угадать наше самое тайное желание, которое
мы никогда не высказывали даже друг другу, ибо не было надобности, — я знала, что она знает, а она знала, что знаю я.
Господи, как чинно мы сидели. Будучи уже в курсе дела,
мы время от времени, заплатив шестипенсовик, бегали на его
спектакли и, сидя на галерке, следили, как он расхаживал или
метался по сцене. Мы были счастливы уже одним его видом.
Но, сидя в его уборной (о чем раньше и грезить не смели), мы
размечтались. Что если, внезапно обнаружив таких славных,
пропавших еще до рождения и вдруг обретенных на пороге
цветущей юности (как сказал бы Ирландец) дочек, он разрешит нам дотронуться до его руки, может даже — запечатлеть
поцелуй на его щеке... и, может быть, нам будет позволено хотя бы разок назвать его словом, ни разу в жизни не слетавшим
с наших губ: “Папа”.
Папа!
От одной этой мысли мурашки бежали по коже.
Перри тем временем рассеянно глазел из открытого окна
на крыши, трубы и кирпичные стены домов; на каминную трубу опустилась, пронзительно крикнув, чайка. Ветер донес с берега обрывок исполняемого военным оркестром марша “Полковник Буги”. Он забарабанил пальцами по подоконнику. Будь
мое потрясение и восхищение перспективой долгожданной
встречи не так велико, я бы, возможно, заметила, что Перри
обеспокоен, и тогда, вероятно, и у меня закрались бы сомнения в теплоте предстоящего приема. Но в тот момент я не могла об этом думать. В уборной было тепло и душно, у нас вспотело под мышками. Неожиданно мне захотелось писать.
Старое здание содрогнулось от могучего шквала аплодисментов, и стоило им утихнуть — скорее, чем мы представляли, — не дав нам времени подготовиться, будто перелетев со
сцены в уборную на невидимых нитях, появился он.
Он был высок, темноволос и прекрасен. Боже, как он был
прекрасен в те дни. И — потрясающие ноги; такие ноги просто необходимы для Шекспира, особенно для его шотландских пьес: чтобы не выглядеть глупо в шотландской юбке,
нужно иметь красивые икры. Уверена, что наши ноги, как и
скулы, — от него.
При его появлении я, по правде, слегка обмочилась — совсем чутьчуть, крошечное, совсем незаметное пятнышко на
диване.
Какие глаза! Что за глаза у Мельхиора — страстные, темные, жаркие, как салон лондонского такси в войну. Ах, эти
глаза...

[ 66 ]
ИЛ 7/2020

Но эти самые глаза — залезающие в трусы, расстегивающие лифчики аж до самой галерки глаза — стали самым большим разочарованием, какое мне когдалибо прежде довелось
испытать. Нет — ни прежде, ни после. Ни одно разочарование не сравнилось с этим. Потому что, не заметив нас, сияющих против воли, с не умеющими сдержать улыбку беспомощными ртами, эти глаза скользнули мимо.
Могу вас уверить, от его нежелания увидеть нас моя улыбка мгновенно погасла, да и Норина тоже. Глаза отца прошли
сквозь нас, не задевая, и остановились на Перри.
— Перигрин! — воскликнул он.
От его голоса у меня до сих пор мурашки по спине бегут.
Порой он появляется в телерекламе, набивая табаком трубку:
“Богатый, глубокий, благоуханный...”. Вот именно.
Приветствуя Перри — только его одного, — он распростер
объятья.
— Перигрин, как здорово, что ты зашел.
И затем — и только затем — нам перепала крупица его внимания, прострелившая навылет оба наши сердца.
— И привел своих прелестных дочурок!
Хоть я и знаю, что все было не так, в памяти осталось, будто в этот момент Перигрин сгреб нас в объятья. Когда отец
отрекся от нас, Перигрин, широко раскинув руки как крылья,
ухватил нас, сироток, и притянул к себе так крепко, что мы
вжались в его жилет, поцарапав щеки о пуговицы подтяжек.
Или, может, он затолкал нас в карманы пиджака. Или глубоко под рубашку, к мягкому, теплому брюху, чтобы утешить нас
убаюкивающим стуком своего сердца. А потом — аллегоп!
Спасая нас, он сделал обратное сальто и вылетел из окна. Но
вообщето я знаю, что придумала и сальто, и полет.
На самом же деле он раскрыл нам объятья, и, всхлипывая,
мы укрылись в них.
— Мудрое дитя знает отца своего1, — прошипел Перигрин
голосом, напоминающим предостережение гадалки, — но
еще мудрее отец, который знает свое дитя2.
И захлопнул за нами дверь. За необласканными, неприголубленными, хуже, чем непризнанными. У нас глаза и до этого уже были на мокром месте, а тут мы и вовсе разревелись!
Рыдая, мы брели не разбирая дороги, но в конце концов очутились опять на пляже и были переданы из рук Перри в мощные длани бабушки Шанс, которая вытерла нам глаза и посла-

1. Отсылка к 1й песне “Одиссеи” Гомера.
2. “Венецианский купец”, акт II, сц. 2. Перевод П. И. Вейнберга.

1. Сесил Битон (1904—1980) — известный фотограф.

[ 67 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

ла Нашу Син в ближайшее кафе за горячим чайником; чтобы
подкрепиться, мы выпили немного чая с кремовым пирожным, которое Перри, пытаясь нас рассмешить, извлек в облаке талька из бабушкиного корсажа. Не желая его огорчать,
мы как смогли улыбнулись и, чтобы отвлечься, принялись за
еду, но, уверяю вас, без всякого аппетита.
Оказалось, что Наша Син и шофер к тому времени уже
так славно поладили друг с другом, что решили попытать
счастья в одной упряжке; посыпались поцелуи, рукопожатия, потом Наша Син пересела к нему на переднее сиденье, а
мы с Норой прикорнули к широким плечам Перри; по дороге назад в Лондон, окутанные золотистозеленым вечерним
светом и струящимися в окна машины сладкими летними запахами, мы забылись в зыбкой полудреме под монотонный
тихий разговор старавшихся нас не тревожить бабушки и
Перри, потому что день действительно выдался нелегкий;
но окончательно мы провалились в сон, только проехав Норбери, так что им пришлось на руках нести нас в кроватки в
комнату наверху, где мы спали вместе в те времена нашего
невинного девичества.
Син с шофером решили поехать отпраздновать свое знакомство в ВестЭнд, а Перри подбросили по пути на Итонсквер. На
Итонсквер? Это нам Син сказала. Что за дела вдруг появились
у этого негодника на Итонсквер? Они высадили его у входа в
очень элегантный особняк; он поправил галстук, отряхнул пиджак, отсалютовал отъезжающей паре шляпой и послал им вслед
широкую, бесстыжую улыбку.
Как бы я его ни любила, нужно признаться, он был способен на скверные выходки.
Хотя наши сводные сестры, дочки старой Каталки, с возрастом стали похожи на рыжих овец, родились они, как и любой младенец, лысыми — точные копии друг друга. Они появились на свет не так уж далеко от Бардроуд — если считать
по прямой, как ворона летит; но ворона, она и есть ворона, а
птицам посолидней и в голову бы не пришло, что эти барышни живут в одной с нами стране — обстановка аля Шератон,
персидские ковры, горячая вода в доме и все такое. Одетых в
длинные кружевные платьица, их окрестили в церкви на
СейнтДжон-сквер — Саския и Имоген; Сесил Битон1 сфотографировал их с мамочкой, “прекраснейшей лондонской леди”, и напечатал фотографию в “Скетче” под заголовком

[ 68 ]
ИЛ 7/2020

“Прелестные майские крошки”1 — они родились в мае, в один
день с первым из пяти малышей Нашей Син.
Прелестные майские крошки. Бабушка Шанс подсчитала
чтото на пальцах, и на лице ее появилось каменное выражение, но гордые родители были без ума от малюток, хотя Перри почемуто грустил. Саския и Имоген выезжали на прогулки в высокой коляске, с няней в украшенном лентами чепце;
Дора и Нора там и сям отбивали чечетку на щелястых подмостках. “Империал” в Глазго. “Принц” в Эдинбурге. “Роялти” в
Перте. Зимой там такой холод — зад отморозишь. Както в
знак восхищения нам на сцену бросили куропатку; всего одну,
даже не пару.
Нам тогда приходилось так круто отплясывать, потому
что Перри, потеряв в биржевом крахе на Уоллстрит все свои
деньги, все до цента, не мог нас больше содержать; и наше
умение зарабатывать на жизнь пришлось весьма кстати — ничего другого ведь не оставалось.
Прощаться с нами он приехал на трамвае. Вот как пали могучие. Не было и в помине мягко щелкающего счетчиком такси у обочины. Ни шоколада от “Карбоннеля и Волкера”. И,
отучив нас от “Фул Нана” (“Фии!”), он не мог больше одаривать нас французскими духами. Не то чтобы мы особо по этому поводу страдали — мы думали только о том, как будем тосковать по нему. Сидя на подлокотниках его кресла, по одной
с каждой стороны, слишком расстроенные, чтобы есть самим, мы смотрели, как он жует оладьи с маслом.
Он сказал, что заработает на билет домой. Поплывет через Атлантику на лайнере, работая фокусником для развлечения пассажиров.
— А там что собираешься делать? — спросила бабушка
Шанс, швыряя на плиту очередную сковородку с оладьями, —
он ел так, будто ему до ЛосАнджелеса крошки в рот не перепадет.
— Займусь кино, — сказал Перигрин.
Дора и Нора. Две девчонкитанцовщицы. На Рождество мы
играли в пантомимах. Выступали както в постановке “Джек
и бобовое зернышко” в Кеннингтоне. Можете такое представить: в Кеннингтоне когдато был настоящий театр? Был и
здравствовал. Все бобы выступали в зеленых колготках, а у
нас был собственный номер — мексиканские прыгучие бобы,
в красных чулках. Нам платили по два фунта в неделю на бра-

1. Аллюзия на 18й сонет Шекспира.

[ 69 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

та, в те дни это было немало. В те дни в ходу были фунты,
шиллинги и пенсы. Два фунта — это сорок серебряных шиллингов; сорок шиллингов — четыреста восемьдесят больших, коричневых, круглых, с прилипающим к рукам медным
запахом пенни; каждое такое пенни помогало заделать дыру,
всегда зияющую в латаномперелатаном хозяйстве номера 49
по Бардроуд. Работая в Кеннингтоне, мы экономили на жилье. Мы жили дома и возвращались после спектакля на ночном трамвае — прикорнув друг к другу в полусне, с ноющими
костями, горящими ногами; за окном поливал дождь, пробиравший нас насквозь, пока мы бежали от остановки до дома.
Любая простуда была катастрофой! Даже идентичным мексиканским прыгучим бобам могли найти замену, поэтому мы
продолжали скакать и с простудой, и с заложенным горлом,
и с гриппом, и с чертом, ираз, ираз, ираз, улыбаться, не забывать улыбаться, нука, покажите зубы, энергичней — ноги,
корпус — выше, бедра — круче.
По средам и субботам после дневного спектакля нам даже
удавалось перекусывать дома; таким образом мы экономили
четыре пенса, в которые нам обошлось бы в чайной Лиона
яйцопашот, и откладывали на шелковые чулки. Чулки всегда
были проблемой. Сколько часов мы провели, штопая их, проклятущие!
И вот однажды за кулисами вдруг поднялся ужасный переполох; в чем дело? Нас как током ударило. В ложе, в модном
дневном наряде, сидела овца с няней в украшенном лентами
чепце и двумя рыжебурыми ягнятами женского пола. Нашему маленькому скромному театрику оказала честь особа королевских театральных кровей.
“Ни за какие коврижки, — у Норы всегда был бурный характер. Она бросила на пол и растоптала свое сомбреро. —
Какое унижение!”
Но первая леди Хазард была настоящей леди, не чета занимающей эту должность нынче, и мне тогда даже на секунду
в голову не пришло, что она могла притащиться в Кеннингтон единственно, чтобы дать крошкам шанс поглумиться над
задирающими до потолка ноги незаконными дочками своего
супруга. Я ее, конечно, спрашивала об этом, и она сказала,
что он, как всегда, гастролировал, а она одиноко слонялась
по огромному пустому дому, тщетно пытаясь придумать, как
бы скоротать дождливый субботний вечер; Старая Няня — та
самая, что в младенчестве присматривала за ней, а теперь возилась с ее малютками — собиралась взять детей на пантомиму в Кеннингтоне, потому что ее, Старой Няни, сестра жила
неподалеку. (Потом оказалось, что эта сестра приходилась

[ 70 ]
ИЛ 7/2020

новоиспеченному мужу Нашей Син теткой по мужу, так знакомство и завязалось, и потом, когда сестра переехала в Вортинг, Старая Няня забегала к нам навестить бабушку.) Так
вот, Старая Няня собиралась заскочить после пантомимы к
сестре, и леди Аталанта ни с того ни с сего вдруг решилась:
— Подожди минутку, я тоже поеду, только возьму шляпу.
Спектакль, конечно же, прошел своим чередом — и мы тоже. Как это, лишиться дневного заработка? И работы, пожалуй, в придачу, а потом опять целыми днями просиживать в
конторах агентов? Что угодно, только не это.
Она сказала, что, увидев нас, сразу поняла, а потом, проверив программку, убедилась, что не ошиблась; Перри, когда
они сошлись, рассказал ей про нас. Она потом послала нам
инкогнито цветы, нетрудно было догадаться, от кого — незабудки. Я сочла это довольно трогательным, Нора же — дурным тоном. А однажды она пригласила нас на чай, но Нора
уперлась: “Ни за что на свете”.
В реакции наших сводных сестер на спектакль в какойто
мере проявились их будущие характеры. При первом же появлении бобов Саския, будто сразу почуяв нас, решила перещеголять нас во что бы то ни стало и завопила благим матом,
а Имоген, словно приготовляясь к “рыбьей” карьере, проспала все представление с открытым ртом. Но много лет спустя
леди А. рассказала мне, что смотрела на нас со слезами на глазах и чувством вины в сердце. Хоть и изменив однажды нашему отцу, она тем не менее крепко любила его. Конечно, любила, если несмотря на свой титул, пухлую чековую книжку и
папашу в Палате лордов, вышла за парня, у которого только и
было, что самые красивые ноги на всех Британских островах.
От Перри новостей она тоже не получала.
С окончанием сезона пантомим мы опять пустились в
странствия; нам было пятнадцать. Пять футов шесть дюймов.
Короткие каштановые волосы, хотя Норе ужасно хотелось
перекраситься в блондинку. Она нутром чувствовала, что будущее — за блондинками. Краситься? Не краситься? Одно было ясно — одна она это сделать не могла. Поодиночке на нас и
смотреть незачем, но поставь нас рядом...
К тому времени мы уже были опытными гастролершами и
имели визитные карточки: “Дора и Леонора, 49 Бардроуд,
Лондон, SW2”. Постоянно приходилось разъезжать по воскресеньям, когда поезда из благочестивого уважения к выходному замедляли ход, а иногда, словно застигнутые врасплох,
замирали совсем. Нас не страшили клопы и тараканы, нипочем были блохи. Мы научились презирать “господ Деревяшкинз”, т. е. пустые кресла. Питались мы в основном оставляе-

1. То есть на дороге, связывающей Бирму с Китаем. Когда она строилась,
Бирма была британской колонией.

[ 71 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

мыми нам хозяйками на поздний ужин после спектакля яйцами пошотландски. Услышав про яйца пошотландски, бабушка вышла из себя.
— Это простонапросто колбасный фарш, — пыталась защититься я, — сваренное вкрутую яйцо, обернутое фаршем. А
ты же знаешь, из чего колбасный фарш делается — опилки да
обрывки резинок от трусов.
Но на бабушку это не подействовало. “Каннибалы!” — вынесла она приговор.
Однако к этому времени мы уже понимали, что отсутствие
бабушкиного одобрения — это еще не конец света. Подстрекаемые подругами, предугадывая ее реакцию и крупно рискуя, мы
наконец решились на приобретение крошечного кроличьего
меха, чтобы укутываться от пронзительного ветра. При его виде бабушка провозгласила: “Невинно убиенное животное”. По
мере взросления в наших отношениях стали появляться трещины. Она любила нас, но частенько не одобряла.
Бабушка хранила программки всех наших выступлений —
всех до единого, начиная с “Деток в лесу” и вплоть до благотворительных спектаклей для военнослужащих; вырезки она
наклеивала в толстые альбомы. Когда ее не стало, ими оказался набит целый сундук на чердаке — вся наша жизнь. При виде этих альбомов мы почувствовали неловкость — вспомнили,
как, поддразнивая ее, приносили домой запеченные в тесто
сосиски и сумочки из крокодиловой кожи, а она все продолжала вырезать и наклеивать заметки. Целые стопки альбомов, вырезки от времени приобрели цвет пятен, появляющихся на тыльной стороне старушечьих рук. Ее рук. Таких
же, как у меня сейчас. От прикосновения газетная бумага рассыпается в бурую, подобную костной муке, пыль.
Последний альбом заканчивается началом 1944-го, и мы
навсегда законсервировались в тридцатилетнем возрасте, в
расцвете карьеры; смотрите, вот мы позируем в костюмах, не
поверите — бульдогов! “Бульдожья порода”. Какойто идиотский благотворительный спектакль, собирающий денежки
для возмещения невозместимо погибших любовников, сыновей, мальчиков, убитых на Бирманской дороге1.
— Зачем мы это делали, Нора?
— Надо же было както жить, — сказала она, — и потом мы
поднимали дух солдат.
Это точно.

[ 72 ]
ИЛ 7/2020

Как сейчас вижу сидящую за кухонным столом, сосредоточенно пыхтящую бабушку с высунутым от старания кончиком
языка, когда она наклеивает в альбом очередную фотографию. Потом она берет ручку, обмакивает в чернила и выводит круглым, аккуратным почерком: “Театр герцога Йоркского, 20 мая 1944 года”.
Вот она потянулась за портером, но в бутылке не осталось
ни капли. Эх, бабушка! Вот, что называется, “роковая кружка
пива”! Удалось бы тебе справиться с жаждой в тот вечер и дожила бы ты до Дня Победы? Мурлыча под нос какойто мотивчик вроде “Чайки будут кружить над белым утесом у Дувра...”
или “Засияю, когда в Лондоне вспыхнут огни”, она поднялась,
опираясь на спинку стула. Глядя в засиженное мухами зеркало над умывальником, водрузила на голову шапочку с пятнистой вуалью. Подкрасила черным карандашом родинку, уложила в несокрушимую клеенчатую сумку пустые бутылки.
Завыла сирена, но разве могла бабушка позволить Гитлеру решать, что и когда она будет пить?
Ее убило ракетным снарядом по дороге в винный магазин.
Когда уже после воздушной тревоги мы вернулись домой,
то нашли на столе оставленный ею альбом, пару ножниц и
склянку с клеем. И пустой стакан с кружевными следами застывшей внутри пены.
Так мы потеряли бабушку.
А брюнетками мы стали благодаря бабушке и пиву “Гиннес”. Однажды вечером, отдыхая между спектаклями, мы сидели за тем же самым единственным нашим кухонным столом
и выпивали.
— Если не блондинки, — говорила Нора, — то, может, рыжие? Рыжеволосые девчонки. Ей богу, Дора, нам нужно
както выделиться.
— Только не рыжий, — сказала я. — Изза Саскии и Имоген.
Бабушка внимательно оглядела нас — большие серые глаза, первоклассный, крепкий костяк семейства Хазард; он сослужил нам впоследствии хорошую службу, но в пятнадцать
лет не особо был нужен — нам никогда не удавалось сойти за
инженю. Как кремень — говорили про нас. Девчонки Шанс —
как кремень.
Бабушка подлила из бутылки портера, не ведая, что в будущем он окажется для нее роковым.
— Не в рыжий, — разглядывая стакан, сказала она, — в черный.
“Испанский черный” — гласила надпись на бутылочке с
красителем. В ванной было чертовски холодно. Как и поны-

Нора всегда с изумительной легкостью могла вручить свое
сердце первому встречному, как старый трамвайный билет.
Она постоянно была либо по уши влюблена, либо сердце ее
было разбито.
Чем больше я узнавала про любовь, тем меньше мне нравилась эта штука. Несмотря на совершеннолетие, я вовсе не
собиралась заниматься этим вопреки собственному желанию. Вплоть до того рокового выступления в Кройдоне, когда я влюбилась. Благодаря нашим новым стрижкам и бурному темпераменту брюнеток, нас уже объявляли в афише на
втором месте, мы выступали в номере, сидя рядом на серпе
луны в белых атласных пижамах. И о блаженство! Наша собственная уборная! Щедрость лондонской дирекции. И хотя
Кройдон был всего лишь убогим спальным придатком Лондона, нам он всегда нравился, ведь оттуда можно было добираться на трамвае домой и не тратиться на ночлежку. Говорю
вам, по удобству транспорта наш Брикстон был просто рай.

[ 73 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

не. Стуча зубами, мы стояли в ночных кофточках, глядя на
краситель, как на волшебного джина в бутылке, не решаясь
выпустить его на волю. Для нас это было огромным шагом.
Мы меняли свой имидж.
“Аа, была не была!” — решилась наконец Нора и сунула голову в раковину. Я окропила ее, вылила краску — черное, густое зелье, неделями потом пришлось ходить с траурными
ногтями — и размазала это зелье по волосам. Стоило ей разогнуться, и стекающие по лбу потоки угодили прямо в глаза,
саднило так, что она расплакалась. В общем, еще до того как
пришла моя очередь, она уже проклинала всю затею, но, если
одна из нас покрасилась, у другой выхода не было, такто! Потом мы надели кимоно, отмыли, как сумели, ванную — от пятен на полотенцах избавиться так и не удалось, — закрутили
друг другу волосы в локоны и спустились к бабушке пить чай
с таким убитым видом, что она заставила нас добавить в чашки по капле коньяка, только что открытого ею по случаю холодной погоды.
— Оченно странная погода для июля, — наливая, заметила
она.
Но, высушив и хорошенько расчесав волосы, мы себя не
узнали. Копна черных атласных кудрей, запятыми завивающихся на щеки. Это стало для нас поворотным событием. Мы
назвались “Сестры Шанс, приносящие счастье”. Стали номером программы. Нам исполнилось шестнадцать, и мы вступили в совершеннолетие.

[ 74 ]
ИЛ 7/2020

Мне казалось, что мы встречались с ним раньше, хотя это было не так. Думая о нем, я никогда не воображала бурную
страсть; я только представляла пушок на его милой щеке.
Как вчера это было. Спектакль назывался “Ваша очередь”.
Нора опять поменяла предмет увлечения. Бросив престарелого барабанщика, она подцепила юного, белого, как лилия,
светловолосого паренька. Тот и не подозревал, что на него
обрушилось, Норе удержу не было. И, раз у нас была общая
уборная, мне приходилось, сидя на лестнице, слушать через
стенку, как они воодушевленно возились на диване из конского волоса, предназначенном для нашего отдыха между спектаклями. У него вырывались бессвязные фразы, иногда
всхлипы; чемто он тронул мое сердце.
— Он такой благодарный, потому что еще совсем мальчик, — сказала Нора, но дело было не в этом.
Пока я, прислушиваясь к ним, сидела на ступеньках за
дверью, в моих мыслях чтото менялось и под конец я решила: не мытьем, так катаньем, что бы ни случилось, в день моего семнадцатилетия я тоже сделаю это на диване из конского
волоса.
Сделаю что?
А что вы думаете?
Стоял конец апреля, но было еще прохладно. За кулисами
по углам гуляли холодные сквозняки. Включив газовый камин, мы занялись выщипыванием бровей. К нашему дню рожденья на столе стоял букет, а в ожидании вечеринки после
спектакля — торт со свечками.
— Нор...
— Что?
— Подари мне на день рожденья своего парня.
Она опустила пинцет и вбуравила в меня взгляд.
— Заведика себе собственного, — сказала она.
Нам прислали тогда раннюю сирень. Услышав запах белой сирени, всегда вспоминаю тот день и как горько может
быть в семнадцать.
— Я не хочу никого другого, Нора.
Только один раз, обещала я. Он без ума от тебя, Нора, он
тебя боготворит, на меня он и не смотрит никогда. Думаешь,
он не заметит? Не знаю, мы не выясним, пока не попробуем;
но с чего бы ему заметить? Те же глаза, те же губы, те же волосы. Если мы сделаем это только один раз и я не буду болтать... он невинен, как одуванчик, помыслы его чисты, как органически выращенные овощи, бедный зайчонок. Ну с чего
ему догадаться?
— Нора, я так хочу его.

[ 75 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

— Ох, Дора, — поняв, что никто другой мне не нужен, сказала она.
Она надушилась моими “Мицуко”, а я — ее “Шалимар”. У
нее было новое платье из цветного шифона с пионами и розами, туманноголубое, нежнорозоволиловое, длинные юбки опять вошли в моду, я выглядела в нем очень романтично.
Набрав в грудь побольше воздуха, мы задули свечки на торте;
с тех пор как исполнилось наше загаданное в семилетнем возрасте желание, я твердо уверовала в магию свечей на день рождения — нетрудно угадать, что я пожелала в семнадцать. Непривычный запах на коже будоражил чувственные желания.
Как только меня стали называть Норой, я обнаружила, что
могу целовать молодняк и обнимать ведущих актеров так же
легко и непринужденно, как это делала она. Я со своей склонностью к самоанализу никогда так не умела.
Что до Норы/Доры, то она держалась роли, пока не опрокинула рюмкудругую; после чего забылась и повела себя как
всегда, но ко времени, когда она начала отплясывать на столе, большая часть компании уже порядком нализалась, так
что никто не заметил ничего необычного; и еще — в тот вечер
“Дора” сошлась с пианистом, что потом еще несколько месяцев служило для меня источником крайнего смущения.
Заезженный граммофон заливался вовсю; я залучила свой
подарок, лишь только он показался в дверях. На его лице еще
блестели следы кольдкрема. Взяв его за руку, я предложила:
“Потанцуем”.
“Мне довольно любить тебя, видеть тебя в этот вечер...” —
пел голос в граммофоне.
Запах сирени; в распахнутое окно задувает ветер; в комнате еще висит дым от недавно погасших свечей, и от него слегка першит в горле; первый поцелуй. Когда мы целовались, я
почти потеряла сознание, неожиданно стало жутко, подумалось, что он моментально разгадает уловку, и вдруг мне не захотелось продолжать. Захотелось домой, к бабушке, к уже
ушедшему — к пианино миссис Ворингтон, нашим закрученным в колбаски косичкам, опять разыскать детские лифчики
и завернуться в них понадежнее. Но ему было не больше, чем
мне — всего семнадцать, — он тоже был еще ребенок, совсем
не страшный. И по уговору я больше была не Дора, верно? Я
теперь была Нора, которая не боялась никого — мужчин во
всяком случае.
Так что я ответила на его поцелуй, и мы улизнули.
Сначала он пошел помыться над раковиной, а я, скинув
одежду, легла на диван и, пока он занимался собой, глядела на
его кротко склоненную шею. Журчала вода. Комнату освеща-

[ 76 ]
ИЛ 7/2020

ли лишь лампочки вокруг зеркала на трюмо. Снаружи, фыркая, как собака, остановилось такси, послышался звук монет:
“Бладарю, босс”. Звуки доносились будто из другого мира.
На нем еще совсем не было волос. Освещенное сзади нежное тело теплилось розовым светом. Улыбаясь, он подошел
ко мне; у него торчало, как вешалка для шляп в богадельне.
Что торчало? Что вы думаете? Я глаз не могла оторвать. Никогда до этого не видела обнаженного мужчину, хотя бабушка
рисовала нам картинки. На кончике застыла, подрагивая, маленькая прозрачная капля, мне пришло в голову ее слизнуть.
У него перехватило дыхание. Соски у него тоже были твердыми. Он слегка дрожал, хотя было не так холодно, мы оставили включенным газовый камин.
Он не сказал: “Нора, ты сегодня какаято другая, более
очаровательная”. Да я и не хотела этого. Мне было бы стыдно. Я так никогда и не узнаю, почувствовал ли он разницу. Если и почувствовал, то был слишком благороден, чтобы чтото
сказать. Кожа — как бархат. Глаза — голубые, как бумага, в которой в те годы продавали сахар. Он надел резинку — не верьте, если вам скажут, что это губит романтику. Не было ни боли, ни крови — больше десятка лет поворотов, шпагатов и
махов ногами не оставили от плевы и следа; у него перехватило дыхание, глаза закатились, и стали видны белки. А ресницы — полметра.
Некоторые вещи описать невозможно.
Потом я не решалась заговорить и притворилась спящей.
Защищая от сквозняка, он укрыл меня платьем, поцеловал в
щеку, затем, какоето время спустя, поднялся и начал одеваться, тихонько мурлыча под нос обрывки песенки, под которую
мы танцевали. “Тот смех, что морщит твой носик, жив в глупом сердце моем...” Я исподтишка наблюдала за ним сквозь
ресницы. Он поцеловал меня еще раз и, думая, что я не вижу,
широко улыбнулся; потом пошел ловить последний трамвай в
Кэмбервелл, где жил с папой и мамой.
Обманули ли мы доверчивого паренька? Конечно, обманули. Какое это имеет значение? Пусть тот, кто без греха, первым бросит в нас камень. Он и вправду думал, что я — его подружка, так что он не остался в накладе. А я получила на день
рожденья желанный подарок и потом вернула его обратно
Норе, и будь ее сердце более верным, они были бы вместе и
дальше, и больше... пока не перестали бы.
А они, в общемто, и продолжали быть вместе, пока не перестали. Так вот все и закончилось.
На следующее утро сирень начала вянуть, лепестки по краям побурели, появился неприятный, как изо рта, запах. Обу-

1. Слова из популярной песни Ф. Синатры.

[ 77 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

чивший меня метафорам Ирландец из этой сирени такое бы
сготовил — пальчики оближешь; вы понимаете, надеюсь, что
я имею в виду.
Выждав приличествующее время, я тоже встала, снова
оделась и, слегка надушившись, вернулась на вечеринку. К
этому времени большинство гостей разошлись, включая Дору, — она умчалась в красной спортивной машине пианиста к
нему на квартиру в Челси. Но на граммофоне продолжала
крутиться все та же пластинка, слишком усталые, чтобы идти
домой, хористы покачивались в объятьях друг друга, а вокруг
царила атмосфера чегото необычайного, произошедшего,
пока меня не было. И тут я увидела виновника переполоха:
человек, которого в последний раз мы видели в шотландской
юбке, отрекающимся от нас, смешивал себе у буфета с напитками скотч с содовой. Сегодня на нем был романтический вечерний наряд с накинутым поверх черным плащом на алой
подкладке. И о чудо! Он улыбался! Мне!
Оказалось, что то такси, которое, фыркая, остановилось
за окном, привезло мне нашего отца.
Одному богу известно, почему Мельхиор вдруг решил, что
настало время навестить девочек, но, я думаю, к этому приложила руку вскоре появившаяся из полумрака в белом платье
от Мулине леди А. — вот почему мы готовы возиться нынче со
старушкой, хоть она порядком и выжила из ума.
Приходится признать, что у папаши всегда было чувство
стиля. Он взял меня за руку.
— Странно, как сильно действуют простенькие мелодии, —
сказал он.
Леди А. благосклонно улыбнулась нам и даже снизошла до
того, чтобы завести граммофон. Мое сердце бешено колотилось. “Теплеет сердце...” Можно подумать, что кроме этой,
точно специально написанной для такой ночи, песни, больше пластинок не было. “...Лишь вспомню облик любимый
твой”1. До этой сумасшедшей ночи мы с ним даже за руку не
здоровались. Танцевал он для шекспировского актера неплохо. Неожиданно я не выдержала. Не смогла больше справляться с собой и разрыдалась.
— Не плачь, деточка, — сказал мой отец. — С днем рожденья. Я приготовил тебе чудесный подарок.
Наш отец, хотя и не имел постоянной прописки в раю, постоянно общался с ангелами. И именно таким образом мы попали в число актеров, вместе с ним игравших в ставшем беше-

[ 78 ]
ИЛ 7/2020

но популярным эстрадном ревю “Что же вы хотите, Уилл?,
или Что угодно”1.
Музыка затихла, гасли огни, хористы расходились по домам.
Вечеринка закончилась. Он поцеловал меня в макушку — совсем
легко, едва касаясь, но всетаки поцеловал. “Никогда больше не
буду мыть голову”, — подумала я. Спустя мгновенье они уехали.
Выскочив на улицу, я поймала такси, чтобы ехать домой,
но была в таком состоянии, что, выйдя на ЛеймКортроуд,
остаток дороги протопала пешком. Мне нужно было пройтись. К тому времени как я добралась до Брикстона, небо приняло оттенок газового пламени. На мне была новая пара туфель, которые мне ужасно нравились, — самый, как я
считала, шик, из красного сафьяна. На высоких каблуках, с
ремешками на щиколотке; в полцарства мне обошлись. Высокие каблуки цокали по тротуару, и я никогда потом в своей
жизни не чувствовала себя более взрослой, чем тем ранним
утром по дороге домой, глядя на свою тень, покачивающуюся
впереди меня на соблазнительных шпильках. Потому что
этой уже на исходе ночью я впервые занималась любовью с
парнем; и мой отец впервые поцеловал меня; и я впервые узнала, что мое имя появится в блеске огней на Шафтсбериавеню, и я задыхалась от восторга и ужаса перед жизнью.
Когда я добралась до дома, бабушка еще не ложилась; сидя
в кимоно, она допивала последний стаканчик мятного ликера. Увидев мое ликующее лицо, она поставила на плиту чайник и обняла меня.
— Кто бы это ни был, — сказала она, — он этого не стоит.
Почему бабушка еще не спала?
Почему она устраивала coup de grace2 только что открытой бутылке ликера?
Ответ на эти вопросы спал, похрапывая, широко и привольно раскинувшись в лучшем бабушкином кресле. Боже, ну и
раздался же он! Еле помещался в жилет и букмекерский рыжий
твидовый костюм; на пальцах блестели громадные, ужасно дорогие брильянтовые кольца, ноги были обуты в чернобелые,
пятнистые, как далматинцы, корреспондентские туфли.
Мой дядя опять вернулся домой.
Мы оделись, загримировались, а потом весь последний час
перед подъемом занавеса на премьере “Что же вы хотите,
1. Аллюзия на комедию Шекспира “Двенадцатая ночь, или Что угодно”.
Далее название многократно искажается, как и в оригинале, каждый раз
поразному.
2. Убийство из милосердия (фр.).

1. “Двенадцатая ночь”, акт II, сц. 3. Перевод М. Лозинского.

[ 79 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Уилл?” нас тошнило в туалете. Сначала в сумятице одновременно и радости, и горечи я решила, что залетела, — ну и состояние у меня тогда было, но мой друг, господин Пианист,
немедленно поставил диагноз — нервы, поэтому мы все хлопнули коньячку и почувствовали себя лучше. В театр набился
весь Лондон — яблоку негде было упасть. Мы уже с оглушительным успехом сыграли спектакль в Манчестере, произвели фурор, но господин Пианист все равно сознался, что и его
подташнивает, потому что, верите ли, он оказался похлеще,
чем представлялось при первом взгляде на его манеры, стильную машину, квартиру и т. д. Это же он написал всю музыку,
каково? Всю до последней ноты. Для него это было — со щитом или на щите! — но, выпив еще по рюмке коньяка, мы совсем пришли в себя.
Выйдя на подмостки простым пианистом, к концу вечера
он стал звездой. “Что же вы хотите, Уилл?”. Его первый большой успех. После этого он написал несколько невероятно популярных в свое время мюзиклов; сейчас все они напрочь забыты, ни одна живая душа их не помнит. Он всегда считал
меня “Дорой”, и это сбивало меня с толку, потому что я и была Дора, но не та “Дора”, в которую он влюбился; хотя он тоже не заметил разницы и, будучи сентиментальным от природы, всегда посылал мне сирень, целый ворох сирени. Я
ничего против него не имела, он угощал меня отличными горячими обедами, мы довольно сносно проводили время, но
когда он поцеловал меня в тот вечер на счастье, я непроизвольно подставила щеку, мне не нравился запах его дыхания,
и многоопытная Нора сказала: “Значит, ты к нему остываешь”. Я все время боялась, что он сделает мне предложение.
— Ну, ни пуха ни пера, — сказал он.
Он ушел добровольцем одним из первых. Пропал без вести в 1942-м. Я иногда ездила навещать его маму в ГолдерзГрин. На пианино стояла его фотография и ноты моей
партии — он со скандалом добился, чтобы ее дали мне, — сольный номер для Доры “Где ты, милая, блуждаешь?”1. Куда уж
ясней. Ноты стояли на открытом пианино, но играть на нем
было некому. Иногда я привозила его маме парутройку яиц с
черного рынка.
Заглянувший в последний момент Мельхиор благословил
нас, и было очевидно, что он знал, что мы знали; но он не собирался перед нами каяться, потому что сегодня он дарил нам
блестящий шанс, верно? С лысым париком на голове он вы-

[ 80 ]
ИЛ 7/2020

глядел до жути похоже; да он и был старина Уилл в “Что же вы
хотите, Уилл?”. Уилл Шекспир.
Нужно сказать, что к этому времени наш отец стал поистине великим театральным актером. Ему было слегка за сорок,
хотя в своем бархатном великолепии он выглядел куда моложе; он достиг пика славы. “Величайший шекспировский актер
нашего времени”. Это случилось во многом благодаря удаче,
не говоря уже о кошельке леди А., из которого оплачивались
и Шейлок, и Ричард III, и принесший нам в детстве столько
горя Макбет в Брайтоне. (Он, однако, всегда сторонился Гамлета и теперь уже был для него староват; возможно, он опасался заявлений критиков, что в нем и вполовину нет той мужественности, какая была у его матери.)
Но его продолжали манить новые горизонты. Каталка божится, что, с тех пор как она рассказала ему о выделывающих
шпагаты побочных дочках, у него зародилось желание попробовать себя в мюзикле. Я раньше думала, что они с Перри —
как соль и сахар, и братьямито их признаешь с трудом — не
то что близнецами. Но теперь я так не считаю. Честолюбие —
вот слава и проклятье Хазардов, всегда готовых поставить на
карту все свое состояние и еще сверх того.
Ибо если Мельхиор Хазард выступал в заглавной роли
Вильяма Шекспира, то кто же задумал, написал, спланировал
и запустил спектакль?
Кто же как не Перигрин Хазард.
Итак, нынче они работали вместе.
“Что же вы хотите, Уилл?” Потрясающий новый шлягер!
Они наконец работали вместе и преуспели.
Нам было восемнадцать, волосы — как лакированные, ноги —
до ушей. В пародии на “Гамлета” мы в костюмах посыльных дискутировали с пакетом в руках, распевая в унисон: “А может, стоит сбыть нам этот тюк? Вот в чем вопрос. Так сбыть или не
сбыть?” Потом — в роли сестричекведьм с традиционными обшитыми кистями меховыми сумками у пояса; выскочив в сцене,
пародирующей пир, из огромного телячьего рубца с потрохами, мы исполняли шотландскую удалую; в укороченных тогах
возглавляли кордебалет — в сцене “Римские скандалы”1. Наряженная в мужской костюм пятнадцатого века, я пела бессловесно протестующей на балконе Норе арию “Где ты, милая, блуждаешь?” — в завершение чего она выливала на меня ведро воды;
честно говоря, у меня никогда не было хорошего голоса, но гос-

1. “Римские скандалы” — американский мюзикл 1933 г.

1. Джон Мартин (1789—1854) — английский художник романтического
направления.
2. Добрая королева Бесс — прозвище Елизаветы I.

[ 81 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

подин Пианист был влюблен в меня до безумия. Мы отбивали
традиционный танец с колокольчиками на щиколотках, потом
пели “Жилбыл милок с подружкой” в унисон и на два голоса
(“Хей, нонни, черт возьми!”) и в качестве эффектного завершения первой части спектакля исполняли лихую версию египетского танца на палубе огромной позолоченной баржи, проплывающей с одного конца сцены до другого.
У нас были роскошнейшие наряды, никаких подделок, никакой экономии — настоящий шелк, атлас, настоящие страусовые перья и килограммы блесток. В шоубизнесе ужасно
много уходит на блестящее оформление. Даже сценические
задники были потрясающими. Для “Клеопатры” сняли копию
с фрески в Британском музее. Для “Макбета” — позаимствовали картину Джона Мартина1. В финале в роли доброй королевы Бесс2 появлялась леди А. Ей не нужно было ничего делать,
просто стоять на месте, и это хорошо, потому что с танцами
и пением у нее было не очень, но стояла она величаво, в рыжем парике и скопированном с миниатюры в музее Виктории
и Альберта наряде — юбка с фижмами размером с Альбертхолл и намотанная вокруг шеи тонна искусственного
жемчуга. Две маленькие дочки в чулках и камзолах очень трогательно дебютировали в роли пажей.
Саскии и Имоген тогда было, ээ, шесть или семь, и мы
всем сердцем ненавидели друг друга, особенно я и Саския.
Эта большеглазая кошечка с рыжими кудрями обожала ставить мне подножку, цеплять мои колготки за гвоздь, была сущим дьяволенком, и, если бы она появлялась в сцене в Александрии, я столкнула бы ее с баржи и хладнокровно утопила.
Либо рынки к тому времени оправились, либо мы здорово
развлекались на фоне всеобщего бедствия, “пока Рим горел”,
но у нас появились расходные счета в “Хэрродсе”, открытые
господами, не желающими, чтобы об этом стало известно их
женам. Целыми днями посыльные доставляли на Бардроуд наши покупки — шелковое белье, кашемировые свитера, огромное количество шелковых чулок — нам всегда не хватало чулок.
Мы теперь и не думали штопать чулки; с появлением первой
дыры мы передавали их хористкам и покупали себе новые.
Бабушка поедала содержимое ежедневно доставляемых
украшенных лентами корзин с экзотическими фруктами, но
изза цветов у нас разгорались баталии.

[ 82 ]
ИЛ 7/2020

Она прочитала об этом в книжке. Я и по сей день уверена,
что она упорствовала, только чтобы досадить нам, но из той
книжки она вбила себе в голову, что цветы чувствуют боль.
Что, когда цветок срезают, он издает мучительный стон —
слышный, к счастью, только другим цветам, но бабушка утверждала, что ее тонкий слух улавливает эхо смертельного
ужаса, что у нее начинаются жуткие спазмы, настоящая пытка, длящаяся, пока цветочек не замирает в трупном окоченении. После этого, приближаясь к цветочному магазину, она
всегда переходила на другую сторону дороги, чтобы не расстраиваться или, не дай бог, не повредить барабанные перепонки. С учетом необходимости обходить мясные лавки и заведения меховщиков, прогулка с бабушкой превращалась в
сплошное лавирование, как прогулка по минному полю.
Но мальчишки на велосипедах продолжали ежечасно доставлять цветы. Розы, гвоздики, туберозы, лилии, орхидеи,
смешанные букеты, цветы, о которых я раньше и не слыхивала, цветы, словно тронутые тлением, цветы непристойного
вида. Бабушка встречала посыльных с вытянутым лицом и
причитала над нашими ботаническими подношениями.
— Проволокой прямо сквозь сердцевину, бедняжки мои...
какое преступление!
Она уносила их на задний двор и, не переставая скорбно
завывать, складывала в компостную кучу. Что до ювелирных
украшений, то их мы от нее скрывали, боясь, что ей может
взбрести в голову заставить нас вернуть их обратно. Иногда в
своем юном легкомысленном тщеславии мы думали, что старая карга просто нам завидует.
Звезды на двери в гримерку, звезды в глазах и в головах, да
и вместо здравого смысла — тоже, увы, лишь феерические
вспышки звезд.
Тенор — кавалер Норы — уехал кудато на север, перестал писать, и Нора в очередной раз влюбилась, попылала и опять остыла; опять влюбилась, погорела, остыла; и снова — я счет потеряла ее романам в тот год. Мой друг тем временем вознамерился
подарить мне меховую шубку, уж очень он был ко мне привязан.
— Прошу вас, господин Пианист, только не меховую, — попросила я. — Представляете, что бабушка скажет?
Но он не слушал возражений, и на следующий день из магазина доставили большую коробку. В ней, завернутый в папиросную бумагу, лежал серый беличий жакет, с мехом длиной в
полпальца, эфемерный, заманчивый, “подобный ее добродетели”, как выразится примерно через год и в другой стране Ирландец; Ирландцу было не по средствам дарить мне меха, вместо этого он научил меня не использовать двойное отрицание.

[ 83 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Получив жакет, я решила, что возвращать его будет слишком жестоко, хотя бабушка устроила чтото неимоверное. Он
у меня и по сей день сохранился, висит, обернутый в белую
простыню, в заброшенной бабушкиной комнате, в большом
шифоньере; между ворсинками меха обитает призрачный дух
старинного “Мицуко”, в одном кармане нафталиновые шарики, в другом — иссушенный скелетик гардении, засунутый туда
в день, когда Некое Титулованное Лицо вытащило ее из петлицы и воткнуло мне в ложбинку между грудей, или что там у
меня вместо ложбинки было — мы с Норой по части бюста никогда особо не отличались, — но, если бы у меня и была ложбинка, титулованный нос как раз в нее бы и уперся — ростом
он не вышел.
Когда я явилась домой, бабушка аж вся посинела. Она не
могла перенести такого количества флоры и фауны на моей
персоне. “Тебе бы не пришло в голову отрезать голову младенцу и прицепить ее на разлагающийся труп друга в качестве украшения, а?” — “С белкой я еще ни разу за руку не здоровалась”, — отрезала я. Я держалась довольно дерзко. Перри
загоготал, но бабушка засопела носом — фырк, фырк, фырк;
когда же она узнала, кто даритель гардении, гневу ее не было
предела. Она терпеть не могла королевскую семейку.
Знаете песенку про девушку, “плясавшую с парнем, плясавшим с девчонкой, плясавшей с принцем Уэльским”? Девчонка эта — я. И Нора тоже. Он, как и все прочие, не мог нас различить.
Он безумно любил танго. Дай ему волю, он танцевал бы танго всю ночь. Мог без зазрения совести проходиться в танго по
полчаса кряду — настоящая проверка на выносливость. Раз он
был королевских кровей, оркестру приходилось играть так
долго, как ему заблагорассудится, но танго обычно продолжается минуты четыре, так что это была настоящая пытка, особенно если вы уже отбарабанили два шоу и дневной спектакль.
Мы тогда зачастили в модные ночные клубы, изысканные
рестораны и престижные отели. На наш день рожденья в том
году Перри повез нас в “Савой-гриль”, не забыв при этом и бабушку, хотя она в те годы ужасно не любила выбираться в город, — нам пришлось чуть не силком впихнуть ее в корсет и
джином заманивать в такси. Переборщив с джином, она переборщила и с румянами и выглядела до жути вульгарно, не давала спуску официантам — как бы они себя ни вели; она презирала их подобострастие, но кипятилась при первом
признаке фамильярности. Мы — расфуфыренные барышни в
матросских костюмчиках и перчатках в тон, в надвинутых на
один глаз красных шляпках, элегантных туфлях, с элегантны-

[ 84 ]
ИЛ 7/2020

ми сумочками — сидели, стараясь делать вид, что мы — не с
ней, а подлый Перигрин, как всегда сидел с довольным видом
и чувствовал себя как рыба в воде.
Всю эту весну и лето Сестрам Шанс, приносящим счастье,
непрерывно звонили по телефону, и бабушка отвечала сипящим, ворчливым, неучтивым тоном, время от времени говоря: “Собачий приют ‘Баттерси’, слушаю вас”.
Мы любили нашу бабушку, но иногда — в тот год нашего
триумфа — не очень.
Сейчасто мне понятно, что в тот год мы вошли в моду, мы
были свежей, пикантной новинкой; существует некий шик,
приобретаемый только на “не той” стороне — наша грация
всегда была угловатой грацией уличной кошки, даже когда
нам казалось, что мы чтото из себя представляем. Мы никогда не видели то, что видели другие. Я смотрела на свое зеркальное отражение — на Нору и видела элегантную, утонченную барышню с губами цвета герани и фальшивонаивной
кукольной челкой, ставшей нашей фирменной прической.
Но, перелистывая бабушкины альбомы, я натыкаюсь на фотографии двух уличных девчонок, разряженных, словно на
потеху, как елки, в вороха сомнительных, двусмысленных, кокетливых, непотребных тряпок.
Мы напоминали детей, нарядившихся взрослыми, чтобы
идти в гости, а наша невинность обращала шампанское, которым нас угощали, в имбирный лимонад, стоило ему коснуться
наших прелестных, глупеньких губок.
Судьба продолжала улыбаться Мельхиору. Величайший шекспировский актер нашего времени преуспел и в музыкальной
комедии, и купался в деньгах. Шоу работало как печатный станок; он жил на широкую ногу. Помимо большого особняка на
Итонсквер (не могу удержаться, чтоб не сказать, что нас туда
ни разу не позвали, только однажды леди А. пригласила на детский чай, от чего мы отказались), у него было обширное поместье в Суссексе, принадлежавшее семейству леди А. с того времени, когда Гийом Бред де Линде побил какихто саксонских
мужланов через год после битвы при Гастингсе; огромный дом
в этом поместье, ферма близ дома, лачуги для плебеев и деревенькадругая. Свое новоприобретенное богатство он пустил
на отделку особняка Линдекорт в шикарном стиле, подобающем загородной резиденции королевской семьи.
Но гены не обманешь. Сколько он ни старался, феодальное поместье неизменно сохраняло вид времянки; он был актером до мозга костей, и жить ему было суждено среди декораций. Бедняга мечтал о доме, выглядящем так, словно

[ 85 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

каждое кожаное кресло в библиотеке стояло там не менее полувека, где туманная патина старинных зеркал милостиво
смягчала отражение появляющихся у глаз морщинок; но мадам из Мейфер, которой он поручил отделку, словно отдавая
должное его профессии, усилила в интерьере акценты, как
это делается на сцене.
Нас туда, к слову, на выходные ни разу не приглашали.
Поэтому, пусть и сквозь зубы, однако приходится признать, что мы с восторгом, но и с некоторым подозрением
приняли на Рождество в первый год постановки “Что же вы
хотите, Уилл?” приглашение, больше смахивающее на королевский приказ: прибыть в Линдекорт на костюмированный
бал по мотивам “Двенадцатой ночи”.
Мы должны были ехать туда после спектакля и присоединиться к веселью, будто нам не впервой.
— Ты представляешь, кто там собирается? — в возбуждении сообщил мой поклонник, знаменитый композитор. — Половина Голливуда!
Перри расхохотался и хлопнул себя по животу.
— Да здравствует Голливуд! Кто, вы думаете, пригласил эту
публику? Может, это ваш счастливый шанс, девчонки!
До нас наконецто дошло, что под видом вечеринки в поместье Мельхиора проводились колоссальные пробы, и мы
принялись надраивать чечеточные туфли, пока не пришло
время закутаться после спектакля поплотнее и забраться в
спортивную машину моего уже, признаюсь, экслюбовника; в
руках мы сжимали промасленные пакетики с бутербродами с
беконом, купленными в шоферской столовой на другой стороне моста Баттерси, чтобы не умереть по дороге от голода, — ехать нам предстояло два часа по пурге, и по приезде у
меня уже опять подводило живот.
Снег перестал валить, вокруг повисла ватная тишина. Все
мерцало в свете высокой, студеной луны, и никогда потом, даже в Голливуде на студии “Эм Джей Эм”, девизом которой было “Больше звезд, чем на небе”, я не видела такого сиянья.
Старинные лужайки покрылись белыми коврами, розовые
кусты гнулись под тяжестью снега; статуи на террасе нахлобучили шапки и укутались в пушистые плащи, фонтан заглох.
Линдекорт был построен в эклектичном стиле — немного того, немного сего, но все — древнее: заснеженные башенки и
фронтоны, заледенелые нарядные карнизы и фигурные решетки. Никогда не видела дома прекраснее, у меня даже дух
захватило.
Нынче все только в моей памяти и осталось; все пошло
прахом.

[ 86 ]
ИЛ 7/2020

Нас приветствовал расположившийся на ступенях лютневый ансамбль, наряженный в костюмы и нащипывающий какуюто древность. Мило, мило, бездна вкуса. Из глоток у них
валил пар, носы раскраснелись; единственным диссонансом
были очки в костяной оправе на чьейто переносице. С тех
пор как нас вовлекло в звездную орбиту, мы бывали на роскошных вечеринках, но такого великолепия увидеть еще не
доводилось. Оробев и не решаясь следовать дальше, мы нащупали руку друг друга.
Но тут нам на глаза попался приехавший раньше вместе с
хозяевами дядя Перри, при галстуке, буквально выпирающий
из белого фрака, как печка пылающий посреди заснеженного
пространства и в этот момент вытаскивающий из контрабаса
живого кролика. Завидев его, мы выпрыгнули из машины и
бросились навстречу; нас не остановило даже то, что кролик
мгновенно превратился в нашу двоюродную сестричку Саскию, которую он сжал в объятьях и расцеловал с переполнившим нас ревностью чувством.
Заметив наше приближение, Саския надула губки, вывернулась из его объятий и, отряхиваясь, как мокрая собака, дала деру. Перри помрачнел; он мог превратить ее в кролика, но не
мог добиться ее любви. Потом он увидел нас и воспрял духом;
схватил и по очереди закружил в воздухе, как делал, когда мы
были в возрасте Саскии, — она, очевидно, никогда ему этого не
позволяла. Я видела, как она злобно пялилась на нас издалека.
Подхватив Перри под руки с двух сторон, мы появились в
Главном зале в полном блеске. Вокруг перешептывались любопытные: “Глядите, Сестры Шанс, приносящие счастье.
Знаете, на самом деле они — Перигриновы дочки”. Все в это
верили. Только самые близкие знали, что это не так.
Леди А. в парике и костюме Глорианы1 и Мельхиор в роли... — да, да, вы угадали! — встречали пеструю толпу гостей,
каждый из которых был наряжен во чтонибудь шекспировское. Все по очереди получали поцелуй и рукопожатие. Не избежали этого и мы; получив, как и все, свой поцелуй и рукопожатие, мы прихватили по бокалу шипучки и протопали в
Главный зал, где у белого рояля уже пристроился мой кавалер
в шутовском колпаке с бубенчиками; окружен он был блестящими модницами, украшающими бюстами крышку “Бехштейна”, и наигрывал попурри из популярных мелодий.
В занимающем полстены камине жарко горели поленья,
небо за витражными окнами было цвета бристольского

1. Глориана — то есть королева Елизавета I.

1. Бристольское стекло — сорт синего стекла.

[ 87 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

стекла1, на буфетной стойке — ейбогу, не вру — красовался
фаршированный лебедь. Официант отрезал мне кусочек, я
чуть не подавилась. Нора, заметила я, уже с головой погрузилась в беседу с наряженным непонятно кем маленьким лысым
толстячком в сапогах и бриджах для верховой езды, в разговоре он неустанно чертил в воздухе большие круги зажженной сигарой.
— Чтото лебедь мне не по вкусу, — повернулась я к официанту, — слишком много перьев. У вас не найдется чегонибудь
поаппетитнее?
Он поднял глаза от стойки. Те самые глаза. Мое сердце заколотилось.
— Вот мы и встретились опять, — чуть не разревевшись от
радости, заикаясь, пробормотала я.
— Времена нынче нелегкие, — сказал он. — Теноров больше, чем арий.
Он подрабатывал официантом. Мы глаз не могли оторвать друг от друга. За моей спиной голос сестры пел песню
и, о радость, она выбрала одну из моих партий:
“Полно медлить, счастье хрупко, поцелуй меня...”
— Нора, — сказал он мне, — ...милая.
Над тушкой изувеченного лебедя мы потянулись друг к
другу. Кругом толпился народ. Схоронясь за перьями, мы целовались, целовались, целовались, а потом по обоюдному
молчаливому решению залезли под скатерть и на четвереньках прокрались под столом вдоль всей буфетной стойки.
Большая белая скатерть свисала до пола с обеих сторон, мы
неслись, словно по больничному коридору. Я выбросила из
головы полночное свидание с телячьим рубцом; мне попалась дичь поважнее. Когда мы вылезли на другом конце, Нора танцевала с лысым толстячком; свою сигару он, видимо,
кудато пристроил и теперь уткнулся носом ей в шею, а его рука, не занятая поглаживанием голой спины, отбивала такт на
ее заднице.
Мы с моим пареньком держались за руки. Взбежав по черной дубовой лестнице — все кругом было чернобелым, лунный свет, тени, снег, — мы неслись мимо резных лавровых
венков, груд фруктов и большегрудых красавиц с гирляндами
на головах, пока не нашли то, что искали: хозяйскую спальню, легко узнаваемую по отцовскому талисману — картонной
короне старика Ранулфа из “Короля Лира”, которая хранилась под стеклом на каминной полке.

[ 88 ]
ИЛ 7/2020

Здесь тоже тлели поленья в камине, покрывало было откинуто, легкий сквозняк из трубы едва шевелил короткие, плотные занавеси полога, так что, когда мы опустились на кровать, Самсон и Далила, Юдифь и Олоферн и все вышитые
мужчины и женщины слегка задвигались, словно старые любовники приветствовали новую, торопящуюся возобновить
прерванное знакомство пару.
Я отклеила фальшивые ресницы, стащила у леди А. кусок
ваты и стерла косметику. В ту ночь я хотела быть самой собой, чем бы это ни обернулось.
— Я крашу волосы, — сказала я.
— Я знаю, — ответил он.
У нас в семье принято платить за любовь жизнью. Моя бабушка сделала это; и моя мать. И в ту ночь, единственный раз
в моей жизни, мне казалось, что цена не слишком велика. Он
не торопил меня, а я не торопила его. За то время, что мы не
виделись, у него вокруг сосков вырос небольшой венчик золотистых волос, заметить которые можно было только хорошенько присмотревшись.
— Нора, — произнес он, когда мы, мокрые и запыхавшиеся, лежали рядом, — Нора... ты поменяла духи.
Мне только нужно было открыть рот и сказать: “Не Нора,
дорогой, — Дора, и я люблю только тебя одного”. И в Слоу
или Чэме1, за садовым палисадником, прибавилась бы еще
одна домохозяйка с выводком детишек. Поверите ли, эти роковые слова уже готовы были слететь у меня с языка; но не
слетели, потому что в этот момент мой любовник наморщил
нос.
— Тебе не кажется, что пахнет горелым?
Я показала на уютно тлеющие поленья. Он покачал головой.
— Нет, не то...
Снизу долетел громкий отчаянный вопль:
ПОЖАР!
И тут началось светопреставление. Крики, вопли, визг. И
теперь я уже слышала рев пламени.
Можете не сомневаться, в мгновенье ока мы вскочили на
ноги и бросились к двери, но старые дубовые доски уже были
теплыми на ощупь, а стоило нам ее распахнуть, как огромные
клубы раскаленного воздуха заставили нас попятиться, лестничная клетка пылала. Вырезанные на концах балок химеры
раскалились, обуглились и изрыгали искры; снизу послышался

1. Слоу, Чэм — пригороды Лондона.

[ 89 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

грохот — потолок рухнул на рояль, испустивший, подобно уронившему свою арфу ангелу, последний нестройный аккорд.
Длинные языки пламени лизали лестницу; вот они показались в дверях спальни; полог над кроватью, на которой мы
только что лежали, вспыхнул чуть не в тот же миг, как мы
вскочили на ноги, так что можно было подумать, что это мы и
наши занятия послужили причиной пожара. Словно в столбняке, я завороженно следила глазами за своей шотландской
сумочкой с кистями, подхваченной налетевшими вместе с пожаром шквалами ветра, глядела, как она кружилась в вихре, и
наконец пламя сцапало ее, как лягушка — муху. Тут он толкнул
меня.
— Живей!
Я стряхнула с себя оцепенение, и мы бросились к окну, пока не занялись гобеленовые занавеси; с гулом они полыхнули,
когда мы, повисая на руках и осыпаемые снежными обвалами, уже спускались по плющу. И только когда, продрогшие до
костей и подрумяненные с боков, мы очутились на лужайке, я
сообразила, что огонь сожрал не только мой наряд ведьмы,
но и его форму официанта, так что мы остались, перефразируя наименование еще одного сомнительного шоу заката
карьеры Сестер Шанс, приносящих счастье, — “в наряде матушкиприроды”. Я спрятала пылающее лицо у него на груди.
Он гладил мои волосы.
— Нора, — произнес он нежно, — Нора...
И вновь его нежность подтолкнула меня рассказать правду, но вдруг — пока Линдекорт продолжал гореть у нас на глазах, пока уцелевшие гости, завывая и заламывая руки, рыскали по террасе, а звук пожарного колокола объявлял о приезде
пожарных машин — посреди всей этой кутерьмы я почувствовала шевеление его, гм, естества и не смогла устоять. Мы забрались в кусты и повторили все еще раз на неудобной подстилке из прутиков и мерзлой земли под прикрытием кустов
рододендронов, в которых под влиянием нашего энтузиазма
поднялась настоящая пурга и на нас сыпалось все больше и
больше снега; пробегающие мимо ноги месили свежий снег,
превращая его в грязь. Обстановка на этот раз была не роскошная, скорее скандальная, но — нужда заставит, и рысью
побежишь.
В этот раз мы, ясное дело, не мешкали.
И, к моему вечному позору, только когда он скатился с меня
и я приподнялась, в голове пронеслось: “Господи, моя сестра!”.
Поверьте, даже тогда, влюбленная, как никогда в жизни, я
ни разу, ни на секунду не подумала, что если... если она сгорела... то... он — мой навсегда.

[ 90 ]
ИЛ 7/2020

Ни на мгновение.
Говоря по правде, ее я всегда любила и люблю больше
всех.
На лужайке перед домом творилось черт знает что. Черные от сажи гуляки, леди А. в обгорелом парике и остове платья, от которого остались только почерневшие обручи и копоть, судорожно, почти до удушья прижимающая к груди
лишь одну кроху (хотя эта кроха, Имоген, даже не проснулась). Рыдая и стеная, леди А. звала другую запропастившуюся
малышку, но я бы с легкостью поверила, что это Саския подпалила семейное гнездо, разозлившись, что ей недодали взбитых сливок с клубникой или послали спать до начала кабаре.
Но Норы нигде не было видно, и сердце мое сжалось.
И дяди Перри тоже не было, хотя до того, как его самолет
разбился над Амазонкой, и нам пришлось, считая недели, месяцы и годы, признать, что и он не избежал общей участи
смертных, — вплоть до того дня мы с Норой твердо верили в
его несокрушимость.
И тут я увидела Саскию. Не обращая внимания на обезумевшую мать, устроившись под розовым кустом, она набивала брюхо. Вытащила с собой из Главного зала всю тушу лебедя. Его перья так почернели, что он больше был похож на
воронувоображалу, но маленькую обжору это не остановило;
усевшись потурецки, она обсасывала косточки с величайшим
наслаждением. Впоследствии она, как известно, на обжорстве карьеру сделала. Еще и лохань салата с собой приволокла,
а телячий рубец оставила, без сомнения, только обнаружив,
что он полый изнутри.
Так что Саския была здесь. А вот Норы не было.
Говорят, что, когда человеку ампутируют ногу, он этого не
замечает, пока не попытается на нее опереться; тогда он падает. Со мной и Норой так и было. Молодой человек, все еще
в забытьи, лежал на спине под розовыми кустами, переводя
дух, а придя в себя, вполне мог бы затянуть: “Где ты, милая,
блуждаешь?“, потому что я уже стремительно неслась на поиски сестры.
Словно одержимая, я перебегала от одной группы обезумевших гостей к другой в поисках своей утраченной части,
моей лучшей половинки, которую я так бессовестно позабыла — позабыла! — в порыве страсти. Несмотря на то, что мои
соски все еще ныли от поцелуев, я тогда же решила — конец
страстям, потому что без Норы мне не жизнь.
Вот что такое сестра.
Я так плакала, что не видела, куда бреду и наткнулась прямо
на Мельхиора, попрежнему облаченного в камзол и чулки,

[ 91 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

правда, почерневшие от сажи; я заработала огромный синяк
на бедре, потому что он, пыхтя и надрываясь, волоком тащил
большое резное кресло с ручками в виде львиных голов. Он какимто чудом выволок его из пожара и теперь устанавливал посреди лужайки, откуда, как из партера, можно было наблюдать
заключительную сцену испепеления дома, предназначавшегося для мирного окончания дней в лучах славы.
— Нука, подсоби, — скомандовал он.
Когда мы доволокли кресло до нужного, по его замыслу,
места, он плюхнулся в него.
— Шампанского! — потребовал он, и можете себе представить, как черт из табакерки, появился официант с серебряным
ведерком на серебряном подносе. Я вытерла лицо тыльной
стороной руки.
— Дора? — сказал он. — Или это Нора? Иди сюда, деточка,
выпей шампанского с принцем в изгнании.
Я подошла поближе. Он сверкнул на меня ослепительной
улыбкой. Ни слезинки. Я уставилась на него в изумлении. Никогда до этого не встречала я подобного хладнокровия.
— Нужно признать, вы неплохо держитесь, сэр, — сказала
я. (Мы всегда обращались к нему “сэр”.)
— Никому не запрещается выпить стаканчик вина у своего
камелька.
Официант налил и мне, я взяла бокал. Мы чокнулись.
— Твои брови сгорели, — заметил он.
— Что брови, — сказала я и всхлипнула: — Сгорела моя сестра.
— Сгорела моя... — сказал он, — сгорела моя корона.
По тому, как он это сказал, я поняла, что потеря незаконной дочери печалила его куда меньше, чем утрата фамильного талисмана Хазардов, виденного мною незадолго до этого в
его спальне.
— Моя корона, моя дурацкая корона, моя картонная корона всамделишного короля, — причитал он. — Мой отец играл
в ней Лира... Пережившая столько смертей, столько утрат,
столько дорог... растаяла как дым! Ох, деточка, мы, фигляры,
такие дурни... суеверные, как малые дети. Пусть бы все сгорело синим пламенем, все эти финтифлюшки и побрякушки,
безделушки, мишура, картины, драгоценные эмали, елизаветинская дубовая мебель... но моя корона! Моя картонная корона с облупившейся позолотой! Тебе не понять, деточка,
как она мне была дорога! Дороже богатства, дороже славы,
женщин, детей...
Уж насчет детейто я ему поверила. Меня поразило, как он
расстроился, и изза чего? Изза ветхого обломка реквизита.
Изза безделки.

[ 92 ]
ИЛ 7/2020

— Ну как мне без моей короны жить? Конец всему — Отелло отслужил!1
Он заплакал. Слезы оставляли на закопченных щеках следы, как мел на грифельной доске, и, странное дело, хотя глаза у меня не щипало, вдруг зачесались со страшной силой ладони, и единственным пришедшим мне в голову способом
облегчить зуд было разразиться аплодисментами. Я уже не
могла сдерживаться и готова была устроить старому мошеннику овацию, как вдруг маячивший рядом и пораженный его
поведением не меньше моего официант схватил меня за руку,
расплескав при этом шампанское.
— Смотрите!
О чудо!
Из пожара сквозь столбы пламени, служившие теперь
единственным обрамлением дверного проема старого доброго Линдекорта, сначала смутно, но с каждым мгновеньем становясь все яснее, показался гигантский силуэт.
Мерцание раскаленного воздуха искажало очертания и
размеры; он казался величиной с горящий дом или даже больше, огонь окружал его со всех сторон, и под конец создалось
впечатление, что он одет в языки пламени. Чтото ярко сверкало; на секунду я в ужасе решила, что он погиб и к нам, увенчанный нимбом, приближается дух, но, когда он вышел из огня, я разглядела, что было у него на голове.
В руках он нес девушку.
“Ох!” — воскликнула я; Мельхиор закричал: “Ааа!”
Кто же была эта девушка, как не Нора? И что еще могло так
сверкать, как не потрепанная, лихо сдвинутая набекрень, старая
корона из позолоченного картона, без подпалин, нетронутая,
как и сам Перигрин и его ноша; не тронутая ни огнем, ни сажей.
Мы хотели броситься ему навстречу, но не смогли — раскаленный воздух, в мгновение опаливший волоски на моих руках, заставил нас отступить. Перигрин приближался, твердо
ступая, оставляя позади себя на лужайке черные следы. Улыбаясь Мельхиору, он вышел из пожара и протянул ему его спасенное, спящее дитя.
Тенор к тому времени нашел, чем прикрыть наготу, — он
натянул кашемировое пальто, принадлежавшее, как оказалось, голливудскому постановщику, сигара которого, оставленная на краю обеденного стола, пока он танцевал с Норой,
упала на пол и, никем не замеченная, догорала на каменных
плитах, пока от нее не задымился край белой скатерти.

1. “Отелло”, акт III, сц. 3. Перевод Б. Пастернака.

Анджела Картер. Мудрые детки

Этот край продолжал некоторое время тлеть, затем шаловливый синий язычок вскарабкался по льняной скатерти
посмотреть, что лежит на столе, и, хотя первый язычок, удовлетворив свое любопытство, незаметно соскользнул обрат[ 93 ]
но, второй, так же незаметно, пробрался дальше.
ИЛ 7/2020
Но почему возгорание не было обнаружено и пресечено в
зародыше официантом?
Потому что официант на том участке, где соблаговолилось
начаться пожару, был не настоящим официантом, не профессионалом, а нанятым по случаю торжества помощником, и,
как оказалось, он неосмотрительно покинул свой пост и удалился наверх с одной гостьей, повинуясь настоятельному побуждению своего...
Но мы узнали обо всем этом гораздо позже.
Все гости к тому времени собрались позади нас на лужайке, все до одного — в почерневших роскошных, словно превратившихся в траурные, нарядах. И леди А. И наши маленькие кузины, которых даже мне к тому времени стало жаль —
бедные, бездомные малютки. И продолжающая обсасывать
обугленное лебединое крыло Саския. И поджигательпродюсер. И застегивающий ширинку мой бывший любовник. И
все хористы и хористки, ведущие актеры, музыканты, официанты, повара, горничные. Даже пожарные ненадолго прекратили работу и пришли посмотреть.
Все смотрели, как Перри выносил мою спасенную сестру.
Никто не дышал.
Она пошевелилась. Дрогнули веки.
Прежде чем я успела пошевелиться, мой любимый, ее любимый, протиснулся мимо меня и выхватил ее у Перри из рук;
он рыдал и смеялся одновременно, обнимал ее и покрывал ее
лицо поцелуями.
Она открыла глаза, но не улыбнулась ему в ответ, не ответила на его поцелуи.
— Где Дора? — спросила она.
Первые ее слова.
— Храбрая моя девочка! — воскликнул ничего не подозревающий молодой человек. — Ты вернулась, чтобы найти Дору! Рискуя собственной жизнью!
Нора повела глазами, как мне показалось, довольно бессмысленно. Затем она очень кстати потеряла сознание. Мельхиор на нее даже не взглянул. Он на месте стоять не мог от
возбуждения.
— Отдай мне корону! — неожиданно преобразившись в
Ричарда Третьего, захрипел он. — Отдай мне корону, ублюдок!

[ 94 ]
ИЛ 7/2020

Перигрин оглядел его с изумлением; затем громко рассмеялся.
— Бог нынче за ублюдков! — злорадно провозгласил он.
Казалось, он растет, увеличивается во всех направлениях —
становится больше, выше, шире. Гигантских размеров. Когда
он стянул с головы корону и, дразня, затряс, словно бубном,
знаменитой короной Хазардов — хлипкой, как декорация детского утренника, — дотянуться до нее не было никакой возможности, как будто Перри был взрослым, а Мельхиор — малышом, хотя на самом деле Мельхиор был высоким мужчиной.
— Если она тебе и вправду нужна, — содрогаясь от смеха,
сказал Перри, — попрыгай!
Но всеобщее внимание к тому времени переключилось на
устроившего это пекло голливудского продюсера. Он уже раздобыл себе новую сигару; хотя мне казалось, ужасно неприлично с его стороны опять закуривать после того, как предыдущей
он спалил особняк пригласившего его хозяина. Тем не менее
он снова, как сосущий младенец, плотно сомкнул челюсти вокруг новой толстенной сигары и сквозь сжатые зубы объявил:
— Дамы и господа, из этого пепла, — белки всех обернувшихся на него глаз на закопченных лицах выглядели огромными и мертвеннобледными в свете луны, — родится гениальное творение! В каждой трагедии есть крупица счастья,
дамы и господа. Я перевезу всех вас с вашим неимоверным талантом, всех до одного! в Голливуд, США. Ейей! Под руководством этого великого гения английской сцены...
Но Мельхиор не видел ничего, кроме своего сокровища.
— Моя корона!
— Прыгай! — прошипел Перигрин, и несчастный Мельхиор попытался подпрыгнуть, но не дотянулся.
— ...вашего великого гения Мельхиора Хазарда. Сценарий
напишет другой великий гений этой семьи, мой друг... Перигрин Хазард.
— Моя корона!
— Прыгай!
— ...допишем за Вильяма Шекспира!
Он выпустил победный клуб дыма, из ошеломленной толпы раздались редкие, озадаченные аплодисменты. Заслышав
последнее заявление, явно пораженный новостью, Перигрин залился сиплым гоготом, в котором звучало неподдельное удовольствие.
— Мой Бог! — сказал он. — Мечты сбываются!
Он утратил всякий интерес к короне, ему наскучило дразнить Мельхиора. Когда Мельхиор опять взвыл: “Моя корона!”, Перри небрежно швырнул ему ее. Ему эта корона была

до лампочки. Он только забавлялся ей, как игрушкой, а дурак
Мельхиор принимал игру за чистую монету, обнимал ее как
ненормальный и целовал, словно живую. Ну и дурак. Когда я
поняла, как они с самого младенчества люто ненавидели друг
друга, у меня мурашки по коже побежали.
А может, я просто начинала коченеть, уже буквально посинела. Опять пошел снег; стащив смокинг, Перри набросил
его на меня — свою вымазанную сажей и слезами племянницу.
Все присутствующие начали расходиться по машинам, им
предстояла долгая дорога домой.
— Пора ехать, Дора, — сказал он и обнял меня, — пора отвезти бедняжку Нору домой.
Лежащая без чувств в объятиях нашего кавалера Нора
приоткрыла один глаз и тихонько мне подмигнула. А кавалеру Перри объявил:
— Могу подбросить тебя до КлапамКоммон, а там сядешь
в ночной поезд.
Он проехал с нами часть пути, но остаться у нас Перри ему
не позволил, и я никогда его больше не видела.

[ 95 ]
ИЛ 7/2020

Часть третья
Не далее как на прошлой неделе мы опять его посмотрели —
сто лет не видели. И в киното не ходили целую вечность, то одно, то другое; к тому же местный клоповник показывает только фильмы на родном сербскохорватском с субтитрами, а гляделки у вашей покорной слуги уже не те, что были раньше.

И не собиралась брать их, голубок. Все, что у меня осталось, это мое самолюбие. Его показывали в три часа в воскресенье у черта на куличках, в Ноттинхилл. Пришлось ехать на
двух автобусах с дозаправкой в пивной.
Боже мой! Как все изменилось. На экране больше людей, чем
в зале, и клоповник оправдал свое название — блоха укусила меня
во внутреннюю часть ляжки, в самое чувствительное место, которое и почесатьто на людях нельзя, того и гляди — арестуют.
Нора пихнула меня разок в ребра:
— Глядика! — сказала она. — Мы были девчонки хоть куда!
Впору разреветься.
Народу почти не было, но все же в конце раздались редкие
аплодисменты, хотя, подозреваю, несколько иронические, а
позже на улице нас бегом догнал паренек.

Анджела Картер. Мудрые детки

Слаба глазами я, мой свет,
Да и очков с собою нет...

[ 96 ]
ИЛ 7/2020

— Вы на самом деле те самые сестры Шанс?
Мы воспряли духом. Когда мы подписали ему копию “Городской зоны”1, он наклонился поближе и спросил негромко, правда ли, что ее по-настоящему звали Дейзи Дак. Да, это правда, сказала я и, не сдержавшись — потом язык готова была откусить, —
спросила, заметил ли он странную форму ее рта? Это потому,
что она отсосала у каждого продюсера в Голливуде.
Нора, щурясь, разглядывала подобранный на выходе рекламный листок. “‘Сон в летнюю ночь’, реж. Мельхиор Хазард, Голливуд, США”.
— Дора, — спросила она, — почему его здесь называют “шедевром китча”?
Мы пытались отыскать, где бы чаю попить, но заведений
“Джо Лайонз” не осталось, испарились все до одного.
Но на Хилл нам так и не удалось найти ни одного местечка чаю попить, так что вместо этого в какомто унылом, промозглом, похожем на амбар пабе на Портобелло мы подкрепились джином. Снаружи продолжал лить дождь, темнело.
Иногда я не понимаю, зачем мы продолжаем жить.
В те годы четыре фартинга составляли пенни, и Британию со
всех сторон окружала вода; нынче пенни, считай, прекратили существование, а наш туманный треугольный остров будто
подвешен к облакам — мы парим в эфире. Такое чувство, что
стоит набрать в грудь побольше воздуха — и можно одним дыханьем сдуть мили, отделяющие 49, Бардроуд от квартиры в
НьюЙорке, где я могла бы оказаться завтра утром, если бы та
квартира все еще оставалась на этом свете, если бы Перигрин все еще оставался на этом свете, если бы прошлое не кануло глубже дна морского — не донырнуть.
Я в своей жизни летала только раз — привязанная ремнями к стальному тросу на съемочной площадке ”Сна“ в Голливуде, США.
В те годы от Лондона до Голливуда путь был неблизкий,
недели пути через Атлантику, через континент. Сначала мы с
Норой пересекли океан и, прибыв на Манхэттен — врата к
мечте нашего отца, — стояли рано утром, вцепившись в поручни и разинув рот.
Ничего подобного мы не видели, фотографии не шли ни
в какое сравнение. Длинные ряды высоченных башен, парящих и расступающихся по мере нашего захода в порт. Казалось, что прямо на глазах из моря всплывает в поисках возду-

1. Бесплатный лондонский журнал о городских событиях.

1. Город в Калифорнии, одно из главных мест зарождения киноиндустрии.

[ 97 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

ха затерянный город. Наши сердца заколотились. Мы верили, что произойти может, что угодно.
Перегнувшись через поручень, мы таращили глаза, словно простушки на экскурсии, хоть и были шустрыми барышнями — палец в рот не клади. Могу доказать, если не верите, вот
вырезка. На первой странице “НьюЙорк пост”, в лучших костюмах — “Шапарелли”, не вру — черная шерсть, лисий воротник и манжеты, пуговицы в форме восьмых нот — типичная у
“Шапар” любовь к деталям, мягкие шапочки с высокой тульей надвинуты на левый глаз. “Пылкий взгляд, холодный
ум”, — повторяли мы друг другу; у нас и поза была заготовлена
специально, как на заказ, для этих костюмов — бедро вперед,
плечи вниз, опора на одну ногу.
Посмотрите на заголовок: “НьюЙорк встречает сокровище Шекспира”. А ниже: “Близнецы хранят бесценный дар”. Видите, у Норы в руках странная штука, похожая на обезглавленную куклу? Не поверите. Это горшок такой, сосуд размером
примерно с урну для праха, полый внутри, в форме бюста — естественно, Вильяма Шекспира; наш отец специально заказал
его в СтокнаТренте, лысина откидывается, как крышка.
А что находилось в этом странном сосуде?
Земля.
Мы путешествовали, как Дракула, с ящиком земли, никогда не выпуская его из вида. Землю, вырытую какимто благоговейным фанатиком около большого театра в СтрадфорденаЭйвоне, вручили Норе и мне в качестве священной
миссии — доставить драгоценный прах в Новый Свет, чтобы
Мельхиор мог развеять его на съемочной площадке “Сна” в
первый день съемок.
Он и леди А. с близнецами уехали, естественно, гораздо
раньше для подготовки съемок. Целая вечность ушла на это.
Лысый толстяк, которого мы вскоре по примеру остальных,
стали называть Чингисханом, в ночь пожара объявил о своем
решении с пылу с жару, однако прошло немало времени, пока колеса закрутились и около КалверСити1 начал расти “лес
близ Афин”. Но теперь ах, как здорово! Голливуд был в трех
днях пути на поезде, и мы трепетали на пороге славы — по
крайней мере, так нам казалось в то утро в НьюЙорке. Я никогда не видела столько камер. Щелк, щелк, вспышка. Судно
пришвартовалось. Но нам в голову с младенчества была вбита бабушкина философия: “Надейся на лучшее, готовься к
худшему”. Мы были готовы ко всему.

[ 98 ]
ИЛ 7/2020

И вдруг:
— Девочки!
Раскрасневшись и давясь смехом, как мальчуган, Перри —
наша приветственная делегация — сдавил нас в медвежьих
объятиях.
— Нравится? — спросил он, обводя рукою горизонт, словно показывая только что купленный подарок.
— Нравится? — спрашивал он опять, демонстрируя обтянутый кожей салон везущей нас домой длинной белой машины, — нравится? — представляя в конце поездки нашу обитель.
Бред сумасшедшего. Подобно испанской часовне, комната была отделана панелями из позолоченной кожи, в свете неоновой
полосы откидывающийся на шарнирах и прикрывающий бар
подлинник “Рождества” Эль Греко. Он открыл шампанское. Там
и сям возвышались огромные кованые стулья, от одного взгляда
на которые мог разыграться геморрой. Это была гостиная.
Винтовая лестница вела наверх, в комнату с окном в полстены, откуда открывался вид на Центральный парк и стальное кружево небоскребов на другой стороне; в комнате стояла заваленная шкурами белых медведей круглая кровать
добрых шесть футов в диаметре, в потолок над ней было вделано круглое зеркало.
— И кто же счастливица? — спросила я, когда мы с любопытством заглянули в ее переполненный гардероб. Он прижал палец к губам:
— Военная тайна!
Перебив нас, зазвонил белый телефон. Перри поднял
трубку, но ничего не сказал; помрачнев, послушал какоето
время, затем со вздохом положил трубку на место.
— Бедолага, — сказал он, не объясняя, кого имеет в виду.
С кровати спрыгнула большая персидская кошка — белая,
в цвет телефона — и подошла поздороваться, потершись головой о наши черные юбки и оставив на них шерсть. Интересно, куда киска ходит пипи? Сложный вопрос — мы были
на пятнадцатом этаже. Что до человеческих потребностей,
тут было поистине embarrass de richesses1 — отделанная розовым мрамором и хромированным металлом ванная для дамы,
кто бы она ни была; отдельная — для него, более строгая, выложенная черными плитками и с черными — писк моды — полотенцами. Отставив стакан, Нора разделась и пошла принять душ. Я же, чувствуя желание поваляться, растянулась на
медвежьей шкуре. Перри тоже вытянул ноги.
1. Здесь: богатый выбор (фр.).

1. Мак Сеннет (1880—1960) — американский режиссер, продюсер, актер.

[ 99 ]
ИЛ 7/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

— Давай, старина. Выкладывай всё без утайки.
Никто бы не сказал, что Перри за сорок. Не знаю, какую дьявольскую сделку братья Хазарды заключили со временем, но
никаких изменений с годами в нем не происходило. Рыжеволосый дядюшка. Как и раньше, волосы были яркоморковного, какой бывает у хулиганов мальчишек, цвета и попрежнему торчали во все стороны. Брызги веснушек, нисколько не потускнев,
осыпали нос; и весь он был огромный, размером с амбар.
— Все это принадлежит, — сказал он, — мне... все это — собственность...
И тут, как по сигналу, появилась она; да и скажите на милость, почему бы ей не появиться? Это, в конце концов, был
ее дом, ее временное ньюйоркское пристанище. Она и бровью не повела, увидев в душе обнаженную хористку, а на собственной постели еще одну — одетую, флиртующую, по всей
видимости, с ее любовником; вместо этого, осветив нас своей
знаменитой улыбкой, она скинула туфли и осведомилась:
— Приветик, когда начинаем оргию?
Делия Делейни. Даже в ее имени звучит эпоха; в те времена
звезды именовались Финкельбаум, или Хакенбуш, или Браун.
Урожденная Дейзи Дак с Хестерстрит, голос с хрипотцой,
младшая из семи детей, отец — торговец рыбой, в доме шаром
покати, ночного горшка и того не было. Тем ньюйоркским утром ей было не больше двадцати пяти — как старшая сестра,
будь она у нас; вернулась от своего парикмахера, который подкрасил ей корни волос на лобке — она их осветляла — и уложил
сердечком. Дейзи была мастерица на всякие уловки.
С младых ногтей она пела на свадьбах, выступала в конкурсах — Дейзи Дак, или, как ее называли тогда, “малюткамечта
Долли” — еще одно имечко из тех времен. В ньюйоркских
фильмах 1918 года ее спасали из огня собаки, она трогала
сердца черствых мизантропов и т. д. Попав в 1921 году в Голливуд, она тогда же покончила с “малюткой Долли” и стала
прекрасной купальщицей Мака Сеннета1, потом танцевала на
столах, ездила на задних сиденьях спортивных автомобилей,
словом, была воплощением “искрящейся молодости”.
Избавившись от гнусавого выговора уроженки Бронкса,
она стала царицей звукового кино — классическая блондинка
тридцатых годов, порывистая, сентиментальная, распущенная, забавная, легкомысленная, ласковая. Мне есть что порассказать о Дейзи Дак. Она нам модные тряпки одалживала.

[100]
ИЛ 7/2020

Перри она щипала и тузила, как большого плюшевого медведя, ей нравились мужчины старше нее — дело в том, что в начале
Сухого закона ее отца случайно, по ошибке, пристрелили на Фултонском рыбном рынке; в Голливуде, могу вас заверить, это ее
пристрастие ей совсем не повредило; продвигаясь к славе, она —
ейбогу не вру — измазала помадой каждую пару трусов, владелец
которой занимал должность выше ассистента режиссера.
Она появилась в белом, под цвет кошки, под цвет телефона,
костюме из баратеи1. В этой сопровождавшей ее повсюду кошке
она души не чаяла. Сбросила норку, и мы еще выпили шампанского. И тут — дррр, дрр — опять затрещал телефон.
— Тебя, — сказал Перри. — Пока тебя не было, звонили.
Она подняла трубку, приложила ее к уху — затем заорала
так, что можно было услышать в Йонкерсе2:
— ЧТОБ ТЫ СДОХЛА!
С силой дернув за шнур, она вырвала из стены розетку и
швырнула весь аппарат в рассыпавшееся со звоном окно
спальни; трубка и переговорное устройство описали в небе
правильную дугу, прежде чем приземлиться — надеюсь, мягко — бог знает где — на траву в Центральном парке.
— Вот как надо расправляться с надоедливыми звонками, — сказала она Перри.
В ней был шик, она могла устроить шоу. Захотев перекусить, она щелкала пальцами, кричала: “Рыбку!” — и неизвестно
откуда появлялся слуга с насаженной на зубочистку очищенной креветкой. Свою фамилию — Дак — она выговаривала как
бы с умляутом: Дюк3.
Перри любил нас обеих, но по душам разговаривал со
мной. Так уж получилось. В последнее наше утро в НьюЙорке он решил прокатить меня в белой машине. Притормозил у
края огромной ямы, строительного котлована.
— Вот таков НьюЙорк, — сказал он, — все течет, все меняется.
— Что здесь было раньше, дядя Перри?
— На этом месте... это место... — Продолжать он не мог.
Слезы струились по его щекам, и я поняла, что это было паломничество: он привез меня туда, где раньше стояла “Плаза”
и где Дездемона... где лежало тело мертвой Дездемоны.
Окончание следует
1. Баратея — ткань из смеси шерсти и шелка.
2. Йонкерс — город в штате НьюЙорк на границе с Бронксом, откуда родом Дейзи Дак.
3. Duck — утка; duke — герцог (англ.).

Стюарт Сандерсон
[101]
ИЛ 7/2020

Стихотворения
Переводы Григория Кружкова и Марины Бородицкой
Вступление Григория Кружкова

Несколько лет назад Британский совет устроил интересный эксперимент
по взаимному (“очному”) переводу стихов. В Москву приехали три шотландских поэта: Кристин де Лука, Джен Хадфилд и Стюарт Сандерсон, и в
течение трех дней, разбившись на пары, русские и шотландские поэты
переводили друг друга — каждый день меняя пары, как в танце, давая взаимные консультации и отвечая на все возникающие вопросы. Я тоже участвовал в этом эксперименте с русской стороны (двумя другими участниками были Марина Бородицкая и Лев Оборин), и мне больше всего
запомнился самый молодой из приехавших поэтов — Стюарт Сандерсон.
Ему было лишь двадцать шесть лет, но, невзирая на разницу в возрасте, с
ним у меня оказалось то внутреннее взаимопонимание, без которого полноценного перевода не бывает. Кроме того, я в первый раз встретил англоязычного поэта, так понимающего значение формы русских стихов
(рифмы, ритма, строфики) и умеющего точно их соблюсти. При этом, разумеется, невозможно быть буквально точным, то есть донести в полноте словесный состав оригинала, приходится импровизировать и что-то добавлять
от себя. На жаргоне переводчиков это называется “отсебятиной”. Так вот:
“отсебятины” Стюарта были настолько в духе оригинала, настолько согласовывались со смыслом и лирическим мотивом русских стихов, что по-анг© Stewart Sanderson, 2020
© Марина Бородицкая. Перевод, 2020
© Григорий Кружков. Перевод, вступление, 2020
Публикуется с любезного разрешения автора.

[102]
ИЛ 7/2020

лийски получалось, безусловно, мое стихотворение, хотя и побывавшее в
чужой голове. Чужой, но устроенной сходным образом.
Лишь некоторое время спустя я понял, что Стюарт Сандерсон продолжает не просто английскую, европейскую и так далее традицию стихосложения, но и свою, шотландскую, старинную и своеобразную. Всякий, кто
читал хотя бы Роберта Бернса в русском переводе, знает, как музыкальна
шотландская поэзия, насколько она тяготеет к сложной и даже щеголеватой строфике. Отсюда, я думаю, и музыкальность Стюарта, и его совершенное владение регулярным стихом. Впрочем, он с одинаковой легкостью
пишет как классические стихи с рифмами и строфами, так и верлибры. Из
моих трех переводов, представленных в этой подборке, одно стихотворение — верлибр, другое — сонет, а третье (“Красная панда”) написано
вообще терцинами. Из трех переводов Марины Бородицкой два — тоже
сонеты, причем двух разных типов: шекспировского и спенсеровского.
И еще я подумал, что и в русской, и шотландской поэзии есть какая-то
принципиальная провинциальность, умышленное отставание от прогресса,
которое проявляется, в частности, в пристрастии к рифме и в других смертных
грехах. Оттого, например, переводы Пушкина и Лермонтова на шотландский
язык звучат свежо и странно, как им и положено звучать на чужом языке.
Еще два слова об авторе. Стюарт Сандерсон родился в Глазго, где закончил университет и защитил диссертацию о роли перевода для шотландской
поэзии XX века. Он выпустил пока только две тонкие книжки стихов — впрочем, отмеченных уже несколькими наградами, в том числе (милый нашему
сердцу звук!) стипендией имени Роберта Льюиса Стивенсона. От него можно
многого ждать. Пожелаем успеха его первой серьезной книге, выходящей в
этом году; из нее и взяты печатаемые ниже стихи.

Адам и Ева. Местонахождение неизвестно
Когда объявили тревогу, они не изменились в лице,
остались так же невозмутимо спокойны,
как прежде. Когда первая бомба пробила
потолок музея и обрушилась лавина кирпичей
и обломков труб, они не издали ни звука,
просто стояли, держась за руки. Два беглеца
из утраченной счастливой страны
ежевики, левкоев, полутеней и светящейся
золотистой плоти. Они не шевельнулись,
когда зажигательная бомба
спалила их раму и когда пьяная солдатня
мочилась на них. Ручаюсь,
они и не вздрогнули. И когда пламя лизнуло
их ренессансную рощицу и мокрые хлопья снега

посыпались на них сквозь потолок, он шепнул:
— Когда же это закончится, дорогая? —
Но она не ответила,
только сжала его пальцы еще сильней.

[103]
ИЛ 7/2020

Красная панда
Не говорите: нас осталось мало
на этой остывающей Земле,
которая кружить во тьме устала;
свернуться бы сейчас клубком в дупле,
уснуть — и пусть никто меня не тронет,
пока метель заносит снегом лес
и в белизне следы мои хоронит
средь хмурых сосен и высоких гор,
где, кроме ветра, больше никого нет.
Пускай зима, как ледяной костер,
мир охлестнет — и вздрогнет от ожога
луна, бесчувственная до сих пор, —
о, дайте подремать еще немного
в моем далеком девственном лесу,
куда забыта и зверьем дорога.

позвольте мне, как будто бы не зная,
продлить свой сон наперекор всему —
еще чутьчуть! А после (обещаю)
я все пойму, как нужно, все приму, —
узрев сквозь вьющиеся в небе клочья
растущую неотвратимо тьму.

Стюарт Сандерсон. Стихотворения

Пусть тучи мрака над землей ползут
и глухо стонут реки, замерзая
в долинах темных — гдето там, внизу —

Пускай лишь луч закатный пощекочет
мой золотистый мех в последний раз
перед паденьем гималайской ночи;

[104]
ИЛ 7/2020

и пусть приходит самый худший час.

Айона
Быть может, здесь, под мерный плеск волны,
И я б во чтонибудь поверить мог, —
Где скалы, как застывшие псалмы,
Где на уступах влажных — бурый мох,
Где ветер в грудь толкает, как стихи,
Где неба неоглядные края
Внушают мысль о вечности стихий.
Безбрежность — море. Остров — это я.
И я, быть может, здесь из пустоты
И одиночества создать бы мог
Свою доктрину — версию мечты —
Пусть хрупкую, как утлый тот челнок,
Что влек святых скитальцев на восток...
Хотя бы горстку слов. Хотя бы слог.
Перевод Григория Кружкова

Ежик
Дивится ежик из ночных кустов
лучам, что сад обшаривают мглистый.
Горит конфорки огненный цветок
на кухне. И везде криминалисты.
Он ежится и пятится в компост,
в тепло и тьму. Дорога перекрыта,
сад огорожен, у калитки пост,
но ежик спит, посапывая сыто.
Полиция взывает по ТВ
к свидетелям. Меж тем у очевидца
есть рядом ямка, где в сырой листве
и в яблочных очистках славно спится.
Одно неясно: кто ему теперь
с едою плошку выставит за дверь.

Свадебное платье
Фонарь бумажный, белый, на балконе,
пол в лепестках, шагов дрожащих нить —
как чайный домик гденибудь в Ниппоне:
театр Кабуки. Быть или не быть.
Пробелы в грубо набранных балладах —
полпенни штука, наш зеленый край,
где каждый божий день твоя отрада
выходит за другого и прощай.
Поблекшие колонны Парфенона,
чья роскошь до костей обнажена:
турецких ядер злей турист ядреный.
И магниевой вспышки белизна.
Или сиянье сахарной глазури
на торте — там, в углу, но каждый взгляд
летит на свет, к белеющей фигуре
меж килтов. Чайный дом. Японский сад.

Щегол
Я сочиняю шепотом, таясь,
чтоб не спугнуть единственное слово —
то, что звучит, в эстонском воплотясь,
охаккалинд, щегол черноголовый:
пугливый вспорх средь сумрака лесного,
где в пестрых бликах лиственный шатер,
близ Вильянди... и трепет крыльев снова
в густой тиши, и ветер с дальних гор
Уральских — чертит призрачный узор
иной реальности на том же месте:
в ней сохранился крошкащелкопер,
но нет на карте маленькой Ээсти.
Охаккалинд, щегол. Погэльски он
“лесным огнем” когдато наречен.
Перевод Марины Бородицкой

[105]
ИЛ 7/2020

Эмлин Уильямс
[106]
ИЛ 7/2020

Кукуша
Пьеса
Перевод Сергея Гогина

Посвящается Розмари Лич и Майклу Редингтону

В опубликованный текст пьесы я включил подробные
ремарки, касающиеся актерской игры и сценического
оформления. Эти указания должны пригодиться режиссерам, которые столкнутся с проблемой “срока давности”.
Эмлин Уильямс
Действующие лица:
Мадам, тетка Кукуши
Бенджи
Кукуша
Джером
Пауэлл, дядя Кукуши
Лидия, сестра Кукуши
Миссис Дикс
Cuckoo © The Estate of Emlyn Williams, 1986 by permission of Alan Brodie
Representation Ltd www.alanbrodie.com
© Сергей Гогин. Перевод, 2020

Действие первое
Сцена 1

1. ХэмптонКорт — бывшая загородная резиденция английских королей,
расположенная на берегу Темзы в лондонском предместье Ричмонд-наТемзе. (Здесь и далее —прим. перев.)

[107]
ИЛ 7/2020

Эмлин Уильямс. Кукуша

Одноэтажный летний дом на островке посреди Темзы, недалеко от дворца ХэмптонКорт1. Время действия — прекрасное
майское утро 1935 года.
Гостиная (в правой части сцены) занимает примерно три четверти сценического пространства. Оставшуюся четверть занимает веранда, откуда виден сад. На переднем плане, в стене
справа, — дверь на кухню. В глубине сцены, в той же стене, —
дверь, ведущая в спальню Мамы (“дверь в спальню”). В задней
стене комнаты, справа, — арка, ведущая в коридор, который
имеет выход на обе стороны (налево и направо). Сквозь арочный проем, в глубине сцены, видна дверь в комнату Мадам;
комната Пауэлла находится по коридору справа, ее не видно.
В задней стене слева — камин, из каминной решетки торчит
бумажный веер для раздувания огня. В левой стене, в глубине
сцены, — окно, а ближе к авансцене — раскрытая стеклянная
дверь на веранду, откуда открывается вид в сад и на реку.
Вид у веранды обветшалый, да и сам дом вид имеет довольно
жалкий, стены и скаты крыши сделаны из ветшающих древесноволокнистых плит, однако гостиная смотрится совсем неплохо. Беспорядок свидетельствует о том, что дому требуется
ремонт, при этом комната окрашена нежным приятным цветом. Гостиная заставлена мебелью; дешевые вещи, уместные в
интерьере бунгало, плохо сочетаются со старинными, основательными предметами обстановки. На стенах — пара пейзажей теплых тонов.
Между камином и верандой уэльский буфет с фарфоровой посудой, рядом — комнатное растение и старинный обеденный
гонг. Под ним, у стены, отделяющей комнату от веранды, обеденный стол с четырьмя стульями. На краю стола, ближе к буфету, лежит поднос. Рядом с дверью в комнату Мадам видавшая виды вешалка, на ней несколько пальто и шляп. Около
правой стены, между дверьми в кухню и спальню, приличного
вида письменный стол со стулом. На столе старомодный телефонный аппарат с трубкой на проводе и радиоприемник. Над
столом книжные полки. Посреди комнаты, на переднем плане, — табурет (или пуф) и кресло, между ними приземистый
столик. На табурет посажена большая кукла, очень старая,
часть волос отсутствует, лицо выбелено, одежда потрепана,
светлых тонов. Позади, вполоборота к камину, — диван или
софа. Комната освещена масляными лампами с дешевыми, ненавязчивой расцветки абажурами. На веранде — несколько садовых стульев и ветхих столов.

[108]
ИЛ 7/2020

Перед поднятием занавеса звучит легкая музыка тех времен.
Звучит она и в начале действия, но тише и доносится со стороны реки (слева). Двери в спальню и в кухню раскрыты.
С обеденного стола не убрана посуда, оставшаяся от завтрака.
Мадам сидит за столом на веранде, стучит по клавишам портативной пишущей машинки. Это женщина лет 60, в прошлом
красавица, теперь красота ее поблекла; у нее слишком яркий
макияж и вызывающая прическа, одета она в выцветшее пестрое кимоно, которое носит не без удовольствия. Ее лучшие
дни в прошлом, но признать это она отказывается. Мадам
посветски величава, но вывести из себя может кого угодно,
она мила, но в ней бездна притворства. Время от времени она
щеголяет иностранными словечками, и тогда в ее речи появляется слабый, но не лишенный изящества итальянский акцент. Бывают слышны в ее речи и валлийские интонации.
Бенджи стоит у телефонного аппарата, с трубкой в руке,
ожидая ответа. Это молодой крепыш, говорит на кокни, он
перепробовал множество профессий, но, судя по всему, больше всего его тянет к морскому делу. Он хорошо воспитан, при
этом любит жизнь и, похоже, ничто не может сбить его с толку. На нем брюки от старого костюма и старый пуловер, он
без пиджака, за поясом тряпка.
Пауза. Мадам печатает, слышна музыка. Мадам затыкает уши.

Мадам. Ох уж эта мне Темза! Чуть ли не из каждой речной
посудины гремит патефон, ээто ужаасно... (Печатает,
музыка постепенно затихает.)
Бенджи (по телефону). Рыбная лавка?.. Доброе утро, мисс. Я
по поручению семейства Робертс. Нам бы сюда филе
камбалы с доставкой, шесть порций... Нет, мисс, я новый работник. Заступил на должность пару часов назад,
да, с биржи труда. Уже почти освоился. Бенджи меня зовут... (Громко, обращаясь к Мадам.) Извиняюсь, это поместье называется “Уютная хижина”?
Мадам. Боюсь, что так, заглавная “Х” и заглавная “У”. (Печатает.)
Бенджи (в трубку). Оно самое... Нет, мисс, хозяйка дома
вчера легла в больницу... Говорят, состояние удовлетворительное.
Мадам. Сестра будет дома в понедельник, через неделю.
Бенджи. Вернется через неделю, к понедельнику, спасибо.
(Собирается повесить трубку.)
Мадам. Как пишется “абсент”? Ну знаешь, напиток такой,
абсент, мне нужно для “Истории моей жизни”. (Указывает на пишущую машинку.)
Бенджи (нерешительно, в трубку). Окажите мне услугу, мисс.
Не знаете ли, как пишется “абсент”?.. (Громко, обращаясь
к Мадам.) “А”, “б”, “с”, “е”, “н”, “т”.

Мадам продолжает печатать.

(В трубку.) Спасибо, мисс. Значит, камбала, шесть порций. Вот и чудно. (Кладет трубку и смахивает тряпкой
пыль с телефона.)
Мадам (читает вслух). “С того дня, как я впервые спела в парижской OpеraComique, абсент стал моим любимым
напитком и верным другом, который всегда сопровождал меня по жизни”. Чтото не то. (Берет со стола рукопись.) А, сойдет, главное не останавливаться. Не приготовишь ли мне ванну, caro?1
Бенджи (подходит к столу убрать завтрак). Ничего не выйдет, Мадарм.
Мадам. Что такое?
Бенджи. В ванной стоят козлы для сушки белья.
Мадам. Вот как! Ну так убери этих козлов и гони их прямиком на двор.

[109]
ИЛ 7/2020

Бенджи оборачивается, раздумывает, не ослышался ли.
Из спальни раздается голос Кукуши, она весело, беспечно поет резким, срывающимся на визг голосом.

Пауза. Затем в комнату как будто невзначай входит Кукуша. Это
крепкая, здоровая на вид, симпатичная женщина, лет 35—40, на
ней длинная, бесцветная сорочка, поверх сорочки надета обвислая шерстяная кофта на пуговицах, на ногах — тяжелые поношенные сандалии. В ее внешности нет ничего отталкивающего, просто одета она старомодно и безвкусно. На ней старая, выцветшая
шляпа от солнца, на запястье болтается дамская сумочка. Походка у нее необычная — медленная, неуверенная, но не лишенная
изящества; нерешительность ее движений, неожиданная порывистость — свидетельство умственной отсталости. Однако в Кукуше нет ничего жалкого; ее не знающее макияжа лицо, которое
обрамляют прямые, коротко стриженные, как у школьницы, волосы, — это лицо ребенка. Рассудок у нее, как у ребенка, но ребенка чистого и радостного. Счастливое создание, она производит
впечатление человека, пребывающего в состоянии простодушной созерцательной безмятежности. Шляпа, какие носили героини немого кино, ей удивительным образом идет.

Кукуша (беззаботно напевает тот же куплет). “Это старый
добрый Лондон, славный городок, коль звенит деньга в
1. Дорогой (итал.).

Эмлин Уильямс. Кукуша

Кукуша (за сценой). “Старый добрый Лондон, славный городок...”
Бенджи (в изумлении). Вот так здрасьте...

кармане — ты не одинок!” (В своем пении она искусно и
подчеркнуто копирует выговор кокни.)
Мадам. Не налети на стул, дорогая...

[110]
ИЛ 7/2020

Она лишь на секунду опоздала со своим предупреждением, и
Кукуша налетает на стул возле письменного стола. Присаживается на стул и смотрит на телефон. Внезапно грустнеет, становится озабоченной. Бенджи как зачарованный наблюдает
за ней. Она медленно наклоняется вперед и протягивает руку.

Бенджи. Нет...
Мадам (все это время продолжает печатать, хотя и с остановками). Давай не будем трогать телефончик, дорогуша... Соскучилась по мамочке, бедное дитя... (Печатает.)
Бенджи (смотрит на куклу, потом обращается к Кукуше). А
где Дейзи?
Кукуша не отвечает. Он подходит ближе, наклоняется к ней,
упираясь руками в колени.

Где Дейзи, голубушка?
Кукуша. Пприсела отдохнуть. (Говорит почти нормально,
хотя медленно и периодически заикаясь, с едва заметным
уэльским акцентом. Берет со стола вязание и начинает
вязать.)
Бенджи (глядя на куклу). Вон оно что. А лицото у ней белое,
как простыня. Должно быть, ей нездоровится.
Кукуша. Она ждет, когда позвонит телефончик.
Бенджи. Ну конечно. На бирже мне про тебя все рассказали. Так сколько у тебя трехпенсовиков?
Кукуша встряхивает сумочку. Раздается звон копилки.

А сколько шляп?
Кукуша. Ссемь.
Бенджи. Вот и умница. (Возвращается к обеденному столу.)
Кукуша. Мадам, сспойте. (Пауза.) Спойте?
Мадам. Не сейчас, дорогая: я работаю над “Историей моей
жизни”.
Кукуша. Ну спойте.
Мадам (машинально поет, вычитывая свою рукопись). Caro
nome che’l mio cor, festilente palpitar...1 (Встает и, согласно установленному ритуалу, разыгрывает перед Кукушей

1. Ария Джильды из оперы Верди “Риголетто”.

какую-то сцену.) “Позвони мне, телефончик, невзначай,
ведь у нас сегодня с булочками чай”.
Кукуша хлопает в ладоши.

(Выглядывая в сад.) Гляньте на этих людей в лодке: уставились на меня и думают, что я спятила... (Громко кричит, простирая руку подобно валькирии.) Йохохохо!
Йохохохо! (Снова садится и печатает.)
Бенджи. Как подвигается дело, Мадарм? Дошли уже до Милана и Ла Скала?
Мадам. Я в МонтеКарло, я вдыхаю запах сигар. Вот что я
пишу о сестрах Долли — они были настоящими звездами, в казино охотно перемывали им косточки. (Читает.) “Они играли в баккара и на секунду оторвали взгляд
от карточного стола, чтобы разглядеть мое откровенное платье, — и в тот же миг проиграли целый миллион”.
Бенджи. Держу пари, что вы тоже были звездой!
Мадам. Я спела несколько очень недурных партий.
Бенджи. МонтеКарло — когда это было, Мадарм?
Мадам. Дайка вспомнить... когда у нас была война?
Бенджи. Война закончилась в 1918-м, насколько мне известно. От тридцати пяти отнять восемнадцать — стало
быть, семнадцать лет назад.
Мадам. Боже мой... Бал в честь победы, Леди Клара Батт поет “Земля надежды...”. Sapristi1, кажется, это было только вчера...

[111]
ИЛ 7/2020

Кукуша включает радио.

Кукуша. Что такое ввойна?
Мадам. Это когда люди убивают друг друга, милочка. (Печатает одно слово.)
Кукуша. Почему?
Мадам. Потому что эта война должна была положить конец
всем войнам. (Печатает.)

Не может быть! По четвергам она выходит не раньше
полудня.
Бенджи. Кто выходит?

1. Боже мой! (итал., разг.)

Эмлин Уильямс. Кукуша

Из радиоприемника доносится музыка.

[112]
ИЛ 7/2020

Мадам. Одна глупая передача, называется “Добрый старый
Лондон”, она только что напевала оттуда музыкальную
заставку...
Бенджи. Точно, я ее знаю...
Мадам. Куча дурацких голосов, molto comico1. Учти, она часами слушает радио, все подряд, подхватывает всякие
фразочки, ты удивишься. (Печатает.) Сделай милость,
Бенджи, выключи его...
Музыка затихает.

Мужской голос (из радиоприемника): “О погоде. В течение всего дня в основном будет солнечно, температура
воздуха...”
Бенджи выключает приемник и возвращается к столу.

Кукуша (машинально подражает вкрадчивому тону диктора). В дальнейшем Исландия и большая часть островов
архипелага Фей попадут в зону крайне низкого давления. (На кокни.) Ух ты, да у них там настоящая холодрыга...
Мадам. Слышал? “Добрый старый Лондон”. (Допечатывает
последнее слово, потом решительно встает.) Вот так... (Берет свою сумку.)
Кукуша откладывает вязание и смотрит на телефон, вздыхает.

Бенджи. Сколько на него ни пялься — он от этого не зазвонит. Наберись терпения.
Мадам (входит в комнату). Assez de travail!2 (Опускаясь в кресло.) Что угодно отдала бы за коктейль с шампанским...
(Закрывает глаза.)
Кукуша встает, подходит к табурету, берет куклу Дейзи на руки, как ребенка, и уходит в спальню, оставив дверь открытой.
Мадам припудривает лицо. Раздается стук в открытую дверь
кухни.

Avanti...3

1. Очень смешно (итал.).
2. Хватит работать! (фр.).
3. Войдите... (итал.).

Входит Джером. Это приятный молодой человек, слегка за
тридцать, одет в неброскую летнюю одежду городского стиля;
на нем шляпа, он ее снимает; в руках сверток.
Бенджи внимательно его разглядывает.

[113]
ИЛ 7/2020

Джером. Простите, что вхожу через кухню...
Мадам (с итальянским акцентом). Это единственный путь
сюда, если вы не приплыли по реке.
Джером. Это и есть “Уютная хижина”?
Мадам. Si, si1, “Уютная хижина”, противное название, верно? За долгие годы мы к нему привыкли. Мыто еще
что — вот рядом живут Робинсоны.
Джером. И как же называется их владение?
Мадам. “Гнездышко Робинсонов”. Вы страховой агент? Сестры нет дома...
Джером. Я друг ее дочери.
Мадам. Лидии? Ее нет.
Джером. Нет? (Обескураженно.) Но я звонил в ее контору на
ЛадгейтСёркус, и мне сказали, что она дома...
Мадам. Видите ли, она дома и не дома... Лидия уехала в
Кингстон, в больницу, навестить свою мать. Она будет
позже.
Джером. Что ж...
Мадам. Я могу ей чтонибудь передать?
Джером. Нет, благодарю... (Решительно.) Я сам хотел бы ей
коечто передать.
Мадам. Неужели?
Бенджи идет на кухню с подносом в руках.

Джером. Я хочу на ней жениться.

Мадам. Присаживайтесь.
Джером. Спасибо. (Откладывает шляпу и сверток и садится
на табурет.)
Мадам. Так, значит, это вас она называет “мое приключение”.
Джером (не удивлен). Должно быть, меня... Мы познакомились в метро.
Бенджи. Обед накрываем еще на одного, Мадарм?

1. Да, да (итал.).

Эмлин Уильямс. Кукуша

Мадам в изумлении смотрит на него, Бенджи тоже.

[114]
ИЛ 7/2020

Мадам. Разумеется...
Бенджи. Простите, Мадарм, но если бы вы заглянули на минутку и показали, где что лежит...
Мадам. Subito, caro...1
Бенджи. Отлично.
Уходит на кухню.

Мадам. И как долго вы в нее влюблены?
Джером. С тех пор, как мы встретились в метро. Полтора
месяца.
Мадам. Вы такой sentimentale. Я нахожу это simpatico2.
Джером. Я вовсе не sentimentale, просто так вышло.
Мадам. Аа... (Встает и проходит вглубь сцены по направлению к арке.) Я должна сообщить брату... (В возбуждении,
зовет.) Пауэлл, у нас гости! (Повернувшись.) И Лидия, конечно, согласна!
Джером. Нет.
Мадам. Нет? (С недоверием.) Она сказала — нет?
Джером. Нет. Она вообще ничего не сказала.
Мадам садится.

Я писал ей на прошлой неделе, дважды, и никакого ответа. Ни словечка — ничего. Поэтому я здесь. (Он, очевидно, взволнован.)
Мадам. Она у нас такая тихоня, nostra3 Лидия...
Появляется Пауэлл — справа, из проема арки, из своей комнаты. Ловко передвигается в старом инвалидном кресле. Ему лет
пятьдесят, он склонен к научным занятиям, побит жизнью, но
сохранил утонченность, отличается непринужденностью и
красноречием. От пояса и ниже его тело скрыто под пледом.
Одежда, плед, кресло чисты и опрятны. К креслу прикреплен
самодельный лоток, в котором сложены книги и тетради.

Пауэлл. Гости, говоришь?
Мадам. Пауэлл, дорогой, это мистер...
Джером. Прайс. Джером Прайс.
Мадам. Он хочет жениться на Лидии.
Пауэлл. Да? (Надевает очки, которые висят у него на шейном
шнурке.) Я брат ее матери. (Разглядывает Джерома.) И
тоже очень приятный человек.
Мадам. Он пришел, чтобы сделать ей предложение.
1. Сейчас, голубчик... (итал.)
2. Чувствительный… симпатичный (итал.).
3. Наша (итал.).

Пауэлл. И, зная нашу семью, его в этом трудно упрекнуть!
“Уютная хижина”, мистер Прайс, — это семейное гнездо
Робертсов—Эллисов, оплот валлийский эмиграции в стране Бунгалии. Вам, наверное, интересно, какое отношение к нам имеет Мадам. Мадам Гвендолен Эллис — это
цвет мирового оперного искусства, распустившийся на
почве методистской церкви. Наша сестра разговаривала
на ломаном французском в Риме, на ломаном итальянском в Париже, а в Лондоне доламывает оба эти языка.
Мадам (хихикая). Пауэлл...
Пауэлл. Что еще?.. Возможно, вы заметили, что мы... небогаты. Говорят, богатство развращает. Если это верно, то
дом семьи Робертсов—Эллисов кажется мне вполне
безопасным местом.
Мадам (Джерому). А у вас есть средства?
Джером. Я... я тоже служу в конторе.
Мадам. Вот оно что.
Джером. Но у меня есть... перспективы.
Пауэлл. Звучит заманчиво. Пожалуй, этого должно хватить.
Мадам (вспомнив что-то). А! (Поднимается.) Кухня...
Пауэлл. И почему только человеческая жизнь должна зависеть от этого стула на колесах?
Джером (в то время как Мадам идет через комнату). Вы попали в аварию?

[115]
ИЛ 7/2020

Мадам останавливается у двери на кухню.

Пауэлл (дружелюбно). Даже не знаю, как отвечать на этот вопрос без смущения.
Джером. Ой... (В замешательстве.) Простите.
Мадам. Мой брат, мистер Прайс, был ранен на войне.
Уходит на кухню, оставив дверь открытой.

Пауэлл. Ради бога, садитесь.

Если вы только что представили себе во всех красках кавалерийскую атаку, то... все было не так. В один прекрасный вечер я вышел прогуляться по берегу моря, недалеко
от того места, где в море впадает река Сом. Я не обратил
внимания на предупреждающие знаки и... То был последний раз, когда я ходил своими ногами. Мои ноги так и не
нашлись. Все было бы еще печальнее, будь я спортсмен,
но ято всю жизнь проковылял по деревенским дорогам,

Эмлин Уильямс. Кукуша

Джером вновь садится на табурет.

[116]
ИЛ 7/2020

мечтая о том, чтобы меня ктонибудь подвез. Можно сказать, что я... что я примирился со своим телом.
Джером. Вы пишете какойто труд, сэр?
Пауэлл (вынимает из лотка толстую тетрадь). Философские записки отшельника.
Джером. Выглядит довольно внушительно.
Пауэлл. Когданибудь это станет книгой. И как знать, быть
может, эта книга завладеет умами!
Джером. Вы, вероятно, много читаете...
Пауэлл. Приходится! До войны я был директором школы,
мне никогда не хватало времени, чтобы посидеть с книгой в руках. Но мои военные подвиги привели к тому,
что теперь мне не остается ничего другого, как только
читать и писать. И так — всю оставшуюся жизнь.
Из кухни выходит Бенджи, он несет поднос с фаянсовой посудой, за ним идет Мадам со скатертью.

Ну вот, вы больше и не извиняетесь. (Разворачивается,
чтобы отправиться на веранду, и видит Бенджи.) Кто это?
Бенджи. Скорая помощь, сэр, к вашим услугам. Было время,
я работал медбратом.
Пауэлл. Ах, вот зачем я тут нужен.
Бенджи. Да, сэр. Последнее задание, которое у меня есть на
сегодняшний вечер, — это отстегнуть ваши ноги и перенести вас на кровать.
Мадам (расправляя скатерть на обеденном столе). Бенджи!
Пауэлл. Нетнет, парень ухватил самую суть, это даже забавно. (Разворачивает кресло.) Я провел кошмарную ночь...
Мадам. Видите ли, мистер Прайс, это всегда входило в обязанности нашей сестры...
Пауэлл (Джерому). Чувствуйте себя как дома. Вы не против,
если я немного поработаю?
Джером. Конечно, нет. Я пока осмотрюсь...
Пауэлл выезжает в кресле на веранду и погружается в свои заметки. Мадам осматривает фужеры и один за другим передает
их Бенджи, который их протирает. Джером садится на диван
и берет в руки журнал.
В гостиную из спальни входит Кукуша, качая на руках куклу
Дейзи, которая завернута в стеганое лоскутное одеяльце. На
самой Кукуше теперь детская соломенная шляпа, на плечах
ярко раскрашенные бумажные ленты, в руке маленькие самодельные счеты с белыми костяшками. При ее появлении Джером встает, они пристально смотрят друг на друга, потом он
вновь садится.

Кукуша. Нне хотите ли чашку ччая?

Джером (изумленно). Нет, спасибо.
Мадам. Она умеет готовить чай — правда, дорогая?
Кукуша садится за письменный стол, поглядывает на телефон,
играет со счетами, молча и деловито перебрасывая костяшки,
как будто считает.

[117]
ИЛ 7/2020

(С интересом.) Ну как, она уже решила, кем будет сегодня?
Бенджи. Только что она была Винни.
Мадам. Винни?
Бенджи. Винни Уайтчепел, та, что по радио, из “Старого
доброго Лондона”... (Подходит к Кукуше, наклоняется к
ней, как в прошлый раз, упираясь руками в колени, говорит, словно пытаясь к ней подольститься.) Как нынче поживает Винни, голубушка?
Кукуша (автоматически, но точно и бесстрастно подражая
героине радиопостановки). Простаа вааасхитительно,
блаадарю вас...
Бенджи. Вот чудачка!
Мадам переходит от обеденного стола к креслу.

(Кукуше.) А изобразика нам Мисс Меддл?
Кукуша не отвечает.

(Джерому.) Это другая, из той же передачи. (Кукуше.) Ну
же, Мисс Меддл?
В ответ молчание.

Не привыкла еще ко мне, вот незадача... (Уходит на
кухню.)

Мадам. Она и Лидия — сестры.
Джером. Да, Лидия както упоминала...
Мадам. Можете говорить громче, вы ей не мешаете.
Кукуша (подражая Мисс Меддл, персонажу с карикатурно
изысканными манерами). Гврите громче, пжаллста, я не
впаалне постигаю суть вашего выскаазывания... (Закрывает глаза.)
Мадам. Копия Мисс Меддл! У нее иногда так смешно выходит — просто животики надорвешь! Она, конечно, постарше Лидии...

Эмлин Уильямс. Кукуша

Джером глядит на Кукушу со смущенным удивлением и восторгом. Мадам, пошарив в сумочке, принимается полировать
ногти.

[118]
ИЛ 7/2020

Кукуша (голосом Мисс Меддл). Я уже таак стара, таак стара,
что я лучше знаю жизнь, моя драагая. (Открывает глаза; в ее речи теперь слышится валлийский акцент ее матери.) Когда девочке был всего день от роду, нянька уронила ее на пол, эта нянька была смертельно пьяна, с тех
пор это необычный ребенок.
Мадам. Она однажды подслушала, как ее мать рассказывает
о том, что случилось...
Кукуша (все еще подражая матери). Это изувеченный ребенок, такие вот дела...
Джером смотрит на нее с испугом.

Мадам. Не бойтесь, она сама не вполне понимает, что говорит. При этом не упускает ни одной детали — правда, Кукуша?
Джером (изумленно). Кукуша?
Мадам. Что?.. Ах да, мы ее так зовем. Очевидно, когда она
родилась, это был очаровательный ребенок, потом ее
отец первым чтото заметил — он всетаки был врач. Однажды он вдруг сказал...
Кукуша (сонно). Этот ребенок похож на глупого ккукушонка!
Мадам (продолжает полировать ногти). Все засмеялись, и
слово прижилось. С тех пор моя сестра никогда не отпускала ее от себя: они вдвоем занимают вон ту комнату,
и до прошлой ночи ни разу не разлучались.
Джером. Наверное, она не выспалась...
Мадам. Все не так плохо: Лидия перебралась на свободную
кровать — слава Богу!
Пауэлл переезжает в своей коляске с веранды в гостиную.

Пауэлл (пересекая комнату). Извините, мне нужен мой словарь... (Подъезжает к краю письменного стола и берет
книгу.)
Кукуша. Эта нянька отупела от виски, просто отупела...
Пауэлл (что-то записывает). Так и было...
Видно, что Пауэлл и Кукуша терпеть не могут друг друга, но
скрывают это.

Кукуша (ни с того ни с сего, рассеянно). Кукуша никогда не была в Лондоне, не видела соревнований по бегу с яйцом
в ложке, не лазала по деревьям. (Расправляет бумажные
ленты на плечах.)
Джером (с усилием). Да у нас тут настоящий праздник!

Мадам. Это украшения из “Лебедя” — гостиницы, там, где
вы сели на паром. У них был роскошный прием в честь
юбилея.
Кукуша. Ююбилея?
Мадам. Да, дорогая: король Георг и королева Мария просидели на троне двадцать пять лет.
Кукуша (направляясь в спальню, озадаченно). Разве она ссидит у него на коленях?

[119]
ИЛ 7/2020

Кукуша уходит в спальню, унося с собой куклу Дейзи.

Мадам (громко, чтобы Кукуша слышала). Нет, дорогая, у них
у каждого свой трон. Mamma mia1, тяжелая штука —
жизнь...
Пауэлл (Джерому). Пока не забыл: ее мать всегда скрывала
от нее... как бы это сказать... про мои ноги, очевидно,
чтобы не пугать ее, поэтому не говорите ей...
Джером. Ну разумеется. Она как восьмилетний ребенок...
Пауэлл. Хорошо если восьмилетний. Я вечно чувствую себя
перед ней виноватым, ее неполноценность ужасно меня
раздражает. Знаю, что это жестоко, но — ничего не могу
с собой поделать. Надеюсь лишь на то, что она ничего
не понимает.
Мадам (вновь принимаясь за ногти). Перестань, Пауэлл, она
доставляет не так много хлопот, как могла бы. (Джерому.) Мистер Прайс, раз уж вы можете стать... членом нашей семьи, скажу вам прямо. В мире оперы чем более
романтичны наши арии на сцене, тем более практичны
мы за кулисами. Поэтому... Возможно, вам будет интересно узнать: говорят, есть диагнозы гораздо более тяжелые, чем у нашей Кукуши, — бывают случаи, когда домашнее воспитание не помогает, — и с самого начала ее
мать твердо стояла на своем: ее милое дитя должно
жить упорядоченной жизнью, каждый вечер — ванна перед сном, basta...

Бенджи. Простите, Мадарм, я собираюсь разделывать мясо, а вы не желаете ли почистить картошку? (Возвращается на кухню.)
Мадам. Я много чего сделала в своей жизни, но картофель
не чистила ни разу. (Поднимается.) Нужно всего попро-

1. Боже мой (итал.).

Эмлин Уильямс. Кукуша

Бенджи стоит в дверях на кухню.

[120]
ИЛ 7/2020

бовать хотя бы раз — avanti! (Дойдя до двери на кухню,
что-то вспоминает и разражается смехом.)
Джером. Что с вами?
Мадам. Английская королева двадцать пять лет на коленях у
своего мужа, короля... (Уходит на кухню.)
На письменном столе звонит телефон. Со своего места Пауэлл может до него дотянуться. Пока он тянется к трубке, в гостиную из спальни неуверенным шагом входит Кукуша, без
шляпы, но с лентой в волосах, в руках Дейзи. Останавливается у письменного стола, смотрит на телефон, но дотронуться
до него боится.
Пауэлл снимает трубку. Джером наблюдает за происходящим.

Пауэлл (в трубку). А вот и мамочка!.. Она здесь...
Он протягивает трубку Кукуше, которая испуганно берет ее и
прикладывает к уху другим концом.

Кукуша. Кукуша... нне слышит...
Пауэлл. Переверни ее. (Нетерпеливо.) Да не так же... (Переворачивает ей трубку нужной стороной.)
Кукуша (слушает, пребывая в замешательстве, потом издает
исступленный крик). Мама! (Делая невероятное усилие, обращается к Пауэллу.) Я не могу... гговорить...
Пауэлл. Скажи “здравствуй”!
Кукуша (в трубку телефона, в отчаянии). Зд... Зд...
Потерянно смотрит на трубку, держит ее перед собой. Пауэлл
забирает у нее трубку.

Пауэлл (по телефону). Она в порядке, дорогая, — главное,
ты-то как?.. Да, вчера за завтраком ты нас изрядно перепугала... хорошо... Лидия уже едет домой? Нет, нет, не
беспокойся, все под контролем. Обед? Скоро будет готов, не переживай ты так!.. Что? (Громко, в сторону кухни.) Из прачечной звонили?
Мадам (за сценой, из кухни). Не имею понятия.
Бенджи (за сценой, из кухни). Кажется, да.
Пауэлл. Не имею понятия. Кажется, да.
Джером. Я выясню. (Быстро уходит на кухню.)
Пауэлл и Кукуша остаются вдвоем.

Пауэлл (по телефону). Кукуша? Ходит без тебя как потерянная, да и мы тут все соскучились... Да, да, он назвался
медбратом, будет за мной присматривать, грубоват, но
парень проворный. Бог знает, откуда его прислали, ка-

жется, с биржи труда... но ведь это только на пару недель, а в понедельник ты уже будешь дома, так ведь? Я
просто закрою глаза и буду представлять, что это ты, а
не он... До свиданья, дорогая... (Кладет трубку.)
Кукуша. Мамочка далеко...

[121]
ИЛ 7/2020

Пауэлл погружается в свой словарь. Кукуша замечает на письменном столе книгу, берет ее, садится на диван и раскрывает.

Пауэлл (изумленно глядит на нее). Зачем тебе книга?
Кукуша не отвечает. Пауэлл переворачивает страницу. Кукуша
передразнивает его и тоже переворачивает страницу. В раздражении Пауэлл выкатывается на веранду.

Лидия (из-за сцены, слева, как будто она в саду, издает приветственный возглас). Куку! (Это такая семейная игра.)
Кукуша (в восторге вскакивает с места, отвечает на приветствие). Куку! Мамочка вернулась, мамочка вернулась —
куку!
С веранды в комнату входит Лидия. Ей под тридцать, она
скромно одета, в руках у нее две книги. Миловидная, привлекательная, умная, она отличается той же простотой непосредственности, что и Джером. Но сейчас вид у нее озабоченный.

Лидия. Нет, милая, это не мамочка (смеется), это Лидия!

Там сказали, что все обойдется. Она в хороших руках...
(Целует его в макушку.)
Пауэлл. Я только что с ней разговаривал — разумеется, она
обо всех нас ужасно беспокоится...
Лидия. Разумеется... (Кладет перед ним две книги, которые
принесла с собой.) В Кингстоне я зашла в книжный магазин, и у них нашлись обе книги Томаса Гарди.
Пауэлл. Спасибо тебе, милая, ты так ко мне внимательна...
Лидия (Кукуше). Как поживает Дейзи?
Кукуша. У нее гголова раскалывается.
Лидия. Какая жалость. (Пауэллу.) А как дела у Мадам?
Пауэлл. Сдирает шкуру с картофеля.
Лидия (откидывается в кресле). Ух ты, даже не верится...

Эмлин Уильямс. Кукуша

Обнимает Кукушу с тем теплым и непритязательным чувством
любви, с которым относятся к домашним животным. Прикрепляет заколкой сбившуюся ленту к волосам Кукуши и подходит к Пауэллу.

Из проплывающей по Темзе лодки доносится слащавый
вальс, сначала едва слышно, потом все громче.

[122]
ИЛ 7/2020

Кукуша. Кукуша потерялась?
Лидия. Потерялась?
Кукуша. Дядя Пауэлл сказал — как потерянная.
Из кухни появляется Джером.
Лидия его не видит. Музыка все громче.

Лидия. Он просто имел в виду, что ты скучаешь по мамочке.
Если бы Кукуша потерялась, мы бы все заплакали. (Притворяется плачущей.) “Уу, где наша Кукуша?.. Где наша
Кукуууша?..”
Кукуша в восторге, смеется.

Джером. Из прачечной еще не звонили.
Услышав его голос, Лидия вздрагивает и медленно поворачивается к нему. Музыка совсем близко.

Пауэлл. Вот мимо идет лодка, груженная заводной музыкой.
(Кукуше.) Почему бы не отнести Дейзи на свежий воздух, может, у нее и голова пройдет?
Кукуша бросает на него невозмутимый взгляд, тяжело встает
на ноги, медленно идет на веранду и в сад.

Удалюська и я на цыпочках. Да позволено мне будет так
выразиться.
Направляется в кресле в свою комнату.
Лидия и Джером остаются одни. Музыка удаляется. Лидия
смущена приездом Джерома и опасается выдать свое волнение; он держится с очаровательной простотой, но, в свою очередь, борется с волнением. Он понятия не имеет, как Лидия
отнесется к его появлению.

Джером. Я както спрашивал у вас, почему вы никогда не задаете вопросов. Вы тогда сказали: “Чтобы не обнажать
уязвимые места”. По той же причине вы и теперь не
спрашиваете меня, почему я здесь?
Лидия. Разве я такое говорила?
Джером. Я помню все. Все, что вы мне когдалибо сказали, — за все шесть недель вплоть до минувшего вторника. Начиная с пяти часов тридцати минут пополудни, когда я вас увидел на эскалаторе подземки.

Лидия. Вы раньше никогда со мной так не говорили.
Джером. Сегодня утром, проснувшись, я подумал, что нам
пора объясниться. Я лежал и гадал — а вдруг вы тоже не
спите.
Лидия (осторожно). Я встала поздно.
Джером. Да?.. (Подходит к ней ближе.) Тогда, в метро, на вас
было другое платье, с бантом, и повязка на мизинце,
впрочем, обыкновенно я не наблюдателен.
Лидия. Я точила карандаши и порезалась.
Джером. Надо было попросить курьера — пускай он точит
вам карандаши.
Лидия. Конечно, надо было попросить...
Джером (после паузы). Ну хорошо, оставим светский разговор... Мисс Робертс, вам нравится работать в конторе?
Лидия. Работа как работа, мистер Прайс.
Джером (с блеском в глазах). Пьянящий запах копировальной бумаги, остроумный курьер, заваривающий чай...
Вы забыли, что я тоже работаю в конторе... Хорошо, тогда я задам вопрос вам. Почему вы не ответили на два
моих письма?
Лидия. Потому что... (Встает и смотрит ему в глаза.) Потому что в них вы просите меня поужинать с вами.
Джером. Во второй записке я умолял вас поужинать со мной.
А ведь до этого мы через день обедали вместе в ЛайонсКорнерХаус!
Лидия. Мы же с вами знаем, что в нашем случае ужин вдвоем — это совсем не то же, что обед. Я постеснялась ответить... “нет”. (Смотрит на него.) У меня однажды был неудачный роман.
Джером (после некоторого колебания). Представьте себе, я
догадывался...
Лидия (отворачивается). Не кличь беду, пока сама тебя не
окликнет...
Джером. Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

[123]
ИЛ 7/2020

Джером. Вам дурно?
Лидия. Немного... голова закружилась. (Он подводит ее к креслу, она садится.) Неужели все это происходит с нами на
самом деле?
Джером. Самому не верится...

Эмлин Уильямс. Кукуша

Она поворачивается к нему, испуганная и удивленная; он
крепко и горячо целует ее. Они смотрят друг другу в глаза, наконец оба понимают, что происходит между ними. Лидия в
смущении отшатывается.

Садится на подлокотник кресла и берет ее руку в свою. Дымка
взаимного блаженства постепенно рассеивается, позволяя им
заглянуть в будущее.

[124]
ИЛ 7/2020

Лидия. Знаете, почему я так поздно проснулась? Я не спала
до трех часов утра. Мысленно говорила с вами.
Джером. У вас были ко мне вопросы?
Лидия. В основном одни только вопросы.
Джером. Например?
Лидия. Например, хотелось ли вам меня поцеловать.
Джером. В следующий раз можете этот вопрос не задавать.
Лидия. А также какие у вас виды на будущее.
Джером (с улыбкой). Вы говорите, как глава семейства времен королевы Виктории.
Лидия. Не может быть...
Джером. У меня... неплохие перспективы.
Лидия. Это хорошо.
Джером. Вам этого... достаточно?
Лидия. Даа...
Джером. Что означает ваше “даа”? (Подражает ее интонации.)
Лидия. Мой отец был прекрасный человек, но не особенно
хороший врач. Он умер, когда мне было девять лет, и с
тех пор я жила с сознанием того, что мы... бедны. Поэтому было бы замечательно, если бы вы владели чемнибудь более существенным, чем перспективы.
Джером. Понимаю вас.
Лидия. Впрочем, все это может и не иметь значения, ведь я
практически уверена, что буду с вами счастлива.
Джером. Практически?
Лидия. На девяносто пять процентов.
Джером. На чем я потерял остальные пять?
Лидия. На перспективах.
Джером. Понятно.
Лидия. Могу ли я взять время на раздумье?
Джером. Разумеется. И если я начну терять очки на чемто
еще, дайте мне знать.
Лидия. Непременно.
Джером. Благодарю вас.
Кукуша (за сценой, из сада, беспечно распевает, как в прошлый
раз). “Старый добрый Лондон, славный городок...”
Лидия (спохватывается). Кукуша...
Подбегает к дверям на веранду и окидывает пристальным
взглядом сад. Джером подходит к ней, кладет ей руку на плечо.

Лидия. Все в порядке, она там. Мама вечно боится, что она
куданибудь свалится. Вы не находите, что она сидит
както странно...
Джером. Похожа на статую.
Лидия (громко). Куку!
Кукуша (из сада). Куку!
Джером. Кого она там высматривала?
Лидия. Смотрела на калитку возле школы на том берегу. Мама там всегда берет лодку. (Возвращается в комнату.) В
понедельник, да еще через неделю, — это так долго...

[125]
ИЛ 7/2020

Из кухни в гостиную входит Мадам.

Мадам. Отскоблила три картофелины. Никогда не видела
картофель без мундира, он так очарователен. Assez de
travail... (Садится на диван и видит Лидию.) Лидди, ты
дома! Ну как она?
Лидия. Нормально. За ней хорошо присматривают...
Мадам. Maraviglioso...1
Бенджи стоит в проеме кухонной двери, в это время
Кукуша, будто невзначай, входит в комнату с веранды.

Бенджи (Лидии). Простите, мисс, там принесли белье из
прачечной.
Лидия. Иду... (Поправляет поднос на обеденном столе.)
Бенджи возвращается на кухню.

Кукуша (обращаясь к Мадам). Японию.
Мадам. Только не “Японскую девственницу”, cara, она уже
надоела...
Кукуша. Японию!
Джером. Что за “Японская девственница”2?

Мадам. Это оперетта, я исполняла в ней ведущую партию.
Лидия. А мама говорила, ты была артисткой хора.
Мадам. Клевета! Спички, bravo...
1. Чудесно... (искаж. итал.)
2. Очевидно, намек на одноименный сентиментальноприключенческий
роман Хью Фрейзер (1905).

Эмлин Уильямс. Кукуша

Кукуша подбегает к камину, берет оттуда обеденный гонг и декоративную чашу, в которой лежит коробка со спичками. Чашу кладет на колени Мадам, а гонг отдает Джерому. Лидия направляется к двери на кухню.

[126]
ИЛ 7/2020

Она попрежнему сидит на диване; Кукуша неуклюже подходит к письменному столу, берет какойто конверт, коекак, в
спешке, накалывает его на вилку, взятую с обеденного стола,
и вручает Мадам. Затем присаживается на корточки у ног Мадам, забирает у нее чашу. Все происходящее явно напоминает
некий устоявшийся ритуал.

(Джерому.) Ударьте в гонг, caro, когда я подам знак... (Читает нараспев.) “Подайте мне его любовные записки”...
Кивает Джерому, тот ударяет в гонг.

“Цвет Сакуры — так я была наречена”...
Мадам кивает Джерому, он ударяет в гонг; она зажигает спичку и поджигает бумагу, держа конверт над чашей, чтобы пепел
падал в нее. Далее Мадам поет куплет, и Джером дважды бьет
в гонг в конце каждого стиха и громко произносит “Бомбом”.
Он получает огромное удовольствие от происходящего.

Японской девы юный пыл
Он предал, он не пощадил!
Теперь я жгу его посланья
И отвергаю притязанья...
Кукуша (поет пронзительным голосом). “Курится жертвенник богам”...
Удар гонга.

Мадам и Джером (вместе поют). “Курится жертвенник богам!”
Удар гонга.
Из кухни приходит Бенджи, внимательно наблюдает за происходящим, потом ищет чтото на письменном столе.

Мадам. А теперь хор! (Поет.) В стародавней Японии...
Бенджи. Извиняюсь, никто не видал конверта рядом с телефоном?
Мадам. Мы его только что сожгли.
Кукуша протягивает чашу с пеплом.

Бенджи. То есть как — сожгли?
Мадам. Я была Японской Девственницей. А это был всего
лишь какойто конверт.
Бенджи. Мисс Лидия приготовила его утром для булочника.
Он зайдет за ним в двенадцать.
Джером. Для булочника?

Бенджи. Там были две купюры по одному фунту.
Мадам в изумлении глядит на Бенджи. Из кухни входит
Лидия. Кукуша отодвигает в сторону чашу с пеплом.

Лидия. Бенджи, нашел?
Бенджи. Мадам его спалила.
Лидия. Мадам его — что?
Мадам. Я исполняла Японскую Девственницу.
Лидия. Мама оставила вчера эти деньги, чтобы расплатиться с булочником!
Мадам (сокрушенно). Carissima1, что я могу сказать?

[127]
ИЛ 7/2020

В гостиную из своей комнаты на инвалидной коляске въезжает Пауэлл. Кукуша устраивается в кресле.

Лидия. Мадам только что спалила деньги.
Пауэлл. Что-о?
Кукуша внезапно разражается смехом. Все на нее смотрят. Мадам тоже хохочет.

Мадам. Она права, это molto comico. У меня за душой нет ни
гроша, но всегда найдутся деньги, которые можно
сжечь.
Эти слова забавляют всех, кроме Лидии.

Смотрите же на меня, я самая древняя гейша на этом
острове, смотрите! Хаха...
Бенджи направляется из комнаты.

Лидия. Нет. А я вам говорю — нет!
Остальные смотрят на нее с удивлением.

Это совсем не смешно.
Кукуша вновь принимается хихикать.

Кукуша смотрит на нее округлившимися глазами, прикрыв
рот ладошкой.

Мадам. Но, Лидди, мы всегда сохраняли чувство юмора...

1. Дражайшая (итал.).

Эмлин Уильямс. Кукуша

Кукуша, прекрати!

Лидия. А вот я больше не могу... Мама оставила эти деньги,
чтобы мы заплатили по счету... Не могу смеяться, не
могу...

[128]

Джером подходит ближе.

ИЛ 7/2020

(Увидев его.) Я и забыла, что вы здесь. (Поворачивается,
чтобы уйти на кухню.)
Джером. Не уходите... Я должен сделать одно объявление.
(Он ударяет в гонг, который все еще держит в руках.)
Взоры остальных обращаются на него.

Пауэлл (после некоторой паузы). Мне известно... Мы не сомневаемся, что у вас тоже нет денег, но Лидия ответила
вам согласием, поэтому позвольте вас поздравить.
Джером. Все верно, кроме одного пункта. Наверное, мне
следовало сказать об этом раньше, но было както неловко. У меня... есть коекакие средства.
Мадам (переглянувшись с Пауэллом). Не будет ли это слишком
неприличным, если я спрошу — сколько?
Пауэлл. Разумеется, будет. Так сколько?!
Джером. У моего отца свое дело. Вы припоминаете мою фамилию?
Пауэлл. Типичная для Уэльса фамилия — Прайс...
Лидия. Прайс, у которого магазин канцтоваров в Кингстоне?
Джером. “Прайс и Сын”, Оксфордстрит, Лондон.
Бенджи. Те самые “Прайс и Сын”?
Джером. Те самые. (Запинаясь.) Я должен был сказать вам
раньше.
Мадам. И вы тот самый “Сын” — с заглавной “С”?
Джером. Просто сын. В следующем году отец выходит на
пенсию. И я ему рассказал про Лидию.
Бенджи (благоговеет). У этой фирмы здание в семь этажей, я
както проезжал мимо на автобусе — нарочно сосчитал...
Джером. И филиалов, словно веток на дереве. В Ливерпуле,
Бирмингеме, Ковентри...
Пауэлл (закрыв глаза). Славное деревце...
Мадам. Скажите, наконец, — сколько у вас?
Кукуша (скучая, встает с кресла). У него ммиллион трехпенсовых ммонет.
Бенджи. Помолчи пока, голубушка...
Кукуша выходит на веранду и потом в сад. По реке приближается лодка, из патефона раздается зажигательная мелодия.

Мадам. Сколько?

Джером (идет через гостиную, говорит, обращаясь к Лидии).
Что ж, моему отцу далеко до Рокфеллера, однако... Если
говорить совсем уж попростому — я богат.
Лидия (в изумлении). Вы же говорили мне, что работаете в
конторе!
Джером. Работаю, и довольно много. Но мне случается не
только работать в конторе, но и управлять ею. Это можно ведь совмещать, моя дорогая. (Целует ее, едва касаясь
губами.)
Мадам. При этом вы ездите на метро!
Джером. Я богат, но застенчив.
Мадам (молчит некоторое время, потом наконец ее прорывает). Я знала, что со мной случится чтото необыкновенное — как всегда!

[129]
ИЛ 7/2020

По реке проплывает лодка, музыка становится громче.

Джером. Праздничное собрание с музыкой на воде объявляется открытым! Бенджи, распакуйте мои вещи, я захватил бутылку вина — на всякий случай...
Бенджи поднимает сверток.

Дамы и господа, наше маленькое мероприятие должно
теперь непременно превратиться в торжество!

Мадам. Держите меня, не то я разражусь какойнибудь арией... Пауэлл, скажи же чтонибудь, наконец!
Пауэлл. Я чувствую себя в шкуре нашего двоюродного дедушки Карадога, который совсем спятил к концу жизни.
(Подражает драматической интонации валлийского проповедника, сторонника религиозного возрождения.) О, какое восхитительное, грандиозное, цветущее дерево! Да
будут благословенны ветви его в Ливерпуле, и в Бирмингеме, и в Ковентри...
Мадам (подхватывает эту интонацию). Да будет так!
Пауэлл (все больше входит в роль). Благословенны щедрые
бонусы, что сыплются дождем с каждого его сука, благословен капитал с позолоченной каемкой и цветущие акции, благословенны активы, дающие жизнь новым росткам, и благоухающие дивиденды...
Мадам. Аллилуйя!
Пауэлл. Лидия Робертс, речь!
Лидия. Я... (Колеблется.) Я не знаю...

Эмлин Уильямс. Кукуша

Бенджи спешит на кухню. Музыка постепенно затихает.

[130]
ИЛ 7/2020

Джером. Вас чтото беспокоит?
Лидия. Я была уверена на девяносто пять процентов...
Джером. Я помню...
Лидия. И решила закрыть глаза на оставшиеся пять.
Джером. Пять процентов соли в хорошем блюде — как раз
то, что нужно. Я обожаю эти пять процентов!
Бенджи возвращается из кухни, в руках поднос с открытой
бутылкой шампанского и пятью фужерами. Разливает вино и
раздает бокалы.

Мадам. За Лидию! (Встает, поднимает бокал с шампанским
и разражается бравурной оперной версией благодарственного песнопения на итальянском языке.) Grazie al Cielo...
Per questo Miracolo... Grazie a Dio...1
Повторяет эти слова, другие к ней присоединяются.

Давайте позвоним в больницу! (Обходит вокруг дивана.)
Пауэлл. Да, давайте...
Лидия (подходя к телефону.) Мне все еще не верится...
Мадам. Mamma mia — интересно, что она скажет?
Лидия (разыскивая номер телефона в блокноте). “Такие деньги, — скажет она, — меня это смущает...”
Звонит телефон.

Кто там еще... (Снимает трубку). Да?.. Это из больницы — мама!
Мадам. Телепатия! Дай и мне поговорить с ней... (Мурлычет
про себя какой-то мотив.)
Лидия (в трубку). Но почему?
Пауэлл. В чем дело?
Лидия. Они передают трубку старшей медсестре...
Пауэлл. Старшей медсестре?
Мадам перестает мурлыкать.

Мадам. Как это утомительно, мы хотим говорить с мамочкой...
Лидия (в трубку). Слушаю вас, сестра...

1. Хвала небесам… За это чудо… Хвала Господу… (итал.)

По реке приближается лодка, из нее доносится разбитная мелодия.

Что значит — серьезнее, чем вы думали?
Кукуша вваливается в комнату с веранды.

[131]
ИЛ 7/2020

Кукуша (увидев снятую трубку, оживленно). Тилитилифончик?
Пауэлл и Мадам (в один голос). Серьезнее?
Лидия (в трубку). Да, я приеду...
Джером. Я вас подвезу...
Лидия медленно кладет трубку.

Кукуша (разочарованно). Уу... (Садится на табурет, спиной
к зрительному залу, она безутешна, голова опущена, она ничего не поняла из телефонного разговора. Каким-то образом вдруг становится для всех центром притяжения.)
Пауэлл. Насколько все серьезно?
Лидия. Это станет известно завтра, ближе к середине дня.
Они смотрят друг на друга, в это время свет на сцене медленно гаснет; еще какоето время свет прожектора освещает спину Кукуши, но и он постепенно гаснет, сцена погружается в
темноту. Занавес опускается и вновь поднимается — как можно быстрее.

Пять недель спустя. Июльский полдень, мягко светит солнце.
Кукла Дейзи снова сидит на табурете, но теперь она одета в
черное: новое платье сшито коекак. Рядом с буфетом горшок
с другим растением. Повсюду беспорядок. На маленьком столе чайная коробка с какимто барахлом, предназначенным на
выброс. На полу, между письменным столом и диваном, — документы, сложенные в две стопки: семейные альбомы, письма, газетные вырезки, дневники и т. д.; рядом куча нерассортированных бумаг. Двери в спальню и на кухню, как и прежде,
открыты.
Джером стоит у телефона с трубкой в руке. На нем спортивного кроя рубашка с открытым воротничком и джемпер. Пауза.
Бенджи появляется из коридора слева. На нем пуловер и поношенный фартук из грубого зеленого сукна. Несет стопку
старых газет и еще какойто хлам, который обнаруживается
при переезде из обжитого места — в частности, старую помятую корзину для бумаг. Запихивает все это в коробку и идет на
кухню.

Эмлин Уильямс. Кукуша

Сцена 2

Джером (по телефону). Перевозка мебели?.. Моя фамилия
Прайс, из фирмы “Прайс и Сын”.

[132]
ИЛ 7/2020

Бенджи останавливается у двери на кухню и посмеивается.

Что, неужели и через пять недель мои деньги тебя все
еще забавляют?
Бенджи. Простите, сэр, мне чегото вспомнились те семь
этажей на Оксфордстрит...
Уходит на кухню, оставляет дверь открытой.

Джером (в трубку). Я хотел узнать, как насчет послезавтра?
Нет, не от гостиницы “Лебедь”, где я остановился, а от
поместья “Уютная хижина”, подъезжайте сюда...
Слева из коридора появляется Лидия. На ней новое платье,
скромное, но элегантное. В руках кувшин с отбитыми краями
и сломанной ручкой и рваный абажур. Опускается на колени
перед грудой вещей, которые предстоит разобрать, и запихивает кувшин и абажур в корзину для бумаг. Продолжает разбирать вещи.

(В трубку.) Совершенно верно... Поэтому нельзя ли подать фургон задом по переулку Скуллейн, это напротив, — и дальше в сторону реки. Ровно в девять утра. Хорошо, до свиданья... (Кладет трубку.) В Лондоне будет
ждать человек, он поможет занести вещи в квартиру.
Лидия. Спасибо... Я за эти пять недель надоела тебе своими
“спасибо”...
Звонит телефон. Джером снимает трубку.

Джером. Эмбербрук ноль, три, четыре, семь... Да... (Лидии.)
Это мой секретарь... (В трубку.) Да?.. Прекрасно. Значит, мы отплываем из Тилбери? (Садится за письменный стол и быстро записывает.) Марсель... В Генуе двенадцатого... В Риме пятнадцатого... Мой отец ничего не
просил передать? Да? Прочитайте, пожалуйста. “Был
счастлив пообедать с вами обоими”, да... “Мои поздравления”, спасибо... (Кладет трубку.) Ты ему понравилась.
Лидия. А он — мне.
Джером. Ты когданибудь путешествовала по морю?
Лидия. Два раза. В Богноре я заходила в него по колено.
Джером. Мы скоро отплываем, и там море поглубже...
Лидия. Я знаю...

Джером отходит от письменного стола, а Лидия вдруг находит какуюто фотографию, садится на диван и разглядывает
ее.

Джером. Кто это?
Лидия. Я. У нее на коленях.

[133]
ИЛ 7/2020

Лидия горестно прикрывает лицо рукой. Джером садится рядом на диван и обнимает ее.

Я больше не буду.
Джером. Хорошо.
Собирается поцеловать ее, из кухни раздается грохот посуды.
Смотрят в ту сторону и рассаживаются. Их кухни появляется
Кукуша, простоволосая, она несет тарелку, на которой горкой лежат кусочки хлеба.
Джером подходит к обеденному столу, садится и принимается
изучать наклейки для чемоданов. Лидия собирает бумаги, садится за письменный стол и раскладывает их.

Лидия. Что у тебя там, дорогая?
Кукуша. Ввечерний чай, для лебедей.
Лидия. Осторожно — диван!

Бенджи. Этот подойдет, сэр?
Джером. Вполне. Сюда войдет куча вещей из чулана.
Бенджи. Ладно...
Лидия. И не забудь, мы ждем коекого к чаю, это важный
гость...
Бенджи. Ладно... (Подходит к арке.)
Лидия. Мадам тоже будет с минуты на минуту...
Бенджи. Ладно...
Джером. Бенджи, а вы куда направитесь отсюда?
Бенджи. Отдам визит вежливости. (Собирается выйти.)
Джером. Вашей девушке?
Бенджи. Ага, биржа труда ее зовут. Она скажет: “А вот и ты,
старина, верный муженек! Вскопай огород, посиди с ребенком, приголубь жену, всего и работы на один день —
спасибочки тебе!”

Эмлин Уильямс. Кукуша

Кукуша едва не налетает на диван. Потом оглядывается, замечает на табурете Дейзи, подходит, бережно снимает ее и осторожно выходит на веранду и в сад.
Лидия продолжает разбирать бумаги, Джером — наклейки.
Из кухни входит Бенджи, на руках помятый чемодан, крышка чемодана открыта.

Уходит с чемоданом по коридору налево.

[134]
ИЛ 7/2020

Джером (пишет). А мне не терпится взглянуть на Мадам после ее трехнедельного загула по нечестивому городу...
Лидия. Отель “Савой” — не стоило ее так баловать... Ах да,
она же вчера звонила... Она осмотрела квартиру в
СейнтДжонсВуд, через три недели сможет туда въехать... Ну, вот и все... (Заканчивает разбирать бумаги.)
Джером. И как ей квартира?
Лидия. Сдается мне, не так шикарна, как ей хотелось бы, но
она все равно в восторге. Я ведь тебе говорила, какие
деньги она в свое время тратила, и хватит об этом...
Мадам (за сценой). Куку!
Лидия (встает, откликается на зов). Куку!
Джером также встает.
Мадам выплывает из кухни. Она сногсшибательно одета, на
ней изысканный костюм и шляпа, элегантность ее одежды
портит только избыток кружева и украшений; у нее с собой дорожная сумка; Мадам на пике своей “итальянизированной”
формы.

Мадам (радостно напевает). Grazie al Cielo. Per questo
Miracolo! (Обнимает Лидию, затем Джерома.) Carissima
famiglia mia...1
Джером. Благополучно доехали? (Берет у нее сумку и ставит
на пол.)
Мадам. Друг мой, ваш “даймлер” высадил меня у гостиницы
“Лебедь” и, будь это в моей власти, он перенес бы меня
через реку и прямо по тропинке — к нашему ветхому заднему крыльцу. (Садится на диван.) Мои дорогие, Мадам
чувствует себя molto expensiva2!
Лидия (направляясь к письменному столу). Роскошной дивой! (Начинает раскладывать книги, снимая их с книжной полки.)
Мадам. Именно. Belissimo3 Джером, у меня закончились карманные деньги...
Лидия. Мадам, вы же обещали...
Мадам. Я зашла в салон красоты — привела в порядок лицо,
волосы, ногти, все такое, scusi4.

1. Хвала небесам. За это Чудо… Драгоценное мое семейство (итал.).
2. Мадам придает английскому слову “expensive “ (дорогой, ценный) итальянское звучание; Мадам почувствовала себя “очень важной персоной”,
“драгоценностью”.
3. Любезнейший (итал.).
4. Извините (итал.),

Джером. Prego1.
Лидия. Ваша прежняя комната готова. Боюсь, там пустовато, мы многое упаковали...
Мадам. Моя старая комната... (Оглядывается кругом, всхлипывает.) Старый дом. (С неподдельной грустью.) Я ведь
проплакала трое суток, помнишь, дорогая? Но потом я
сказала себе, детка... если не возьмешь себя в руки, то
пойдешь ко дну, по закону всемирного тяготения...

[135]
ИЛ 7/2020

Джером вновь за обеденным столом, раскладывает этикетки.

Джером. Все верно. Никогда не забуду, как вы пришли на
похороны во всем белом.
Лидия. Да будет вам известно, соседи были возмущены.
Мадам. Так было задумано.
Сквозь проем арки, из коридора слева, входит Бенджи, несет тяжелый чемодан.

Джером. Слева — “Хикидула”, справа — “Гнездышко Робинсонов”.
Мадам. Buon giorno2, Бенджи.
Бенджи (с поклоном). Добро пожаловать домой, Мадам.
Мадам. Ах...

Как Пауэлл?
Лидия. С ним есть некоторые сложности.
Мадам. Да? Разве Бенджи не справляется?
Джером. Бенджи как раз молодец, укладывает его в постель
как ребенка, они хорошо ладят...
Мадам. Тогда в чем дело?
Лидия. Он просто не выходит из своей комнаты...
Джером. И теперь у нас есть хороший предлог, чтобы выманить его. (Идет к арочному проходу и исчезает в коридоре
направо, зовет оттуда.) Дядюшка Пауэлл! (Возвращается в комнату.)
Лидия (громко). Мадам приехала! (Мадам.) Ваш приезд пойдет ему на пользу.

1. Пожалуйста (итал.).
2. Здравствуй (итал.).

Эмлин Уильямс. Кукуша

Бенджи уходит на кухню.

Пауэлл вкатывается в комнату. Он изменился — выглядит
больным, вялым, безразличным, утерял свой горделивый вид.
Лоток перед ним пуст — в нем нет ни книг, ни рукописей.

[136]
ИЛ 7/2020

Пауэлл. Что такое?
Мадам. Пауэлл, caro, это же я!
Пауэлл. Аа... Да, извини, дорогая. (С усилием.) Хорошо...
Лидия. Тебе принести какиенибудь книги?
Пауэлл (прикрывая глаза рукой). Не беспокойся.
Лидия. По утрам в твоей комнате так темно, а на веранде
так хорошо...
Джером. Я помогу вам...
Пауэлл (холодно). Справлюсь. (Движется по направлению к
веранде.)
Джером. Дядя Пауэлл, насчет послезавтра: машина придет
за вами в десять...
Пауэлл. Я не влезу в машину, разве непонятно? (Разворачивается в кресле по направлению к нему.)
Джером. Это... это будет карета скорой помощи.
Пауэлл. Скорая помощь?
Джером. В другую машину кресло не войдет.
Пауэлл. И куда меня повезут — в больницу?
Лидия. Джером говорил тебе — мы наняли квартиру на первом этаже, мы там будем жить, ты и я.
Джером. В районе Челси, с садом...
Лидия. Пока я не выйду замуж, а потом ты сможешь решить,
чем тебе лучше заняться.
Джером. Может, к тому времени вам захочется отправиться
куданибудь на пароходе...
Мадам. Парфенон. Ты нам все уши им прожужжал, теперь
ты сможешь его увидеть!
Пауэлл (помолчав). Нет, благодарю. Я настолько закоснел в
своих привычках, что это может повредить моему здоровью. (Выезжает на веранду.)
Приближается лодка, из патефона доносится джаз.

Лидия. Он говорит, что спит по ночам, но у него бессонница.
Мадам. Он, по крайней мере, все еще пишет свою книгу?
Лидия (возвращается к столу и вновь перебирает книги). Пишет? Он даже читать перестал.
Мадам. А вот это скверно, душа моя...
Музыка становится слышнее. Пауэлл резко разворачивается в
своем кресле и возвращается в комнату.

Пауэлл. Чертовы граммофоны! А нынче утром — еще и проклятая школа через дорогу, эта мелюзга высыпала и галдит, как стая попугаев...
Джером направляется к нему.

[137]
ИЛ 7/2020

Спасибо, я справлюсь!

Лидия. Только бы не начал пить...
Джером. А что, раньше такое бывало?
Мадам. Si, si. После несчастья, которое случилось с ним на
войне, — вы знаете, изза этой мины, — он одно время
ужасно пил, но потом presto1 взял себя в руки и с тех пор
держался...
Джером. О боже...
Лидия. В чем дело?
Джером. Вчера он посылал Бенджи в гостиницу “Лебедь” за
бутылкой виски...
Лидия. Ох!
Джером. А как нам быть с Кукушей? (Поворачивает голову и
смотрит на Лидию. Пауза. Встает.) Прошло столько
дней, а мы все избегаем этой темы.
Лидия (облокачивается о письменный стол, руки сложены на
груди). Кукуша... Ума не приложу, что с ней делать.
Мадам. До нее хоть немного дошло, что это были похороны?
Джером. Трудно сказать.
Мадам. Лидди, ты справилась, ты была великолепна...
Лидия. Разве это было не ужасно? Притворяться изза нее,
что мы отмечаем твой день рождения, что у нас вовсе не
поминки, — отвратительно... (Ходит взад-вперед по комнате.)
Мадам. Но... ты же мне сама говорила по телефону, что она
нарядила свою куклу в черное?
Лидия. Верно, нарядила. И когда я спросила ее почему, она
ответила: все одеты в черное, кроме Мадам, поэтому и
Дейзи не должна выделяться.
Джером. К чему ты клонишь?
Мадам. Но, cara, должна же ты, в конце концов, рассказать
ей всю правду?

1. Быстро (итал.).

Эмлин Уильямс. Кукуша

Вращает колеса коляски и скрывается в своей комнате. Музыка стихает.

[138]
ИЛ 7/2020

Лидия. Я пыталась. И вдруг поняла: я знаю ее всю свою
жизнь, но ни разу толком не разговаривала с ней даже
на самые элементарные темы. Бенджи я знаю не в пример лучше.
Мадам. Что же ты ей сказала?
Лидия. Я сказала: “Мама уехала”.
Мадам. А она?
Лидия. А она посмотрела мне прямо в лицо и спросила: “Когда она вернется?” Она глядела на меня своими прекрасными немигающими глазами, как... собака, которая хочет чтото понять. Я не выдержала и сказала: “Не знаю”.
Я просто струсила.
Мадам. Но она знает, что ты выходишь замуж?
Лидия. Я даже этого не смогла ей сказать.
Джером (снова присаживается к обеденному столу). Остается
только гадать, как она отнесется к переезду. Я уже второй раз готовлю этикетки для мебели. В первый раз
они... просто исчезли.
Лидия. Я уверена, ей понравится и лондонская квартира, и
сад. Скажу ей, что мы взяли отпуск.
Мадам. А что потом?
Джером. Что потом...
Лидия. Вот поэтому мы вас и позвали.
Мадам. А ято все гадала — зачем... И что я должна буду делать?
Лидия. То, о чем говорится в мамином завещании.
Мадам. И что же?
Лидия. “Опеку над моей старшей дочерью я вверяю моей
младшей дочери Лидии, а также своей единственной сестре, сознавая, что они вдвоем распорядятся наилучшим образом”.
Мадам. Чтобы я за ней смотрела? Так написано в завещании?
Лидия. Совершенно верно.
Мадам. За все эти годы моя дорогая сестра так и не захотела
понять, насколько беспомощна я сама! Ну что ж... “Распорядятся наилучшим образом”... Полагаю, для бедной Кукуши придется подыскать — come si chiama1 — заведение?
Лидия (резко). Нет!
Мадам. Нет?

1. Как это называется (итал.).

Лидия. Наша Кукуша среди чужих людей, где каждый... с какимито отклонениями — Боже, неужели мы до этого докатились...
Мадам. Но это, несомненно, выход из положения...
Лидия. Мадам, дорогая, если бы маме сказали, что Кукушу
отправляют в богадельню, — вы можете себе это представить? Какое у нее при этом было бы лицо?
Мадам. Я понимаю, о чем ты...
Джером. Вас обеих до конца жизни мучила бы совесть...

[139]
ИЛ 7/2020

Мадам. Что же теперь будет?
Лидия. Это зависит от...
Джером. Это зависит от... как мы в конце концов решили ее
называть?
Мадам. Кого?
Лидия. Женщину, которая будет за ней присматривать.
Мадам. Женщину, которая... cara, о чем ты?
Лидия. “Сиделка” звучит както слишком мрачно...
Джером. Вспомнил: “спутница”.
Лидия. Именно. Мы прочесали все агентства в Лондоне.
(Берет с письменного стола листок.) Здесь финалисты.
(Вручает его Мадам.)
Мадам (читает, держа бумагу в вытянутой руке). “Уиттакер.
Приятная женщина, очень нам подошла бы”.
Лидия. Через полтора месяца уезжает в НьюЙорк и выходит замуж.
Мадам (читает). “Мейсон”. У тебя тут написано — “веселое
лицо”.
Лидия. Пьет.
Джером. С веселыми лицами это бывает.
Мадам (читает). “Милфорд. Веселое лицо... трезвенница”!
Ну?
Лидия. Ээ... кандидатура с браком...
Джером. Глуха как пень.
Мадам (читает). “Суинли. Напористая, но добродушная”.
Джером. Как выяснилось, пишет книги.
Лидия. Проживет у нас неделю и потом целый год будет
описывать нас в романе.
Мадам (читает). “Дикс”.
Лидия. Как раз на ней мы и остановились. Миссис Дикс.
Мадам. И что она из себя представляет?
Лидия. Сразу и не скажешь...
Джером. Энергии в ней маловато, хотя...

Эмлин Уильямс. Кукуша

Лидия вновь принимается ходить из угла в угол.

Лидия. Она очень... мила. И рассудительна. Закончила Институт психиатрии имени Палмера в Кингсвее.

[140]

Бенджи выходит из кухни, с подносом, на подносе чашки,
блюдца и т. п., ставит его на письменный стол.

ИЛ 7/2020

Как раз ее мы к чаю и ожидаем, спасибо, Бенджи...
Бенджи кланяется и возвращается на кухню.

Мне показалось, у нее здравый ум. Я чувствую, она — то,
что нам нужно...
Мадам. Вот и прекрасно! Итак...
Умолкает на полуслове, как раньше Лидия и Джером, потому
что на веранде с тарелкой и куклой в руках появляется
Кукуша. Входит в комнату, не смотрит на Мадам, ставит тарелку на обеденный стол, проходит мимо, направляясь в
спальню.

Лидия. Ты кормила лебедей?
Кукуша. Ккрошила хлеб в воду...
Лидия. Посмотри, кто приехал!
Мадам (простирает руки вперед и, улыбаясь, издает семейный
клич). Куку!
Кукуша (не поворачиваясь, отстраненная и торжественная,
в роли героини радиопостановки). Я так раада, так чертовски раада познакомиться, простаа дьявольски счастлива.
Мадам смотрит на Лидию и Джерома и пожимает плечами.

Мадам. Спасибо, Уинни Уайтчепел. А как поживает Мисс
Меддл?
Кукуша (другим голосом). Ничего, терпимо, молитвами вашей светлости.
Разглаживает платье на Дейзи и поворачивается, чтобы уйти
в спальню. Ей на глаза попадается телефон, он ее как будто завораживает. Садится на стул у письменного стола и сосредоточенно тянет руку к трубке.

Лидия (непроизвольно издает сдавленный возглас). Нет...
Кукуша не слышит. Лидия беспомощно обводит взглядом
Джерома и Мадам. Кукуша словно собирается с силами, потом
снимает трубку и медленно, с опаской, прикладывает ее к уху.
Слушает, с тем же выражением напряженного внимания, по-

том глядит на трубку и кладет ее на место. В первый раз за все
время мы видим на ее лице выражение безмерного горя, горя
утраты.

Джером (нарочито громко). Кукуша, где мама?

[141]
ИЛ 7/2020

Лидия и Мадам смотрят на него с тревожным изумлением, потом снова переводят взгляд на Кукушу. Кукуша внезапно и порывисто вскакивает и смотрит прямо на них: с ней мгновенно
происходит разительная перемена — она опять трезворассудительна, она вновь играет роль.

Кукуша. Мама уехала.
Джером. И она вернется?
Кукуша. Еще бы! Ппотому что она сказала Ккукуше: “Я вернусь”. А мама никогданикогда не обманывает. (Медленно
поворачивается к ним спиной, подходит к двери спальни.)
Она вернется. Вот увидишь. (Уходит в спальню.)
Расстроенная Лидия закрывает лицо рукой.

Мадам. Ах, дорогая, что же нам делать...
Из кухни появляется Бенджи, вносит чайный поднос, искусно сделанный, но видавший виды; на нем изобилие: хлеб, масло, кексы и все, что нужно для чая. Теперь он без фартука, но
в галстуке. Закрывает дверь.
Мадам поднимается, чтобы разглядеть чайный поднос.

Мадам. Sapristi, я не видала такой вещицы с тринадцати лет!
Лидия. Бенджи, где вы ее откопали?
Бенджи. В кладовке, мисс. Смахнул пыль тряпкой, и готово.
У нас посетитель, Мадарм.
Мадам. Да, да, слышу...

Он зовет меня “Мадарм”, это так simpatico. Впрочем,
Лидди, приделать ему усы пожестче — и будет вылитый
мой граф Альберрто. Однако все это в прошлом — похоронено и забыто...
Стук в кухонную дверь. Лидия смотрит на Джерома, тот открывает дверь, поскольку Бенджи возится с чаем.
Входит миссис Дикс.

Лидия. А, добрый де...

Эмлин Уильямс. Кукуша

Бенджи подходит к вешалке, снимает с нее свой пиджак и надевает его.

Миссис Дикс. Тысяча извинений, что врываюсь через
кухню, виновата, признаю, хаха.

[142]
ИЛ 7/2020

Она такая, как о ней говорила Лидия: с трудом поддается описанию, но очень милая. Английская матрона неопределенного
возраста, воспитана, образованна. У нее, однако, отсутствует
чувство юмора; ее “хаха” — это не веселый смех, а всего лишь
непроизвольный смешок, который издает человек, желающий
поддержать беседу. У нее сдержанный, неприметный стиль в
одежде: шляпка, сумочка, плащ.

Лидия. Вы уже знакомы с мистером Прайсом...
Миссис Дикс. Разумеется... (Оглядывается, добродушно.)
Милая комнатенка!
Джером пододвигает стул для Лидии, затем принимает плащ
миссис Дикс и вешает его на вешалку.

Мадам (обиженно). Ввы находите? Здравствуйте.
Миссис Дикс смотрит на нее, потом садится на табурет.

Миссис Дикс (Мадам). Так, значит, это вы будете моей
подружкой!
Мадам изумленно смотрит на нее. Остальные слишком растеряны, чтобы чтото сказать.

Мадам (уничтожающе). Я — мадам Эллис, из миланского Ла
Скала, к вашим услугам.
Миссис Дикс. Ах да, дорогая, конечно же, прямиком из Ла
Скала.
Джером. Простите, миссис Дикс, но ваша пациентка... я хотел сказать... особа, о которой шла речь...
Лидия. ...моя сестра, а это — сестра моей матери.
Миссис Дикс. Ну и ну... (Обращается к Мадам, которая
смотрит на нее не слишком доброжелательно.) Какое забавное недоразумение, хаха...
Мадам. Просто умора.
Миссис Дикс. Боюсь, когда вы пошутили насчет того, что
вы мадам Эллис...
Мадам (испепеляюще). Но я и есть мадам Эллис!
Миссис Дикс (глядит на нее, наконец понимает). Ну, конечно же, я узнаю вас по фотографии!
Мадам (почти смягчившись). Аа...
Миссис Дикс. Моя мать обожала оперу, она собирала
портреты всех артистов!

Мадам (совсем успокаиваясь). Grazie1.
Бенджи разливает чай, Джером его разносит.

Лидия (миссис Дикс). Хорошо ли доехали?
Миссис Дикс. Миллион пересадок, знаете ли, весь день —
с поезда на поезд, зато я страсть как обожаю вагонные
разговоры. Из них так много узнаёшь. В Королевстве
Длинных Ушей я была бы королевой, хаха... Радуюсь
как ненормальная.
Джером. Сахар, молоко?
Миссис Дикс. Просто забелить, спасибочки.
Мадам (с нарочитым итальянским акцентом). И как же радуются ненормальные?
Лидия. Мадам...
Миссис Дикс (невозмутимо, с желанием помочь). Это всего
лишь поговорка, мадам Эллис.
Мадам (поняв, что проиграла). Спасибо. (Встает.) Пожалуй,
выпью свой чай al fresco2. (Направляется к веранде.)
Ciao!3
Джером (миссис Дикс). Может, кекс?
Миссис Дикс. О, великолепно... Мадам Эллис, должно
быть, миланский Ла Скала — это было чтото неземное!

[143]
ИЛ 7/2020

Бенджи идет на кухню.

Мадам. Очень даже земное, это была моя работа. (Громко.)
Не правда ли, Бенджи?
Бенджи (ошарашенно). Так точно, Мадарм.
Миссис Дикс (озадаченно). Вы работали с мадам Эллис в
Ла Скала?
Мадам. Он был моим костюмером.
Выходит со своим чаем на веранду и исчезает в саду.

Миссис Дикс (с широко открытыми от удивления глазами). Ну и дела...

Джером. Миссис Дикс, что касается вашей работы, у вас
большой опыт в такого рода вещах?
1. Спасибо (итал.).
2. Здесь: на природе, на свежем воздухе (итал.).
3. Пока, до свидания! (итал.)

Эмлин Уильямс. Кукуша

Наступает неловкая пауза. Впрочем, миссис Дикс не испытывает никакой неловкости.

[144]
ИЛ 7/2020

Миссис Дикс. Смею вас уверить, да. (Лидии.) Боюсь, что в
юности я чуть больше интересовалась книгами, чем молодыми людьми, и когда получила диплом по психологии, то, знаете ли, с головой ушла в психиатрию и психотерапию, занималась разными интересными случаями.
После развода с мужем — этот бедолага спился — я посвятила себя особым пациентам, я называю их “чудиками”.
Лидия. Чудиками?
Миссис Дикс. Да, чудиками! Мне кажется, добрая половина трудностей в общении с умственно отсталыми происходит от того, что для этих людей не нашлось приличного слова. Дурачки, кретины, полоумные — это всё
ужасные слова. Поэтому я остановилась на “чудиках”.
Правда, хорошо? Хаха...
Джером. Можно я задам один глупый вопрос? Миссис Дикс,
вы любите детей?
Миссис Дикс. Вопрос совсем не глупый, в конце концов,
вы нанимаете когото вроде няни для ребенка! Для меня
все мои беднягиподопечные — как приемные дети...
Лидия. Это хорошо...
Джером. А кто был вашим последним... чудиком?
Миссис Дикс. Я семь лет присматривала за леди Рут Пилли. (В светской манере.) Она жила у своего брата, лорда
Уильяма. Естественно, для меня она была просто Рут.
Лидия. Ах вот как.
Миссис Дикс. Она отставала в развитии, при этом была
всеобщей любимицей. Лорд Уильям владел изумительной коллекцией фарфора. Коллекцию, разумеется, держали от нее подальше. (Делает маленький глоток.)
Лидия. Разумеется. И что же, она умерла?
Миссис Дикс. Нет, переехала в Австралию. Лорд Уильям
служит там в чине генераллейтенанта. С тех пор, как уехала Рут, я наплакала целый пруд, хаха... А ваша — беспокойная?
Лидия. Что? Нет, нет, она никогда не доставляла нам особых хлопот.
Миссис Дикс. Избалованна, конечно?
Лидия (в замешательстве, глядя на Джерома). Видите ли... Ее
мать...
Миссис Дикс. Впрочем, чудик, выросший дома, и не может быть иным. Вы всегда разговаривали с ней как с маленькой?
Лидия. Как с маленькой? Полагаю, что мы...
Миссис Дикс. Это ничего, обычно так и бывает: мамаши
начинают сюсюкать, потом привычка остается — я не в

упрек, просто такая манера не дает их детям взрослеть...
Итак! (Встав с места и прохаживаясь со сложенными на
груди руками, отрывистым тоном профессионала.) Я решила, что мы с Кукушей — забавное имя, веселое такое,
хаха, — я решила, что мы с ней установим дружественные связи, как выражаются наши американские собратья. Не будем раскрывать перед ней все карты, пока она
ко мне не привыкнет. (Вновь садится.)
Джером (Лидии). Решено?
Лидия. Решено.

[145]
ИЛ 7/2020

Оба встают.

Миссис Дикс. Ну вот и славно.
Джером подходит к двери в спальню.

Джером (громко). Кукуша...
Миссис Дикс. Я начну осторожно...
Из кухни в комнату входит Бенджи, он несет кувшин горячей воды, подходит к письменному столу налить кипятку в заварочный чайник.
Из спальни в рассеянности выходит Кукуша с лоскутным одеялом через руку. На ней другая шляпа, шляпа“таблетка”. Она бредет к авансцене, в это время Бенджи направляется на кухню.

Лидия. Дорогая, я хочу тебя кое с кем познакомить.
Кукуша (неожиданно указывая на Бенджи). Кукуша его уже
знает.
Бенджи поворачивается и выразительно смотрит на нее с волнением. Она идет дальше.

(Дружелюбно.) Бог его знает, откуда он взялся, наверно,
прислали с биржи труда.
Бенджи скрывается на кухне.

Кукуша подходит к креслу. Миссис Дикс встает.

Это миссис Дикс.
Кукуша медленно поворачивается и смотрит на незнакомку.
Ее немигающий открытый взгляд мог бы смутить кого угодно,
но только не миссис Дикс.

Эмлин Уильямс. Кукуша

Джером. Нет, Кукуша, это совсем другой человек.
Лидия. Который хотел бы с тобой подружиться.

Миссис Дикс. Для друзей — просто Дикси.
С веранды возвращается Мадам, отдает свою чашку Джерому.

[146]
ИЛ 7/2020

Кукуша (неожиданно опускается в кресло, напевает). “Позови
меня с собою, позови же в Диксиленд...”1.
Миссис Дикс. Это было очень мило.
Кукуша. А теперь ты пой.
Лидия. Кукуша...
Миссис Дикс. Конечно, дорогая! (Поет безо всякого стеснения, верно уловила мелодию, но голос неприятный.) “Позови меня с собою, позови же в Диксиленд...”
Мадам оборачивается, прислушивается.

Кукуша. А ты можешь делать ссальто?
Миссис Дикс. Нет, милая.
Мадам. Вы меня удивляете. (Уходит в свою спальню, хлопнув
дверью.)
Кукуша заворачивается в свое лоскутное одеяло и как будто засыпает.

Миссис Дикс (Лидии и Джерому). Вот и хорошо! (Снова садится на табурет.)
Лидия. Имейте, пожалуйста, в виду, что она раньше никогда
не подпускала к себе посторонних...
Миссис Дикс. Я запомню... Да, вот еще что... (Открывает
сумочку и достает оттуда блокнот и карандаш.) У меня
к вам один вопрос...
Лидия. Да?
Миссис Дикс. Насколько она самостоятельна?
Лидия. Самостоятельна?
Миссис Дикс. Она приучена спать одна?
Лидия. Боюсь, что нет, они с мамой всегда спали вдвоем,
вот в этой комнате...
Миссис Дикс. А с тех пор, как мамы... не стало?
Лидия. Я туда переехала.
Миссис Дикс. Вы заняли кровать вашей матери?
Лидия. Да.
Миссис Дикс (делает пометку в блокноте). Любопытно.
Спасибо...

1. Возможно, отсылка к романтической песне 1910 г. “Take mе back to dear
old Dixie” английского композитора Роберта Сталтса.

Джером собирается уйти, останавливается и смотрит на
Лидию.

Джером. У нас все не получалось сказать, но... мы все у нее
словно в подчинении.
Миссис Дикс. Не беспокойтесь. Я вас позову.
Джером. Да, конечно. Пойдем, дорогая...

[147]
ИЛ 7/2020

Уходят на кухню, дверь за ними закрывается.
Кукуша не двигается. Миссис Дикс смотрит на нее. Пауза.

Миссис Дикс. Кукуша...
Никакой реакции.

Кукуша!
Кукуша. Кукуша!
Миссис Дикс (невозмутимо). Послушай, что я тебе скажу.
Шляпы тебе совершенно не идут, ты слишком хорошенькая. Сними ее, пожалуйста.
Кукуша (ни разу не пошевелившись, все еще с закрытыми глазами). Нет, спасибо.
Миссис Дикс. Кукуша, почему ты себя так ведешь?
Кукуша. Кукуша болеет.
Миссис Дикс (еще одна попытка). Нет, ты не больна. Что
у тебя на уме, а?
Никакой реакции.

Тебе грустно, да?

Кукуша. “Я буду плохойойой, я буду грустнанана...” (Резко
откидывается, натягивает одеяло на голову и замирает,
как укутанный в саван мертвец.)
Миссис Дикс (терпеливо). Сядь прямо, Кукуша, и не дурачься.
Кукуша (из-под одеяла). Сядь прямо, Кукуша, и не дураачься.
Миссис Дикс, само трезвомыслие и доброта, на какоето время теряется. Но признавать свое поражение она не собирается. Встает и начинает прохаживаться, обдумывая следующий
ход. Наконец принимает решение, возвращается к столику,
стоящему рядом с креслом, берет свою сумку и открывает ее.

Эмлин Уильямс. Кукуша

Пауза. Кукуша с удивительной быстротой выпрямляется в
кресле и поет дурашливым тоном, пародируя некий шлягер
или рекламный джингл.

[148]
ИЛ 7/2020

Миссис Дикс. Кукуша, ты удивишься, но Дикси теперь
знает о тебе несколько важных вещей! Например, твоя
сестра Лидия сказала мне, что ты коллекционируешь
трехпенсовые монеты!
Пауза. Одеяло сползает вниз на несколько сантиметров,
изпод него показываются Кукушины глаза, они устремлены
на миссис Дикс.

Ну так вот, у меня есть коечто в десять раз ценнее трехпенсовика!
Кукуша садится прямо. Миссис Дикс держит на вытянутой руке монету в полкроны.

Кукуша (голосом Уинни Уайтчепел из радиоспектакля). Прелестно до невозможности!
Миссис Дикс. Смотри, здесь портрет короля Англии!
Кукуша. Скока хош за нее?
Миссис Дикс. Это не продается. (Бросает монету в сумочку
и с треском ее защелкивает.)
Кукуша (голосом Мисс Меддл). Дикси, умоляю, не будь глупенькой.
Миссис Дикс вновь присаживается на табурет.

Миссис Дикс (терпеливо). Давай заключим с тобой вот какую сделку, дорогая. Я отдаю тебе монету с королем, а
ты будешь хорошей девочкой и поговоришь со мной.
Сбросишь камень с души. Договорились?
Кукуша какоето время смотрит на нее, потом решительным
движением смахивает с головы шляпу.

Мой вопрос — твой ответ, начали!
Кукуша. Растения, животные, мминералы!
Миссис Дикс. Куда ты хочешь поехать больше всего на
свете?
Кукуша (немного подумав). На небеса, и еще на радио. А потом вернуться в “Уютную хижину”.
Миссис Дикс. Ты сильно огорчишься, если тебе придется
уехать из “Уютной хижины”?
Как и в прошлый раз, прямо поставленный вопрос задевает
некую струну, и Кукуша уклоняется от ответа.

Кукуша. Кукуша переезжает.
Миссис Дикс. Правда? Кто тебе сказал?

Кукуша. Мама сказала.
Миссис Дикс. Когда она тебе это сказала?
Кукуша (запинаясь). Нне помню. В одно ухо влетело, в другое вылетело.
Миссис Дикс. И куда же вы едете?
Кукуша. Мама сказала, в одно исключительно уютное местечко. (Начинает трещать как сорока, лишь бы уклониться от темы.) Мы переедем, мама твердо обещала, а
мама всегда держит слово, как сскала, что бы ни случилось: сказано — сделано. У нас будет свой сад, может
быть, даже в Лондоне, больше всего на свете я люблю,
когда есть свой ссад. (Напевает, словно бы рассеянно, а
на самом деле с напором.) “Старый добрый Лондон, славный городок...”

[149]
ИЛ 7/2020

Снова откидывается в кресле и закрывает глаза. Миссис Дикс,
в очередной раз поставленная в тупик, встает и расхаживает
по комнате в задумчивости. Перечитывает свои записи в блокноте, потом поворачивается к Кукуше.

Миссис Дикс. Следующий вопрос — животные!

Кем ты хочешь быть больше всего на свете?
Кукуша (недолго думая). Кукушей. Кукушу уронили вниз головой, когда ей был один день от роду, и теперь она
аббсолютно уникальна. Кукуша — особенный ччеловек.
Миссис Дикс. Не так уж уникальна, моя милая. За все эти
годы через меня проходили разные люди с особенностями, мне ли не знать. (Вновь опускается на табурет.)
Кукуша (резко, в замешательстве). С какими ттакими особенностями?
Миссис Дикс. Леди Рут Пилли, например. (Растягивая
слова.) Мы с ней были на самой короткой ноге, короче
некуда.
Кукуша. Ее тоже уронили вниз головой?
Миссис Дикс. Нет, дорогая, она такой родилась.
Кукуша. Родилась особенной? Никто никогда не рождается
особенным, такое бывает только в Ббиблии. Ты ни с кем
из них не была на короткой ноге... Что она такого делала особенней, ччем Кукуша?
Миссис Дикс. Она... много смеялась.
Кукуша. Много — это сколько?
Миссис Дикс. Боюсь, почти все время.

Эмлин Уильямс. Кукуша

Кукуша снова выпрямляется в кресле, на сей раз с готовностью.

[150]
ИЛ 7/2020

Кукуша. Это любой дурак сможет. (С тревогой.) Что еще?
Миссис Дикс. Она прыгала — прыгскок, вверхвниз.
Кукуша. И Кукуша прыгает, ттолько в длину. А еще?
Миссис Дикс. Еще она могла сказать, который час...
Кукуша. Кукуша тоже может, как нечего делать. А она умела
заваривать чай?
Миссис Дикс. Нет, она тут же учинила бы на кухне разгром.
Кукуша. Ппотому что она прыгала бы с заваркой в руках и
смеялась? Тяжелый случай. А еще?
Миссис Дикс обескураженно вздыхает. Вновь поднимается и
прохаживается по комнате.

Миссис Дикс. А еще... (Внезапная идея.) Она умела читать!
(Она рада, что наконец-то смогла похвастаться своей подругой.) Следующий вопрос...
Кукуша (садится выпрямившись, чувствует себя уязвленной).
Читать? Понастоящему?
Миссис Дикс. Да...
Кукуша. “Кошка, половик, захватывающее продолжение,
подробности об этом матче, пожалуйста, читайте на
странице четыре”?
Миссис Дикс. Да! Обычно сидела, поджав ноги, и с удовольствием читала.
Кукуша. Между ссмехом и прыжками?
Миссис Дикс. Да.
Кукуша. Умела читать... (Эта новость ее глубоко задела, даже
ранила.) Как она ннаучилась?
Миссис Дикс (опять садится). Я ее научила! (Сияет от радости.) И ты сможешь стать такой же умной, как Леди
Пилли, — я научу тебя читать!
Кукуша смотрит на нее.

Кукуша (категорически). Нет.
Миссис Дикс. Нет? Но почему?
Кукуша. Ты хочешь знать почему?
Миссис Дикс. Конечно! Мне очень любопытно.
Кукуша. Тебе не понравится.
Миссис Дикс. Так почему ты не хочешь, чтобы я тебя
учила?
Кукуша. Потому что... (Колеблется.) Не хочу, и все. (Отворачивается.)
Миссис Дикс. Аа... (Принимает ее ответ как должное.) Я
знаю, ты хочешь сказать, что я тебе не нравлюсь...

Кукуша. Пплохая новость, да?
Миссис Дикс. Как бы не так. Я тебе понравлюсь, дай только срок!
Кукуша. А она умела читать программу радиопередач?
Миссис Дикс. С первой до последней строчки! А теперь...
(Заглядывает в блокнот.) ээ... Самый главный вопрос...

[151]
ИЛ 7/2020

Кукуша откидывается в кресле и вновь притворяется спящей.
На сей раз это не производит впечатления на миссис Дикс.
Приняв какоето решение, она разворачивается в сторону кухни, встает и энергично туда направляется.

(Громко.) Мисс Робертс, мистер Прайс! (Возвращается к
табурету.)
Лидия (из кухни, за сценой). Иду!
Выходит из кухни, за ней Джером.

Да?
Миссис Дикс. Мы делаем следующий ход в нашей игре, и
я хочу, чтобы вы при этом присутствовали. Понимаете
ли, это такая игра — то, что я называю “психологическим гамбитом”, помогает докопаться до истины. А теперь, Кукуша, главный вопрос!

У меня тут гдето список... (Находит.) А, вот... Кого ты
любишь больше всех на свете, кроме мамы?
Кукуша. Ддейзи.
Миссис Дикс. Дейзи? У меня в списке ее нет... Ах, это твоя
кукла, очень хорошо! А еще кого? (Делает пометку в своем списке.)
Кукуша. Потом Мадам, после Дейзи.
Миссис Дикс. Кто потом? Дядя Пауэлл?
Кукуша. Ну уж нет.
Миссис Дикс. Нет? Почему?
Кукуша. Потому что он лентяй. Кукуша не может бегать и
купаться вместе с таким рохлей, Кукуша обожает людей,
которые бегают и купаются, а дядя Пауэлл не такой.
Миссис Дикс. Ах вот оно что... Дальше?
Кукуша. Почтальон — нет, не почтальон, он хромает. Когда
же ты отдашь Кукуше короля трехпенсовых монет?
Миссис Дикс (просматривает свой список). Одну минуту,
дорогая...
Кукуша. Глупая лледи Пилли...

Эмлин Уильямс. Кукуша

Кукуша открывает глаза, садится прямо, спокойно и уверенно
глядит на миссис Дикс.

Миссис Дикс. Послушай, Кукуша... (С осторожностью.)
Ты коекого пропустила!
Кукуша. Кого?

[152]
ИЛ 7/2020

Миссис Дикс смотрит на Лидию и Джерома, потом вновь на
Кукушу.

Миссис Дикс. Твою сестру Лидию!
На лице Кукуши появляется странное выражение: выражение
сосредоточенности на одной мысли, тайной, но почти что
страстной идее. Медленно натягивает одеяло на голову и в изнеможении откидывается назад.

(Обращаясь к Джерому и Лидии.) Ага, теперь коечто
проясняется. (Встает.)
Лидия. Что именно?
Миссис Дикс. То, что я имела в виду, когда собиралась докопаться до истины. Настало время задать вопрос... который здесь еще не звучал. Кукуша, твоя мама...
Лидия (подавшись вперед, непроизвольно вскрикивает). Не надо!
Миссис Дикс. Мисс Робертс, поверьте мне, так нужно...
Кукуша, мама умерла?
Пауза. Затем изпод одеяла раздается Кукушин голос — громкий, твердый, решительный.

Кукуша. Нет!
Пауза. Неожиданно и резко, одним движением, она выпрямляется в кресле, вытягивается как струна и одновременно сбрасывает одеяло на пол.

Миссис Дикс (мягко, как профессиональный психиатр). Но
где же она?
Кукуша медленно поднимается на ноги; похоже, что она в состоянии транса, самовнушения, до боли сосредоточенна. Медленно идет по направлению к кухне. Походка лунатика — странная, но в ней нет ничего нелепого или карикатурного. Проходит мимо Лидии, затем поворачивается и смотрит на нее.

Кукуша. Мам...
Опускается на пол и крепко обнимает ноги Лидии; она счастлива, она в восторге. Лидия смотрит на нее сверху вниз, затем
смотрит на Джерома.

Занавес
(медленно опускается)

Действие второе
Сцена 1
[153]

Бенджи. Что это за картинка?
Джером (читает подпись). “Аполлон с музами”.
Бенджи. Благодарю...
Джером. Но там же внизу написано!
Бенджи. Само собой, написано — мне просто не разглядеть
без очков... Что такое муза?
Миссис Дикс (громко). Персонаж из античной мифологии!
Бенджи. Вон оно как...
Миссис Дикс. Каждая из девяти муз чтото символизирует: муза истории, муза поэзии, танца и так далее, выбирайте любую, хаха... (Снова садится писать.)
Бенджи. Девять красоток, какая прелесть. (Идет к письменному столу, возвращает книгу на полку, идет назад, видит
сидящую на табурете куклу.) Ну как, мы взбодрились после чая? (С поклоном.) Могу я побеспокоить ваше высочество? (Он прикладывает руку к уху, как будто прислушиваясь, но ответа нет. Пожимает плечами, поднимает
куклу и ловко бросает ее на диван.)
Джером. Неплохой бросок...
Бенджи садится на табурет. Джером смотрит в сторону веранды, потом резко встает, идет на веранду, проходит мимо миссис Дикс и смотрит на реку, нервничает.

ИЛ 7/2020

Эмлин Уильямс. Кукуша

Место действия то же. Несколько часов спустя, около полуночи.
Перед тем, как поднимется занавес, в темноте звучит эстрадная музыка тех лет. С началом действия музыка затихает, теперь она доносится со стороны реки.
Горят лампы. На веранде, за столом, который ближе к зрительному залу, сидит миссис Дикс; сосредоточенно печатает на пишущей машинке, которой в начале пьесы пользовалась Мадам, под рукой у нее канцелярские принадлежности и
конверты. Дверь на кухню закрыта. Стул, который стоял около письменного стола, теперь задвинут под стол. Кукла Дейзи
сидит вертикально на табурете, на ней опять светлая одежда.
На буфете поднос, на нем пара бутылок и бокалы. Бенджи
стоит около письменного стола, перелистывает толстую книгу — альбом с иллюстрациями; он в пиджаке. Джером сидит
на краешке кресла, за маленьким столом, тасует колоду карт.
Музыка затихает; миссис Дикс заканчивает печатать, закрывает пишущую машинку, ставит ее на пол и принимается писать
письма и надписывать адреса на конвертах. Бенджи наткнулся
на гравюру, которая его крайне заинтересовала. Подходит и
показывает ее Джерому.

[154]
ИЛ 7/2020

Джером. На нее это совершенно не похоже...
Миссис Дикс. Не похоже? На кого?
Джером. На Лидию. Взять лодку, переехать на тот берег,
чтобы прогуляться, — да там и пойти некуда! К тому же
времени почти что полдвенадцатого...
Миссис Дикс. Ей, бедняжке, есть о чем как следует поразмыслить.
Джером возвращается в гостиную.

Все образуется, помяните мое слово. С Кукушей вполне
можно управиться.
Джером (стоит около буфета, в руке почти пустая бутылка).
Дядя Пауэлл прикладывался к виски? (Разливает виски в
два стакана.)
Бенджи. Виноват, сэр, он нечаянно опрокинул бутылку в
ночную вазу около кровати...
Джером. Какая жалость...
Вновь садится напротив Бенджи. Они играют в карты, время
от времени отпивают из стаканов.

Бенджи. Мисс Лидия сама не своя. У нее сложный период.
Джером. Да, непростой.
Бенджи. Все изза Кукуши, да, сэр?
Джером. Дикси уверяет, что с Кукушей можно найти общий
язык.
Бенджи. Это с нейто? Извиняюсь, сэр, но легче найти общий язык со сворой обезьян, чем с Кукушей. Однажды я
работал медбратом в одном шикарном дурдо... говоря
повашему, в одной частной лечебнице. Не скажу ничего плохого про чокнутую сестрицу мисс Лидии, но это
заведение было под завязку набито такими Кукушами. А
какое это хитрое племя, ой хитрое! Скажу вам больше:
она сама знает, что хитра, и, главное дело, знает, что и
я это знаю.
Джером (в изумлении). Разве?
Бенджи. Точно! Однажды она на меня так глянула, как будто хотела сказать: “Если ты не выдашь меня, то я не выдам тебя”, — меня аж потом прошибло. (Кладет карту.)
Джером. Бенджи, вы сидели в тюрьме?
Бенджи (поколебавшись). Давно уже не сидел... Спросите меня, ходил ли я в правильную школу.
Джером. Вы посещали правильную школу?
Бенджи (быстро, с готовностью). Полагаю, что так, потому
что это была исправительная школа, хаха.

Джерому шутка понравилась.

На веранде миссис Дикс встает со стула, собирает письма,
складывает их в свою сумочку и закрывает футляр пишущей машинки.

Миссис Дикс (громко). Думаю, мне пора.
Бенджи (громко). Я провожу вас, мэм, до гостиницы “Лебедь”.
Миссис Дикс (громко). Спасибо вам, добрый господин,
сказала она, хаха...

[155]
ИЛ 7/2020

Эмлин Уильямс. Кукуша

Джером. За что вас посадили в тюрьму?
Бенджи. Украл — подрался, подрался — украл. Ничего особенного.
Джером. Что помогло вам исправиться?
Бенджи. Я подцепил заразу.
Джером. Какую же?
Бенджи. Одну религиозную фанатичку.
Джером. Религиозную фанатичку?
Бенджи. Это случилось дождливым вечером в ВестХартлпуле, после тринадцатой пинты пива. Армия спасения,
Престол милосердия и прочая мура. И это — со мной,
который в жизни ни дня не болел!
Джером. Кто же вас обратил в веру?
Бенджи. Подружка.
Джером. Аа, так вот что это за религия.
Бенджи. Самто я крепкий орешек, но тут у меня просто ноги подкосились. Она была одна из этих, которые в чепчиках, а так мне все нипочем.
Джером (вдруг припоминает). Погодитека... Сегодня днем,
когда вы пришивали пуговицу к моему пиджаку, вы легко вдели нитку в иголку!
Бенджи. Ну и что?
Джером. И вам нужны очки, чтобы прочитать подпись таким шрифтом? (Указывает на книжную полку.)
Бенджи. Я вам доверяю, сэр, поэтому послушайте меня. Когда я сказал, что мне все нипочем, я соврал. Мне стыдно:
я не умею ни читать, ни писать.
Джером (удивлен и тронут). Не может быть...
Бенджи. Я сбежал из сиротского приюта, сбежал из исправительной колонии, читатьписать не умею — как вам
это понравится? Один щеголь подловил меня, прям как
вы сейчас, так он божился, что “в наши дни подобный
факт немыслим”, но вы удивитесь, сколько парней попали в такой же переплет, как и я.
Джером. “Переплет” — хорошо сказано.
Бенджи. Знаю, только не спрашивайте меня, как это пишется...

[156]
ИЛ 7/2020

Бенджи. Она просто клад. Если бы все женщины были такие — вам ходить, — человечество вымерло бы.
Джером. Вы так хорошо изучили женщин, Бенджи?
Бенджи. По этому предмету я отстающий. Меня это никогда
особо... не заботило. Мой девиз — “Не задерживайся на
одном месте”. Там, где речь идет о женщинах, надо помнить две вещи: держись поближе к городу и называйся не
своим именем. Проговорился — пиши пропало. Ваш ход.
Джером. Не своим именем?
Бенджи. Да каким угодно — хоть с предвыборного плаката.
В комнату входит миссис Дикс, у нее пишущая машинка и
дамская сумочка.

Миссис Дикс. Это собственность мадам Эллис, не так ли?
(Ставит машинку на пол рядом с креслом и направляется
к выходу через арку.)
Бенджи (обращаясь к ней). А есть ли у них там муза секса?
Миссис Дикс (на ходу). Не думаю.
Бенджи. Забавно...
Джером. Миссис Дикс, спасибо вам за все...
Миссис Дикс. Для вас просто Дикси, могли бы уже и привыкнуть!
Джером. Но... вы ведь завтра не уедете?
Миссис Дикс. Нет, что вы, пока живу — надеюсь. Но я оставляю бедную Кукушу в покое до завтра, а там — потихонькуполегоньку... нельзя слишком давить на нее. Она
ко мне еще толком не привыкла, но леди Рут Пилли первые три месяца со мной даже не разговаривала! (В манере светской беседы, пересказывая любимую историю.) Просто метала в меня сердитые взгляды, а потом вдруг
оторвалась от своей картинкиголоволомки, надела
шляпу ее брата, шляпукотелок, закружилась по комнате
в вальсе, сделала глубокий реверанс — и с той самой минуты мы стали подругами. Я еще посмеялась про себя:
шляпакотелок и реверанс вместе выглядели слегка нелепо, хаха... (Идет к выходу.)
Джером. Три месяца — это так долго...
Миссис Дикс (снова оборачивается). На этот раз дело пойдет быстрее. Сами видите, она играет роль.
Джером (с жаром). Да, конечно...
Миссис Дикс. Все дети ведут себя так, когда они в центре
внимания.
Джером. Смерть матери — это было слишком, она не справилась с переживанием...

Миссис Дикс. И поэтому инстинктивно заставила себя поверить, что Лидия — это ее мать.
Джером. Нашла запасной выход.
Миссис Дикс идет к вешалке в коридоре надеть плащ.

[157]
ИЛ 7/2020

Миссис Дикс. Точно.
Джером. Она говорит здравые вещи.
Миссис Дикс. В ходе нашей маленькой операции нам понадобится нечто большее, чем здравый смысл.
Джером. Большее, чем здравый смысл, — что же это?
Бенджи. То, о чем поют в песнях, — сердце. Этот дом полон
любви, оставьте здравый смысл за дверью. С вас семь
пенсов за консультацию, сэр, и, если вам в будущем понадобится совет, вложите в письмо конверт с маркой...
Миссис Дикс вновь появляется из коридора, застегивая пояс.

Миссис Дикс. Не волнуйтесь, мистер Прайс...

Постепенно Лидия освободится от этого груза, я разделю его с ней.
Джером. Логично. (Переглядывается с Бенджи.)
Миссис Дикс. А почему вы не разговариваете с Кукушей?
Джером. Я? Я пытался, без особого успеха...
Миссис Дикс. Я рискнула еще раз с ней заговорить, хотела просто поболтать. Она, как обычно, увиливала, но я
поняла одну вещь — вы ей нравитесь. Ни с того ни сего
она вдруг сказала — вы же знаете ее неподражаемую манеру выражаться — “Кукуша запала на мужчину, у которого есть миллион трехпенсовых монет”.
Джером. Стало быть, ей понравились мои деньги. Что ж,
уже коечто...
Миссис Дикс (на ходу). Ну так попытайтесь, от вас не убудет!
Джером (привстав). Я с вами...
Бенджи (надевая фуражку). Задержитесь, приятель, задержитесь...
Миссис Дикс (Джерому). Скажите Лидии, что я приду завтра днем. “Чтоб нам знакомства не забыть”1, хаха...

1. Строчка из “Застольной” Роберта Бернса.

Эмлин Уильямс. Кукуша

Бенджи относит карты на письменный стол, потом идет к вешалке за своей фуражкой.

[158]
ИЛ 7/2020

Джером. На всякий случай буду держать наготове свою
шляпу...
Миссис Дикс. Спокойной ночи... (Идет, потом разворачивается.) Простите, а что это вы... (Поколебавшись.) Конечно же, Леди Пилли, как забавно, хаха...
Уходит в кухню; Бенджи бросает взгляд на Джерома и следует за ней.
Джером выходит на веранду и опять всматривается в реку.
Возвращается расстроенный, и в это самое время из комнаты
Пауэлла раздается грохот падающего стула. Подходит к проходу арки, выходящей в коридор. Слышно, как Пауэлл чтото
громко бормочет.

Джером (громко). Дядя Пауэлл!
Никто не отвечает. Возвращается на авансцену.
Пауэлл лихо въезжает в комнату в своем кресле. Он в ночной рубашке, взъерошен. Он явно пил, но выглядит бодрее,
чем раньше. Раскраснелся, возбужден, раскован.

Пауэлл. Кто это, дьявол его побери, подкрадывался к моей
двери?
Джером. Я беспокоился...
Пауэлл. С чего бы это?
Джером (сопротивляясь его натиску). А с того, что вы разговаривали с самим собой и при этом ругались как сапожник.
Пауэлл. Да перестаньте вы, ради бога, обо мне беспокоиться. Слишком много народу переживает изза кучи других
людей, не надо! Когда подадут эту чертову карету скорой помощи?
Джером направляется на кухню.

Я был в порядке, пока в доме не завелись толстосумы!
Джером (уязвлен). Толстосумы? Говорите же, не стесняйтесь... (Широкими шагами подходит к табурету и садится лицом к Пауэллу). Что вам такого сделал этот “денежный мешок”?
Пауэлл (хриплым голосом, комкает слова, как человек пьяный
и рассерженный, но при этом ясно выражает свои мысли).
Я вам сейчас объясню, что вы мне такого сделали. Шестнадцать лет дрянная убогая развалина этого дома давала
крышу дрянной убогой развалине этого тела, и я вам
больше скажу, — этот дом был монастырем моего разума.
Каждый день, все эти шестнадцать лет, с неизменным

1. Битвы и мужа пою… (лат.) — начальная строка “Энеиды” Вергилия. Перевод С. Ошерова.

[159]
ИЛ 7/2020

Эмлин Уильямс. Кукуша

постоянством, прерываясь лишь на сон, я читал книги.
Каждый день, пока мое тело было приковано к этому
креслу, моя душа... парила словно птица. Каждый дюйм
пространства сулил приключение. Три года назад, летом, я сидел под облезлым кустом сирени, читал со словарем Вергилия, arma virumque cano...1 Речные лодки
были для меня золотыми ковчегами, из этих мерзких
граммофонов доносились звуки небесной арфы, воробьи превращались в голубей, куст желтофиоли источал
запах амброзии. Я был богат, мистер “Прайс и Сын”, богат и безмятежен. (Отъезжает, яростно вращая колесами
своей инвалидной коляски.) Спокойной ночи...
Джером. Ничего подобного...
Пауэлл (разворачивается; гневно). Какого черта...
Джером. Так что же с вами сделал этот “денежный мешок”?
Пауэлл. Все разрушил! И теперь, дядя Пауэлл, тебя надо запихнуть в багажник, так? Вместе с другими чемоданами,
так? И затолкать в какуюнибудь хибару. Да будет тебе
известно, сэр: в этих четырех стенах я совершил больше
захватывающих путешествий, чем твой батюшка мог бы
себе позволить за всю свою жизнь. А ты все разрушил.
(Кричит.) Разрушил!.. (Хватает Джерома за руку, внезапно преисполнившись сожаления и раскаяния.) Я оскорбил
вас, назвал толстосумом, я не хотел вас обидеть... (Всхлипывает, хватает ртом воздух.)
Джером. Дядя Пауэлл, вы ведь сказали неправду, верно?
Пауэлл (пристально глядя на Джерома). Я? Неправду?
Джером. Ведь дело вовсе не в “денежном мешке”, который
пришел и все испортил. Дело в вашей сестре, не правда ли?
Пауэлл (вспыхивает от возмущения). Нет! (Смотрит на
Джерома.) Да... (Несколько протрезвев.) Мне никогда не
приходило в голову, что она... может умереть раньше.
Такие вещи случаются только с другими, для этого мы и
покупаем газеты... (Речь становится спутанной, лихорадочной.) Я не сплю по ночам. Когда мне было десять лет,
моя собака попала под машину, я похоронил ее на пустыре. В ту ночь я проснулся и услышал, как воет ветер:
он выл, оплакивая смерть моего бедного друга, которому было так холодно и одиноко в земле... (Рыдает, расчувствовавшись.) Что со мной стало? Моя душа... у нее

были крылья, где они? Мой ум придавлен к земле вместе
с оболочкой моего тела... (Кричит в приступе гнева.) Я
не могу сдвинуть мой ум с места!

[160]
ИЛ 7/2020

Дверь в спальню открывается, и в комнату неверной походкой входит Кукуша. Она в халате поверх ночной сорочки,
босиком.

Кукуша (беспокойно). Мама вернулась? Где мама?..
Пауэлл (Джерому, со злостью). И зачем только я вам все это
выкладываю?..
Кукуша (робко). Дядя Пауэлл ссердится?
Джером. На себя самого.
Кукуша. Он плохо себя ведет?
Пауэлл. Он ведет себя как ребенок, он больше похож на ребенка, чем она. (Толкает свою коляску к выходу в коридор
и чуть не врезается в Кукушу.) Прочь с дороги!
Кукуша отскакивает в сторону, вскрикнув. Пауэлл скрывается
у себя в комнате. Джером и Кукуша остаются наедине. Он садится в кресло, удрученный. Она бредет в сторону авансцены,
садится на стул. До него доходит, что она здесь, он медленно
выпрямляется, поворачиваясь к ней лицом.

Джером. Кукуша... Коекто сказал мне, что я тебе нравлюсь.
Кукуша (отвечает неожиданно быстро). Дада! Ты быстро
ходишь, и твои туфли, и булавка для галстука, и еще ты
как диктор из прогноза, который говорит: “Острова архипелага Фей попадут в зону крайне низкого давления”.
(Ее отношение к нему лишено лукавства, как и к миссис
Дикс: она дружелюбна и открыта.)
Джером. Мы с Лидией хотим пожениться.
Кукуша. С Ллидией?
Джером. Лидия и я собираемся пожениться.
Кукуша. Кукуше ббольно.
Джером. Ты ведь слышала, что я сказал...
Кукуша (внезапно, радостно). Мамочка!
Она встает и, неуклюже ступая, идет встречать Лидию, которая входит в комнату. Усталая, отрешенная; на ней жакет,
на голове косынка.

Лидия (машинально обнимает ее). Дорогая, как ты тут?..
Кукуша. У Кукуши все хорошо, потому что мамочка вернулась...
Джером. Мы тут с Кукушей немного поболтали.
Лидия. Да?

Джером. Дольше, чем у меня получилось поговорить с тобой.
Лидия. Мне захотелось прогуляться.
Кукуша переходит на диван, берет куклу Дейзи и устраивается
так, как будто собирается уснуть. Лидия снимает жакет.

[161]
ИЛ 7/2020

Джером. Ты чтонибудь решила?
Лидия бессильно качает головой.

Лидия. Ну и как, хорошо поболтали? (Подходит к вешалке,
вешает на нее свой жакет.)
Джером. Не особо.
Кукуша (с закрытыми глазами). Глупенький...
Джером. Кто глупенький, я?
Кукуша. Он сказал, что женится на Лидии.
Лидия. Он так сказал? (Осторожно.) И что же в этом глупого?
Кукуша. А то, что Лидия уехала.
Лидия. Насовсем?
Кукуша. Насовсем. (Внезапно садится прямо.) Мам... а почему бы ему не жениться на тебе? (Прижимается головой к
коленям Лидии.)

Джером. Кукуша... а ведь это отличная идея! Ты думаешь...
она за меня пойдет?
Кукуша. Спроси у нее сам.
Джером (осторожно, обращаясь к Лидии). Ты выйдешь за меня замуж?
Лидия (помолчав, неуверенно). Да... конечно.
Кукуша (хлопает в ладоши). Вот здорово!
Джером. Тебе по нраву такая идея?
Кукуша. Еще бы, ведь у мамы теперь тоже будут трехпенсовые монеты! Уж ктокто, а она это заслужила, потому
что всю жизнь работала как каторжная. Подумать только: когда на палец надевают золотое кольцо и невеста
шепчет короткое слово “Да”, то вскоре жди продолжения! (Поет.) “Звонят колокола для нас с моей любимой...” Дейзи никогда не была на свадьбе, так ведь, голубка моя? (Джерому.) А какое платье будет на невесте?
Джером (с видимым удовольствием). Белое, с длиннымдлинным шлейфом...
Лидия (тоже с удовольствием). А какой цвет хотела бы Кукуша?
Кукуша. Ннебесноголубой! Там, по радио, в “Старом добром Лондоне”, была одна свадьба... (Соединяет их руки.)

Эмлин Уильямс. Кукуша

Лидия и Джером переглядываются. Он встает и подходит к Кукуше. Теперь он и Лидия стоят по обе стороны от нее.

[162]
ИЛ 7/2020

“Беру тебя в законные жены, чтобы с этого дня быть
вместе...”
Лидия. Потом — праздничный завтрак...
Кукуша (с закрытыми глазами, поглощенная этой мыслью).
Ннебесноголубой... А после завтрака?
Лидия. Невеста поднимается к себе наверх, чтобы сменить
наряд...
Кукуша. Потом пплавно, как по воздуху, спускается по лестнице...
Джером. ...садится в машину, на заднем бампере по традиции старый башмак, а вскоре — жди продолжения!
Кукуша (хлопает в ладоши). Вот здорово! А потом куда мы
поедем?
Джером. Мы?
По глазам Кукуши видно, что она говорит искренне; они медленно расцепляют руки.

Кукуша. Лледи и джентльмен из радиоспектакля поехали в
свадебное путешествие в одно место под названием
Ититалия и взяли с собой старушку по имени Флоренс!
Мы тоже поедем? (Закрывает глаза, вздыхает, счастливая.)
Джером и Лидия смотрят друг на друга; Джером проходит вперед, к краю сцены, он в отчаянии.

Джером. Чтонибудь придумаем... должны же мы хоть
чтонибудь придумать.
Лидия (Кукуше). Пора спать, дорогая.
Кукуша. Баиньки?
Лидия. Баиньки...
Помогает Кукуше укрыть куклу, обнимает сестру и ведет к двери в спальню. Кукуша уходит.

(Стоя у двери, громко.) Раздватри — в постель! Вот и умница... (Закрывает дверь и возвращается к Джерому.) Пускай поспит, бедный несчастный ребенок.
Джером. Пускай поспит, она хотя бы не увидит, сколько горечи у тебя в лице, — я столько раньше никогда не видел.
Лидия (садится в кресло). А мне казалось, я выгляжу так, как
диктуют обстоятельства.
Джером. Я тоже коечто понимаю в жизни. Знаю, о чем ты
сейчас думаешь: “Я выполняю долг перед моей несчастной сестрой...”

Лидия. Не мучай меня...
Джером. Чем же я тебя мучаю? Тем, что называю вещи своими именами?
Лидия. Не могу больше. Что мне делать? Скажи...
Джером. Скажу, и это не займет много времени. Она решила держать тебя при себе. Но мы тоже должны действовать решительно. Она же вертит нами как хочет.
Лидия. Знаю, но это все изза горя и опустошения, которых
она даже не в силах выразить, — вот почему она так ведет себя...
Джером. Лидия, послушай меня! (Садится на подлокотник
кресла.) В эту самую минуту решается твоя судьба, ты держишь ее в своих руках (складывает руки ковшиком), и никогда прежде твоя жизнь не сулила таких прекрасных
перспектив. А ты что собираешься сделать? Лишить это
растение солнца, дать ему зачахнуть. Сбереги его ради себя и — пожалуйста, поверь мне — ради нее! Надо решиться раз и навсегда, теперь же — взять ее за плечо и встряхнуть, чтобы она проснулась для жизни. Мы оставляем ее.
Лидия. Оставляем?
Джером. На миссис Дикс.
Лидия. Она настроена против миссис Дикс...
Джером. Была настроена — поначалу. Но она и мне на первых порах не доверяла. Миссис Дикс сумеет быть твердой, не теряя при этом доброты, вот увидишь...
Лидия. Я знаю, ты кругом прав...
Джером. Давай отложим решение до утра, а там еще раз все
обдумаем и примем четкий план действий. Я обо всем
позабочусь, хорошо?

[163]
ИЛ 7/2020

Дверь в комнату Мадам тихо открывается, Мадам появляется в проеме арки.

Лидия (встает). Хорошо, так и сделаем.

Пауэлл (из-за сцены). Какого черта... (икает) кому, к дьяволу, все это нужно...
Джером. А вот и дядя Пауэлл, он тут недавно слегка побуянил.
Лидия. Только не это...
Мадам (прислушиваясь). Брат разговаривает сам с собой. У
него икота.

Эмлин Уильямс. Кукуша

Мадам, с облегчением обнаружив, что они еще не ушли спать,
проходит по комнате. Лидия направляется в спальню. Из комнаты Пауэлла раздается громкое ворчание.

Джером. Он вас разбудил?
Мадам. Я не спала.

[164]
ИЛ 7/2020

Выходит вперед. Внешне она очень изменилась с момента своего последнего появления: лицо без макияжа, волосы в беспорядке, на ней свободный халат бледной расцветки. В первый
раз за все время мы видим ее подавленной, даже опустошенной, расстроенной.

Я... (Прикрывает лицо рукой, слегка покачнувшись.)
Джером. Когда одолевают мысли, надо принять бренди...
(Идет к буфету и наливает бренди.)
Мадам. Это мудро, голубчик, очень мудро... Знаете ли, у меня в комнате тихо, как в склепе... (Берет у Джерома стакан.) И луны не видно, а без нее так плохо. (Пьет.) Прекрасное и теплое evviva il vino1, хотя бренди — это не
vino как будто, или всетаки оно... Слава богу, вы еще не
ушли, ночью в это время у меня тяжело на душе, с некоторых пор...
Джером. Мне жаль, что вы приуныли...
Мадам. Со мной это редко бывает, правда, Лидди? (Джерому.) Но теперь... когда все это случилось... На меня это
подействовало сильнее, чем я предполагала. Когда кончаются слезы, тутто все и начинается. “Мое сердце разрывается от боли” — я проехала с этой арией отсюда до
самого экватора и обратно и никогда не думала, что это
правда. Вот уже несколько недель я строю какието планы, трачу время на разные дела, но приходит ночь, и я
чувствую, как мое сердце... в буквальном смысле... разрывается от боли, я даже не знала, что оно на это способно... (Она кладет руку на грудь, она едва удерживается,
чтобы не разрыдаться.)
Джером усаживает ее в кресло.

Лидия (садится на табурет). Милая тетя, это боль утраты,
со временем она утихнет...
Мадам. Это больше, чем утрата. Это раскаяние. И еще угрызения совести.
Лидия. Угрызения совести?
Мадам. Я об этом раньше никогда не говорила!.. Мне было
столько же, сколько тебе сейчас. Весь мир лежал у моих
ног. Мы были женаты три года.
Лидия. Женаты?

1. Да здравствует вино (итал.).

1. “Преданность” (франц.).
2. Крыши Парижа (франц.).

[165]
ИЛ 7/2020

Эмлин Уильямс. Кукуша

Мадам. Об этом знала только сестра.
Лидия. Кто он был?
Мадам. Мм... Один молодой человек из Уэльса. (Темп ее речи
переменчив: она то с трудом выжимает из себя слова, то обрушивает их потоком.) Он пел партию Рудольфа в “Богеме”, все время недотягивал. Беззаботный, беспомощный,
как соломинка на ветру. Бедный мальчик, я была этим
ветром... Настал день, когда он очутился в траурном зале
английской похоронной конторы в Зальцбурге.
Лидия. Ты была счастлива эти три года?
Мадам. Он меня раздражал, но я испытывала к нему нежное
чувство. А он меня любил. Любил, как сестра любила Кукушу.
Лидия. Какой он был?
Мадам. Просто симпатичный парень из Уэльса. В нем было
много любви и совсем небольшой запас здоровья. Мы
выступали в Париже... (Видно, что слова, которые она собирается произнести, даются ей с огромным трудом.)
Доктор сообщил мне, что он... неизлечимо болен и что
уход за ним потребует преданности, до самоотречения.
Да, он так и сказал: “Dеvotion”1.
Джером. Что было потом? (Садится на правый подлокотник
кресла, в котором сидит Мадам.)
Мадам. Я безумно увлеклась одним художником, его звали
Жак... Жюль... Господи, забыла его имя... (Собирается с
мыслями.) Я пошла в больницу и все рассказала... мужу. Он
сказал, что понимает меня, я поцеловала его на прощанье.
Это был поцелуй примадонны, кудато в бровь. Помню, я
еще подумала: как благородно я себя веду... У самой двери
я обернулась. Его огромные карие глаза пылали огнем.
Одна рука откинута, на больничной пижаме расплывается
пятно пота. Этого эпизода нет в “Истории моей жизни”...
Когда я спускалась по лестнице, я посмотрела в окно, les
toits de Paris2, каждый раз слышу эту мелодию... В небе, над
крышами, я увидела его лицо. Вижу его и теперь. Я всегда
бежала от мыслей о смерти. Но когда твоя родная сестра...
умирает, тебя как будто ктото толкает в плечо. Как уж там
поется в этой треклятой опере: “Так почим же в сиянье
блаженства”, пампам... Лидия, ваша мама почила в сиянии, потому что у нее была эта... преданность до самоотвержения. А мне не в чем будет почить — ни блаженства,

[166]
ИЛ 7/2020

ни сияния, ничего. (Она допивает бренди и встает, резко
переменив тон.) Он прожил всего лишь год, так что мне даже не пришлось бы слишком долго ждать. А было бы неплохо оглянуться в прошлое, в такую минуту, как теперь.
(Отдает свой стакан Лидии.) Наговорила вам тут всего, а
утром не буду помнить ни слова.
Лидия. Даже про совесть...
Мадам. Не бери в голову, cara, тебя ждет прекрасное будущее.
Лидия. Нет, я буду брать в голову.
Мадам. С чего бы это?
Джером. Кукуша. (Садится в кресло.)
Мадам. Кукуша? Что за глупости... Эта миссис Дикс возьмет
ее под свою опеку, только и всего!
Лидия (вскакивает). Все не так просто. Давайте спать...
(Подходит к письменному столу, ставит на него стакан
Мадам и выключает лампу.) Джером, увидимся утром...
Мадам. Она нелепая, но даже я признаю, что она знает свое
дело, нельзя же требовать от Кукуши, чтобы она ее немедленно полюбила...
Джером. Вот и я о том же...
Лидия. Кукуша ко мне привязана, и так будет всегда...
Джером. Лидия хочет сказать, что планы меняются...
Мадам. Что значит — меняются?
Джером. Свадьбы не будет.
Мадам (в ужасе). Не будет... свадьбы? А как же — моя квартира?
Лидия. А также новые платья...
Мадам. Не будет свадьбы! Лидия, но это же полная ерунда!
Бенджи входит в комнату из кухни, он в фуражке.

Миссис Дикс нам поможет, не сомневаюсь, у нее получится...
Пока она идет к выходу через арку, из комнаты Пауэлла раздается какойто грохот, а затем звук бьющегося стекла. Джером
вскакивает.

Бенджи. Вот так так...
Пауэлл (из-за сцены). Спички. Дайте же спички...
Бенджи. Опять сорвался...
Джером. Все на подмогу, раздва, взяли...
Мадам. Только не я. Я не борец. Dio mio1, этот дом превращается в какуюто богадельню, ciao.
1. Боже мой (итал.).

Быстро уходит в свою комнату, хлопнув дверью.

Лидия. Что он задумал? Пойду посмотрю...
Пауэлл стремительно вкатывается в гостиную из своей комнаты, его волосы дико растрепаны, он пьян больше прежнего.

[167]
ИЛ 7/2020

Пауэлл (хрипло и задыхаясь). Спички...
Бенджи. Дружище, чем тебе помочь?
С этого момента и до окончания сцены действие происходит
очень быстро.

Пауэлл (тяжело дыша). Спички? Зачем?
Кукуша, спотыкаясь, выходит из своей спальни, босая, в
ночной рубашке. Она ужасно испугана.

Бенджи (обращается к ней). Ну, здрасьте вам, детское время
кончилось, экая озорница...
Кукуша несется к Лидии через всю комнату, прижимается к ней.

Это производит эффект. Пауэлл сидит, тяжело дыша, испепеляя взглядом Бенджи. Со стороны реки, приближаясь, доносится разбитной джаз.

Ах ты, эгоист проклятый, тшшш, не то перебудишь все
“Гнездышко Робинсонов”... Пойдем, огурчик мой... (Катит коляску по направлению к проему арки.)

Эмлин Уильямс. Кукуша

Пауэлл. Сжечь все эти чертовы книги и пойти проветриться! (Возвышает голос до ребяческого визга.) Прогуляться!
Лидия (Кукуше). Не бойся, детка...
Джером (кричит). Дядя Пауэлл, идите спать!
Бенджи. Предоставьте его мне, сэр. Это я у вас тут — Яшка
со смирительной рубашкой.
Пауэлл (рычит, опрокидывает маленький стол). СПИЧКИ!
Идем — по полям, по лесам, в сапогахскороходах... Спалить весь этот дом к чертовой матери... (Делает в кресле
круги по комнате.) Спички... в письменном столе...
Бенджи. Не глупи, Николас. Иначе я стану называть тебя
нехорошими словами...
Пауэлл. Я сам буду называть себя нехорошими словами — я
овощ! Идем, идем, идем — а, вот и стол. (Кричит.)
СПИЧКИ!
Бенджи (разворачивает кресло и гаркает на Пауэлла, как
старший сержант на новобранца). МОЛЧАТЬ!

Пауэлл. Нет!

[168]
ИЛ 7/2020

Резко выворачивает кресло, Бенджи пытается развернуть его
обратно, но на этот раз Пауэлл пересиливает; он вцепляется
обеими руками в письменный стол. Бенджи тянет на себя
кресло, оно выскальзывает изпод Пауэлла. Пауэлл шлепается
на пол, Джером подбегает к нему, загораживая Пауэлла от
зрительного зала; Джером и Бенджи становятся на колени.
Лидия держит голову Кукуши так, чтобы она ничего не видела.

Бенджи. Ах ты боже ты мой! Посмотри на себя, дрянной
мальчишка!
Лидия. Что такое?
Бенджи. Забыл пристегнуть свои ноги.
Лидия. Только не это!
Пауэлл (злобно ворчит). Овощ...
Бенджи. Простите, мисс. (Пауэллу.) Какой же ты растяпа...
Кукуша. Пристегнуть свои нноги?
Лидия. Успокойся, милая...
Бенджи. Не бойся, дорогуша, сейчас мы его спрячем, бедолагу... (Пауэллу.) Давайка, старина, пойдем на боковую.
Пауэлл (бормочет). Сапогискороходы... хохо... скороскорохохоходы... (Замолкает.)
Джером. Отключился.
Бенджи. Оно и к лучшему.
Кукуша. Он у-умер?
Лидия (обнимая ее). Конечно же, нет...
Бенджи. Надо же, такая неприятность... А ведь он — как одна из этих древних побитых статуй...
Джером. Давайка посадим его в кресло...
Лидия подбегает и поддерживает кресло сзади. Кукуша поворачивается, делает шаг вперед и внимательно рассматривает
Пауэлла, свергнувшегося с коляски.

Бенджи. Весит всего ничего, а мороки с ним не оберешься.
(Вместе с Джеромом подхватывают Пауэлла, один за одну
руку, другой за другую.) Раз, два...
Кукуша (со смесью ужаса и интереса). Так это правда... У него нет... (Отворачивается.)
Джером. Три!
Они вдвоем втаскивают Пауэлла в коляску Лидия бегом возвращается к Кукуше и обнимает ее.

Кукуша (в шоке). Так и есть...
Бенджи. А теперь в постельку, ах ты, старый разбойник...

Джером ловко катит коляску к выходу через арку и затем направо по коридору.

Я же говорил ему, нечего было шляться по французским
пляжам. (Громко.) Подождите, я с вами!

[169]
ИЛ 7/2020

Бенджи уходит вслед за Джеромом.
Кукуша, прижавшись к Лидии, тихонько всхлипывает, она не
в силах успокоиться, свет постепенно гаснет, музыка нарастает. Занавес опускается и тут же поднимается снова.

Сцена 2
Поднимается занавес, из радиоприемника на письменном столе доносится печальная мелодия.
Утром того же дня; светит солнце. Дверь в спальню закрыта.
На столике лежит чулок и иголка с ниткой.
Кукуша, глубоко погруженная в свои грустные мысли, сидит
на стуле у письменного стола, поджав ноги и обхватив их руками. Она снова в халате и босиком. Рядом с ней ее сумочка.
Из кухни в гостиную, насвистывая, входит Бенджи; на нем
вновь его зеленый байковый передник, в руках лейка. Проходит мимо Кукуши, видит, что она приуныла.

Бенджи. А нука, взбодрись, не раскисай!
Никакой реакции. Он пожимает плечами, идет к буфету и поливает цветы. Кукуша выключает радиоприемник и направляется в спальню.

Чем сегодня займешься, голубушка? Будешь кормить лебедей? Готовить для Дейзи обед? Читать программу радио? Ах, извини, совсем забыл — ты же не умеешь читать...

Чтото не припомню тебя с книгой в руках.
Кукуша (не отрывая взгляда от книги). Кукуша сто лет ничего не читала.
Бенджи смотрит на нее в изумлении, собирается идти по своим делам, но оборачивается.

Эмлин Уильямс. Кукуша

Кукуша останавливается как вкопанная; и, хотя она стоит спиной к Бенджи, чувствуется, что она готова вскипеть от обиды.
Медленно поворачивается, смотрит на книжную полку, подходит к ней, берет книгу, открывает ее и медленно проходит
по комнате, делая вид, что читает. Натыкается на диван. Бенджи собирается пройти мимо нее на кухню, но видит раскрытую книгу и останавливается, разглядывает Кукушу. Она степенно восседает в кресле, вперив взгляд в книгу.

Бенджи. Ну и как, интересно?
Кукуша. Да, благодарю вас, глупышка Леди Пилли...

[170]

Бенджи ставит на пол лейку, достает из кармана монету и подходит к табурету.

ИЛ 7/2020

Бенджи. Видала? (Вытягивает руку, сжатую в кулак.)
Кукуша (поднимая глаза). И что с того?
Бенджи. Что у меня в руке?
Кукуша. Трехпенсовая монета.
Бенджи. Ты абсосалатносалютно права! И она будет твоя
(садится на табурет)... если расскажешь мне про эту
книгу.
Кукуша переводит на него взгляд.

Ну, говори уже.
Кукуша. Она зеленая, и там повсюду такие маленькие черные пятнышки. (Протягивает руку за монетой.)
Бенджи. Неет, меня не проведешь...
Кукуша снова уткнулась в книгу, Бенджи достает вторую монету.

Я поднимаю ставку до двух монет...
Кукуша поднимает глаза; теперь у Бенджи в протянутой руке
шесть пенсов.

...если прочитаешь вслух (тычет в один из абзацев) вот
отсюда.
Кукуша (помедлив, опускает глаза в книгу). “Как только ккороль вошел в лес в ппоисках принцессы, ддраконы всех
видов и размеров...” (Протягивает руку.)
Бенджи (изумленно). Спасибо. (Вручает ей монеты.)
Кукуша (убирает их в сумочку). Нравится слушать, когда тебе читают?
Бенджи (задумчиво). Да...
Кладет раскрытую книгу ему на колени; Бенджи смотрит в
книгу.

Кукуша. А ты мне почитаешь?
Бенджи глядит на нее, потом на книгу.

Бенджи. Не вижу без очков. (Возвращает ей книгу.)
Кукуша. Спасибо.

Кладет книгу, раскрытую на той же странице, разворотом
вниз, встает и чинно идет по направлению к спальне.
Бенджи глядит ей вслед, потом смотрит на книгу, качает головой, встает и идет в сторону кухни.
Из кухни выходит Джером, у него на голове соломенная
шляпа.

[171]
ИЛ 7/2020

Лидия (за сценой, из спальни). Как ты себя чувствуешь?..
Джером. Доброе утро, Бенджи... (Идет мимо Бенджи, потом
устало прикладывает руку к глазам.)
Бенджи. Утро доброе, сэр. Не выспались?
Джером. Все проверял, как там дядя Пауэлл.
Бенджи. Не переживайте вы так, сэр. В семь утра я носил
ему чай, как обычно, а он уже там сидит как ни в чем не
бывало, весь из себя такой задумчивый, и хоть бы хны —
свежий как огурчик.
Джером. Не может быть!.. Какое облегчение.
Бенджи. А когда я пристегивал его ноги, он вел себя как
младенец в теплых женских руках. Соскребите с меня
всю эту коросту, сэр, и знаете, кого вы там найдете? Добрую няньку, вот кого! (Уходит на кухню.)

Лидия. Доброе утро, Джером, ты рано встал, наверное, не
выспался...
Джером. Надо пойти отменить перевозку мебели...
Лидия. Да, конечно...
Джером. А тебе удалось выспаться?
Лидия (нарочито). Я чувствую себя на удивление бодрой.
(Начинает расставлять книги на книжные полки.)
Джером. Как она?
Лидия. Как тебе сказать... (Озабоченно.) Почти каждое утро
встает с петухами и начинает трещать. А в этот раз —
нет. Я проснулась и подумала, что она спит. А потом увидела, что она лежит с открытыми глазами.
Джером. Заболела?
Лидия. Температуры вроде нет...
Джером. Учти, прошлой ночью с ней могло случиться настоящее потрясение...
Лидия. Изза дяди Пауэлла?

Эмлин Уильямс. Кукуша

Джером снимает шляпу.
В комнату из спальни выходит Лидия и закрывает за собой
дверь. Надевает передник. На ней повседневная одежда; несмотря на напряжение последних часов, она выглядит непоколебимо изящной и деловитой. Они встречаются взглядами,
но тут же под влиянием возникшей эмоции отворачиваются
друг от друга.

[172]
ИЛ 7/2020

Джером. Да...
Лидия. Бедняжка...
Джером. Кто бедняжка — он или она?
Лидия (уловив иронию). Оба.
Джером. Как поживает Мадам?
Лидия (просветлев лицом). В полной боевой готовности.
Джером. Молодец...
Лидия. Поет гаммы, снова живет своими интересами. (Проходит на веранду.) Она сделала то, что обещала, — выбросила все из головы. (Свешиваясь из окна.) Только глянь на
нее: восседает в шлюпке так, как будто это гондола.
Джером. Ты спала?
Лидия. Да, заснула под утро. (Прислонившись к косяку двери
на веранду.) У меня в голове все звучал ее голос. Не эти
ее гаммы, а то, что она сказала прошлой ночью, вот
здесь. Я никак не ожидала получить ценный совет именно с этой стороны.
Джером. Ценный совет?
Лидия. Вчера вечером, когда я шла глухими переулками мимо неказистых домов, то подумала о людях, которые там
живут. Я поняла коечто про себя, и если бы еще несколько недель назад ктонибудь сказал мне об этом, я
бы приняла это за шутку. Я поняла, что все время пряталась от жизни.
Джером. Ты? Пряталась?
Лидия. Пряталась от всего, с чем теперь столкнулась. (Говорит словно сама с собой.) Эти дома — маленькие дома, и
большие дома, они повсюду — в них столько людей, которым пришлось отказаться... от чегото важного. Там
живут одинокие женщины, чьи матери прикованы к постели, верные мужья, которые больше не любят своих
жен, супруги, у которых родился нежеланный ребенок, — эти пустые лица я каждый день вижу в поезде...
Когда живешь в семье, рано или поздно... тебе приходится... исполнять свой долг. Долг совести... У мамы был
ее долг, и она приняла решение нести его до конца. Как
же я откажусь от моего долга?.. (Она едва держит себя в руках.) Как я буду смотреть ей в глаза?
Из лодки на реке доносится вальс.

Джером. Музыка на воде. Помнишь?
Лидия. Вкус шампанского.
Когда она проходит мимо него, он заключает ее в объятия. Они
было совсем готовы поцеловаться, но она отворачивается.

Прижимается к нему головой, а потом высвобождается из его
объятий и направляется в спальню.

Джером. Твоя мать...
Лидия поворачивается к нему.

[173]
ИЛ 7/2020

Для тихой маленькой женщины, вечно занятой по дому,
это, конечно же, был подвиг.
Лидия грустно улыбается, открывает дверь в спальню и заглядывает туда.

Лидия. А ты почему еще в постели? Нука, дорогая, живо
вставать и одеваться! Я штопаю твои чулки, поэтому надень другую пару... Что?.. Чего ты хочешь, я не слышу,
что там такое... (Скрывается в спальне.)

Лидия (по телефону). Эмбербрук девять, девять, два, четыре... Гостиница “Лебедь”?.. Комната двадцать четыре,
миссис Дикс.
Джером. Миссис Дикс?
Лидия (после паузы, в трубку). Здравствуйте, вы уже выспались?.. Хорошо. Не могли бы вы прийти к нам как можно быстрее, она хочет вас видеть... Кукуша! Не знаю,
просто она без конца бормочет: “Мне нужен доктор
Дикс, мне нужен доктор Дикс!”... Согласна, это хороший
знак. Так не можете ли вы прийти, сейчас же?.. Хорошо... (Вешает трубку и поворачивается к Джерому.) Доктор Дикс — почему доктор?
Джером. Наверное, это изза меня: когда эта дама вчера ушла, я попытался Кукушу немного подготовить; сказал ей,
что Дикси помогает людям, у которых чтото не в порядке, и она наверняка решила, что Дикси — настоящий
врач, как ваш отец.
Лидия. Бедный ребенок, очевидно, нездоров... (Подходит к
табурету, садится, берет чулок Кукуши зашить в нем дырку.)
Джером. Может, она к ней начала привязываться?
Лидия. К старушке Дикси? Это вряд ли. Просто напугана,
вот и все...
Из сада быстро входит Мадам, держит пустую чашку изпод
кофе; она бодра и энергична, как прежде, преисполнена оптимизма (и макияжа на лице). Отдает Джерому чашку.

Эмлин Уильямс. Кукуша

Джером смотрит ей вслед и в тоске опускается в кресло.
Лидия выбегает из спальни, снимает телефонную трубку,
ищет в справочнике нужный номер.

[174]
ИЛ 7/2020

Мадам (Лидии, возбужденно). Carissima, у меня превосходнейшая идея!
Лидия. Что такое?
Мадам. Половину года Кукуша должна проводить со мной!
Ехидно пожав плечами, Джером выходит на веранду и садится; он безутешен.

Что скажешь, Лидди?
Лидия (штопая чулок). Это не поможет.
Мадам. Лидия! Но ей со мной весело: когда я вывожу свои
трели и валяю дурака, она просто покатывается со смеху!
Лидия. Ты же не можешь заливаться трелями с утра до вечера, пока она катается со смеху, вам обеим надоест.
Мадам (хихикая). Черт возьми... (Как прежде излучая энергию жизни, она делает шаг по направлению к веранде и
вдыхает воздух.) Какое утро! Как на Ривьере, molto
allegro1. Хорошо ли тебе спалось?
Лидия (язвительно). А тебе?
Мадам. Спала как убитая... Сказать тебе, что я придумала?
Большая серия лекций об оперном искусстве — по всем
Соединенным Штатам! Джером даст мне денег с гарантией возврата. (Спешит к письменному столу.) Сию же
минуту напишу своему бывшему агенту...
Лидия (штопая). Джером едет в Лондон сказать отцу, что
свадьбы не будет.
Мадам. Чушь. (Пишет.) Чтото подсказывает мне, что папаша приведет его в чувство. Я категорически отказываюсь выбрасывать полотенце!
Лидия. Мадам Эллис рассуждает, как престарелый боксер в
нокдауне.
Мадам. Да, мадам Эллис — старый боец. Cara, если мадам
Дикс не справится, подвернется ктонибудь другой!
Лидия (теряет терпение). Кукуша больше никого к себе не
подпустит. Или прошлой ночью ты сама не ведала, что
говоришь? Наговорила все это во сне?
Мадам. После полуночи люди вообще с трудом соображают.
Это плохое время для развлечений: разбуди меня в два
часа ночи, когда бодрствуют одни лишь совы, да заставь
спеть арию Маргариты из “Фауста” — у меня ничего не
выйдет!
Звонит телефон.

1. Очень радостно (итал.).

Лидия (идет к телефону). Мадам, дорогая, мы не собираемся петь арию Маргариты совам, мы решаем, что делать
с сестрой. (В трубку.) Да?
Мадам. А что тут поделаешь...
Лидия (обращаясь к ней). Тут еще одна мадам, мадам Ивонн.
Мадам (в восторге). Примерка платья! Дорогая моя, это просто восхитительно, дайка мне ее...
Лидия (в трубку, вежливо, но твердо). Я крайне сожалею, но,
боюсь, мадам Эллис пришлось изменить свои планы...
Мадам. Что?
Лидия. Она отменяет заказ на платье, мне очень жаль, до
свидания... (Кладет трубку.) Так надо. (Возвращается и
садится на табурет.)
Мадам (вскакивая с места и пылая деланым негодованием).
Лидия Робертс, негодная девчонка, как ты смеешь! Ты
ведешь себя как мужчина! А вот планы действительно
поменялись... (Поворачивается и видит Кукушу.)

[175]
ИЛ 7/2020

Кукуша выходит из спальни, одетая. Ни на кого не глядя,
грустная, погруженная в свои мысли, подходит к дивану.
Мадам самонадеянно улыбается Лидии и делает шаг в сторону
Кукуши.

(Игриво, свысока.) Кукууу!
Никакой реакции. Мадам вдруг начинает петь:

Японской девы юный пыл
Он предал, он не пощадил!

Лидия. Плакала твоя квартира в СейнтДжонсВуд.
Мадам. С центральным отоплением, паркетом и деревянной
обшивкой. Лидди, где же я буду жить?
Лидия. Боюсь, там же, где и жила, — здесь. (Заканчивает
штопать.)
Мадам. Здесь? Чушь и еще раз чушь! (Снова вскакивает на ноги.) Знаешь, что я сейчас сделаю вот этими самыми руками? (Вновь садится за письменный стол и продолжает
писать письмо.) Упакую свой чемодан так, как будто абсолютно ничего не изменилось. И поеду в отель “Савой”
подписывать договор о найме квартиры, voilа1. Чтото
должно случиться, я кожей чувствую, avanti!

1. Вот (франц.).

Эмлин Уильямс. Кукуша

Никакой реакции; Кукуша попрежнему сидит на диване с отсутствующим видом.

Раздается стук в дверь кухни, и в комнату врывается миссис
Дикс. Она в шляпе с розами.

[176]
ИЛ 7/2020

Лидия (встает). Ээ... доброе утро, миссис Дикс...
Джером с веранды замечает, как вошла миссис Дикс, встает и
возвращается в комнату.

Миссис Дикс (в самом приподнятом настроении). А вот и
Дикси, добрейшего всем утра и все такое прочее. (Мадам.) Или, мадам Эллис, мне следует сказать “до-ре-милейшего всем утра”, хаха...
Мадам жмурится, потом берет письмо и ручку, встает и вихрем уносится в свою комнату, хлопнув за собой дверью.
Миссис Дикс, с видом блаженного неведения, снимает перчатки.

Значит, моя подружка вспомнила обо мне! Это свет в
конце туннеля, а я вам что говорила? Это чудесно, я, как
услышала, тут же примчалась...
Кукуша неподвижно сидит, понурившись.

Лидия. Не хотите ли чаю?
Миссис Дикс. Разве что крошечный чайничек, и некрепкий — это было бы великолепно, милочка, и больше ничего. Она хочет поделиться со мной своими детскими
горестями; чудики, знаете ли, часто впадают в некоторую ипохондрию...
Лидия идет на кухню, Джером — за ней.

Джером. Могу я предложить вам свою помощь?
Лидия. Спасибо...
Джером. Хочется чувствовать себя полезным. А не ошиваться просто так.
Лидия (с улыбкой, грустно). Я знаю, что ты чувствуешь...
Лидия уходит на кухню, за ней Джером, он закрывает за собой дверь.
Кукуша и миссис Дикс остаются одни.

Миссис Дикс (садится в кресло). Вот, дорогая, мы опять
вдвоем.
Кукуша (глядя на нее неприветливо). У Дикси ддругая шляпа.
Миссис Дикс. Высший балл за наблюдательность! Я купила ее на распродаже и надела впервые. Тебе нравится?

[177]
ИЛ 7/2020

Эмлин Уильямс. Кукуша

Кукуша (вежливо). Нет.
Миссис Дикс (не обескуражена). Эти розочки — ну разве
они не прелесть? Или ты не любишь цветы?
Кукуша. Только если они в саду. Или в горшках. У Кукуши
есть розовый куст.
Миссис Дикс. Конечно, у тебя же есть очаровательный
клочок земли в саду...
Кукуша. Цветы нужно обязательно поливать. Ццветы хотят
пить.
Миссис Дикс. Ээ, мама наверняка тебе об этом говорила.
А теперь скажика мне, как ты себя чувствуешь...
Кукуша (меняет тему, чтобы избежать ответа). А самато
чего поделываешь, а? (Подражает простоватой Винни
Уайтчепел из радиопередачи.)
Миссис Дикс (подыгрывая). Со вчерашнего вечера? Отсюда меня перевезли через реку до уютной гостиницы “Лебедь” на милом таком паромчике...
Кукуша. Ты с него ссвалилась в воду?
Миссис Дикс (лукаво). А надо было?
Кукуша. Однажды одна дама в шубе упала в воду вместе с собачкой и с зонтом, но я лежала дома с ппростудой и не
видела.
Миссис Дикс. Так она промокла?
Кукуша. Нет.
Миссис Дикс. Ты уверена, дорогая? Как ей удалось остаться сухой?
Кукуша. Она раскрыла зонтик.
Миссис Дикс (с пониманием). Это не слишком похоже на
правду.
Кукуша (устало). Эта дама приплыла ддомой с собачкой в
зубах.
Миссис Дикс. Ты просила, чтобы я пришла, помнишь, Кукуша...
Кукуша (без паузы, вновь уклоняясь от темы). Так чем же ты
потом занималась?
Миссис Дикс. Потом я... Ээ... (Вздох разочарования.) Потом я решила спросить в ресторане гостиницы, нет ли у
них для меня чашки растворимого какао...
Кукуша. И там был в разгаре бал для игроков в крикет, да?
И много танцующих людей?
Миссис Дикс (без лишних слов). Нет, дорогая, была почти
полночь, и там оставалось всего две официантки.
Кукуша. Они ттанцевали?
Миссис Дикс. Нет, дорогая... (Твердо.) Так что хотела
спросить у доктора Дикс ее пациентка?

Кукуша медлит, потом встает и переходит на диван. Она больше не притворяется. Миссис Дикс достает из сумочки блокнот.

Ты хорошо спала?

[178]
ИЛ 7/2020

Пауза. Лицо Кукуши мрачнеет; то, о чем она сейчас думает, явно причиняет ей страдания.

Кукуша. Нет.
Миссис Дикс (с интонацией профессионала). И почему?
Кукуша (помолчав). Ккукуша кое о чем ддумала.
Миссис Дикс. О Дейзи? О своей кукле?
Кукуша (бесстрастно). Дейзи сама о себе позаботится.
Миссис Дикс. Вот как? Но ты же ее любила...
Кукуша. Кукуша выбросила ее из окна кухни. Она лежит
около ммусорного бака.
Миссис Дикс (записывает). “Выбросила куклу”... (Про себя,
с тоном знатока.) Очень интересно, браво... О ком же
ты так беспокоишься?
Кажется, Кукуша готова все рассказать, но ее душевное страдание вызывает у нее страх, и она снова уклоняется от темы.

Кукуша (в отчаянии, с закрытыми глазами). Старый кот из
“Хикидулы” одной лапой уж в могиле...
Миссис Дикс. Скажи мне, пожалуйста, это твоя сестра
Лидия? Конечно, нет, ведь Лидия уехала... Значит, это...
мама?
Кукуша (как непреложный факт). Нет, Лидия здесь. Мама
умерла.
Миссис Дикс (после некоторой паузы, осторожно). Умерла?
Кукуша (вновь с непреложной уверенностью). Мама на небесах.
Миссис Дикс (осторожно). Господи, конечно же, на небесах... Так это Лидия?
Кукуша. Нет.
Миссис Дикс. Мадам? Нет, не может быть... Но больше
никого нет!
Кукуша (с интонацией долгожданной истины). Нет, есть.
Миссис Дикс. Кто?
Кукуша. Изувеченный ччеловек.
Миссис Дикс (озадачена). В смысле... ты?
Кукуша. Кукуша? Нет, у Кукуши нет повреждений, в общемто. Кукуша просто особенная, бедняжка. (С этой
минуты ее манера напоминает манеру поведения обычной
матери, преисполненной горя.) Кукуша прожила с ним
бок о бок столько лет — и ей ничего не сказали!

Заливается слезами. Миссис Дикс встает, она очень встревожена, но ведет себя профессионально.

Миссис Дикс. Но я слышала, ты его не любишь?
Кукуша. Потому что мне говорили, он лентяй и ллюбит сидеть в кресле. Почему они не ссказали правду?
Миссис Дикс. Чтобы не пугать тебя...
Кукуша. Вы же доктор, мама говорила, в наши дни доктора
всё могут. Можете... приделать ему нновые ноги?
Миссис Дикс. Нет, милая. Понимаешь, у него искусственные ноги, видишь ли, они только похожи на настоящие.
На них нельзя ходить...
Кукуша (неистово, пытаясь удержать себя в руках, но не выдерживая напряжения). Ему было больно? Он плакал?
Кто держал его за руку, когда он увидел нож?
Миссис Дикс (полагая, что делает благое дело). Не было никакого ножа, дорогая. Он воевал, ему оторвало ноги, их
нигде не нашли.
Кукуша (в ужасе). Не может быть...
Миссис Дикс. Конечно, ему было очень больно, но тебе
больше не нужно об этом беспокоиться...
Кукуша. Когда Кукуше накладывали два шва, мама пела, чтобы не так сильно болело. А кто сидел рядом с ним, чтобы ему не было больно?
Миссис Дикс (успокаивающим голосом). Красивая медсестра в марлевой повязке.
Кукуша (снова в ужасе). Только не это...
Миссис Дикс. А, я знаю: это была мама!
Кукуша. Но мама умерла, и у него никого нет! Вчера ночью
эти двое посадили его в кресло и повезли на боковую,
если бы не они, он был бы похож на щенка из рассказа,
который попал в капкан, полз и скулил, а вокруг ни единой живой души, чтобы ему помочь... А глупая Леди
Пилли умела прыгать на два фута в высоту... (Встает, делает шаг вглубь сцены и смотрит в сторону арки в стене.)
Он там сидит теперь на своей кровати, кутает в плед
свои несчастные деревянные ноги, ктото должен ему
помочь...
Миссис Дикс (оживленно, как обычно, с наилучшими намерениями). Он привык, дорогая, все это было так давно —
и ты ни в чем не виновата!

[179]
ИЛ 7/2020

Эмлин Уильямс. Кукуша

Миссис Дикс (в недоумении). О чем?
Кукуша. Что у него... У него ссовсем нет ног.
Миссис Дикс. Так, значит, это твой дядя Пауэлл?
Кукуша. Это он изувеченный.

Кукуша поворачивается и смотрит ей прямо в лицо.

[180]
ИЛ 7/2020

Кукуша (медленно, гробовым голосом). Я... ни в чем... не виновата?
Миссис Дикс. Ни в чем!
Кукуша (по-прежнему глядя на нее, тем же голосом). Дикси...
ничего... не понимает!
Преграда между ними упала навсегда.
Из кухни выходит Лидия с чайным подносом, за ней
Джером с молочником.

Миссис Дикс (Кукуше). Ой, не скажи...
Лидия. В чем дело?
Миссис Дикс. Мы с Кукушей только что провели грандиозный совет старейшин.
Джером (с интересом). Ну и как?
Миссис Дикс. Она рассказала мне за эти пять минут больше, чем кому бы то ни было за все годы!
Лидия. Неужели?
Джером. Она говорила с вами?
Лидия. О чем же?
Кукуша не двигается; она продолжает смотреть на миссис
Дикс с отсутствующим выражением лица, способным вызвать
тревогу.

Миссис Дикс. Про куклы и посуду, про сплетнипересуды.
Из кухни выходит Бенджи с метелкой для ковра и идет по
направлению к арке.

Дайте срок, и Дикси с Кукушей станут просто закадычными друзьями!
Бенджи останавливается и глядит недоверчиво.

Лидия. Это отличная новость...
Кукуша (внезапно). Можно Кукуша нальет Дикси чай?
Лидия (радостно). Конечно, можно! (Поднимает чайник в
стеганом чехле.)
Бенджи. Она когданибудь вообще разливала чай? (Откладывает в сторону свою метелку.)
Лидия (передавая чайник Кукуше). Никогда, только вместе с
мамой! (Садится в кресло, чтобы понаблюдать за этой
сценой.)
Джером. Просто не верится...

Кукуша медленно и осторожно подходит с чайником в руках...

Миссис Дикс (компанейски, весело). Все дело в манипуляции сознанием, это как массаж — проникаешь в глубину,
разминаешь затвердевшие участки, вызываешь чувство
привязанности...

[181]
ИЛ 7/2020

Медленно, отстраненно, словно неуправляемый ребенок, опрокидывающий миску с молоком, Кукуша льет чай на шляпу
миссис Дикс, водит чайник по кругу, будто поливает цветы.
Миссис Дикс издает пронзительный визг; все, кроме Кукуши,
начинают одновременно говорить; происходит столпотворение, скандал. Кукуша остается невозмутимой. Джером выхватывает у нее чайник, Кукуша опускается в кресло.

(Стягивая с головы шляпу и яростно ее встряхивая.) Ах,
что это... моя шляпа... мои розы...
Джером берет у нее шляпу.

...промокла насквозь...
Как специалист по психологии миссис Дикс совершенно расклеилась, Джером ведет ее на кухню.

...да что же это такое... моя новая шляпа... мои волосы...
Джером и миссис Дикс уходят на кухню.

Лидия (в исступлении). Кукуша, да как ты вообще могла...
Бенджи. Чайто горячий, могла ведь и до смерти ее ошпарить...
Лидия. Под кран с водой ее. Кукуша, как ты посмела? Ее шляпа, ты же ее испортила!
Кукуша. Цветы ннужно обязательно поливать.

Лидия (отходя от смеха). Как она?
Джером. Боюсь, выбита из седла, она сразу же ушла.
Лидия. Это плохо, нужно догнать ее... (Выбегает из комнаты
в кухню.)
Бенджи. Были такие прелестные розочки, а теперь —
глянька!
Джером. Теперь это чайные розы... Кукуша, да что на тебя,
в конце концов, нашло?

Эмлин Уильямс. Кукуша

Бенджи начинает хохотать; Лидия пытается сдержать смех,
но и она не выдерживает. Из кухни возвращается Джером, у
него в руках промокшая шляпа. Он серьезен, пока не видит их
лиц. Все трое заливаются заразительным смехом.

Кукуша. Цветы ннужно обязательно поливать.
Бенджи берет поднос и идет на кухню.

[182]
ИЛ 7/2020

Джером. Нельзя же поливать цветы горячим чаем!
Бенджи. Искусственные цветы можно поливать чем угодно.
(Уходит на кухню.)
Джером стряхивает шляпу, выходит на веранду и вешает ее сушиться.
Пауэлл на инвалидной коляске проворно выезжает из своей
комнаты, у него на коленях, в лотке, ящик от письменного
стола. Он чист и опрятен.

Пауэлл (задержавшись в проеме арки, глядя в сторону, стыдливо выпаливает). Я хотел бы перед всеми вами извиниться... (Видит, что в комнате никого нет, кроме Кукуши.)
Что, никого нет? Тогда придется извиняться заново...
Кукуша глядит на него не отрываясь. С веранды возвращается
Джером.

(Джерому.) Доброе утро, я бы хотел извиниться за вчерашнее...
Джером. Ничего страшного, дядя Пауэлл! Как самочувствие?
Кукуша (моментально). Как самочувствие?
Пауэлл смотрит на нее, потом на Джерома.

Пауэлл. Несмотря на известные обстоятельства, на удивление неплохо. Возможно, это был своего рода катарсис.
Как будто в голове произошел взрыв. Теперь, когда дым
рассеялся, голова кажется удивительно пустой.
Джером. И готовой к приему новой информации?
Пауэлл. Совершенно верно. (Замечает, что Кукуша не отводит от него взгляда). Не покормить ли нам лебедей?
Кукуша. Хочешь, чтобы я их ппокормила?
Пауэлл (озадаченный ее вниманием). Конечно, хочу.
Кукуша ковыляет на кухню, откуда появляется Лидия.

Кукуша. Кукуша идет кормить лебедей!
Лидия. Хорошо... (После того как Кукуша уходит на кухню.)
Не догнала, она слишком далеко ушла...
Пауэлл. Лидди, я бы хотел извиниться за...

Джером. Ему лучше!
Лидия. Вам лучше, дядя Пауэлл? Я так рада...
Пауэлл. И это еще не все... (Перемещается в кресле в сторону
веранды, глубоко вздыхает.) Какое ясное свежее утро. Я
не спал с шести часов. Обдумывал тут коечто.
Лидия. Что именно?
Пауэлл (собирается было сказать, но колеблется). Да вам, пожалуй, неинтересно...
Джером. Разумеется, интересно...
Лидия. Так что ты надумал?
Пауэлл. Две вещи. Вопервых, я осознал, что в течение шестнадцати лет с помощью твоей мамы я играл роль. Роль
отшельника, самодовольного философакалеки, который сидит в башне из слоновой кости под названием
“Уютная хижина” и свысока роняет свет знаний на окрестности. Но я не философ и даже не отшельник — я так
же сильно зависел от сестры, как и Кукуша. Добрые руки сестры поддерживали мою жизнь, а теперь эта жизнь
слишком пуста, чтобы с этим мириться. Эту пустоту следует чемто заполнить.
Лидия (садясь на табурет). Продолжай.
Джером. Но ваша книга, вам нужно ее закончить...
Пауэлл. Это как раз то, что “вовторых”. Сегодня утром я
глянул на “мою книгу” долгим беспристрастным взглядом. И порвал ее. (Он опускает руки в ящик, стоящий у
него на коленях, достает оттуда две горсти обрывков писчей бумаги, которыми ящик заполнен, и высыпает эти
клочки обратно.)
Джером. Но вы же работали над ней...
Лидия. Много лет...
Пауэлл. Это была плохая книга. И ты сама это знаешь, Лидия, по отрывкам, которые я тебе читал. Напыщенно,
претенциозно. Слабо.

[183]
ИЛ 7/2020

Лидия. Лебеди проголодаются.
Пауэлл. Накорми их вот этим! (Протягивает ящик.)
Кукуша. Ббумага, это им понравится!
Пауэлл (забирая у нее тарелку). Отдай им всё.
Кукуша берет ящик.

Эмлин Уильямс. Кукуша

Кукуша возвращается из кухни, держит большую тарелку с
раскрошенным хлебом.
Пауэлл опускает голову и задумчиво глядит в ящик на коленях.
По пути на веранду Кукуша останавливается, поворачивается
и смотрит на него с жалостью и печалью.

И если “Хикидула” будет жаловаться, что ты бросаешь
мусор в реку, скажи им, что я разрешил.

[184]

Кукуша убегает в сад.
Лидия ставит тарелку на обеденный стол, потом опять садится.

ИЛ 7/2020

Лидия (громко). Смотри ящик не выброси!
Джером. Дядя Пауэлл (подгибая ноги в кресле), какие у вас...
планы?
Пауэлл. Учитывая то, что я не писатель, а школьный учитель. Еще до вашего рождения, перед войной, я преподавал английский в школеинтернате...
Лидия. Я знаю...
Пауэлл. Я чувствовал тогда, что нашел свое призвание. Дай
мне классную доску и тридцать неотесанных физиономий, и я был счастлив. Потом меня призвали в армию. А
после войны пришлось сражаться (указывает на свое тело) вот с этим.
Джером. Вы к себе несправедливы: как бы вы стали добираться до школы...
Пауэлл. Ученики могли бы приходить сюда, ко мне! Не все разом, а человек шесть или семь. Однажды ктото из родителей написал мне, что его сын пропустил по болезни уроки, и попросил меня позаниматься с ним по вечерам,
подтянуть его по истории и английскому языку. Я ответил
ему (раздражаясь), что я калека и слишком занят книгой,
слишком занят! Сам же окунулся в безделье и не сдвинулся с места. Поэтому я столько лет терпеть не мог школу напротив, слышать детские голоса... Вы мне поможете?
Джером. Разумеется...
Лидия. Я поговорю с приходским священником из Хэмптона...
Пауэлл. Но, погодитека, чем же вы можете помочь, если вы
скоро поженитесь...
Лидия. Уже нет...
Пауэлл. Нет?
Лидия. У нас все останется как было.
Джером. Видите ли, это изза Кукуши.
Лидия. Она будет счастлива только здесь.
Пауэлл. Об этом не беспокойтесь. К кому, повашему, мы
еще можем обратиться?
Джером. Я мог бы переговорить с директором школы на
том берегу реки...
Лидия. Конечно. Что угодно, лишь бы ты снова был при деле...
Джером. Я сейчас же туда смотаюсь.

Пауэлл. Прямо сейчас?
Джером. Возьму лодку. Я скажу директору, что вы ему напишете.
Лидия. Джером, поезжай...
Джером. Дядя Пауэлл, вы снова в строю!

[185]
ИЛ 7/2020

Он выбегает на веранду и чуть не сталкивается с Кукушей,
которая возвращается с пустым ящиком. Джером исчезает
из виду.

Кукуша. Вся бумага кончилась.
Пауэлл. Вот и хорошо.
Лидия (оглядываясь). Так, что у нас дальше... Чистые простыни... (Обращаясь к Кукуше.) Побудь здесь, дорогая, а
я пока заправлю кровати. (Уходит по коридору направо.)
Пауэлл достает листок бумаги и карандаш из желоба сбоку инвалидной коляски.

Пауэлл (громко). Лидди, как там называется следующий населенный пункт по пути в Лондон?
Лидия (из-за сцены, громко). Уинчфорд...
Пауэлл. Средняя школа в Уинчфорде, можно и туда написать...
Лидия возвращается в комнату с постельным бельем.

Лидия. Еще есть школаинтернат в Пейтоне...
Пауэлл. Составлюка я список...
Лидия уходит в спальню, закрыв за собой дверь.
Из кухни появляется Бенджи, он пришел за метелкой для
ковра.

Бенджи, будь добр, дай мне чтонибудь твердое подложить под бумагу.

Чья это?
Кукуша. Кукушина книга.
Пауэлл. Ах, да... (обращаясь к Бенджи) одна из книг ее отца.
Бенджи. Она мне ее читала. (Кладет журнал Пауэллу на колени.)

Эмлин Уильямс. Кукуша

Бенджи берет с письменного стола домашний журнал для записей, но Кукуша его опережает и вручает Пауэллу свою книгу в красной обложке, все еще раскрытую и перевернутую
вверх ногами. Пауэлл кладет листок на книгу, потом смотрит
на нее. Берет книгу в руки и смотрит на корешок.

[186]
ИЛ 7/2020

Пауэлл. Читала тебе?
Бенджи (собираясь уходить). Сказку.
Пауэлл. Забавный сборник сказок. (Читает название на обложке.) “Исследование и диагностика человеческого желудка”.
Бенджи. Но... (указывает абзац на странице) здесь написано о принцессе и драконах...
Пауэлл (читает вслух). “Подобное блокирование пищеварительного тракта зачастую приводит к метеоризму”.
Бенджи. Благодарю вас.
Глядит на Кукушу, которая сидит и смотрит на Пауэлла.
Берет метелку и уходит по коридору в комнату Пауэлла.
Пауэлл пишет. Наконец он чувствует на себе взгляд Кукуши.

Пауэлл (резко, как он обычно держится с Кукушей). В чем
дело?
Кукуша. Ни в чем.
Пауэлл. Хм... Вот твоя книга. (Отворачивается от Кукуши,
потом поворачивается к ней опять.) У тебя такой вид,
будто ты хочешь чтото спросить.
Кукуша. Кукуша за тобой пприсматривает.
Пауэлл. Вот как? (Он чувствует дискомфорт, отворачивается
от нее, потом поворачивается снова.) Ты раньше никогда
за мной не присматривала.
Кукуша. Кукуша нне любила дядю Пауэлла. (Ее глаза наполняются слезами.)
Пауэлл. Эй, в чем дело. Не вешай нос!
Кукуша (приходит в себя). Если не хочешь, чтобы я за тобой
пприсматривала, тогда я лучше поваляюсь с хорошей
книгой в руках...
Устраивается в кресле и открывает книгу, как в прошлый раз
с Бенджи. Пауэлл разворачивается в кресле, собираясь уехать,
потом вновь глядит на нее не отрываясь. Кукуша переворачивает страницу.

Пауэлл. Что там написано?
Она поднимает на него встревоженный взгляд, потом снова
утыкается в книгу.

Кукуша. “Чем же ты, однако, занята, милая девушка, говорит наш герой...” (Делает паузу, ее импровизация дает
осечку.) “Я читаю, сэр, отвечает она, а он и говорит: ба,
вот те раз, а она не так глупа, как мы думали... Я читаю...”

Пауэлл. А вот и нет!
Кукуша. Что — ннет?
Пауэлл. Ты не читаешь.
Кукуша (не поднимая глаз, напряженно, неуверенно). Я читаю... сэр, говорит она... в этой книге...
Пауэлл. Это правда?
Кукуша. Неправда. (Поднимает на него взгляд, ее лицо перекошено гримасой.) Леди Пилли могла бы прочитать все до
последней ббуквы, а Кукуша... (Захлопывает книгу, в отчаянии.) Кукуша не умеет читать. Ни одного слова, ни
одного слова, ни одного слова...

[187]
ИЛ 7/2020

Ее голова опускается на подлокотник инвалидного кресла.
Пауэлл протягивает руку, медленно, неловко, словно собираясь погладить ее по голове, но потом убирает руку. Кукуша
поднимает на него удивленный взгляд. Он тоже сидит, изумленно уставившись на нее; такое ощущение, будто он впервые
ее увидел.

Пауэлл. Кукуша.
Кукуша. Что?
Пауэлл. Дай мне посмотреть на тебя.
Кукуша. В които веки.
Пауэлл. Да, в които веки.
Кукуша. Ну что?
Пауэлл (помолчав). Послушай меня. Только хорошенько послушай, ладно?
Кукуша. А ты не будешь пугать Кукушу, как обычно?
Пауэлл. Разве я... пугал тебя?
Кукуша. Все время. Год за годом.
Пауэлл. Мы прожили с тобой в одном доме шестнадцать
лет, но так и не узнали друг друга.
Кукуша. Нас никто не представил. Столько лет прошло — не
сосчитать.
Пауэлл. Между нами говоря, мы можем наверстать все эти
годы.

Кукуша. Ннаверстать?
Пауэлл. Мы с тобой могли бы узнать друг друга получше.
Бенджи останавливается и поворачивает к ним голову; он не
верит своим ушам.

Эмлин Уильямс. Кукуша

Из комнаты Пауэлла возвращается Бенджи с метелкой для
ковра; идет на кухню.

[188]
ИЛ 7/2020

Кукуша (поразмыслив). Однажды дядя Пауэлл сказал маме:
“Кукуша ччертовски действует мне на нервы”.
Пауэлл. Может быть. Всякое может еще случиться. Нам придется над этим поработать.
Кукуша. Можно Кукуша будет твоей ммедсестрой?
Пауэлл. Конечно, можно. Ты будешь за мной ухаживать!
(Вдруг замечает Бенджи, и его внезапно посещает идея.)
Бенджи!
Бенджи (смущен, собирается уйти). Простите, сэр...
Пауэлл. Бенджи, у нас есть вакансия!
Бенджи. Вакансия?
Пауэлл. Ты готов заступить на работу? В качестве управляющего?
Бенджи. Что ж, сэр, если не считать предложения из Букингемского дворца, я совершенно свободен!
Пауэлл. Значит, решено и подписано... (Обращаясь к Кукуше.) Бенджи покажет тебе, как управляться на кухне...
Кукуша. Я умею заваривать чай!
Бенджи. Я научу тебя, как сварить яйцо, это просто!
Пауэлл. Он поможет тебе присматривать за мной и за домом, правда, Бенджи?
Бенджи. Если нужен охранник или уборщица, требуется
уложить когонибудь в постель или развеселить гостей — я к вашим услугам... (Кланяется Кукуше.)
Кукуша (хлопает в ладоши, обращается к Бенджи, светится от
счастья). Кукуша будет присматривать за... (запинается)
за дядей Пауэллом.
Пауэлл. Нет.
Кукуша. Ннет?
Пауэлл. Скажи: “Я буду присматривать за дядей Пауэллом”.
Кукуша (помедлив, внимательно повторяет). Я буду присматривать за дядей Пауэллом.
Пауэлл. А знаешь, что я сделаю для тебя?
Кукуша. Что?
Пауэлл. Ты когданибудь пробовала?
Кукуша. Что ппробовала?
Пауэлл. Учиться читать.
Кукуша. Мама начинала меня учить, но потом она сказала, Кукуша не умеет цин... цинцинтрироваться, разве ты не знал?
Вбегает Джером.

Джером. Директор школы был не слишком любезен, у него
куча народу, он говорит: этот джентльмен мог бы спохватиться и пораньше...

Пауэлл. Что верно, то верно.
Джером. Но я всетаки выпросил у него вот это (разворачивает лицевой стороной небольшую потертую доску, которую принес с собой) и еще два куска мела! (Достает мел из
кармана.)

[189]
ИЛ 7/2020

В комнату из своей спальни в спешке входит Мадам.

Мадам. Так, где моя пишущая машинка? Она мне понадобится на новом месте для preparazioni1 к моему лекционному туру. (Замечает пишущую машинку, стоящую около
кресла, и подхватывает ее.) А, voil`! (Поворачивается и
видит доску.) Боже правый, что здесь делает доска?
Джером. Она из школы на том берегу реки...
Кукуша. Из школы? Это там, где объясняют, как читать?
Бенджи. Совершенно верно, и знаешь как? Прямо с доски!
Кукуша. С этой? (Обращаясь к Пауэллу.) Покажи.
Бенджи. Нет, голубушка, не так сразу...
Кукуша. Покажи!
Пауэлл. Хорошо, почему бы и не теперь... Джером!
Джером быстро обводит комнату глазами, останавливается на
диване, поднимает доску и устанавливает ее на спинке дивана,
зафиксировав ее в вертикальном положении с помощью диванной подушки. Пауэлл перемещается к доске.

Мадам. Что все это значит? (Ставит на пол пишущую машинку и усаживается в кресло.) Mamma mia...
Джером. Одну минуту... (Подходит к двери в спальню и открывает ее.) Выйди к нам, пожалуйста!
Лидия (из-за сцены). В чем дело?
Джером. Сама увидишь... (Направляется к доске.)
Лидия поспешно входит в комнату, у нее в руках скомканная
простыня.

Лидия (озадаченно). Что происходит?
Кукуша. Покажи!

Пауэлл (простодушно). И ты, Бенджи?
Бенджи. Я просто хочу убедиться, что вы пишете без ошибок, сэр.

1. Подготовки (итал.).

Эмлин Уильямс. Кукуша

Садится на пол, спиной к зрительному залу; Бенджи откладывает в сторону свою метелку и неожиданно садится рядом с
ней. Они похожи на двух детей. Пауэлл берет у Джерома мел.

[190]
ИЛ 7/2020

Пауэлл. Благодарю... (Обращаясь к ним обоим.) А теперь
смотрите. Вот первая буква, которую мы выучим. (Аккуратно пишет мелом на доске.) “А”. (Смотрит на Кукушу.)
Понятно?
Неожиданно стирает букву носовым платком. Поворачивается к Кукуше и протягивает ей мел. Кукуша одним махом вскакивает на ноги, обводит взглядом по очереди Пауэлла и остальных, потом смотрит на доску.

Кукуша. Кукуша боится.
Пауэлл. Нет. (С расстановкой.) “Я... не... боюсь”.
Кукуша (помедлив, с усилием). Я... не... боюсь.
Пауэлл. Такто лучше.
Приободрившись, Кукуша берет у Пауэлла мел и встает у доски. Она снова обводит взглядом присутствующих, потом смотрит на мел. В полной тишине она старательно выписывает на
доске корявую букву “А”. Поворачивается к Пауэллу, радостная и взволнованная, с мелом в руках.

Пауэлл. Неплохо. (Стирает букву своим платком.) А теперь
давай еще раз. (Обращаясь к другим, в особенности к Лидии.) Придется хорошенько потрудиться... но для начала неплохо.
Кукуша снова поворачивается к доске, неловко поднимает руку, чтобы написать вторую букву “А”, в это время свет на сцене постепенно гаснет.

Занавес

Чисто английское преступление

Джесси Гринграсс
[191]
ИЛ 7/2020

История исчезновения
бескрылых гагарок,
рассказанная очевидцем
Рассказ
Перевод Михаила Грачева

Э

ТА скала наверняка когдато была островом, но сейчас
из океанских вод торчит лишь старушечий горб, пологий с одной стороны, так что к нему можно причалить
на корабле. Я бываю здесь каждый год. Сначала мы плавали
сюда за рыбой. Реже — за китами. Провианта на столь долгое
путешествие не хватало, но благодаря птицам мы справлялись. Так было тридцать лет назад. Размером птицы были с гуся, даже больше — с доброго гуся; они занимали всю скалу, и
все новые и новые лезли из воды, словно сами волны создавали их из морской пены, прежде чем выбросить на берег.
Птиц было столько, что казалось, им несть числа, и невозможно было представить, что однажды они исчезнут навсегда. В те времена остров служил нам кладовой, буфетом и камбузом, хотя и был напрочь лишен растительности: ни травы,
© Jessie Greengrass 2015
Jessie Greengrass is also an author of a highly-acclaimed novel, Sight, published
by John Murray (Publishers) in 2018.
© Михаил Грачев. Перевод, 2020

[192]

Чисто английское преступление

ИЛ 7/2020

ни мха, ни деревца, ни даже почвы — ничего, только скала,
брызги волн и птицы; а теперь не стало и птиц.
В первые годы мы высаживались из шлюпки на берег и, со
всех сторон окруженные птицами, пробирались вглубь в поисках
ровного места; там, орудуя дубинкой, мы разгоняли их и в образовавшемся просвете находили яйца — они лежали на земле, как
голыши, как галька, и каждое было размером с увесистый кулак.
Никогда я не видел столько яиц сразу, их было несметное множество. Этото и сбило нас с толку. Да и как понять, когда вокруг такое изобилие, что каждое яйцо — единственное в своем роде: каждая пара по весне откладывала прямо на скалу всего одно яйцо.
Мы поняли это, только когда их стало так мало, что можно было
сосчитать птиц и яйца. Птиц оказалось в два раза больше.
Разогнав птиц, мы принимались их ловить, дабы пополнить
запасы провианта. И вот как мы это делали: с берега на корабль
мы перекидывали доску, двое ловцов гнали птиц, и спустя полчаса мы могли хоть дважды набить ими трюм — они шли как овцы на заклание. Одних мы ели сразу, а тех, что не съели, свернув
клубком, засаливали в бочках. Както раз мы перебили лапы тридцати птицам — они не могли двигаться, и их удобно было хранить и всегда иметь под рукой свежее мясо; но галдеж стоял невыносимый, да и мяса на весь путь домой все равно не хватило —
не прошло и трех дней после отплытия из Новой Шотландии,
как птицы передохли. Это было в самом начале, когда мы еще не
вполне понимали все возможности. Но вскоре нам все стало ясно, и долгое время мы плавали сюда не за рыбой или китами, а
за пером; а потом, когда птиц уже можно было пересчитать по
пальцам, и за самими птицами — коллекционеры и университеты втридорога платили за неповрежденные образцы; и вот теперь мы снова плаваем за рыбой и китами и запасаемся провизией или едим то, что наловили в море, ведь птиц больше нет.
Перо мы собирали разными способами. Везти туши обратно через весь Атлантический океан мы не могли, они бы испортились. На первых порах мы забивали и ощипывали
птиц, а туши бросали со скалы в море. Без перьев птицы казались такими маленькими. Затем мы решили, что это только
потеря времени. Да и не все перья нам годились. Поэтому мы
просто шли сквозь скопище птиц, а они и не разбегались; их
было так много, что бежать было некуда, но и даже когда их
стало меньше, они все равно не понимали, что мы для них
опасны, и разве что отходили в сторону или щелкали клювом, больше ничего. К тому же они были неуклюжи и смешно
ходили вперевалку; раскачиваясь и кружась, они не могли
удержаться на своих плоских лапах и часто падали. Мы их
подхватывали, выдергивали нужные нам перья и, полуощи-

Джесси Гринграсс. История исчезновения бескрылых гагарок, рассказанная очевидцем

панных, отпускали, но и тогда они никуда не убегали, а так и
хлопали в недоумении глазами ровно на том месте, куда их
поставили. А после умирали сами.
Был и другой способ добыть перо: варить птиц целиком. Уда[193]
ром по голове мы их убивали или оглушали и запихивали в ко- ИЛ 7/2020
тел; нужно было приложить силу, чтобы в один котел влезло две
тушки, и под котел вместо поленьев мы тоже клали птиц, а в середину бросали птенцов, если они были, вместо растопки. Птичий жир пропитывал перья, и потому они горели долго и хорошо — лучше, чем я мог подумать — и жар давали сильный. Если
птиц сварить, проще выщипывать перья; пером мы набивали
мешки, а варево точно так же выплескивали в море. Этот способ
был самый легкий. Мы гордились тем, что так ловко нашли удобное решение, казалось бы, неразрешимой задачи — где взять топливо на голой скале, и говорили себе: птиц так много, что и жалеть их незачем. И хотя мы видели, что из года в год их
становится все меньше, мы уверяли себя, что то не наша вина, к
тому же не можем же мы, преодолев больше двух тысяч миль,
просто взять и повернуть назад. Так мы себе говорили.
Птиц называли повсякому: бескрылые гагарки, гейрфоулы, в
Гренландии — эсарокитсок, пингвины, пинвин и гайафул. Возможно, были и другие названия. Летать они не умели. Зато мы
несколько раз видели, как ловко они плавают. Но и в воде поймать их не составляло труда: кусочек рыбы в качестве приманки — и они сами подплывали к кораблю, нам оставалось лишь затянуть силки, и птицы плыли следом с петлей на шее и даже
ныряли, если их спугнуть. Звучит не слишком правдоподобно, но
я никогда не слышал, чтобы хоть одна птица умерла от удушья.
Находились коллекционеры, которым гагарки нужны были живыми, но вдали от моря птицы не протягивали и месяца. Както
раз, когда птиц уже почти не осталось, на обратном пути мы проходили мимо архипелага СентКилда, и там нам отдали гагарку,
последнюю из пойманных на этих островах; мы держали ее на
привязи в воде, чтобы она не умерла, пока мы плывем до Ливерпуля, но у мыса МаллофКинтайр птица выскользнула из петли,
и мы ее упустили. Думаю, если бы гагарки не выбирались из воды
на скалы, мы бы не убивали их с такой легкостью — ловить их и в
воде проще простого, но на суше их было не так жалко.
Я расскажу, как умерла последняя из бескрылых гагарок.
Тот корабль зафрахтовал один натуралист. К тому времени гагарок осталось так мало, что каждая птица стоила огромных денег, и, возможно, было дешевле снарядить нас туда, где видели
хоть несколько особей, чем купить чучело, даже если его выставят на продажу. Мы нашли их на острове Эльдей, неподалеку от
Исландии, самца и самку. Мы высадились на берег и забрались

[194]

Чисто английское преступление

ИЛ 7/2020

на крутую скалу, к тому месту, где они сидели. Они даже не пытались спрятаться. Казалось, они не понимают, что происходит. Мы приближались, а они лишь смотрели по сторонам,
словно искали взглядом сородичей, когото, с кем можно сбиться в кучу и таким образом защититься от нас — они всегда думали, что чем их больше, тем меньше опасность, — но сородичей
не было. Одна из птиц немного побегала кругами. Мы оттеснили их к утесу, так что они оказались в ловушке, а там поймали и
задушили. Их яйцо мы раздавили, и, хотя потом мы всем сказали, что это вышло случайно, сам я в этом не уверен.
Это были две последние бескрылые гагарки на земле, и
мы их убили.
Хотите знать правду? В том, что мы сделали с ними, мы винили птиц. Их безучастность выводила нас из себя. Нас злило,
что они не убегают. Если бы они убегали, возможно, мы были
бы к ним милосерднее. Мы их ненавидели. Стоило нам их заприметить — и мы хотели лишь крушить, бить, убивать. Мы видели в них зеркало наших прегрешений, и чем больше птиц мы
убивали, тем чище становились. Иногда мы убивали их два, а
то и три дня кряду, не отвлекались даже на сон. Бойня продолжалась и ночью, при свете костров, а утром их туши, сброшенные нами со скалы, покрывали море на много метров вокруг.
Яйца мы топтали сапогами, плясали на них. И что бы мы ни делали, птицы лишь жались к утесу и ждали, когда мы придем за
ними. Именно поэтому мы их не щадили, изза этого их взгляда; именно поэтому мы убивали куда больше птиц, чем нам было нужно, и не думали о том, что будет на следующий год, — поэтому и еще потому, что их обилие сбило нас с толку, изза него
мы решили, что всему этому не будет конца, что так может продолжаться вечно. Они доводили нас до исступления, мы выбивались из сил, а когда плыли домой, никогда не обсуждали случившееся, говорили лишь о деньгах, которые нам заплатят за
перо. Но наедине с собой мы во всем винили птиц.
Когда меня спрашивают, я говорю: неправда, я не печалюсь о том, что птиц не стало, разве только изза денег. Впрочем, всегда немного грустно, когда чегото больше нет, ведь в
каждой утрате мы видим предвестие того, что наступит день,
и не станет нас самих. Прежде, когда выдавался теплый денек, гвалт со скалы доносился еще до того, как она показывалась на горизонте, а запах был слышен и того раньше. Но вот
прошло всего несколько лет с тех пор, как не стало последней
птицы, а скала уже блестит как новая. Раньше ее покрывал
слой гуано в три пальца толщиной, а сейчас она цвета воловьего языка, цвета олова, а весь помет смыло дождями.

Эдмунд Джордж
Волпи Нокс
[195]
ИЛ 7/2020

Рассказы
Перевод Михаила Матвеева

Художественная литература в 1929 году
последнее время я просто купаюсь в крови. Вот уже месяц или даже больше я каждые два дня прочитываю новый детективный роман и при этом едва могу удержаться, чтобы не подумать о родственнике или приятеле, не
отметив для себя какойнибудь простой, не оставляющий никаких следов способ его устранить.
Вероятно, большинство из них всетаки останется в живых,
потому что в делах подобного рода мне недостает сноровки.
Но зато теперь я имею некоторое представление о детективных романах. Я понял, что они действительно успокаивают.
Они очищают ум от того коварного зла, которое зашло настолько далеко, что того и гляди уничтожит современную литературу. Я имею в виду увлеченность психологией.
В детективном романе нет никакой психологии, и это к
лучшему. Если вам нужна психология, вы можете почитать

В

“Fiction in 1929" and "Albert and I” from the PUNCH, Vol. CLXXVI, Vol. CLXIII.
“The Murder at the Towers” from the PUNCH, Vol. CLXXVII.
© Михаил Матвеев. Перевод, 2020

[196]

Чисто английское преступление

ИЛ 7/2020

Пруста. Я читал. Но все это годится для лесорубов или охотников на крупную дичь. А надо ли нам углубляться в психологические переживания какихто людей, о которых пишут в
печатных изданиях, когда в нашей лихорадочной столичной
жизни вполне хватает своих собственных переживаний? Разве у нас здесь не бывает преступлений? Пусть о них и не столь
увлекательно рассказано, как в детективных романах, где это
выглядит примерно так:
Когда Клара Мэдисон вошла в свой украшенный зеркалами в золоченых рамах будуар на Беркли-сквер, она сразу заметила, что
ее муж лежит на полу мертвый. Его голова находилась в двух ярдах от тела.
Она тут же заподозрила неладное. Кто мог это сделать?
Джордж? Или Билл? Не зная, что и подумать, она впала в отчаяние. Чуть не опрокинув столик, она достала телефонный
справочник и нашла номер ближайшего полицейского участка.
Как только ее соединили, она, собравшись с силами, срывающимся голосом сказала:
— Мой муж лежит мертвый на полу.
Дожидаясь приезда полиции, она обратила внимание, что
труп крепко сжимает в левой руке листок бумаги. Может быть,
это как-то связано с убийством? Разогнув пальцы, она вынула
документ и обнаружила, что это счет от Хэрриджа за новую садовую лопату. Может быть, это имеет какое-то отношение к делу? Замешан Хэрридж? Муж никогда не говорил ей, что собирается купить лопату. Затем, вспомнив, что до прибытия
полиции ничего трогать не следует, она поспешно, снова сжав
пальцы трупа, вернула бумагу на место.
Полицейский инспектор оказался человеком с непроницаемым, как маска, лицом. Его звали Хиггинботтом. Записав показания Клары в блокнот, он собрал всех слуг в комнате, выстроил
их у стены и, усевшись на диван, принялся по очереди их опрашивать. Затем он обратился к дворецкому:
— Спуститесь в кладовую и принесите самый большой нож,
какой имеется в доме.
Через несколько минут дворецкий вернулся с разделочным ножом из шеффилдской стали.
— Его недавно почистили, — заметил Хиггинботтом.
Дворецкий вздрогнул. Клара Мэдисон побледнела и какое-то
время выглядела так, будто собиралась упасть в обморок. Внезапно она осознала, в какое трудное положение попала. У полиции не было ничьих показаний, кроме ее собственных, относительно времени, когда она вернулась домой. Очень может быть,
что она проделала это сама и отнесла нож в кладовую, чтобы

Именно в этот момент читатель совершенно справедливо решит, что у СкотлендЯрда появилось новое дело. Ну, не совсем
у СкотлендЯрда. СкотлендЯрд, оказывается, в подобных случаях всегда полагается на советы и помощь молодого писателя, или актера, или же дипломата по имени МарджориБэнкс,
который какоето время был близким другом Клары Мэдисон.
По характеру раны МарджориБэнкс сразу понимает, что ее
мог нанести только левша, а Клара Мэдисон, если и убьет вообще когонибудь, то неизбежно сделает это правой рукой. Более
того, одно из окон приоткрыто, и на подоконнике лежит пушинка, на которую не обратил внимания Хиггинботтом. И вот
мы приступаем.
Многие авторы детективных романов, пренебрегая правилами игры, — и это совершенно неоспоримый факт, — стараются
втиснуть небольшие фрагменты псевдопсихологии между столь
приятными домашними сценами. Но мы не обращаем на них никакого внимания. Мы их пропускаем. Им там не место. Они просто уводят в сторону. Непосредственная реакция любого приличного человека в детективном романе на самую загадочную и
ужасную смерть, какую только можно придумать, всегда должна
быть: “Неужели это сделала мисс Бинкс, гувернантка? Или мистер Прайс, хрупкий, аскетичный с виду секретарь?”
А то, что сцена с миллионером, подвешенным за башмаки
к потолку и задыхающимся в дыму жаровни, подставленной
ему под голову изза небольшого расхождения во мнениях с
гувернанткой или секретарем, совершенно неправдоподобна, — ни на минуту не должно озадачить героя детективного
романа. Ему к этому времени уже следует коечто знать. Разве
хрупкий секретарь с аскетическим лицом не практиковался в
вязании узлов или не учился джиуджитсу, когда был бойскаутом? Гувернантка разве не была учительницей гимнастики?
Разве не она была взята на воспитание семьей угольщиков,
когда была совсем маленькой?
Все это несколько успокаивает. Члены семьи блуждают по
комнате. Полицейские приходят и уходят. Детективлюбитель
и его друг тихо ползают взад и вперед по ковру. Фотографы фотографируют. Прибывают эксперты по отпечаткам пальцев.

Эдмунд Джордж Волпи Нокс. Художественная литература в 1929 году

убрать все следы преступления. Хуже того, накануне вечером в
клубе “Эмбэсси” у нее произошла размолвка с мужем. Она стала
припоминать, что из-за своей рассеянности частенько не может восстановить в памяти то, что делала час назад. А воз[197]
можно ли, что в припадке рассеянности она сама отрезала голо- ИЛ 7/2020
ву своему мужу перед тем, как отправиться на чай к Элизабет
Беллер? Она побледнела.

[198]

Чисто английское преступление

ИЛ 7/2020

Адвокат обсуждает со старым другом жизнь миллионера. И все
это время никто даже не потрудится снять подвешенное к потолку несчастное тело или вынуть жаровню изпод его головы.
Иногда, вынужден признать, мы наблюдаем, как проводится дознание. Но в детективных романах дознание не вызывает особого интереса. Оно слишком надолго погружает
нас в действия полицейского врача из местного участка, а это
нам не нужно.
Наш подающий надежды молодой адвокат или журналист
скажет, откуда и как был произведен выстрел, и как долго, судя по подпалившемуся скальпу, тело было подвешено, и почему ноги были связаны рыболовной веревкой.
На самом деле задача детективной истории состоит в том,
чтобы, вопервых, предложить нам то, что ни в малейшей степени не похоже на убийство, а вовторых, — то, что даже отдаленно не напоминает реальную жизнь. Каждый день нас окружает
столько людей со всевозможными недостатками — лишенные
совести, необъяснимо мелочные, со слабостями, которые сродни безумию. И единственное, в чем мы точно уверены, это то,
что ни при каких обстоятельствах никто из них не стал бы привязывать богатого старика за ноги и коптить его до смерти или
отрезать комунибудь голову. Но детективный роман рисует нам
мир милых женских созданий и суровых деяний.
И вот дом, полный людей, о которых вы можете сказать: “У
них нет ни мелкого тщеславия, ни злобы, ни снобизма, и они
ничего не скрывают, кроме улик. Если они бледнеют, или краснеют, или хрустят пальцами, или опускают веки, если гримаса
искажает их лица, то лишь потому, что они вспоминают, что
по какомуто недосмотру в кладовке лежит нож для разделки
мяса с оставшимся на нем пятном крови или моток бечевки в
запертом бюро — точно такой же, каким пользовались для удушения миллионера. Нет ни одного греха или порока, в которых их можно было бы заподозрить, кроме убийства, и тут под
подозрением оказываются все”.
Что касается тела, то оно с тем же успехом может быть набито опилками, а не из плоти и крови, что ковру пошло бы
только на пользу.
Таков настоящий детективный роман, и он целомудренней, чем детская сказка или сельская пастораль. Замените в
нем ОлдБейли1 Страшным судом, и он будет похож на теологический трактат, но не такой скучный.
Надо пойти еще почитать.
1. Центральный уголовный суд в Лондоне. (Здесь и далее — прим. перев.)

Убийство в “Башнях”
Самая удивительная детективная история
на свете

[199]
ИЛ 7/2020

Эдмунд Джордж Волпи Нокс. Убийство в "Башнях"

М

ИСТЕР ПондербиУилкинс был человеком таким богатым, таким неприятным, таким злым и старым,
что даже самый глупый читатель не может не догадаться, что проживет он не дольше первой главы. Хитрый,
как лис, повадками он напоминал хряка, всегда был мрачен и
еще был похож на овцу своей неосознаваемой обреченностью. Он был из тех людей, которые легко могут погибнуть
уже во втором абзаце.
Поэтому инспектор полиции Блоухард из НеттлбиПарва
не слишком удивился, когда получил сообщение по телефону:
— Приезжайте в “Башни” как можно скорее. Мистер ПондербиУилкинс найден мертвым.
У ворот инспектора встретил секретарь покойного, с которым он был знаком, и это уже не могло не вызвать у инспектора подозрений.
— Где это произошло, мистер Порлок? — спросил он. — На
озере, в голубятне или в аллеях?
— В аллеях, — спокойно ответил Порлок и повел его к месту преступления.
Мистер ПондербиУилкинс был повешен на шерстяном
шарфе, прикрепленном к ветке дерева, которое зоркий глаз
полицейского безошибочно определил как платан.
— Как давно здесь этот платан? — подозрительно спросил он.
— Понятия не имею, — ответил Порлок, — мне нет до него
никакого дела.
— Расскажите подробно, как все случилось, — продолжил
инспектор.
— Мы играли в теннис, вчетвером, мяч улетел в кусты. Отправившись на его поиски по завершении сета, я обнаружил
мистера Уилкинса в том же положении, как вы его видите
сейчас, и сразу же позвал других игроков, чтобы они тоже
увидели, что произошло. Они все здесь.
И, раздвинув ветви лавра, он продемонстрировал полицейскому двух молодых дам и молодого человека, которые
безмятежно стояли посреди теннисного корта, невозмутимо
держа в руках ракетки.
— Вы подтверждаете рассказ мистера Порлока? — спросил
Блоухард.
— Да, — спокойно ответили они вполголоса.

[200]

Чисто английское преступление

ИЛ 7/2020

— Хм... — задумчиво протянул инспектор, теребя подбородок. — Кстати, — продолжал он, — а не жив ли он еще?
Он подошел и осмотрел тело. Мистер ПондербиУилкинс
был мертв.
— Когда мы его нашли, с первого взгляда было понятно, что
он мертв, — подтвердили все четверо, — и мы решили, что лучше продолжить играть в теннис до тех пор, пока вы не приедете. Разумеется, с подобающей случаю почтительностью.
— Отлично, — сказал Блоухард. — Сейчас я допрошу всех
обитателей поместья viva voce1. Будьте добры, пригласите всех
в гостиную.
Они вошли в большой особняк с крашенным белой краской
фасадом, и вскоре звуки гонга, разнесшиеся по всему дому и
парку, собрали всю компанию, включая слуг, в гостиной в стиле Людовика XVI, которая выходила окнами на теннисный
корт. Инспектор предвидел, что собравшиеся, как это обычно
бывает, окажутся причастны к убийству в загородном доме: перепуганная сводная сестра покойного, юная симпатичная племянница, майор, королевский адвокат, компаньонка, друг, сам
мистер Порлок, старый бородатый дворецкий, средних лет
усатый садовник, кухаркаирландка и две служанки, приехавшие сюда всего неделю назад. У каждого из них была причина
затаить обиду на покойного. Он собирался уволить секретаря,
угрожал лишить наследства племянницу, постоянно ссорился
со своей сводной сестрой, швырнул както раз графин с портвейном в голову дворецкому, оскорбил гостей, оставив справочник Брэдшоу2 в их спальнях, погубил львиный зев, посаженный садовником, обозвал кухарку бездельницей и напугал
горничных, подняв шум на лестнице. Помимо всего прочего,
он дважды напомнил майору, что его полк бежал с поля боя
под Балаклавой, и подложил жабу в постель адвокату.
Блоухард инстинктивно почувствовал, что дело непременно должно заинтересовать знаменитого сыщикалюбителя
Блетерби Марджа, и немедленно отправил ему телеграмму.
Затем он приказал убрать тело, обошел вокруг дома, съел
несколько ягод земляники и отправился домой.

II
Блетерби Мардж был человеком широко образованным и при
том отзывчивым. Он был толст, краснолиц, улыбчив, волосы

1. Устно (лат.).
2. Железнодорожный справочник.

Эдмунд Джордж Волпи Нокс. Убийство в "Башнях"

его пребывали в беспорядке. С виду он казался глуповатым и носил гетры. Облик Блетерби Марджа являл собой полную противоположность той внешности детектива, какую обычно представляет себе неискушенный читатель. Иногда его принимали
[201]
за бизнесмена, чаще за бильярдного маркера или павиана. Но ИЛ 7/2020
всякий раз, когда СкотлендЯрду не удавалось разобраться с делом об убийстве, особенно когда речь шла об убийстве в загородном доме, обращались к Блетерби Марджу. Известие о
смерти старого, богатого и крайне неприятного человека было
для него подобно зову трубы. Мардж упаковал пижаму, зубную
щетку, томик “Кто есть кто” и сел на самый ранний поезд.
С того момента, как он увидел в газете заголовок: “Хозяин
загородного дома убит при загадочных обстоятельствах”,
Мардж преисполнился уверенности, что его позовут в “Башни”. Телеграфировав коронерскому жюри в НеттлбиПарва,
чтобы они оставили вердикт открытым, он наскоро покончил
с делом герцога СентНеотса, фрагменты которого непонятно
как оказались в измельчителе соломы, и поспешил на место
преступления. Это было его пятидесятое расследование, и все
его предыдущие дела заканчивались триумфальным успехом. В
знак уважения СкотлендЯрд преподнес ему маленькую серебряную виселицу.
— Мы в затруднительном положении, Блоухард, весьма затруднительном, — сказал Мардж, внимательно рассматривая
шарф, обернутый вокруг шеи мистера ПондербиУилкинса. —
Расскажитека мне еще раз об алиби всех присутствующих.
— Насколько я могу судить, — ответил инспектор, — все
они безупречны. Дворецкий, кухарка и две горничные играли в покер в буфетной. Мисс Браун, сводная сестра покойного, давала указания садовнику, адвокат сопровождал ее с лопатой и садовыми ножницами. Компаньонка и друг покойного
играли в теннис с мистером Порлоком и майором, а племянница каталась на лодке по озеру и собирала кувшинки.
Блеск появился в глазах Блетерби Марджа.
— Она была одна? — спросил он.
— Одна. Но не забывайте, что озеро отлично просматривается с теннисного корта. Видимо, корт специально так построили, — довольно раздраженно добавил инспектор. — Во
время убийства девушка постоянно была на виду: ее видела
либо одна пара игроков, либо другая.
— Нуну, — сказал Блетерби Мардж. — А теперь отведите
меня на место преступления.
Подойдя к платану, он под микроскопом изучил кору и
землю рядом с деревом. Земля была покрыта опавшими листьями. Никаких признаков борьбы не было видно.

[202]
ИЛ 7/2020

— Покажитека мне, как именно висело тело, — сказал
Мардж Блоухарду.
Инспектор Блоухард привязал оба конца шарфа к ветке и
несколько раз обмотал его вокруг шеи Блетерби Марджа, поддерживая того за ноги.
— Держите крепче, — сказал Блетерби Мардж.
— Стараюсь, — сказал Блоухард, привыкший к методам великого детектива в реконструкции преступлений.
— Вы сфотографировали дерево со всех сторон? — продолжал Блетерби.
— Да.
— Отпечатки пальцев удалось найти?
— Нет, — ответил Блоухард. — Ничего, кроме листьев.
Потом они вместе бродили по саду, поедая фрукты и обсуждая возможные мотивы убийства, поскольку никакого завещания обнаружить не удалось.
Время от времени ктонибудь из гостей попадался им на
глаза, ктото напевал песенку, ктото играл в теннис или купался в озере. Иногда их лица казались напряженными и озадаченными, а иногда беззаботными и веселыми.
— Вы сбиты с толку? — спросил Блоухард.
Блетерби Мардж ничего не ответил.

Чисто английское преступление

III
Гости устроили автомобильный пикник в Лесу Мертвеца, в десяти милях от “Башен”. Устроить его предложил Блетерби
Мардж, своими шутками и обширными познаниями он все
больше и больше покорял гостей. Многим из них уже начинало казаться, что вечеринка без участия детектива просто бы
провалилась.
— О бог ты мой! — воскликнул Мардж, когда веселье было
в самом разгаре, и повернулся к запыхавшемуся Блоухарду,
тащившему шампанское через вспаханное поле. — Прошу меня извинить. Я на минутку. Я забыл свою трубку.
Все увидели, как он исчез на своем двухместном автомобиле в направлении “Башен”. Не прошло и часа, как он вернулся и порадовал собравшихся, спев звучным баритоном пару
популярных песенок. Но когда в сумерках вереница машин
потянулась к дому, Блетерби Мардж сказал сидевшему рядом
с ним Блоухарду:
— Я хочу видеть вас завтра в аллее ровно в десять тридцать. Гольф вам придется отложить.
Инспектор Блоухард сделал пометку в своей записной
книжке.

IV

Эдмунд Джордж Волпи Нокс. Убийство в "Башнях"

— Возможно, я вас удивил тем, что уехал в разгар нашего маленького пикника? — спросил Мардж, когда они стояли под
[203]
роковым платаном.
ИЛ 7/2020
— Подозреваю, — ответил Блоухард так, что мускулы на его
лице даже не шелохнулись, за исключением тех, которые были
необходимы, чтобы выговорить фразу, — что это была уловка.
— Совершенно верно, — ответил Мардж.
Не говоря ни слова, он извлек из кармана маленькую щетку и смахнул сухие листья, усыпавшие землю возле дерева.
Темная гниль под ними была покрыта отпечатками башмаков
самых разных размеров.
— И что же из этого следует? — воскликнул Блоухард, и глаза его вылезли из орбит.
— Когда я уехал с пикника, — объяснил великий сыщик, —
я сначала расчистил землю точно так же, как это сделал сейчас. Затем наскоро собрал в доме всю уличную обувь.
— Всю?
— Всю. Обувь я привез в аллею на тачке. Слуг я как бы по
неосторожности запер на кухне, а садовника — в сарае для инструментов. Затем я сравнил обувь с этими отпечатками, и
для каждого нашелся соответствующий ему башмак.
— Что вы хотите сказать?
— Что все они были здесь, когда произошло убийство. Я
точно восстановил картину. Следы ботинок тянутся вереницей, как вы видите, от дерева почти до теннисной площадки.
Каблуки оставили очень глубокие отпечатки, отпечатки носков, разумеется, не так глубоки.
Он замолчал и посмотрел на Блоухарда.
— Полагаю, теперь вы понимаете, как было совершено
убийство? — рявкнул Мардж.
— Нет, — неуверенно промямлил в ответ инспектор.
— На ПондербиУилкинсе, — сказал Мардж, — был шарф,
обмотанный вокруг шеи, один конец которого был привязан
к дереву. Как я себе представляю, по сигналу вся компания,
включая слуг, тянет другой конец шарфа, пока его владелец
не перестает дышать. Вот отпечатки ног дворецкого. Как самый грузный человек он был в самом конце цепочки. Порлок
был впереди, вторая горничная — сразу за ним. Сигнал подал,
скорее всего, Порлок. Затем они привязали Уилкинса к ветке
дерева, в таком виде вы его и нашли.
— Но как же их алиби?
— Все ложь. Все они были связаны круговой порукой: и
слуги, и гости. Именно это навело меня на верный след.

[204]
ИЛ 7/2020

— Но почему не было отпечатков пальцев?
— Вся компания, — констатировал Блетерби, — была в перчатках. Я собрал все перчатки в доме и тщательно их осмотрел. На многих из них я нашел остатки шерсти от шарфа. Закончив исследование, я быстро вернул обувь и перчатки на
место, впрочем, как и листья, отпер кухню и сарай с инструментами и вернулся на пикник.
— И пел комические куплеты, — добавил Блоухард.
— Совершенно верно, — ответил Мардж, — с моей души
словно камень свалился, как только истина мне открылась. И
я счел необходимым усыпить их бдительность.
— Замечательно! — воскликнул Блоухард, внимательно
изучая следы. — Но есть одна трудность, мистер Мардж, насколько я понимаю.
— И в чем же она?
— Как мне доставить всех этих людей в полицейский участок?
— Сколько пар наручников у вас с собой?
— Только две, — признался Блоухард, роясь в кармане.
— Вам лучше позвонить, — сказал Блетерби, — и заказать
мотоомнибус.

Чисто английское преступление

V
Суд сразу над двенадцатью обвиняемыми в убийстве с последовавшим вынесением смертного приговора и казнью, взволновал Англию так, как ничто не волновало ее со времен смерти Вильгельма II. Воскресные газеты не уставали обсуждать
психологию убийц и публиковать подробности их жизни в
раннем детстве и учебы в школе. Кажется, никогда прежде не
было такого, чтобы секретаря, сводную сестру, племянницу,
известного королевского адвоката, майора, компаньонку,
друга, кухарку, дворецкого, двух горничных и садовника отправили на виселицу в один и тот же день за убийство мерзкого старикашки.
Както утром, вскоре после того, как волнение улеглось,
Блетерби Мардж и агент по недвижимости вместе отправились в “Башни”, которые по какимто причинам все еще сдавались в аренду. Пока они осматривали библиотеку, Блетерби Мардж постучал по панели над каминной полкой.
— Звучит глухо, — сказал он.
Найдя пружину, он нажал ее. Полка шумно откинулась, и
внутри обнаружилась небольшая полость, из которой он извлек пыльную пачку бумаг, перетянутую маленьким собачьим
ошейником.

Это было завещание ПондербиУилкинса. На первой странице было написано:
«Я самый не популярный в Англии человек и собираюсь покончить с собой, повесившись в аллее. Если Блетерби Мардж и в этот
раз сможет доказать, что это убийство, я завещаю ему все свое имущество в ознаменование его пятидесятого успешно завершенного
дела”.

[205]
ИЛ 7/2020

— Невероятно! — воскликнул агент по недвижимости.
Мистер Блетерби Мардж улыбнулся.

Альберт

Эдмунд Джордж Волпи Нокс. Альберт

В

СЮ свою жизнь я мечтал стать редактором отдела головоломок какогонибудь популярного ежемесячного
журнала. И на то были все основания, поскольку у меня
с детства был друг, как раз такой, каким и следует быть другу
редактора отдела головоломок. Но, увы! — судьба придерживалась иного мнения, как покажет вам следующая история.
Мальчишками, Альберт и я, мы были неразлучны. В возрасте восьмидевяти лет мы вместе ловили рыбу, играли в
крикет, воровали яблоки и чуть ли не одновременно падали с
наших первых велосипедов. Но уже тогда он проявлял признаки гениальности. Когда мы отдыхали, запыхавшиеся после забега, или поздно возвращались домой после похода за
ежевикой, он спрашивал меня: “Ты знаешь историю о трех
колодцах?” — и я попадал в ловушку; или: “Ты слышал задачку
о пустой бутылке?” — и я снова попадал в западню.
Мы ходили в одну школу и, хотя нам не хватало того доставлявшего взаимную радость соперничества в классе, поскольку Альберт был гораздо способнее меня в математике,
наша дружба не ослабевала. Я никогда не забуду того момента — был зимний вечер, и мы готовили уроки, — когда Альберт
протянул мне бумажную полоску и показал, как ее можно сложить в правильный пятиугольник так, чтобы все ее части лежали внутри заданной фигуры.
Или в другой раз, летним вечером после крикета, когда мы,
взявшись за руки, бродили по игровому полю, уже вдыхая сладкие запахи росы, и Альберт, показывая на великолепные вязы,
беспорядочно стоявшие тут и там на широкой поляне, заметил:
— Бертран, возможно ли так расставить по полю шесть
прямых изгородей, чтобы каждое дерево оказалось в отдельной выгородке?

[206]

Чисто английское преступление

ИЛ 7/2020

— А почему бы нет, Альберт? — помню, задал я довольно
глупый вопрос. — Давай проделаем это прямо сейчас!
— Ты олух, — учтиво ответил он, доставая из кармана листок бумаги и карандаш, и очень деликатно продемонстрировал мне, как решается эта задача.
В колледже, хотя он греб за университетскую четверку, а я
был всего лишь вторым номером в не оченьто успешной крикетной команде, никакие новые знакомства нам не помешали. Я хорошо помню, как однажды он ворвался ко мне в комнату, загорелый и запыхавшийся, и, раскурив огромную
трубку, плюхнулся в мое лучшее кресло и воскликнул:
— Девять цифр, Бертран, девять цифр можно расположить в квадрате разными способами, так что сумма трехзначных чисел, получившихся в первом и втором рядах, будет равна числу в третьем ряду.
— Чепуха, старина! — выдохнул я с азартом. — Ты ведь не
всерьез, правда?
— Очень даже всерьез, — ответил он с высокомерным поклоном, — и приведу тебе пример. — И, сунув кочергу в огонь,
так что она раскалилась докрасна, он быстро нацарапал на каминной доске:
— Забавно! — воскликнул я. — Выглядит
как перечень псалмов.
— Не будь легкомысленным, Бертран, — ответил он, и тень пробежала
по его лбу. — Теперь я хочу, чтобы ты
построил восемь таких же квадратов,
чтобы все восемь сумм образовали
арифметическую прогрессию. Я задал
себе эту задачку полчаса назад, когда мы догоняли экипаж
Барнабаса, и вот когда мы врезались в него, решение пришло
само. Я с удивлением обнаружил, как это просто. А ты можешь его найти?
— Тут надо подумать, — сказал я, беря кочергу. Но, несмотря
на усталость, которую я испытывал, наигравшись в крикет, я
нашел решение прежде, чем настало время надеть наши бейсболки и покинуть комнату. Иногда, однако, так быстро найти
правильный ответ мне не удавалось и ломать голову приходилось потом весь вечер. Но, возможно, это было лучшее наше
время — радостно встречая Альберта за завтраком и хлопнув
его по широкой спине, я торжествующе объявлял: количество
столбиков должно составлять 7849, проволочной сетки должно быть 1001 ярд, а свиней — 153. Таким образом, привязанные
веревкой длиной в полтора ярда, они потребовали бы ограж-

дения в 25 раз больше, а привязанные веревкой в один ярд длиной — всего лишь в 13 с половиной раз.
— Прекрасно, старина! — отвечал он.
Вскоре после того, как мы покинули Оксбридж, Альберт
[207]
получил коекакие деньги и снял большое поместье в Уот- ИЛ 7/2020
тинггемптоне. Верный, как всегда, нашей старой дружбе, он
пригласил меня на охоту на куропаток, и первые слова, сказанные им, когда он приветствовал меня на станции, показали, что он столь же пылок и жизнерадостен, как и прежде. Я
спросил его, когда истекает срок аренды, и ожидал прямого
ответа.
— Две трети времени, прошедшего с начала аренды, равняются четырем пятым оставшегося срока, — выкрикнул он и
пустил свой “фордджойс” по проселочным дорогам, покрытым первыми осенними листьями. Может быть, в этих опавших листьях, в этом холодном небе таилось некое предзнаменование? Думаю, что так и было. Не прошло и нескольких
дней, как он пригласил меня на ужин в дом Магглшоу в Уопе.
У крупного землевладельца Магглшоу была прелестная дочь
Ниоба. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять,
что Альберта влечет к ней, а она, в свою очередь, проявляет
интерес к нему. Мои подозрения подтвердились, когда после
обеда мы вышли в благоухающий под звездным небом сад.
Они отошли немного в сторону и остановились у прямоугольной клумбы, откуда доносился запах левкоя, резеды, душистой
гвоздики и других старомодных цветов. Их головы склонялись друг к другу, и мне показалось, что Альберт держит ее за
руку. Я находился всего в нескольких ярдах и, видя, что они
полностью поглощены обществом друг друга, собирался уже
уходить. Но невольно услышал, как Альберт шепчет своим глубоким, настойчивым голосом:
— Итак, Ниоба. Если бы вы сделали эту клумбу на 2 фута 5
дюймов шире и на 3 фута 7 дюймов длиннее, она стала бы на
64 и три четверти квадратных фута больше. Но если бы вы
сделали ее на 3 фута 4 дюйма шире и на 2 фута 8 дюймов длиннее, она оказалась бы на 68 и одну седьмую квадратного фута
больше, чем раньше. Какова же ее длина и ширина?
Ее ответ прозвучал слишком тихо, я его не расслышал, и,
отшвырнув в мальву недокуренную сигару, я понял одну из самых горьких вещей, какие только суждено понять человеку.
С тех пор сердце моего друга принадлежало не только мне.
От своих намерений стать редактором я тут же отказался
и стал горным инженером.

Из классики ХХ века
[208]

Дилан Томас

ИЛ 7/2020

Два очерка
Перевод и вступление Ольги Волгиной

Творческое наследие Дилана Томаса (1914—1953) невелико, но он по праву стоит в почетном ряду представителей английской классической литературы. Этот романтик, бунтарь, сумасброд, легенда, творец прекрасного
никого не оставлял равнодушным.
Порой кажется, что Дилан Томас в прозе больше поэт, чем в стихах. В
настоящей публикации мы знакомим читателя с двумя небольшими его
произведениями. Это скорее очерки, чем рассказы. Это тексты, сотканные
из снов и видений, голосов птиц и ударов сердца, из “шелеста дубов, осенних чар”, загадочных смыслов и противоречий, где слова — всего лишь
ключи к миру образов, нанизанных один на другой. В завораживающем потоке сознания автор создает портреты обычных людей, самых разных, которые кажутся одновременно реальными и придуманными. Завораживает
и неуемное буйство фантазии, и тонкий лиризм, и ощущение непосредственной связи поэта с природой и миром родного Уэльса. Дилан Томас хранит в своей памяти лучшие мгновенья, которые ему довелось пережить, для
него они подобны “только горстке сухих крошек”, но он щедро делится ими
с каждым из нас.

© Aldine Paperbacks, 1974
© Ольга Волгина. Перевод, вступление, 2020

Дилан Томас, как любой классик, остается поэтом нашего времени и
вне времени. Он утверждал, что поэзия способна изменить очертания и
предназначение Вселенной.

[209]
ИЛ 7/2020

Крохи одного прожитого года

Дилан Томас. Крохи одного прожитого года

П

ОВИСНУВ, словно в гамаке или в люльке, между прошлым Рождеством, навеки утраченным, и Новым годом, который близится с торбой неотвратимых сюрпризов, я, затаив дыхание, самозабвенно вглядываюсь в те,
оставленные позади, истлевшие двенадцать месяцев, и вижу
только вальсирующие лоскутья вывернутых наизнанку времен, мельканье пейзажей, сумятицу сумасбродных лиц, проблески и шахматные клетки, выхваченные взглядом поэта.
Что грядет в новом году, мне неведомо, но все, что назначено, грянет как гром среди ясного неба или вспыхнет кометой, похожей на соцветие клевера, а все беды придут, откуда
не ждали, с неотвратимостью солнца, которое каждое утро
раздает пинки небу; а от всего, что прошло, остались лишь
робкие просветы и конопатые лоскуты в клетку, штрихи и
мазки, и слепящие брызги; доверчивая секунда в ловушке
снежной гонки света, мгновение радости или печали, остановленное в зигзаге полета, словно птица или коса; вспененные листья и бумажное шальное круженье, торопливое,
вздорное, и людская беготня по главной улице; нечаянная опрометчивость ветра, когда он свирепствует за поворотом, выстуживая одежду незнакомой женщины, чтобы она оставалась в памяти, холодная и спокойная, покуда мир не
погаснет, словно ночник в детской; и неуклюжая стайка мелких случайностей, нелепых, как утки, которые оглашают кряканьем свой путь по нашим скорбным будням; и все безделицы, толики, звенья.
“Оглянись назад, — взывают зычные голоса под торжественные звуки фанфар и похоронных маршей, — оглянись на
черный исполинский год”.
Я могу набрать для вас только горстку сухих крошек — это
все, что осталось от года, прожитого одним человеком; да
еще несколько нот грошовой мелодии в придачу.
Для начала подойдет любое воспоминание из долгого,
идущего по кругу года.
Стоял август. Я шел по берегу реки, охваченный теми мыслями, которые всегда приходят ко мне, когда я иду по берегу
реки в августе. Я шел, думая об августе и о том, как я иду по бе-

[210]

Из классики ХХ века

ИЛ 7/2020

регу реки. Вряд ли я думал о чемто другом. Мне бы следовало
поразмышлять о предстоящих делах, но я был занят лишь
тем, что делал тогда, и, пожалуй, поступал верно: получалось
хорошо, просто, без спешки, непринужденно, как всегда убедительно, и это занятие могло бы увлечь меня и тысячу лет
назад, живи я в то время, пусть даже не я, а вообще кто угодно. Казалось, река звенела, я почти различал, как в ней поют
зеленые торопливые колокола: возможно, такой была река
Элузина, “танцующая под раскаты музыки, ибо от музыки она
вскипает, пляшет и коробит песок неустанно, пока не смолкает музыка...”, или, возможно, такая река в Иудее “стремительно несла свои воды через все шесть дней недели и отдыхала
всю субботу, замедлив свой бег”1. Там стояли деревья, раскачивались, замирали, росли, помнили, а я не знал их названий.
(Однажды мы с другом сочинили стихи, где назвали дубами
все деревья, кроме елей.) Там летали птицы, деловито сновали или сонно повисали в небе. (В том стихотворении мы назвали малиновками всех птиц, кроме ворон и грачей.) Природа была занята своим делом и своими мыслями. А я шел
дальше, размышляя о своем пути, и тот августовский день
был не самым прохладным. И тут я увидел плывущий по воде
клочок бумаги и подумал: “Может быть, на этой бумаге написано чтото прекрасное”. Я был один на всей крыжовенной
земле, или хотя бы в пространстве двух зеленых миль, один с
той вестью, плывущей ко мне по муаровой, полосатой воде
посреди мычащих полей в коровьих лепешках. Мятежное небытие посылало весть моей нелюдимой душе. Я протянул палку, зацепил клочок бумаги и прижал его к берегу. Это оказалась страница, вырванная из старого журнала. Я разглядел ее.
Я наклонился и сквозь воду прочитал весть на покрытой рябью странице. Я с трудом разобрал всего одно предложение:
речь шла о том, что больше ста лет назад один человек из Вустера на спор съел за один присест пятьдесят два фунта слив.
И дальше подойдет любое воспоминание из долгого, все
яснее проступающего года.
Теперь мне на память приходит мирная канонада и курьезы 5 ноября, чучела на улицах и вспышки в небе, огненные колеса и фейерверки, и не страшные бомбы взрываются в сумбурных окрестностях. Ракет немного, но они подобны

1. Цитируется трактат Исаака Уолтона (1593—1683), английского писателя,
родоначальника жанра биографии в английской литературе, “Искусный
рыболов, или Утеха созерцательного человека” (1653). Река Элузина и река
в Иудее упоминаются в первой главе трактата. (Здесь и далее — прим. перев.)

1. Гай Фокс, участник “Порохового заговора” (Gunpowder Plot), организованного в 1605 г. группой английских католиков против короля Иакова I.
Фоксу поручили взорвать здание палаты лордов, когда король начнет свою
тронную речь. Но в ночь на 5 ноября 1605 г. Фокса арестовали. С тех пор
этот день стал национальным праздником. Люди устраивают фейерверки и
сжигают на костре соломенное чучело, символизирующее Гая Фокса. Дети
выпрашивают у прохожих монетки “для Гая”, чтобы купить петарды.

[211]
ИЛ 7/2020

Дилан Томас. Крохи одного прожитого года

звездам между крыш и у самой стены отвоевавшейся ночи.
“Монетку для Гая?”1 — “Нет, лучше для моего папаши”. Со
всех сторон зубоскалят и потешаются. На заднем дворе возле
сарая взрывается Сириус. Пугливые дамочки сидят в дальних
комнатах, включив на полную громкость восьмую программу.
Застенчивые господа брюзжат под одеялами. В запущенных
садах самого имущего помощник дворецкого зажигает петарду. На главной улице отчаянная детвора с воплями затевает
мелкие назойливые облавы. А я стоял на усеянном огнями
окрестном холме, где голодного Гая на костре пичкали хворостом, сучьями и хрустящими щепками; Гай на костре клянчил добавки; комья серных пудингов колотились в пылающем брюхе, и колючие космы вставали дыбом. Он кренился и
голосил. Он еще долго умирал на холме над полями, где сияли звезды, где река в муаровых полосах бежала дальше без
всякой вести и уносила с собой колокола и форель, и консервные банки, и побрякушки, и сочинения, и кошек, к морю, никогда не смолкавшему.
И был случай в том долгом раскрошенном году, когда я
ехал в лондонском автобусе, не помню, из какого конца города, не принесшего мне ничего хорошего, на встречу, к которой я не стремился.
Зеленое весеннее утро расцветало с прыткостью крокуса,
молодые женщины ступали по оголенным цветочным стеблям на городских лужайках, помахивали кошелками и молочными бидонами, кроткие, своенравные, манящие, ветреные,
прощавшие любое неучтиво оброненное слово приветствия
еще до того, как оно прозвучало или было задумано, и на всем
упоительном пути к маникюрному салону или машинописной
конторе с притворной застенчивостью принимали пылкие
воображаемые ласки небритых незнакомцев и как будто не
замечали подмигиваний и посвистываний колченогих парней с рекламными щитами. Бесновалось солнце, подпрыгивали автобусы, полицейские и нарциссы сникали от ветерка с
привкусом пахты. Отголоски пирушек плескались и шушукались над пивными, которые еще не открылись. Я казался себе юным богом. Я расстегнул пуговицы и распахнул рубашку.

[212]

Из классики ХХ века

ИЛ 7/2020

Я откинул со лба волосы. В моем сердце гомонил птичий базар, где не было места орлам и совам. Мои щеки рдели, как
вишни, и весь я благоухал боярышником. Водопады срывались в долины, где лились мадригалы стройных сопрано, и
вступал мой одинокий тенор, и под эти звуки я вскочил в автобус. Автобус был полон. Беззаботный, с распахнутым воротом, с сияющими глазами, чувствуя, как вены наполнялись
весной, подобно туфлям танцовщицы, доверху полным шампанского, стоял я, влюбленный и вольный, и вечно юный, в
толчее автобусной площадки. И человек абсолютно моего
возраста — или чуть старше — встал и уступил мне место. Он
сказал вежливо, словно обращаясь к почтенному мировому
судье: “Садитесь, пожалуйста, — и добавил: — Сэр”.
Какую уйму ничтожных проигрышей и разочарований я
позабыл! Сколько призраков и закоулков в покинутом, пестром, как зебра, доме! И как рябит в глазах от пижонских прикидов, брошенных мною в клубных гардеробах за год!
Год одного человека подобен стране — странеоблаку; карта этой страны оттиснута на небе, а облако ждет своего часа,
чтобы пролиться никчемной водой, подчиняясь закону круговорота, во мрак, ведущий к свету. Но пока облако, замедляя
полет, исчезает из виду, я вспоминаю из всей географии
странствий не чертоги рассветных холмов или необъятность
плюшевых долин на закате, не чащи, кипящие от птиц, не
оленьи топи, не беспечную луговую страну легенд и бычьи
равнины, а только улицу возле вокзала Ватерлоо, где мальчуган в военной форме с чужого плеча и в железной каске толкал тележку с хворостом, безучастно вскрикивая вслед каждому прохожему: “Еще далеко?”.
На затопленных развалинах замка июльская ребятня с
визгом и воплями возилась в первозданной тине, и завязь
жизни, еще не ведавшей о тритонах, трепетала в ладонях.
На полевой тропинке над погребенной травой похрустывал декабрьский снег, а мы тихо шагали в непроглядной тьме,
будто призраки по засохшим гренкам.
Над рекой вдоль зеленого весеннего берега лежал заброшенный путь, где бывалые портовые босяки ходили гуськом
на работу, а желторотые портовые воришки в глянцевых жилетах бежали вприпрыжку, натыкаясь на обшарпанные спины стариков.
В глухом переулке, в баре, исполосованном бритвой, какойто малый с изрезанными щеками и жеваными ушами,
осипнув от возмущения, сокрушался над чашкой дёгтеобразного чая о том, что новорожденного детеныша панды в зоопарке не обогревали рефлектором.

[213]
ИЛ 7/2020

Дилан Томас. Крохи одного прожитого года

Песчаные котловины в марте у подножия скал, где на вершинах раскачивались деревья с содранной корой, и ветер то
разыгрывал меня, то заигрывал, а вдалеке мчались бакланы,
словно моторные лодки, пересекая бухту, пока я карабкался к
скособоченному городу, а в шумном закопченном “Льве”, подпевая камину, мурлыкал кот и поглядывал двумя тлеющими
угольками на хмелеющих помаленьку отставных морских капитанов в безмятежном закутке бара.
И студеный февраль, и полуподвальная кухня, полотенца
на веревке, туго натянутой от двери до угла, велосипед со спущенными шинами, шляпы, игрушечные паровозы, бутылки,
гаечные ключи на сломанном креслекачалке, и ворох газет, и
стопка недорешенных кроссвордов на радиоприемнике, вечно включенном на полную громкость, и дым от огня, и луковая шелуха, и вечное шипенье жареной картошки на плите, и
простецкий народец в пальтишках, рассуждающий о самодисциплине и аскетической жизни, пока воздух не загустеет до
синевы ягод жимолости, и захлебнутся часы, и уймется уличный шум.
А потом ночное мгновенье весны в головокружительной
скачке, нежданное и незабвенное, словно след от велосипеда,
оставленный посреди пустыни. Переулок был длинным, слякотным, темным и вел к дому, в котором от меня прибавлялось шуму и пачкотни.
“Кто накидал это в угол?”
“Что, где?”
“Здесь, вот это”.
Кукольная рука, выпотрошенные часы, плошка, набитая
шляпными лентами.
Переулок был в выбоинах, как будто по нему вихляли колеса водовоза, и стояла такая темень, что я напрасно старался
разглядеть чтонибудь перед собой. Дождь хлестал, как из опрокинутой бочки. По одну сторону жили олени, но их не было
слышно, а по другую сторону зашептались голоса, сдавленные
в котомке полуночи. Голос мужчины и голос женщины. Влюбленные, подумал я. Ибо ночью сердце выходит наружу, как
кошка на крышу. Я бесцеремонно посветил фонариком. Там,
под проливным дождем, молодой мужчина и молодая женщина стояли обнявшись возле живой изгороди, стрекочущей на
ветру. А чуть поодаль, на краю газона чинно сидел паренек,
держа в руках открытую книгу, которую, похоже, читал. А посреди переулка, изрытого колеями и затопленного лужами,
сцепились два пса, с лютой сосредоточенностью и в мертвой
тишине.

Как-то раз поутру
[214]

Из классики ХХ века

ИЛ 7/2020

К

АКТО раз поутру, когда в Уэльсе наступила зима, а зеленое море поникло, словно трава после ночного дегтярночерного шквала стенаний, я вышел из дома, где поселился на время холодного неурочного отпуска, чтобы
посмотреть, перестал ли дождь, не унесло ли ветром флигель,
запасы картофеля, ножницы для стрижки овец, псакрысолова, сети для ловли креветок, жестянку ржавых гвоздей, и все ли
утесы уцелели. Ночь была такой лютой, что один посетитель в
прокуренном баре, увешанном изображениями кораблей, сказал, что ему почудилось, как над ним закачалось надгробье и
сдвинулось с места, хотя он еще даже не умер; а потом засияло
прозрачным покоем утро, как раз такое, каким нам кажется
завтрашний день.
Солнце осветило приморский городок, но не весь целиком —
сверху донизу, от обиженной часовни, покрытой оцинкованной
крышей, до приникшего к гавани пустого серого пакгауза, пристанища крыс и шорохов, — а только разъятые пестрые уголки.
Вот на свету распрямился причал, а на его плечах громоздились
чайки и кабестаны, похожие на человечков в пузатых штанах.
Вот блеснула крыша полицейского участка, черная, словно каска, сухая, словно судебная повестка, безмятежная, словно воскресный день. Вот уже блики заляпали церковь, высветив повисшее над ней облако в форме колокола на грани полета и звона.
Вот проступили трубы выкрашенной в розовый цвет пивной;
пивная дожидалась субботнего вечера с нетерпением развеселой девицы, поджидавшей матросов.
Городок еще не проснулся. Разносчик молока тихо лежал, погруженный в чеканную музыку своих снов, рассказанных поваллийски, где сбывшиеся голоса звучали сильнее тенора Карузо, задушевнее Бена Дэвиса1; они пронзали своды местного театра и
Манчестерской оперы и смолкали на вершинах заиндевелых
холмов. Городок еще не проснулся. Младенцы в спаленках на
верхних этажах выбеленных солью домов, подступивших к самой воде, и в особняках с эркерами, теснивших газоны вдоль аккуратно обсаженных деревьями, петляющих по холму улиц, тревожили рассвет полусонными криками. Несколько отставных
морских капитанов показались на секунду над гребнями волн выше тех, что швыряли их корабли, и снова канули, погружаясь все
глубже в cредиземносинюю каюту сна, убаюканные шумом моря.

1. Бен Дэвис (1858—1943) — английский тенор, дебютировал на оперной
сцене в 1881 г.

1. Порткоул — город в Южном Уэльсе.
2. Имеется в виду часовня Вифезды в Гвинеде (Северный Уэльс).

[215]
ИЛ 7/2020

Дилан Томас. Как-то раз поутру

Квартирные хозяйки в передниках, накинув шали поверх блузок,
прикорнули в зашторенной, драпированной шелком черноте некогда лишних комнат, грезя о своих возлюбленных, о своих доходах, о своих постояльцах — ктото умер, ктото сбежал, ктото
погребен посреди английских пустошей, пока трубный глас грядущего драгоценного августа не вернет их в мир дождевого буйства, песчаных дюн и скорбных утесов перед заплаканными
окнами гостиных, не вернет туда, где скатерти с бахромой, фаршированные фазаны, папоротники в горшках, выцветшие фотографии бородатых, суровых мертвецов, рукописные альбомы с
локонами пушистых, бесцветных, перевязанных лентой волос,
придавленных тяжестью крышек черного переплета.
Городок еще не проснулся. Птицы пели на карнизах, в
кустах, на деревьях, на телеграфных проводах, на перилах,
оградах, на перекладинах и влажных мачтах, не от любви
или восторга, а чтобы отпугнуть других птиц. Оперенные домовладельцы оспаривали даже право летучего света снижаться и восседать на жердочке.
Городок еще не проснулся, и я брел по улицам, словно чужак, вышедший из моря, с каждым шагом стряхивая с себя водоросли, волны и мрак, или словно дотошная тень, полная
решимости всюду успеть, — к началу осторожного пробуждения трепетной петушиной гортани, готовой возвестить зарю, и к первому стрекочущему толчку назначенного часа во
чреве будильника на уставленном безделушками комоде, над
которым висели вышитые изречения в рамках и срисованные акварелью пейзажи Порткоула1 или Тринидада.
Я проходил мимо домишек, где неприметные окна подсматривали за морем, а благонравные мужчины и женщины
еще лежали в ночном забытьи, отгородившись нарядными
шторами, и, готов поспорить, отчаянно безумствовали в своих снах. В голове мисс Хьюз, Милашки, лязгали кимвалы восточного чертога. Евнухи ударяли в гонги размером с часовню
Вифезды2. Султаны зычными голосами, способными перекричать заезжих проповедников, требовали танца, совсем не
похожего на валлийский. Повсюду лучились и рдели краски
сновидений маленькой, серой, как мышка, женщины; они источали оттенки пурпура, фуксии, рубина, сапфира, изумруда,
багрянца и меда. Но я не мог в это поверить. В своем крохотном сонном мирке она сплетала саван из тусклой пряжи, а на
груди выткала “Не сотвори...”.

[216]

Из классики ХХ века

ИЛ 7/2020

Я не мог представить, что Кэдвалладер Дэвис, бакалейщик, в предрассветном сне лихо, как Коди1, скачет верхом по
прерии, поросшей кактусами, заткнув за пояс пару пистолетов. Ему привычнее складывать, вычитать, писать расписки,
подшивать бесконечные счета при свете свечи, вставленной
в яичную скорлупку.
Какие безбрежные моря разливались во сне Капитана? По
каким синекитовым волнам он плыл сквозь радужный град
летучих рыб к чарам скотского острова Цирцеи? Да не привидятся ему дивиденды, бутылка пива и луковица.
В одном из домов ктото храпел. Я насчитал десяток то
кровожадных, то негодующих похрюкиваний и завываний;
только свиньи на какойнибудь образцовой чистенькой ферме издают подобные звуки, от которых дребезжат стекла, содрогаются умывальные тазы, звенят стаканы с зубными щетками и просыпаются сони. Этот храп грохотал мне вслед до
самой часовни, потом чиркнул о кованую ограду и затих.
Часовня стояла суровая, серая, предупреждая день о том,
что не потерпит никаких шуток. Часовня не спала, она никогда не дремала покошачьи, не клевала носом, не смыкала
свое вытянутое холодное око. Я прошел мимо нее, проклинавшей утро, а морская чайка виновато застыла над ней.
Я взбирался и спускался по городским улочкам, пока не услышал на самой окраине, как закричали петухи в укромных
двориках и на обветшалых, выступавших над водой сваях, где
могли бы восседать сказочные морские птицы, выкликая
Нептуна. А вдалеке, над другой церковью, в другой деревушке, в другой вселенной раздавался бой часов, хотя время уже
улетело вместе с ветром. Я шагал в утреннем безвременье
вдоль белых домишек, почти поверив, что сейчас из какогонибудь окна выглянет, путаясь в ночной рубахе, дряхлый
бородатый старик с песочными часами в руке и, сжимая под
мышкой рукоять косы, спросит у меня, который час. Я бы сказал ему: “Прислушайся к изношенному счетчику сердечных
ударов в груди альбатроса и разбуди погруженных в сон горожан, чтобы настало ослепительное новое утро”. Я бы сказал
ему: “Ты, немыслимый отец Евы и прародителя Адама, выходи, старый петух, и своей косой, похожей на черпак, начинай
баламутить зимнее утро”. Я бы сказал ему... — а сам я стану скакать по утесам, словно ошпаренный призрак, и спрыгивать
вниз к двуязычному морю.

1. Билл Коди (“Buffalo Bill”) (1891—1948) — голливудский актер, снимавшийся в вестернах в 20е гг. ХХ в.

Я ли все та же Мэй Хьюз, Милашка для всех в округе?
Хмурое море стонет со мной всю ночь напролет,
Тоскую о милом сыночке своем и супруге,
Что бродят по белому свету который уж год.

1. Чарльз Морган (17783—1843) — английский писатель, врач, публицист,
автор философских и исторических произведений.

[217]
ИЛ 7/2020

Дилан Томас. Как-то раз поутру

Кто жил в этих домишках? В приморском городке я был
приезжим, ни юным, ни постаревшим чужаком из города,
где зарабатывал себе на хлеб, да еще с маслом, мечтая о сдобной булке и деревенском солоноватом масле цвета желтка.
Несомненно, там жили рыбаки; художники, не писавшие ничего, кроме лодок; там не было горластых, как попугаи, женщин, одетых помужски, которые таскают с собой складные
стулья и этюдники в погоне за натурой в виде голов недоверчивых, коренастых местных жителей, сидевших за кружкой
пива на фоне сумрачного, как часовня, моря, но на холсте
оно было бы лазурней Неаполитанского залива, впрочем,
чуть мельче.
Я снова свернул на скалистую тропинку; городок остался
внизу и теперь малопомалу просыпался. Из одной трубы поднимался дым, и я подумал, что это дом сапожника, но издалека
я мог ошибиться, и, возможно, то была труба над домом бывшего санитара, который переехал в Уэльс после многолетней
успешной борьбы с сумасшедшими богачами южной Англии.
Его не любили. Он с одного взгляда определял ваш размер смирительной рубашки и представлял, как вы отскакиваете от резиновых стен, словно футбольный мяч. Он не удивлялся никаким выходкам. Многие горожане едва сдерживали желание
спрятаться за угол и подсматривать за ним исподтишка, или,
добродушно посмеиваясь, ткнуть пальцем в воображаемых
сцепившихся псов, или начать судорожно пританцовывать,
чтобы просто доказать ему, что они нормальные.
Теперь еще из одной трубы повалил дым. Ночь прошла,
они сжигали свои сны. Из трубы выползла длинноволосая,
потусторонняя тень, похожая на матерого политика. Комуто снилась либеральная партия. Но нет, туманная фигура
растворилась и свернулась изящной, четкой, серой запятой.
Ктото во сне читал Чарльза Моргана1. Ну вот, теперь городок начинал просыпаться, и я отчетливо услышал, как голоса городка, упрямо пробиваясь сквозь неспешный говор моря, зашелестели вокруг меня. Голоса раздавались один за
другим:

[218]
ИЛ 7/2020

Я Коротыш Эванс, капитан корабля “Кидвелли”;
Шепчут соседи мне вслед: “Бедняга, он так одинок”.
О миссис Эванс, покойной, долго они скорбели,
Но мне хорошо одному, а ее я терпеть не мог.
Я Клара Тоу Дженкинс, все звали меня Примадонной,
Под старым халатом контральто свое берегу.
Сижу у окна и пою для пучины бездонной,
Ведь море не знает, что больше я петь не могу.
Пархедиг Томас Эванс не прочь с утра выпить чаю.
Жиденький чай глотаю, заварку не трачу зря.
Я каждое утро с тревогой рассвет встречаю,
Гадая, где моя вера, в какие ушла моря?
Задернуты шторы, камин погас, и слуги не кажут носа.
Я миссис Огмор Причард, хочу подремать часок.
Займитесь уборкой в гостиной, канарейке насыпьте
проса,
А коль солнце не вытрет ноги, не пускать его на порог.
Я Гриффитс, постигая науки, едва не лишился зренья.
Сейчас собираюсь в школу, осталось надеть пиджак.
Учителей покровитель, дай мне побольше терпенья.
Избавь от слов на доске “Очкарик Гриффитс — дурак”.
Вы трели мои слыхали? Я — Фиби, с утра все пела.
Я служу в “Королевской короне” и вечно трещу, как
сверчок.
Кто высыпал перец в чайник — совсем не мое дело.
Я разбужу постояльцев, завтрак подам — и молчок.

Вот так несколько голосов городка, который примостился
на скалах у самого края Уэльса, устремились из мрака и сновидений к заново рожденному, вековому и лишенному времени
утру; налетели и стихли.

Литературное наследие

Льюис Кэрролл

[219]
ИЛ 7/2020

Из ранних и поздних стихов
Переводы Григория Кружкова и Марины Бородицкой
Вступление Григория Кружкова

Тот, кого весь мир знает как чудесного сказочника, автора знаменитых книг
об Алисе, обладал многими талантами. Математик и ученый отлично уживался в Льюисе Кэрролле с художником и поэтом. Стихи он писал всю
жизнь, начиная с детства, с тех самодельных домашних журналов, которые
он целиком придумывал и рисовал, и кончая лирическими стихами, собранными в вышедшей уже после его смерти книге “Три заката”. Самый
первый сохранившийся рукописный журнал назывался “Полезная и нази-

© Григорий Кружков. Перевод, вступление, 2020
© Марина Бородицкая. Перевод, 2020

[220]
ИЛ 7/2020

дательная поэзия”; он датируется 1845 годом, когда будущему писателю
было только тринадцать лет. Эти стихи поражают столь ранним мастерством и острым чувством комического. Свой последний рукописный журнал
он делал, уже поступив в университет. В последующие годы он писал вперемежку смешные и серьезные стихи и печатал их в разных оксфордских и
лондонских журналах. Особый интерес для поклонников Кэрролла представляют те из них, которые он впоследствии в доработанном или переработанном виде вставил в свои знаменитые сказки. Таково, например, стихотворение “Тайна” (“Он знал про этот разговор...”); оно превратилась в
письмо-улику, прочитанное Белым Кроликом на королевском суде. Многие
стихи имеют явно пародийный характер — причем чаще всего они пародируют не конкретного автора, шире — модный жанр или форму викторианской поэзии, например, увлечение балладами с рефренами (“Баллада о запоздалом путнике”) или восточной тематикой (“Восточная притча”). Его
взрослые стихи часто возникали как отклик на какое-то впечатление от
изобразительного искусства, например, написанное по его самой любимой
картине художника-прерафаэлита Холмена Ханта на евангельский сюжет:
про то, как двенадцатилетний мальчик Иисус потерялся во время паломничества его родителей в Иерусалим. Родители сбились с ног и лишь на третий день обнаружили его в храме, ведущим беседу на равных с мудрейшими
знатоками Закона. Конечно, Кэрролл был глубоко религиозным человеком,
но это едва ли было единственным поводом для выбора сюжета. Он вообще верил в мудрость ребенка. Недаром другой его любимой картиной у
прерафаэлитов было “Детство Уолтера Рэли” Джона Миллеса.

Из ранних рукописных журналов
История с хвостом

Литературное наследие

Один садовник пожилой
Крыжовник собирал.
Он собирал крыжовник
И уносил в подвал.
А рядом с ним вертелся пес —
С таким большим хвостом,
Каких я больше не встречал
Ни прежде, ни потом.
Хвост был не просто длинноват,
Шкодлив или вертляв —
Он гибок был, упруг, могуч,
Как истинный удав.

Пес этим редкостным хвостом
Гордился, и не зря,
И часто, морду ввысь задрав,
Он громко взлаивал: “Гавгав!”,
Судьбу благодаря.

[221]
ИЛ 7/2020

И вдруг собачий этот хвост
Нечаянно махнул
И две садовника ноги
Петлею захлестнул.
Садовник даже сгоряча
Не понял, что такое —
И почему не может он
Пошевелить ногою.
— Я на ногах едва стою,
И это както странно,
Ведь я с утра совсем не пил —
Ну, виски полстакана,
Ну, пива кружки две махнул,
И третью — для порядка,
Да бренди пару раз хлебнул...
С чего бы мне так шатко?

— Ура! Свободен! — он вскричал,
Довольный сам собою.
А бедный пес, утратя хвост,
Умчался, громко воя!
Мораль: Лишнего не пей.

Пунктуальность
Откладыванье нужных дел —
И самых неотложных —
Вот смертных горестный удел,
Но с ним бороться можно.

Льюис Кэрролл. Из ранних и поздних стихов

Тут он взглянул и видит — хвост! —
А был старик горячий,
Схватил топор — и в тот же миг
Оттяпал хвост собачий.

[222]
ИЛ 7/2020

Свой день планируй по часам
И плану следуй строго;
А времени — увидишь сам —
В обычных сутках много.
Слова “до завтра подождет”
Оставьте разгильдяям;
А мы во всем блюдем черед
И всюду успеваем.
Изяществом своих манер
Тот вряд ли озабочен,
Кто ходит (в гости, например)
Неряшлив и всклокочен.
Быть позже хоть на пять минут —
Привычка не почтенна;
Войти, когда часы пробьют, —
Вот точность джентльмена!

Восточная притча

Литературное наследие

Халиф сидел на троне во дворце
С брезгливым выраженьем на лице.
Свой край опустошив и разорив,
Соскучился властительный халиф.
Визирь, чтоб повелителя развлечь,
Приблизившись, завел такую речь:
“Есть древняя легенда, господин,
Узнать ее достоин ты один.
На ветке дуба старый сыч сидел,
С ним рядом юный сыч на ветку сел:
— Я, батюшка, жениться захотел.
Какую область дашь ты мне в удел?
— Сын милый, погоди хотя бы год;
Коль этот срок халиф наш проживет,
Я буду выделить тебе готов
Сто опустевших, мертвых городов,
И в тот же самый день — твой брачный день —
Сто разоренных, мертвых деревень”.
Визирь, договорив, скосил глаза
И видит: по щеке ползет слеза.
Легенде вняв, растрогался халиф —

И, поведенье в корне изменив,
Решил он стать примером для других
Халифов — и на подданных своих
Пролил благодеяния. И — ах! —
Край, утопавший в горе и слезах,
Отныне утопать в них перестал
И с этих пор купаться в счастье стал.

[223]
ИЛ 7/2020

Баллада о запоздалом путнике
Пока сверчок за печкой пел
(О счастье без предела!),
Спешил прохожий по тропе.
(А мне какое дело?)
Когда он в двери постучал
(О счастье без предела!),
Он чтото тихо пробурчал.
(А мне какое дело?)
Когда переступил порог
(О счастье без предела!),
Лишь горестно вздохнуть он смог.
(А мне какое дело?)

Когда приблизился к окну
(О счастье без предела!),
Он уронил еще одну.
(А мне какое дело?)
Когда старуху он узнал
(О счастье без предела!),
Он задрожал и застонал.
(А мне какое дело?)
Когда взошел на мой чердак
(О счастье без предела!),
Он красным сделался, как рак.
(А мне какое дело?)

Льюис Кэрролл. Из ранних и поздних стихов

Когда он к печке подошел
(О счастье без предела!),
Он уронил слезу на пол.
(А мне какое дело?)

[224]

Когда он уходил назад
(О счастье без предела!),
Его я ткнула шпилькой в зад.
(А вам какое дело?)

ИЛ 7/2020

Тайна
Он знал про этот разговор
И весь их карнавал;
Но никому до этих пор
Он карт не открывал.
Он все сказал ей, что хотел,
Она не поняла;
Напрасно он в упор глядел
На них изза угла.
Ни трепет рук, ни взмах ресниц —
Ничто не помогло,
Хоть много удивленных лиц
Смотрело сквозь стекло.
Ему казалось, что она
Могла б умерить пыл
И не швыряться из окна
Бутылками чернил.
Но ей осталось невдомек,
Что он имел в виду,
Когда запрыгнул, как сурок,
В омнибус на ходу.

Литературное наследие

Он дал ей два, он дал ей три,
Он дал ей целых пять,
Хотя, готов держать пари,
Не нужно было брать.
Я мог ручаться головой,
Что слух до них дойдет;
Но этой вести роковой
Они не дали ход.
Все то, что знаем мы о них,
Или они — о нас,
Пусть будет тайною троих,
Сокрытою от глаз!

Буря
Старик нахохлившись сидел
На крае валуна,
Седой, с лохматой бородой,
Похож на колдуна.

[225]
ИЛ 7/2020

В ползущей туче гром ворчал,
Стелился мрак за ней;
На дубе Ворон прокричал,
Взметнулся прах с полей.
Скрестивши руки на груди,
Старик взывал: “Гроза, гряди!
Бей, буря, не жалей!”
И хлынул ливень, как потоп,
На хлябь и холм и дол!
Старик глядел, нахмурив лоб,
Угрюмой думой полн, —
Туда, где в море штормовом
С волнами, ветром и дождем
Боролся утлый челн.

Старик моргнул, комок сглотнул
И глухо простонал:
“О горе! Он не утонул;
Пари я проиграл.
Теперь весь куш получит Боб!”
Сказал, себя ударил в лоб —
И прыгнул с гребня скал.

Льюис Кэрролл. Из ранних и поздних стихов

Как щепку, вал его швырял,
Как лист, его трясло.
Жестокий шквал с пути сбивал,
Волной назад несло.
Стеной вставала бездна вод, —
И всетаки он плыл вперед
Всем молниям назло!

Отвергнутый влюбленный
Три версии
[226]
ИЛ 7/2020

1. Малохольно-слюнтяйская школа
Она отвергла все мольбы!
Я отступаю без борьбы.
Ах, если бы — ах, если бы
Ей стать мудрей!
Скажу — увы! Увы — скажу!
Рвать волосы я погожу —
Я этим только наврежу
Красе своей.

2. Мужественно-бывалая школа
Ах, вот как! Нам не по пути?
Вот дура, господи прости!
А ведь она уже почти
Сказала “да”.
Ну и пошла она к чертям!
Что, разве в мире мало дам,
Готовых быть любезней к нам?
Да ерунда!

3. Германо-романтическая школа

Литературное наследие

Итак, надежды нет вблизи?
Так жги, огонь! Змея, грызи!
Клинок, насквозь мне грудь пронзи!
Разверзнись, ад!
Неблагодарная, прощай!
На атомы разбит мой рай.
О сердце, сердце! выбирай —
Сталь или яд!
Перевод Григория Кружкова

Из книги “Три заката”
Просто женский локон

[227]
ИЛ 7/2020

После смерти Джонатана Свифта в его
столе был найден конверт с прядью
женских волос и надписью рукой
Свифта: “Просто женский локон”.

Что, “просто женский локон”? Прочь его!
Пусть каплей в реку жизни канет.
Не стоит он вниманья твоего
И взора не притянет.
Но эхо этих слов тревожит слух,
Как дальний стон тоски и боли,
И бьется в них поэта гордый дух,
Слезам не давший воли.
Всего лишь локон — и видений рой:
Незваные, слетятся сами,
И волосы струятся предо мной,
Воспетые певцами.

Вот черные, как ворона крыло,
Лик обрамляют королевы
Или цыганки смуглое чело
Под страстные напевы.
Вот старости серебряный венец,
Ей отдаю смиренно дань я —
И вижу пред собою наконец
Ожившее преданье.
Дом фарисея, роскошь, пир горой,
Но слышен гомон возмущенный,
И взоры все обращены к одной,
Коленопреклоненной.

Льюис Кэрролл. Из ранних и поздних стихов

Вот волны детских спутанных кудрей
Летят и падают на лица,
Их треплет ветерок среди полей,
И солнце в них резвится.

[228]
ИЛ 7/2020

Она, не осушая глаз и щек,
Ступни Христа кропит слезами
И влаги ток с боготворимых ног
Стирает волосами.
Безгрешный дар любви и доброты
Он не отверг почета ради, —
Коснись без небрежения и ты
Забытой этой пряди.
Тот, кто любил ее, давно незряч,
От мира здешнего далек он...
Вздохни над ней и осторожно спрячь:
Ведь это женский локон.

Три Дня Спустя
Написано под впечатлением
от картины Холмена Ханта
“Нахождение Спасителя во Храме”

Я очутился в Храме,
В толпе народа у раскрытых врат.
Вокруг меня, не умещаясь в раме,
Шумел священный град.

Литературное наследие

Играли самоцветы,
И мрамор пола с позолотой стен
Высвечивали чудно все приметы
Оживших древних сцен.
Но чтото роковое
Средь яркой этой роскоши цвело:
Так розы украшают неживое,
Остывшее чело.
Три дня там спорят кряду
Ученые мужи со всех концов;
Им внемлет праздный люд, найдя отраду
В беседах мудрецов.

Но вижу раздраженье
На лицах старцев и немой вопрос:
Как? Все их доводы, все возраженья
Разбил молокосос?!

[229]
ИЛ 7/2020

Они отводят взоры:
Тот раздосадован, другой сердит,
И лишь один, забыв про разговоры,
На отрока глядит.
И может быть, впервые
Сомненью он подверг закон отцов,
Подумав с грустью, что они — слепые,
Ведущие слепцов.
А может быть, над бездной
В грядущее он устремляет взгляд
И смерть провидит, и звезды чудесной
Мучительный закат.
Как снежную вершину,
В заливе отраженную ночном,
Душа во сне явила мне картину,
Увиденную днем.

“Где соразмерность линий?
Где совершенство тела и лица?
Где красота, какой мы ждали ныне?”
О жалкие сердца!
В глаза его взгляните,
Что прямо в душу смотрят с полотна.
Любовь и скорбь, прозренья и наитья
Таит их глубина.
Бездонных два колодца —
Глядите же в их грозовую тьму,
Пока в душе желанье не проснется
Шагнуть туда — к Нему, —

Льюис Кэрролл. Из ранних и поздних стихов

Зеваки, словно осы,
Роились и жужжали перед ней
И задавали глупые вопросы,
Один другого злей:

[230]
ИЛ 7/2020

Склонить пред Ним колени
И жизнь свою связав с Его судьбой,
Вдруг выдохнуть: “Дай только позволенье
Идти мне за Тобой!”
...Но вот пред ним земные
Родители — они уж сбились с ног,
И шепчет огорченная Мария:
“Ну что же ты, сынок?
Ты нам — зеница ока,
И мы с отцом, виной себя казня,
Тебя искали близко и далёко
Три долгих дня!”
Еще я ждал ответа,
Тех самых слов: “Зачем искали вы?..”,
Но жаворонок, первенец рассвета,
Мой сон прервал, увы.
И он померк, бледнея,
И отступил в предутреннюю тень,
Как призраки в пещере чародея,
Когда забрезжит день.
Но сон — прозрачный, хрупкий —
Я молча длил, не открывая глаз,
И как ребенок ночь держал за юбки,
Чтоб дольше он не гас.

Литературное наследие

Уединение
Люблю я леса чуткий сон,
Ручья ребячливую речь,
Люблю на травянистый склон
Задумавшись прилечь.
Журчит серебряный поток,
Струясь под сводами дубрав,

И тихо вторит ветерок
Ему из гущи трав.
Здесь мир не властен надо мной:
Ничьим шагам и голосам
Снаружи не ворваться в мой
Уединенный храм.
Когда, печалясь и грустя,
Я здесь брожу и слезы лью,
Боль затихает, как дитя
Под баюшкибаю.
Когда же минул горький час
И дух болящий исцелен,
Какой отрадой манит глаз
Мой травянистый склон!
Лежать и грезить о былом,
О днях, бегущих, как ручей,
И греть холодный мир теплом
Тех радужных лучей...
Ведь если мрачен каждый час
Судьбой отпущенного дня, —
Зачем вдохнули душу в нас,
Тоской ее казня?
И стоит ли один просвет
Всех темных туч и хмурых лет?
Среди камней — один цветок
Что изменить бы смог?
Но те невинные деньки
Мне драгоценнее всего,
Они близки и далеки,
Как сон, как волшебство.
Всю мудрость я готов отдать
За этот свет — за эту тень —
За то, чтоб сделаться опять
Ребенком в летний день!
Перевод Марины Бородицкой

[231]
ИЛ 7/2020

Переперевод
[232]

Роберт Браунинг

ИЛ 7/2018

Чайльд Роланд дошел
до Темной Башни
Поэма
Перевод Анны Чикуриной
Вступление Ольги Варшавер

Давно, еще школьницей, я задумалась: почему детей учат петь и рисовать, а
стихи писать не учат? Неужели это невозможно? Неужели работа со словом —
священнодействие, которое доступно только небожителям? Ведь подростки
все равно пишут свои тексты — прозу или стихи, — это их естественная потребность, но... В большинстве случаев кончаются такие попытки печально,
авторы огорчаются, корят себя за неумение подобрать и гладко выстроить слова, “как у настоящих писателей”, впадают в отчаяние. А ведь подростковый
возраст и без сравнений с великими — не самый легкий этап жизни.

© Анна Чикурина. Перевод, 2020
© Ольга Варшавер. Вступление, 2020

[233]
ИЛ 7/2018

Роберт Браунинг. Чайльд Роланд дошел до Темной Башни

Я много лет мечтала о прорыве. О проекте, который даст юным литераторам шанс, позволит им расправить крылья. Однажды меня пригласили в
жюри независимой литературной премии “Глаголица”, которую затеял
Благотворительный фонд “Счастливые истории”. Эти энтузиасты ежегодно
проводят литературный конкурс: младшие и старшие подростки соревнуются в номинациях Проза, Поэзия, Эссеистика и Художественный перевод.
И внезапно оказалось, что вот оно — воплощение моей давней мечты.
Во-первых, тут обучают. Без назиданий, по-товарищески, легко и весело, опытные литераторы щедро делятся с подростками своим умением работать со словом. Во-вторых, тут окрыляют. Участникам конкурса — особенно тем, кто присылает работы из года в год, — постепенно становится
понятно, что писать и переводить художественную прозу, стихи и публицистику непросто, но это — счастье, причем вполне достижимое. В-третьих,
тут не лукавят. Юным авторам не обещают миллионных тиражей и луну с
неба. Разговор идет честный и прямой: о профессии и о писательском хлебе — а он вовсе не всегда с маслом.
И вот уже несколько лет, где-то на стыке осени и зимы, в прекрасной
компании (М. Яснов, С. Махотин, В. Лунин и др.) я приезжаю в Казань и
пытаюсь говорить с финалистами о переводе, об азах ремесла, но... никаких чудес не жду. Поэтому я даже не сразу поверила в чудо, когда открыла текст, присланный на конкурс шестнадцатилетней Анной Чикуриной из
города Зеленодольска, что в сорока километрах от столицы Татарстана.
Аня — человек очень скромный, и говорит она о своей работе без всякого пафоса: “Я узнала о существовании поэмы ‘Чайльд Роланд дошел до
Темной Башни’ из романа короля ужасов Стивена Кинга ‘Темная Башня’. В
предисловии было сказано, что автор позаимствовал образ рыцаря Роланда у английского поэта Роберта Браунинга. Я никогда раньше не слышала
о Браунинге, была заинтригована, нашла поэму в переводе на русский
язык, начала читать, но не дочитала. Мне почему-то захотелось перевести
ее самой. При переводе я сравнивала свой перевод с предыдущими только в нескольких местах, которые были мне не очень понятны”.
Да, переводов этой поэмы Браунинга, датированной 1855 годом, существует немало. Классическим считается перевод В. Давиденковой (“Роланд до Замка черного дошел”), сделанный в середине ХХ века. Роман Кинга вызвал новую волну интереса к этому, пожалуй, самому таинственному
произведению Браунинга. Поэма восходит — через Шекспира (строка,
ставшая названием поэмы, звучит из уст Эдгара в “Короле Лире”) — к старофранцузской поэме “Песнь о Роланде”, записанной в XII веке. Тем не
менее это совершенно самостоятельное, сложноустроенное произведение
и очень серьезный вызов даже для опытного поэта-переводчика.
Для меня обаяние перевода Анны Чикуриной — не в предельной точности и верности оригиналу, не в сложных образах, не в россыпи яркой
лексики, а в удивительных для юного переводчика свободе, смелости и естественности стиха. Чудо, на наш с коллегами взгляд, произошло. Судите
сами.

[234]
ИЛ 7/2018

“Проклятье! Он мне лжет!” — подумал я.
Со злобным, плохо скрытым ликованьем
Старик седой, калека, со вниманьем
Смотрел, как ложь влияет на меня.
Но я стоял, спокойствие храня,
И он мне лгал с особенным стараньем.
Должно быть, неспроста он здесь стоит:
В ловушку тех заманивают ложью,
Кто заплутал в пути по бездорожью.
А он как череп скалится и бдит,
И посоха его зловещий вид
Мне предрекает гибель у подножья
Той Темной Башни, что таится там,
Куда он путь мне указал любезно.
И я свернул на тракт, мне неизвестный,
И мысленно хвалу вознес богам,
Что разговор окончен бесполезный.
Путь долгий предстоит моим ногам.
За все то время, что я был в пути,
Моя надежда в призрак обратилась.
Когдато мое сердце быстро билось,
Теперь мне все равно, куда идти
(Не может путь сей к Башне привести!),
И даже жить желанье испарилось.

Переперевод

Так бледный, умирающий больной,
Чья смерть неотвратимо подступает,
Стенаньям и слезам друзей внимает
И слышит вдруг, как говорит иной:
“Друг, сколько б ни скорбели мы с тобой,
Но наша скорбь болезнь не прогоняет.
Нам надо выбрать день для похорон,
А также гроб и место для могилы”.
“А вдруг еще найдет в себе он силы?..”
“Да не переживай, не встанет он”.
Больной смертельный призывает сон,
Чтоб оправдать их чаянья. Как мило!

Я долго в путешествиях страдал,
Упорно шел вперед, друзей теряя,
Но наш обет и наша цель святая
Незыблемы, и я их не предал,
Ведь, позабыв предсказанный провал,
Мы к Башне шли, борясь и умирая.

[235]
ИЛ 7/2018

И отвернулся я от старика,
Калеки, чья наружность так убога,
И выбранная повела дорога
Туда, где солнце скрыли облака,
И где они смотрели свысока
На путника, идущего далёко.
Я был немало времени в пути,
Дорога заросла и затерялась,
Лишь степь до горизонта простиралась —
Ее непросто будет перейти.
Как не хотелось мне туда идти!
Но больше ничего не оставалось.

“Смотри или закрой глаза свои!” —
Казалось, мне природа говорила.
Меня до отвращенья поразило
Уродство, вялость, скупость сей земли.
Лишь страшного суда огни могли
Очистить это место темной силы.
Здесь лебеда есть с порванным листом,
Репейник — он головку пригибает
Под гнетом сорных трав, что прорастают
Сквозь сорняки, лежащие пластом —
Потоптаны прошедшим здесь скотом,
Что жизни их так грубо обрывает.

Роберт Браунинг. Чайльд Роланд дошел до Темной Башни

Для описанья не хватает слов:
Передо мной была равнина ада.
Там ничего не радовало взгляда,
Там не было деревьев и цветов,
И поросль печальных сорняков
Могла бы взору послужить усладой.

[236]
ИЛ 7/2018

Как при проказе волосы редка,
Скудна трава росла из грязи бурой,
Напоминавшей видом кровь. Понуро
Там конь слепой стоял без седока.
Должно быть, чёрту он служил, пока
Из ада не был выгнан. Всей фигурой
Он ужас, скорбь и боль изобразил:
Глаза слепые гноем истекали,
И изпод шкуры кости выпирали.
Меня сей вид ужасный поразил.
Он страшный грех, должно быть, совершил,
Что так его жестоко покарали!
Как воин перед битвою в вине
Нуждается, так остро я нуждался
В воспоминаньях счастья и старался
Былое вспомнить, что живет во мне.
Вот тайна выживанья на войне:
Сначала думал я, потом сражался.
Не Катберта хотел я увидать!
Златоволосый, с доброю улыбкой,
Он за руку меня с надеждой зыбкой
Хватал, стремясь на месте удержать.
Увы, не повернется время вспять!
Я совершил ужасную ошибку...

Переперевод

Я вижу Джайлса — он шутить любил,
Был честным человеком твердой воли,
Но шуток от него не слышно боле —
Палач к груди пергамент прикрепил:
“Перед тобой предатель!” — он гласил.
Ругались мы от ярости и боли.
Нет, не хочу я это вспоминать!
Приходится в реальность возвратиться.
Мой мрачный путь, кричит ночная птица,
Вокруг темно, дороги не видать.
Во тьме я думал, чем себя занять,
От мыслей грустных чтобы отстраниться.

Но вдруг внезапно путь мой пересек,
Как змей во тьме скользя и извиваясь,
Шумливо, бурно пенясь и взвиваясь,
Бурлящий и неистовый поток.
В нем черт свои копыта мыть бы мог,
От копоти и серы избавляясь.

[237]
ИЛ 7/2018

Ручей хоть неглубок был, но бурлив.
Корявые ольхи над ним склонялись,
И в приступе отчаянья бросались
В него ряды самоубиец — ив.
Поток катился, корни их подмыв.
И как на берегу они держались?
С испугом я ручей переходил —
Ступить ногой на мертвеца боялся.
Мне мнилось, я волос его касался,
Но шел вперед, крепясь изо всех сил.
Копьем я крысу водную пронзил,
И в темноте ребенка крик раздался.

Похоже, склон сей местом битвы был.
Мне не узнать, что тут происходило —
Земля о том следов не сохранила,
Не видно ни скелетов, ни могил,
Как будто турок здесь рабов стравил
Для развлеченья и проверки силы.
Вот механизм. Им темные дела
Свершались ране. Ныне утопает
В земле и времена те вспоминает,
Когда людские резал он тела,
И смазкой острым зубьям кровь была.
Сейчас же он, ржавея, умирает.

Роберт Браунинг. Чайльд Роланд дошел до Темной Башни

Но вот река ужасная вдали.
На берегу другом я очутился,
И мне на поле битвы вид открылся.
Кто те бойцы, что бились здесь в пыли?
За что и с кем войну они вели?
Кто победил, а в прах кто обратился?

[238]
ИЛ 7/2018

Здесь, вверх когдато сосенки вздымав,
Был лес, затем болото лес смещает,
Его земля бесплодная сменяет.
Песок и глина — вот ее состав.
Дурак так веселится, вещь создав,
И, поиграв, безжалостно ломает.
Теперь здесь землю покрывает мох.
Вот дуб, расколот, время коротает,
А трещина в нем рот напоминает,
Что в страхе издает последний вздох.
Он почернел, потрескался, усох
И день последний, верно, доживает.
Я шел вперед уже немало дней,
Я долго к Темной Башне пробирался,
Но к цели будто бы не приближался,
Не верил я, что выйду скоро к ней
(Хотя мечтал о том всего сильней),
Но в мыслях ободрить себя пытался.
Но солнца осветил последний луч,
Остаток уходящего светила,
Громаду гор, что степь собой сменила.
Нагромождения высот и круч,
На пиках их — гнездовье сизых туч.
Такая перемена удивила.

Переперевод

Нет, тут обман какойто! Верь — не верь,
Обманут я и в дураках остался!
Но слышу — за моей спиной раздался
Тот звук, с которым закрывают дверь.
Захлопнулась ловушка, и теперь,
Похоже, я в ней заперт оказался.
Но я внезапно правду осознал,
Увидев, вспомнив этот вид ужасный.
Как мог я быть так слеп, глупец несчастный,
Что сразу это место не узнал!
Все было так, как мне старик сказал.
Неужто путь окончен мой злосчастный?!

Да! Вот она, в тени рогатых скал!
Уродлива, как прыщ на грязном теле,
Крива, темна, и окна словно щели...
Вот Башня, что так долго я искал!
Но силуэт кривой мой взор ласкал —
Я наконец достиг желанной цели!
И, угасая, осветил закат
Уродливый пейзаж чужого края:
Огромные холмы, напоминая
Гигантов на охоте, что лежат,
“Давай, стреляй и дичь убей!” — кричат
Охотнику, за травлей наблюдая.
Затем я их увидел через миг,
Моих друзей. Судьба была к ним злее:
Один был смел, силен другой, умнее
Был третий, только Башни не достиг
Никто из них, всех свой конец настиг...
Что может быть печальней и страшнее?!
Они стояли, глядя на меня,
На призрачном холме видений сонмы,
Я шел вперед, их верою ведомый,
Я помнил их, я знал их имена.
Я протрубил, поднесши рог к губам:
“Я, Чайльд Роланд, дошел до Башни Темной!”

[239]
ИЛ 7/2018

Статьи, эссе
[240]
ИЛ 7/2020

Михаил Горелик
Другие прогулки по Нарнии
“Другие” — поскольку по Нарнии я уже както погулял; путевые
заметки опубликованы в “Новом мире” (2018, № 2). И тогда, и
сейчас это не систематическое исследование местности, а хаотические и легкомысленные прогулки: куда глаза глядят, куда
свободный ум влечет, хочу налево, хочу направо, могу и вовсе
посидеть у лесной запруды и поболтать с бобром. Со столь же
фрагментарными и легкомысленными отчетами. По местам,
указанным в путеводителе, не хожу: сколько можно?!
“Хроники” мне всегда нравились — еще со времен самиздата, но писать о них в голову не приходило: простая, прозрачная книга. О чем писать? Комментировать библейские аллюзии? Примечать античных персонажей? Я был неправ: в
Нарнии много чего интересного, скрытого в прозрачности и
простоте, ничего скрытого как будто не предполагающих.
Вот, к примеру, кот Пушкин. Знаете ли вы, что у Льюиса
был кот по имени Пушкин? Идя налево, он обыкновенно сказывал сказки, и про Нарнию в том числе, — Льюису оставалось
их только литературно обработать и подчинить собственному
замыслу. Сам он про соавторство с котом, естественно, умалчивает, но читателю, гулявшему в детстве по Лукоморью, объяснять ничего не надо.

В тени осла
В тени этого осла едва ли не вся западная литература. Вот и
роман Льюиса “Пока мы лиц не обрели” (1956) — своеобразная аранжировка вставной новеллы “Метаморфоз”. Конечно,
возможны разные уровни прочтения, но в общем случае автор предполагает, что читатель (“его читатель”) в какойто
момент определит интертекстуальную взаимосвязь и насладится эстетическим эффектом от совпадениянесовпадения с
первоисточником: Цицерона на своем жизненном пути
встречал не всякий — мимо Апулея пройти уж никак не возможно. Или возможно?

© Михаил Горелик, 2020

Всетаки для тех, кто умудрился пройти мимо, в “Примечании” к роману Льюис подробно пересказывает историю Психеи и Купидона и говорит о своем отношении к литературному источнику, преображенному его фантазией:

[241]
ИЛ 7/2020

Мог бы и не говорить: это бросается в глаза.
Зафиксировав интерес Льюиса к Апулею, вернемся в Нарнию. “Покоритель зари” (1952) написан за четыре года до
прямо апеллирующего к Апулею романа. Но и в “Покорителе
зари” есть важная сюжетная линия, пущенная в оборот античным классиком.
В чем сухой остаток “Метаморфоз”, если освободить их от
воздуха литературы и свести к простой формуле? Жилбыл
человек, который вел ослиную жизнь и, вот, превратился в
осла. Претерпев страдания в ослином теле, возрыдал и, внутренне очеловечившись, вновь обрел человеческий образ.
Ровно та же метаморфоза с той же, ну, хорошо, со сходной, психологической мотивацией у Льюиса — только персонаж его превращается не в осла, а в дракона. Оба они перед
обретением человеческого облика удостаиваются встречи с
Божеством и, пережив второе рождение, то бишь вернувшись в мир людей, кардинально меняют свою картину мира
и, соответственно, жизнь.
Льюис вышивает по канве Апулея.
Правда, христианскими нитками.

Клайв Льюис встречает за околицей
Нарнии апостола Павла
Родители детей — героев нарнийской саги — Льюису совершенно неинтересны. Правда, есть мама в “Племяннике чаро-

1. Клайв Льюис. Пока мы лиц не обрели. — Примечание // Клайв Стейплз
Льюис. Собрание сочинений в 8-ми тт. — Т. 2. — С. 243.

Михаил Горелик. Другие прогулки по Нарнии

Я не чувствовал никакой потребности быть верным Апулею, который и сам почти наверняка пересказал миф, а не сочинил его. Ничто не было дальше от моих намерений, чем
воспроизводить стиль “Метаморфоз”, этой странной смеси
плутовского романа, литературы ужасов, трактата мистагога,
порнографии и стилистических экспериментов. Нет сомнений, Апулей был одаренным писателем; но для меня его труд
1
был скорее “источником”, чем “моделью” или “образцом” .

[242]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2020

дея” (1955), но она пассивный фоновый персонаж, хотя и
важный с точки зрения сюжета. Прочие родители пару раз
по случаю упоминаются — упоминания из тех, что необязательны и вполне могут быть опущены. Кроме двух важных,
хотя и мимолетных эпизодов: встречи в раю и семейной жизни гадкого до поры до времени мальчика Юстэса. Родители
плохо его воспитали. Сарказма Льюиса хватает на целых три
предложения. Зато это в самом начале “Покорителя зари”,
своего рода увертюра — поэтому запоминается.
Семейное пристрастие к открытым окнам, нелюбовь к подушкам, синтетическому белью, хорошему табаку и доброй
выпивке вкупе с обыкновением называть родителей по имени превращает детей в чудовищ — не только в переносном,
но, как выясняется, и в прямом смысле. Так говорит Льюис.
Внимание к телесному здоровью представляется ему эстетически несносным, проявлением нравственной и духовной
глухоты. А может, он просто не переносил сквозняки. Льюис
определенно переступает здесь границу пародии, забавная
нетерпимость к несовпадению с его бытовыми вкусами, привычками и образом жизни — это при егото открытости. Ты
отказываешься носить синтетическое белье и спать на подушке? — подумай хорошенько: твой сын за это ответит.
Что такого злокачественного в назывании родителей по
имени? Ну, принято в семье так, ну, одним нравится, другим — нет. И что? Какая разница? Непонятно. Но это в “Покорителе зари” непонятно — объяснение Клайв Льюис дает в
статье “Коллектив и мистическое тело”, написанной шестью
годами ранее (1946), в которой он противопоставляет уравнивающий и обезличивающий механистический коллективизм, в том числе и семейный, мистическому Телу Христову.
Статья по существу представляет собой наполненную парафразами рефлексию на 12-ю главу Первого послания к Коринфянам, а частично и на 4-ю главу Послания к Ефесянам,
откуда есть прямая цитата (Еф. 4:25). Льюис уподобляет семью Телу Христову:
Нынешний коллективизм оскорбителен для личности,
для самой природы человеческой, и от этого зла, как от всякого зла, может защитить только Бог <...>
Частная жизнь ниже, чем жизнь в Теле Божьем, но жизнь
коллективная гораздо ниже частной и ничего не стоит, если
не служит ей. Самая высокая цель мирского сообщества —
оберегать семью, одиночество и дружбу. Домашнее счастье,
сказал доктор Джонсон, — цель всех человеческих хлопот. Если говорить о естественном порядке (ordo naturae), достой-

[243]
ИЛ 7/2020

Михаил Горелик. Другие прогулки по Нарнии

нее всего на свете веселая семья за столом, или друзья,
филоcофствующие за кружкой пива, или человек, читающий
книгу в одиночестве; экономика, политика, законы, армии,
учреждения — пустое место, суета сует, если они всему этому
не служат. Конечно, общественная деятельность нужна, но
только для такой цели <...>
Дедушка, мать, взрослый сын, внучка, собака, кошка —
именно члены семьи, но никак не члены коллектива. Они не
заменяют друг друга. Каждый из них — как бы особый вид.
Мать и дочь — не только два человека, они — разные люди.
Отец и дед отличаются один от другого, как кошка от собаки.
Взрослый, да и не взрослый, сын — отдельное королевство.
Выключив когото из семьи, вы не просто уменьшите ее, вы
ее искалечите <...>
Вот почему так неуютно, когда дети зовут родителей по
имени. Мода эта пытается снять различие, лежащее в основе
теласемьи, внушить ребенку, что мать и отец — просто “сограждане”, отучая его тем самым от того, что знают и чувствуют
все. Живой мир семьи сменяется безличным единообразием
коллектива. Заключенный теряет имя и получает номер.
Это — крайняя точка коллективизма. Но и член семьи теряет
имя. Он — просто “дед”, просто “отец”. Так смыкаются крайности. Утрата имени и там, и тут напоминает о том, что не одна,
а две вещи противоположны одиночеству. Крещение вводит
человека не в коллектив, а в Тело. Именно этому Телу подобна в земной, здешней жизни семья. Чтобы лучше это понять,
припомните, что голова тела, Глава, беспредельно, невыразимо выше всех прочих членов. Как можно уравнять Создателя
с созданьем, Бессмертного — со смертным, Безгрешного — с
грешным? Но и прочие члены отнюдь не одинаковы. Есть священники и миряне, мужья и жены, родители и дети. Неравенство это слишком тонко, чтобы сравнить его с неравенством
начальника и подчиненного. Каждый из нас то учит, то учится; то прощает, то ищет прощения; то молит Христа о других,
то ждет от других молитвы. Всякий день должны мы жертвовать своекорыстной суверенностью, и всякий день нам воздается сторицей, ибо лишь жизнь в мистическом теле поистине
взращивает личность. Мы, “члены друг другу”, становимся
разными, как рука и ухо. Вот почему мирские люди так единообразны в сравнении с невероятным разнообразием святых.
Послушание — путь к свободе, смирение — путь к радости, единение — путь к обретению лица. А теперь я должен перейти к
тому, что может показаться странным. Вы часто слышали, что
в мире сем мы неравны, зато равны в очах Божьих. Конечно,
в определенном смысле это верно. Бог нелицеприятен — Он

[244]
ИЛ 7/2020

любит нас не за ум, не за таланты, не за знатность. Но, мне кажется, в другом смысле слова это прямо противоположно истине. Искусственное равенство необходимо государству, но в
Церкви мы снимаем его личину, открываем истинное наше
1
неравенство, и оно животворит нас .

Большая цитата необходима для понимания Льюса, его
негодования и сарказма по поводу отношений в доме Юстэса.
“Искусственное равенство необходимо государству, но в
Церкви мы снимаем его личину, открываем истинное наше
неравенство, и оно животворит нас” — вот и в семье должно
быть то же самое. Конечно, Льюис отдает себе отчет, что так
бывает далеко не всегда, что это предстоящий перед его внутренним взором идеал. Льюис рассматривает называние родителей по имени как покушение на идеал, и тогда такое обращение теряет невинность и действительно становится
злокачественным. Большую часть жизни Льюис прожил без
семьи, во всяком случае такой, которая подходила бы под понятие нормы (его нормы), поэтому идеал был ему особенно
дорог: то, что он мог бы иметь, и не имел.
С Льюисом можно соглашаться (в части осуждения “неправильного” обращения к родителям), можно не соглашаться: восходящая к апостолу Павлу идея иерархичности и неравенства в семье бросает вызов политкорректности, для
которой фундаментальное равенство между мужчиной и женщиной — базисная ценность, но, во всяком случае, “Коллектив и мистическое тело” дает возможность понять логику
Льюиса. Правда, для этого недостаточно гулять по Нарнии —
надо прогуляться за ее околицей.
Что касается сквозняков и синтетического белья, то, если
апостол Павел о них чтонибудь и писал, мне это совершенно
неизвестно, пусть специалисты подскажут, разве что в Послании к Евреям, диву даюсь, почему это имело для него (для
Клайва Льюиса, а не для апостола Павла) значение.

Вакх и его девушки

Статьи, эссе

В “Принце Каспиане” (1951) узурпатор и тиран говорит своему племяннику, из которого хочет вырастить подобное себе
чудовище:

1. Клайв Льюис. Просто христианство. Бог под судом. — М.: Гендальф, 1994. —
С. 225–227.

Все это чушь, сказки для младенцев, — сказал король строго, — только для младенцев, слышишь? Ты слишком взрослый
для такой чепухи.

В “Серебряном кресле” (1953) злая колдунья говорит:

[245]
ИЛ 7/2020

Но даже вы, дети, для такой игры великоваты. Вам же, повелитель мой принц, должно быть и вовсе стыдно. Одумайтесь, бросьте эти детские забавы. Для всех вас у меня найдется дело в настоящем мире. Нет никакой Нарнии, никакого
Аслана. А теперь — всем спать. Завтра мы начнем новую, интересную жизнь. Но прежде всего — спать. В постель. Глубокий сон, мягкие подушки, сон без всяких глупых сновидений.

И сновидения хочет стерилизовать.
“Последняя битва” (1956), завершающая “Хроники Нарнии”:

Сьюзен выросла, превратилась из ребенка в девушку, ее
картина мира изменилась, и то, что представлялось ей некогда важным и ценным, стало давней детской игрой, теперь
уже совершенно не интересной и полузабытой.
Во всех трех фрагментах одна и та же оппозиция, достаточно важная для Льюиса, поэтому она и возникает на протяжении
всей саги: “чушь”, “сказки для младенцев”, “детские забавы”, “глупые сновидения” и — “настоящий”, взрослый, без глупостей, рациональный мир. Самто Льюис устами своих персонажей почитает взрослость Сьюзен мнимой, но это так, реплика в сторону.
Понятно, над текстом летает и животворит нарнийские
воды “Не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное”,
главная смысловая линия, Сьюзен не вошла, однако же описанное Льюисом этим полностью не покрывается.
В “Принце Каспиане” детская “чепуха” напрямую сталкивается с рациональной картиной мира, где “чепухе” нет места. Судьба людей повсюду та же: где капля блага, там на страже иль просвещенье, иль тиран. В царствование узурпатора
Мираза просвещенье и тиран в Нарнии ходят рука об руку.
Природа изначально создана в Нарнии как одушевленный
музыкой и светом субъект (“Племянник чародея”).

Михаил Горелик. Другие прогулки по Нарнии

Моя сестра Сьюзен, — ответил Питер коротко и сурово, —
больше не друг Нарнии.
— Да, — кивнул Юстэс, — когда вы пытаетесь поговорить с
ней о Нарнии, она отвечает: “Что за чудесная у вас память.
Удивительно, что вы еще думаете об этих смешных играх, в
которые играли детьми”.

[246]

Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик —
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...

ИЛ 7/2020

Тельмаринские завоеватели мнят ее “бездушным ликом”,
объектом, который следует покорить и использовать. До поры до времени такое отношение дает хороший прагматический результат: просвещенье торжествует, “чепуха” вытесняется в личное и коллективное подсознание, укрывается в
лесах, зарывается в норы, впадает в летаргический сон, как
бы вообще перестает существовать.
Но в конце концов природа берет свое и легко сметает возомнившую о себе цивилизацию. Кэмерон об этом кино снял.
Образ двинувшегося на войну леса восходит к Шекспиру.
Льюис и Толкиен побратски его поделили. Толкиен полагал,
что Шекспир распорядился своей счастливой находкой не
лучшим образом. Самто Толкиен определённо преуспел, ещё
как, грандиозное полотно, эпос.
У Льюиса тоже хорошо, хотя и поскромней. Это если говорить о преображенном Бирнамском лесе. Ну так у него на первых ролях, не лес, а крушащий и животворящий все на своем
пути Вакх с дикими девушками. Льюис не только любил античность — он знал и понимал ее. Собственно, вся Нарния началась с представшего ему в воображении фавна с зонтиком.
Вакх срывает все скрепы, освобождает пребывающих в
узах, обращает в бегство всезнающих учителей и дисциплинированных первых учеников, увлекает счастливцев праздных, погружает мир в безумие танца. Осуществленная мечта
одной жертвы просвещения:

Статьи, эссе

Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез.
И я б заслушивался волн,
И я глядел бы, счастья полн,
В пустые небеса;
И силен, волен был бы я,
Как вихорь, роющий поля,
Ломающий леса.

Вакх оставляет страдальца на воле, и тот резво пускается
в темный лес: петь и забываться, не опасаясь последствий.
Освобожденная из школьного плена девочка “протянула
руки двум менадам, которые закружили ее в веселом танце и
помогли снять лишнюю и неудобную одежду”. Ну конечно,
первым делом обнажиться — в самом деле, не в коричневом же
школьном платье с белым воротничком и черным передничком предаваться оргиастическим забавам, я вспоминаю девичью форму своего школьного детства, Льюис с отвращением
уточняет: “безобразные тесные воротнички вокруг шеи и толстые кусачие чулки на ногах” — всё сбросить немедленно.
Льюис, само собой, понимает, что счастливое безумие, в
которое погружает мир Вакх, способно сокрушить не только
скрепы, просвещение, тирана и репрессивную цивилизацию:
оно способно сокрушить всё.
Поэтому победное шествие Вакха по Нарнии происходит
под присмотром свыше. Да и наученные Льюисом герои, точнее, героини эпоса, даже в головокружительной прекрасности оргии (вполне, впрочем, пристойной, это же детская
книжка) сохраняют благоразумие, позволяющее им держаться на расстоянии от буйной компании:

[247]
ИЛ 7/2020

Сьюзен сменила толстые кусачие чулки на нейлоновые,
накрасила губки и напрочь вытеснила из сознания тот давнишний детский опыт. А ну как к этой лучнице в нейлоновых
чулках, интересно, обнажала она, пуская стрелу, левую грудь,
или всетаки правую, или не обнажала, явятся вдруг, картина
художника Ильи Репина “Не ждали”, Вакх с Силеном, фавнами и дикими девушками, на сей раз без присмотра, запросто
и посвойски, и предложат, предложение, от которого затруднительно отказаться, поиграть в смешные игры — будет она
чувствовать себя спокойно?

Музыка
В “Серебряном кресле” злая колдунья беседует с принцем, Лужехмуром и детьми и, чтобы, парализовав их ум и волю, подчинить себе, прибегает к следующим манипуляциям:

Михаил Горелик. Другие прогулки по Нарнии

— Но я скажу тебе, Лу...
— Что, Сьюзен?
— Я бы не чувствовала себя спокойно с Вакхом и его девушками, если бы мы встретились с ними без Аслана.
— И я тоже, — сказала Люси.

[248]
ИЛ 7/2020

Подойдя к небольшому ящичку у камина, она открыла его,
достала горсть зеленого порошка и бросила его в огонь.
Огонь вспыхнул ярче, и комнату заполнил приторный усыпляющий запах. Он становился все сильнее и мешал сосредоточиться. Тем временем колдунья взяла инструмент, похожий на мандолину, и начала играть такую монотонную
мелодию, что через несколько минут ее уже никто не замечал. Но чем незаметнее становились звуки, тем глубже проникали они в голову, кровь и путали мысли.

В конце концов колдунья успешно погружает своих собеседников в гипнотическое состояние и теперь может делать с
ними все, что пожелает. Они “стояли с опущенными головами. Щеки у них горели, глаза слипались, силы совсем покинули их под действием волшебства”.
Волшебство! Да Льюис просто морочит читателям голову:
медитативная музыка и психоделический порошок, зеленый
цвет, не анаша ли? — вот и все волшебство. Да еще суггестивные способности дамы, но они нас здесь не занимают. Кстати
говоря, дама прибегает к психоделическим упражнениям не
впервые: в прежние времена пострадал Эдмунд, преподнесла
зелье в рахатлукуме, теперь мальчик весь, со всеми потрохами, — ее, и тоже “щеки <...> разгорелись” (“Лев, колдунья и
платяной шкаф”, 1950).
Итак, музыка в одном пакете с наркотиком, наркотическая музыка, музыка как наркотик, унеживающая душу и расслабляющая волю.
У Рильке есть перекликающийся образ в стихотворении
“Музыка” (1899, “Книга образов”).
Вот подстрочный перевод — он здесь предпочтительней
поэтического, поскольку позволяет с большей точностью передать смысл, образный строй и эквивалент словесного ряда.
Конечно, за счет художественной выразительности. Увы.
Впрочем, она присутствует и в подстрочнике.

Музыка

Статьи, эссе

Что ты играешь, мальчик? Сад как будто наполнен
множеством шагов, шепчущих приказов.
Что ты играешь, мальчик? Смотри, твоя душа
запуталась в трубочках свирели.
Зачем ты растравляешь ее? Поющие звуки как темница,
она протоскует, пропустит там свое время;

сильна в тебе жизнь, но сильнее твоя песня,
что припала, рыдая, к твоей тоске. —
Дай душе помолчать, чтобы она тихо
вернулась домой в текущее и множественное,
где жила, растя, широко и мудро,
до того как ты вовлек ее в эти нежные игры.

[249]
ИЛ 7/2020

Как уже слабо она взмахивает крыльями:
мечтатель, ты растратишь так всю ее способность к полету,
и махи подточенных пением крыльев
уже не перенесут ее через мои стены,
1
когда призову ее к радости .

Хотя произносящий монолог не назван, естественней всего предположить, что к мальчику обращается Бог.
Когдато и я пытался переводить это прекрасное стихотворение, перевод утрачен, помню только последнюю строфу. Но сначала оригинал для сравнения:
Wie sie schon matter mit den Fltgeln schlbgt:
so wirst du, Trbumer, ihren Flug vergeuden,
daЊ ihre Schwinge, vom Gesang zersbgt,
sie nicht mehr tber meine Mauern trbgt,
wenn ich sie rufen werde zu den Freuden.

А вот мой перевод:

Сможет ли? — вопрос риторический, в оригинале и вопроса нет: конечно, не сможет.
“Поднебесье” — неправильное, книжное слово, а повышая
букву в местоимении, я делаю неявное высказывание явным,
что очевидно плохо. Есть редкие исключения, но обыкновенно местоимения, относящиеся к Богу, Рильке пишет со строчной буквы.

1. Перевод Владимира Авербуха.

Михаил Горелик. Другие прогулки по Нарнии

Но торопись: чем музыка сильней
и чем сильней и неотвязней песня,
тем взмах крыла слабей, слабей, слабей,
и сможет ли на зов любви Моей
душа ответить взлетом в поднебесье?

В отличие от нарнийской истории, колдунья, музыка и
анаша в стихотворении Рильке интериоризированы. Но результат тот же: околдованная музыкой душа теряет себя.

[250]
ИЛ 7/2020

Господа! Если к правде святой
Мир дороги найти не умеет —
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!

Статьи, эссе

И Рильке, и Льюис, вовсе не готовы воздать честь безумцу:
оба едины в том, что погруженному в золотой сон пути определенно не будет.
Есть еще одно сочинение, приходящее на ум в связи с музыкой РилькеЛюиса, — “Снежная королева”, глава “Цветник
женщины, которая умела колдовать”. Там, правда, речь идет
не о музыке, а о некоем волшебном саде, изолированном от
жизни с ее проблемами, страданиями, смертью. Сад, в котором время остановилось, наполнен красотой, волшебными
снами, амнезией, утратой воли и смысла1. Другой образ музыки. В более широком контексте — образ культуры.
Рильковский мальчик пропал, совсем пропал. Герда и герои Льюиса спасаются из золотого погибельного сна, сознательно выбирая риск и страдания. Лужехмур действует, как
некий Муций Сцевола или, ближе к делу, протопоп Аввакум,
правда, с иным искушением, — только Лужехмур предает огню не руку, а ногу, то бишь перепончатую лапу. Своеобразный юмор Льюиса. Боль (“а против иных видов волшебства
нет средства лучше, чем сильная боль”) и запах паленой лапы
(“а этот запах, как известно, мало помогает колдовству”, таки
да, мало) побеждают наваждение: музыку и анашу, что здесь в
сущности одно и то же.
“Как известно” — кому известно? Неужели Льюис полагал,
что запах паленой лягушки — естественная часть обонятельного опыта его юных читателей? У наиболее продвинутых —
наверно, но так, чтоб у всех? Впрочем, “как известно” — тоже,
конечно, шутка.
У Льюиса есть статья “Христианство и культура” (1940),
где он предпринимает попытку определить ценность культуры с точки зрения христианства. Ценность культуры, как это
болееменее ясно с самого начала, в картине мира Льюиса относительна: если она ведет к Богу, она оправдана, если нет,
то нет. Мэтью Арнольд с его повсеместно восторжествовав-

1. См. об этом: Михаил Горелик. Хождения за возлюбленным, глава “Искушение цветами” // Новый мир, 2016, № 7.

шей сегодня “духовностью” для Льюиса совершенно неприемлем. Признаться, и меня от этого слова тошнит. Статье
предпослан эпиграф:
Если Царствия Небесного нет в тебе, неважно, что ты выбрал вместо него и почему ты это выбрал.
Уильям Лоу

[251]
ИЛ 7/2020

1

Вообще говоря, христианство — феномен не только откровения (в картине мира Льюиса), но и культуры. Но этот
очевидный факт оказывается за границами его парадигмы.
По умолчанию, культура для Льюиса, во всяком случае в этом
размышлении, — культуракотораянеестьхристианство. Интересная аналитическая статья — предельно честная и нелегкая для автора: ведь сам он человек культуры, дышит ее воздухом и не может без нее существовать.
Но в этом тексте Льюиса нет того, что есть в “Нарнии”, есть
у Рильке: музыки как наваждения, помрачающего разум, парализующего волю и растворяющего смыслы. Тонко чувствующий музыку Толстой написал об этом в “Крейцеровой сонате”.

Музыка и слова
Я не совсем понял, что ты подразумеваешь под “глупыми
приключенческими историями без вашей сути”. Если они глупые, “суть” их не спасет. Однако если они сами по себе хороши,
а “сутью” ты называешь некую правду о жизни, которую можно
извлечь из книги, я, наверное, не соглашусь. Во всяком случае,
я считаю, что поиски такой “сути” иногда мешают воспринять
саму книгу — так можно не различить пения, например хорово2
го, если чересчур внимательно вслушиваться в слова.
Ну, конечно, я постоянно вслушиваюсь в слова, возможно, даже и чересчур — в сущности только этим и занимаюсь,
так что, боюсь, пения в этих моих путевых нарнийских заметках вы не услышали. Что делать. Но ведь, ежели сначала услышать пение, потом вслушаться в слова, а потом насладиться
пением еще разок да при хорошей музыке и исполнении, понимание слов сделает наслаждение более полным.

1. Лоу Уильям (1686 — 1761) — английский богослов и мистик. (Прим.
Н. Трауберг.)
2. К. С. Льюис. Собрание сочинений в 8-ми тт. – Т. 6. — М.: Фонд о. Александра Меня; СПб.: Христианское обво “Библия для всех”. С. 338339.

Михаил Горелик. Другие прогулки по Нарнии

Клайв Льюис пишет в письме одной девочке:

С какой целью Клайв Льюис написал
“Хроники Нарнии”?
[252]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2020

Действительно, с чего бы это могло прийти ему в голову? На
сей вопрос отвечает Uncyclopedia (Анциклопедия, Нециклопедия, Абсурдопедия) — карнавальное издание, пародирующее
Википедию и подвергающее осмеянию всё и вся. Понятно, что
Uncyclopedia не могла пройти мимо такого живописного персонажа, как Клайв Льюис.
Не будучи инсайдером, я не в состоянии оценить большую
часть приводимых в этом интересном издании фактов. Прокомментирую то немногое, что мне (предположительно) понятно. Например, что Клайв Льюис вырос в сарае, использовавшемся для перегона виски, и что в том же сарае обитало
привидение, и что матушкой его (не привидения, а Льюиса) была певица Шинейд О’Коннор.
Это всё ирландские штучки. У Льюиса не было ни капли ирландской крови, но он родился и вырос в Ирландии, считал себя ирландцем, любил ирландскую природу, ирландскую поэзию,
ирландский фольклор, на всю жизнь сохранил ирландский
сантимент. В письме мальчику, нарисовавшему бой принца со
змеей, иллюстрация к “Серебряному креслу”, Льюис одобрительно отмечает: “Змея вышла, как настоящая” — и добавляет
важное: “Я родился в Святой Ирландии, где змей нет, потому
что, как вы знаете, св. Патрик выгнал их всех вон”1. Над этой
ирландской гордостью Абсурдопедия и зубоскалит.
Шинейд О’Коннор — понятно, что ирландка, притом
очень и очень знаменитая, иначе чего бы ради ее взяли в матушки героя: певица, кантрирок, родилась в 66-м, через три
года после смерти Льюиса, прославилась многими интересными публичными акциями, порвала перед камерами фотографию доброго Папы Иоанна Павла II со словами: “Сражайтесь с настоящим врагом!” Потом перестала буянить, стала
скромняшкой, преподавала религию в начальной школе, и если эта девушка и пела, то исключительно в церковном хоре.
До поры до времени. Теперь она приняла ислам, какая, однако, духовная подвижность, сменила имя на Шухаду и считает
“все другие священные Писания лишними”.
Вот какая интересная матушка досталась Клайву Льюису!
Сарай с привидением и духоподъемным аппаратом — тоже образ Ирландии. Повидимому, привидение было привлечено в сарай духом виски, а может, ему понравился смышле1. К. С. Льюис. Собрание сочинений в 8-ми тт. – Т. 6. — М.: Фонд о. Александра Меня; СПб.: Христианское обво “Библия для всех”. С. 340.

ный малыш, а может, его мама, такая славная — это всё мои
соображения, ничего этого в Анциклопедии не написано.
Папой выросшего при привидении и самогонном аппарате
автора “Нарнии” был сильный в слове и вере англиканский проповедник — должно быть, именно с ним Шинейд О’Коннор развелась через шестнадцать дней после свадьбы, то есть он оказался муж хуже некуда, зато отменный педагог: ведь это благодаря
ему Клайв Льюис стал единственным человеком на свете, которому удалось прочесть Библию от корки до корки.
Сей факт занесен в Книгу рекордов Гиннеса, между прочим,
напрасно: Льюис не только не был единственным — он не был
и первым. Я сошлюсь на Лескова — один его персонаж тоже
прочел Библию от корки до корки, даже и “до Христа дочитался”, и, кто может это выдержать, от сего “у мирских людей ум
мешается”, стал “такимнекимэтаким”. То же случилось с фоновым героем “Тома Сойера”: “Однажды он отхватил подряд, без
запинки, три тысячи стихов; но такое напряжение умственных
способностей оказалось слишком велико, и с этого дня он сделался идиотом — большое несчастье для школы”. Речь, понятно, идет не о поэзии, а о библейских стихах.
А Клайв Льюис не только не стал такимнекимэтаким, но
написал “Хроники Нарнии” и попал в книгу рекордов Гиннеса,
это потому, что он с детства был на короткой ноге с привидением и пил укрепляющий дух виски, а персонаж Лескова — укрепляющий дух виски определенно не пил и с привидением
никаких дел не имел — во всяком случае, про это ничего не сказано. Что касается гениального американского школьника, у
него тоже не было защиты от опасной для здоровья библейской мудрости — вот он и пострадал.
Друг Толкиен убеждал друга Льюиса принять католичество, но поскольку Льюис прочел Библию от корки до корки и
знал, где зарыта собака и обретается истина, провести его не
удалось: он отверг лукавые увещевания и принял англиканство — единственную веру, которая истинна и непреложна. Мамаша Шухада с ним бы ни за что не согласилась, но кто интересуется мнением родителей?!
Нециклопедия, почему я её и вспомнил, как раз и отвечает на поставленный выше важный вопрос: с какой, собственно, стати Клайв Льюис написал “Хроники Нарнии”? для чего
ему это понадобилось?
Оказывается, Клайв Льюис написал “Хроники Нарнии”,
чтобы заманивать детей в свой платяной шкаф.
Как вам это нравится?!
Что за блажь — заманивать детей в платяной шкаф?!
Uncyclopedia молчит.
Попробуйте ответить на этот вопрос самостоятельно.

[253]
ИЛ 7/2020

Ничего смешного
[254]
ИЛ 7/2020

Джон Кольер
Три рассказа
Перевод Даши Сиротинской

Сезон тумана

К

ОГДА я приехал в город А., то был готов на все. Стояла поздняя пора года. Сухие листья покрабьи ползали
по асфальту безлюдных скверов. Ветер кувырком катался по коридорам гостиниц, распахивая двери и врываясь
куда попало.
Именно в таком месте и именно в такое время года можно
повстречать какуюнибудь отчаянную соломенную вдовушку
или юную особу, чья изголодавшаяся доверчивость спит и видит, как бы купиться на самую бессовестную приманку. Миновал порочный летний карнавал, кончился дешевый маскарад
загара, прошла пора любителей попрохлаждаться среди песчаных дюн, — и вместе со всем этим рассеялась и обманчивая
вера в собственное всесилие. Мечты, которым не суждено
сбыться, понуро расхаживают по заброшенным гостиным
или бродят по кромке прибоя под листопадом.
Двусмысленным улыбкам и двурушным речам полагалось
превратить меня в эдакого плетущего паутину Макиавелли,
захваченного мимолетным танцем насекомьего вожделения.
Бессмысленно было отрицать, что я пытаюсь казаться умнее,
чем есть, что я невыносим, а подчас попросту мерзок и даже
опасен. Но, с другой стороны, моя в меру непостижимая персона могла бы стать для когото таким же желанным подарком, как головоломкапазл для того, кто от безделья уже на
стенку лезет. Как бы то ни было, я зашел так далеко, что прикупил себе спортивную куртку, и, если бы у меня имелось хоть
чтото похожее на роковые черные усы, из соображений предосторожности мне надлежало бы начисто сбрить их. Я решил стать юношей по имени Кристофер, благовоспитанным,

© John Collier, New York Review of Books, 2003
© Даша Сиротинская. Перевод, 2020

[255]
ИЛ 7/2020

Джон Кольер. Сезон тумана

чувствительным, натерпевшимся несправедливостей от судьбы и способным на все ради любви.
Денег у меня было немного. Но не наживы я жаждал, а удовольствия. Я мечтал об опьянении подлинным переживанием и гадал, в которой из снятых на лето вилл предстоит мне
под воздействием избранного мною же зелья корчить пьяные
гримасы; что именно нелепого будет в той гостиной; кто будет тот муж или та тетушка, робость перед которыми мне придется побороть, когда придет время усиливать натиск.
Дотошный во всем, что касалось обряда моего перевоплощения, я, разумеется, не мог не воспользоваться случаем произвести впечатление в первый же вечер своего пребывания в
гостинице, еще до ужина. Я развязно ввалился в бар; сногсшибательная сентенция уже искривила мой рот, подобно тому
как натруженную глазницу провинциального актера (впрочем, все актеры провинциальны) корежит смешной монокль.
Ту остроту я так и не произнес вслух. Мне почудилось,
будто я увидал золотую рыбку. То была медовая головка барменши, склонившейся над бульварным романом, но поскольку место это выглядело в точности как каюткомпания на корабле, уже года два как покоящемся на дне серозеленого
океана, на глубине в много сотен саженей, постольку мне она
показалась золотой рыбкой. Впечатление это мгновенно
рассеялось, стоило только ей обратить ко мне свое лицо, до
того пестро расцвеченное румянцем и веснушками, что я инстинктивно перевел взгляд выше, на ветви сада, качавшиеся
за окном.
Все это сбивало с толку и губительно сказывалось на моем
спектакле. Случается, что такие вот свежие, почти съедобные личики действуют на меня самым неожиданным образом. Прощай, подумал я, прощай, моя невстреченная томная
морячка, прощай, несбывшаяся запретная страсть в доме викария! Я пропал.
Я заказал себе стакан худшего пойла из всего, что только
стояло у нее за спиной, и сменил тактику. Теперь мое имя было Берт, я был молод, но уже добился коекаких успехов, во
мне боролись дерзость и скромность, но при случае я был
вполне способен на серьезный шаг. Никто не мог бы предугадать, что я выкину в следующую минуту.
Я был поглощен размышлениями о самом себе, и тут заметил, что она, не обращая на меня особого внимания, удалилась в цветущие заросли своей задумчивости. Я подумал, что
так густо и дико они разрослись, должно быть, в последние
месяц или два, — еще прежде чем она успела бы передумать
или хотя бы бросить последний взгляд наружу, они поглоти-

[256]

Ничего смешного

ИЛ 7/2020

ли ее полностью, как бы прозревая в ней будущую спящую
красавицу. И тут она и впрямь зевнула.
Я проанализировал этот зевок со скрупулезностью, достойной ученого эксперта СкотландЯрда. Я нашел его глубоким, почти таким же тяжким, как вздох, и порожден он был
горьким протестом против несоответствия между реальностью и мечтой. Пускай дело было в середине ноября — я вынес диагноз скоропостижной декабрьской зевоты, а ведь
именно в декабре люди имеют обыкновение прощаться со
своими мечтами. Все это побудило меня не медля переходить
к действиям.
Желая свериться с собственным сердцем, как если бы это
были карманные часы, я задержал дыхание, прикусил губу и
уставился на барменшу с самым лихорадочным видом. Всерьез я это или нет — поди догадайся!
— Верите ли вы, — спросил я пылко, — в любовь с первого
взгляда?
— Нет, сэр, — ответила она строго. — Мне подобное не по
душе, благодарствую.
Было очевидно, что за барной стойкой она провела не
больше семи или восьми недель. Она во все глаза таращилась
с высот своего профессионального чванства, пытаясь понять, какой оно производит эффект — и была так же прелестна, как дитя, напялившее жуткую шляпку своей мамаши.
— Я не пытаюсь заморочить вам голову, — сказал я (спеси у
меня, как вы понимаете, немножко поубавилось). — Хотите
верьте, хотите нет, а я, можно сказать, экстрасенс.
Это слово, одно из самых действенных, хоть и не самых
благозвучных в нашем языке, заставило ее посмотреть мне
прямо в глаза — а я своевременно подбавил в их выражение
щепотку ядовитой искренности, которую ношу при себе исключительно ради подобных случаев. Еще капельку я подмешал в свой голос и добавил: — Знаете, о чем я подумал в ту минуту, когда увидел вас?
— О чем?
— Я скажу вам, — сказал я. — “Что за трагедия разыгрывается в душе этой девушки! — подумал я. — Она опустошена. Будто
бы какаято преграда стоит между нею и восхитительными радостями жизни! Как бы я хотел, чтобы эта преграда рухнула!”
— Ну что вы!
— Честное слово, — заявил я. — Дайте мне руку. Я могу читать ее, как книгу, не исключено даже, что вашего любимого
автора. О, я и в самом деле медиум! Когда я шел сюда, у меня
было своего рода предчувствие. Я знал, что вотвот без памяти влюблюсь.

[257]
ИЛ 7/2020

Джон Кольер. Сезон тумана

— Я знаю, вы смеетесь надо мной, — сказала она, но все же
дала мне почитать свою распахнутую ладошку, оказавшуюся
столь неразборчивой.
Несмотря на эту неразборчивость, я заговорил весьма уверенно.
— Сегодня вы думали о любви. Вы мечтали о незнакомце.
Не пытайтесь спорить — это написано у вас на ладони. И это
еще не все.
— Что же еще там сказано? — спросила она.
— Зовите это фатумом, — торжественно проговорил я. —
Зовите, если угодно, волей мойр, — я не буду вам перечить. О,
давайте назовем это Судьбой. Вы сами знаете — никто не может обмануть Судьбу. Это значило бы разрушить до основания сам порядок вещей. Здесь сказано... Догадайтесь, что!
— Не могу, — ответила она. — Скажите сами.
У меня тоже не было ни единого предположения. Я тупо
пялился на ее ладонь. Она слегка перегнулась через стойку и
присоединилась к моим наблюдениям. Наши лбы соприкоснулись. Я был вполне в здравом уме, но изза этого соприкосновения связь между разумом и волей распалась. Мистический ужас охватил меня, когда я услышал собственный голос:
— Здесь сказано, что мы поженимся!
— О, — она покачала головой. — Я не знаю.
— Как! — вскричал я, позабыв всякую предосторожность. — Так ли я представлял себе беседу двух душ? Это ли
два сердца, бьющиеся в унисон? Молю, наша любовь не должна начинаться с размолвки!
— Я вовсе не имела ничего такого в виду, — голос ее был
полон раскаяния.
— Вот и славно, — сказал я. — Вот наша маленькая первая
ссора уже и зажила. И разве теперь мы не узнали друг друга
лучше? Разве не стали мы как будто бы ближе? Даже если пока нет — так будет сию минуту. Наклониська ко мне поближе!
Воля мойр торжествовала. Ее губы на вкус были как клубника и парное молоко. Не оставалось сомнений, что я влюблен и отныне не несу никакой ответственности за свои поступки.
К несчастью, в эту самую минуту удар гонга эхом разнесся
по гостинице.
— Ты лучше иди, — сказала она уже совсем посупружески. — Иди, а не то пропустишь обед. А я буду здесь.
Нельзя было допустить, чтобы Берт ходил без обеда, и
мне оставалось только смириться. Когда я возвратился, нарушителей спокойствия в баре не прибавилось, а моя зазноба
ждала меня на прежнем месте. Я бросился к ней, заключил в

[258]

Ничего смешного

ИЛ 7/2020

объятия и возобновил поцелуй, прерванный столь бесцеремонно.
Только я погрузился в приятные раздумья о том, что, пожалуй, у губ ее вкус скорее не парного молока и клубники, а
парного молока и земляники, как меня чуть не сбила с ног увесистая затрещина.
— Ого, — отпрянул я. — Видно, ты от меня уже подустала?
Могла бы намекнуть както и понежнее.
— Я сейчас позвоню управляющему, — заявила она.
— Сделай милость, — сказал я. — И коридорным позвони.
И официантам тоже. Позвони всем жителям этого городишки. Пускай все узнают, как перед обедом ты обещала выйти за
меня, а потом часа не прошло — врезала за какойто паршивый поцелуй так, что искры из глаз посыпались!
— Обещала выйти за вас? — воскликнула она. — Перед обедом? Оо! Это, верно, была Белла! Ну и дела! Белла!
— А вас как зовут?
— Нелли.
— Так вот оно что, — проговорил я. — Нелли, слушай! Сам
черт вселился в эту подлую интриганку Беллу, в эту...
Но она не дала мне договорить и шмыгнула за дверь.
До меня донеслось несколько весьма соблазнительных
смешков и повизгиваний. Вот бы, подумал я, она устроила этой
противной Белле порядочную взбучку. Хорошенькое дело:
прикинулась другой! А я, ни о чем не подозревая, вогнал бедняжку в такой конфуз! Вдруг дверь отворилась и обе они,
взявшись за руки, предстали передо мной.
— Я Нелли.
— А я Белла.
— Помолчитека минутку! — воскликнул я, разыгрывая величайшее изумление. — Дайте мне прийти в себя.
— Ты только глянь на этого симпатягу.
— Точно, прямо душка. Свезло же тебе, Белла!
— Следующий будет твой.
Тото и беда! При мысли о том, что однажды у меня появится свояк, у меня аж в глазах потемнело. Вы же знаете, какие грязные животные эти мужчины. Тысячи поводов для
ревности зазмеились перед моим мысленным взором. Девушки были до того похожи, что, как говорится, не отличила бы
и родная мать. К тому же, когда вам предлагают клубнику и
землянику, попробуйте-ка выбрать что-то одно...
Мне давно пора было чтото сказать.
— Ну что ж, — заговорил я. — Очень мило! Как жаль, что
нынче вечером здесь нет старины Фреда.
— Что за Фред?

[259]
ИЛ 7/2020

Джон Кольер. Сезон тумана

— Фред? О, он бы вам понравился! Милейший парень. Мы
с ним близнецы.
— Не может быть!
— Именно, настоящие близнецы, тютелька в тютельку.
Мы похожи даже больше, чем вы. Ну, попросту одинаковые.
Одинаковые лица, одинаковые склонности. Одинаковые
мысли. Я всегда знаю, о чем он думает. Тише! Он как будто
пытается выйти со мной на связь. Бьюсь об заклад, он знает,
что сегодня я счастлив. Да, так оно и есть! Он поздравляет меня. Он передает поздравления с токами энергий. Он о чемто
спрашивает... Что такое, Фред, дружище? Что ты говоришь?
А, он хочет узнать, найдется ли тут девушка и для него. Как думаешь, Нелли? Что мне ему ответить?
— Право, не знаю, что и сказать.
— Почему бы тебе какнибудь не взять его с собой? — спросила Белла.
— Не могу. Мы с ним на особой службе. Работаем посменно. Но вот что я вам скажу: я пошлю его сюда одного.
На том и порешили. Остаток вечера у меня вышел — лучше
не бывает, а утром я раздобыл себе другую спортивную куртку,
зачесал волосы на другой пробор и явился уже в качестве Фреда.
В бар я вошел, приложив к глазам ладонь и подглядывая
сквозь пальцы.
— Которая из двух передо мной? — воскликнул я. — Прежде
чем взглянуть на тебя толком, я хочу знать, кто ты! Я уже готов влюбиться, но как бы не промахнуться!
— Я Нелли.
— Отлично! А лучше всего то, что я Фред, — с этими словами я опустил руку. — Ого, мой плутишка братец! Прямо скажем, губа у него не дура! Сокровище, а не братец!
— Он и впрямь милый. Но и вы милый тоже.
— Вы считаете?
Словом, мы были без ума друг от друга. Спустя некоторое
время пришла Белла. И — ничего! Только смешки, поиски отличий, болтовня о неиссякаемых будущих радостях.
Они полагали, что тут никак не обойтись без двойной
свадьбы.
— Невозможно, — заявил я. — Чего нельзя, того нельзя. Не
верите мне — спросите Берта. Он точно так вам и скажет, что
никак нельзя.
Следующие несколько дней промелькнули, как молния.
Свадебные колокола звенели ровно вдвое веселее обыкновенного. Я снял два смежных коттеджа, обставил их мебелью
из одного и того же магазина и одну медовую неделю побыл
Бертом, а затем еще одну — Фредом.

[260]

Ничего смешного

ИЛ 7/2020

После этого я предался двум весьма размеренным жизням
исключительной симметричности. Нынче вечером мы с Нелли приглашали Беллу на ужин и расхваливали перед нею Берта, а назавтра уже мы с Беллой привечали Нелли и никак не
могли наговориться о том, какой отличный парень Фред.
Только спустя месяц я спросил себя, кто счастлив больше — Берт или Фред? И не нашелся с ответом. Сомнение это
никуда не делось и очень скоро измучило меня вконец. Я сделался угрюм и под предлогом головной боли то и дело отлучался в соседнюю комнату, чтобы наедине с собой снова обдумать этот вопрос. Както раз я вышел в коридор, чтобы взять
из кармана пальто сигареты, и изза тонкой двери в гостиную
до меня донеслись голоса двух девушек. “О, мои дражайшие
женушки! — подумал я. — Они опять болтают о своих мужьях.
Может, так я найду ответ на свой вопрос? Белла считает, что
голос у Берта приятнее. Нелли утверждает, что Фред знает
больше песен. Точно подмечено, Белла! Нуну, Нелли, ты мне
льстишь. Белла, можно ли так преувеличивать! Ну а это, Нелли, и вовсе вранье на голубом глазу!”
Вскоре я услышал, что Нелли ушла домой. Я воссоединился с Беллой, которой явно не давал покоя какойто трудный
вопрос.
— Берт, — спросила она, — кто из вас с Фредом лучший пловец?
— Мы никогда не состязались с ним, дорогая. Мы не сомневались, что пришли бы к финишу секунда в секунду.
— Любопытно, так ли оно бы вышло на самом деле, — проговорила Белла, попрежнему погруженная в раздумья.
Когда на следующий вечер я вернулся в другой коттедж, то
обнаружил, что и у Нелли тоже какоето странное настроение.
— Скажи мне коечто, — заговорила она. — Конечно же, я
знаю, что Белла — моя сестра, мой близнец. Никто не любит
ее так, как я. Но скажи мне, Фред, мог бы ты поручиться, что
она всегда говорит правду?
— Без сомнения, — отвечал я. — Я бы поставил на это свою
жизнь. И жизнь Берта тоже. Она неспособна лгать.
— Ох! — вздохнула Нелли, еще больше опечалившись.
С насмешливым удовлетворением следил я за усиливающейся хандрой обеих своих жен. Есть одна идейка, сказал я
самому себе, как поскорее разузнать, кому — Берту или Фреду — на долю выпало большее счастье.
В скорости после этого заглянула Нелли и поинтересовалась, не поможет ли ей Берт переставить коечто из мебели.
За мной дело не стало, и потом мы долго сидели и разговари-

[261]
ИЛ 7/2020

Джон Кольер. Сезон тумана

вали о близнецах, сходствах, различиях, о семейной жизни,
семейных условностях, любви и о том, что было бы, если бы
Фред встретил Беллу раньше меня, и о том, дурно ли то, от чего никому нет никакого вреда.
На то, чтобы прийти во всех этих вопросах к полному взаимному удовлетворению, потребовалось много времени, и в
тот вечер я был лишен чести наслаждаться обществом Беллы.
Но на следующий же день я наверстал упущенное, поскольку
она явилась с просьбой починить подтекающий кран, и у нас
состоялась практически идентичная дискуссия, по времени
ничуть не менее затратная.
Теперь я пребывал в состоянии наивысшего и весьма запутанного блаженства. Стало ясно, что у Берта нет ни малейшей
причины завидовать Фреду, а Фреду посчастливилось ничуть
не меньше, чем Берту. Я не только обзавелся двумя очаровательными женами: мои удвоенные домашние радости преумножались восхитительной двойной неверностью.
Но однажды, когда я в роли Берта сидел у огня и наслаждался своим вполне законным счастьем с Беллой, очарованный ее лепетом и очень довольный тем, что к ней вернулось
доброе расположение духа, меня вдруг будто ударом молнии
поразила мысль: ведь эта женщина изменяет мне!
Бормоча извинения, я вскочил и выбежал прочь из отныне
ненавистного мне дома. Я бродил по берегу до поздней ночи, и
меня терзали жестокие раздумья. Конечно же, нельзя было отрицать, что ответственность во многом лежит на мне, но ято
по крайней мере знал, что все это чистое надувательство! А вот
ей оправданий не было; она осквернила наш Эдем.
Я вернулся домой за полночь, спал ужасно и наутро поспешил прочь: мне не терпелось освободиться от жалкой личины обманутого мужа и преобразиться в мошенника, водившего его за нос.
Уже в роли Фреда вошел я в дом, и на губах моих играла самодовольная усмешка. Нелли приветствовала меня.
— Как поживает Берт? — спросила она.
— Берт? — повторил я. — Берт?!
Не обмолвившись больше ни словом, я мрачно поднялся
по лестнице и посмотрел в зеркало. Оттуда на меня глянул человек, при виде которого меня затрясло от ярости. Мне хотелось схватить его за горло и придушить. Я жаждал распахнуть
дверь соседского дома и поведать о своих горестях моей прелестной любовнице, но в глубине души я знал, что она так же
вероломна, как и ее сестра.
Я раздумывал о разводе, на пальцах прикидывая возможные ходы, и за этим занятием пребольно растянул связку ме-

[262]
ИЛ 7/2020

жду средним и указательным. Ко всему прочему, очень не хотелось, чтобы дело обрело огласку.
Наконец я придумал, как мне быть. Я поспешил вечерним
поездом в город. Там я сочинил две записки следующего содержания:
Дорогая Нелли,
теперь я понял, что ты за птица. Я пригласил Берта поплавать. Он никогда не вернется.
Фред.
Дорогая Белла,
мне все известно. Я уговорил Фреда принять ванну при луне. Назад его не жди.
Берт.
Отправив эти письма, я отнес свои куртки на пляж и оставил их рядышком на берегу.
У меня оставалось время только на то, чтобы сесть в поезд, следовавший в Б. Именно там я повстречался с миссис
Уилкинсон.

Коттедж “Три медведя”

Ничего смешного

—К

УРИЦА снесла два яйца, — сказала миссис Скривенер. — И я сварила их на завтрак.
С этими словами она развернула белоснежную
салфетку и выставила на общее обозрение эти сокровища
скотного двора, после чего вложила одно из них, белое, в
мужнину подставку для яиц, а другое — в свою.
Скривенеры жили в доме с крутой крышей и белым фронтоном, неподалеку от дороги, идущей через лес, в окружении подрастающих берез. Дом был крохотный, но и арендная плата была соответствующая, так что они прозвали его коттеджем “Три
медведя”. Хозяйство было скромное — Генри ушел в отставку в
сорок, желая посвятить себя изучению Природы. А между тем
работало это хозяйство гладенько и ходко, как булавка, и все в
нем было тщательно продумано наперед. Каждую неделю в крохотном саду добивался совершенства новехонький салат. За успехами салата неусыпно наблюдали изо дня в день, и в тот час,
когда он достигал вершины своего развития, его срезали и ели.
А на следующий день к обеду была цветная капуста.
Люди, живущие подобным образом, переходящие от одной драгоценной мелочи к другой, обречены иметь безупреч-

[263]
ИЛ 7/2020

Джон Кольер. Коттедж “Три медведя”

ный, чуть ли не до прозрачности, цвет лица и поптичьему яркие глаза. Они к тому же тонко чувствуют разницу между одним свежеснесенным яйцом и другим, чего не скажешь обо
всех этих бегающих сломя голову горожанах, которые вообще много чего не замечают. Скривенеры оба прекрасно знали, что, вопреки насаждаемому коммерсантами суеверию,
именно коричневое яйцо превосходит прочие с точки зрения питательности, внешних данных и вкусовых свойств.
Мистер Скривенер заметил, что его супруга приберегла коричневое яйцо для себя, и глаза его стали еще круглее и воробьинее, чем были все это время.
— Элла, — сказал он. — Ты, я вижу, дала мне белое яйцо, а
для себя приберегла коричневое.
— Ну да, — отвечала она. — А почему бы и нет? Почему, собственно говоря, мне нельзя коричневого яйца? Это я поддерживаю в доме порядок и чистоту, а еще я чищу канарейкину клетку,
а ведь этим пристало бы заниматься тебе, будь ты настоящим
мужчиной. Ты палец о палец не ударяешь, только копаешься в
саду, а потом слоняешься по лесу и изучаешь Природу.
— Не говори о Дикки “канарейка” в подобном тоне, — оборвал ее муж. — Иногда мне кажется, будто ни к одному живому существу ты не способна испытывать привязанность, а менее всего — ко мне. Между прочим, именно я кормлю нашу милую
курочку, так что когда она сносит коричневое яйцо, надо думать,
стоит хотя бы поинтересоваться, не желаю ли я съесть его.
— Мне есть чем крыть, — сказала жена с коротким смешком. — Нет уж, Генри. Я не забыла, как ты себя вел, когда поспел помидор. Думаю, чем меньше мы будем говорить о том,
кому что принадлежит в этом доме, тем лучше.
Генри так и не нашел достойного ответа. Он угрюмо смотрел на белое яйцо, и еще никогда прежде белые яйца не казались ему более заслуживающими презрения, чем сейчас. Жена с оскорбительным скрежетом отрезала у своего яйца
верхушку. Генри еще раз взглянул на свое. “Бог ты мой, — подумал он. — Оно не только белое, оно еще и меньше!”
Это было уже чересчур.
— Элла, — сказал Генри. — Ты, как видно, не снизошла до
“Хотите верьте, хотите нет” Рипли, раз тебе невдомек, на какие
чудеса способна Природа. Если мне не изменяет память, у него
было изображение вареного яйца, внутри которого извивался
длинный червяк. То яйцо совершенно точно было коричневое.
— В моем яйце нет червяка, — невозмутимо откликнулась Элла, продолжая жевать. — Посмотри в своем. Может, в нем есть?
На Генри, как на неумелого метателя бумеранга, слова, с
которыми он обратился к Элле в надежде на то, что она от-

[264]

Ничего смешного

ИЛ 7/2020

даст ему свое яйцо, произвели пренеприятное впечатление.
Он внимательно рассмотрел свое яйцо, поковырял его ложкой и пришел к заключению, что есть ему расхотелось. “Пропади оно пропадом”, — пробормотал он, ибо, как многие мягкосердечные люди, был подвержен вспышкам ярости, во
время которых становился невоздержан на язык.
Жена быстро посмотрела на него, и он почувствовал себя
пристыженным, но не смягчился.
— Эгоизм и жадность, — сказал он, — сделали мир таким,
каков он есть в наши дни.
Элла с нескрываемым наслаждением отправляла в рот одну
полную ложку за другой. Сжав губы, с пылающим взором, Генри
схватил кепку и зашагал из дому прочь. Элла, приподняв брови,
потянулась за покинутым яйцом мужа и нашла, что оно почти такое же вкусное, как первое. Это привело ее в превосходное расположение духа, и, когда она приступила к домашним делам, на
лице ее играла улыбка — и не злорадная даже, а скорее игривая.
А Генри тем временем свирепо топал по лесной тропинке,
тростью раздавая придорожным сорнякам и кустарникам увесистые подзатыльники. “Какой же я был глупец, — шипел он себе под нос. — Ушел в отставку так рано, мечтая о рае в шалаше!
Мечтая о простоте столь же сладостной, как детская сказка! О
двух чашках — одна была бы с розой, другая с васильком. О двух
тарелках — одна с красной каемкой, другая с голубой. О двух яблоках на ветке, одинаково румяных — но чтоб одно было чуть
больше другого. И то, что больше, было бы мое! Я мужчина, а
значит, мне по праву принадлежит то, что больше. О, какая это
могла бы быть божественная жизнь, если б только у Эллы было чувство меры. Как счастлив мог бы я быть, если б только она
не была такой хапугой, не была такой злопамятной, если б
только она была более покладиста и ласкова, если бы волосы у
нее были чуть светлее, а сама она — чуть стройнее и лет на двадцать помоложе! Но что толку ждать от такой женщины, что
она переменится?”
Он только что дошел в своих размышлениях до этого места, когда взгляд его упал на необычайно красивый гриб,
принадлежащий к роду Clavaria, и у него вырвался возглас восторга. Ведя скромное хозяйство коттеджа "Три медведя", Скривенеры старались вносить разнообразие в ежедневное меню
всевозможными гастрономическими откровениями из леса и с
лугов, бобами и дикими ягодами, а прежде всего, разумеется,
многообразными видами съедобных грибов, которые они находили исключительно вкусными и питательными.
А потому Генри срезал гриб и завернул его в носовой платок. Первым естественным побуждением его было повернуть

1. Бледная поганка (лат.).

[265]
ИЛ 7/2020

Джон Кольер. Коттедж “Три медведя”

назад к коттеджу и в ослепительном луче возникнуть перед
супругой или, напротив, войти с мрачным видом, держа свое
сокровище за спиной, чтобы потом сделать ей сюрприз, но,
как бы то ни было, в конце концов с ликованием явить ей
гриб и вскричать: “Взгляни, любовь моя, на этот великолепный образчик рода Clavaria! О, растопи же свой очаг, моя дорогая, и подай это чудо на обед шкворчащим от жара. Ты надкусишь немного, я надкушу немного, и каждый из нас съест
половину!” Этот щедрый порыв угас, едва он вспомнил, какой дурной у Эллы нрав и как недостаточно она светловолоса, стройна и молода. И потом, подумал он, она, уж конечно,
какнибудь да исхитрится откусить лучшую половину, да и вообще — ни к чему нарушать целостность гриба, ведь так из него вытекут все питательные соки.
Он принялся озираться по сторонам в надежде найти еще
один гриб, но безуспешно. “А ведь с какой охотой я отнес бы
его домой, если б там меня ожидало то создание, которое так
часто является мне в воображении! Я бы даже с легким сердцем пожертвовал питательными соками. Куда деваться, лучше мне поджарить его на палочке. Это, конечно, очень досадно. Так гриб ничего не стоит пересушить”.
Он пустился на поиски веток, из которых можно было бы
сложить небольшой костерок, и почти сразу увидал другой
гриб, чрезвычайно причудливой формы и жемчужнобледного цвета, который немало говорит истинному ученику Природы. Он мгновенно узнал в нем Ангела Смерти, которому либеральные ученые дали более приземленное имя — Amanita
phalloides1, да простят меня дамы за латынь. Легкомысленнейшую форму сочетает этот гриб со смертоноснейшим содержанием, и самый крохотный кусочек способен сразить человека, как удар молнии. Генри с почтением взирал на этот
грозный гриб и не мог подавить дрожь. “Как ни крути, — сказал он самому себе, — а назван он очень точно. Рядом с такой
вот поганкой мог бы явиться волшебный мираж, крохотное
существо с золотыми волосами. И во имя всего чудесного, —
воскликнул он, — благодаря ей именно это я в конце концов и
увижу!”
Дрожащими руками срезал он смертоносное лакомство и
завернул его в носовой платок рядом с другим, аккуратно пропустив ткань между ними, чтобы они не соприкоснулись. “Элла вечно насмешничала над Природой, — сказал он. — Теперь
Природа посмеется над ней”.

[266]

Ничего смешного

ИЛ 7/2020

Он поспешил в коттедж, и Элла встретила его с улыбкой.
“Легко улыбаться, когда съел на завтрак два яйца, — подумал
наш герой. — Посмотрим, как ты запоешь, отведав Amanita
phalloides на обед”. Эта мысль весьма его позабавила, так что
он тоже одарил жену ободрительной улыбкой, из чего она заключила, что их маленькая размолвка позабыта. Она нашла в
этом особенную приятность, поскольку была созданием незамысловатым, даже примитивным, и двойная порция на завтрак согрела ее кровь и заставила вольготнее катиться по венам.
— Смотри, что я нашел, — сказал Генри. — Два гриба, и
притом разных сортов. Это вот Clavaria, полезный гриб, на
вкус вполне приличный, да и сытный.
— А этот, — спросила она, — белый, словно жемчужина, —
это что за гриб?
— А это, — отвечал он коварно, — увыгриб.
— Какое прелестное название! — воскликнула она. — Но
что за странная у него форма! Я имею в виду, странная для
гриба.
— О, не обращай внимания, — отвечал он. — Ты даже вообразить себе не можешь, насколько он полезен: он богат витаминами Д, Е, А, Ж и Я. Да и вкус его не разочаровал бы самого короля, так что я съем его сам, ведь ты на королеву никак
не тянешь — стать не та.
— Да, это точно, — сказала она, хихикнув. — Не та у меня
стать.
Этим ответом Генри был совершенно огорошен, ведь он
ожидал, что жена потребует ядовитый гриб себе, как только
услышит, как он нахваливает его вкус и насыщенность витаминами. Впрочем, он был находчив и тут же сменил тактику.
— И все же, — заявил он, — этот восхитительный гриб достанется тебе, поскольку я считаю, что ты вполне этого заслуживаешь.
— Что ты, Генри, — сказала она. — Ты так добр ко мне. Как
мне отблагодарить тебя за доброту? Что может сделать простая женщина, чтобы показать, как она благодарна судьбе за
такого хорошего мужа?
— Поруби их, — ответил он. — И приготовь по отдельности, чтобы не смешивать ароматы. Каждый подай на отдельном тосте, а сверху погуще присыпь тертым сыром.
— Так я и сделаю, — кивнула она. — Хоть мне и жаль их рубить.
Она слегка подтолкнула его и отправилась в кухню чистить и резать грибы. Генри ждал в гостиной, думая о прелестном существе, ни единым днем не старше двадцати лет. Элла,

[267]
ИЛ 7/2020

Джон Кольер. Коттедж “Три медведя”

с любовью поглядывая за дверь, приметила знакомый блеск в
его воробьиных глазах и продолжила стряпать с песней в
сердце. “Он заслуживает только лучшего, — подумала она. — И
он это получит. Ему достанется лучший гриб, потому что он
король среди людей, да к тому же этот гриб такой питательный. Я и так съела два яйца на завтрак, так что, траляля, я теперь совсем сыта”.
— Иди, милый, — позвала она, когда все было готово. —
Наш обед готов, а вот и наши тарелки, одна с красной каемкой, а другая с голубой. Ешь на здоровье, мой ангел, и пусть
тебе зачтутся внимательность и доброта.
Генри, еще с завтрака голодный, хотел к тому же поднабрать лоску и солидности к тому времени, когда в коттедж
“Три медведя” прибудет истинная Златовласка. Так что он отхватил здоровенный кусок тоста и с усилием запихнул его в
рот. В ту же минуту он вскочил со стула и начал прыгать, трястись, корчиться, брыкаться, валяться, крутиться волчком,
барахтаться и метаться по комнате. Перед глазами у него пошли пятна и его охватили головокружение, тошнота, сердцебиение, судороги, метеоризм и другие симптомы, чересчур
отвратительные, чтобы о них упоминать.
— Что, ради всего святого, стряслось, милый? — вопросила жена. — Тебе не по себе?
— Дьявол! — выдохнул он. — Я съел Ангела Смерти! Я съел
Amanita phalloides!
— Конечно, мой дорогой! — проговорила она в изумлении. — Но что это за слова такие? О чем только ты думаешь!
— Ты, сука! — взревел он. — Такие слова тебе больше по
нраву? Я умираю! Я отравился! Беги за врачом. Ты слышишь
меня?
— Отравился? — повторила она. — Вот этим вот грибом?
Но Генри, ведь ты пытался подсунуть его мне!
— Признаю это, — ответил он. — Я был удручен и обижен.
Прости меня. А теперь, во имя неба, приведи мне врача, или
через пять минут я умру!
— Я прощаю тебе попытку отравить меня, — проговорила
Элла. — Но я не сумею простить того ужасного слова, которым ты меня только что назвал. Нет, Генри, собачка не побежит за доктором. Я дойду только до того юного широкоплечего лесоруба, который сейчас валит вязы в чаще. Он, точно
голосистая иволга, частенько насвистывает, когда я прохожу
неподалеку. Пожалуй, я поинтересуюсь, что он мог бы сказать о человеке, который называет свою жену таким словом.
И приносит жене снедь вроде этой. Сдается мне, мы с ним
сойдемся во мнениях.

И у белки глаз горит
[268]

Ничего смешного

ИЛ 7/2020

К

АКТО раз я имел несчастье влюбиться в изумительное создание, совершенную амазонку, прямотаки Диану. Конурка, где она ютилась, представляла собой необъятных размеров комнату, снизу доверху увешанную головами и шкурами жертв ее лиэнфилдов, баллардов и
винчестерских гладкоствольных. Целься вон в тот хорошенький коврик! Стреляй в шубку! Бах, бах, — и вот в ягдташе уже
пара уютных рукавичек!
Хотя в сущности, одежда ее только обременяла. Была она
уроженкой северных стран и вышагивала по своей громадной квартире в легчайшем пеньюаре. Пеньюар открывал взору две восхитительных ножки и две не менее восхитительных
ручки, загар на которых был лишь на пару тонов темнее, чем
ее белокурые локоны истинной охотницы. Словом, я был
влюблен. Ах, какие то были ножки и ручки! Какие кудри! И
какая любовь!
А она только смеялась.
— Бельчонок, — говорила она, и думаю, что мне не следовало ожидать от этого прозвища ничего хорошего. — Ты прямо как домашняя зверушка. Ты немножко напоминаешь мне
Бопотити. Тот жил в Конго, в дупле дерева. Страшилка, — обращалась она к своей маленькой обожательницеслужанке, от
которой у нее с души воротило и которая всегда лежала тут
же, свернувшись калачиком на одной из шкур. — Страшилка,
покажи ему, как делал Бопотити.
— Вообщето на меня ничуть не похоже, — возражал я. —
Во мне есть грация. Чтото эдакое даже птичье.
— Да, но он зато каждое утро угощал меня косячком.
— А я буду угощать тебя любовью каждый час. Выходи за
меня.
— Нет.
— Тогда давай жить вместе.
— Нет, нет. Я живу со своими пушечками и пистолетиками. Общество не посмеет донимать гнусными фрейдистскими шуточками девушку, которая целомудренно делит кров с
лиэнфилдом, баллардом и винчестерской.
— Но любовьто лучше!
— Хаха! Прости, мне надо вволю посмеяться.
И она бросилась на шкуру белого медведя в припадке безудержного веселья.
Совершенно раздавленный, я покинул ее и пошел по своим делам. Я ломал голову, пытаясь изобрести способ произвести на нее впечатление, и вдруг вспомнил о человеке по фа-

[269]
ИЛ 7/2020

Джон Кольер. И у белки глаз горит

милии Харрингей, чучельнике, которого она частенько приглашала на свои вечеринки и который во время этих вечеринок нередко бросал на меня взгляд, исполненный дружелюбного интереса.
Я зашагал к его лавке. Он был один.
— Харрингей! Набейте меня!
— С удовольствием. Что именно предпочитаете? Стейк?
Китайское рагу? Чтонибудь необычное?
— Нет, Харрингей, набейте поролоном. Харрингей, я хочу, чтобы вы применили ко мне свое искусство. И послали
мисс Бьонстрем и меня самого, и мои заверения в преданности. Для ее коллекции. Я люблю ее.
Здесь я осекся.
Харрингей, этот похожий на филина человек, держался
великолепно. Он поделился со мной своей философией, вложил в мою грудь новое сердце.
— Можете оставаться в этом костюме. Кто знает, быть может, в ее сердце и проснется любовь. Вам повезло с глазами,
они от природы уже как будто стеклянные. Только держите,
пожалуйста, позу.
— Думаете, и вправду проснется любовь?
— Во всяком случае, она не сможет не признать в вас превосходного компаньона, такого смирного. Так и вертится на
языке словечко, за которое можно схлопотать пулю промеж
глаз.
— И у меня вертится, на это я и ставлю. Харрингей, вы настоящий друг.
— Что вы, что вы. Для меня это будет прекрасная реклама.
— Нет, нет, не спорьте. Таких друзей еще поискать. Я буду
готов через минуту.
И через минуту я был готов. Он доставил меня к ней в
квартиру.
— Брунгильда, тут коечто новенькое для твоего музея естественной истории.
— О, да это Бельчонок! Он теперь чучело?
— Все ради любви к тебе, Брунгильда.
— Он прямо как живой!
— Точно, и мне надо будет каждый день приводить его в
порядок. Это новая метода. У меня все для этого готово. Куда
его поставить, вот в эту нишу?
— Да, и мы устроим вечеринку. Прямо сейчас. Надо, чтоб
все пришли. Страшилка, позови всех.
— Что, и капитана ФэншоуФаншоу?
— Да, капитана непременно!

[270]

Ничего смешного

ИЛ 7/2020

Содрогаясь от хохота, она рухнула на пеструю тигровую
шкуру. Когда гости разливали коктейли, она все еще смеялась.
Исполинский капитан ФэншоуФаншоу, мой соперник с моноклем и габсбургским подбородком, возвышался над всеми, как
башня, — он превосходил ростом даже саму Брунгильду.
Все перешучивались, болтали и восхищались мной. Потрясающая работа, мистер Харрингей! Когда помрет наш милый Понго, я пришлю его вам. Надеюсь, вы набьете нашу Фифи, мистер Харрингей. Харрингей кланялся и улыбался.
— Говорят, он сделал это ради любви.
— Любви! — прогремел капитан, щелкнув меня по носу. Я
задрожал от ярости и унижения.
— Осторожнее! Каркас очень хрупкий, — предупредил
Харрингей.
— Любви! — прогремел капитан. — Бельчонок! Хаха! Мужчина должен и размера быть порядочного, чтоб в нем поместилось довольно любви. Какое у него там внутри оказалось
сердце, Харрингей?
— Неплохое, — ответил Харрингей. — Только разбитое, конечно.
В эту минуту непрерывный хохот Брунгильды наконец
оборвался.
— Бельчонок! — усмехнулся капитан. — Не думал, что ты
охотишься на такую мелочь, Брунгильда. Пришлю тебе чучело полевки на Рождество.
Он не видел, какое у Брунгильды было выражение лица. А
я видел. Это было похоже на одну из тех кинохроник со съемками с высоты птичьего полета, когда вы видите, как весь
мир вращается в бешеном вихре: облака, континенты, моря.
Вдруг одним судорожным движением она соскользнула с пестрого тигрового меха и раскинулась на траурной шкуре черной пантеры.
— Оставьте меня! — прокричала она, захлебываясь от рыданий. — Уходите все! Прочь! Убирайтесь!
Гости поняли, что чтото стряслось. Они боязливо двинулись к выходу.
— Меня это тоже касается? — поинтересовался капитан.
— Уходи! — потребовала она.
— И я тоже? — спросила Страшилка.
— Все, все, — всхлипывала Брунгильда. Впрочем, каждой
женщине полагается иметь друга, и Страшилку она держала
за руку.
— Брунгильда, что с тобой? Ты плачешь. Я никогда не видела, чтоб ты плакала. Расскажи мне. Тут нет никого, кроме
нас.

[271]
ИЛ 7/2020

Джон Кольер. И у белки глаз горит

— Страшилка, он сделал это ради любви.
— Да, так и есть.
— Я только сейчас поняла, Страшилка, что это значит. Я
раньше этого не понимала. Я всю жизнь охотилась за вещами,
убивала, превращала в чучела. Страшилка, с этим покончено.
Теперь он для меня — весь мир. Я выйду за него.
— Я не уверена, что это получится, Брунгильда, дорогая.
Ведь он чучело.
— Тогда я буду с ним жить.
— А как же общество?
— Гнусные фрейдистские шуточки общества нипочем девушке, которая живет с чучелом, Страшилка. Но я усажу его
за стол и буду говорить с ним, как будто он живой.
— Брунгильда, ты просто чудо!
С этим я был согласен. Впрочем, положение у меня было
сложное. Это вам не шутки — прикидываться чучелом, когда
ваша возлюбленная обожает вас, так страстно и покаянно, и
усаживает за стол, чтобы побеседовать с вами у камина, и рассказывает вам всю свою жизнь без утайки, и даже время от
времени плачет. И все же я чувствовал, что стоит мне распрямить плечи и сдаться — и ее новорожденная любовь может
увянуть, не распустившись.
Иногда она поглаживала меня по лбу и с силой впечатывала в него пламенеющий поцелуй, а затем рывком отстранялась
от меня и, повалившись на леопардовую шкуру, бешено и безнадежно предавалась своей страсти. Мне приходилось призывать на помощь все свои силы, чтобы держать себя в руках.
Харрингей наведывался каждое утро, чтобы, как он и обещал, “приводить меня в порядок”. Брунгильду он всякий раз
на часок выставлял за дверь, делая вид, что тут речь идет о некой профессиональной тайне. Он давал мне бутерброд и стакан молока, тщательно стряхивал с меня пыль, массировал
мои онемевшие суставы.
— Но эта абсурдная ситуация тоже порядком задубела, —
сказал я. — А ее вы помассировать не можете.
— Доверьтесь мне, — ответил он.
— Ладно, — сказал я. — Идет.
Брунгильда, как всегда, вернулась раньше на пять минут.
Отсутствовать дольше было выше ее сил.
— Я так по нему скучаю, — сказала она, — если мне приходится отлучиться. И все же, когда я возвращаюсь, он попрежнему чучело. Это так ужасно.
— Знаешь, я могу тебе с этим помочь, — сказал Харрингей.
— Не верю своим ушам! — воскликнула Брунгильда, хватаясь за сердце.

[272]

Ничего смешного

ИЛ 7/2020

— Что? — вскричал он. — И эта сопливая девчонка стреляет в тигров? И где твоя смелость? А нука соберись. Что если
я скажу тебе поверить в искусственную ногу — что, очень
страшно?
— Нет, — ответила она. — Вполне переносимо.
— Я говорю сейчас об одной из этих ультрасовременных
штуковин, которые ходят, раздают пинки и даже танцуют — и
все на механической тяге.
— Да, — ответила она. — Я верю в искусственную ногу.
— А коли так, — сказал он. — Ради своего возлюбленного
поверь сразу в две искусственных ноги.
— Хорошо. Я верю.
— Молодец! Теперь — в две руки!
— Да. Да!
— Ну и так далее. Я могу заставить двигаться его челюсть.
Он сможет жевать. Он сможет открывать и закрывать глаза.
Все, что угодно.
— И он сможет говорить со мной?
— Ну да. Он может, например, сказать “мама”.
— О, величие науки! Оно грандиозно! Но что скажет общество?
— Вот уж не знаю. Наверное, “браво!” — или чтото в этом
роде.
— Ну уж нет. Гнусные фрейдистские шуточки. Что ж это
получается, я с ним живу, а он говорит “мама”? И замуж я не
могу за него выйти, потому что он чучело. Ох, я так и знала,
что ничего хорошего из этого не выйдет.
— Не огорчайся, — сказал Харрингей. — Дело мастера боится. Я все поправлю. Отложим это до завтра.
Она проводила его до двери и вернулась, качая головой.
Она была в отчаянии. И я тоже. Я знал, какова она, когда в
ней просыпается охотница. А охотница проснулась. Послеобеденные часы Брунгильда провела, лежа на шкуре огромного гризли. Я мучительно желал быть с ней. Сам я будто бы был
распластан на шкуре дикобраза. В тот час, когда огромную
комнату густо укрыли тени, в дверь неожиданно постучали.
Она открыла. Это был гнусный ФэншоуФаншоу.
— Чего ты хочешь? — спросила она.
— Догадайся.
— Даже не мечтай.
— А я и не мечтаю, — ответил он, снимая пиджак.
— Что ты творишь?
— Я довольно ждал, — сказал он. — Слушай, мне не нравится этот пеньюар. Он тебе не идет.

Но она успела отпрыгнуть и добраться до стены, на которой висело оружие. Она прицелилась из лиэнфилда.
— Отойди от меня!
Капитан, усмехаясь, продолжал идти на нее. Она спустила
курок. Раздался глухой щелчок. Капитан улыбнулся и подошел еще ближе. Она схватилась за баллард. Щелк! Винчестерская. Щелк, щелк, щелк!
— Я вынул патроны, — сказал капитан. — На последней вечеринке, пока ты так звонко хохотала.
— Ах, Бельчонок, если бы ты мог меня спасти!
— Он не может. Он чучело.
— Ох, Бельчонок! Помоги мне! Бельчонок! Бель... — в это
мгновение он схватил ее. Но она вырвалась. — Спаси меня!
— Ты не посмеешь! — промолвил я, с натугой вставая на
ноги.
Эффект от этого шевеления в темной нише, надо думать,
был воистину пугающий. Капитан истошно завизжал. Он рванул к двери. Кровь ударила мне в голову, и я, позабыв о булавках и иголках, погнался за ним, размахивая над головой трофейным слоновьим бивнем. Пока он возился с защелкой, я
огрел его бивнем по голове. Он упал.
Я почувствовал, что за спиной у меня стоит верная соратница Брунгильда.
— Прости меня, — сказал я. — Я тебя обманул.
— Ты спас меня! Мой герой!
— Но я не чучело, — пробормотал я.
— Во всяком случае, набивки в тебе побольше будет, чем в
этом царе зверей.
— А ведь ему сейчас пригодилась бы набивка, Брунгильда.
Правда, каркас тут станет в целое состояние.
— Ничего, мы позовем Харрингея.
Старина Харрингей!
— Ловко ты его завалил, мой Бельчонок. Отличная охота!
Спасибо тебе.
Я поставил одну ногу на могучий торс, потом другую. Наши губы оказались на одном уровне.
— Брунгильда! Можно?
— Да.
— Правда?
— Правда.
О, какой это был божественный миг! Мы рухнули на шкуру панды. И напрасно стучалась к нам Страшилка. Ясное дело, на следующий день мы поженились.

[273]
ИЛ 7/2020

БиблиофИЛ
[274]

Среди книг

ИЛ 7/2020

с Александром Ливергантом

Хро ни че ский не удач ник
Бак стер Сто ун
Тибор Фишер Как править миром. Перевод с английского Татьяны Покидаевой. —
М.: Эксмо, 2018. — 320 с.
Бакстеру Стоуну, рыхлому,
тучному (отсюда кличка “Толстомясая тушка”) лондонскому
телережиссеру и продюсеру,
цинику, пессимисту и мизантропу, прирожденному аутсайдеру, катастрофически не везет. Не зря друзья и коллеги
называют его “ходячей катастрофой”, “магнитом для несчастий” и даже “Князем тьмы”.
Работы у Бакстера, как правило, нет, а если и есть, то никудышная, скажем, серия телесюжетов о лондонских памятниках малоизвестным личностям британской истории или
телесериал о стриптизершах и
об их отношении к глобализации, международной политике и валютному курсу. Никудышная и низко оплачиваемая: “Я один вкалываю за всех
и получаю за это гроши, оскорбительно малые, за которые будет работать только совсем уж отчаявшийся человек”. К тому же телекомпания
всегда норовит послать Бакстера в горячие точки, “в глухие дыры, где мрак и ад и опас-

но для жизни”. Оттуда, впрочем, Бакстер возвращается
живым, а, как любит говорить
его мудрый дядя Джо: “Раз ты
живой, так и нечего жаловаться”. Нечего жаловаться еще и
потому, что дома, когда он возвращается из горячих точек,
его ждут жена и сын — “два человеческих существа, которым не все равно, приду я домой или нет”.
Работать ему приходится
бог знает где. Современное телевидение смахивает на сумасшедший дом, занято оно не
производством программ и
фильмов, а “злословием за глаза, ренегатством, интригами и
подлыми ударами в спину”. И
бог знает с кем: “Нынешние молодые продюсеры и редакторы
по информации, если им отключить интернет, не найдут и
дорогу в сортир”. И это еще не
худший вариант. Телеоператор
Семтекс, мало управляемый
субъект с довольно специфическим чувством юмора, придя в
ресторан, вписывает в меню от
руки такие, например, блюда:
“Зверски замученный ягненок
под сладким соусом”. Или:
“Свиные биточки из разбитых
надежд помоавски”. “Культурная вселенная” директора телеканала, “отлично вписавшегося

в постмыслящий мир”, вмещает в себя не более десяти часов
музыки, дюжины фильмов и парочки книжек с картинками и
минимальным количеством
текста. Если Джо’н (от пущей
грамотности и неуемного желания выделиться директор пишет свою фамилию с апострофом) что и читает, то “исключительно татуировки на спинах
юных прелестниц, когда пялит
их раком”. В прошлом марксист, а ныне кокаинист со стажем, пользующий “отзывчивых
балерин за кадром”, ДжекСписок, “виртуозный халявщик и
дармоед”, снимает документальные фильмы по списку
Форбса (“Встречайте богатых”,
“Думаете, вы богач?”, “Как живут богачи”), в которых за баснословные взятки бичует несправедливо нажитое богатство, смеется над дурным вкусом
финансовых воротил и, посадив их перед камерой, интересуется, почему им так нравится
пить коньяк по цене дома в
Лондоне за бутылку.
Дома тоже не все ладно.
Сына Люка, унаследовавшего
от матери непробиваемое спокойствие, интересуют в жизни
только компактдиски. Эллен
(жене) нравится изображать
великомученицу. “Хотя бы
один из нас должен работать”, — глубокомысленно заявляет она, собираясь на службу, в то время как Бакстер пьет
кофе, вальяжно сидя на кухне
в одних трусах: спешить ему
решительно некуда. А впрочем, придирки и подначки жены, которая любит мужа, хоть
и знает его как облупленного,
для Бакстера “словно треск домашнего очага, ласкают слух и
дают утешение”. А вот служан-

ка Юи утешения не дает. Чудовищно ленивая, она деньденьской (как, собственно, и сидящий без работы Бакстер) толчется в кухне, предается безделью и время от времени изрекает словосочетания вроде:
“Снег беспомощный”. Английский язык у Юи, приехавшей в
Англию недавно и издалека,
не безупречен.
И все же, убеждает нас ФишерСтоун, быть неудачником
совсем не так плохо. Вопервых, потому, что знаешь наверняка: тебя любят именно таким, какой ты есть. А вовторых, “замаринованный в пессимизм” Бакстер разбирается в
жизни и в людях куда лучше
тех, кто преуспевает. На страницах романа Стоун щедро делится с читателями своими наблюдениями о жизни, в его
“Лексиконе прописных истин”
скепсиса и парадоксальности
ничуть не меньше, чем у Флобера или Оскара Уайльда. Такие
“истины” только изверившемуся неудачнику и могут прийти в
голову; изречения Бакстера
словно бы месть за постигшее
его фиаско. Вот некоторые:
Ожидания не оправдываются
никогда.
Когда тебе чтото не нужно,
ты это получишь. Не желай — и
обрящешь.
Чем громче человек орет в интернете, тем тише он в реальной
жизни.
У людей, не хлебнувших лиха,
редко когда есть характер.
Получение докторской степени равнозначно обету бедности.
Семейная жизнь — это не про
реальность и правду. Это про боеприпасы и тактику военных действий.

[275]
ИЛ 7/2020

[276]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2020

Ложь движет миром.
Апокалипсис непременно случается гдето поблизости.
Если человек никогда не ноет,
какой у него маленький офис, как
долго ему добираться до работы,
какой идиот у него начальник —
то человек этот либо служит в разведке, либо в бухгалтерии.
Почемуто считается, что человека губят азартные игры, а не
тяжелый, упорный труд.
Того, кто дерзает, ждет бесславный конец.
Тот, кто всегда улыбается, не
особенно наблюдателен.
Госпожа Неудача правит миром.

Правит не только в том
смысле, что всё на свете сплошные разочарования и неудачи.
Но и в том, что только неудачник и мизантроп способен проникнуть в суть происходящего — а значит, править миром.
При одном, однако, условии:
если этот неудачник и мизантроп не разучился смеяться.
Мы часто говорим: есть вещи,
которыми не шутят. В этом романе Фишера, да и в других тоже, таких вещей нет. Стоун
подвергает насмешке все на
свете. От себя самого: “Жаль,
что меня так не чествуют за поражения. В этом деле я мастер”. До Вседержителя, к которому у героя претензий не
меньше, чем к самому себе и
своему окружению: “Отец наш
небесный не благоволит к порядочным людям”. Неудачник
Стоун (“Я всё проиграл, хочется только покоя”) — властелин
мира, ибо владеет самым мощным на свете оружием: юмором, скепсисом, иронией. Не
потому ли на этот роман Тибора Фишера “Таймс” отозвалась

фразой, которая пошловата
лишь на первый взгляд: “Эта
книга заставит вас почувствовать себя умнее, чем вы есть”?
Не знаю, умнее ли, но уж точно
увереннее. Тибор Фишер из
тех человеконенавистников,
чьи книги вселяют надежду.
Предвижу упреки в излишне
обильном цитировании. Но
как было отказать себе в удовольствии приводить цитаты
из отличного романа в отличном переводе? О переводе два
слова. Нет, одно: не убежден,
что, когда переводят с английского, стоит пользоваться словом “мужик”. Мужиков в Англии нет и никогда не было. Да
и у нас перевелись.

Объ ект изу че ния
Питер Акройд Диккенс.
Перевод с английского А. Нестеровой,
Е. Володиной,
А. Кригофф, М. Кригофф,
М. Бент. — СПб: Издательство
Крига, 2018. — VIII. — 1048 с.,
32 с. цв. ил.
Биографии пишутся поразному. Одни больше похожи на романы, вроде “Державина” Ходасевича или “Смерти ВазирМухтара” Тынянова. Такими жизнеописаниями — тем более если их автор Ходасевич
или Тынянов — зачитаешься,
но в научноисследовательских
целях ими лучше не пользоваться. Другие биографы, как,
скажем, Ричард Эллман, автор
книг об Уайльде и Джойсе,
строго придерживаются хронологии, пользуются в работе
научными монографиями и

проверенными источниками и
вымысла и отвлеченных рассуждений себе не позволяют.
Третьи же, как, скажем, Вересаев в “Пушкине в жизни”,
скрупулезно описывают жизнь
своего героя день за днем, эпоху же “оставляют за бортом”.
Если биографию писателя пишет писатель, то он, скорее
всего, отдаст предпочтение
“романной” биографии — никакой другой он писать не умеет.
“Диккенс” Питера Акройда — случай промежуточный.
Это одновременно и роман, и
дотошное, день за днем, жизнеописание. У Акройда (цитирую издательскую аннотацию)
“внутренний мир Диккенса
формируется под влиянием
важнейших событий английской истории”. И, добавим, —
общественной и литературной жизни Англии первой половины ХIХ века; широта контекста — одно из основных
достоинств книги.
В самом деле, на первый
взгляд, писатель Акройд (к
слову, автор многих жизнеописаний, в том числе и описаний городов и рек) пишет
биографию Диккенса не
пописательски. Свой вызов
(любимое у нас теперь словечко) он видит в том, чтобы сделать биографию “проводником реальных знаний о писателе”. В “реальные знания”
что только не входит: и санитарная реформа Лондона, и
издание “Домашнего чтения”,
и гордоновские бунты, и постановки диккенсовской актерской труппы. А еще — отношения с Эллен Тёрнан, “клеветнические инсинуации” Хогартов в связи с обвинением
писателя в инцесте с Джорд-

жиной, публичные чтения,
триумфальная поездка за океан, открывшая прекраснодушному идеалисту Диккенсу глаза на некоторые недочеты
американской демократии.
Сравнивая биографа с археологом, “осторожно идущим
по жизненному полю объекта
его изучения”, Акройд работает
над “Диккенсом” кропотливо,
много лет и по ходу работы “меняет курс”. Начал со стилизованного романа “Великий лондонский пожар”, а закончил,
словно образумившись, грандиозным тысячестраничным биографическим исследованием. С
цитатами из писем (Акройд
утверждает, что прочел всю
переписку писателя), точной,
вплоть до дня, датировкой событий и всем тем, что называется “научным аппаратом”. Примечания, впрочем, в русской
версии книги “облегчены”: библиографические ссылки в них
отсутствуют. Издателя, если он
и в самом деле ими пренебрег,
понять, однако, можно: том и
без того не маленький, да и рассчитан он “на широкий круг читателей”.
И все же то, что автор биографии Диккенса не археолог,
а писатель, беллетрист, чувствуется. Показательны первые
же строки Пролога: “Чарльз
Диккенс был мертв... в его лице
опять отразились красота и пафос”. Пафосны, мелодраматичны и описания героя, “в чьей
душе горел нервный пламень,
проявившийся в бесконечных
страхах и фобиях” (попутно вопрос к переводчику: а что, фобия — это разве не страх?), и заставки и концовки глав. Вот
лишь некоторые: “Лондон. Великий котел. Лихорадка. Вави-

[277]
ИЛ 7/2020

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2020

лон. Великое столпотворение”.
Или: “1856 год. Один год до необратимого поворота в его
судьбе”. Или: “Тревога. Одиночество. Осквернение. Отчаяние. Вакса. Все эти переживания слились воедино в образ
несчастного мальчика, скорчившегося от боли на кишащем крысами полу”. Акройд явно перечитал Диккенса, иные
заставки живо напоминают
первые фразы в романах самого классика, такие например:
“Было жаркое лето, лето 1858
года. Темза воняла, и нечистоты трех миллионов человек
бурлили на солнце в реке, превратившейся в открытую сточную канаву”. Или: “То было
еще и время празднований,
время всеобщих восклицаний
‘Слава Господу!’, знаменовавших начало года”.
Особенно же “беллетристическая начинка” этой биографии дает себя знать в приеме, который для жизнеописания, даже самого “раскрепощенного”, — редкость. Тридцать пять глав книги перемежаются своего рода интермедиями, непосредственного отношения к содержанию не
имеющими, они его скорее дополняют, расширяют, расцвечивают, уводят из реальности
в область фантастики. В одной
Диккенс встречается со своей
любимой героиней Крошкой
Доррит. В другой беседует со
своим биографом о биографическом жанре. В третьей сам
Диккенс отсутствует, зато на
Гринвической ярмарке встречаются Дик Свивеллер, Пексниф, Урия Хип, чета Микоберов. В четвертой интермедии
Диккенс беседует со своими
собратьями по перу, предста-

вителями — сразу бросается в
глаза — разных литературных
направлений. И не с современниками, а с теми, кого либо
уже, либо еще нет на свете:
Уайльд. Вы всегда были
слишком молоды.
Диккенс. Я был зачарован
миром, жизнью, движением.
Чаттертон. Меня вдохновляло великое прошлое.
Элиот. Смотря вперед, я видел лишь темноту и варварство.

А еще в одной интермедии,
предпоследней, Акройд отвечает на вопросы интервьюера
о книге “Диккенс”. Выдуманных Акройдом вопросов у выдуманного Акройдом журналиста немало, но нет одного, напрашивающегося: “Любите ли
вы своего героя?” Вопрос, казалось бы, сомнительный: в самом деле, почему биограф должен любить предмет своего
исследования? Вот интерес он
должен к нему испытывать —
но не любовь. Вместе с тем, если речь заходит об отношении
Акройда к Диккенсу, вопрос
этот вовсе не праздный.
Всем, кто хоть немного знает подробности не литературной, а семейной жизни классика, хорошо известно, что человек Диккенс был — как бы это
помягче выразиться — со всячинкой. Известно его не слишком ласковое отношение с женой, детьми, его резкий, переменчивый, грубый нрав. Акройд же эти “мелочи” своему
любимому герою прощает: “Он
был старательным и практичным мужем”. “...Когда дети выросли, он отдалился от них, и
позже они вспоминали странную сдержанность, появив-

шуюся в его отношении к ним”.
Столь же лояльно трактует
биограф и неуживчивый нрав
великого писателя: “Он был нетерпелив и легко оскорблялся,
но его тенденция к раздражительности... уравновешивалась
его неизменной энергией и оптимизмом”. Или это очередные трудности перевода: “тенденция к раздражительности...
тенденция уравновешивалась
энергией...”? Тут, правда, Акройд, отдадим ему должное, не
слишком своего героя приукрашивает; Уилки Коллинз, знавший Диккенса лучше многих,
пишет примерно то же самое:
“Для меня вы — абсолютно несносный компаньон. Вы все делаете не так, как другие. Там,
где другие лишь слегка отдаются эмоциям, вы бросаетесь в
них с головой, как в омут”.
Литературный Диккенс,
иными словами, лучше, мягче,
терпимее, человечнее, чем
Диккенс из плоти и крови. А
его непростая семейная жизнь
выглядит в биографии настоящей идиллией, доходящей порой до абсурда. Когда внезапно
умирает
семнадцатилетняя
подруга Диккенса Мэри Хогарт
(жившая, к слову, в одном доме
с ним и его семьей), его жена
Кэтрин “проявляет удивительное спокойствие... именно в
этой ситуации именно она
должна была оставаться сильной...”. Чем не мексиканский
телесериал?
А вот чем интервью кончается:
Вопрос. Вы говорите, что
единственной вашей целью

было понять Диккенса. Удалось ли вам это?
Ответ. Когда я писал эту
книгу — несомненно. И сразу
после окончания работы я думал, что понимаю его. Но сейчас я уже не совсем уверен.
Только читатель сможет ответить на этот вопрос.
Нет, читатель на этот вопрос
тем более ответить не сможет.
Да и не должен. Ведь задача
биографа, мне кажется, не в
том, чтобы понять (или полюбить) своего героя, а в том,
чтобы его понял (полюбил) читатель. Чтобы читатель его почувствовал, ощутил яркую, неоднозначную личность великого человека, а не автора его
биографии, “осторожно идущего по жизненному полю объекта его изучения”. И хотя биография, написанная Акройдом, “основана на тщательном
исследовании”, хотя автор и
проходит с классиком тысячестраничный путь от “первого
крика в маленькой спальне” до
неутешительного вердикта эскулапа Расселла Рейнолдса:
“Он жить не будет”; хотя о Диккенсе из книги Акройда мы узнаём практически всё — что и
кого он любит, куда и с кем ездит, как и что пишет, как принимают его книги, что происходит в это время в Англии и
мире, — сказать, что он за человек, мы бы затруднились.
А ведь смысл жизнеописания в том и состоит, чтобы его
герой воспринимался живым
человеком, а не “объектом
чтения”, — отсюда и название
жанра — жизнеописание.

[279]
ИЛ 7/2020

Библиография
[280]
ИЛ 7/2020

Английская литература
на страницах “ИЛ ”
2018
Специальный номер Для англоманов: Мюриэл Спарк,
и не только [2]
Бартлетт Майк
Лодж Дэвид
Моушен Эндрю

Король Карл III. Пьеса. Перевод и адаптация Татьяны
Тульчинской [2]
Три рассказа. Перевод Александра Ливерганта [2]
Стихи. Перевод Григория Кружкова [2]

Литературный гид
К столетию Мюриэл Спарк [2]
Дрэббл Маргарет

Мюриэл Спарк: ослепительный и проницательный
роман о закате западной цивилизации. Перевод
Светланы Арестовой [2]

Кермоуд Фрэнк

Мисс Спарк в расцвете лет. Перевод Аллы Резниковой
[2]

Кермоуд Фрэнк

Серьезная, озорная, многообразная. Перевод Марии
Фаликман [2]

Лодж Дэвид
Макгонаголл Топаз
Уильям

Людские неприятности. Перевод Аллы Резниковой [2]
Стихи. Переводы Светланы Лихачевой, Марии
Виноградовой. Вступление Светланы Лихачевой [2]

Спарк Мюриэл

Жизнь с культурой. Перевод Светланы Арестовой [2]

Спарк Мюриэл

Стихи. Перевод Марии Фаликман [2]

Спарк Мюриэл

Теплица над Ист-Ривер. Повесть. Перевод
В. Скороденко [2]

Форд Мэдокс Форд

Давние огни — недавние размышления.
Воспоминания молодого человека. Перевод
и вступление Ксении Атаровой [2]
Чем живет современная британская поэзия? С Сашей
Дакдейл беседует Мария Фаликман [2]

Современный английский рассказ [4]
Орр Кей Джей
Уилмингтон Адам

Лейк-Шор лимитед. Перевод Юлии Серебренниковой
[4]
Это. Перевод Юлии Серебренниковой [4]

Шарп Эллис

Писатель. Перевод Юлии Серебренниковой [4]

Эверс Стюарт

Прямой эфир из “Палладиума”. Перевод Юлии
Серебренниковой [4]
Арден из Фавершэма. Пьеса. Сцены 1, 8. Перевод и
вступление Андрея Корчевского [8]

Боннетт Алистер

Мальчишечий поселок. Из книги За пределами карты.
Перевод Даши Сиротинской [10]

Джейми Кэтлин

Валсален. Из книги Линии видимости. Перевод Даши
Сиротинской [10]

[281]
ИЛ 7/2020

Снэпчат пригодится. С Иэном Макьюэном беседует
Лукаш Гжимиславский. Перевод с польского Анастасии
Векшиной [10]
Что читают английские писатели? На вопросы
Александра Ливерганта отвечают современные английские писатели Алистер Боннетт и Кэтлин Джейми.
Перевод Даши Сиротинской [10]

Литературный гид
Добрая старая Англия [10]
Лорд Дансейни

Три рассказа. Из цикла Джоркенс. Переводы Г. Шульги,
Н. Кротовской, В. Кулагиной-Ярцевой. Вступление
В. Кулагиной-Ярцевой [10]

Моррис Уильям

Лес за пределами мира. Роман-сказка. Перевод и вступление Дарьи Берёзко [10]

Стерн Лоренс

Левит и его наложница. Перевод и вступление Ксении
Атаровой [10]
“Шотландии цветок благоуханный...” Шотландская
поэзия сквозь века. Переводы стихов Валентины
Сергеевой, Светланы Лихачевой, Анастасии Строкиной,
Алексея Круглова. Вступительная статья Светланы
Лихачевой [10]

2019
Грин Грэм
Киплинг Редьярд
Хоулдер Нодди
Элиот Норт

Кенсингтон, как давно это было. Перевод Елены
Суриц [1]
Да и Нет. Одноактная пьеса. Перевод Анны Лысиковой
[2]
Долг. Рассказ. Перевод Ильи Одегова [2]
Ну и кто тут спятил? Фрагменты книги. Перевод и
вступление Владимира Ильинского [2]
Эта кожа мне больше не подходит. Перевод Юлии
Серебренниковой [2]

Брайсон Билл

Лондон. Из книги Дорога малым дриблингом. Перевод
Сергея Катукова [4]

Беллос Дэвид

Что за рыбка в вашем ухе? Удивительные приключения
перевода. Главы из книги. Перевод и вступление Натальи
Шаховой [4]

Английская литература на страницах “ИЛ”

Спарк Мюриэл

Тревор Уильям

Два рассказа. Перевод Дмитрия Леонова [4]
Литература и философия. Разговор Айрис Мердок с
Брайаном Маги. Перевод и вступление Дарьи Берёзко [5]

[282]

Портрет художника в молодые годы. Из писем
(1908—1936) Олдоса Хаксли. Составление, вступление,
перевод и комментарии Александра Ливерганта [11]

ИЛ 7/2020

Сампсон Фиона

Сильное — сладкое. Стихи из книги Колсхилл. Перевод и
вступление Глеба Шульпякова [11]

2020
Исигуро Кадзуо

Странно и временами печально. Рассказ. Перевод с
английского Анастасии Елагиной [4]

Авторы номера
Анджела Картер
Angela Carter
[1940—1992]. Прозаик,
журналист. Лауреат многочисленных литературных премий, среди которых премия Сомерсета
Моэма [1969].

Стюарт
Сандерсон
Stewart Sanderson
[р. 1990]. Поэт и переводчик. Лауреат премии Эрика Грегори
[2015].

Григорий
Михайлович
Кружков
[р. 1945]. Поэт, переводчик, литературовед. Лауреат премии ИЛлюминатор [2002], Государственной премии по литературе [2003], Бунинской премии [2010],
премий Мастер [2010] и
имени Александра Солженицына [2016].

Эмлин
Уильямс
Emlyn Williams
[1905—1987]. Драматург,
прозаик, сценарист, актер, режиссер. Почетный доктор Уэльского
университета [1949], Командор ордена Британской империи [1962].

Автор романов Любовь [Love, 1971; рус. перев.
2004], Страсть новой Евы [The Passion of New Eve,
1977; рус. перев. 2018], Ночи в цирке [ Nights at the
Circus, 1984; рус. перев. 2004 и 2010] и др.; сборника рассказов Кровавая комната [The Bloody
Chamber, 1979; рус. перев. 2005].
Перевод романа Мудрые детки выполнен по изданию Wise Children [Reading: Cox & Wyman
Ltd., 1992].
Автор книг стихов Фиос [Fios, 2015] и Приношение [An Offering, 2018].
Перевод публикуемых стихов выполнен по рукописи, предоставленной автором.

Автор 9-ти сборников стихов [последний — Пастушья сумка, 2019]. В его переводах вышли книги Л. Кэрролла Охота на Снарка [1991],
У. Б. Йейтса Избранное [2001], Д. Китса Гиперион
и другие стихотворения [2004], Д. Донна Алхимия
любви [2005], У. Стивенса Сова в саркофаге
[2008], Э. Дикинсон Стихи из комода [2010] и др.
Статьи и эссе составили сборники Ностальгия
обелисков [2001], Лекарство от фортуны [2002],
Пироскаф. Из английской поэзии ХIХ века [2008] и
У. Б. Йейтс: Исследования и переводы [2008]. Вышли Избранные переводы в 2-х тт. [2009]. Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор пьес Преднамеренное убийство [A Murder
Has Been Arranged, 1930], Когда настанет ночь
[Night Must Fall, 1935], Кукуруза зеленая [The Corn Is
Green, 1938], Свет сердца [The Light of Heart, 1940],
Небесный ветер [Wind of Heaven, 1945], Весна, 1600
[Spring, 1600, 1946], Акколада [Accolade, 1950],
Кто-то ждет [Someone Waiting, 1953] и др., романов За гранью веры: Хроника убийства и его расследования [Beyond Belief: A Chronicle of Murder and Its
Detection, 1967], Опрометью [Headlong, 1980], сценарист фильмов Пятница тринадцатое [Friday
the Thirteenth, 1933], Божья искра [The Divine Spark,
1935], Сломанные побеги [Broken Blossoms, 1936] и
др., сценарист и режиссер фильма Последние дни
Долвина [The Last Days of Dolwyn, 1949].
Перевод пьесы Кукуша [Cuckoo] выполнен по изданию Cuckoo [London: Samuel French
Ltd., 1986].

[283]
ИЛ 7/2020

Джесси
Гринграсс

[284]
ИЛ 7/2020

Jessie Greengrass
Прозаик. Лауреат премий Университета Эдж
Хилл за короткую прозу
[2016] и Сомерсета Моэма [2016].

Эдмунд Джордж
Волпи Нокс
Edmund George
Valpy Knox
[1881—1971]. Прозаик,
поэт, журналист. Почетный доктор литературы
Оксфордского университета. Возглавлял журнал Панч [1932—1949],
где публиковался под
псевдонимом Эвоэ.

Дилан Томас
Dylan Thomas
[1914—1953]. Поэт, прозаик, драматург.

Ольга
Витальевна
Волгина
Переводчик с английского, испанского и армянского языков, преподаватель.

Льюис Кэрролл
[Чарльз Латуидж
Доджсон]
Lewis Carroll
[Charles Lounwidgt
Dodgson]
[1832—1898]. Писатель,
поэт, профессор математики Оксфордского

Автор сборника рассказов История исчезновения
бескрылых гагарок, рассказанная очевидцем [An
Account of the Decline of the Great Auk, According to
One Who Saw It, 2015] и романа Зрение [Sight,
2018].
Публикуемый рассказ История исчезновения бескрылых гагарок, рассказанная очевидцем взят из
сборника An Account of the Decline of the Great Auk,
According to One Who Saw It [London: JM Originals, 2015].
Автор нескольких книг стихов и прозы. Самые
известные — сборники пародий Беззастенчивая
лира [The Brazen Lyre, 1911], Просто грабеж [A
Little Loot,1920] и пародия на португальскоанглийский разговорник Художественная литература как она есть [Fiction as She is Wrote, 1923].
Публикуемые рассказы взяты из журнала Панч
[Punch, Vol. CLXXVI, Vol. CLXIII, Vol. CLXXVII].

Автор поэтических сборников Восемнадцать
стихотворений [Eighteen Poems, 1934], Двадцать
пять стихотворений [Twenty Five Poems, 1936],
сборника рассказов Карта любви [The Map of
Love, 1939] и др., повестей Портрет художника в
щенячестве [Portrait of the Artist as a Young Dog,
1940] и Приключения со сменой кожи [Adventures
in the Skin Trade, 1955], пьесы Под сенью Млечного
леса [Under Milk Wood, 1954].
Перевод публикуемых очерков выполнен по изданию Как-то раз поутру [Quite Early One
Morning. London: Aldine Paperbacks,
1974].
В ее переводе публиковались стихи американских поэтов У. Уитмена, К. Сэндберга, Л. Ферлингетти и др., английского поэта Т. Мура, проза
английского поэта Д. Томаса и др. В ИЛ напечатаны ее переводы стихов П. Корреа Васкеса
[1979, № 11], У. С. Мервина [2010, № 6], рассказов и очерков Дилана Томаса и произведения Дэвида Томаса [2012, № 1].
Автор работ по математике, в частности Евклид
и его современные соперники [Euclid and His Modern
Rivals, 1879], сказочных повестей Алиса в Стране
чудес [Alice’s Adventures in Wonderland, 1895; рус.
перев. 1967], Алиса в Зазеркалье [Through the
Looking-Glass and What Alice Found There, 1871; рус.
перев. 1967], ироикомической поэмы Охота на
Снарка [The Hunting of the Snark, 1876; рус. перев.
1991], романа Сильви и Бруно [Sylvie and Bruno,

университета, один из
лучших
фотографов
XIX века.

Роберт
Браунинг
Robert Browning
[1812—1889]. Поэт.

Ольга
Александровна
Варшавер
Переводчик с английского. Лауреат премии
Мастер [2015].

Михаил
Яковлевич
Горелик
[р. 1946]. Публицист,
эссеист, культуролог.

Джон Кольер
John Collier
[1901—1980]. Прозаик,
поэт, сценарист. Лауреат Международной
премии по фантастике International Fantasy
Award [1952] и премия
Э. А. По [1952].

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с анг-

1889—1893] и др. В ИЛ опубликованы его стихи
Охота на Змеря [1982, № 10], Дневник путешествия в Россию в 1867 [2007, № 12], Стишки на случай и не только [2009, № 1].
Публикуемые стихи взяты из книги Юмористические стихи Льюса Кэрролла [The Humorous Verse of
Lewis Carroll. New York: Dover Publications, 1960].
Автор трагедии Страффорд [Strafford, 1837], поэтических сборников Драматическая лирика
[Dramatic Lyrics, 1842], Драматические поэмы
[Dramatic Romances and Lyrics, 1845], Мужчины и
женщины [Men and Wonen, 1855], Действующие лица [Dramatis Personae, 1864] и др., романов в стихах Кольцо и книга [The Ring and the Book, 1868—
1869], Страна красных колпаков [Red Cotton NightCap Country, 1873] и др. В ИЛ опубликована его
баллада Пестрый дудочник [2006, № 1].
Перевод поэмы Чайльд Ролан дошел до Темной
Башни [Childe Roland to the Dark Tower Came] выполнен по электронному изданию [https://www.
bartleby.com/246/654.html].
В ее переводе выходили англоязычная проза
[П. Теру, Н. Мейлер, Ш. Джексон, Б. Плейн,
А. Кристи, А. КонанДойл, Дж. Троппер, Н. Краусс, Р. Конквест, Дж. Мильтон и др.], драматургия
[Т. Стоппард, А. Мердок, Н. Лабьют и др.], а также
детская литература [Э. Фарджон, Л. Ф. Баум, К. Ди
Камилло, Д. Амонд, Ф. Б. Керр, Э. Б. Де Тревиньо,
Т. Унгерер, Г. Д. Шмидт, Р. Уэллс и др.].
Неоднократно публиковалась в ИЛ.
Постоянный автор журналов Знамя, Новый мир,
Грани, а также русскоязычных изданий Израиля,
Германии, Франции, США.
В ИЛ опубликована его рецензия на книгу К. Атаровой Лоуренс Стерн. Жизнь и творчество в рубрике Среди книг [2015, № 5].
Автор романа Жена-мартышка [His Monkey Wife,
1930] и др., сборников рассказов Зеленые мысли
[Green Thoughts, 1932], Черт и кое-кто еще [Devil
and Others, 1934] и др., сборников стихов Близнецы [Gemini, 1931] и Потерянный рай: сценарий
для сознания [Paradise Lost: Screenplay for Cinema of
the Mind, 1978], а также теле и киносценариев.
Публикуемые рассказы взяты из книги На сон
грядущий [Fancies and Goodnights. New York:
New York Review of Books, 2003].
Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017],
Вирджиния Вулф: “моменты бытия” [2018]. В его
переводе издавались романы Дж. Остин, Дж.

[285]
ИЛ 7/2020

[286]
ИЛ 7/2020

лийского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997] и Мастер [2008], обладатель
почетного диплома критики зоИЛ [2002].

К. Джерома, И. Во, Т. Фишера, Р. Чандлера,
Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера,
И. Б. Зингера, повести и рассказы Г. Миллера,
Дж. Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса,
Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма Дж. Свифта,
Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса, путевые
очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Пе ре во дчи ки

На та лья
Вла ди ми ров на
Смел ко ва

В ее переводе опубликованы книги Э. Миллера Оптимисты [2010], Р. Докинза Бог как иллюзия [2006]. В ИЛ публикуется впервые.

Ма ри на Яков лев на
Бо ро диц кая

Автор стихотворных сборников Я раздеваю солдата
[1994], Одиночное катание [1999], Год лошади [2002],
Оказывается, можно [2005], Крутится-вертится [2013],
Тихие игры [2019], а также многочисленных книг для детей. Переводила стихотворения и поэмы Дж. Чосера, Дж.
Донна, английских поэтов-кавалеров XVII века, Дж. Китса,
Р. Киплинга, Г. Лонгфелло, Р. Бёрнса, П. Ронсара, П. Верлена, А. А. Милна, Э. Фарджен и др. В ИЛ опубликовано ее
эссе Горсть мелочи [2007, № 12], а также в ее переводах
напечатаны стихи Д. Паркер, Г. К. Честертона, Дж. Чосера, У. Шекспира, В. Набокова, Р. Фэйнлайт, Р. Браунинга,
Р. Геррика, Г. Шнакенберг, Р. Фроста, Дж. Гаскойна и др.

Сер гей Го гин

Автор трех книг стихов, рассказов, публиковавшихся в
журналах и альманахах, статей в журналах Неприкосновенный запас, НЛО, Отечественные записки, Страстной
бульвар, 10, Журналистика и медиарынок и др. Перевел с
английского несколько книг по гештальт-терапии. В ИЛ
публикуется впервые.

Переводчик с английского.
Член Института переводчиков Великобритании.

Поэт, переводчик c английского, французского и
польского языков. Лауреат
премий Единорог и Лев
[2006], Инолиттл [2007],
Мастер [2010], диплома
Андерсена [2013].

[р. 1964]. Переводчик с
английского, журналист,
публицист, литератор, театральный критик, книжный
обозреватель, гештальтконсультант. Лауреат премии имени Петра Вайля для
региональных корреспондентов Радио Свобода
[2009]. Ведущий литературной студии и английского разговорного клуба.

Ми ха ил Викторович
Гра чев

В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1983]. Переводчик с
английского. Вошел в лонглист Всероссийского конкурса художественного перевода современной британской прозы, который
Британский Совет проводил
совместно с Институтом перевода в 2016 г.

[287]
ИЛ 7/2020

Ми ха ил Льво вич
Мат ве ев

В его переводе выходили стихи Л. Кэрролла, Т. Гуда,
О. Нэша, а также книга Л. Кэрролла Фантасмагория и другие стихотворения [2008]. В ИЛ опубликованы его статья
В “Глоб” по Стрэнду — с Вудхаусом [2008, № 10], переводы стихов О. Нэша [2012, № 4], Д. А. Линдона [2014, № 4],
Дж. Апдайка [2015, № 6], Т. Гуда [2016, № 2], поэмы
О. Уайльда Сфинкс [2012, № 8], рассказов Саки [2016,
№ 7] и М. Гарднера [2018, № 3], пародий А. Леверсон
[2017, № 8].

Ан на Чи ку ри на

В ИЛ публикуется впервые.

Да рья Дмит ри ев на
Си ро тин ская

В ее переводе опубликован роман Германа Мелвилла
“Марди и путешествие туда” [М.: T8RUGRAM, 2020], а
также сопроводительные тексты для выставки Лейденской коллекции в ГМИИ имени А. С. Пушкина [2018]. В ИЛ
в ее переводе опубликованы очерки К. Джейми и А. Боннета и интервью с ними [2018, № 10], отрывки из романа
Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2019,
№ 7]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у
нас переводят. И как.

[р. 1958]. Математик, ITспециалист, переводчик с
английского. Лауреат премии Инолиттл [2012].

Переводчик с английского.
Ученица МБОУ Лицей № 1
ЗМР РТ. Закончила детскую
художественную школу города Зеленодольска в 2018 г.
Обладатель гран-при детской
литературной премии Глаголица в номинации Художественные переводы с татарского, французского, английского и немецкого языков на
русский язык.

Филолог, переводчик.

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины американского
художника
Марка Смоллина
для британского
комедийного скетча-сериала
Летающий цирк Монти
Пайтона
[1970-е годы].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.06.20
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 5865.
Тираж 1900 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.