Пролетарии всех стран, соединяйтесь! :
Цена номера 5 копеек. ,
 РЕДАКЦИЯ — Москва, Тверской бул., 25, Дом Герцена. Тел. 5-30-85. 
S	Прием в секретариате редакции ежедневно от 2 до 4 ч. 
	ИЗДАТЕЛЬСТВО — Акц. О-во «Огонек», Москва, 6, Страстной J
	бульвар, № 11. Телефон 5-51-69.	S
	МОСКОВСКАЯ КОНТОРА — Тверская, 37 (уг. М. Гнездниковского). 
	Телефон 1-28-19 и 1-28-20.	S
: :
g	ПОДПИСНАЯПЛАТА:	;
| С 1 мая до конца года — 1 руб. 50 коп., на 6 мес.—-1 руб. 20 копм |
	на 3 мес. — 60 коп.	
 
I	
	ПЕРЕДОВАЯ: На пороге тринадцатого года. Писателям Запада. Бы* 
	товые сдвиги — Ю. ЛАРИН (1 стр.). О хлебе насущном — В. СУТЬ!РИ|<. S
 Он будит косный мир от сна (стихи — И. БЕХЕР. Место советского лиса- 
 теля в социалистическом строительстве (анкета). Перед прорывом (отрывок 
5 из романа) — Л. ЛЕОНОВ (2 стр.). Повелитель бумаги (стихи) —В. ЛУГОВ- 
g СВОЙ. Писатель иронии и надежды — А. ЛУНАЧАРСКИЙ. Напоминаем о 
2 маленьких читателях—ГРУППА ПИСАТЕЛЕЙ. Уничтоженные без гранат— 8
S А. СЕЛИВАНОВСКИЙ (3 стр.). Чувство локтя—РАССКАЗ БЕЗ ПОДПИСИ. 
 Поэты в пародиях — А. АРХАНГЕЛЬСКИЙ. В поисках читательского мне- 8
• ния —А. ТОПОРОВ (4 стр.). Шаржи — КУКРЫНИКСОВ.	
'.«««мая!
№ 30. Суббота, 9 ноября 1929 г.
Орган
II
едерации 06‘единений Советских Писателей.
Выходит еженедельно.
L-L-! .........          ™....J
Социалистическая реконструкция бытия и сознания—вот то вгллхэг дело, которым занят Советский Союз.
Революционная литература считает это дело своим и единственным.
ив»
Й№И
1Ш1В111В1
BHIIRIS
«В 3X530
ISSSSBB
ваиа»
lieailliS
fliaoa
PSSSSS
!
Ц8Я11
iiaiBi
uaaia
IEI1 iBS*
На пороге
тринадцатого года.
Двенадцать лет Республики Советов
остались позади. Эти двенадцать лет
были годами непрерывной, ожесточенной
классовой борьбы, переходившей с
фронта на фронт, с одной позицпи на
другую. Иным казалось, что с оконча-
нием гражданской войны, с победой над
вооруженной контрреволюцией и между-
народной империалистической интервен-
цией, с переходом к разрешению хо-
зяйственных и культурных проблем
начался мирный период классового со-
трудничества и всеобщего «врастания
в социализм». Мы вступили в рекон-
структивный период, мы развертываем
социалистическое наступление пролета-
риата, мы углубляем и расширяем куль-
турную революцию, мы переделываем
Нпьиьо {СлпИКу/йКОЙОМНйу, ВОсЬ ‘Ч&16-
веческий материал нашей страны. До-
гнать и перегнать капиталистические
страны’—этой мыслью живет сейчас
пролетариат СССР. Без Юнга, без Дау-
эса, без мировых королей доллара и фун-
та, своими силами, в союзе с середня-
ком и опираясь на бедноту, строит про-
слова, вкладывая в них иной, вытекаю-
щий из особенностей нашей эпохи,
смысл.
Однако именно в годовщину Октябрь-
ской революции советское писательство
должно подвести итоги своей работы и
определить, что же им не сделано, ка-
кие задачи, поставленные перед ним со-
циалистической революцией, не разре-
шены. И в праздник революции мы не
должны отказываться от самокритики.
Мы можем констатировать факт боль-
шой диспропорции между подлинной зна-
чительностью истекшего двенадцатиле-
тия и его литературнО’Художествеивым
выражением. Писатель «гражданином
быть обязан»,—писал другой русский
поэт. Писатель тод^о
он не может не быть гражданином, ибо
об’ективно п нередко вне зависимости
от своего желания он кладет свое твор-
чество на чашку весов одного из борю-
щихся классов. Творчество революции
(по своей значительности, по степени
своей идейной насыщенности) должно
соответствовать породившему его рево-
ва«й_
веввав
BSBSSB
БйЕвап
sn»an
8HHSBB
BHBSBBI

Him
IIIBfiB
iiiiiiH!!!
Mil!! ®Ц!|
iieiiaiHii
IIHIIHHI
iiiais util
liSS I Hill
|IM ISHII
ins Him
linn |||!Г
inlllBpift
вш!в|!!Н
IglliiliHI
аипшавя
SIIIIIIBIII
fllBIIIIIEBI
неветив
REaimiBB
iiiiiimu

К ПИСАТЕЛЯМ ЗАПАДА.
ПАНАИТ И СТР АТ И И СОВЕТСКИЙ СОЮЗ.
gill gib

OF
iinniiii
siiRioiia
iihiibisb
ШН1ПЯ1
«швза
ния
jhsiiub
1114 !!|8
НВН№^1

вагинах
11И1НГЛ^7
HSig


ГТ*’

r* j V ,
v
C *	7»//
•4<	/ / £
£ л/А

I I &
Бытовые сдвиги
Ведущиеся у нас уже года два-три
летариат социализм, стремясь превра-
тить первую пятилетку великих работ в
четырехлетку.
Новые индустриальные гиганты ста-
новятся центрами социалистического
воздействия на деревню. Вновь прокла-
дываемые великие пути связывают от-
даленные районы страны в одно целое.
Десятки и сотни тысяч тракторов под-
нимают нетронутые пласты степей и по-
лей. И все это есть результат огромного
волевого напряжения пролетариата, все
это есть результат классовой борьбы.
«Диктатура пролетариата,—писал Ле-
нин,—есть самая свирепая, самая ост-
рая, самая беспощадная война нового
класса против более могущественного
врага, против буржуазии, сопротивле-
ние которой удесятерено ее свержением
(хотя бы в одной стране) и могущество
которой состоит не только в силе между-
люционному бытию. «Должно»! Но
должное еще в ряде случаев не стало
сущим. Мы не говорим, конечно, в дан-
ном случае о таких авторах, как авторы
романа «Мы» или повести «Красное де-
рево». Они оказались в лагере врагов,
по ту сторону баррикады. Мы говорим о
тех слоях писательства, которые осо-
знают себя советскими, и таковыми дей-
ствительно являются. Но разве не само-
усреком является то, что к двенадцатой
годовщине Октября многие писатели еще
бродят окольными дорогами и еще не
вышли на главную дорогу подлинно-ре-
волюционной литературы? Почин донбас-
совских горняков и металдпетов, при-
славших со сверхпрограмчным парово-
зом красный эшелон угля, нашел горя-
чий отклик в других районах, у рабочих
других производств. Советское писатель-
ство в целом не может еще организовать
народного капитала, в силе и прочно-
сти международных связей буржуазии,
свой подарок социалистическому строи-
тельству—красный эшелон своего твор-
Мы считаем необходимым обратиться
с этим письмом к западным писателям,
потому что существуют явления, мимо
которых пройти нельзя, хотя бы они и
рядились в формы художественного
творчества. Мы говорим о сегодняшней
фазе литературной деятельности Пана-
ита Истрати.
Западные писатели, дружеские, вра-
ждебные и нейтральные, много раз бы-
ли гостями советской страны, и каждый
увозил с собой то, что сумел разглядеть
в огромном опыте переустройства чело-
веческой жизни, которую выполняет
наша революция. Нас, советских писа-
телей, радостно волновали понимания
И сочувствия одаих, вызывали на вну-
тренний отпор нападки и отрицания
других, заставляли настороженно заду-
мываться сомнения и колебания тро/ь-
‘НХг'" 'Недоверчивая выжидателеность
Уэльса, твердая дружественность Дрей-
зера, Дос-Пассоса, Дюамеля, Цвейга,
Вильдрака, Дюртена, братское товари
щество Барбюса, Голичера, Бехера,
Толлера, Ренна, принципиальная вра-
ждебность Фабр-Люса и его единомыш-
ленников, — при всем диапозоне своих
высказываний и оценок побуждали нас
считаться с собой, как с внутренне-про-
чувствованной, серьезно-продуманной,
и прежде всего честной литературой,
понимающей, к чему обязывает ее* -та-
кое мировое явление, как советская ре-
волюция.
Но в этой группе писателей оказался
один человек с большим именем, кото-
рое отныне звучит позорно: — Паваит
Истрати. Он прибыл к нам завертел н-
ным апологетом Октябрьской револю-
ции. Мы приняли это, как дело его
веры. Оглядевшись, исколесив стрш у,
сошедшпсь с людьми, он выступил с
красноречивыми заявлениями, что ' с--
ведений Союз —вождь человечек--....
Мы увидели в этом результат его о - *а-
комления. Наконец, он подарил на-. т-
верениями, что избирает СОС1Э../Л^1
приемной рид-ийой И ociathoa жить'"
работать среди нас навсегда. Мы сочли
это выводом из его убеждений.
Он широко использовал все преиму-
щества своего положения, которые были
ему охотно и щедро предоставлены. За
есе время его пребывания мы ни еди-
ножды не слышали от него о его сом-
нениях и разочарованиях. Он считал
даже возможным, при случае, поучать
иных из нас за невыдержанность, за
маловерие, за недостаток энтузиазма.
Он держал себя революционером, — и
оказался (мы, к несчастью, вынуждены
произнести это горькое слово) прохо-
димцем.
Он показал пример того, как меня-
ются его убеждения в соответствии с
1раиицами страны, в которой он пребы
вал. Получив все, что мог получить, он
бросил «приемную родину» с такой же
легкостью, с какой, видимо, раньше бро-
сил «гнилой Запад», а теперь вернулся
туда. Уезжая, он счел уместным при-
слать с границы братский привет тру-
дящимся. и уже через несколько дней
ста' поносить СССР с пафосом, с ка-
>	А .и-
он пишет сейчас о нашей стране, вы-
зывает у нас чувство возмущения не
потому, что это клевета вообще (трудно
ли прибавить лишний ком к горе зло-
бы?) а потому, что это — клевета Ис-
трати.
Мы ни разу не выступали перед за-
падным писательством с заявлениями
подобного рода. Нас мало задевают оз
лобленные выходки случайных людей
пера: мы обошли равнодушным молча-
нием злословие какого нибудь Анри
Беро, измыслившего то, «чего он не ви-
дел в Москве»; мы не считали заслу-
живающим простой оглядки хамелеон-
ство журналистов типа Жео Лондона,
менявшего свои описания о СССР, кап
того требовала злоба дня. Но дело Па-
наита Истрати выходит за все границы
терпимости и равнодушия к нравам ли
тературной среды. Мы уверены, что пи
сатели Запада поймут, что заставило
нас выступить, и дадут должную оцен-
ку печальному герою нашего письма.
Всеволод Иванов, Н. Огнев, Леонид
Леонов, Вл. Лидин, Юрий Опеша, В.
Маяковский, Валентин Катаев, И.
Сёпьвмяспг:*, Алеайдмдр Лдеадад»-
Абрам Эфрос, Вера Инбер, Пантелей-
мон Романов, П. С. Коган, Сергей Бу-
данцев, К. Зелинский, Э. Багрицкий,
Е. Зозуля.
1 ноября 1929 Г.
Москва.
разговоры о «культурной революции»
были предчувствием, предвидением со
стороны передового авангарда того ог-
ромного перелома в духовном укладе,
во всей жизни масс, который неизбе-
жен при развертывании «преобразова-
тельного» периода, в первую очередь в
хозяйстве вообще. Широкие кручи иа-
селения почувствовали «веянье крыльев
нового времени» только когда новое про-
изводственное строительство стало раз-
вертываться уже довольно широким
фронтом и в городе и в деревне, когда на-
копилось достаточно впечатлений и на-
блюдений над тем, что постройка нсвого
социалистического хозяйства, обещанная
12 лет назад Октябрем, во имя нее взяв-
шим власть,—действительно двинулась
крупным темпом. Первый год нынешней
пятилетки, почти кончающийся уже 1929
год, был поэтому тем годом начала мас-
совых бытовых сдвигов, мимо которого
не сможет пройти будущий историк. Эта
победа пролетарского руководства в со-
знании самых широких масс, в частно-
ваемого периода. В восстановительный
период нэпа многие привыкли равнять-
ся только по «довоенным» хозяйствен-
ным уровням и навыкам. Что сверх то-
го—от лукавого, таков был к тому жв
почти всеобщий припев действовавших
в наших аппаратах экономических и
технических специалистов буржуазного
времени. Были заброшены или ослабле-
ны многие начинания периода граждан-
ской войны, умаление которых вовсе не
вытекало с необходимостью из перехода
к нэпу (начиная от строительства зерно-
вых совхозов и кончая... брикетирова-
нием сосновых игл, опадающих в лесу\
Тов. Крицман правильно отметил не-
давно, что теперь весьма многие из этих
брошенных или ослабленных тогда на-
чинаний (до брикетирования сосновой
хвои включительно) теперь опять успеш-
но продвигаются и с пользой осуще-
ствляются в жизни.
Служащие. Буржуазия оставила нам
в наследедие оторванность миллионной
армии служащих от рабочих, социаль-
ный разрыв между ними, ослаблявший
но и в силе привычки, в силе мелкого
производства».
Мы берем социализм с бою. Мы опи-
раемся при этом на богатейший опыт
мирового рабочего движения и его рево-
люции, выкристаллизованный в опыте
ленинской партии—ВКП(б). Мы осве-
щаем свой путь впереди прожектором
марксистско-ленинской теории. Мы
знаем, что социализм будет построен,
ибо наша эпоха есть эпоха распада
империализма, эпоха социалистической
революции,—ибо авангардом великой ар-
мии строителей социализма являются
большевистские кадры ленинской пар-
тии.
Социализм будет построен. Сопротив-
ление мировой (и «отечественной») бур-
жуазии будет сломлено. Но для этого
требуется боевая настороженность, В
октябре 1917 года пролетариат сражал-
ся на баррикадах. В последующие годы
пролетариат сражался на фронте. Бар-
рикады существуют и теперь! Фронт не
ликвидирован! Он—в явных и скрытых
попытках контрнаступления классового
чества.
Но в советской литературе уже есть
срои ударные бригады, организаторы пе-
рестройки рядов советской,, литературы
применительно к особенностям рекон-
структивного периода, - н)сители ее ре-
волюционной зарядки: это— пролетар-
ские и крестьянские писатели и примы-
кающие к ним лево-попутппческие пи-
сатели. На них в первую очередь падает
обязанность организации художественно-
го отряда социалистического строитель-
ства. Мы должны помнить, что щедстоя-
щий год будет годом серьезной и всесто-
ронней проверки писательской обще-
ственности со стороны всей советской
общественности. Повышение внимания
к литературному фронту, особенно вы-
явившееся после недавних вылазоя
агентов старого «хозяина», является по-
казателем того, насколько глубоко про-
никло влияние художественной литера-
туры в широчайшие массы рабочих и
крестьянских читателей, насколько вы-
росла ее социальная функция.
При каких условиях советская лите-
врага, он—в «силе прпвычкп», он— в
тех элементах мелкого производства,
которые ежечасно и ежеминутно рож-
дает капитализм.
Б какое прекрасное—при всех его
противоречиях, при неизжитой неиз-
бежности. при рабском темпе труда,
при «силе привычки», при полуазиат-1
ской некультурности, при непобежден-,
ном религиозном дурмане,—в какое пре-!
красное ^ремя мы живем! Ибо все это
побеждается п преодолевается инду-
стриализацией страны, культурной ре-
волюцией/ зарождением нового типа!
труда и трудовых отношений. U все это ।
нужно понять, осмыслить и ощутить.
«Блажен, кту посетил сей мир в его ми-
нуты роковые»,—писал старый русский
поэт. Творцы советской художественной
литературы, советские писатели, гра-
ждане своего ьониалистического отече-
ства могут с гордостью повторить эти
ратура выдержит с честью эту провер-
ку? Она выдержит эту проверку, если
все время будет осознавать свою орга-
ническую связанность с эпохой социа-
листического строительства; если она от-
четливо определит свое место на фронте
классовой борьбы; если, засучив рука-
ва, примется за это строительство па
своем—специфическом—участке рабо-
ты, примется за перевоспитание худо-
жественным словом миллионов читате-
лей-трудящихся; если в ней будет не-
прерывно биться живой пульс эпохи. И
тогда—в одну из ближайших годовщин
Октябрьской революции—советская ли-
тература отрапортует советской обще-
ственности:
— В наших рядах нет замаскирован-
ных лазутчиков классового врага. Со-
ветские писатели доказали на деле всем
своим творчеством свою принадлежность
к армии социалистических строителей.
аг
са
ntsHjt- /тл^есс.
пигсл,jiowtuu
-.	пммлкших.
(JcAwe. О44ИД «*
.ap&Utt .TW+rut OVUCApJt	Ид/Z
flLd	0Г-
шишчМк кй eter!(!
м
/мил	С ♦еигЗЧсХд© t
UuMaU —.	( б ^2
dhnuae иелГ ‘
хило	ptftOAMjyuu 3
... &
- M tyfyA -
U	l/w/filct.
'  ~	л	meu (e. и








^4) ЗД'АОЛЦЧЫК U О&ЗДЫ
Он jfe ыкихмлмл	«иоде,.
ft л. А п	<> 0. Ав. V1 n \ . Л К А I \	вк л -



Uj ba r Otesiiaip	...
к&рос eiC^fCoiw «wuC'u.
c^tCu.1
[beep ыелруэсш. tCate'Ш'тьиСс^	r
( Ь, ,	еЛ ,	<5L	^2
pel g&mw* 9	cAvpeC ’ [tjCtetti/iU*'
1	. If.'OvHiC





0 ел-и,	сЫ
и. е*мэ ^еллзн^ ил.	q
t>o щело пв^)э не.	crraJ на	(tocxttLcu,
к с^о-клл^) — i-Kr&ctS)	укротил c
и. кобЛк	ке	хZaTTi
^ТоЬ^Га. С.	tWpAtoGJUH, С ScW-MjA; $К,0&0	0TTt)3<^CU4-
X0CUl6K>,	и	U слГа4^/


сти деревенских, ознаменовавшая по-
следний год, является политическим
фактором первостепенной важности, все
аюцчерге задорого н подцед >хрл даже
еще не осмыслено нами. Широчайшие
массы непосредственно после Октября,
12 лет назад, были охвачены все
преодолевающим пафосом (восторгом)
строительства новой жизни. Этот пафос
дал возможность нашей партии победно
пройти все трудности гражданскг й вой-
ны. Наступившая затем эпоха нэ та с ее
внешним восстановлением нет оторых
форм прежнего хозяйственного быта, с
вечным припевом о довоенном уровне,
как о мериле достижений, — эта эпоха
создала в массах понижение настроения
Внурп партии оно, как и давление бур-
жуазного окружения, нашло отражение
в различных «оппозициях» 1921 — 1928
годов, сплошь являющихся разными ва-
риантами уклона в сторону буржуазного
хозяйства и влияний буржуазных клас-
сов. Первый год пятилетки, кончаю-
щийся теперь 1929 год, наглядностью
своих производственных достижений
вновь восстановил пафос широких масс.
Настойчивая, твердая политика партии,
годы терпения и лишений, продоволь-
ственные трудности,—все оправдано, все
освещено, поднято на щит грандиоз-
ной картиной перестройки на деле
производственной основы страны, раз-
вернувшейся в 1929 году.
Пафос революционного строительства
и связанные с ним и нашими хозяйствен-
ными успехами бытовые сдвиги массо-
вого характера обозначились уже во
всех решающих областях жизни Социа-
листическое соревнование, ударные бри-
гады — вот наглядные проявления это-
го в рабочих массах, вот тот строй вну-
трипроизводственных отношений, о ко-
торых писал, которого ожидал от даль-
нейшего развития Владимир Ильич еще в
1918 году.
Необычайная тяга к производственной
коллективизации, далеко превзошедшей
практику предыдущих лет и все плано-
вые ожидания, — вот основные проявле-
ния сдвига настроений бедняцких и се-
редняцких масс деревни. Но и помимо
этих основных линий, какую область ни
взять, всюду чувствуется многократно
усилившийся победный натиск нового.
Церковь, религия. Здесь была тверды-
ня духовного дурмана, отравленное ору-
жие классовых врагов пролетариата и
трудящегося крестьянства. И мы видим:
за один последний год вынесено больше
постановлений общих собраний рабочих
и крестьян о закрытии за ненадобно-
стью церквей, синагог и т. п. домов чем
за все предшествовавшее десятилетие.
Многие сотни этих зданий из того 50-ты-
сячного леса их, какой мы получили в
наследство, превращены таким образом
уже в центры роста культурного быта:
клубы, кино, ясли и т. д.
Водка, самогон, пьянство. Ряд лет мы
знали только рост этих бедствий. По-
следний год впервые дал уменьшение
душевого погребения водки рабочими,
превышение в бюджете рабочих культ-
расходов над алкогольными расходами
(даже в таких «пьяных» городах, как Ту-
ла) и уменьшение самогона в деревне.
Что еще важнее — обозначился еще бо-
лее .обещающий в будущем перелом в
настроении.
Непрерывка. Каким разительным
является головокружительный успех в
рабочих массах непрерывного производ-
ства. Подобная же мысль высказывалась
мной летом 1922 года при обсуждении
Кодекса законов о труде. Но тогда «за-
тея» упразднить религиозные праздники
не имела никакого успеха: другие усло-
вия, другой размах производства, другое
настроение рабочих. А. когда через 7 лет,
22 мая 1929 года, я выдвинул мысль о
непрерывке на с’езде советов — уже че-
рез 2—з дня в «Правде» появились те-
леграммы из Баку, из Ленинграда, с
Урала о резолюциях рабочих собраний
в пользу этого предложения. Активность
рабочих низов в доброй сотне предприя-
тий осуществила эту мысль, невзирая
на частое сопротивление худшей части
хозяйственников, и подготовила этим
почву для распространения нового по-
рядка труда на всю страну. А какие
громадные изменения всего бытового
уклада, всего строя жизни несет с собой
эта мера — нечего и распространяться.
Восприимчивость к новым предложе-
ниям вообще является чертой пережи-
натиск людей наемного труда на капи-
тал и ослабляющий обороноспособность
рабочего класса в целом против всемир-
ной буржуа видь П-еллс •»₽'»»«;’этого раз-
рыва,"слияние * обширной массы «ум-
ственных» сл.ужащих с физическими ра-
бочими в единый пролетариат является
одной из существенных наших задач.
Буржуазия достигла своей цели созда-
нием привилегированных условий (пре-
имуществ) для служащих. Во-первых,
служащие имели более высокую зар-
плату. Во-вторых, служащие имели бо-
лее короткий рабочий день. В-третьих*
служащие имели отпуск, которого были
лишены рабочие. В-четвертых, служащие
работали только одну смену. Все это
побуждало рабочую массу смотреть на
служащих, как на привилегированных
буржуазных прихвостней, а служащих
побуждало тянуться к буржуазии.
Советский строй, систематически под*
тягивая зарплату рабочих, почти срав-
нял уже средний ее уровень со средней
зарплатой служащих, и достижение
полного равенства этих величин уже не
за горами. Тогда начнется сплошное
движение вверх реальных условий су-
ществования для всех с одинакового
уровня. Рабочее время для рабочих по-
степенно сокращается до 7 часов и та-
кая же продолжительность установлена
для служащих. В отношении отпусков
обо группы уравнены. Остается работа
служащих в одну смену, и в этом от-
ношении характерна легкость, с какой
в ряде городов собрания служащих вы-
разили готовность перейти на работу
в учреждениях на две смены.
Такая ломка своего быта даже этой
средой, до сих пор более далеко стояв-
шей от равнения по строительству со-
циализма, является очень характерным
«знамением времени». Здесь начало
превращения учрежденского труда в
фабрично-заводской по своему распо-
рядку.
Учебные заведения, вузы, втузы, раб*
факи также переживут такой переход
на фабрично-заводской распорядок.
Именно 1929 год положил начало в сту-
денческой среде распространению здоро-
вого воззрения: студент—исполнитель
важного государственного поручения.
Учится не для своего удовольствия, а
потому что стране нужны кадры. Этот
труд (подготовки себя к вступлению в
кадры) государство должно оплачивать,
как труд всякого рабочего (отсюда уста-
новление студенческой стипендии в раз-
мере средней зарплаты в стране). А сту-
дент должен работать (т.-е. учиться) с
той же производственной дисциплиной
(и так же увольняться за неудовлетво-
рительность выработки), как и фабрич-
ный рабочий. Конечно, в полной мере
уже в 1929 г. мы этого осуществить еще
не сможем. Достаточно сказать, что для
этого надо было бы установить теперь
средний размер стипендии 75 руб. в ме-
сяц. Но несколько десятков тысяч сту-
дентов с 1929—30 г. «контрактуются» со
стипендией около 75 руб., а для всех
остальных минимум стипендии принят
3 ноября подготовительной комиссией
бюджетной комиссии ВЦИК согласно
моему предложению в 45 рублей в месяц
вместо бывших до сих пор 30 рублей.
Если сессия ВЦИК утвердит эго, то бу-
дем иметь существенный шаг «к новому
быту» и здесь.
Нет возможности пересмотреть здесь
все стороны нашего быта. Если в одних
сдвиги очень большие (например, бы-
стро нарастающее исчезновение органи-
зованной частной торговли во всех ос-
новных отраслях), а в других они белее
медленны (например, фактическое вовле-
чение женщин в общественную жизнь)
или еще почти отсутствуют (натркмер,
строительство жилищ социалистическо-
го типа вместо клетушек с индивиду-
альными кухнями и т. п.),—го все же
сдвиг начинается или предчувствуется
уже везде. Старый страшный враг—кос-
ность миллионов—прогнул перед успеха-
ми Октября, морально сломлен, победа
над ним будет развертываться все шире,
в свою очередь укрепляя и ускоряя ос-
новное социалистическое строительство,
все выше подымая СССР над буржуаз-
ными странами, все более превращая
СССР в тот непреодолимый магнит, ко-
торый оторвет угнетенных всего мира
от руководства наших классовых врагов;
Ю. Ларин.
******************^^**AA*A*ttfft^ttttttt»»tttttlttttttttttttt Д
Следующий № ,,Литературной Газеты?1 ьы. дет
в покедельньк 18 ноября.
2
ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА!
СУББОТА 9 НОЯБРЯ 1929 Г., № 30.
 Не о бумаге и письменных принад-
лежностях, не об Ундервуде или дик-
тофоне, которые медленно, но верно вы-
тесняют ручку и карандаш.
Не об издательствах, журналах и кри-
тике, без которых литература не мыс-
лима столь же, сколь не мыслим Брок-
гауз без Эфрона.
Речь идет о том, что многим может
Показаться не имеющим никакого отно-
шения к литературе, о том, что в дей-
ствительности необходимо современному
писателю, как воздух, как вода, как
хлеб.
Речь идет о деалектическом матери-
ализме.
Философия революционного пролета-
риата решительно и победоносно прокла-
дывающая себе дорогу в науку, стано-
вящаяся (а в некоторых случаях уже
ставшая в ряде- ее отраслей законным
хозяином, в области искусства заво-
евала пока что первоначальные по-
зиции. Теория искусства в силу своей
специфической природы гораздо более
неохотно, чем естествознание, например,
расстается с идеализмом, ожесточеннее
борется за сохранение тех «твердынь»,
которые являются не чем иным ,как фи-
лософскими заблуждениями.
Вспомним некоторые факты из исто-
рии литературы.
Всякому, читавшему «Искусство и об-
щественную жизнь» Плеханова, памят-
ны замечательные рассуждения по по-
воду творческого метода французских
реалистов. Говоря об Эмиле Золя, Пле-
ханов писал: «Этот метод был тесней-
шим образом связан с точкой зрения
того материализма, который Маркс на-
звал естественно-научным...». Тесней-
шую связь реализма с материализмом
в свое время понимали не только такие
крупнейшие философы-материалисты,
как Плеханов. Да и не только материа-
листы, Это понимали и многие фило-
софски образованные люди из идеали-
стического лагеря. Например, Д. С.
Мережковский — один из столпов рус-
ского символизма—видел основную раз-
ницу между символизмом и реализмом
именно в том, что первый — дитя иде-
алистической философии, а второй —
философии материалистической. В сво-
ей статье «О причинах упадка и о но-
вых течениях современной русской
литературы», он, в связи с тем ясе Золя,
писал: «Преобладающий вкус толпы —
до сих пор реалистический. Художе-
ственный материализм соответствует
научному и нравственному материа-
лизму».
И вчуже делается стыдно за людей',
которые, претендуя на звание полно-
мочных представителей марксистской
философии при искусстве, сейчас не
понимают подобных вещей!...
Не делая пока никаких выводов, об-
ратимся к одному из величайших рус-
ских реалистов — Льву Толстому.
Чернышевскиай писал: «Внимание
графа Толстого более всего обращено
на то, как одни чувства и мысли раз-
виваются из других; ему интересно на-
блюдать, как чувство, непосредственно
возникающее из данного положения
или впечатления, подчиняясь влиянию
воспоминаний и силе сочетаний пред-
ставляемых воображением, переходит в
другие чувства»... «Психологический
анализ может принимать различные
направления: одного поэта занимают
всего более очертания характеров; дру-
гого — влияния общественных отноше-
ний и житейских столкновений на ха-
рактеры; третьего — связь чувств с дей-
ствиями; четвертого — анализ страстей;
графа Толстого всего более — сам пси-
хический процесс, его форма, его зако-
ны, диалектика души, чтобы выразить-
ся определенным термином». (Подчерк-
нуто нами. В. С.).
Приводя эти строки Чернышевского,
Плеханов говорит: «Это до последней
степени тонкое критическое замеча-
ние» ‘).
Но верно ли, что Толстой — диалек-
тик?
Тот же Плеханов в своих статьях о
Толстом называл его идеалистом и ме-
тафизиком. В статье «Карл .Маркс и
Лев Толстой» мы находим следующие
строки: «Миросозерцание Маркса есть
диалектический материализм. Наоборот,
Толстой не только идеалист, но он всю
жизнь свою был, по приемам мысли,
самым чистокровным метафизиком».
Налицо как-будто бы чудовищное
противоречие. Но только вульгарный
марксист может так думать. Достаточ-
но прочесть примечание Плеханова к
процитированным нами строкам, чтобы
устранить это «противоречие». «Прошу
заметить, — оговаривается Плеханов,—
что я говорю о приемах его мысли, а
не о приемах его творчества. Приемы
его творчества были чужды указанного
недостатка, и он сам смеялся над ним,
встречая его у других художников». В
статье «Отсюда и досюда» Плеханов
так же резко подчеркивает разницу
между Толстым-мыслителем и Тол-
w J) Плеханов. «Белинский, Чернышев-
ский и Писарев», т. V, стр. 360—361.
0 ХЛЕБЕ НАСУЩНОМ.
стым-художником: «Само собою разу-
меется, что говоря: «с Толстым страш-
но», я имею в виду Толстого-мысли-
теля, а не Толстого-художника. С
Толстым-художником тоже может быть
страшно, но только не мне и вообще не
людям моего образа мыслей, нам с ним,
напротив, очень «радостно».
Есть люди, думающие, что они про-
изошли все марксистские науки, и об-
виняющие нас — рапповцев — в том, что
мы «идем на выучку» к идеалисту и
метафизику Толстому. Им кажется, что
не Толстой, а Гейне, Вольтер и Франс
(недурная окрошка!) «показательны для
пролетарской литературы в отношении
их метода» (так думает, например,
И. Беспалов. См. 9-ю книгу «Печать и
Революция»).
Эти «теоретики» не понимают, что
наше внимание сосредотачивается пре-
жде всего, например, на Толстом или на
Шекспире потому, что пролетарская ли-
тература естественно, больше всего
заинтересована в материалистическом
художественном опыте прежних пи-
сателей, как бы опыт этот и не-
последователен ни был. «Неотрази-
мость» их обвинения зиждется на том,
что Толстой-де идеалист и реакционер.
Их призывы к Гейне «основаны» на
том, что Гейне-де революционер. Но что
спросить с таких «обвинителей», кото-
рые не видят разницы между Толстым-
мыслителем и Толстым-художником?
Они недалеко ушли от тех наших «об-
винителей», которые видели криминал
в фразе Либединского о том, что в твор-
ческом методе МХАТ’а заключено наи-
большее количество элементов, важных
для построения нашего метода. Как,—
восклицали они, — учиться у купца
Алексеева (т.-е. Станиславского!).
Купец Алексеев, граф Толстой! — во-
истину контрреволюция.
Но еще Плеханов издевался над по-
добными «аргументами». Известно, как
ответил он Богданову, который обвинил
Плеханова в симпатиях к взглядам
барона Гольбаха.
В том-то и трудность «критического
овладения наследством», что наследство
не укладывается в рамки вульгарного
«социологического» анализа. В том-то и
штука, что творческий метод художни-
ка часто не совпадает с той филосо-
фией, которую он исповедует, как
мыслитель. Отчего это происходит? От-
того, что идеалистическая философия
того или иного художника в процессе
художественного творчества часто опро-
кидывается теми действительными за-
конами, т.-е. законами диалектического
материализма, которые управляют
жизнью. Чаще всего эти «казусы» при-
ключаются именно с большими, наибо-
лее талантливыми художниками, кото-
рые в таких случаях стихийно проры-
ваются через свое антиматериалистиче-
ское и антидиалектическое сознание.
Однако, было бы нелепо отрицать, что
мыслитель никак не влияет на писате-
ля, т.-е. что исповедываемая писателем
философия не отражается на его твор-
ческом методе. Еще как влияет, еще
как отражается!
Плеханов писал об этом в отношении
французских реалистов. И, соглашаясь
с Чернышевским по поводу диалектики
психологического анализа r творчестве
Толстого, он добавлял: «Очень редко
встречается она и у великих иностран-
ных художников, которые по большей
части представляют нам не диалектику
мыслей и чувств, не переход одного
чувства в другое и одной мысли в дру-
гую мысль, а только два крайние звена
этого психического процесса; только
его начало и конец».
Ио если «очень редки» были прорывы
идеалистических и метафизических пи-
сателей к познанию материализма и
диалектики в их творчестве, то совеем
уже ничтожны по количеству то слу-
чаи, когда художник осознавал эти про-
рывы. Бывало наоборот: писатель, рас-
суждая о своем творческом опыте, фи-
лософски обосновывая его, естественно
стремился стать на почву идеалистиче-
ских (и чаще всего метафизических)
теорий. Вот почему столь велик соблазн
в два счета разделаться с «наслед-
ством», почему так «легко» и «убеди-
тельно» доказывают некоторые, что
барон... то бишь, граф Толстой никчем
пая литературная личность;
Современный писатель, получивший не-
мало хорошего в наследство, оставленном
дореволюционной литературой, меньше
всего подготовлен ею в смысле последова-
тельно-материалистического мировоззре-
ния. Без всяких преувеличений можно
сказать, что столь же сильно тяготеют
над ним иллюзии метафизической идеа-
листической философии, что его творче
ское проникновение в диалектико-мате-
риалистические законы бытия не менее
редки и столь же не осознаны, как и у
лучших представителей дореволюцион-
ной литературы. Исключения, имеющие
ся в нашей литературе, лишь подтвер;
ждают правильность общей картины.
А между тем именно сейчас писатель
не может обойтись без понимания
марксовой философии. Усвоение зако-
нов диалектического материализма не-
обходимо современному писателю, бук-
вально, как воздух, как вода, как хлеб.
И вот почему.
Пишущему эти строки пришлось не-
давно вести разговор с писателем, ко-
торый не только искренне хочет гово-
рить в своем творчестве о сегодняшнем
дне, но и пишет о нем. Перу этого пи-
сателя принадлежит чуть ли не первая
в нашей литературе вещь о новом
строительстве, об индустриализации
страны.
Писатель говорил: работая, я все вре-
мя ощущал основное препятствие в
том, что сегодняшний день еще не
устоялся. Ломаются старые обществен-
ные отношения, все перестраивается
заново, но как? Это трудно и, быть
может, даже невозможно сказать, на-
пример, в отношении бытового уклада,
который создается. А, между тем, ху-
дожник не может вырвать из всех
сложных переплетений лишь основные
социальные процессы. Это было бы та-
кой абстракцией, которая ничего обще-
го не имеет с художественным произ-
ведением. Как быть?
Вопрос, волнующий не одного на-
шего собеседника. Действительно, про-
никнуть в смысл совершающихся со-
бытий сейчас, как и во всякую эпоху
революции, значительно труднее, чем
в период смирного» развития обществ.
Именно потому так сложна и вместе с
тем почетна задача художника револю-
ционных лет. На вопрос напрашивается
такой ответ: жизнь сейчас малоприспо-
соблена для творчества. Создается тео-
рия: сегодняшний день представляет
собой такое сырье, которое еще слишком
сыро, чтобы могло быть пущено в обра-
ботку. Вообще «сегодняшний день»
всегда был для художника непригод-
ным об’ектоц творчества. Необходим
«пафос дистанции», чтобы художник мог
работать. Об’ект творчества — вчераш-
ний день. И когда тот или иной писа-
тель наших дней срывается в попытке
отобразить сегодняшнее, то утешает
себя мыслью: виновата действитель-
ность, а я—-писатель — тут не при
чем.
Так ли это?
Во-первых, мы знаем неисчерпаемое
количество примеров, которые показы-
вают, что писатель пытался и познавал
не только вчерашний день, но и сегод-
няшний. Это было в годы «мирного*
жития, и в годы больших социальных
потрясений.
Во-вторых, если правы те, кто гово-
рит, что «сегодняшний день» вообще
не может быть об’ектом творчества, то
как же быть с социалистическим Стро-
ительством? Ведь тогда задача, никем,
по крайней мере, громогласно, не оспа-
риваемая, отображения нашей литера-
турой индустриальной стройки и всего
того, что с нею сопряжено, не разре-
шима? Но тогда литература обрекает
себя на такую жалкую роль, которая
вряд ли придется по вкусу писателю,
желающему быть в своей работе актив-
ным строителем социалистического об-
щества.
Как же быть?
Не следует ли ответ искать в обрат-
ном утверждении: виноват не сегод-
няшний день, а писатель, не действи-
тельность непригодна для творчества, а
непригодны творческие ресурсы писа-
теля. В самом деле, если «сырье» в ви-
де сегодняшнего дня не поддается обра-
ботке, то следует ли его выдерживать
на складах и ждать — когда оно ока-
жется подходящим?
Не слишком ли допотопен этот способ
строительства?
При наших темпах хозяйственного
строительства мы скоро бы оказались
банкротами, если б так поступали.
Сырье требует времени, ему нужно вы-
лежаться? Но у нас нет времени! Мы
должны воспользоваться им немедлен-
но. И пслые отрасли промышленности
не подчиняются сырью, а, наоборот,
преодолевают его косные свойства Вре-
мя побеждается наукой. Наука ускоряет
те физические и химические процессы,
которые должны совершаться, чтобы
сырье оказалось пригодным для фаб-
ричного производства.
Художник, так же, как и наша про-
мышленность, не имеет права ждать
у моря погоды. Теория «вчерашнего
дня», разговоры о «пафосе станции»
должны быть отброшены, ибо един-
ственный смысл их — стремление уйти
от революционного «сырья»х). Художник
обязан «приготовить» сырье для работы
теми новыми способами, которые не
применялись раньше.
Какие же это способы?
Прибегаем еще к одному сравнению.
Известно, что чем больше об’ект на-
блюдения, тем дальше нужно отойти
от него, чтобы охватить глазом. Для
правильного представления пропорций
этого об’екта нужно расстояние. Перспек-
тива создается расстоянием. Словом,
г) Само собою разумеется, что нужно
помнить о крайней условности всей ана-
логии с промышленным сырьем.
тот же пресловутый «пафос расстоя-
ния». Революция — об’ект грандиозный,
представление о перспективах ее требу-
ет, таким образом, гигантского расстоя-
ния. Но художник не может отойти от
нее, ему не дано также отодвинуть ре-
волюцию от себя, т.-е. подождать, пока
пройдут годы и десятилетия. Един-
ственная и вполне мыслимая возмож-
ность—подняться на самый высокий ее
гребень, расширить таким образом свои
горизонты и тем самым получить воз-
можность проникнуть в ее глубину. Та-
кую возможность дает писателю миро-
воззрение. Весь опыт литературы под-
тверждает ту мысль, что писатель тем
глубже проникал в современную ему
действительность, чем выше было его
мировоззрение, т.-е. чем ближе он оказы-
вался к передовым мыслям своей эпохи,
передовому сознанию своего времени.
Диалектический материализм, в его
современном состоянии, самая высокая
точка развития человеческого сознания,
самый глубокий метод познания дей-
ствительности. И тот писатель, который
хочет быть активным социалистическим
строителем, тот писатель — неизбежно
должен овладеть методом диалектиче-
ского материализма.
Не встать на самый высокий гребень
революционной действительности, это
значит уткнуться носом в сегодняшний
день и потерять всякое представление о
его движении. Такой писатель неизбежно
обречен на метафизическое восприятие
действительности, такой писатель неиз-
бежно придет к ложным представлениям
о ней.
У всех в памяти печальная история
«Трансвааля» Федина. В этом произве-
дении Федин отчетливо выразил свое
отрицательное отношение к «красному
кулаку» Сваакеру. Суб’ективно Федин
против кулака, но об’ективно он ока-
зался за него. Почему? Потому что Фе-
дин «уткнулся» в факт. Федин увидел
выросшего в период нэпа Сваакера. Он
видел его настоящее, видел его про-
шлое, но в настоящем не увидел буду-
щего. Он видел лишь тот отрезок про-
цесса развития Сваакера, который соз-
давал «пафос дистанции». Но разгля-
деть судьбу своего героя, судьбу, кото-
рая заключена уже в сегодняшнем дне,
которая ведет его к гибели, Федин не
сумел: «дистанции» не было, не было и
высоты мировоззрения. Художник, хо-
тел он этого или не хотел, оклеветал
революционную действительность. II
уже теперь, через несколько лет после
выхода в свет «Трансвааля», мы можем
сказать об этом, не колеблясь. Для это-
ге уже не надо особенно проникновен-
ного мировоззрения. Теперь можно
оценить «Трансвааль» даже с точки
зрения теории «пафоса расстояния».
«Трансваль», к сожалению, далеко
пример не единственный.
И вот писатель должен понять ту
простую мысль, что сегодняшний день
может быть правильно осознан лишь в
том случае, если познается процесс его
развития. Лишь в той мере познается се-
годняшний день, в какой в нем нахо-
дится завтрашний. Но ведь познать
жизнь в процессе ее развития—именно
этого требует диалектика, именно этому
учит диалектика.
Писатель сравнительно легко может
познать различие между сегодняшним
днем и вчерашним, допустим даже, что
он видит борьбу между сегодняшним и
вчерашним, но если ему не дано уви-
деть результатов этой борьбы, т.-е.
рождающегося завтрашнего дня, то не-
избежен либо «Трансваль», либо...
«Обломок империи».
Один из талантливейших молодых
кино-режиссеров Ф. Эрмлер сделал кар
тину «Обломок империи». Сейчас ее
смотрит московский зритель. Картина
стараниями некоторых критиков (пусть
искренних) сделана «шедевром • Совет-
ской кинематографии».
В чем повинен Эрмлер?
Был рабочий. Его взяли на империа-
листическую войну. Там он потерял па-
мять, потерял самого себя. Прошли
многие годы. Вернулся рассудок, чело-
век вспомнил себя.—возвратился в Пе-
троград, где он жил и работал до вой-
ны. Но Петроград уже не тот, это—
Ленинград. Фабрика не у хозяина. Ею
«владеет» «господин Фабком». Человек
ошарашен, человек на грани вторично-
го помешательства. Но ему удается по-
нять совершившуюся перемену. Он ста-
новится энтузиастом.
Все это хорошо, но где же борьба,
которая продолжается между старым и
новым, где тот завтрашний день, ради
которого мы живем и работаем сегодня?
Эрмлер показывает пьянствующего ра-
бочего, «культработника», измывающе-
гося над своей женой, но все это не
спасает картины, слащаво рисующей
все наши достижения, все прелести се-
годняшнего быта фабрично-заводского
рабочего. И когда герой патетически ве-
щает в конце картины: «Нет, не конец
—у нас еще много работы», то не ве-
ришь этому, кажется, что это лишь
поздно проснувшаяся совесть автора
картины старается притушить разгорев-
ИОГАННЕС БЕХЕР,
Он будит
косный мир
от сна.
Он косный мир будил ОТ CHS
Словами — вихрями молний.
Путями рек и рельс они
Катили тугие волны.
Они взлетали над строем ;слп
Знамен кровавым сигналом.
Они струились от уст к устам:
«С Интернационалом!..»
Он косный мир будил от сна
Словами — огнем винтовок.
Громоздилось слово скалой баррикад,
Растекалось армией — слово.
Крутой прибой большевистских войск-
От Минска до Самары —
Красной конницы блеск и звон,
Пыл и бег металлических солнц,—
Кивала Москва золотой головой
Сквозь зорь пожары.
Он косный мир будил от сна
Словами — копнами хпобл.
Словами, что падали тучным дождем
С урожайного неба.
Словами, взрезавшими русской земли
Просторы — плугов роем.
Словами, кричавшими «Мы наш,
Мы новый мир построим!»
Он косный мир будил от сна
Словами — сталью машин
Слова слагались в колонны
Тракторов, танков, мин.
Слова текли в проводах,
Слова вращали колеса.
Стократный отзвук во всех сердцах
Рождал их шум многоголосый.
Он будит косный мир от сна.
Горе сонным и сытым!
Ленина клич — как ветра бич,
Над гранитом столиц свистит он.
Он будит, он будит сонный мир
Кулаками, кулаками миллионов.
Над миром встает, встает мятеж,
Красные взметал знамена.
Мы будим косный мир от сна
Словами, распятыми в острогах,
Словами, расстреливаемыми из-за
угла,
Словами, что петь и мыслить могут.
Мы будим, мы будим сонный мир,
Чтоб ночь зарей вскипела.
Наше слово—дело. Нам отдыха нет,
Пока не окончим дело!
Авторизованный перевод с немецкого
Александра Кочеткова.
шуюся апологетику, идеализирование
сегодняшнего дня. И именно потому,
что в картине (прекрасно показываю-
’чей противоречие между вчерашним и
свгрдняшниМ, но опять-таки тйк, что
видны «только два крайние звена про-
цесса: начало и конец», как говорил
Плеханов) нет борьбы между сегодняш-
ним днем и вчерашним—не только не
показана та жизнь, какою она должна
быть, но неверно показана и та, кото-
рая есть.
Нам, живущим во имя завтрашнего,
борющимся во имя завтрашнего, нет
никакой надобности идеализировать се-
годняшний день. Такая идеализация
нужна лишь тому классу, который бо-
ится заглядывать в будущее, боится
встретиться лицом к лицу с завтраш-
ним днем.
«Разоблачать» действительность, т.-е.
вскрывать в ней завтрашний день, как
результат борьбы сегодняшнего со вче-
рашним — вот настоящая задача рево-
люционера-художника.
Без диалектического материализма,
без органического усвоения марксовой
философии, без перехода на позиции
самого передового мировоззрения, само-
го об’ективного познания действитель-
ности выполнить сколько-нибудь удо-
влетворительно такую задачу художник
не сможет...
Желающие могут оставаться при осо-
бом мнении.
*	В. Сутырин.
МЕСТО СОВЕТСКОГО ПИСАТЕЛЯ
В СОЦИАЛИСТИЧЕСКОМ СТРОИТЕЛЬСТВЕ.
АНКЕТА „ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ".
По-новому оформлять быт. Забытый вопрос.	Зовите к подвигу.
Значение и задачи писателя в рекон-
структивный период?
— На такой вопрос кратко и содер-
жательно ответить, по-моему, нельзя.
Ясно, что художник должен быть стро-
ителем, как все другие, бойцом, как все
другие.
Первая задача художника,—я говорю
о художнике вообще,—это активно со-
действовать новому оформлению нашего
общественного и семейно-индивидуаль-
ного быта.
Второе—содействовать нашему рево-
люционному самосознанию и росту но-
вого человека, последовательного и за-
конченного социалиста.
Для того и другого надо бороться со
старым миром, в то же время критиче-
ски используя лучшее в его наследстве.
А. Луначарский.
Слаба связь писателя
с молодежью.
Ленинский комсомол, вся рабоче-кре-
стьянская молодежь с большим интере-
сом следит за развитием нашей лите-
ратуры.
Недостатки в ее состоянии молодежи
особенно приходится чувствовать на
себе.
Недопустимо слабы связи наших писа-
телей и поэтов с массами рабочей и
крестьянской молодежи. Это должно
быть немедленно устранено. Нельзя
правильно отображать эпоху, проходя
мимо молодежи-
Мы желаем нашему художнику, пи-
сателю, поэту: возможно ярче отобра-
жать. в своем творчестве массы в борьбе,
массы в действии; быть достойным
собирателем творческого опыта миллио-
нов и самим быть строителями социа-
лизма.
Генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ
А. Косырев.
Никаких идеологических
уступок в критике советского
писателя.
Самое существенное требование, кото-
рое в настоящий момент следует предъ-
явить советской литературе и совет-
скому писателю, как и всему советскому
искусству, это требование четких поли-
тических, четких пролетарско-классовых
установок.
Кто в настоящий момент напряжен-
нейшей классовой борьбы, в период ги-
гантских схваток пролетариата, строя-
щего свою социалистическую жизнь, го-
ворит об аполитичности, о внеклассово-
сти, кто становится в некую «об’ектив-
ную» позу американского деляги,—тот,
конечно, не советский писатель. Необ-
ходимо покончить с употреблением
слова «советский» в смысле географиче-
ском.
Необходимо прямо сказать, что и в
наших собственных коммунистических
рядах еще много всяких фетишистских
взглядов. Многих из нас до сих пор еще
ослепляет иное громкое имя, блестя-
щее мастерство и пр. Ведь мастерство
«вообще», техника «вообще», искусство
«вообще» есть буржуазное, враждебное
нам искусство.
Высокое звание советского писателя,
музыканта и художника имеет право
носить только тот, кто по настоящему
участвует в нашем соц. строительстве,
кто целиком и полностью стал в ряды
борющегося рабочего класса, кто своим
искусством умеет заражать миллионные
массы трудящихся творческим энтузи-
азмом и помогать этим массам разобрать-
ся в сложнейшей обстановке классовой
борьбы на литературном фронте.
Из этих соображений и должна исхо-
дить та помощь советской общественно-
сти, которую вправе ожидать подлинно
советский писатель.
Исчерпывающую формулу в этом от-
ношении дала т. Н. К. Крупская в своем
ответе на анкету «Литературной Газеты».
Именно в коммунистической критике
должна состоять эта помощь. Не поли-
тика «гражданского мира»,—как писали
некоторые зараженные правым оппорту-
низмом товарищи из Московской госу-
дарственной консерватории—поможет
советскому писателю и художнику найти
свое настоящее место в советской об-
щественности, создать подлинно-проле-
тарские произведения, а. четкая непри-
миримая пролетарская критика, не иду-
щая ни на какие идеологические
уступки.
Ректор Московской консерватории
В. Пшебышевский.
В той исключительно напряженной
борьбе, которую приходится вести в на-
стоящее время новому советскому архи-
тектору со старым, в тех разногласиях
идеологического и практического харак-
тера, которые с исключительной страст-
ностью ведутся в среде молодых архи-
тектурных группировок—литератор не
принимает никакого участия. Как будто
бы он и не хочет знать ничего об этом
Я не знаю такого случая, чтобы лите-
ратор помог нам в нашей отчаянной
борьбе за право новых архитекторов
строить новую архитектуру; я не знаю
ни одного случая возмущения и проте-
ста какого-либо литератора или лите-
ратурного об’единения против вопию-
щего факта сооружения наших наи-
боее крупных общественных сооруже-
ний в эклектических формах дореволю-
ционных классических стилей. Я не
знаю даже имеет ли современный лите-
ратор четкие представления о харак-
тере, особенностях и целях новой архи-
тектуры.
А между тем,—в архитектуре, как в
фокусе, переплетаются сейчас все нити
рабочего быта, все вопросы создания
условий для раскрепощения женщины,
все задачи воссоздания новых кадров
рабочей силы, все возможности построе-
ния нового социалистического быта, не
говоря о практических предпосылках
для построения нашей пятилетки.
Каково должно быть рабочее жилье?
Каков должен быть рабочий клуб? Ка-
ковы пути построения социалистиче-
ских селений?
Вот мучительные вопросы, которые
стоят перед нами. Не должны ли они
стоять и перед советскими литерато-
рами^ И не должны ли они помочь нам
архитекторам, хотя бы только тем, что,
пользуясь своим орудием труда —пе-
ром—привлечь внимание рабочей и со-
ветской общественности к этим важней-
шим вопросам наших дней.
Архитектор М. Я. Гинзбург.
Изучайте психологию масс.
Прежде всего я хотел бы выразить
свое глубокое убеждение, что слишком
много народу в настоящее время пи-
шет и считает себя писателями. Поэтому
я сочувствую «чистке» писательских
кадров и очищению нашей печати от
всякой халтуры, хотя бы она была
«красная» как самый красный кумач.
Допустим, однако, что у писателя
«имя рек» есть талант. Какие пробле-
мы он должен поставить перед собой?
В самых общих чертах на этот вопрос
я склонен ответить так: советский пи-
сатель должен быть не только «попут-
чиком», поборовшим в себе,—если они
у него имелись,—личные обиды на
историю, он не должен быть также ка-
зенным оптимистом, который кстати и
не кстати размахивает красным флагом
и без устали повторяет трафаретные ло-
зунги. Этого, конечно, мало. Но безуслов-
но необходимо, чтобы у него был на-
пряженный пафос революционной эпо-
хи, целевая установка на будущее, жи-
вой интерес к переустройству чело-
веческого общества на социалистических
началах. Советский писатель должен
обладать мироощущением, в котором
бьется пульс исторического процесса.
И подобно тому, как современ-
ная психологическая наука силь-
но интересуется вопросами коллек-
тивной психической жизни, так и
психолог - художник неизбежно дол-
жен будет обратить свое внимание
на психологию масс на коллективную
устремленность трудящихся к пере-
устройству жизни на нашей планете.
Если писатель будет обладать этими
предпосылками, тогда, на какую бы
сферу жизни он ни обратил свой взор
(хотя бы на далекое прошлое), он повсю-
ду найдет те новые тона и свежие крас-
кя?Шкоторые представляют собою «за-
рядку будущего». Это—главное. Все
остальное—детали. И если это главное
у него налицо, — писатель будет актив-
ной силой того великого строительства,
которое является задачей нашей эпохи.
Проф. Ю. Канабих.
Писатели у
Местком писателей провел в Октябрь-
ские дни на крупнейших полиграфиче-
ских предприятиях Москвы ряд вече-
ров на тему «Октябрь в художественной
литературе».
Литературные вечера были устроены:
в 1 Образцовой типографии, 14 и 16 ти-
пографиях, 6 типографии Транспе-
чати, комбинате «Правды», 7 типогра-
С того момента, как театральное!
искусство осознало себя частью социа-
листического строительства, а театраль-
ная сцена стала, в силу исторической
необходимости, площадкой агитации я
пропаганды, мне кажется, определились
и главные задачи современной совет-
ской литературы.
Так же как театральное действие, от-
ражая синтезированную жизнь, расска-
занную со сцены и ярко освещенную
идеей, проникающей в современность,
точно так же и современная литера-
тура призвана отразить ту гигантскую
работу, которая ведется на фабри-
ках, заводах, в шахтах и колхозах
и во всех советских учреждениях.
Современная литература должна при-
нести тот пафос, который зовет к под-
вигу, удесетеряя силы, внимание, созна-
тельность и творческую энергию.
Чем талантливее писатель, работаю-
щий в драматургии, чем проникновеннее
его слова, произносимые со сцены, тем
выше под’ем ответной волны настроений
трудящихся, тем больше достижений в
задаче, возлагаемой социалистическим
строительством на советского писателя.
Народный артист Л. Собинов.
Пропагандировать здоровый
быт.
Всем известно, каким важным факто-
ром в жизни общества является литера-
тура; отражая современную действи-
тельность она в то же время воздей-
ствует на общество, воспитывает его.
Таким образом, писатель играет боль-
шую роль в деле строения общества.
Писатель прививает читающей массе то
или другое отношение к изображаемой
им действительности. В агитке или у
слабого художника эта воспитывающая
струя, так называемая «тенденция», у
всех на виду. У большого художника
тенденция завуалирована, но, благода-
ря высоко художественной форме про-
изведения, она имеет тем большее вос-
питывающее воздействие, часто не за-
метное для самого читателя.
Поэтому — на вопрос, какую роль
должен играть советский писатель в
деле строительства социализма, надо
ответить; такую же роль, какую играл
писатель всегда, отображая действи-
тельность и в то же время воздействуя
на эту же действительность.
Очень важно однако, чтобы он был
настоящий советский писатель.
Наше переходное время еще долго
будет таить в себе психологическое на-
следие прошлого. Советский писатель
должен быть новым человеком не толь-
ко в области идеологической, но и С
новой советской психологией.
Очередных проблем, в связи с рекон-
струкцией общества, очень много и
трудно сказать какая проблема важнее.
Как близко стоящий к делу народного
здравоохранения, считаю, что пропаган-
да нового здорового быта — идей трез-
вости, санитарно-гигиенических идей—
в художественной литературе должна
иметь огромное влияние на широкие
массы трудящихся и служит профи-
лактическим средством для подрастаю'
щего поколения.
Массам молодняка необходимо в ху-
дожественной форме показать всю
огромную цепь социального зла, поро-
жденного условиями старого быта.
Форма художественного произведения
имеет огромное значение и надо, чтобы
она была доступна широкому читате-
лю. Например, форма бичующего ме-
щанство талантливого поэта Маяковско-
го недоступна пониманию широких
масс трудящихся, о чем он и сам гово-
рит в своих докладах, указывая что ра-
бочий не умеет читать его книгу.
Писатель, как проводник в массы
идей, должен быть высоко культурным
и образованным человеком, должен вбе
время над собой работать. Наши моло-
дые писатели часто забывают об этом,-
полагая, что талант все вывезет.
Директор Института судебно-психна-
трической экспертизы Е. Довбня.
печатников.
фин Мосполиграфа, на фабрике им.
Звонкова и др. предприятиях.
В октябрьских литературных вечерах
приняли участие писатели и поэты:
тт. Никифоров, Гладков, М. Алексеев, А.
Безыменский, С. Кирсанов, В. Лугов-
ской, А, Фадеев, Тарасов-Радионов,
Анна Караваева, Бела Иллеш, Матэ Зал-
ка, Батрак, Дорогойченко, А. Жаров
и др.
Леояяд Леояов.
Перед прорывом.
Отрывок из романа «Соть» *).
День начинался пасмурно; небо свеси-1 небесной пробоины, стали подопревать
ло мокрые свои вихры к земле, которая I хлеба, а подопревшее обломало градом. В
жадно намокала, но пересохшее травы
пока не подымались. Все же о. Ровоамов
покидал Макариху, еле унося доброхот-
ные даянья мужиков; при этом, кла-
няясь старушечьей кучке, провожавшей
его до околицы, он крепче всех понимал,
что волхвования его тут не при чем. В ве-
черу, потея за чайком в Шонохском ко-
оптрактире, он виновато поглядывал на
брезентовый свой кулек и справедливо
полагал, что убрался из Макарихи во-
время.
Всю неделю, притихая лишь к сумер-
кам, барабанила в крыши непогода. Зе-
мля набухла, все поднялось, пырей да
бутырник в огородах клонил свои раз-
добревшие пахучие мутовки. Тут бы и
передышка ливню, но только на один-
надцатые сутки поразмело облачную раз-
мазню. Тучи полосато разлеглись в вы-
сях и, хотя до покоса оставалось еще
полмесяца, мужики вышли закашивать
на пойму. Еле продиралась коса в тра-
вяной гуще, и тогда Мокроносов, запо-
тевший на третьем ряду, удивленно ог-
лянулся на косцов:
— Эко рощенье,—сказал он тихо, и,
вскинув глаза на запад, прибавил:—не-
ча, товарищи, траву губить!
С поймы он ушел один, а остальные
вернулись часом позже, злые и мокрые
насквозь. Небо скуксилось, жестокий
проливень хлестнул по полям; стало яс-
но, что подкошенных богатств не со-
брать. Луга полегли, яровые свалялись
в синие войлока, в низинках появились
воды. Картофельная ботва, с которой
выбило весь цвет, залубенела, и поче-
му-то казалось, что еще день, и она нач-
нет лаять низким песьим басом. Подко-
шенное горело в валах, старые стога по-
чернели, земля стала пахнуть пивом...
Впору было сызнова отыскивать кудес-
ника Ровоамова, чтоб заткнул неосто-
рожно приоткрытые хляби. Тут пошли
новости: лесной ручей, преобразясь в по-
ток, разломал колесо на Красильников-
ской маслобойке, на Енге внезапной во-
дополью унесло стога, а в довершение
всего пришла весть с Нерчмы, будто
сплавщики выловили из воды утоплого
попика, вздумавшего спьяну помыться в
реке. Только эта последняя горесть и по-
веселила мужиков:
— Намолил, дубонос, да в воду!
По мере того, как изливалась влага из
*) Полностью роман будет печатать-
ся в «Новом Мире» в 1930 г.
прошлогодних копнушках завелась пле-
сень, а потом один мальчонок докопал-
ся в стогу до белого червя и принес в
спичечной коробке родителям на ра-
дость; драл его сосредоточенно сам отец,
чтобы с юности разумел мужицкие беды,
и мать не заступалась за любимца. Зве-
ри попрятались, и один скакал по лесу
озверелый Красильниковский ручей, ска-
ля пенные зубы. В природе начинался
бунт, и только Соть, несмотря на еже-
дневную прибыль воды, хранила свою
величественную невозмутимость. Она еще
молчала до поры, но заспанный при-
казчик по нескольку раз в день пробегал
по бонам вдоль главного лежня и недоб-
ро посматривал на воду, ставшую вдруг
необыкновенного цвета. Не имея, одна-
ко, в прошлом Соти плачевного опыта и
полагаясь на начальство, он не догадал-
ся своевременно подвести под запань
подстрелы, — лежачие бревенчатые под-
порки. Так бывало от века: лес задержи-
вался верхней запанью и лишь по мере
надобности его спускали в нижнюю га-
вань, откуда проводили в сортировоч-
ные магазины. Все новые массы леса
прибывали сверху, река загромождалась
на целых две версты, и ко времени ка-
тастрофы Сотинская запань удерживала
многие десятки тысяч пиловочного и ба-
лансового леса, заготовленного впрок на
пусковой период.
Запань была обычного типа, устроен-
ная так, чтоб задержать у строительства
весь спущенный на воду лес. Наискось к
лесной бирже мокнул в воде грузный
пеньковый канат, толстый, в толщину
человечьей шеи. На ием, сшитые намерт-
во ветвяными хомутами, лежали бона—
плоты, притянутые к берегу десятью по-
луторадюймовыми оцинкованными тро-
сами, — выносами. Те, в свою очередь,
зачаливались на крупные бревна, зако-
панные на сажень вглубь; бревна эти ле-
жали прочно в прибрежном глинистом
песке и, видимо по внутреннему сход-
ству, назывались мертвецами. Грозному
этому сооруженью, казалось, не страшны
были никакие паводкц, и Ренне, ревизуя
однажды утром свое детище, только на
одно обстоятельство и обратил внима-
нье: полагается устраивать запань тот-
час за крутым поворотом реки, чтобы
весь напор древесной массы приходился
в берег, а тот, кто выбирал место Под
строительство, не предвидел стихийных
бедствий на этой спокойной реке. На
всякий случай запань была построена
восьмидеревая, хотя и шестидеревой в
обыкновенное время хватило бы с избыт-
ком. Там, у бережка, затесался в лесную
гущу чей-то шестивесельный карбас; из-
дали он походил на раскрытый рот птен-
ца. Разговаривая с приказчиком, Ренне
смотрел как раз на него; вдруг лес не-
заметно сдвинулся, и рот птенца про-
тивоестественно закрылся; тогда лишь
Ренне и ощутил некоторое сомненье.
— Ты подкати чурачки под канаты,
чтоб не прели.
Приказчик был старой выучки; босые
ноги, начисто отмытые водой, походи-
ли на корявые, плохо ошкуренные ко-
лодки. За свою тридцатилетнюю службу
он уже привык к мысли, что, раз усми-
ренная, река повинуется до конца. При-
казчик засмеялся:
— Хрест на груди, не пугайсь, Филипп
Александрыч, тут же мертвецы, и на ка-
жном выносе их по два. А мертвецы—
рази они когда сдают? Они надежно дер-
жат, мертвецы... — И притопывая пят-
кой по взмокшей глине, где были те за-
хоронены, он взирал на сгрудившийся
лес взглядом старого я4улика, которому
ничего не стоит обыграть это тучное и
глупое животное — Соть. Но, несмотря
на неподвижность, гавань жила своею
потаенной жизнью, и вот, на глазах у
него, пятивершковое бревно, слабо каш-
лянув, сложилось пополам, как ему бы
ло удобней. Несчетная сила копилась
здесь, и вдруг приказчик сокрушенно
скинул картуз и кратко лизнул себе ис-
сушенные губы.—А дюже боязно, Фи-
липп Александрыч: ведь их тут тыщ
пятьдесят, до самого дна, набилось... ры-
бе негде пройти. Ломает, без хрусту лес
ломает, хрест на груди! Гляньте, гляньте,
сами хозяйским глазиком...
...установилась ясная, бессолнечная
погода., но, судя по «вихрастой бахроме
на востоке, где-то на Енге и в верховьях
Балуни все еще изливалась небесная
благодать. Уровень в Соти повышался по
вершку в час, от водомерной рейки
оставался один кубик, а лес все прибы-
вал; Фаддей Акишин, ухитрявшиеся
ежедневно побывать на берегу, стращал,
что воды в Соти еще значительно приба-
вится от слез людских. На строитель-
стве ощущалась незряшная суматоха: во-
да грозила прежде всего огромным це-
ментным складам, расположенным близ
старицы,—старого русла реки. Фаворов
со всей землекопной оравой и двумя сот-
нями поденных мужиков вел земляную
дамбу вдоль берега; и по ночам, и во
тьме вбивали доски, заваливали глиной,
а потом плясали на ней с искаженными
от усталости лицами: так стерегли они
воду. Впервые за сотню лет вода пошла
через старицу, а раньше такая стояла
здесь сушь, что только чешуйчатая тра-
вишка из породы толстянковых и води-
лась тут. Первые кряжи из запани уже
ползли в нее, тараня вековые ивы, вы-
росшие на их пути. Не осталось челове-
ка, уверенного в благополучном конце
этой напасти, — все еще длилась облая-
ния блокада. В дно старицы врывали сваи
и заплетали ивняком; верхнюю запань
дополнительно укрепляли выносами. Се-
мерых, не пожелавшьх временно поме-
нять топоры на лопату или лезть в сту-
деную воду, Увадьев уволил помимо ра-
бочкома. Крайние выноса на коренной
запани, которые еще трое суток назад
работали вхолостую, теперь пружинили
во всю мощь своих стальных жил. За-
пань выдувалась кошелем, а за нею не-
умолчно метался пенный всхлип воды.
Река искала всякой щелочки, чтоб рас-
пахнуть ее с двухверстного разбегу. На-
спех разгружали машинные склады, ку-
да могла дохлестнуть ожесточившаяся
Соть; вопреки всем правилам мужиков
перевели на сдельную оплату. Явное на-
чиналось восстание реки.
На исходе тридцатых суток приска-
кал верховой с вестью о начале ката-
строфы: верхняя запань встала ребром,
и лес хлынул под нею в основную за-
пань. Он скакал так, что потерял картуз
в гонке; лошадь была в пене и дрожала
не меньше своего седока; никто не заме-
тил, что прибыл он почему-то в одних
подштанниках. На глазах у всех Увадьев
довел иззябшего человека к себе и отку-
да-то, во искушенье многим, извлек ему
водки, чтоб заставить его говорить. По
рассказу верхового нечетные выноса
верхней запани, загруженные лесом, под-
нялись над водой и этим лишили запань
ее удерживающей силы. На расстоянии
девяти верст он успел обогнать движенье
прорвавшегося леса, который у строи-
тельства следовало ждать часа три спу-
стя.
— ...спасибо за новость. Катись теперь
назад... — крикнул Увадьев и вытолк-
нул его к толпе, стоявшей у крыльца.
Через полчаса у Потемкина, которому
запрещено было выходить из дому, со-
брались на совещанье. Инженеры, заня-
тые по работе, запоздали, и Увадьев
пришел задолго до начала заседания.
Потемкин лежал па спине с гладко за-
чесанными волосами, и все вокруг него
было до чрезвычайности чистенькое — и
простыни, и бревенчатые стены, и сами
пузырьки с лекарствами. Влажный лоб
его поблескивал тусклым вечерним бли-
ком, и по нему — еще более, чем по
глазам, задушевным и злым — как бы-
вает только у чахоточных, Увадьев по-
нял, что пророчества Бураго наверно
сбудутся. Увадьев сел и, поглаживая ко-
лени, бесстрастно глядел на заведующе-
го строительством. Теперь это был не
прежний Потемкин, который ушкуйни-
ком отправлялся когда-то в сплавные
путины; не тот, который год назад вих-
рил вокруг себя бюрократическую тру-
ху; теперь это был даже не солдат,—бу-
равчики его* глаз сточились, и было вид
но, что он больше всех на Сотьстрое
боится ракх.
— Река-то, а? Из годов вышла...—сму-
щенно сказал больной.
Она правильно выбрала минуту, чтоб
отомстить человеку, замыслившему за-
прячь ее в работу. Она не хотела в тру-
бы, она хотела течь протяжным преж-
ним ладом, растить своих тучных рыб,
хранить свою сонливую мудрость. Она
как будто молчала и теперь, но Потемкин-
то слышал, как она кричала простран-
ствам, чтобы поддержали ее бунт. В ней
просыпалась ее дикая сила, воспетая
еще в былинах; она стала грозна, она
приказывала, и вот, ветры, осатанелые
бурлаки небес, потащили дырявые бар-
ки с водой, а леса зашептались, а птицы
вились, и в самом кровоточащем лоне
ее как будто открылись тысячи новых
родников... Увадьев глядел на взмокшую
от пота кудельку Потемкина, которую
тот виновато покручивал на лбу, и по-
думал, что он, наверно, стыдится за ре-
ку, праматерь многих славных рек, ко-
торую хотел открыть миру.
— Скучно, небось, лежать?
— Нет, ничего, лежу...—и рука при
спокойном лице резко дернулась в сто-
рону.—Очень дышать трудно стало.
— У тебя разве...? — он не досказал.
— Нет, у меня эта... леййкимия,—ска-
зал он,—справившись с какой-то каран-
дашной записью на стене.—Все спраши-
шивают, я и записал...—улыбнулся он
открыто.
— А Бураго говорил что белокровие?
— Так это-то же и есть. Воздух ка-
кой-то промозглый...
— Да, льет.
— Лежу и все слушаю, по крыше-то
точно сапогами ходят. Слушаю, брат, и
все сучочки в потолке считаю. Кажется,
что мало, а ведь их там — знаешь сколь-
ко? шестьдесят восемь сучков. II потом,
чудно, мухи на них почему-то не са-
дятся!
Увадьев оторопело поднял голову, как
бы с намерением проверить наблюдение
Потемкина:
— ...не садятся, говоришь? Странно...
а может быть, они к смоле прилипают:
лес-то ведь новый, течет.—Он помолчал,
пока Потемкин кашлял.—А не чахотка
ли у тебя, товарищ!
— Это ты про кашель? У нас родовое:
отец п во сне кашлял, и градусы имел,
а до пятидесяти трех плоты сгонял.
Не-ет, выше бери, у меня лейкнмия. Это.
когда белые шарики одолевают красных,
понимаешь? Я думал, это только у лю-
дей бывает, белые и красные. И очень
мне это печально, что вот тут, рядом, это
самое, — со злостью сказал он и сухо
кашлянул, точно поставил точку.—Воды
много?
— Полтора метра выше ледоходного
уровня.
— Шалит дочка... Верхнюю запань пе-
ревернуло? Что же Ренне-то глядит...
— Гнать его надо, — резко сказал
Увадьев.	,
— Не знаю, я теперь мнителен стал.
Не наш человек, штабной, ему бы в тре-
сте сидеть. Конечно, у него свои повад-
ки, свои истины...
— Истина — это то, во что я сейчас
верю! — Увадьева сердило Потемкин-
ское многословье.
— Я понимаю, диктатура, — смутил-
ся тот, — но ведь есть бритва, которой
бреются, и есть топор,—им лес рубят.
Каждому свое, а перепутаешь второпях—
либо рожу обдерешь, либо дорогой ин-
струмент попортишь, Ты меня только
пойми правильно! Мне и самому Бураго
жаловался...
— На Ренне?
— Да... подбитый он, вкуса к работе
нет: одна эта фуражка его с острыми
полями чего стоит. Я с ним говорил, а
он—в революции ветров, говорит, слиш-
ком много дует, и оттого нет человека
без отслоя, без ветренницы... Он на лю-
дей-то как на товарный лес смотрит. Ра-
бочие его не любят... — шопотом приба-
вил он и, торопясь предупредить Ува-
дьевский вывод, подмигнул дружески:—
да и ты хорош, наэкономил: насыпь-то
размыло?
— Чиню, кое-где столбы поскидало.
Болота сосут, глотка хрипнет от ругани.
Намедни арматуру свареную прислали,
пробовал на разрыв — ломается. Хозяи-
на настоящего нет... — Он встал и не-
терпеливо гладил спинку стула.—Слу-
шай, Сергей, я написал кому следует: те-
бя надо сменить, самая драка теперь...
Ты поезжай лечиться. А Ренне надо
гнать, мы не богадельня, мы фронт.
— Они тоже намекали... что пора
ехать. Ты как думаешь, вернусь я?—
Увадьев молча отошел к окну, и в голо-
се Потемкина просочилось крикливое и
мучительное одиночество: — а дочку...
дочку его ты тоже погонишь?
Увадьев медленно оглянулся и, при-
стально поглядев на его острые, выдав-
шиеся под одеялом коленки, подумал,
что, должно быть, это очень неприятно—
умирание. Смягчась, Увадьев собирался
предложить больному лекарства, но тут
стали приходить люди. Все они, от Бу-
раго до представителя рабочкома Горе-
шина, приносили с собой запах ветра и
какую-то шумливую, неверную бодрость.
Потемкина обложили подушками и та-
ким образом заставили сидеть. Поми-
нутно прерываемое телефонными звон-
ками, совещание началось, и с первой же,
минуты стало ясно, что нет никаких сил
вести собрание в обычном порядке. Го-
ворили не в очередь, торопясь высказать
свои соображенья, ибо основная масса
леса уже катилась на штурм Сотинской
запани. Длинношеий рабочкомец сразу
же сообщил, что из рабочих образовалась
добровольная бригада, готовая проло-
жить через запань дополнительно тросо-
вые перехваты; его уполномочили лишь
просить снастей для крепленья. Насту-
пила тишина, и вдруг Ренне засмеялся;
смеялся только он один, и все враждеб-
но смотрели на человека, тратившего на
это свое гражданское мужество.
— Вы вообще против всяких мер?—и
глаз Бураго выдулся подобно пузырю на
луже.—Вы ручаетесь за качество своей
постройки?..
Ренне подогнул голову:
' — Моя мысль—лучше отслужить мо-
лебен, — как-то через силу усмехнулся
он, и вдруг в сознании его завилась по-
лузабытая мелодийка — «ерой—ерой, а
у ероя...» Ой закусил губу и провел ру-
кой по лицу, как бы стирая с него стыд
за неуместную шутку.—Это манера го-
ворить — да — я понял. Опасно—людей
нельзя — поздно!
— Люди есть, люди хотят, — горячо
бросил Горешин — ...и потом мы теряем
в этом деле больше, чем вы!—Он тотчас
же поспешил смягчить намек;—мы те-
ряем хлеб и работу.
Бураго перевел глаза на Увадьева:
— Я вообще привык драться до кон-
ца, — пожал тот плечами.
— У меня на Урале—давно—двадцать
тысяч унесло. Лучше лес, чем люди,—
начал заикаться Ренне.
— Что до меня, я за!—грубо прервал
его Бураго.—Ступайте, Горешин, я по-
звоню туда по телефону. Я уважаю вас,
товарищи...
Заседание продолжалось и после ухо-
да рабочкомцев; говорили все о том же,
о бесновании стихий, а Потемкин уже
теребил какую-то вчетверо сложенную
бумагу.
— Нас пугают, конечно, не убытки,—
заговорил он тихо, не глядя никому в
глаза,—а именно возможность приоста
новки работ... если это случится. Час
назад, кстати, я получил бумагу, това-
рищи.... тут что-то не так, надо драться
На, сам прочти! — и передал бумагу
Увадьеву.
Тот начал читать вслух и неожиданно
смолк на полуслове.
— Чего ж—драться, не от-хозяина ра-
ботаем! Сбирались хлеба вывезти двести
восемьдесят миллионов, а вывезли
тридцать... дело ясное—Он еще не знал,
что Сотинское ненастье происходило од-
новременно во всей стране, стихии дей-
ствовали как по сговору. Все вопроси-
тельно уставились на Увадьева, и тогда
он четко, точно приговор, дочитал бума-
гу до конца.
— Понятно?
С предельной краткостью в бумаге
предписывалось свернуть ряд работ и от-
нести их во вторую очередь, а кроме то-
го еще в текущем месяце сократить до
тысячи строителей. Неизвестно, было ли
это сокращение общего плана строитель-
ства; можно было лишь догадываться,
что случился какой-то непредвиденный
просчет, и за счет Сотьстроя предполага-
лось вести в прежнем темпе более круп-
ные строительства, остановка которых
грозила уже политическими последствия-
ми. Повидимому, высшая инстанция не
запрещала Сотьстроя только в виду уже
произведенных расходов. По новой сме-
те до конца хозяйственного года строи-
тельству предоставлялось всего восемь-
сот тысяч,’— цифра, обозначавшая скан-
дал Потемкину, который, имея обещание
на восемь, размахнулся на двенадцать
миллионов. Бураго иронически кривил
рот, пуская кольца дыма в самое лицо
Потемкина, неторопливо складывавшего
бумагу. Он сложил ее вдвое, вчетверо, в
восьмеро, стремясь к какой-то последней,
уже неделимой дроби. Обсуждение по-
шло по линии возможного сокращения
расходов, и тут Фаворов высказался за
добровольное уменьшение ставок техни-
ческому персоналу. Нужна была Фавор-
ская неопытность и сугубая тревожность
часа, чтобы предложить именно такой
выход. Оплата всего персонала не пре-
вышала трех процентов от всех затрат,
и при шести израсходованных миллио-
нах это дало бы максимум двадцать ты-
сячь руб. Кроме того, этим нарушались
индивидуальные договора, и Ренне, иро-
нически возражая против этой меры,
указывал, что это в несоизмеримой сте-
пени понизило бы рвение к работе.
Увадьев засмеялся плоским, удлиннив-
шимся ртом и откровенно подмигнул Бу-
раго; тогда-то Ренне и взорвался:
— Не нравится, смеетесь? Уверены—
купили меня крепко—не верите—поста-
влен глядеть за нами! Вы платите мне
всемеро — чем сам—про вас песни сло-
жат — да... а я спец—наемный солдат—
швейцарец из папской гвардии—не за что
уважать—но тут есть моя кровь—нер-
вы—моих дедов!
— Не надо нервничать,—примиритель-
но и с пятнами на щеках вступился По-
темкин. — Мы рады всякой честной си-
ле, которая идет с нами... но, сами знае-
те, люди вашего класса...
Увадьев сердито расчерчивал ногтем
выгнутую свою ладонь:
— Нет, зачем же! Ты требуешь, и мы
даем. Нам нужно знание, оно- стоит до-
рого, мы платим. Мы ж богачи, мы по-
становили истратить четыреста семьде-
сят пять миллионов на одно бумажное
строительство. Что ж, пускай он просит
у меня дачу в Ницце, автомобиль в Па-
риже, красавицу в Сан-Франциско. Мы,
нищие, мы можем! — Он едва нашел си-
аы согнуть свою каталептически выпрям-
ленную ладонь. — Нет, уж лучше полу-
чай свои тыщи!..
Лицо Ренне наливалось темной кра-
ской; он собирался сделать возражение,
ответ человека, у которого выбита из рук
винтовка, и вдруг заметил чуть презри-
тельную усмешку Бураго.
— А вы смеетесь — весело— мы толь-
ко суперфосфат для них —коровы, по-
ка не добыт научный синтез молока.
Вы...—и, казалось, сами зубы прыгали
в лице Ренне.
— Ну, я-то не суперфосфат...—строго
СУББОТА, 9 Huncf-Я 1929 Г., № 30.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА.
ПОВЕЛИТЕЛЬ БУМАГИ.
«Вадим ехал скоро и глубокая, единственная дума,
подобно коршуну Прометея, пробуждала его и терзала его
сердце»,	Лермонтов.
Большой человек, повелитель бумаги,
Несет от московской жары
Сто семьдесят пять сантиметров ума
Достоинства и хандры.
Такой величавый, внушающий рост
Тела^ стихов и славы
Рванул его к сонму классических
звезд,
Где он засиял по праву.
Большой человек постарел на полтона,
И девушки с легкой ленцой
Сначала глядят на его пальто,
Потом на его лицо.
Редакции были в него влюблены,
Но это не помогло—
От новолунья до полной луны
Он в весе терял кило.
Большую звезду раэ'едала ржа,
Протуберанцы тоски.
Поэзия стыла, как муха жужжа,
В зажиме его руки,
Мигрень поднимала собачий вой,
Ритм забивался в рот,
И дни пятилетки тянули свой
Фабричный круговорот.
Тогда прилипает к его груди
Денежный перевод.
Тогда остается тебе, Вадим,
Ирония и Кисловодск.
И снова пространства сосет вагон,
Россия путем велика.
И снова шеломами черпают Дон,
Вечерние облака.
Угольным чортом летит Донбасс,
Рождаются города,
И, выдыхая горящий газ,
В домнах ревет руда.
А ночью, когда в колыбель чугуна
Дождь дочерей проводил,
Голосом грубым спросила страна:—
«Что делать,
товарищ Вадим?!
Тебе отпустили хороший рот
И золотое перо.
Тебя, запевалу из наших ротх
Мы провели вперед.
Я, отряхая врагов и вшей,
Назвалась твоей сестрой,
Ты нахлебался военных щей
Около наших костров,
Ты же, когда-то голодный и босый,
Высосав мой удой,
Через свои роговые колеса
Глядишь на меня судьбой!..
Судьбы мои не тебе вручены.
Дело твое—помочь!
Разоружись и забудь чины
В последнюю эту ночь.
Большой человек у окна седея,
Видел кромешную степь,	.	'
ПИСА:ЕЛЬ ИРОНИИ И НАДЕЖДЫ.
К пятой годовщине со дня смерти Анатоля Франса.
Анатоль Франс—одна из фигур, сто-
явших на рубеже между старым и но-
вым мирами. Утонченный представи-
тель буржуазной культуры, собравший
в себе все тонкое, что дали различные
эпохи истории человечества, Анатоль
Франс пришел к выводу, что нынеш-
ний, сдающий позиции попам, грубый
империалистический и пошлый буржу-
азный порядок, наиболее ярко наблю-
давшийся им в его родной Франции,
представляет сумерки этой культуры.
Горячо преданный дальнейшему раз-
витию человечества, Анатоль Франс
еще задолго до войны пришел к вы-
воду, что спасение культуры можно
ждать только от пролетариата, что со-
циализм есть та блестящая страница
истории человечества, которая должна
заменить собою культурные сумерки
буржуазного империализма.
Но буржуазии удалось «наладить»
Великую мировую войну. Это заставило
Анатоля Франса шагнуть еще более на-
лево и присоединиться к коммунисти-
ческой партии.
Однако никоим образом нельзя при-
нимать этого отщепенца буржуазии,
этого попутчика за действительного
коммуниста. Анатоль Франс—в гораздо
большей мере взбунтовавшийся утон-
ченный буржуа, чем представитель
пролетариата. При благоприятных ус-
ловиях такие бунтующие буржуа могут
действительно превращаться в подлин-
ных носителей нового миросозерцания.
Примеры этого были. Но Анатоль
Франс слишком старым человеком за-
хвачен был рождением нового мира в
бурях Октября. Все же тонкая ирони-
начал Бураго, но тут зазвонил телефон,
и оттого, что аппарат ближе всего стоял
к нему, он прежде остальных схватился
за трубку. Свободная его рука порыви-
сто щипала шнур, как бы стремясь раз-
нять его на волокна.
— Что-о...? какие дверные ручки?—за
кричал он в трубку.—Что-о? к чорту не
мешайте говорить, товарищ! да... слу-
шаю, — и почти тотчас же бросил труб-
ку,—Господа.—сообщил он, волнуясь,—
порвался средний вынос... убило челове-
ка. Надо быстрей, быстрей... Иван Абра-
мыч, ведите переговоры с волсоветом, с
утра мобилизовать население. Да, к ве-
черу завтра его придется ловить...—Он
не пояснил, кого ловить — беглый лес
или население, а Фаворов с тоской поду-
мал. что и то, и другое.—Филипп Алек-
сандрыч, вы отправитесь с бригадой на
воду. Прожектор пустить... Фаворов, вы
со мною.
— Это глупо—сейчас на воду,—помор-
щился Ренне, подымаясь.
— А я тебя под суд,—гаркнул Бура-
го, и лицо его багровыми пятнами ста-
ло подмокать изнутри. — Почему по-
рвался вынос?..
— Отечественное рукоделье, — пожал
тот плечами, уходя.
Шлепая калошами, он спускался по
лестнице, пятью ступеньками раньше
Бураго.
— Отчего у вас всегда калоши спа-
дают? — раздраженно спросил главный
инженер.
Тот обернулся; лица его не было вид-
но впотьмах.
— Мои калоши — вредно социализ-
му?—чужим голосом огрызнулся он.
— Я требую, чтоб машина хорошо—ва-
ша плохо,—заражаясь его манерой гово-
рить, сказал Бураго. — Когда калоши
спадают—плохо. Бумажки, бумажки на-
бейте в носок, бумажки туда...
Ренне не ответил и вдруг, старчески
разметая воздух руками, побежал по
размякшей поляне поселка.
...дослушав этот неслучайный разго-
вор, Потемкин стащил одежду с гвоздя
и стал одеваться. Во что бы ни стало ему
следовало присутствовать там, где реша-
лась теперь удача Сотьстроя; он чувство-
вал себя трубочкой того универсально-
го клея, который соединяет самые разно-
лодные предметы. Прежде всего надо бы-
•0 преодолеть брюки, и даже это ока-
алось не под силу; со злостью и уко-
»ом он глядел на тощие свои с редким
 ушком ноги, и ему становилось обидно:
ои взял один волосок и выдернул его,
ио боль была приглушенная, чужая.
Тошная слабость подсалила к ребрам, а
дверь стала клониться вправо, по часовой
стрелке. Тогда с безразличным лицом он
повалился на подушки и закрылся с го-
ловой одеялом. Крепче всякого сторожа
преграждали ему выход отсюда брюки,
грозно распластанные по полу.
...несся ветер и спотыкался, и пищал в
Скифию, Таврию, Пантикапею—
Мертвую зыбь костей.
Века нажимали ему на плечи,
Был он лобаст и велик-
Такую мыслищу нельзя и нечем
Сдвинуть и повалить!
—«Проносятся эры, событья идут,
Но прочен земной скелет.
Мы тянем историю на поводу,
Но лучше истории,
чем труду,
Должен служить поэт».
Тогда окончательно и всерьез
Стучит перебор колес;
Они, соблюдая ритм и ряд,
С писателем говорят:
«Теперь ты стал
витым как дым
И кислым
как табак
И над твоим лицом,
Вадим,
И над твоим концом,
Вадим,
Не хлынет
ветром молодым
Твой юношеский
флаг!»
Большой человек, повелитель бумаги,
Не хочет из’ять из игры
Сто семьдесят пять сантиметров ума,
Достоинства и хандры:
—«Всю трагедийность существованья
И право на лучшую жизнь
По справедливости и призванью
Я в книги свои вложил.
Я буду Срамить ошибки Эпохи,
Кромсающей лучших людей,
Я бупу смирять ее черствую похоть
Формулами идей.
Родина и без моих блюд "**	*
Сама на весь мир звенит, - -
А если я слишком ей нагрублю,
Должна меня извинить»,
Страна отвечает:—
«Стряхни с пиджака
Мой стылый ночной пот.
Эту историю о веках
Я слышала с давних пор.
За батарейную, славную жуть
Ложилась я к мертвецам.
Беременной женщиной я лежу
И скоро рожу певца.
Голос широкий даст ему мать,
Песни его—озноб.
И будут его наравне понимать
Ученый и рудокоп.
А ты, кому строфика подчинена,
Кто звезды глядит в трубу,
По справедливости и по чинам,
Устраивайся в ЦЕКУБУ»!
Владимир Луговской
ческая литературная продукция его,
осмеявшая пороки последнего капита-
листического периода, его ясная эллин-
ская надежда на выправленного чело-
века, на победы коллективизма лад
эгоизмом заставляют нас относиться к
нему как к писателю-другу.
На наш вкус, на вкус молодого бое-
вого класса самый стиль Анатоля
Франса, его образы слишком утонче-
ны, сложны и хрупки. Но ведь нигде
не сказано, что наш собственный стиль
должен быть непременно грубоватым,
мешковатым и косолапым. Мы не прочь
взять уроки этой очаровательной топ-
кости не для того, чтобы подрожать
торых случаях нашу собственную, как
ей, а для того, чтобы смягчить в неко-
мы с гордостью можем сказать, «пле-
бейскую» литературную манеру.
Нам придется еще не мало порабо-
тать над Анатолем Франсом, чтобы
успеть отделить там настоящую пше-
ницу от плевел. Но мы с уверенностью
можем сказать, что доброго зерна в
произведениях Анатопя Франса много.
Одинаковой ошибкой являлось бы пре-
клонение перед этим рафинированным
барином, взбунтовавшимся против ка-
питала, и неумелое отрицание его дара
человечеству ради этого барства. Мы
должны быть осторожны в нашем ана-
лизе. Мы должны быть внимательны
и умелы в использовании наследия про-
шлого, в котором все благое не может
не являться в данной первоначальной
стадии развития социалистической
культуры ценным вкладом в наше
собственное дело.
А. Луначарский.
детскую дуду, и снова мчался по доли-
не. Непрерывной очередью, подобные
убойному скоту, в небе тащились облака.
Похолодало, ветер озноблял,-но все бы-
ли в поту,—и те, которые бежали к реке
вдоль колючей изгороди строительства, и
те, которые, достигнув реки, бродили по
берегу добровольными и бессильными
сторожами. Говорили почему-то топо-
том, и всякий с тревогой посматривал
на неспокойную луну, удушаемую обла-'
ками. Для сокращения пути Бураго по-
шел через территорию строительства, ку-
да не пропускали никого в этот тревож-
ный час; Фаворов, которого тот прихва-
тил с собой на всякий случай, впервые
наблюдал такое необыкновенное за
тишье. Было очень пустынно. При крат-
ких промельках луны корпуса лесов
представали как остовы огромных кораб-
лей, на которых отважные собирались
отплыть в обетованные земли. Было точ-
но в бреду: водонапорный бак шагал ня
своих стояках-ходулях, а под’емный
кран, прячась в тень лесов, норовил
ущипнуть луну... Но над паросиловой
рычал гудок, разрушая бредовое оцепе-
ненье ночи, смолкал и снова выпускал
свое оглушительное облако. Оно означа-
ло бедствие в этот час.
На пути попадались то брошенная ва-
гонетка с арматурой, то подмокшая боч-
ка цемента, то вдруг какой-то огромный
и угловатый холм; покрышка на нем
отливала мокрой синевой. Бураго с тру-
дом оттянул вверх намокший брезент и
разглядел во мраке только сквозные
ящики.
— Спичку, — сказал он Фаворову,
стоя на коленях и засматривая под бре-
зент. На огонек вынырнул из-еа при-
земистого склада сторож. — Что тут?—
спросит инженер.
— Моторы прибыли...
— Когда они прибыли?
— Ден пять лежат.
Бураго опустил брезент и молча по-
шел дальше. Под сапогами хлюпала гли-
на. Из-.за штабелей леса, катищ. по-та-
мошнему, показался острый прожектор-
ный луч; он щупал облачные лохмотья
и, может быть, его единственным назна-
ченьем теперь было внушать людям ту
бодрость, какую давал огонь и первобыт-
ному насельнику Соти. Фаворов волно-
вался:
— Она бунтует, — сказал он надтрес-
нуто, потому что был простужен,—но мы
I снова закуем ее, и она позовет нас к...
Договорить ему не удалось; зарычал
гудок, и в ту же минуту Бураго оборвал
его:
— Не декламируйте при мне истин,
молодой человек... которым место на та-
бачных коробках. Тут серьезней... Инже-
нер, а мыслите, как поэт. Стыдно! Кто
заведует складами? Записать. Завтра за
ворота.
— Он секретарь стенной газеты,—за-
хлебываясь ветром, заикнулся Фаворов.
НАПОМИНАЕМ О МА-
ЛЕНЬКИХ ЧИТАТЕЛЯХ!
«РОМАН - ГАЗЕТА
ДЛЯ РЕБЯТ»
ЖДЕТ ПИСАТЕЛЕЙ.
Вопрос о создании массовой детской
книги становится делом огромного поли-
тического и общественно-культурного
значения. Задача коммунистического
воспитания детей, их участия в совет-
ском строительстве, воспитание их по-
литической активности не могут быть
разрешены без( создания такой книги,
которая бы в доступной форме раз’яс-
няла детям мысль социалистического
переустройства, заражала бы их пафосом
классовой борьбы.
«Детская книжка, как правило, долж-
на действительно ориентироваться на
запросы детей рабочих и крестьян».
Этот пункт резолюции ЦК ВКП(б) о
детской литературе указывает на тот
факт, что детям, растущим в пролетар-
ской среде, детям, живущим ее устре-
млениями, необходима литература вы-
соко-художественная, дающая полезные
{знания, вырабатывающая в детях само-
деятельность, укрепляющая в них но-
вое коллективистическое мироощуще-
ние.
В области художественной литерату-
ры эти задачи предстоит в большей ме-
ре осуществить «Роман-Газете». Имен-
но такой тип массового издания может
придвинуть к детскому читателю луч-
шие образцы современной детской лите-
ратуры.
Нередко наши писатели обходят
идейную и педагогическую установку
произведения, сосредотачивая свое вни-
мание на чисто занимательных момен-
тах или дают тенденциозную агитку, за-
бывая о необходимости художественного
воспитания детей, выработки в них ху-
дожественного чутья и вкуса.
В борьбе за детскую, литературу не
должно быть места ни обходу социаль-
ной темы, ни подмене художественного
творчества халтурой. Творчество писа-
теля, пишущего для советских детей,
должно быть основано на большом ли-
тературном мастерстве, на знании прин
ципов марксистской педагогики и на
глубоком социальном мироощущении.
Детский писатель не всегда имеет
правильное представление о запросах
своего читателя и потому уходит от тем
современности.
Хозяйственно-культурное строитель-
ство страны, пятилетка, индустриализа-
ция, коллективизация сельского хозяй-
ства, школьный и пионерский быт у
нас, за рубежом, интернациональное
движение, культурное переустройство
быта—все эти темы должны найти яр-
кое, образное и доступное детям выра-
жение, должны стать основными тема-
ми «Роман-Газеты» и всей детской ли-
тературы. Говоря о доступности, надо
подчеркнуть, .что доступность никоим
образом не должна итти в ущерб худо-
жественной ценности издаваемых в
«Роман-Газете» произведений.
Наоборот, «Роман-Газета» ставит пе-
ред писателями широчайшие перспек-
тивы в смысле работы над формой его
произведений. Она призывает проле-
тарских писателей выполнить серьез-
нейшее и ответственнейшее задание:
создать образцовые в художественном
отношении произведения для массового
детского читателя, выполнив и задачу
революционной социальной тематики.
Для всего этого необходима тесная
связь с детьми изучение их интересов,
взаимообмен предложениями и мысля-
ми, читка и проработка рукописей в
детских аудиториях.
Совместная работа писателей, редак-
ции и детского читателя обеспечат ус-
пех «Ромап-Газете», укрепив участок
массовой детской литературы, сделав
се боевым орудием социалистического
воспитания миллионов детей Союза Со-
ветских Социалистических Республик.
То внимание, которое оказала обще-
ственность первому номеру «Роман-Га-
зеты для ребят», резкая, но дружеская
критика, которой он был встречен,
свидетельствуют насколько своевреме
ней и актуален этот вид издания.
Этим письмом группа писателей и ре-
дакторов, участников совещания «Ро-
ман газеты» для ребят обращается к ли-
тературной общественности с призывом:
Принять активное участие в работе
«Роман-Газеты для ребят».
Привлечь лучших писателей РАПП’а,
Кузницы, «Молодой Гвардии» и левых
попутчиков к работе для огромных масс
детских читателей.
Принять участие в совещаниях, ус-
траиваемых «Роман-Газетой»,
Создать в литературных организаци-
ях детские секции и группы содействия
«Роман-Газете для ребят».
Группа писателей и редколлегия
«Роман-Газеты для ребят».
— ...за ворота!—рявкнул Бураго, и
снова, точно взбуженное его окриком, за-
рычало облако над паросиловой.
Молодой замолчал, все еще одолевае-
мый лирическим недоуменьем—красный
ли орден на грудь, бубнового ли туза на
спину получат они за свою беззаветную
работу. В молчании они вышли на берег,
приблизившийся к самой дамбе за ми-
нувший день. Темная толпа рабочих су-
етилась в том месте берега, куда упи-
ралась пята запани. Выносов не было
видно; через бона со свистом хлестал
мрак, порождая хруст позади себя и не-
ведомое клокотанье. Стало очень страш-
но и торжественно. Из крайнего сарая
выволокли огромный моток троса; жилы
его сверкали, когда пробегал кто-нибудь
с фонарем. Тут же долговязый Горе-
шин, силясь перекричать ветер, отпра-
влял охотников на верхнюю запань; он
уже охрип и от ветра казался еще длин-
нее. В прожекторный луч попал Аки-
шин, затесавшийся в четыре доброволь-
ных десятка, которым предстояло едино-
борство с рекой; луч убежал, а Фаддей
так и остался в зрительной памяти
Увадьева с высоко поднятой рукой и бо-
родой, отметенной ветром в сторону. На-
спех рыли ямы для новых свай, лопаты
звякали друг о друга, люди работали
спорей машин. Часть бригады на подво-
дах отправлялась на верхнюю запань,
чтоб попытаться и там сделать невоз-
можное, — подводы скатывались с буг-
ра во мрак и тотчас растворялись в нем
без остатка. Кто-то бабьим голосом про-
кричал, что на Калге снесло мост и надо
ехать зимником на Ухсинку; не докри-
чав, он махнул рукой и на бегу вскочил
в подводу. Двое верховых — и один из
них Пронька — обхватив спины лоша-
дей босыми ногами, метнулись вперед на
разведку дороги.
Надвинув кепку на самые глаза, чтоб
не быть узнанным, Бураго наблюдал со
стороны эту почти безмолвную суету;,
он раздул ноздри, — пахло потом чело-
века вкруг него. Кто-то толкнул его в
спину и, выругавшись, промчался впе-
ред, к прожектору; тотчас в снопе света
распахнулось кумачное знамя строите-
лей. Бураго узнал этого чернявого пар-
нишку, председательствовавшего на от-
крытии Макарихинского клуба; он на-
прасно хитрил, этот безымянный чудак,
пытаясь цеховым знаменем умножить
усердие бригадников. Они старались и
без него, ибо тут погибала не только
их собственность. Над парнишкой смея-
лись, отталкивали, чтоб не загораживал
света, но он сохранял свой непримири-
мый и неистовый вид. Бураго опустил
глаза: па его памяти случались не раз
строительные катастрофы, но этой доб-
ровольной отваги он не встречал нико-
гда. Очень туго и с усмешкой, точно его
понуждали на фальшь, он сообразил: то-
гда гибло чужое, тогда гибло только зо-
лото.
Октябрьское шествие Федерации.
СЛЕВА НА ПР А В 0. СЕКРЕТАРИАТ ФОСП: впереди с древнем плаката В. Сутырин, за ним (с другим древком) В. Кириллов, над ним И. Батрак. ДЕЛЕГАЦИЯ РАПП: с трубой М. Лузгин (спереди) и
А. Селивановский. ДЕЛЕГАЦИЯ ВССП: с контрабасом Н. Огнев (в очках), ниже Л. Леонов и Г. Серебрякова, правее В. Кин. ДЕЛЕГАЦИЯ КОНСТРУКТИВИСТОВ: с барабаном И. Сельвинский, выше
К. Зелинский, ниже (с флсксотоном) В. Инбер. ДЕЛЕГАЦИЯ КРЕСТЬЯНСКИХ ПАСАТЕЛЕЙ: в правом нижнем углу А. Богданов (в лаптях) и П. Замойский (с узелком). ОТ «ПЕРЕВАЛА»: А. Лежнев (над
Замойскпм). ДЕЛЕГАЦИЯ РЕФА: на грузовике, слева направо, В. Маяковский, П. Незнамов, И. Ломов, стоит К. Асеев. РЕДАКЦИЯ «ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ»: синеблузники, слева направо—С. Ка-
натчиков, И. Катаев, Б. Агапов, М. Пасынок. ЛИТ-ФОНД: позади редакции М. Алексеев (с бородоп), левее А. Пестюхин. ИЗД-ВО «ФЕДЕРАЦИЯ»: в правом, верхнем углу А. Тихонов (слева) и Б. Губер. КЛУБ
ФОСП: наверху, посредине В. Луговской.УПРАВ. ДЕЛАМИ ФОСП Осипов (с тарелками и барабаном).
Около одиннадцати лет тому назад
окончилась «большая» мировая импери-
алистическая война, уступив место
«вечному миру», т.-е. серии непрекра-
щающихся «малых» войн, пограничных
стычек и колониальных восстаний, мно-
гие из которых служат прелюдией к но-
вой мировой войне. За одиннадцать лет
одиннадцать миллионов убитых спокой-
но догнили в своих малоудобных «брат-
ских» могилах. Из восьми миллионов
пропавших без вести отысканы едини-
цы. Тридцать миллионов раненых, из
них около двенадцати миллионов крлек
и инвалидов, вернулись к своим род-
ным, чтобы после окопной жизни на-
сладиться счастливыми днями золотого
века капиталистической рационализа-
ции. Мудрено ли, что человеческая
мысль непрестанно возвращается не-
давним годам империалистической вой-
ны, к еще незажившей, кровоточащей
ране человечества?
Для нас, обитателей и строителей
страны Советов, империалистическая
война в значительной степени заслоне-
на последующими событиями революции
и гражданской войны. В революции и
гражданской войне трудящиеся страны
Советов расквитались с организаторами
бойни народов. Может быть, непрости-
тельно быстро забыла и советская ли-
тература этот период. Но для пролета-
риата и мелкобуржуазной интеллиген-
ции Западной Европы, в особенности
побежденных стран, и в частности Гер-
мании, рубеж 1914—1918 годов стоит как
постоянное напоминание, как укор, как
живой сигнал к предстоящей борьбе. И
если в нашей литературе сектор импе-
риалистической войны ничтожно мая,
то в литературе западно-европейской
он по праву занимает одно из первых
мест. По мере того как развеивались
иллюзии о «вечном мире», возрождался
— Гут, — сказал он самому себе и ра-
стерянно погладил переносье.
— Простите, я не слышал...—сунулся
Фаворов.
— Я сказал — гут,—недовольно бурк-
нул Бураго и пошел прочь.
Нельзя было препятствовать людям са-
мовольно и за собственный риск бороть-
ся с несчастьем; из правил, преподан-
ных ему жизнью, крепче прочих было
одно, — по мере роста беды усиливать
борьбу. Кроме того, здесь без борьбы
было бы слишком страшно; он знал так-
же, что попытка ослабить мятеж реки
не поведет ни к чему. С минуты на ми-
нуту ждали прибытия второй массы ле-
са, и здесь таилось завершение целого
дня тревог. При теснинке, обусловленной
крутым под'емом берегов, катастрофа
становилась неминуемой: лес должен
был попросту расклинить запань. Всем
существом своим, более, чем разумом,
он ощущал давление реки; она давила
ему сзади, в хребет, и нужно было на-
прягать себя, чтоб держаться прямо. Он
знал все вперед, и оттого, что знанием
своим не смел поделиться даже с Фаво-
ровым, казался самому себе бессильней
всех.
Он уходил наобум, вдоль берега, все
еще косясь на реку; ее совсем не стало
видно под навороченным лесом,—только
кое-где, между бревнами, с тоненьким
сопеньем курчавилась пена. Им было
очень тесно тут, этим двенадцатиаршин-
ным телам; из сдавленных кряжей со-
чилась смола, но хруст ломающихся
столбов лишь в малой степени соответ-
ствовал истинному бешенству реки. Пэ
дороге, наклоняясь время от времени, он
машинально щупал рукой витую сталь
выносов, уходивших в землю; на руке
оставалось ощущение влаги и как бы
электрического тока: рука боялась их, в
немоте пальцев и заключался их живот-
ный страх.
Кто-то пробежал мимо, Бураго поднял
голову:
— ...надо спать. Спатеньки надо мо-
лодым девушкам, — сказал он с насмеш-
ливой приподнятостью. — Где ваш го-
ловной убор, товарищ?
Сузанна отбросила назад волосы, на-
метанные ветром на лоб.
— Унесло... где отец? Мать мне зво-
нила... нехорошо...
Неуклюжее пятно прожекторного све-
та прошло у них над головами.
— На работе, милая девушка, на рабо-
те. Бог труда любит... — В шутке его
звучало совсем иное, и оно прорвалось.—
Если это случится, ему... не оставаться
на строительстве, да. А это непременно
случится! — Он по возможности смягчил
остроту положения Ренне: последнее он
прокричал уже вдогонку ей.
Стало как-будто легче, сн пошел впе-
ред; ему хотелось думать о геройском I
безумии людей, вступавших в ;\копаш 1
ную с Сотью...	Л. Леонов. I
УНИЧТОЖЕННЫЕ БЕЗ ГРАНАТ
' довоенный жанр империалистического,
колониального романа. С другой сторо-
ны, для многих писателей война оказа-
лась школой, давшей им наглядный
урок сущности капиталистического об-
щества в ее обнаженной форме, путем,
приведшим их к пролетариату, к ком-
мунизму. Имена Анри Барбюса и Ио-
ганнеса Бехера символизируют здесь
значительную группу революционных
антиимпериалистических писателей.
«В огне» Барбюса и «Льюизит» Бехера,--
если не упоминать о других произведе-
ниях этого же ряда.—не потеряли и дол-
го еще не потеряют своего значения.
Но между Барбюсом и автором коло-
ниально-империалистического романа
находится большое количество писате-
лей без путей,—писателей, духовно
умерщвленных войной, писателей с раз-
громленным и опустошенным сознанием.
Война есть экзамен, проверка, испыта-
ние для различных общественных по-
колений, для различных идейных тече-
ний, в том числе и в области искусства.
В стихотворении 1914 года Александр
Блок писал о «рожденных в года глу-
хие», которые «пути не помнят своего».
Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас. надежды ль
? " весть?..
В сердцах, восторженных когда-то,
Есть роковая пустота.
Когда-то восторженное сердце, пора-'
женное ныне роковой пустотой, обна
жает перед нами книга Эрих Мариа Ре-
марка «На западном фронте без пере-
мен».
Книга Ремарка потрясает читателя
концентрированной силой отчаяния,
удивительной собранностью всех моти-
вов в один фокус безнадежной покорно-
сти, фатализма, безвыходности. «Эта
книга,—пишет Ремарк в эпиграфе-преди-
словии,—не является ни обвинением/ ни
исповедью. Она лишь делает попытку
рассказать о поколении, которое было
уничтожено войной, хотя избежало ее
гранат» *). Книга Ремарка не обладает
широтой обобщений книг Барбюса или
Бехера. Мы не увидим в ней грандиоз-
ных картин социальных конфликтов
классовых сечений, назревающих рево-
люционных катакомбов. Она не дает
ключа к пониманию подлинного смысла
событий.
Видимое автором поле действительно-
сти невелико. Война дана не столько в
социальном, сколько в индивидуальном
разрезе. Над Ремарком тяготеет специ-
физированный закон товарного фети-
шизма, не позволяющий ему- за непо-
средственно наблюдаемыми событиями
увидеть железную и жестокую законо-
мерность капиталистического общества.
II все-таки книга Ремарка потрясает. В
плайе чисто-художественном она стоит
неизмеримо выше всех остальных книг
о войне.
Что яге обеспечивает книге Ремарка
такой успех, что же создало ей милли-
онные тиражи за границей, что же по-
могает ей завоевать советского читате-
ля? Искусство Ремарка отмечено печатью
высокой художественной искренности,
честности, отсутствия элементов рисов-
ки, отбрасывания всяких романтических
ходулей. Ни слова домысла о войне, ни
штриха, прихорашивающего ее, импери-
алистическая война—как она была, от-
вратительная, ужасающая, нелепая,—та-
кова книга Ремарка. Читатель видит
только ограниченный участок западного
франко-немецкого фронта, почти не
сдвигающегося с места, но все время
колеблющегося от сотрясения земли и
воздуха, отравляемого газами,поливаемо-
го артиллерийскими снарядами. Чита-
тель видит небольшую группу солдат,
сведенную общим несчастием и общей
борьбой за жизнь в тесный товарище-
ский коллектив. Война, замкнутый уча-
сток горизонта, горсточка солдат в мно-
гомиллионной армии, ничего кроме это-
го,—такова небольшая площадка, на ко-
торой разыгрывается действие романа-
дневника «На Западном фронте без пе-
ремен».
Их четверо девятиадцатилетних школь-
ников, готовившихся стать учите-
лями, техниками, добрыми немецкими
бюргерами и под влиянием массового
военного психоза первых дней войны от-
правившихся добровольцами на фронт.
Наставники и руководители внушали в
глубоком тылу школьникам, что «служе-
ние государству является высшим дол-
гом». Но,—пишет Ремарк,—«в то время,
как они все еще пи?али и разглаголь-
ствовали, мы видели лазареты и умира-
ющих... Мы из-за этою не стали мятеж-
никами, дезертирами, трусами,—ведь
они так охотно прибегали к этим эпи-
тетам!. Мы любили нашу родину так же
*) Цитаты всюду по изданию «ЗИФ».
как и они, и мы смело шли в любую
атаку, но теперь мы уже научились
различать, мы сразу научились смотреть
по-новому. II мы увидели, что от их
мира ничего не осталось. Мы вдруг ужа-
сающе почувствовали, что мы одни, и
мы должны были одни справиться с
этим».
География, история, физика, Платон и
Гете, размеренная жизнь провинциаль-
ных городов, спокойные сумерки вечер-
них полей, «зеленая колокольня церкви
св. Маргариты», мечты о любви и забо-
ты родителей,—все это осталось позади,
в прошлом, ушедшем навсегда.—а сего-
дня—фронт, блиндажи, шрапнели...
Старшее поколение,—пишет герой
книги Ремарка,—имело глубокие корни
в жизни. Будущее поколение будет вы-
растать вне войны. Поколения» же Ре
марка предстояло отдать фронту самые
ответственные годы своей жизни, и оно
не выдержало этой чудовищной сверх-
t|AA А. А. A А А А А А А А А А А А А А A A A A A A A A A A A A AAA АА
Эрих Мариа Ремарк.

нагрузки. Так еще более суживается
площадка романа Ремарка: война дана
так, как она преломляется в сознании
ремарковского поколения .«девятнадца-
тилетних», представителей мелкой бур-
жуазии, интеллигентов, ремесленников,
квалифицированной верхушки рабочих,
—социальных прослоек, непосредственно
в войне не заинтересованных.
«Вычищенная пуговица ьмеет больше
значения, чем четыре тома Шопенгау-
эра», «не дух имеет решающее значе-
ние, а сапожная щетка, не мысль, а си-
стема, не свобода, а субординация»,—вот
истины, потрясшие «девятнадцатилет-
них». Им свойственно еще некоторое ин-
теллигентское высокомерие, их возму-
щает, что «какой-нибудь почтальон»
имеет право распоряжаться их жизнью,
но постепенно внешние наслоения циви-
лизации спадают с них, и война высту-
пает как всеобщая уравнитепьница.
«Страх перед смертью сильнее всего».
А так как этот страх длится непрерыв-
но, то условные, приобретенные, куль-
турные рефлексы вытесняются рефле-
ксами безусловными, и господствующи-
ми законами жизни становятся обнажен-
ный, животный инстинкт самосохране-
ния, страх перед смертью, забота о пра-
вильном функционировании организма.
В книге Ремарка есть несколько сцен,
которые войдут в историю литературы
классическими образцами «срывания ма-
сок», разоблачения и обнажения импе-
риалистической войны и ее действия на
психику ее участников. Игра в карты
под голубым небом на сдвинутых соору-
жениях, служащих в качестве отхожих
мест, под гул близкой канонады; изощ-
ренная изворотливость в способах добы-
вания пищи; передача хороших сапог
от одного умирающего товарища к дру-
гому (переходящий приз войны!); отпра-
вление супружеских обязанностей ра-
неным солдатом в общей палате; и
страх, животный страх за свою жизнь во
время боев, разведок, обстрелов невиди-
мым врагом,—здесь уравнивается фельд-
фебель и поклонник Гете, неграмотный
новобранец и рафинированный интелли-
гент. Этих сцен нельзя привести даже в
отрывках цитат. К ним нужно отослать
читателя. Война без мундиров и пара-
дов, война желудков и отхожих мест
(«ведь ото так естественно, как еда и
питье»),—вот беспощадный смысл книги
под названием «На Западном фронте без
перемен».
Однако, художественный эффект кни
ги вызывается не только «сведением»
всего комплекса человеческих пережива-
ний на войне к примитивным инстинк-
там. Хотя в содружестве, коллективном
герое романа, об’единены рабочие, кре-
стьяне и интеллигенты, хотя все они
уравнены в унижающем человека физио-
логизме инстинктов, но различие между
«девятнадцатилетними» школьниками и
остальными товарищами все-таки суще-
ствует. Слесарь Тьяден, крестьянин Де-
теринг и Станислав Гатчинский, «глава
нашей компании», приспособляются к
обстановке. «Девятнадцатилетние», и
среди них Пауль Боймер, ведущий рас-
сказ, падают от тяжести презрения к
самим себе, от отвращения к нивелиру-
ющему животному началу. Ремарк до-
бивается наибольшего художественного
эффекта тремя рядами контрастов: кон-
трастом между фронтовой действитель-
ностью сегодняшнего дня и тем, что бы-
ло вчера, контрастом между победой фи
энологических инстинктов и осознанием
своей «роковой пустоты» и контрастом
между атмосферой человеческого уничто-
жения и равнодушной, благоуханной
природой.
Иногда воспоминания о довоенных
днях, любование природой звучат у Ре-
марка иронически. Что сказать, напри-
мер, о восхищении «цветущим лугом»,
«нежными венчиками трав», мягким теп-
лым ветерком» у солдат, сидящих в от-
хожем месте! Но в других местах такой
контраст дается всерьез, ибо мягкий ве-
терок» и воспоминания детства есть
единственное, что еще осталось нетро-
нутым для Паулей Боймеров.
«Лето 1918 года. Никогда еще жизнь,
при всей своей скудности, не казалась
нам столь желанной, как теперь! Крас-
ные маки на лугу перед нашими бара-
ками, гладкие жуки на стеблях травы,
теплые вечера в полутемных, прохлад-
ных комнатах, черные, полные таин-
ственности деревья в вечерних сумерках,
звезды и журчание воды, мечты и дли-
тельные сны—о жизнь, жизнь, жизнь!».
И вот Паули Боймеры, как все, опо-
рожняют и заполняют свои желудки;
как все, изголодавшиеся, они сходятся
с неизвестными им женщинами, прода-
ющимися за кусок хлеба, как все, они
гниют в окопах и истекают кровью,—
и тут же они мучительно хотят осознать
смысл происходящего. Почему они
здесь? Почему они стреляют? Эта вой-
на—не их война. Они не милитаристы,
не фабриканты, не шиберы. Их семьи
голодают и нищают. Почему же, чорт
возьми, они обречены на ад фронта?
Почему? Мы не найдем ответа в кни-
ге Ремарка. Ее герои (как неприменим
тут этот термин!) с бешенством растап-
тывают папиросы и бормочут: «Прокля-
тые сволочи!.. Эти проклятые сволочи!..»
Они беседуют друг с другом о причинах
войны. Они не понимают ни черта: врут
все,—французы, по их мнению, вруг
больше. Иные из них смутно приближа-
ются к классовой точке зрения, но толь-
ко приближаются... «Альберт с досадой
ложится на траву: Лучше не говорить
вовсе обо всей этой дряни! Все равно
ведь этим ничего не изменишь!—под-
твеждает Кат». Пауль Боймер закалыва-
ет ножом прыгнувшего в воронку вра-
жеского солдата и, отдышавшись от
приступа страха и бешенства, вдруг со-
знает, что перед ним живой человек, ко-
торый тоже не знает, за что он воюет. И
Пауль ставит проблему личной вины;
«Я пишу адрес карандашом убитого на
конверте и затем быстро засовываю все
в его карман. Я убил печатника Жерара
Дюваль. Я должен стать печатником,—
проносится в мозгу совершенно нелепая
мысль,—печатником, печатником...»
Мотивы нерассуждающего страха
смерти, личной вины и обреченности по-
коления (точнее: той социальной про-
слойки его, которая представлена Пау-
лем Боймером), сплетаясь, образуют
один крепкий узел.
«Тишина служит причиной тому, что
образы прошлого вызывают в нас не
столько желаний, сколько печати,— не-
слыханной, безысходной тоски. Они бы-
ли, но они не вернутся обратно. Они— в
прошлом, они—иной мир, который для
нас исчез». Это воспоминание «для нас
потеряно. Оно уже не исходит от нас:
мы мертвы, и оно маячит далеко на го-
ризонте.... Мы уже не беззаботны, мы
чудовищно равнодушны. Мы могли бы
туда вернуться, но разве мы могли бы
жить? Мы беспомощны, как дети, и
опытны, и опытны, как старики, мы гру-
бы, печальны и поверхностны. Я думаю,
мы погибли».
Грубым подчеркнутым натурализмом
эпизодов еще резче оттеняется обречен-
ность настроений Боймеров, живые лю-
ди оказываются мертвецами, «сожженны-
ми фактами», и тяжелый мир больных
галлюцинаций, пропитанный запахом
мертвечины, раскрывается перед нящи,
«С ужасом чувствуешь ночью, пробуж-
даясь от сна, пораженный очарованием
внезапно нахлынувших видений, что
ничтожна грань, отделяющая нас от
мрака, что мы маленькие огоньки, защи-
щенные лишь слабыми стенками от бу-
ри безумия и отчаяния, в котором мы
трепещем и иногда почти погибаем».
«Фронт—это клетка,—за.писывает Ца-
уль Боймер...—Это тот рок, который де-
лает нас равнодушными»....
Война—это рок? Но русская проле-
тарская революция вышла из войны.
Фронт—это клетка? Но в этой клетке
воспитались германские, ьоасиые фрон-
товики. Война была тяжелейшей, аго на-
дежной школой, воспитывавшей десятой
тысяч рабочих коммунистов. Мы доймем
по Ремарку, как империализм превра-
щает на фронте людей в послушное пу-
шечное мясо, но книга Ремарка не дает
нам и намека на то, как из войны ро-
ждается революция.
Пауль Боймер погиб в октябре 1918 Г,
Но десятки тысяч Паулей пришли,—ка-
леками ли, здоровыми ли,—с фронта по
Окончании войны. Перед ними неми-
нуемо встал вопрос, йоднятый в созна-
нии Пауля:—когда война кончится, «на-
ши убитые товарищи восстанут тогда
и будут шествовать с нами, наши голо-
вы прояснятся, у нас будет цель впе-
реди, рядом с нами будут наши убитые
товарищи, а позади нас—.годы фронта^
Но против кого, против кого»?...
Да, против кого? Нельзя пройти путь
Пауля Боймера и ле ответить на вопрос.
Но Ремарк уходит от ответа. «Цели нет
никакой. Если б мы вернулись в 1916 го-
ду,—из боли и силы наших пережива-
ний родилась бы буря. Если мы вернем-
ся теперь, то мы придем усталыми,
упавшими духом, выдохшимися, беспоч-
венными и лишеннымп надежды. Мы не
сможем уже приспособиться к жизни».
Против кого? Неизвестно. Какова
цель? Цели нет никакой.
Книга Ремарка, в числе прочих худо-
жественных достоинств, отличается еще
огромной силой в передаче особенностей
последних лет войны на Западном фрон-
те, где были сосредоточены все достиже-
ния мировой военной техники. Но об’ек-
тивно описания войны, данные Ремар-
ком сейчас, играют ту же примерно роль,
что описания русско-японской или ан-
гло-бурской войны в канун 1914 го-
да. Если бы война не кончилась в 1918 г.
разгромом Германии, события 1919 года
заставили бы побледнеть самые напря-
женные эпизоды мировой войны.
И уж конечно детскими сказочками
кажутся описания войны у Ремарка пе-
ред лицом грядущей империалистической
войны,—первой подлинной войны трех
измерений. Страны, полностью превра-
щенные в военный лагерь, дальнобой-
ные орудия, аэропланы, снабженные
бомбометами и газометами, газовая вой-
на, соединенная с войной бактериологи-
ческой, армия машинизированная, поса-
женная на автомобили п в танки, пехо-
та, где решающим огнестрельным ору-
дием явятся усовершенствованные пу-
леметы, абсолютное отсутствие защи-
щенных мест в тылу,—какая фантазия
писателя сумеет создать роман, посвя-
щенный этой войне?
Ремарк, один из лучших и честней-
ших пацифистов, пз людей, взглянув-
ших на черный лик войны и ужаснув-
шихся ему. Но Ремарк, не только сви-
детель, которого пролетариат может вы-
зывать на суд над капитализмом, но и
жертва последнего. Паули пришли с
фронта с застывшим бешенством в кро-
ви. И когда начнется новая война, их—
и тех, кому они могут передать свое бео
сильное отвращение перед империали-
стической войной, — капитал возьмет,
оденет в защитную одеж ту и снова
пошлет на передовую линию огня. Они
пойдут туда, ибо у них «нет цели», а
именно такие и нужны капитализму.
Есть, правда, исход.—о нем Ремарк
знает, хотя бы по газетам: превращение
войны империалистической в войну
гражданскую. Но сделать это, сможет
тот, кто поймет, что—об’ективно Ремарк
(как не жестоко звучит это слово) пре-
дает тех, кто вместе с Паулем Боймером
лег костьми на полях Франции, Бельгии,
Галиции, Польши...
Мертвые не восстанут! Но пролетариат
не забыл о них. Урок 1914—1918 годов
не прошел бесследно. Книга Ремарка «На
Западном фронте без перемен»—превос-
ходный обвинительный акт против ка-
питалистического мира. Но ни обвини-
телем, ни исполнителем приговора сам
Ремарк сейчас быть не может. Обвини-
телем и исполнителем будет тот, кто нэ
выпустит оружия из своих рук и по-
вернет его... против кого?—спрашивает
Пауль Боймер....—Против корней импе-
риализма и вопреки мелкобуржуазным
пацифистам.
А. Селивановский.
ЛИТЕРАТУРНАЯ газета:
СУББОТА, 9 НОЯБРЯ 1929 Г., № 30.
Рассказ без подписи автора.
Чувство локтя.
ПОМЕЩАЯ ПЕРВЫЙ РАССКАЗ ИЗ СЕРИИ, НЕ ПОДПИСАННЫХ АВТОРАМИ, РЕДАКЦИЯ ПРОСИТ ЧИТА-
ТЕЛЕЙ-КРИТИКОВ И ПИСАТЕЛЕЙ ПРИСЛАТЬ СВОИ МОТИВИРОВАННЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ—ЧЬЕМУ ПЕРУ
ПРИНАДЛЕЖИТ РАССКАЗ «ЧУВСТВО ЛОКТЯ». НАИБОЛЕЕ УДАЧНЫЕ ПО СВОИМ МОТИВИРОВАННЫМ
ПРЕДПОЛОЖЕНИЯМ БУДУТ НАПЕЧАТАНЫ.
ПОЭТЫ В ПАРОДИИ.
Арбат не только часть, но еще я гео-
логический разрез города во времени.
Разрез, где отчетливо видны напласто-
вания быта, природа пород и чередова-
ние поколений. Там, в арбатских пере-
улках, луковые головы церквей взды-
хают, бормочут, шепчут, никнут, теряют
лист за листом золотые свои луковые
оболочки. И от их горечи плачут арбат-
ские старухи, яеиавидяптие автобус.
На Арбате особняки, в три окна по
'фасаду, ампирными раковинами вросли
в железобетонные массивы. И будущий
геолог, обнаружив такую раковину или
отпечаток ее в плитняке, скажет: «Здесь
была жизнь».
Зимой в переулках снег сахарными
подушками заваливает особнячки: толь-
ко мезанин торчит каменным рюшем. А
•рядом, за углом, тот же снег укатан до
лоска пневматическими шинами. Там
пет подушек, там некому и некогда
спать. Там все в движении. И новый
универмаг, широко прорезанный окна-
ми, отбрасывает тень, похожую на тень
поезда.
Осенью косые дожди секут чахлые
особнячки, и особенно один. Секут за
то, что крив, что не ушел во-время. Од-
ним своим боком он навалился на ли-
пу, гигантскую кривую старуху, в шиш-
ках, морщинах и буграх, не липу, це-
лую Олимпиаду. А некогда была та
Олимпиада тоненькой Липочкой. И чуть
ли не влюблен был в нее узкоплечий
московский юноша, Леля Абазов. Чуть
ли пе ходил к ней на свидание, подоб-
но тургеневскому герою. И уж во вся-
ком случае прижимался к ее стволу ед-
ва опушенной щекой, закрыв глаза и не
дыша, покуда сыроватый весенний ве-
тер шевелил ему волосы.
И сейчас еще старый Абазов вспоми-
нает об этом.
Воспоминанья. Убыль и ущерб. За-
медленное движение крови. Жизненный
перевал, горный хребет, за которым,
словно Азия, расстилается зыбучая ста-
рость. Формула воспоминаний: высокая
степень грусти о прошлом, квадратный
корень липы и звезд и грусть, знаме-
натель старости.
Кабинет Абазова, о его темным и
Жирным деревом, с Луи Пастером в
пыльной раме, заношен, как платье на
локтях. Он пропитан табаком, старче-
ской бессоницей, иодом, карболкой и
запахом больных животных. Отдельно и
очень остро пахнут цыплята, выведен-
ные на нижней полке книжного шка-
па. Стекло опущено, об него тоненько
стучат клювы. Желтые шарики неопыт-
но карабкаются друг на друга, потому
что им холодно без матери.
У окна в мутноватом аквариуме дре-
млют немолодые рыбы.
В половине третьего ассистент Аба-
вова, студент-зоотехник Беленький, го-
товит к приему пинцеты, зонды, щипцы
и кривые ножи, которыми холостят ко-
тов. Абазов надевает прожженный ио-
дом халат.
Беленький сегодня мрачен, туманен,
дождлив. Туча идет из Зоопарка. В Зо-
опарке, не снеся медвежьего клима-
та, болен чахоткой жираф, слабогрудый
субтропический зверь. Его длинная шея
увядает, и кашель идет но ней, как по
трубе. А еще весной она была гибка,
упруга и гак высоко вздымала в зелень
маленькую пеструю голову, что ребе-
нок, глядя вверх, сказал:
— Какая милая птичка.
Хорошо бы, очень хорошо, привезти
в Зоопарк старого Абазова, чья книга
о легочных заболеваниях у животных
переведена на все языки и известна
всюду, где только копыто и лапа сту-
пают по земле. Привести бы его в Зо-
опарк, поставить перед больным и ска-
зать:
— Лечи зверя, купленного на золотую
валюту. Сотни экскурсий наслаждаются
шеей, удобной для высоких плодов,
учась рационализации у природы, ко-
торая сработала белого медведя во льдах
и пятнистого жирафа в светотени джун-
глей.
Но Абазов не пойдет. Нет. Он стар,
брюзглив, тяжел, чудаковат. Он не лю-
бит своего времени. Не любит ни теле-
фона, ни радио, ни автомобиля, ни ки-
но. Слыша гудение пропеллера, он раз-
глядывает башмаки.
У него своя теория о климатах эпох,
о ледниковом периоде, который, по его
мнению, принесли с собой машины. Ему
думается, что гораздо теплее было тогда,
когда человек в звериной шкуре рыскал
по неоткрытым еще меридианам и драл-
ся каменным топором. Когда курица ви-
ла еще гнезда, а лошадь, в виде боро-
датого пони, ‘росла на свободе, как ди-
кая груша.
Абазов предполагает, что когда-нибудь
мир замрет оледенелым поршнем в об-
лако пара. Чьи-то мелкие сердца будут
еще трепыхаться у экватора, но железо
и лед сомкнутся над ними.
Нет, он не пойдет лечить жирафа, все
равно обреченного на гибель.
В три часа начинается прием. Подбор
пациентов знаменателен. Пойнтер, се-
дой, чьи больные сумчатые веки тяжело
наползают на глаза. Дог, от старческой
жадности сглотнувший нож мясорубки:
мальтийский крест, обвитый говяжьими
жилами. Низкорослая такса, разбившая
себе грудь о ступеньку. Коптка в че-
сотке, стриженная, худая, как птица, с
безумной желтизной глаз. Глухой пу-
дель, не доглядевший автомобиля и
раздавленный им на смерть. И еще, и
еще, больные, старые, никчемные тва-
ри, догнивающие свой век при электри-
ческих свечах.
У пуделя измята грудная клетка, сло-
маны ребра: кончен пудель.
Абазов кончает прием. Беленький
окунается в трамвай и уезжает в дру-
гую жизнь.
Ночью холодает. Черный ледок стяги-
вает лужи. Глубоко вверху прозрачное,
жидкое небо омывает скалистые облака.
Абазов не спит, курит, вынимает из
шкапа и ставит на ладонь цыпленка.
Затем, в пальто и стариковских кало-
шах, выходит на ночную прогулку. Сей-
час ему бы нужен друг, милый человек,
единомышленник, сверстник, чтобы ска-
зать: «А помнишь?» Тяжело помнить
одному.
В конце переулка, там, где он впадает
в Арбат, извозчик, тоже старик и тоже
не спит.
— А помнишь,—спрашивает его Аба-
зов,—здесь был сначала пожар, потом
просто пустырь, а теперь вот строят,
чего-то.
— Овес теперь не прежний,—отвечает
извозчик.—Тут не настроишься.
Потом они оба с неприязнью глядят
на автомобиль, идущий на них издале-
ка. Световыми клыками он вспарывает
улицу и несет ее перед собой. Навстре-
чу фарам вспыхивают зелено-красные
мерцанья: глаза встречных лошадей.
— В старину,—говорит Абазов,—лече-
ние животных было в руках пастухов.
Но уже у древних греков были так на-
зываемые «гиппиатры», лошадиные ле-
кари, от слова hyppos — лошадь и
iatros — врач. А лошадь твоя Сон гля-
дит на нее)... Брюхо раздуто. Ноги ни-
куда. Образчик вырожденья.
— Раздуло ее от несдобной жизни, вот
тебе и обрящик,—отвечает старик
— Ну, прощай,—говорит Абазов.—Не
спится мне. Пастушеская бессонница.
Зябну я все. Раньше теплее было...
Бывает так: половина неба сумгачна,
громадные тени бегут по земле. А ря-
дом теплота, ясность, закатное солчце,
гравированное на тучах. И радуга со-
единяет эти два мира.
Таков сегодня Беленький. Жираф по-
гиб, и Беленькому грустно. Но ему ра-
достно, что жираф погиб не совсем.
После жарких споров, три вуза поде
лили между собой мертвое животное
Шкуру получил университет, кости—
академия, институту достался желз’док
Университет набил чучело для своего
музея. Академия собрала скелет для
своего музея. Институт заформалипил
желудок и, сняв с него картонные ко-
пии, разослал по провинции. II провин-
циальные техникумы обогатились ко-
пиями редкостного препарата. Ничто не
пропало. Мертвый жираф пошел по стра-
не, как живой, на потребу живым. А
дальше, три вуза, каждый тайком от
другого, сделали заявку на тигра, не
желая ему смерти, но от великой науч-
ной жадности.
Двигатель внутреннего сгорания —
эгоист: так полагает Абазов. Он сгооает
внутри себя и для себя. Кожа, металл,
стекло, слюда, части маши'ны, все это
холодно. Автомобиль холоден. Он горя-
чится в пространстве, ио туловище его,
если тронуть рукой, не потно и не
жарко.
Таков он всегда, н Абазов не любит
его за это.
На пустыре, где раньше был пожар,
на голой точке материка выросла ре-
монтная мастерская. Металлические зву-
чания пошли оттуда, шипение паяль-
ных ламп и жужжанье сверл.
Из окна кабинета Абазов видит те-
перь срезанный угол ремонтного двора.:
необычайный угол зрения. Абазов видит
затылок кирпичного гаража. И прямо-
линейность этого затылка причиняет ду-
шевное неудобство ему, привыкшему к
ниспадающим кривым своей Олимпиа-
ды. Пусть криво, уродливо старое дере-
во. Но утепленное птичьими дыханьями,
личинками, зародышами, мхами, жизня-
ми, мириадами жизней в морщинках
своей земной коры, дерево—это целый
мир, уменьшенный до размера одной
слезы.
А из-за угла надвигается прямой
угол, каменный затылок. Железное пле-
чо рычага нажимает, стальной локоть
поршня толкает: «Уходи». И, толкая,
вытесняет древесное тепло...
После приема, вечером, как обычно,
Абазов идет на прогулку, осторожно об-
ходя хрупкие лужицы. У ворот ремонт-
ной мастерской он становится свидете-
лем того, как полугрузовик приводит на
буксире легковую машину с разворочен-
ной грудью. И Абазов удивлен, до ка-
кой степени поломка похожа на рану.
— Вели и довели,—раздается рядом
чей-то голос.—Вел, говорю, паразит, и
довел.
Обернувшись, Абазов видит, что сто-
ронний человек, такой же прохожий,
как и он, глядит на разбитую легковую
и качает головой.
— Почему же непременно паразит?—
спрашивает .Абазов.—-Он и не виноват,
возможно.
— Невозможно, гражданин. Невинова-
тых не бывает. Мы знаем по опыту,
что недоглядка. есть утечка внимания,
каковая существует. Как?
— Нет, ничего,—говорит Абазов.—Я
молчу. Просто удивляюсь горячности ва-
шей по такому поводу.
— Мал по вашему? Плохо, я вижу,
вы констатируете.
И человек идет дальше, ню Абазов не
остается один и идет вслед за ним, ша-
гая по скользким местам, без страха
упасть.
— Так вы полагаете...—говорит Аба-
зов, беря человека за локоть.—Бы утвер-
ждаете...
— Оторвались и застыли.—отвечает
человек.—Утверждаю. Машину назвать
поводом, гражданин, это надо уметь.
Машина—это причина. Она, как вол,
трудится, чтобы мы дышали. Чтобы на-
ши дети имели стройные кости. Ее бе-
речь надо. Как? Ну, ладно. Мне сюда.
Абазов возвращается один той же до-
рогой. Он разошелся, раздышался. Обыч-
но холодные пальцы левой руки смягчи-
лись до теплоты. Идя, он снова думает
о том, какой вид имела легковая на бук-
сире. Она только-что не кровоточила.
Разможженный покров обнаружил ка-
кие-то ее дыхательные пути. Горловину,
плевры, поврежденную трубку в том ме-
сте, где у человека щитовидная железа.
Легковую исследовали при свете лам-
пы па шнуре. И движенья механика
над раной были, по существу, дви-
женьями врача.
Врач по гречески — iatros.
Лубок.
Н. ЗАБОЛОЦКИЙ.
На берегу игривой Невки—
Она вилась то вверх, то вниз—
Сидели мраморные девки,
Явив невинности каприз.
Они вставали, вновь сидели,
Пока совсем не обалдели.
А в глубине картонных вод
Плыл вверх ногами пароход.
А там различные девченки
Плясали танец фокс и трот,
Надев кратчайшие юбченки,
А может быть наоборот.
Муитчины тоже все плясали
И гребнем лысины чесали,
Вот Макс и Мориц шалуны,
Как знамя, подняли штаны.
Выходит капитан Лебядкин—
Весьма классический поэт,—
Читает девкам по тетрадке
Стихов прелестнейший куплет.
Девченки в хохот ударяли.
Увы, увы—они не знали
Свои ужасные концы:
К ним приближалися столбцы.
Не то пехотный, не то флотский
Пришел мужчина Заболоцкий
И, на Обводный сев канал,
Стихами девок доконал.
Александр Архангельский.
Лирический сон.
М. СВЕТЛОВ.
Я видел сегодня
Лирический сон.
И сном этим странным
Весьма поражен.
Серьезное дело
Поручено мне:
Давлю сапогами
Клопов на стене.
Большая работа,
Высокая честь,
Когда под рукой
Насекомые есть.
Клопиные трупы
Усеяли пол.
Вдруг дверь отворилась
И Гейне вошел.
Талантливый малый,
Немецкий поэт.
Вошел и сказал он:
— Светлову привет!
Я прыгнул с кровати
И шаркнул ногой:
— Садитесь пожалуйста,
Мой дорогой!
Присядьте; прошу вас,
На эту тахту,
Стихи и поэмы
Сейчас вам прочту!..
Гляжу я на гостя,—
Он бел, как стена,
И с ужасом шепчет:
— Спасибо, Не на...
Да, Гейне воскликнул;
— Товарищ Светлов!
Не надо, не надо,
Не надо стихов!
Александр Архангельский.
Сухожилие.
В. ЛУГОВСКОЙ.
т.
Товарищи!
Хорошая ли, плохая ли
На дворе погода, дело не в этом.
Товарищи! Главное, чтоб критики не
□хаяли
И признали меня молодым поэтом.
Мне двадцать шесть. Я пишу со скри-
пом,
Так тверда бумага и чернила густы.
Товарищи! Мое поколенье не липа,
Оно занимает высокие посты.
Мое поколение, говорю не хвастая,
Зубные врачи, монтеры, мастера,
Мое поколение ужасно очкастое,
Костистое, сухожильное, ура-ура.
Сегодня мобилизовать в поход реши-
ли мы
Опухоли бицепсов на фронт труда.
Мозги проколоты сапожными шилами,
Товарищи! Это конечно не беда.
Пусть дышат они широкими порами.
Но если опять задуют ветра,
Мы ринемся ассирийцами, египтяна-
ми, айсорами
С учетными книжками, ура-ура!
2.
Итак сочиняются ритмы и метры
Про ветры и гетры и снова про
ветры.
Как ветер лечу я на броневике
С винтовкою, саблей и бомбой в руке,
И голосом зычным поэмы слагаю
На зло юнкерью и на зло Улагаю.
То ямбом, то дактилем, то анапестом,
Наотмашь, в клочья, с грохотом, трес-
ком.
От первой строки до последней строки
Ветер играет в четыре руки.
Талант, говорят,
Кентавр, говорят,
Не глаза, говорят,
Фонари горят.
Ветер крепчает. В rpvnn весна.
Строфы разворочены. Мать честна!
Эх, жить на чеку
Молодым парнишкой. .
Пулемет на боку,
Маузер под мышкой.
До чего ж я хорош—
Молодой да быстрый.
Под папахой вьется клеш
Да эх, конструктивистский.
Ветер, стой! Смирно! Равняйсь!
На первый-второй рассчитайсь!
Кончается строчка.
Стоп!
Точка!
Александр Архангельский.
РАПП НА ПРЕДПРИЯТИЯХ.'
J Рабочие литературные кружки.
В Пролетарском районе кружок «Ваг-
ранка.» организовал два литкружка на
Заводах «АМО» и «Серп и Молот».
При библиотеке завода «Серп и Мо-
лот» работает кружок рабочей критики.
На занятиях кружка уже разобрана кни-
га Ремарка «На западном фронте без
перемен» и новый роман Г. Никифорова
«Женщина».
ТЕАТР и КИНО.
ТЕАТР КРА СВОЙ АРМИИ
В МОСКВЕ.
В непродолжительном времени в Мо-
скве открывается Театр Красной Армии.
Этот театр, по словам его организа-
торов и руководителей художественной
частью, ставит своей задачей показать
трудящимся нашу армию и красноар-
мейцев такими, каковы они в действи-
тельности, оттенить разницу между
красноармейцем и солдатом буржуазных
и бывшей царской армий. В его задачу
входит также—показ не только боевой
мощи, но и огромного культурного зна-
чения в жизни советской страны Крас-
ной Армии.
Наиболее актуальными темами для
ближайшего репертуара театр считает
следующие: роль партии в организации
и строительстве вооруженных сил ре-
волюции; начсостав, как одна из важ-
нейших организующих сил Красной
Армии; подготовка сознательного бой-
ца и организатора социалистического пе-
реустройства деревни; опасность мелко-
буржуазного влияния на начсостав;
классовая сущность современной капи-
талистической армии.
Но неблагоприятные условия форми-
ВТОРОЙ СЕЗОН
ТЕАТРА
ДОМА ПЕЧАТИ.’
Московский театр обозрений при До-
ме Печати открывает зимний сезон—
12 ноября — новым обозрением «При-
готовьте билеты» на тему о чистке
партии и советского аппарата. Это обо-
зрение написано тремя авторами, Ивано-
вым-Грамен, Лебедевым-Кумачем и Пав-
ловым. Музыка—К. Листова. Ставит
спектакль В. Я. Типот, сопостановщик
—Эм. Мей. Художественное оформление
—М. Беспалова.
В этом сезоне спектакли бу,дут итти
во вновь отстроенном театральном по-
мещении клуба «Рабочей Москвы».
Труппа значительно увеличена. Впер-
вые сформировал собственный оркестр.
В зрительном зале семьсот мест. Но-
вая сцена оборудована в соответствии
с требованиями новейшей театральной
техники. Строилась она по проекту ху-
дожника театра М. Беспалова и глав-
ного машиниста Матвеева.
Председатель правления театра О.
Литовский следующим образом опре-
деляет задачи, стоящие перед молодым
театральным коллективом:
— Московский театр обозрений ста-
вит своей целью быть театром полити-
ческим насыщенного репертуара. Теат-
ром, призванным в своем жанре—в ма-
лых формах, в сатире—агитировать и
пропагандировать наиболее актуальные
политические задачи.
Спектакли его предназначаются не-
только для писательских и журналист-
ских кругов, но и для широкого органи-
эоваяиого рабочего зрителя, чему будет
способствовать и вместительность зри-
тельного зала.
Помимо обозрения, которое пойдет
для открытия зимнего сезона, в даль-
нейшем будут поставлены еще три:
международное обозрение, посвященное
борьбе советской страны за мир, дви-
жению революционных рабочих и ра-
зеблачепию ооглошательокой мелко-бур-
жуазной политики западных рабочих
«вождей», и два обозрения—одно со-
циально-бытового характера и другое—
на темы лтетературноетеатрального се-
зона Москвы.
300 ВЫСТУПЛЕНИЙ
«СИНЕЙ БЛУЗЫ».
«Синяя блуза» — для проведения ок-
тябрьских вечеров в клубах и на пред-
приятиях— стянула в Москву одиннад-
цать своих групп. Двенадцатая работает
в Харькове.
В течение недели синеблузники дадут
триста выступлений—в клубах, театрах,
на фабриках и заводах.
«КРАСНОЕ СОРМОВО»
ВЫЗЫВАЕТ
ТЕАТР МЕЙЕРХОЛЬДА:
рования театра, по заявлению его орга-
низаторов, заставляют их пойти в теку-
щем сезоне на некоторые компромис-
сы в области репертуарной. Пьесы за-
ново изготовляются в спешном порядке
и трудно ожидать, чтобы они целиком
реализовали намеченный тематический
плаи.
В основу вещественного оформления
спектаклей будут положены принци-
пы конструктивизма. Художествен-
ное руководство театра предпочитает
эту систему другим, как наиболее вы-
разительную, целесообразную и в зна-
чительной степени гарантирующую от
уклонов в эстетизм.
Огромны задачи, стоящие перед Те-
атром Красной Армии. При отсутствии
какого бы то ни было опыта в прош-
лом, он должен выработать свой соб-
ственный стиль, репертуар и формы его
сценического воплощения. Эти задачи
будут решаться на практической экспе-
риментальной работе.
Первый спектакль театра предпола-
гается целиком посвятить событиям на
нашей китайской границе.
МОСКОВСКИЙ ТЕАТР'
ЮНОГО ЗРИТЕЛЯ.
Московский театр юного зрителя,
являясь театром передвижным, ставит
свои спектакли для ребят в школах, в
рабочих клубах, а летом — на открытом
воздухе.
За год своей деятельности он дал 279
спектаклей, показав их 195 тысячам
юных зрителей.
Сыгранный репертуар включает пьесы,
ставящие актуальные вопросы совре-
менности: «Изобретатели» А. Бонди —
пьеса о детском изобретательстве; «Дом
с привидением» Н. Шестакова — о борь-
бе с суевериями и классовом радолоении
деревни; «Живая книжная полка»
А Барто и Н. Шестакова — клоунада,
посвященная пропаганде новых детских
книг, и «Веселый фургон»—пионерское
обозрение.
Для текущего сезона театр приобрел
ряд пьес, написанных по его заданию:
«Путь далекий» Н. Шестакова — Для
младшего и среднего возраста; «Смехо-
та» С. Заяицкого; «Саша»—драма, пред-
назначенная для взрослого зрителя в це-
лях пропаганды педагогики «Ком-
бриг Санька» Ф. Ваграмова; «Есть кон-
такт» С. Ауслендера и «Пропавшая
трубка» А. Бонди.
ТЕАТРЫ СССР.
Открытие сезона в Тифлисе.
Государственный драматический те-
атр им. Руставели открыл 26 октября
зимний сезон — пьесой В. Киршона
«Город ветров» — в постановке Ахмете-
ли. — Пьеса и постановка имели боль-
шой успех у зрителей. Последующие
спектакли прошли с аншлагами.—Прес-
са отмечает идеологическую и художе-
ственную победу театра.
Конференция ударных бригад завода
«Красное Сормово» обратилась к Вс. Э.
Мейерхольду с настойчивой просьбой
осуществить постановку пьесы А. Безы-
менского «Выстрел» к открытию всесо-
юзного с’езда ударных бригад, который
состоится в первых числах декабря.
А. Безыменский
читает «Выстрел» в театре
Мейерхольда.
«Эта пьеса — пишут красные оормов-
цы в своем обращении театру—когда
мы ее слушали, захватила нас. Она ра-
зоблачает тех, кто стоит помехой на пу-
ти социалистического соревнования и
работы ударных бригад....... «Мы при-
глашаем театр в «Красное Сормово».
Покажите нам со сцены нашего нового
«Дворца Культуры» — «Выстрел» Бе-
зыменского».
Театр им. Мейерхольда в ответ на
это обращение сформировал ударную
бригаду по проведению постановки
пьесы Безыменского. Первое предста-
вление ее театр покажет всесоюзному
с’езду ударных бригад.
ВЫСТАВКА ПО ЗВУКОВОЙ ФИЛЬМЕ.’
воке и кино.
В ознаменование XII годовщины Ок-
тября БОКС предполагает организовать в
Первом театре звукового фильма выстав-
ку звукового кино. На ней будут пред-
ставлены образцы пленки и аппаратов
по звуковому кино, важнейшие запад-
ные изобретения в этой области, фото-
графии, информационные материалы и
литература.
В.ОКС, кроме того, предполагает устро-
ить в 1930 г. выставки по кино различ-
ных стран: египетского, индийского, ле-
вой группы французского кино. В связи
с приездом руководителя голландской
«Фильм-Лиги»—Иориса Ивенс, намечает-
ся выставка голландского кино с де-
монстрацией голландских фильм.
ИЗВЕЩЕНИЯ
ПЛЕНУМ цс воки.
На 20 ноября с. г., назначен расширенный
пленум Центрального сонета Всероссийского
общества крестьянских писателей.
ПОВЕСТКА ДНЯ:
1.	Реконструктивный период и крестьян-
ская художественная литература. До-
кладчик—С. И. Канатчиков.
2.	Основные вопросы творчества—А. Ревя-
кин.
3.	О псевдо-крестьянской художественной
литературе—О. Бескин, А. Дивильков-
ский.
4.	Творчество тт. Ярового, Логинова-Лесня-
ка и Каманина—А. Бабушкина.
Б. «Лапти»—II. Замойского, «Две судьбы»—
Тверяка, «Живая жизнь»—Дорогойченко,
«Партбилет»—Завалишина, «Село Екате-
рининское»—А. Демидова, «Девки»—Ко-
чина, «Комрот Веселов»—А. Маркова,
«Мои записки»—С. Под'ячева, «Жизнь
мо я»—Ч а пыгипа, «Завоеватели»—Брыки-
на, «Стальные ребра»—Ив. Макарова, «Че-
тыре стены»—Ряховского, «Озорники»—
Никитина, «Бубны-козыри»—Ив. Василь-
ева.	«Будни»—Тарасова, «Гайданцы»—
С. Юрина, «Собственник»—Трусова, «Че-
репахи в автомобиле»—М. Роги—М. Миш-
кевич, Раменский, Астахов, Ковальчик,
Киреев.
6.	Творчество украинских крестьянских пит
сателей (организация «Плуг»).
7.	Сибирская группа кре<тыгиских писате-
лей—«Капкан»—Пермитппа, «Земля кри-
чит»—Пушкарева, «Партизанекая женка»
—Никитина., «Болезнь»—Львовой, «Рас-
сказы»—Чертовой и др.—Федосеев.
8.	Очерки (теория и практика)—Мих. Бек-
кер.
9.	Поэтическая продукция (Мих. Исаков-
ский, Ив. Доронин, А. Пестюхин, Д. Мор-
ской, Л. Мелковская, И. Дружинин и
др.—В. Бойчевский, А. Богданов.
10.	Журнал «Земля Советская» и «Новинки
Крестьянской литературы»—А. Дорогой-
ченко, Мих. Карпов.
4с Во вторник, 12 ноября, комиссия жи-
вого слова ГАХН устраивает вечер худо-
жественного чтения из произведений: Мая-
ковского, Сельвинского, Антокольского и
Тарловского. Исполнители: Е. Н. Брамаш,
А. Г. Бовшек, Г. Е. Ивакпнская, Е. Ф. Оа-
ричева, М. С. Чуйко, А. В. Шнейдер. На-
чало в 8 ч. вечера. Новый адрес. ГАХН—*
Ул. Кропоткина, 12 (музей игрушки).

В ПОИСКАХ ЧИТАТЕЛЬСКОГО МНЕНИЯ.
КРЕСТЬЯНЕ 1 ХУДВЖЕСТВВПЮЙ ЛИ1ЕРДТИ.
.....	1'1. '	' 11	 Т"—* Г ЛТтГ Д' !	 '	ПГ-
Изучение читательских интересов, проверка литературных произве-
дений в отношении их понятности, действенности и воспитательного
эффекта среди широких читательских масс—задача большого культурно-
го значения, для осуществления которой до сих пор сделано еще очень
немного. В особенности это- следует сказать о читателе—крестьянине.
Поэтому весьма большой интерес представляет собою та работа, которая
проводится с крестьянами вот уже в течение 10 лет в коммуне «Май-
ское утро» Барнаульского округа—в Сибири. Сельский учитель ком-
муны т. ТОПОРОВ систематически знакомит членов коммуны и кресть-
ян окрестных деревень с произведениями художественной литературы
как русской, так и иностранной и ведет записи их высказываний.
Ниже мы помещаем статью т. Топорова, в сжатом виде характеризую-
щую мнения крестьян о современной художественной прозе и поэзии.
Мы обращаем внимание читателя на то, что симпатии крестьян опреде-
ляются в большой мере степенью сложности стиля тех или иных авторов,
точнее_культурным уровнем читателей-слушателей, их литературной под-
готовкой. Многие подлинно художественные моменты проходят мимо их
сознания, еще недостаточно искушенного в области искусства. Поэтому,
делая выводы о социальной значимости и политическом смысле отдель-
ных произведений, они зачастую отметают, как вредные, произведения не-
доступные еще их пониманию. Это, конечно, нисколько не ослабляет
громадного интереса их мнений и никак не умаляет большого значения
той работы, которая ведется т. Топоровым в далекой коммуне «МАЙСКОЕ
УТРО».
Лучшее — простое.
Крестьяне убеждены, что многие сов-
ременные писатели одержимы страстью
перегружать свои сочинения образами,
которые отшибают читателей, доставляю^
им не удовольствие, а муку, не облег-
чают. а затрудняют овладение тек-
стом. Гомер, Л. Толстой, Шекспир,
Пушкин, Шелли, Грибоедов, Лермонтов,
Тургенев ближе и роднее крестьянству
по языку, чем Пастернак, Сельвинский,
Соболь, Антокольский, Вера Инбер, В.
Иванов, Пильняк, Федин, Аросев, Голод-
ный, Обрадович, Маяковский, Бабель,
Караваева и пр. и пр.
Крестьянин хочет, чтобы литература
учила его лучше жить и помогала раз-
бираться во всех злободневных жизнен-
ных вопросах. Кроме того, ему не чуждо
и бескорыстное желание отдохнуть за
книгой, «облиться слезой над вымыс-
лом поэта», получить эстетическое удо-
вольствие. Поэтому он не изгоняет из
своего обихода и так называемую чистую
поэзию.
Все, безусловно, лучшее и общеприз-
нанное в старой и послереволюционной
русской и иностранной художественной
литературе и крестьянами почитается
за лучшее:
«Гамлет» Шекспира, «Анна Каренина»
Л. Толстого, «Борис Годунов» Пушкина,
«Ревизор» Гоголя, «Скупой» Мольера, «Чай-
ка» Чехова, «Братья Карамазовы» Достоев-
ского, «Дворянское гнездо» Тургенева, «Оли-
вер Твист» Диккенса, «Собор парижской бо-
гоматери» В. Гюго, «Обломов» Гончарова,
«Робинзон Крузо» Дефо. «Мытарства»
С. Под’ячева, «В разлом» Ляшко. «Герой на-
шего времени» Лермонтова. «Русские жен-
щины» Некрасова, «Смерть Пазухина» Щед-
рина, «Князь Серебряный» А. К. Толстого,
«Суходол» Бунина, «Поединок* Куприна.
«Морские рассказы» Станюковича, Колча-
ковщина» Дорохова, «Живая тюрьма» Сера-
фимовича. «Унтиловск» Леонова, «Поволь-
жикп» Яковлева и др.
Высшую похвалу крестьян заслужи-
вают те художественные произведения,
б которых <71астливо сплетаются острые
положения героев, краткие, точные п
ясные описания, определения и срав-
нения. лепные образы, меткий, харак-
терный диалог, прозрачная, хотя и мно-
гоузорная психологическая ткань:
 «Тарас Бульба» Гоголя, «Дубровский»
Пушкина, «Человек, который смеется»
В. Гюго, «Дни нашей жизни» Андреева,
«Власть тьмы» Толстого, «Неделя» Либедин-
ского, «Две души» Новикова-Прибоя, «Лю-
бовь Яровая» Тренева и т. д.
Тяжелым, запутанным и медлитель-
ным романам, драмам, трагедиям, коме-
диям и повестям—мои слушатели пред-
почитают сжатые, острые экспрессив-
ные рассказы: «Метель» Пушкина,
«Красный цветок» Гаршина, «Счастье»
Дорохова, «М-Пе Фифи» Мопассана, «Оби-
да» Куприна, многие рассказы из журна-
ла «Путь Мопра», «Кони» Евдокимова,
«Жалобная книга» Чехова, «Дикой»
Яковлева, «История моей голубятни» Ба-
беля.
Из современных литературно-художе-
ственных произведений проработанных
в нашей аудитории, властителями дум
коммунаров являются:
«Ташкент—город хлебный» Неверова, «Рас-
тратчики» В. Катаева, «Разлад» и «Среди
рабочих» Под’ячева, «Правонарушители»
Сейфуллипой, «Два мира» Зазубрина, «Лю-
бовь Яровая» Тренева. «Неделя» Лпбедин-
ского, «Бессонница» Орешина. «Песнь о ве-
ликом походе» Есенина, «Сказ о Ермаковой
походе» Вяткина. «Двадцатый» Уткина.
«Партбилет» Безыменского, «Партизаны»
Петрова, «Ледоход» Ппотровского, «В раз-
лом» Ляшко, «Ухабы» Новикова-Прибоя,
«Спектакль в селе Огрызове» Шишкова.
О них и по поводу них в коммуне
идут разговоры, споры и воспоминания
Ниспровержение авторитетов.
Никакой авторитетный критик худо-
жественной литературы не заставит
крестьян отказаться от собственного их
взгляда на произведение.
Истинно талантливые произведения
крестьяне слушают долго, до полной
I устали чтеца. А но закончишь вещь се-
годня, завтра они приходят на читку не-
обычно рано. После читки—шумный
длительный разговор, обмен впечатле-
ниями. Людям неохота бывает ухолить
из читальни. Сидят и смакуют прочитан •
ное.
После проработки таких произведений
я замечал прплив публики в моей ауди-
тории. Масса выражений из этих сочи-
нений вошли в обиходный крестьянский
язык, а имена типов стали у нас нари-
цательными именами. Коммунары так
определяют воздействие па них пере-
численных произведений:
— И сами-то они баски, да и на дру-
гие книги затягают тебя.
— Бурует под сердце от этих книг.
— Думка бродит в голове.
«А не сумасшедшие ли
пишут?»
Критикуя родную, революционную
литературу, крестьяне болеют за ее из’-
яны и боятся, как бы они не уронили
престижа советского писателя в глазах
своего и враждебного классов.
Произведения новаторов, как Хлебни-
ков, Сельвинский, Пастернак, Федин,
Пильняк, Андрей Белый, а также и про-
изведения их многочисленных безликих
подголосков внушают крестьянам тре-
вожные вопросы:
— А не скажут ли за границей, что в
Советской России все сумасшедшие пи-
шут и печатают?
— Неужели новейшие авторы так
оторвались от масс, что разучились го-
ворить с ними по-людски?!
— Али уж теперь свыше просят от
писателей непонятное? Вкус, чо ли та-
кой пошел?!
На разборах заумных сочинений
крестьяне, возмущаясь, доходят до бе-
лого каления и ревут мне:
— Пиши Советскому правительству
от нашего лица: замулевать эти сочине-
ния к портовой матери, чтобы они не
гадили нашу литературу, чтобы из-за
них не падало пятно на всю Советскую
Россию!
— Скажи, что пакостные книги нель-
зя пускать за границу. А то из-за каких-
то недоумков, никудышных писатели-
шек там подумают, что мы все здесь
оболтусы. Дескать, дурное читаем и не
можем выбросить вон!..
Не только о деревне.
Совершенно ошибочно утверждение,
что крестьяне любят и читают больше
те художественные произведения, со-
держание которых взято из деревенской
жизни. Они любят все, что талантливо,
действенно поучительно и просто по
оформлению.
Им одинаково милы: «Орлеанская дева
Шиллера, «Воскресение» Толстого, «Приви-
дение» Ибсена, «Ипохондрик» Писемского.
«Жорж Данден» Мольера, «Потонувший ко-
локол» Гауптмана, «Вешние воды» Тургене-
ва, «Ив деревенского дневника» Успенского,
«Голод» Гамсуна. «Соборяне» Лескова. «Дым»
Тургенева, «Жизнь Василия Фивейекою»
Андреева, «Мужики» Чехова. «Гранатовый
браслет» Куприна. «Фауст» Гете, «На поро
ге к делу» Островского. «Очерки бурсы» По-
мяловского. «Огненный конь» Гладкова,
«Дело Артамановых» Горького, «Не стало
Ленина» Безыменского, «Четыре дня» Гар-
шина, «Шпитаты» Под'ячева, «Лукреция
Борджиа» Гюго. «Очерки о русско-японской
войне» Вересаева и т. и.
В крайнее раздражение приводит
•моих слушателей непоследовательное и
недостаточное развертывание сюжета:
«Алые сугробы» Шишкова, «Уважаемый
граждане» Зощенко (во многих расска-
зах), «Пугачев» и «Анна Снегина» Есе-
нина, <.Живодер» Ив. Никитина.
В лучшем произведении Сейфулли-
ной — «Правонарушителях» крестьяне
откопали скомканность конца. Им хоте-
лось видеть, как Мартынов повел бы
детскую колонию в лихую годину го-
лода и прочих бедствий.
Даже Ибсен не удовлетворил комму-
наров концом «Кукольного дома».
Против назойливой
тенденциозности.
Безгранично восхищение крестьян
теми произведениями, в которых слиты
революционная и пролетарская поли-
тическая тенденция и блестящая худо-
жественная форма: «Сон Макара» Коро-
ленко, «Побеждает — Победит» Молча-
нова, «Буревестник» Горького, «Брита-
нии» Ерошина, «На баррикаде, кровью
залитой» Гюго, «Ткачи» Гауптмана,
«Песня о рубашке» Гуда, «Молодой ко-
роль» Уайльда, «Боевая-Ленипская»
Безыменского, все, появившиеся в
«Правде» стихотворения, на политиче-
ские темы — Д. Бедного, Жарова, Ал-
таузена и др. поэтов.
Может быть, кому-нибудь покажется
смешным включение «Молодого короля» в
группу сочинений с революционной идео-
логией, а, между тем. это пноизведение име-
ло на коммунаров огромнее революциони-
зирующее действие, о котором слесарь Е. С.
Блинов сказал:
— Во время революционного переворота
я в городах и на фронтах слышал всяких
первоклассных ораторов, но никто иэ них
не ударил по моей голове революционными
мыслями так больно, как сказка «Молодой
король» Уайльда.
Назойливую и голую тенденцию, хотя
бы и —ура-советскую, облеченную в
слабые или сносные художественные
формы, крестьяне принимают с холод-
ком: «Рыжая масть» Караваевой, «Друж-
ный Отпор» Ходырева, «Ворота Ок-
тября» Львова-Иркутова, «Виринея»
Сейфуллипой.
«Рыжая масть», в общем, пришлась
крестьянам по душе, но над нелешой
выдумкой конца этого рассказа они рас-
хохотались. По их словам, он испортил
всю работу автора. Да так оно, пожа-
луй, и есть.
— Набрехала! — издевались мужики
лад Караваевой.
— Сладко у ей шибко на кончике
вышло!
— Мы же сами коммунары! Знаем,
поди, себя то!
И в самом деле, в конце «Рыжей ма-
сти» Караваева дала наивную парал-
лель: единоличники убивают пойман-
ного конокрада насмерть, а коммуна-
ры—только добродушно смеются над
другим, пойманным им конокрадом и
действуют с ним по закону, как пола-
гается сознательным людям. Они его не
шевельнули даже и пальцем.
— Это как придется!—смеялись ком-
мунары над концом «Рыжей масти».
Мы тоже человеки!
«Чужие, не советские».
Трудно провести крестьян и вредной
идеологией художественных произведе-
ний. Они ее заметят немедленно, под
каким бы соусом она им не прешодно-
силась: «Орленок» Ростана, «От нее все
качества» Толстого, «Гайпеле» Гауптма-
на, «Живые мощи» Тургенева, «Жидов-
ская кувырколлегия» Лескова.
Художественных красот этих произ-
ведений оспаривать никто не будет. Но
крестьяне с сожалением характеризо-
вали их следующими словами:
— Хороши они, но не наши, чужие.
— «Орленок» — за монархию стоит. В
советской деревне он не нужен.
— «Живые мощи» и «Ганнеле» —
больно исусистые.
— -Or нее все качества»—тоже «сня-
тый боже».
— В «Жидовской кувырколлегии» ав-
тор, может быть, и жалел евреев, а вы-
шло так, что он над ними насмехался.
А смеяться над нациями у нас теперь
ле положено.
— Политика нацмена иная стала...
О «речевых засадках».
Не переносят крестьяне в художе-
ственных произведениях скачкообраз-
ного, ребусного, слишком динамичного,
композиционно-разбитого, а по-просту,
— беспорядочного изложения: «Когда
цветет вишня» Соболя, «Старый сыр»
Пильняка, «За городам» Тихонова,
«Пушторг» Сельвинского, «Эпилог» Ан-
токольского, «Бруски» Панферова,
«Спекторский» Пастернака и т. п.
Сельвинскому и Пастернаку принадлежит
пальма первенства в искусстве задавать ре-
чевые загадки, которых не могут раз1адать
не только крестьяне, но и очень образован-
ные сельские интеллигенты—доктора, агро-
номы, учителя школы II ступени, техники,
бухгалтеры. Я неоднократно производил
опыты по толкованию только - что назван-
ных сочинений этих авторов—в кружках
сельской интеллигенции. Результаты полу-
чались плачевные: интеллигенты не пони-
мали Пастернака и Сельвинского точно так
же, как и крестьяне, н решительно гово-
рили:
— Подобными произведениями можно
успешно не просветлять, а засорять мозги.
— Это ловко скрытая социальная опа-
сность.
— Они написаны и не для масс, и не для
интелли'-знцки.
Плевками и руганью мои слушатели
сопровождают читки книг, побитых сло-
весной мякиной. Классическим пред-
ставителем книг этого сорта можно счи-
тать прославленные ныне «Бруски»
Панферова.
Гомерический хохот сотрясает нашу
аудиторию, когда читки пересыпаются
вьгкрутасными выражениями, на-подо-
бие таких: «Я рад зауздать землю»
(Есенин). «Яростного цвета борода его
была расчесана надвое», «Настроение
было толстое», «Не сон, а какая то
сплошная пряничная непонятность»
(Леонов), «Если время стоит, — и нель-
зя разобраться — выход смерти иль
туфли слуги» (Антокольский), «Ржаная
тоска» (Панферов), «Старуха собирала
хворост, ее спина трещала, ее дыханье
раскололось на длинное и малое» (Ти-
хонов), «И поутру, бренча гнедую опалы
огромный мир его глазами хлопал»,
«Кружился бор. В обвой бодали ели» !
(Сельвинский), «Узлом веселым кутерь- । риодических
ма» (Обрадович), «Их возгласы увозят
на возах, их обступают с гулом коло-
кольни, завязывают заревом глаза и
оставляют корчиться на кольях» (Па-
стернак).
— Надо сначала как-то переворотить
человеческие мозги, чтобы этакие фи-
гуры понять, — отзываются крестьяне
о приведенных и родственных им сло-
весных коленцах.
Не по нутру моим слушателям те ве-
щи, где бурлящий пафос, космические
образы и громоподобные рулады зави-
тушкой речи загораживают собою
смысл. Такова «Девятая симфония»
Фплиппченко. Я читал ее публике под
популярным заголовком: «Девятая го-
довщина Октября». Думаю, что этим я
не уменьшил ее успеха у крестьян.
Мутный, нужный психологизм злит и
морит крестьян. ^Полынья и ночь» Вс.
Иванова, «Два конца» Кравкова, j<Ahha
Тимэфевна» Федина,
рова. Эти сочинения
стьян охоту слушать
произведения.
Коммунары отлично
раются в ясном, хотя и
логическом узоре таких сочинений, как
«Смерть Ивана Ильича» Толстого, «Са-
ломея» Уайльда, «Иуда Искариот» Ан-
дреева., «Черный человек» Есенина,
«Silentium» Тютчева, «Палата Ji 6» Че-
хова, «На Пресне» Серафимовича.
«Бруски» Панфе-:
убивают у кре-;
художественные
и легко разби-
сложном, психо-
О сказке и макулатуре.
Крестьяне истые охотники до любо-
пытного чтива. В этом причина преж-
него «всероссийского» распространения
антихудожественного лубка в дорево-
люционной деревне. Зная это, я заду-
мал проверить, какие сказки и леген-
ды больше пленяют крестьян—художе-
ственные или лубочные. Я читал кре-
стьянам «Бову», «Милорда», «Гуака»,
«Полкан-Полканыча», а затем — сказки
Афанасьева, «Калевалу», «Аленький
цветочек» Аксакова, «Конька-Горбунка»
Ершова, «Конька-Скакунка» Верхоян-
цева, «Сказку о рыбаке и рыбке» Пуш-
кина, «Лес шумит»  Короленко, «Русте-
ма и Зораба» Жуковского, «Олесю»
Куприна, «Элчан-Кайя» Житкова,
«Сказка народов Востока о Ленине» Со-
ловьева, «Голь перекатную» Соколова-
Микитова, «Сказки степи» Н. Степного.
Опыт привел меня к выводу: художе-
ственная сказка затмевает лубок. К
лубку крестьяне обращаются, когда нет
у них под руками художественных ска-
зок. Философская, политическая, сатири-
ческая и психологическая мудрость на-
родных и художественных сказок до-
ступны крестьянам в полной мере. .
И в школах, и в аудиториях взрослых
я десятки раз пытался «морочить» слу-
шателей, читая им художественные и
лубочные сказки и предлагая после
читки определить, какие красивее и ум-
нее. Художественные сказки при этом
соавнении всегда выигрывали. Это ме-
жду прочим значит, что наши издатель-
ства, загружая крестьянские газеты и
журналы художественной продукцией
второго и третьего «ранга» совершают
промах. Напрасно они думают, что высо-
коквалифицированным художественным
произведениям место лишь в Красной
нови, Новом мире, Октябре, Сибирских
огнях и в друг, толстых журналах, а
плохим сочинениям—на «задворках» ху-
дожественной литературы: в Крестьянке,
Журнале крестьянской молодежи,
’ । Огоньке, Лапте, Красной сибирячке
’ I и т. п. Макулатура из крестьянских пе-
।	------. издадИй мало читается
' крестьянами. А если кто и читает ее, то
вс получает нужной эмоциональной за-
рядки. Макулатурой нельзя подменить
настоящее художественное произведе-
ние. Крестьяне это прекрасно знают и
чувствуют.
Пора нам расстаться с устаревшей по-
литикой кастового,  профессионального
и группового назначения художествен-
ной литературы. Художественная лите-
ратура, как воздух, должна быть одна
для всех.
Тяготение к старой поэзии.
В. стихах крестьянам «глянутся» те же
качества, что и в художественной прозе:
большие идеи, искренние чувства и бла-
городно-простые словесные формы; «Ры-
царь на час» Некрасова, «Песня о соба-
ке» Есенина, «Хозяин» Никитина, «Ко-
лыбельная» Майкова, «К жизни» Кирил-
лова, «Гитара» Дружинина, «Цыганка»
Эркина, «Лошадь и человек» Заводчи-
кова, «Рекрутский набор» Чичикова
и др.
Когда я читаю коммунарам плохих
современных поэтов, то хорошо грамот-
ные мужики, к месту, припоминают под-
ходящие стихи из классиков и деклами-
руют их.
Вспоминают в детстве заученные или
слышанные стихотворные шедевры Пу-
шкина. Лермонтова, Кольцова. Некрасо-
ва, Тютчева, Майкова, А. Толстого и др.
Охотников вспоминать старых постов
бывает так много, что мне приходится
искусственно обрывать эти воспомина-
ния
Интересная история вышла у нас со вна-
менитым стихотворением Фета «Шонот...
Робкое дыханье». Разбор его в коммуналь-
ной аудитории был для крестьян послед-
ним испытанием их способности ощущать
самую утонченную «эфирную» поэзию. Моя
уверенность в провале «Шопота» была тер-
да. Но представьте: Фет заворожил «гру-
бые» крестьянские сердца! И я раскаялся
в неправильном предубеждении против его
стихотворения. Картина, набросанная Фетом,
лаконическими, неотразимыми мазками
сильно ударила моих слушателей по нервам
н воспламенила их воображение.
— Тут все человеческое,—говорили ком-
мунары.
— А природа-то как нежно описана!
— И луна, и соловей, ну, все при ночи!
Ровно у нас. в мае месяце, вон там, за ба-
ней, над рекой!
— Речка!.. Ишь серебрится... Живая кар-
тиночка!
— По себе понимаешь—все написанное
в стихе!
— Мал золотник, да дорог!
— Ноне так уж не пишут стихов. Пошто
это так?!
Коммунары
«Майского утра» —
не исключение.
Мне, возможно, скажут: вы произво-
дили опыты в среде коммунаров, а ком-
мунары народ передовой, развитой,
культурный, не то, что обитатели вся-
кой глухой деревени. Их отзыв о писа-
телях не может быть принят за отзыв
подлинной деревни.
Отвечаю. Коммунар—не интеллигент,
не мещанин ,не рабочий, а простой кре-
стьянин, только живущий в коллекти-
ве и стремящийся жить культурно. Сре-
ди коммунаров мы и до сих пор, к со-
жалению, наблюдаем большую кос-
ность, самую матерую азбучную негра-
мотность, о чем твердит теперь и общая,
и колхозная печать СССР. В частности,
коммунары «Майского утра»—типичный
кусок крестьянства. В нем, как и во вся-
кой средней деревне, есть люди, видав-
шие виды, есть люди совсем серенькие,
пе бывавшие даже в окружном городе
есть люди с чуть-чуть ликвидированной
неграмотностью, есть люди совсем не-
грамотные (вышедшие из «ликвидируе-
мого» возраста), есть комсомольцы, есть
партийцы, есть старики, старухи. Точ-
но такую же, по умственному развитию,
аудиторию, как в «Майском утре», можно
собрать в любой деревне. Ручаюсь за
это.
Упрямцам, настаивающим на исклю-
чительно высоком культурном развитии
членов нашей коммуны, скажу: значит,
за девять лет культурно-просветитель-
ной работы можно изрядно обтесать и
«толстозадую, кондовую деревню». А в
какой же деревне в Советской респуб-
лике культурная работа не насчитывает
за собой девяти лет существования?
Плохи результаты? Так при чем же тут
массы?!.
Мои читки последних лет посещались
крестьянами из окружающих коммуну
«Майское утро» селений. Случайные по-
сетители принимали живейшее участие
в разборах литературы и при этом рас-
суждали о ней не хуже наших комму-
наров. В этом факте я вижу одно из вес-
ких доказательств того, что опыт кре-
стьянской критики художественной ли-
тературы можно поставить, где угодно,
И чем консервативнее деревня, тем
опыт этот, по-моему, будет интереснее.

Ответственный редактор С. И. КАНАТЧИКОВ.
Издатель: АКЦИОНЕРНОЕ ИЗДАТЕЛЬСКОЕ ОБЩЕСТВО «ОГОНЕК».
Что мы читаем мужикам.
Меня можно укорить и в том, что вы-
бранные мною и прочитанные крестья-
нам сочинения—не самые лучшие и что.
присяжная критика, которой я руково-
дился при подборе литературы для опы-
та, ни для кого не обязательна. Укор
неосновательный. При выборе сочине-
ний, подлежащих оценке крестьян,
присяжная критика лично мне служит
средством первоначальной ориентиров-
ки, оставаясь для моей аудитории неиз-
вестной до читки и разбора. Пренебречь
ею я все же не могу, так как ее точки
зрения на некоторые произведения
вполне совпадают с мнениями крестьян,
о тех же произведениях.
Влияние моих личных вкусов и
склонностей на выбор художественной
литературы для опыта, на ход разборов
и на их результаты—ничтожно. И оно
(.если только есть) совсем не умышлен-
ное, а неизбежное и определяется моей
релью чтеца и исследователя. От такого
невольного, неуловимого, мелочного,
косвенного влияния не может быть абсо-
лютно свободен ни один эксперимента-
тор, ведущий работу, сходную с моей.
I Мой рабочий принцип: строжайшее
I беспристрастие. Я отлично понимаю,
что без собрания этого принципа вся
। моя затея была бы мыльным пузырем.
I Недоверчивые люди давно уже бросают
j мне обвинение в сочинительстве кре-
стьянских отзывов о художественной
литературе. Пусть их обвиняют! Это к
! лицу
масс,
скептикам, не верящим в разум
отожествляющим ум—с лоскутья-
ми интеллигентского диллетантства.
Читки и разборы художественной ли-
тературы в коммуне «Майское утро» не-
однократно выполнялись в присутствии
проезжих представителей центров:
районных, окружных, краевых и все-
союзных.
В литературе, прочитанной мною кре-
стьянам, преобладают мелкие произве-
дения. Это не случайность. У крестья-
нина нет времени корпеть над скучны-
ми, «стоверстными» романами и он, по
этой причине, выискивает доброе чтение
среди маленьких по об’ему вещей. Учи-
тывая это, я и налегал больше на пове-
сти, рассказы, драмы, комедии и стихи.
Романы отодвигались мной на второй
план.
«Баба в ум входит».
Критика художественных произведе-
ний заметно повысила общее развитие
коммунаров «Манского утра--, развязала
мысль и язык самых отсталых, забитых
женщин, усилила их стремление к про-
свещению и слегка приучила критиче-
ски анализировать литературные и жиз-
ненные вопросы.
Один коммунар так заявил мне о
культурном росте своей жены после чи-
ток и разборов художественной литера-
туры:
— Моя баба стала рассуждать про
всякое. Прежде пепь-пнем была. А вче-
: ра. смотрю, за обедом начинает рассуж-
дать про книги, про ССЛЬСЕ.;-Х1НЯЙСТВеН-
ную кооперацию. Сроду я от нее таких
слов не слыхал. Вижу теперь, баба в ум
входит, и сама опа говорит, что от кри-
тики это у нее появилось...
А, Топоров.
Главлит Ji А51822.
Типография газеты «Правда», Москва, Тверская, 48,