ЧАСТЬ 1
И 3 Д А Н И Е ВТ ОР О Е
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗД-ВО
ЛЕНИНГРАД
1924

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
ЛИТЕРАТУРНАЯ
ХРЕСТОМАТИЯ
ПО
ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ
Составили М. ЛЕВИН и О. ЮРГЕНС
ЧАСТЬ I
ОТ РЕМЕСЛА К МАШИНЕ
ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ЛЕНИНГРАД
1924

Гиз. № 10339.
Ленинградский Гублит № 14330.
Отпеч. 15.000 экз.

ПРЕДИСЛОВИЕ.
При составлении хрестоматии по политэкономии мы ставили себе
целью дать пособие, применимое при лабораторном методе преподавания
политэкономии в школах II ступени, совпартшколах, на рабфаках и т. п.
Политэкономия в школе имеет не только образовательное, но и огромное
воспитательное значение. Задача преподавателя не только ознакомить
учащихся с основными истинами теоретической экономии, но и привить
им прочно марксистское мировоззрение, развить в них классовое сознание,
научить их правильному действенному подходу к общественной жизни.
Под этим углом зрения громадное актуальное значение приобретают уже
имеющие место в наших комвузах и совпартшколах попытки построить
преподавание общественных наук, исходя из конкретного материала
современности.
Требование, предъявляемое преподавателю: «ближе к жизни!» под¬
крепляется и методикой преподавания политэкономии. Здесь мы имеем
дело с материалом отвлеченным, трудно усвояемым, особенно при слабо
развитой способности логического мышления. Отсюда вытекает необхо¬
димость конкретизации курса. Не преподнесение готовых теоретических
истин, а анализ конкретных экономических явлений и выведение
из них соответствующих законов — таков должен быть путь преподавания
«Не учить, а помогать учиться!»
Здесь открывается широкий простор для развития мышления уча¬
щихся. Пассивная аудитория становится лабораторией.
Достигнуть же активности учащихся можно лишь при вовлечении,
в работу всех сторон их психики. Для действительной ассимиляции
проходимого необходимо воздействовать не только на интеллект, но и на
волю и чувство учащихся. Способы достижения этого при лабораторном
методе преподавания многообразны: сюда относится использовывание
жизненного опыта учащихся из рабоче-крестьянской среды, экскурсии,
наглядные пособия (диапозитивы, картины, модели и т. д.), графиче¬
ское применение статистических данных, инсценировки и суды, разбор
газетного материала и т. д.
Наконец, одним из самых доступных пособий для курса является
изящная литература.
1*

— 4 —
Язык художественных образов особенно близок и понятен молодежи
и способен оживить разбор даже наиболее скучных и трудных тем. Худо¬
жественная литература может быть использована как в классной, так
и в домашней работе учащихся. Но беда в том, что нужный для нашей
цели материал вкраплен в груды ненужного, и у преподавателя сплошь
и рядом нет возможности его оттуда извлечь. Здесь хрестоматия и может
прийти на помощь преподавателю.
Применение хрестоматии может быть самым разнообразным. Многие
отрывки должны служить при построении лабораторного урока исходным
пунктом для самостоятельного разбора учащимися трактуемой в них
темы. Возьмем, напр., отрывок «Оппозиция союзам подмастерьев» из книги
Бризона «История труда и трудящихся». В нем умышленно опущены
нами те теоретические выводы, которые делает автор на основании поме¬
щенных в отрывке документов. Эти выводы — о расхождении интересов
мастеров и подмастерьев и причинах нарастания этого антагонизма
должны быть сделаны самими учащимися на основании названного
отрывка Бризона, следующего за ним — «Стачка в мастерской» Бебеля —
и ранее проработанного материала.
Приведенные отрывки из «Павловских очерков» Короленко дают
материал для разбора положения кустаря, иллюзорности его самостоя¬
тельности и для вывода форм эксплоатации торговым капиталом.
Выводы после предварительного разбора отрывка с преподавателем
могут быть сделаны учащимися и письменно в форме классных или
домашних работ, при чем за основу работ придется брать в большинстве
случаев несколько отрывков. Например, на основании отрывков «Про¬
изводство булавок», «Выделка часов в Швейцарии», «На стеклянном
заводе»,— может быть разработана тема: «Два типа мануфактуры». Один или
несколько отрывков могут быть по заданию преподавателя прочитаны
дома для последующей классной беседы. Такого рода задания по мере
роста развития учащихся нужно постепенно усложнять с целью привития
им навыков к самостоятельной работе.
При достижении последнего условия и достаточной легкости материала
темы могут быть предлагаемы им для разработки и без предварительного
разбора в классе, например, «От ручного труда к машинному» и т. п.
Большинство помещенных в хрестоматии отрывков могут также
служить целям иллюстрации. Таковы, например, «Сцены из рыцарских
времен» Пушкина и «Ремесленник о своем ремесле» Гофмана, передающие
колорит описываемой эпохи.
Кое-что найдет себе также применение на литературных вечерах,
посвященных той или иной экономической теме, например, могут быть
инсценированы или прочитаны по ролям отрывки из «Ткачей» Гаупт¬
мана.
Чтение отрывков часто пробуждает в учащихся горячий интерес
к судьбе действующих лиц. Потому иногда полезно ознакомить их
полностью с содержанием произведения, из которого отрывок взят. Пре¬
подаватель может пересказать данное произведение или предложить

— 5 —
кому-нибудь из слушателей предварительно прочесть его и изложить
в классе самое существенное — отрывок будет тогда слушаться с большим
интересом. В некоторых отрывках для выяснения фабулы использован¬
ного произведения, там, где это требуется, приведено в скобках его
краткое содержание.
Само собой разумеется, что применение хрестоматии не мыслится
нами изолированно от других приемов ведения лабораторного урока. Так,
например, экскурсия может быть дополнена чтением, дающим то, что не
удалось показать: предварительное чтение может помочь постановке инсце¬
нировки или суда; чтение сопровождает демонстрацию диапозитивов или
картин, которая, в свою очередь, комбинируется с демонстрацией и вычер¬
чиванием диаграмм и т. д.
Настоящая хрестоматия предположена к изданию в двух частях
(3-х выпусках).
I — начиная с районного хозяйства, заканчивается развитием машин¬
ной техники и теорией стоимости.
II —охватывает все дальнейшие проблемы теоретической политэко¬
номии, эпоху господства финансового капитала и общество будущего.
Переходный период предположен к изданию отдельным выпуском.
При расположении материала по отделам в каждой из частей мы
руководствовались соображениями удобства отыскания нужных отрывков,
не предполагая соответствующей последовательности в прохождении курса.
При составлении отрывков приходилось делать сокращения (что
в тексте обозначено многоточиями), а иногда и перестановки, разумеется,
без искажения текста и замысла автора. Не все отделы представлены
одинаково полно. Это зависит отчасти от того, что по самому содержа¬
нию своему они трудно поддаются иллюстрированию литературными
отрывками (например, теория стоимости), отчасти же вследствие сравни¬
тельной бедности пригодного для наших целей литературного материала.
В последнем случае нам приходилось прибегать и к популярной не худо¬
жественной литературе.
Теоретические отрывки помещались нами также в качестве вводных
к различным отделам в виду того, что хрестоматия может послужить
и «Книгой для чтения».
Предлагаемое пособие, как первый опыт литературной хрестоматии
по политэкономии, несомненно, обладает рядом недостатков. Но полностью
это может выявиться лишь в практике преподавания.
Наша просьба к т.т. педагогам и политпросветработникам, приме¬
нившим хрестоматию, сообщать свои замечания по поводу ее в Научно-
Методический Совет Ленингр. Губоно для передачи составителям (Ленин¬
град. Ул. Плеханова, 7) — для соответствующих исправлений и улучшений.
Приносим товарищескую благодарность Б. А. Фингерту за ценные указания
при составлении хрестоматии.

I.	РЕМЕСЛЕННЫЙ СТРОЙ И ТОРГОВЛЯ.

RAK СРАБОТАТЬ ЗАМОК О-
(П. Д. БОБОРЫКИН. РУССКИЙ ШЕФФИЛЬД.)
И у хозяина покрупнее, и у самого бедного мастера-кустаря, рабо¬
тающего в одиночку или много-много с семейством, дело вставлено все
в одни и те же рамки. До чего дошли, того и держатся, а со стороны
не от кого ждать какого-нибудь нового обучения.
Возьмите вы в руки любой павловский замок; он будет принадле¬
жать по типу к трем сортам: или в виде гири с высокой дугой, или
в виде цилиндра, или же более плоский, овальный, похожий на мешочек.
Наверное читатели видали эти все три типа. Первый называется швед¬
ский, на павловском жаргоне, второй—конный, или тульский, третий—
репчатый. Ни, один мастер никогда не выделывает целиком всего
замка. У хозяина замочная работа раздается работникам, а у мелкого
кустаря своим домашним. Сначала надо приготовить каждую отдельную
часть, разные кусочки железа потоньше и потолще, подпилить, подре¬
зать, поколотить молотком. Потом все эти кусочки железа собирают так,
чтобы они составляли одно целое. Тех, кто этим занимается, зовут
«покрывальщиками». Но как это сделать? Пускают в ход особую
мастику на воске и ею склеивают части замка или, как говорится
в Павлове, «сващивают». Свощенный замок идет в пайку. Это опять
особая работа. Спаянный замок отделывается снаружи и в него вста¬
вляется внутренность, механизм. Это опять особая специальность. Ею
занимаются отделывальщики. Но это еще не все. Остаются дужки
и засовы; их надо отковать у себя дома или на стороне, что делают
«ковали». . .
И все это ведется от руки. Вот почему надо сидеть или стоять
за верстаком шестнадцать часов в день. . .
Обойдите все Павлово, и вряд ли вы у какого-нибудь, не только
мелкого кустаря, но и у хозяина порядочного заведения найдете, кроме
простых, самодельных верстаков, хоть один токарный станок. . .
На верстаке, разумеется, в пыли и во всяком соре валяется весь
снаряд павловского замочника: молоток, две-три пилы или, лучше ска¬
зать, подпилка, так называемые «зубила», пробойник и ножницы.
На этих инструментах держится все замочное Павлово. . .
[) Настоящий отрывок помещен для определения самими учащимися черт, характе¬
ризующих технику ремесла. При последующем разборе полезно вернуться к этому
отрывку, как к изображению работы кустаря.

— 10 —
РЕМЕСЛЕННИК О СВОЕМ РЕМЕСЛЕ.
«Э; Т. ГОФМАН. МЕЙСТЕР МАРТИН БОЧАР И ЕГО ПОДМАСТЕРЬЯ».)
Путь к дому ратмана Иакова Паумгартнера проходил мимо жилища
мейстера Мартина. Потому оба отправились вместе, когда же поровня-
лись с дверями мейстера Мартина, последний снял с головы шапочку,
и, поклонясь так низко, как только мог, сказал: «Не во гнев будь ска¬
зано вашей милости, если вам угодно будет зайти на часок в мой
домишко, то великую радость окажете вы мне, дозволив послушать
ваших умных речей». «С удовольствием, мейстер Мартин, — возразил,
улыбаясь, Паумгартнер, — но почему же вы так уничижительно называете
ваш дом домишкой? Я знаю хорошо, что по отделке и богатому хозяй¬
ству он не уступит дому ни одного из наших граждан. Ведь вы только
что отстроили его снаружи, а по внутренней отделке он, я знаю,
и прежде не пристыдил бы любого дворянина».
Старый Паумгартнер был прав. Посетитель, перед которым отворя¬
лась блестящая, натертая воском и украшенная медными, чеканными
изображениями дверь жилища мейстера Мартина, встречал за нею устлан¬
ные мягкими коврами полы, увешанные прекрасными картинами стены,
уставленные богатой мебелью комнаты, точно в какой-либо для особен¬
ного торжества убранной зале, так что, при виде всего этого, каждый
подчинялся правилу, написанному на повешенной, по старому обычаю,
в комнате доске и гласившей так:
Кто хочет сюда войти,
Надень чистые башмаки,
Или стряхни их от пыли,
Чтоб хозяева тебя не бранили,
А как себя дальше держать,
Разумный сам должен понять.
День был жаркий, и воздух в комнатах стал, с наступлением
сумерок, удушлив и зноен. Потому мейстер Мартин повел своего гостя
в просторную и прохладную хозяйскую. Так называлась в домах бога¬
тых горожан комната, отделывавшаяся в виде кухни, в которой
кушанье, однако, не готовилось, а уставлялась она только для виду всевоз¬
можной дорогой и искусно сделанной хозяйственной утварью. Войдя туда,
мейстер Мартин громко крикнул: «Роза! Роза!» Дверь тотчас же
отворилась, и единственная дочь мейстера Мартина, Роза, вошла в ком¬
нату. . . .
Она принесла вино и два граненых стакана. Мейстер Мартин при¬
двинул на средину комнаты прекрасный, украшенный резьбой стол.
Но едва старики уселись и стаканы были наполнены вином, под окном
раздался топот лошадиных копыт. Приехавший всадник соскочил
с лошади, и громкий его голос раздался в передней. Роза побежала
навстречу и возвратилась с известием, что приехал барон Генрих
Шпангенберг и желает говорить с мейстером Мартином. — «Вот-то счаст¬
ливый вечер! — воскрикнул мейстер Мартин, — когда ко мне пожаловал
старинный заказчик. Верно хочет что-нибудь заказать, и мне будет
хорошая работа». — С этими словами он встал и поспешил навстречу
приезжему гостю. . .
Оба, и Паумгартнер и Шпангенберг, не могли отвести глаз от милой
девушки, и даже сам мейстер Мартин, откинувшись на спинку кресла

— 11 -
и сложив руки на животе, с видимым удовольствием смотрел на хлопоты
своей дочки. . .
«Да, мейстер Мартин,—заговорил Шпангенберг, когда РоЗа удали¬
лась,—послал вам бог в вашей дочке сокровище, которое сумеете ли вы
только оценить? Большие вы можете приобресть через нее почести,
потому что, я уверен, нет человека, который не пожелал бы быть вашим
зятем, к какому бы состоянию он ни принадлежал!»—«Ну вот, видите,
мейстер Мартин,—подхватил Паумгартнер,—почтенный барон говорит
то же, что и я, и мне кажется, я уже вижу вашу Розу невестой благо¬
родного дворянина, с богатыми жемчугами в ее прекрасных волосах».—
«Почтенные господа!—отвечал мейстер Мартин с неудовольствием,—что
вам за охота говорить о деле, о котором я сам еще не начинал думать?
Розе едва восемнадцатый год, а в эти лета рано еще думать о женихах.
А что будет в будущем, предоставлю я решить господней воле! знаю
только то, что дочь моя не достанется ни дворянину, ни рыцарю,
а просто подмастерью из бочаров, который лучше всех отличится
в своем искусстве. . .»
Паумгартнер и Шпангенберг с удивлением посмотрели друг на друга,
услышав такое решение старика. Наконец, помямлив несколько губами,
Шпангенберг сказал: «Так, значит, дочь ваша никак не выйдет
из вашего звания?»—«Ни за что на свете»,—отвечал мейстер Мартин.»—
«Но, однако,—продолжал Шпангенберг,—если найдется добрый, хороший
подмастерье из другого цеха, например из золотых дел мастеров, или
из живописцев, и если оба они с Розой полюбят друг друга, что тогда?»—
«Покажи мне, скажу я этому подмастерью,—отвечал мейстер Мартин,
откинув назад голову,—покажи мне образцовую, сделанную тобой, двой¬
ную бочку, и если он не в состоянии будет это исполнить, то я учтиво
покажу ему порог и попрошу толкнуться в другое место». «Ну, а если,—
продолжал Шпангенберг,—подмастерье этот скажет: бочку сделать я вам
не могу, но пойдемте на площадь, там увидите вы дом, смело поднима¬
ющий в воздух свою стройную верхушку: это мое произведение!»—
«Ах, почтенный барон,—перебил мейстер Мартин нетерпеливо,—к чему
вы только стараетесь меня переспорить? Я сказал, что зять мой будет
бочар, как я, потому что мое ремесло считаю я самым благородным
из всех, какие только есть на свете. Неужели вы думаете, что доста¬
точно стянуть брусья обручами для того, чтоб вышла бочка? Уже одно
то, что наше искусство учит, как беречь и холить лучший божий дар —
благородное вино, чтоб оно перебродило как следует и потом грело нас
и утешало! Разве это не похвально? А наконец, самая постройка бочки!
Не должны ли мы точнейшим образом все расчертить и вымерить для
того, чтоб постройка удалась? Нам надо знать и математику, потому
что иначе нельзя правильно рассчитать размер и вместимость.
Знаете ли вы, что у меня сердце прыгает от радости, когда я начи¬
наю собирать бочку и любуюсь, как верно и правильно приходятся
все части, выделанные по лекалам *); как работники возьмутся за молота,
и стук-стук! стук-стук! пойдет веселая музыка! А когда стоит
готовая вещица, и я, с клеймом в руке, поставлю, довольный и
радостный, значок своего ремесла на дне бочки, зная, что его ува¬
жают и почитают все добрые погребщики! Вы говорили мне об архи¬
текторах; конечно, хорошо построенный дом тоже прекрасная вещь.
Но знаете что? если б я построил хороший дом и потом, проходя
мимо, увидел, что на балконе его стоит и смотрит на меня какой-
нибудь пустой кутила, купивший его на бешеные деньги, то мне стало бы
х) Лекало—дощечка с криволинейными краями для выполнения чертежей.

— 12 —
стыдно, и в душе невольно родилась бы охота разрушить мое соб¬
ственное произведение. А с моими бочками мне никогда не придет
в голову такая мысль. В них живет лучшее произведение земли—благо¬
родное вино!
Благослови же бог мое славное ремесло!.. . .>
ПИСЬМО СТРАСБУРГСКИХ СУКОНЩИКОВ
К ШВЕЙНФУРТСКИМ ТКАЧАМ ШЕРСТИ Ч
«Наши милые друзья! вы нас просили познакомить вас с нашими
статутами, с нашей жизнью и обычаями. Мы с удовольствием исполняем
вашу просьбу. Во-первых, у нас есть собственный двор и дом, а в доме—
общая комната. Тут мы собираемся все вместе, едим и пьем и прини¬
маем гостей. Каждый год, на седьмой день рождества, мы посылаем
от себя достойного представителя в городской совет, а также канди¬
дата на должность городского судьи. В большой городской совет посы¬
лают своих представителей и другие цехи, так что их всего наби¬
рается 28. Также каждый год наш цех выбирает мастера и к нему
четырех, и они составляют совет пятерых («цеховые судьи»). Эти
«пять» должны поклясться целый год отправлять правосудие и ула¬
живать неурядицы, следить за приходом и расходом: они же клеймят
сукно, проверяют его ширину и длину и т. д. Все их обязанности запи¬
саны в закрытых письмах, на которых положена печать цеха. Каждую
ночь мы выходим во всеоружии и в латах на ночной дозор с представи¬
телями других цехов (по одному от каждого). Уж если до кого дойдет
черед, он иначе не может освободиться, как послав заместителя. Все мы
собираемся в доме бургомистра, который нам говорит, что мы должны
делать в течение ночи. Затем он нам дает по большой, хорошей кружке
вина, а в полночь кормит за счет города ужином в доме ночного дозора.
Нам и еще нескольким цехам предоставлены городские ворота, которые
мы можем по желанию отмыкать и замыкать. Там мы ставим своих
людей, которые и стерегут эти ворота. Есть много честных людей, не
занимающихся ремеслом суконщиков, но желающих приобрести право
посещать нашу харчевню. Мы им не препятствуем делать это, но они
должны платить нам за это право. Каждый член цеха должен обещать
делать взнос, ходить на ночное дежурство, обязательно путешествовать
и оказывать помощь неимущим членам. Вступивший в цех устраивает
для своих будущих товарищей пир в харчевне. Мы имеем несколько
восковых свечей и жжем их в церкви или монастыре, начиная с великой
пятницы и вплоть до воскресенья Христова. И если кто-нибудь из чле¬
нов цеха умрет, то мы его провожаем с этими свечами до могилы. Мы
также даем ему саван с гербом цеха, который кладется на гроб, пока
служатся панихиды. Кроме того у нас есть четыре восковые свечи.
С ними мы идем в процессии и в крестном ходе в день тела Христова,
в первый четверг после троицына дня, когда устраивается общий крест¬
ный ход. Мы идем в известном порядке. Впереди идут каменщики, за
ними мельники и сукностриги, затем ткачи, за ними скорняки, потом
канатчики, суконщики, трактирщики, мясники, разносчики, судостроители
и т. д. Каждый цех идет со своими знаменами и свечами. Впереди всех
идут цеховые мастера, затем уже подмастерьи и ученики. За учениками
следуют духовные лица и несут св. дары. Непосредственно за св. дарами
‘) Приведено в книге Булгакова. «Из жизни средневекового ремесленника».

— 13 —
идет бургомистр, за ним рыцари, народ и позади всех женщины. В дру¬
гие праздники тоже устраиваются крестные ходы, но порядок следова¬
ния иной»...
ДОГОВОРЫ О НАЙМЕ РЕМЕСЛЕННОГО УЧЕНИКА
И ПОДМАСТЕРЬЯ Э.
Контракт заключался или устно, в присутствии свидетелей, или
письменно в виде документа, составленного домашним порядком, или даже
в виде нотариального акта.
По мере удаления от средних веков нотариальные контракты
становятся все более и более многочисленными.
Вот нотариальный акт, которым в 1581 году в Лионе:
<Пьер Грибольи, мастер столярного цеха, отдает в наем Жану Жоли,
мастеру печатного цеха, и препоручает за себя и за своих Авраама Грибольи,
сына своего, здесь присутствующего и действующего по доброй воле,
чтобы он помогал означенному Жоли в искусстве печатания на срок
и время в семь последовательных лет... В течение такового времени
означенный Жоли обещает исправно и достодолжно обучать его и, кроме
того, давать ему харчи, честно предоставлять кров и отопление. Ученик
обещает служить ему по всей верности и честности. Пьер Грибольи обе¬
щает снабжать своего сына исподней и верхней одеждой и, кроме того,
обязуется дарить жене означенного Жоли ко дню каждой пасхи саржевое
платье».
На контракте значатся имена договаривающихся сторон и свиде¬
телей. Так как ученик чаще всего несовершеннолетний, то имеются
поручители за него: его отец, брат, благотворительное общество, как,
например, «Великая Лионская Влагостыня» и т. д.
Такой контракт подписывается на срок в два, три, четыре, пять,
шесть, семь, восемь, иной раз даже десять и двенадцать лет.
Образец письменного контракта, заключенного в 1580 г. в Лионе:
— Денис Коттерель, подмастерье-печатник, предоставляет себя
и услуги свои Пьеру Мишелю, мастеру-печатнику, на один год, считая
с первого числа наступающего марта месяца, за 15 экю 2) золотом, которые
подлежат уплате по четвертям года, через каждые три месяца; он обе¬
щает служить исправно и добросовестно во всем, что не нарушает закона
и добрых нравов. Пьер Мишель обещает давать ему харчи; предоставлять
ему кров и ложе, как это принято; означенный Коттерель обещает также
не отлучаться и не служить никому другому без законных причин».
ЖИЗНЬ УЧЕНИКА.
(П. ВРИЗОН. ИСТОРИЯ ТРУДА И ТРУДЯЩИХСЯ.)
Жизнь ученика в доброе, старое время изображалась в виде какой-то
идиллии. Цели допустить, что ученик иной раз встречал у своего хозяина
атмосферу чисто семейной нежности и ласки, то все же в общем тяжелое
было его существование. Один типографский ученик рассказывает нам
*) Приведены в книге Бризона: «История труда и трудящихся».
2) Экю—старинная французская монета, ценность которой много раз изменялась;
чаще всего равна 3 франкам, равна приблизительно 1 р. 12 коп. по довоенному курсу.

— 14 —
о тяготах своей жизни. Он является во двор, где «пять или шесть неоте¬
санных болванов, похожих на медведей», вырабатывают или приготовляют
чернила; фактор (надсмотрщик) заставляет его отнести в «самый верхний
магазин» кипу бумаги под тяжестью которой он сгибается. Едва только
он сошел вниз, как его посылают в погреб за углем; его заставляют
разводить огонь. Ночью он спит в нижнем этаже, в темном чулане,
«где по полу и по стенам ползают улитки». Еще до рассвета звонок
заставляет его вскочить с жесткого одра, и ощупью он идет отворять
двери подмастерьям. Они заставляют его развести огонь, принести воды.
Они посылают его за вином.
Кто хочет белого, кто красного бутылку,
А чуть я запоздал, сейчас же по затылку!
Уж я молчу о том, что ради пол-сетье *)
Избегаешь с десяток кабаков везде.
Тому голландский сыр, швейцарского другому.
А третий хочет фруктов,—вновь беги из дому.
И все они так злы, что им не попадайся.
Никак не угодишь, хоть век для них старайся.
Едва он возвращается, как нужно бежать в город с корректурой,
делать закупки, требовать поставки заказанного от литейщика, от бумаго-
торговца, от пергаментщика. Даже в воскресенье он должен все прибрать,
он приготовляет клей и режет бумагу.
Не имея ни отдыха ни срока, он восклицает о себе с отчаянием;
«Видишь, что ни невольник, ни каторжник не работают в беде своей
больше меня».
В «проказах портного» Эзопэ, юный ученик-портняжка, жалуется,
что он работает даром, на что его хозяин отвечает:
А ты ничем не служишь мне!
Вместо того, чтобы платить ему деньги, он, повидимому, угощает
его галкой.
Ученики теперь горды,
Более горды, чем мастера,
Вот я возьму хорошую палку,
Так ты у меня будешь помнить!
И он жалуется на аппетит Эзопэ, который «такой лакомка, такой
обжора», что
Не может повернуться, тесно платье,
Так он толст.
— Это от голода,—возражает Эзопэ,—ибо
Неделями не вижу дома,
Чтоб суп мне кто-либо варил.
Вот им-то брюхо и набил!
Ученик прав, ибо если портной получает ненароком куропатку, то он
думает, что у бедняги Эзопэ слишком нежный желудок, чтобы ее отведать.
Итак, судя по этому фарсу, «карикатура на действительность»,
жизнь ученика у хозяина кажется гораздо менее поэтичной, чем она
изображается в трогательных и фантастических рассказах тех, кто пре¬
возносит доброе старое время.
*) Пол-сетье = W литра = приблизительно z/s бутылки.

— 15 —
ГОДЫ УЧЕНИЯ И СТРАНСТВОВАНИЯ.
(А. БЕБЕЛЬ. «ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ». Ч. I.)
«Чем желаешь ты стать?»—обратился ко мне с вопросом мой дядя-
опекун. «Я желаю изучать горное дело». — «Разве у тебя имеются средства
на обучение?» Этот вопрос сразу разбил все мои иллюзии (несбыточные
мечты)...
Так как из моего желания изучать горное дело ничего не вышло,
то я решил стать токарем. Предложение одного жестяных дел мастера
поступить к нему в учение я отклонил: он был мне не симпатичен
и притом слыл за пьяницу.
Токарное ремесло я выбрал потому, что муж подруги моей матери,
пользовавшийся в городе репутацией дельного человека, был токарным
мастером, и я мог рассчитывать, что он согласится принять меня к себе
в ученье. Так оно и было. Правда, свое согласие он мотивировал довольно
странным образом: жена сообщила ему, что я, при конфирмации J) в церкви,
прекрасно выдержал экзамен закона божьего, и потому я, по его мнению,
должен быть дельным парнем. Я, конечно, был не глуп, но должен
признать, что никогда не мог достигнуть особенного совершенства
в токарном ремесле. Наоборот, мой мастер был художником своего дела.
Что же касается меня, то, несмотря на все мои старания, я никогда
не подымался выше посредственности, что не помешало мне, однако,
через три года, по окончании учения, за мою подмастерскую работу
получить первую награду...
Мастер и жена его были очень порядочные, честные люди. Я жил
у них на полном содержании; стол был хороший, хотя не очень обильный.
Учение было строгое — рабочий день длинный. Работа продолжалась почти
без всякого перерыва с пяти часов утра до семи часов вечера. От станка
мы отправлялись к обеду, а от обеда к станку. Утром, едва я только
вставал, я должен был принестй из колодца, находившегося в пяти
минутах ходьбы от дома, несколько ведер воды. За эту работу я получал
от хозяйки четыре крейцера, т.-е. 14 пфеннигов 2) еженедельно. Других
карманных денег в годы моего учения я не имел. Выходить я в будни
мог редко, вечером почти никогда, и то только с позволения хозяина.
Не лучше бывало и в воскресение, которое считалось у нас главным
торговым днем. В воскресные дни крестьяне приезжали в город и покупали
у нас трубки и т. д., или давали кое-что в починку. Только в вокресенье
вечером мне позволялось уходить часа на два-три. В этом отношении
у нас были самые строгие условия во всем Вецларе, и не раз я плакал
с досады, когда видел, как по воскресеньям, в хорошую погоду, товарищи
мои отправлялись на прогулку, а я должен был ждать покупателей
и чистить крестьянам их грязные трубки.
Когда я перестал посещать воскресную школу, я получил разрешение
ходить по воскресениям в церковь. Но меня туда не тянуло,—я пред¬
почитал в это время отправляться на прогулку. Чтобы не быть застиг¬
нутым врасплох я всегда заранее осведомлялся в церкви, какой псалом
будут петь и какой пастор будет держать проповедь. Но в одно прекрасное
воскресение я был пойман с поличным. За ужином мастер спросил меня —
был ли я в церкви. Я смело ответил, что был. Но когда на вопрос его,
какой псалом был спет, я назвал! псалом, то к своему ужасу заметил,
что сидевшие за столом дочери хозяина еле удерживаются от смеха.
!) Конфирмация — у лютеран подготовка подростков 14—16 лет к причащению
и самый обряд причащения их.
2) Пфенниг = приблизительно Vs копейки.

^ 15 «^
Когда же я и на третий его вопрос: кто читал проповедь — тоже дал
неверный ответ, они не выдержали и расхохотались. Случай со мной
сыграл плохую шутку. Оказалось, что я пришел в церковь слишком рано,
и пастор не успел еще переменить извещение о номере псалма. Имя же
пастора мне тоже сообщили неверно. Мастер сухо заметил, что, как видно,
я не желаю ходить в церковь и потому могу оставаться дома. Так я потерял
и эти свободные часы. Я набросился на книги, преимущественно романы,
которые читал без всякого разбора...
С нетерпением ждал я конца учения — у меня было страстное
желание объехать весь свет. Но оно шло не так быстро, как мне хотелось.
В тот самый день, когда я окончил свое учение, умер тоже от чахотки,
которая тогда буквально свирепствовала в Вецларе, мой мастер. Таким
образом, я в один и тот же день стал подмастерьем — наведывающим
всей мастерской. Так как других подмастерьев или сына, который мог бы
продолжать дело, не было, то жена мастера решила все продать и ликви¬
дировать дело. Моя хозяйка, очень красивая и удивительно крепкая для
своих лет женщина, относилась всегда ко мне очень хорошо, и я готов
был пойти за нее в огонь и воду. Я доказывал ей свою преданность тем,
что работал из всех сил. С мая до августа я вставал с восходом солнца
и работал до девяти часов вечера. В конце января 1858 года дело было
ликвидировано, и я начал готовиться в дорогу. При прощании хозяйка,
кроме следуемой мне платы, дала мне еще талер 9 на дорогу. 1 февраля,
когда падал сильный снег, я пустился пешком в дорогу...
Ближайшей целью моего путешествия был Франкфурт-на-Майне.
Из Ланггенса я поехал по железной дороге и вечером того же дня приехал
во Франкфурт, где остановился в постоялом дворе «Принц Карл>.
Работы я еще не хотел и потому, через два дня, поехал по железной
дороге дальше, в Гейдельберг. В поезде, в котором я ехал, в окнах,
вместо стекол были еще занавески, которые можно было задернуть.
В то время требовался еще паспорт. Каждый странствующий подмастерье
должен был указать города, которые он намерен посетить, и полиция
вносила их — визировала — в паспорт. За отсутствие визы подвергали
штрафу. Во многих городах, между прочим и в Гейдельберге, существовало
еще в то время предписание, в силу которого каждый подмастерье обя¬
зательно должен был явиться между 8 и 9 часами утра в полицейское
управление для врачебного освидетельствования. Делалось это из опасения
заразительных накожных болезней. Кто не приходил в указанные часы,
тому отказывали в визе паспорта, и ему приходилось откладывать поездку.
Так случилось и со мной: я не знал о существовании этого предписания
и слишком поздно пришел в полицейское управление. Из Гейдельберга
я отправился пешком в Мангейм, а оттуда в Шпейер, где и нашел работу.
Обращение тут было хорошее, стол также, но только спать я должен был
в мастерской, в одном из углов которой была устроена постель. То же
было впоследствии и во Фрейбурге. В то время в ремесленном производстве
почти все подмастерья получали у мастера стол и квартиру, которые
обыкновенно были очень жалки. Заработная плата была также низка;
в Шпейере я получал 1 гульден2) 6 крейцеров, около 2 марок в неделю.
На мою жалобу мастер отвечал, что и он в первое время не получал больше.
Это было, вероятно, пятнадцать лет тому назад. С наступлением весны
я больше не мог усидеть в мастерской. 1 апреля я снова пустился в путь.
Я прошел весь Пфальц через Ландау на Гермерсгейм и по Рейну обратно
х) Талер=3 германским маркам=приблизительно 1 р. 40 коп. по довоенному курсу.
2) Гульден—серебряная монета в Германии и Австрии ценностью от 50 до 90 коп.
по довоенному курсу. 1 крейцер = приблизительно 3/4 коп.

— 17 —
в Карлсруэ, затем через Баден - Баден, Оффенбах, Лар, в Фрейбург, где
я снова нашел работу. Весною того года был необычайный спрос на портных,
и нередко во время этого путешествия меня уже у ворот города встречали
мастера, думая найти во мне объект (предмет) для своей эксплоатации.
Все они принимали меня за портняжного подмастерья. Одни не хотели
верить, что я не портной, другие же извинялись, что приняли за
последнего, и говорили, что выгляжу совершенно, как портной.
В Фрейбурге я провел очень приятно лето. По своему местоположению
Фрейбург является одним из красивейших городов Германии. Сейчас
за городом тянется прекрасный лес — Шлоссберг представляет чудный
уголок земли. Кроме того, в окрестностях его имеется много прекрасных
мест для прогулок. Я чувствовал только недостаток в подходящих
знакомых...
Тут я узнал о существовании католического союза подмастерьев,
у которого имеется свой собственный дом для собраний. Когда мне сказали,
что туда принимают также иноверцев, я, хотя был еще тогда протестантом,
вступил в союз.
И после, пока я жил в ЮжнQй Германии и Австрии, в Фрей¬
бурге и в Зальцбурге, я всегда был членом католического союза под¬
мастерьев .. .
Председателем союза был всегда священник... Члены были пред¬
ставлены избранным ими товарищем, который после председателя счи¬
тался главным лицом союза. В союзе читались лекции и преподавались
разные предметы, обучали, например, французскому языку и т. д. На первом
плане стояли просветительное цели ...
Когда подмастерье оставлял город, он получал от союза дорожную
книжку, благодаря которой он мог, если нуждался, получать пособие
от подобных же союзов в других городах. У меня до сих пор сохранилась
такая книжка, на обложке которой нарисован святой Иосиф с младенцем
Христом на руках. Святой Иосиф считался патроном католических союзов
подмастерьев...
В сентябре меня снова потянуло в дорогу...
Я пешком чрез Равенсбург, Биберах, Ульм Аугсбург отправился
в Мюнхен. В Вюртемберге в городах выдавали каждому стран¬
ствующему подмастерью, чтобы он не обращался за милостыней, посо¬
бие от города в размере 6 крейцеров. Я всюду добросовестно полу¬
чал это пособие. В Ульме ко мне присоединился попутчик тиролец.
Я принял было его за мясника, но он оказался портным. Одет он был
очень оригинально: вместо мешка юн носил на спине военный ранец
и одет был в холщевую блузу. Так как денег у нас было мало и среди
ремесленных подмастерьев никогда не считалось позорным обращаться
за подаянием, то мы часто заглядывали в крестьянские избы...
В Мюнхен я попал на другой день по окончапип торжеств в память
семьсотлетия со дня основания города. Торжества эти продолжались
целую неделю; непосредственно за ними начался октябрьский праздник.
Все население находилось in dulci jubilo (в праздничном настроении),
и в гостинице на Розенштрассе, где тогда господствовали еще цеховые
нравы, было шумно и весело. Меня встретили хорошо, и я пробыл
в Мюнхене, который мне очень понравился, целую неделю. Несмотря
на все мои поиски и старания моих товарищей, найти для меня работу
не удалось. Все места были заняты...
В Регенсбурге я, вместе с приехавшим из Бреславля товарищем,
нашли работу в одной и той же мастерской...
Зима 1858—1859 года была очень суровая и продолжительная.
Морозы начались уже в средине ноября. Я поссорился с моим хозяином,
Литературная хрестоматия по политической экономии. Ч. L 2

— 18 —
и первого февраля, несмотря на снег и холод, пустился сйова в стран¬
ствие. Ко мне присоединился и бреславец. Мы направились в Мюн¬
хен, но там и теперь не оказалось работы. Оттуда мы чрез Резенгсйм
пошли в Куфштейн. Не мало хлопот причинил нам переход австрий¬
ской границы. Каждый странствующий подмастерье должен был иметь
при себе не менее пяти гульденов дорожных денег. У нас таких
денег не было. Мы решили поэтому с последней баварской станции
поехать в Куфштейн по железной дороге. Чтобы придать себе вполне
приличный вид, мы хорошо почистили свои сапоги и платье и одели
чистые накрахмаленные воротнички. Хитрость наша вполне удалась.
Наша опрятная наружность и то обстоятельство, что мы приехали
по железной дороге, ввели в заблуждение пограничных чиновников,
и они нас свободно пропустили. Дальше мы пустились по Тиролю
пешком...
ГОРОД ПОЗДНЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ.
П. БРИЗОН. ИСТОРИЯ ТРУДА И ТРУДЯЩИХСЯ.
На улицах.
Улицы были узкие, извилистые, темные. Скрипящая повозка
крестьянина двигалась по ним с трудом. Опи редко бывали вымощены,
часто грязны, все в колдобинах, испещрены выбоинами — настоящие
трясины — покрыты нечистотами, загромождены прилавками и навесами,
забиты торговцами в разнос, разгуливающими курами, быками и свиньями1),
иногда загорожены цепями, усеяны тумбами, которые служили домам
как бы оградой, а прохожим — убежищем.
По обеим сторонам, без всякого порядка, боковой стороной на улицу,
кай еще и по сей день во Фландрии, возвышались дома, прижавшись
друг к другу, с двумя или тремя окнами, в которых промасленная бумага
часто заменяла стекла (тогда стекло было дорого стоящей роскошью),
с очень низкими первыми этажами, над которыми выдавался второй этаж.
Если дом был трехъэтажный, то третий этаж тоже выдавался над вторым,
так Пто верхние части домов с обеих сторон узкой улицы, грозя встре¬
титься наверху, образовывали опрокинутую воронку, которая мешала
обмену воздуха и не позволяла лучам солнца проникать, луне и звездам
бросать свой «мутный свет> в предательскую глубину ночи.
Вот там-то и проводил ремесленник свою монотонную жизнь, не находя
отрады пи в меланхоличном облачке, проносящемся мимо, ни в сулящем
надежды уголке голубого неба.
Вывески.
Они были жалки, но живописны. Вовсе не было выставочных витрин,
но делались широкие пролеты, загороженные решетками или закрытые
двойным ставнем, который открывали не вправо и влево, а кверху, где
ставень образовывал навес, и книзу, где он образовывал прилавбк. Навесы
х) Известно, что одна из таких свиней послужила в Париже причиной смерти
одного из сыновей Людовика VI Толстого, бросившись под ноги его коню. Тогда было
объявлено запрещение разводить в Париже свиней; этот запрет так плохо соблюдался,
что приходилось неоднократно его возобновлять с ХШ по XVI в.; впрочем, орден Святого
Антония сохранил за собой на протяжении всего средневековья привилегию разводить
свиней и пускать их бродить по улицам!

— 19 -
спускались до вышины человеческого роста, а прилавки выступали
до середины улицы. Загороженная таким образом улица заставляла про¬
хожего останавливаться, смотреть, выбирать, покупать: препятствие было
средством для рекламы!
Дело в том, что в то время не знали ни писаных реклам, ни афиш,
потому что почти никто не умел читать. Тем не менее, имелись вывески,
говорившие глазу: кусок материи у суконщиков, обувь у сапожников,
огромные шляпы, платье, выкроенное из листового железа, полное воору¬
жение с копьем наперевес, фантастические животные и т. п.; вывески
эти развевались, качались по ветру, скрипя над головой прохожих, для
которых они являлись висящей в воздухе угрозой; вывески сообщали свое
название целым улицам (улица Железного горшка, улица Вооруженного
человека, улица Ключа, Шпоры, Деревянного башмака, Единорога и т. д.);
вывести, какие еще и теперь мы видим у дверей парикмахеров, сапожников,
шляпочников, табачных лавок.
От утра до вечера.
На заре купцы открывали свои навесы, раскладывали выставочные
товары. Мало-по-малу город выходил из состояния сна и покоя. В полу¬
мраке показывались проходившие мимо жалкие тряпичники, предки тех,
кого мы видим в больших городах блуждающими на рассвете дня. После
последнего обхода караула город принимался за работу.
Тысяча звуков раздавалась, смешиваясь со звоном колоколов, гулом
набата, криками разносчиков. Какой гром в улице котельщиков, какой
отчетливый звон наковален в улице кузнецов и слесарей, какой грохот
полосового железа в улице железных дел мастеров! Часто располагались
вне дома: улица была отделением мастерской.
У ремесленников, занимающихся одним и тем же ремеслом, был
обычай размещаться в одном квартале, на одной и той же площади, на
одной и той же набережной. У нас сохранились следы этого: еще
говорят: улица мясников, улица седельщиков, улица ножовщиков,
набережная нивелиров и т. д. Еще и теперь лиможские мясники груп¬
пируются на одной и той же улице, в силу многовековой привычки,
Меновой мост напоминает, что парижане-менялы не могли устраиваться
нигде, кроме Большого моста... В Реймсе владелец одного дома на улищ
сапожников устроил перед своей дверью, по образцу всех соседей
переносную лавочку; но он торговал в ней жиром и салом, тогда кап
остальные раскладывали у себя в лавках только обувь. Против нег»
начали процесс; он его проиграл: теперь он будет знать, как торговать
салом на улице, где торгуют сапожники!
Не следовало бы, однако, думать, что в средние века каждое
ремесло было ограничено определенным кварталом. Многие улицы пред¬
ставляли собою, как и в наши дни, смесь самых разнообразнейшие
профессий. Лавочки любили задумчивое соседство церквей. Дело в том
что наши прабабушки минувших времен были очень благочестивы
и купец, <прирожденный хитрец», старался перехватить их при выход»
из часовен.
Тень от готических1) соборов проникала в эти и без того темны»
лавочки. Такой полусвет приходился купцу по вкусу, и, говорят, наив
ный клиент не всегда имел основание быть довольным в свою очередь
‘) Готический стиль — стиль цретроек, господствовавший в Германии в XII-
XIV в.в. Характеризуется остроконечными сводами, стрельчатыми окнами, обилие:
башенок.
2*

— 20 —
Когда солнце исчезало за горизонтом, раздавался сигнал тушить огни,
и караул делал обход,* чтобы убедиться, что все разошлись по домам и что
в окнах не виднеется света. Тогда город погружался в молчание ночи, чтобы
проснуться с рассветом при первых криках бродячих ремесленников.
СТАРЫЙ МАКАРИЙ.
(П. И. МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ. НА ГОРАХ.)
Между шоссейной дорогой, обстроенной с обеих сторон рядами
лавок, и песчаным берегом Оки, до последнего большого на ярмарке 9
пожара (в 1864 г.) тянулись в три порядка тесные, неказистые,
деревянные, где дранью, где лубом крытые платочные ряды. Там
в непомерной тесноте, в непролазной грязи во время ненастья, в непро¬
глядных тучах пыли во время ветра при сухой погоде, издавна вели
розничный торг красным товаром вязниковские и ковровские офени,
ходебщики, коробейники и те краснорядцы, что век свой разъезжают
со своим всегда ходким товаром по деревенским ярмаркам и по сель¬
ским базарам. Круглый год странствуя по углам и уголкам России,
каждый август съезжаются они в Макарью для расплаты с фабрикан¬
тами и оптовыми торговцами и для забора в долг новых товаров.
Больше бабы сидели в старых платочных рядах; мужья, сыновья их
и братья с утра до ночи снуют, бывало, по ярмарке, отыскивая
неисправных должников, либо приглядываясь к свежим товарам и усло¬
вливаясь с оптовыми торговцами насчет будущих цен и сроков пла¬
тежа. Там, в платочных рядах, было несколько лавок и не с красным
товаром: в иной воском торговали, в другой мерлушками, в третьей
игольным товаром. Была одна лавка с иконами и со всякого рода ста¬
ринкой. Торговал в ней Герасим Силыч Чубалов.
В его лавке все полки были уставлены книгами и увешаны обра¬
зами, медными крестами и пучками кожаных лестовок2) заволжской
семеновской работы. Более редкие вещи и древняя утварь церковная
и хоромная хранились в палатке наверху. Там же старинщики обыкно¬
венно держали раскольничьи бумажные венчики, что полагаются на
покойников, разрешительные молитвы, что кладутся им в руку во время
отпевания, и вышедшие из одних с ними подпольных типографий бук¬
вари и другие книги, в большом количестве расходящиеся между старо¬
обрядцами. В палатке держали также рукописные «цветники», «сбор¬
ники», «Челобитные», «Ответы» и другие сочинения, писаные расколо-
учителями. Все это товар продажный, но заветный... Не всякому ста¬
ринщик его покажет. До тех пор не покажет, пока не убедится, что от
покупателя подвоха не будет. Только избранным, надежным людям, что
сору из избы не выносят, у старинщика все открыто. При незнакомых
он с самым близким человеком слова напрямки не скажет, а все оби¬
няком, либо по-офенски 8).
*) Нижегородской.
8) Лестовки — кожаные четки раскольников.
’) Искусственный язык, употребляемый офенями (ходебщиками, разносчиками).
Он называется также ламанским, составлен из переиначенных русских слов, не полон,
ограничивается словами, самыми нужными в обиходе ходебщпков. Грамматика русская.
Есть у нас еще такие же искусственные языки: галифонский в Галиче, в Нерехотском
и других уездах Костромской губернии, матрийский—в Муромском уезде и под Арза¬
масом в селе Красном, кантюжный—воровской язык в Рязанской, Московской и Твер¬
ской губерниях, язык ковровских шерстобитов, петербургских мазуриков (байковый).
Все эти языки из переиначенных или придуманных слов с русской грамматикой и все
до одного в ходу у раскольников той или другой стороны.

Придет покупатель, лавка полным-полнешенька народом, десятка
полтора человек сидят в ней по скамейкам, либо стоят у прилавка,
внимательно рассматривая в книгах каждую страницу. Снимет вошедший
картуз, всем общим поклоном поклонится, а хозяину отдельно да пониже
всех, скажет ему «здравствуйте». Тот ему тем же ответит, и другие,
кто в лавке случится, тоже поклонятся. Замолчит потом новый покупа¬
тель и зачнет внимательно разглядывать какую-нибудь книгу, рассма¬
тривает ее долго, а потом, положив ее на место, молвит хозяину:
— Ну, что скажете?
— А что спросите? — в свою очередь задаст ему вопрос хозяин.
— Чать знаешь что.
— Мало ли что я знаю.
— Оно, конечно, что знаешь, того и знать не хочется, — молвит
покупатель.
— Верны ваши речи: что известно, то не лестно, — ответит ста¬
ринщик.
— Так-то оно так, а все же таки поспрошу я у вас.
— Спрашивайте. Убытков от того ни вам, ни нам не будет.
— Да вот в путь дорогу сряжаюсь, так не знаю, где бы здесь
у Макарья шапчонку на голову купить—да в руку подожок.
— Шапку в шляпном ряду найдете, вот что рядом с почтой стоит,
а палочку под Главным Домом можно сыскать, а ежели подешевше
желаете, так в щепяном ряду поищите.
Хозяин уж смекнул, про какую шапчонку и про какой подожок
его спрашивают. Пошлет он знакомого покупателя по шляпным да
щепяным рядам только тогда, когда в лавке есть люди ненадежные,
а то без всяких разговоров поведет его прямо в палатку и там продаст
ему, сколько надо, венчиков, т.-е. шапчонок, и разрешительных молитв—
подожков.
Не то прибежит в лавку, ровно с цепи сорвавшись, какой-нибудь
паренек и, ни с кем не здороваясь, никому не поклонясь, кликнет
хозяину:
— Хлябышь в дудоргу хандырить пельмиги шишлять...
И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там
наскоро подальше прибирать, что не всякому можно показывать. Кто
понял речи прибежавшего паренька, тот, ни слова не молвив, сейчас же
из лавки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым запахло—
тоже из лавки вон. Сколько бы кто ни учился, сколько бы ни впал
языков, ежели он не офеня или не раскольник, ни за что не поймет,
чем паренек так напугал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал:
«Начальство в лавку идет бумаги читать»...
КОРОБЕЙНИКИ.
(Н. А. НЕКРАСОВ.)
Зачали-почали
Поповы дочери.
Припев деревенских торгашей.
«Эй, Федорушки! Варварушки!
Отпирайте сундуки.
Выходите к нам, сударушки,
Выносите пятаки!»
Жены мужние-молодушки
К коробейникам идут,

— 22 —
Красны девушки-лебедушки
.Новины свои несут.
И старушки важеватые,
Глядь, туда же приплелись.
«Ситцы есть у нас богатые,
Есть миткаль, кумач и плис;
Есть у нас мыла пахучие —
По две гривны за кусок;
Есть румяна нелинючие —
Молодись за пятачок!
Видишь, камни самоцветные
В перстеньке как жар горят!
Есть и любчики заветные —
Хоть кого приворожат!»
Началися толки рьяные,
Посреди села базар,
Бабы ходят словно пьяные,
Друг у дружки рвут товар.
Старый Тихоныч так божится
Из за каждого гроша,
Что Ванюха только ежится:
«Пропади моя душа!
Чтоб тотчас же очи лопнули,
Чтобы с места мне не встать!
Провались я!...> Глядь и хлопнули
По рукам! Ну, исполать!
Не торговец—удивление.
Как божиться-то не лень!...
Долго, долго все селение
Волновалось в этот день.
Все гроши какие медные
Были спрятаны в мотках —
Все достали бабы бедные:
Ходят в новеньких платках.
Две снохи за ленту пеструю
Расцарапалися в кровь;
На Феклушку, бабу вострую,
Раскудахталась свекровь,
А потом и коробейников
Поругала баба всласть:
«Принесло же вас мошеников!
Вот уж подлинно напасть!
Вишь, вы жадны, как кутейники,
Из села бы вас колом!...»
Посмеялись коробейники
И пошли своим путем ...
РОССИЙСКАЯ КОМПАНИЯ.
(Е. ВОЛКОВА. ПЕРВАЯ ФАБРИКА НА РУСИ.)
С тех пор как Московский царь дал свое согласие на торговлю
англичан с русскими, в Лондоне составилось целое общество, так назы¬
ваемая «Российская компания» для торговли с Московским государством.

— 23 —
Иван Васильевич дал англичанам торговую жалованную грамоту, по
которой они могли беспрепятственно торговать во всех городах Москов¬
ского царства, не платя никаких пошлин.
«Мы даруем полную волю и право производить всякого рода тор¬
говлю свободно и покойно без всякого стеснения, препятствия, пошлин,
налогов, стеснительных форм и проч...» говорилось в грамоте. Грамота
давала право англичанам жить, где они пожелают, заводить дома и лавки,
нанимать себе всякого рода работников, брать с них клятву в точном
исполнении обязанностей, наказывать и отсылать их в случае нарушения
клятвы, нанимать других на их место. Англичане могли выбрать из
своей среды старейшину для разбора ссор и тяжб между собой. Царь
обещал английским купцам строгое и скорое правосудие при их жалобах
на русских людей; если кто-нибудь из англичан будет ранен или убит
русскими, обещался «строгий и немедленный сыск и строгое в пример
другим наказание обидчика». Если англичанин совершит преступление, —
дело его выслушивает и решает сам царь, и за вину отвечает только
виновный, а не компания. Если виноватый англичанин будет под¬
вергнут смертной казни, то имущество его и товары не могут быть
взяты в казну. Англичанин за долги не может быть посажен в тюрьму,
если старейшина и купцы поручатся за него.
Такова была льгота, данная Московским царем английской ком¬
пании. Англичане не замедлили воспользоваться теми широкими пра¬
вами, которые она давала, и в тот же год явились к устью Двины их
корабли, нагруженные товарами. Во многих городах Московского цар¬
ства они устроили складочные места, и в Москве свой двор завели
у св. Максима-Исповедника на Варварке, и в Вологде, и в других горо¬
дах; много их поселилось в Холмогорах: ближайшее место было к морю,
удобное для торговли: сюда из разных мест товары свозились. Царь
и земли им здесь дал, и огороды, и луга отвел. Ближе к берегу успела
уже образоваться целая слобода иноземная, «немецкая», как называли ее
местные обыватели. Подъезжая на лодке к холмогорской пристани,
издали можно было видеть эти новенькие чистенькие домики английских
купцов. Рядом с ними стояли большие поместительные сараи и амбары
для складки товаров...
Пристань оживилась...
К берегу медленно двигались на парусах, подгоняемые попутным
ветром, огромные плоскодонные, длинные лодки, нагруженные всевоз¬
можными тюками, бочками, ящиками разной величины. Эти лодки, так
называемые дощаники, как и вообще все русские суда того времени,
были построены совершенно без железа: доски соединялись лыками из
древесной коры, а вместо железных гвоздей употреблялись деревян¬
ные. На них-то англичане и перегружали свои товары с кораблей, при¬
стававших у приморской пристани...
На берегу продолжалась оживленная работа. Английские купцы
считали количество привезенных тюков и бочек, а нарочно приставлен¬
ные для того чиновники отбирали лучшие товары для царской казны;
рабочие проворно перетаскивали тюки и ящики с дощаника в амбары.
Товары, предназначенные для отправки в Вологду и дальше в Москву,
оставляли на дощанике. Большое количество было привезено разных
сукон. Лондонское сукно, впервые привезенное в 1555 г. Киллингвортом,
очень понравилось в Московии, и на него был большой спрос. Из этого
сукна охотно шили себе кафтаны. Не мало привезено было сахару, кото¬
рый по вкусу пришелся Московскому царю. Получено было несколько
бочек оловянной посуды, которая находила большой сбыт на ярмарках
в Холмогорах, в Вологде и охотно раскупалась в Москве...

-24-
ГАНЗЕЙСКИЙ ТОРГОВЫЙ ДВОР.
(О. ГЕККЕР. ГАНЗЕЙЦЫ.)
Ганзейский торговый двор *) был расположен повыше Лондонского
моста, который, как известно, долгое время был единственным мостом,
соединявшим оба берега Темзы. Обширные верфи торгового двора
простирались вверх по берегу до самой южной оконечности улицы
Темзы...
Первоначально двор, заложенный кельнскими купцами, был очень
мал, и всею своею постройкою напоминал подобные же дворы, уцелевшие
и доселе в Германии. Но с самого своего основания этот двор был для
немцев местностью, в которой они могли чинить суд и расправу по
своим законам. Двор, собственно говоря, состоял из ряда домов, амба¬
ров и лавок, окружавших довольно обширное пустое пространство; на
этом пространстве помещались огороды, площадь для игр и воинских
упражнений ганзейцев; на ней же происходили и всякие общие торговые
собрания. И в других городах Европы торговые дворы ганзейцев
устраивались на тот же лад, и внутренние площадки их служили как
для торговых целей, так и для сходок ганзейцев. Сверх всего упомя¬
нутого нами внутри лондонского двора находилось еще обширное кры¬
тое помещение или зала для сношений с местными купцами и для
собраний купеческого совета.
Одним словом, лондонский двор, построенный кельнскими купцами
по образцу всех остальных ганзейских дворов, представлял собою кло¬
чок земли, окруженный высокими стенами, и на этом клочке немец не
только находил верное убежище себе и безопасный склад своему товару,
но и такое место, в которое он переносил свои обычаи, и где чувствовал
себя, как дома. Когда торговые дела лондонского двора начали расши¬
ряться, то и сам двор стал разрастаться в объеме, и уже в правление
Ричарда II ганзейцы приобрели громадный соседний дом, примыкавший
к их двору. В XVIII веке были прикуплены еще другие соседние
постройки; между ними находился и очень красивый дом, который
почему-то носил название Стыллхауза (или Стылл-ярда)*)
Под самою крышею, широко размахнув крыльями, красовался на
доме двуглавый орел — герб Германской империи. Крепкие неприступ¬
ные стены окружали «Стальной двор», захватывая в свою ограду
и древнюю круглую башню, которая принадлежала еще к римским
постройкам, ограждавшим вход в лондонскую гавань. В этой башне,
примыкавшей к большому залу, главному месту действия всех празднеств
и публичных собраний, хранилась казна ганзейцев — их харатейные 3)
торговые книги и важнейшие драгоценности. Внутри стен двора заклю¬
чалось «особое государство в государстве» — особый мир, в котором
жизнь текла на свой, особый лад, подчиняясь строжайшему, почти мона¬
стырскому уставу и проявляя значительный оттенок религиозности.
*) Ганза—торговый союз германских прибрежных городов (Гамбург, Штеттин,
Любек и др.), возникший в XIV столетии и сосредоточивший в своих руках торговлю на
Северном и Балтийском морях. В ряде государств и вольных городов ганзейцы доби¬
лись широких вольностей и в качестве опорных торговых пунктов имели там свои тор¬
говые дворы.
s) «Стальной дом» или «Стальной двор»—название это истолковывали различно
и, главным образом, производили от того, будто бы ганзейцы, купив дом, нашли в под¬
валах его массу стальных и железных изделий.
’) Харатейные—писаные на харатье или пергаменте.

— 25 —
В описываемый нами праздничный день все на <Стальном дворе>
было приведено в такой порядок, так прибрано и подчищено, что ино¬
земные гости, когда привратник впустил их в ворота, не заметили вну¬
три даже и признаков того суетливого движения, которое здесь кипело
с утра до вечера в будни. Нельзя было даже и предположить это,
вступая на тот клочок земли, на котором постоянно толклись купцы
и приказчики из шестидесяти слишком ганзейских городов, ворочая
и громоздя тюки товаров, длинными рядами наваленных и внутри двора,
и на берегу, или перебегая от одной лавки к другой. Об этом обычном
торговом движении можно составить себе некоторое понятие только
потому, что через ганзейский лондонский двор ввозились в Англию все
известные то^да в Европе предметы торга и промысла, какие были
доступны европейской торговле! Такая же тишина, как и на дворе,
господствовала и на громадных верфях ганзейского двора, окруженных
высоким молом, о который во время прилива шумно плескались волны
Темзы и к которому свободно причаливали тяжело нагруженные боль¬
шие морские суда.
Привратник отвел Торсена к главному сторожу дома, который при¬
нял его в своей холостой каморке (по строгому обычаю ганзейского
двора, все служащие в нем не имели права жениться, о чем не мало
горевал этот старый сторож, ощущавший большой недостаток в женском
уходе).
— Вы желаете, чтобы я свел вас к нашему господину альдер-
мэну?1)—спросил сторож у чужеземного гостя. — Если вы пришли по
торговому делу, то вам придется обождать до завтра, потому — сегодня
праздник и, сверх того, наш г. Тидеман занят по горло, так как сегодня
вечером предстоит ему председательствовать в большом купеческом
совете.
— Я желаю быть принят в состав здешнего ганзейского двора,
а следовательно и в состав Ганзейского союза, — отвечал Торсен.
— В качестве хозяина или в качестве приказчика? — переспросил
осторожный сторож.
— Я думаю, вы об этом можете и сами посудить, по моим летам
и по внешности — обидчиво возразил Кнут.
— Ну, нет! — с улыбкой ответил сторож, — у нас и приказчики
бывают постарше вас; а впрочем, я о вас доложу господину альдермэну,
который теперь изволит быть в советской комнате.
Когда немного спустя домовый сторож вернулся с известием, что
г. Тидеман готов принять иноземного гостя, Торсен заметил, что сторож
зорко его осматривает.
— Меча при вас нет, — пояснил сторож, — а только кинжал за
поясом. Только уж будьте добры, пожалуйте мне его сюда.
— Разве у вас ношение оружия запрещено? — спросил Торсен, вру¬
чая сторожу свой кинжал. — А мне говорили, что каждый купец на
вашем дворе должен иметь и шлем, и броню, и все необходимое оружие?
— Совершенно верно! — подтвердил домовый сторож. — Все живу¬
щие на здешнем дворе должны быть, действительно, во всякое время
готовы к борьбе с оружием в руках не только ради собственной
безопасности, но и ради выполнения старинного обязательства, которое
мы на себя приняли по отношению к городу Лондону, гостеприимно
приютившему нас в своих стенах. Мы, ганзейцы, обязаны принимать
участие в защите города, и, в виду этого обязательства, должны не
только поддерживать самое здание Епископских ворот, выходящих на
1) Альдермэн—старшина.

— 26 —
северную сторону города, но, если бы того потребовали обстоятельства,
мы обязаны даже содержать на этих воротах стражу и озаботиться об их
защите.
— Тогда и я, значит, мог бы оставить при себе оружие, — сказал
датчанин.
— Если бы вы были ганзейцем, то вы бы могли его сохранить
у себя, в вашей каморке. А так как вы еще не ганзеец, то находящееся
при вас острое оружие должно храниться у меня, до самого вашего
ухода...
А знакомы ли вы с обычаями нашего двора? Они ведь очень
суровы. Все преступающие положенные нами правила подлежат тяжкому
взысканию.
— Как обойтись без порядка там, где должны господствовать мир
и спокойствие? — отвечал датчанин, — а ведь все суровые предписания
вашего общежития только к этой цели и направлены. Сколько мне
известно, на ганзейских торговых дворах высокими денежными пенями
наказуется лишь тот, кто дерзнет произнести бранное слово или дозво¬
лит себе ручную расправу; такие же точно пени положены за игру
в кости, пьянство и другие подобные проступки. Все это такие поста¬
новления, которым охотно подчиняется всякий благовоспитанный человек.
Домовый сторож вывел Торсена из здания, в котором находилась
зала собраний, провел его через небольшой садик, в котором немцы поса¬
дили несколько вывезенных из Германии лоз и фруктовых деревьев,
и привел его в другой дом, поменьше первого, в котором собиралась
купеческая дума. Там, за громадным прилавком, на возвышенном помо¬
сте, сидел за своею конторкою альдермэн...
Но положениям «Стального двора>, альдермэн должен был сегодня,
в определенный срок, сложить с себя обязанность. Мало того: в ближай¬
шие два года он не мог еще подлежать выборам. Тяжелая ответствен¬
ность и масса труда выпадала на долю того, кто бывал избран в долж¬
ность альдермэна лондонского торгового двора! Кроме внутреннего упра¬
вления двором, он должен был ведать и всю заграничную корреспонден¬
цию, и так пристально следить за ходом торговли, что каждая фактура *)
выгружаемого во двор или вывозимого со двора товара должна была
носить на себе его собственноручную подпись. Правда, у альдермэна
было два помощника, которые значительно облегчали его труд; однако
же главная доля работы и надзор за общим течением дел лежали все
же на нем одном...
Все гости, в полном составе, собрались к назначенному часу, и только
знатнейший и почетнейший из них, лорд-мэр, заставил себя несколько
подождать. Однако же и он, наконец, явился со всею своею свитой и был
самым торжественным образом встречен альдермэном и его сотоварищами
по лондонскому двору...
Когда все гости расселись по своим местам, старый альдермэн дер¬
жал к ним прощальную речь, в которой выставил на вид то обстоятель¬
ство, что король Эдуард соблаговолил, наконец, дать согласие на давнее
ходатайство ганзейцев — дозволил перевезти подлинники привилегий
«Стального двора» в Любек и объявил, что это дело возложено на г. Вей¬
мара Стеена, которого и представил собранию. Затем он высказал всем
сотоварищам глубокую признательность за тд повиновение, которое они
ему оказывали постоянно в течение его трудного служения альдермэном,
и тотчас перешел к выборам новой купеческой думы, которая должна
1)	Фактура — накладная, счет, посылаемый одним купцом другому при отправке
товара.

— 27 —
была состоять из двенадцати сочленов альдермэна, двух его товарищей
и девяти помощников.
Выборы происходили в определенном порядке, при котором приняты
были в соображение присутствовавшие на собрании лица различных ган¬
зейских городов. Эти резиденты точно так же, как и все ганзейцы
«Стального двора» разделялись на три части. Кельн с городами, лежа¬
щими за Рейном, составлял одну треть; Вестфалия с нижнерейнскими,
саксонскими и вендскими городами составляла другую треть; а прусские
и лифляндские города с Готландом — третью.
Новый состав думы образовался таким образом: присутствующие
кельнцы избрали четырех членов из второй трети; вестфальцы — столько
же из прусской трети; а пруссаки и лифляндцы — столько же из первой,
кельнской трети. Затем тайною подачей голосов избран был из тех же
двенадцати членов думы новый альдермэн. Преемником на этот раз ока¬
зался кельнский купец, пользовавшийся большою известностью между
ганзейцами. Вслед затем из числа избранных восьми сочленов второй
и третьей групп были назначены двое товарищей альдермэна, — и все
эти новоизбранные, с новым альдермэном во главе, выступили вперед
и принесли старому альдермэну следующего рода клятву:
«Обязуемся те купеческие права и вольности, которые составляют
привилегию ганзейцев в Англии или где бы то ни было в других стра¬
нах — охранять всеми силами, и клянемся во всех торговых делах, без
пристрастия и лукавства, соблюдать справедливость по отношению
к каждому, кто бы он ни был — богач или бедняк. И в том да будет
нам бог помощник и все его святые!»
Все собрание произнесло единогласно «аминь!» — подтверждая тем
самым, что все клятвы слышали и приняли.
Затем г. Тидеман вручил своему преемнику ключ от казны и от
главного сундука, который двое слуг внесли в залу. Новый альдермэн
должен был испытать замок его и заглянуть внутрь его, на содержимое,
и объявить, что он все нашел в наилучшем порядке. Сундук, после этой
церемонии, был унесен обратно в башню; избранные девять помощников
и двое новоизбранных товарищей приведены были новым альдермэном
к присяге, и, наконец, присутствовавший на собрании священник мест¬
ного прихода «Всех святых» прочел заключительную молитву п отпуск.
Этой молитвой закончилось обычное торжественное заседание думы,
и начался пир...

II. РАЗЛОЖЕНИЕ РЕМЕСЛА.

БОРЬБА С КОНКУРЕНЦИЕЙ.
(ЛЕНИН. РАЗВИТИЕ КАПИТАЛИЗМА В РОССИИ.)
. .. Боязнь конкуренции так рельефно выясняет истинную обще-
ственную природу мелкого товаропроизводителя, что мы считаем необхо¬
димым поподробнее остановиться на относящихся сюда фактах. Сначала
приведем один пример, относящийся к ремеслу. Калужские овчинники
ходят в другие губернии для выделки овчин; промысел падает после
отмены крепостного права; помещики, отпуская <в овчины> за большой
оброк, зорко следили за тем, чтобы овчинники знали свое «определенное
место» и не позволяли другим овчинникам вторгаться в чужой район.
Организованный таким образом промысел был до того выгоден, что
«станы» передавались за 500 и 1.000 р., и приход ремесленника в чужой
район пииводил иногда к кровавым столкновениям. Отмена крепостного
права подорвала это средневековое благополучие; «удобство передвиже¬
ния по железным дорогам тоже помогает в этом случае конкуренции» 1).
К явлениям того же рода относится констатированное для целидо ряда
промыслов и имеющее положительно характер общего правила стремле¬
ние мелких промышленников скрывать технические изобретения и улуч¬
шения, прятать от других выгодное занятие, чтобы не долустшь «пагуб¬
ной конкуренции». Основатели нового промысла или лица, введшие
в старый промысел какие-либо усовершенствования, всеми силами скры¬
вают выгодные занятия от односельчан, употребляют для этого разные
хитрости (например,, для отвода глаз сохраняют старые устройства в заве¬
дении), не пускают никого в свои мастерские, работают на подволоке2),
не сообщают о производстве даже родным детям. Медленное развитие
кпстовязногр промысла в Московской губернии «объясняют обыкновенно
нежеланием существующих теперь производителей иметь для себя новых
конкурентов. Говорят, что, насколько возможно, они стараются не пока¬
зывать посторонним лицам своих работ, так что сторонних учеников дер¬
жит у себя один только производитель». Об известном своим металло-
издельным промыслом селе Безводном, Нижегородской губернии, мы
читаем: «Замечательно то, что жители Безводного до сих пор» (именно
до начала 80-х годов; промысел существует с начала 50-х годов) «тща¬
тельно скрывают свое мастерство от соседних крестьян. Не один раз
они пытались сделать приговор в волостном правлении, чтобы переда¬
вшего мастерство в другое селение подвергать наказанию; так как этой
формальности им не удалось достигнуть, то приговор как бы нравственно
тяготеет на каждом из них, в силу чего они не выдают своих дочерей
за .женихов соседних деревень и, насколько возможно, не берут оттуда
девушек в замужество».
‘) Труды куст. ком. 1,35-6.
2)	Подволока — пространство между крышей и потолком, чердак.

«ПОЗОРЯЩИЕ» ПРОФЕССИИ.
(И. М. КУЛИШЕР. ЛЕКЦИИ ПО ИСТОРИИ ЭКОНОМИЧЕСКОГО БЫТА
ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ. Ц
Признание различных профессий < позорящими» преграждало доступ
в цех широкому кругу населения. В Бремене в 1440 г. башмачники
отказывают в приеме одному лицу за то, что жена его происходит
из ремесла ткачей (т.-е. отец ее был ткачом), и лишь городскому маги¬
страту 2) удается после продолжительных усилий заставить цех нарушить
существующий обычай и принять этого башмачника. Золотых дел мастера
Познани не приняли в 1448 г. некоего Севастиана, так как отец его
был цирульником. Сын кожевника ни в коем случае не мог стать кузне¬
цом, ибо для этого требовалось иметь «честное происхождение».
Бременский сапожный цех (статуты 1300 и 1388 г.г.) допускает
лишь тех лиц (посторонних, в отличие от детей мастера), которые имеют
имущество ценностью в 8 фунт, марок серебра; постановление — по сло¬
вам Бемерта — очень жестокое для людей несостоятельных, которым
этим путем вовсе закрывался доступ в цех, ибо это была весьма солид¬
ная для того времени сумма; при вступлении в члены городской ратуши
имущественный ценз в XIV ст. равнялся 32 фунта марок. В других горо¬
дах требовалось нередко еще большее имущество.
Сильное повышение вступительных взносов, крайнее усложнение
пробной работы и т. п. приводит к тому, что в цехи с формально сво¬
бодным для всякого доступом теперь могут фактически вступать только
сыновья и зятья членов цеха, для которых требования были значительно
ниже. В одном месте цех исключает из своего состава мастера вслед¬
ствие того, что бабка его жены была дочерью пастуха, — хотя имелось
свидетельство, доказывавшее неправильность этого «ужасного» обвине¬
ния. В другом случае ремесленник исключен за то, что он (не зная
об этом) поехал на лошади палача; в Зоммерфельде он исключен по той
причине, что пил пиво с палачом (которого не узнал). Положение таково,
«что люди могут занимать высшие должности в гражданском управле¬
нии или войске, но не могут стать портными или сапожниками». Таково
было понятие чести у цехов, осуществление принципа, что «цех должен
быть так чист, как если бы его собрали голуби». Не допускался же
в цех в качестве «нечистого» тот, кто притронулся к падали, кто снял
с веревки повесившегося и т. п.
ВОЙНА ЦЕХОВЫХ МОНОПОЛИЙ.
(П. БРИЗОН. ИСТОРИЯ ТРУДА И ТРУДЯЩИХСЯ.)
Начиная со средних веков между соперничающими монополиями
родственных по характеру ремесл вспыхнула война. Цехи углубились
в «дебри судебной процедуры» и затевали невероятные процессы, — тор¬
говцы гусями выступали против торговцев курами, башмачники против
ремесленников, занимавшихся только починкой башмаков, красильщики
против суконщиков, — процессы, которые иногда затягивались на целые
века, как, например, знаменитый процесс портных с лоскутниками.
’) Названная книга богата фактическим материалом. Автор—не марксист.
2) Городской магистрат — городское управление.

— 33 —
Дело в том, что нередко бывало трудно определить в точности гра¬
ницы каждого ремесла: с какого момента платье выходило из-под власти
портного и подпадало под власть лоскутника? Начавшись в XIII сто¬
летии, вечный процесс не закончился еще в XVHL Портные хотели
помешать лоскутникам ставить новую материю на подержаное платье,
а лоскутники под видом починки были не прочь переделывать платья
почти совсем заново. Вполне понятно замешательство начальника поли¬
ции и парламента. Они торжественно заявляли, что лоскутники не должны
употреблять для починки сукно, стоящее дороже 8 или 15 ливров *) локоть.
Но распря возобновлялась, как ни в чем не бывало.
Во время этой войны монополий особенно выделились парижские
суконщики, валяльщики и красильщики. Оуконщики, составлявшие бога¬
тый цех, издавна присвоили себе право окрашивать вырабатываемые
ими материи во все цвета, за исключением синего цвета, посредством
синильника. И когда Этьен Буало собрал в «книги ремесл» статуты (уставы)
парижских ремесл, то суконщики озаботились, чтобы привилегия, кото¬
рую они сами себе пожаловали, была так зарегистрирована: «Всякий,
кто занимается в Париже тканьем, может красить у себя дома любыми
красками, кроме синильника». Но, кроме того, они заявляли, что коро¬
лева Бланка утвердила за ними право красить и синильником в двух
мастерских. Со своей стороны красильщики требовали, чтобы было отме¬
чено, что ни один суконщик не смеет «красить ни синильником, ни какой-
либо иной краской». Война была объявлена в письменной форме в самой
книге Этьена Буало — в первом кодексе (сЬоде законов) ремесл.
Сверх того, красильщики жаловались, что они совершенно* исклю¬
чены из братства суконщиков, допускавших только сыновей мастеров.
Они предложили соединить оба ремесла, дав разрешение всякому сукон¬
щику свободно красить, а всякому красильщику изготовлять или прода¬
вать сукно. Им это не удалось.
Но вот в распрю вмешивается новый цех. Валяльщики, которые
«валяли», стригли, лощили, отделывали сукна, заявили претензию, что
лишь они одни имеют право судить о качестве сукна, сжигать брак
и наказывать виновных. Суконщики запротестовали (процесс 1270 г.).
Парламент решил, что сукна должна исследовать смешанная комиссия
из двух суконщиков и двух валяльщиков.
ОППОЗИЦИЯ СОЮЗАМ ПОДМАСТЕРЬЕВ1).
(П. БРИЗОН. ИСТОРИЯ ТРУДА И ТРУДЯЩИХСЯ.)
Подмастерьев травили троякого рода враги: церковь, мастера, города.
Вот мнение церкви; оно выражено в ХУП столетии одним бывшим
подмастерьем, ставшим впоследствии священником:
«Эти подмастерья сильно позорят бога, профанируя (оскверняя) все
таинства нашей религии, разоряют мастеров, лишая их мастерские служа¬
щих, когда кто-нибудь из их шайки жалуется на полученное оскорбление,
разоряют сами себя благодаря долгам, которые они делают, занимая один
у другого деньги, чтобы иметь возможность напиться; кроме того, союз
подмастерьев ничуть не помогает им в достижении звания мастера. У них своя
') Ливр—старинная французская монета, равнялась 20 су, теперь заменена равным
ей по стоимости франком = 37*/s коп. по до-военному курсу.
2) При пользовании настоящем документом, необходимо детально разобрать классо¬
вую подоплеку во взаимоотношениях между мастерами и подмастерьямп.
Литературная хрестоматия по политической экономии. Ч. I.	^

— 34 —
юрисдикция (законодательство), они выбирают должностных лиц, прево *),
лейтенанта, секретаря и сержанта; у них сношения с городами и есть
условный пароль, по которому они узнают друг друга и который они держат
в секрете, и они образуют всюду лиги, враждебные ученикам из их ремесла,
яе состоящим в их шайке; учеников этих они бьют, дурно с ними обра¬
щаются и побуждают вступать в свое общество».
А вот теперь звон хозяйского и муниципального 2) колокола 3):
«Они поддерживают непрерывные распри, от которых до сей поры
происходят бесконечные беспорядки. Они собираются шайками и выхо¬
дят на большие дороги, и, наконец, они избивают дубинами, кото¬
рыми постоянно вооружены, не принадлежащих к их партии; они
делают больше того, они бегают по ночам с обнаженными саблями
и шпагами в руках и, наконец, побуждаемые яростью и невероятным
бешенством, дерутся друг с другом, пока дело не доходит до смерто¬
убийства ... Против них возбуждались бесчисленные процессы, делались
постановления о личном задержании... но эксцессы остались безнака¬
занными, потому что они обращаются в бегство и устраиваются на работу
где-нибудь в другом месте. Они образовали «синдикат», который выно¬
сит постановления против сословия мастеров столярного и плотничьего
цехов, запрещая некоторым подмастерьям работать в некоторых мастер¬
ских» ...
СТАЧКА В МАСТЕРСКОЙ.
(А. ВЕБЕЛЬ. ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ.)
Приближалась весна, и когда в один прекрасный день ко мне
в мастерскую пришли трое моих школьных товарищей и объявили, что
они отправляются в Лейпциг, то «меня снова потянуло в путь-дорогу»,
как говорится в одной ремесленной песенке, и я решил последовать
8а ними...
7 мая 1860 года мы приехали в Лейпциг...
К счастью, я сейчас же нашел работу. Во второй раз я теперь
работал в более или менее крупной мастерской. Кроме меня, там рабо¬
тали еще пять человек подмастерьев и один ученик. Мастер и товарищи
мне нравились; работа тоже, ибо я мог кое-чему научиться. Не нрави¬
лось мне только, что по утрам мы получали скверный кофе п затем пло¬
хой, как по количеству, так и по качеству, обед. Завтрак, полдник
и ужин у нас был свой. Квартира была хозяйская; спали мы все семь
человек и одной комнате. Я скоро начал протестовать против харчей.
Через несколько недель мои товарищи согласились со мною предъявить
сообща мастеру наши требования и, в случае неуспеха, бросить работу.
Мы, таким образом, угрожали стачкой раньше, чем кто-нибудь из нас
слышал это слово. Форма сопротивления вытекала с необходимостью
из самих условий.
Мастер был в высшей степени изумлен. Он уверял, что решительно
не понимает наших жалоб, что ему лично пища очень нравится. А это
было вполне понятно: мастер с семьей обедал позже нас и получал дру¬
гую пищу. Но он этого не знал. После новых переговоров он согла¬
сился выдавать нам деньги на еду. Как он после признался, он в финан¬
совом отношении от этой перемены только выиграл, так как жепе своей
г) Прево—старшина.
~) Муниципальные учреждения—учреждения городского самоуправления.
3) Из ордонанса (приказа) маркиза де-Кастри, губернатора Монпелье в 1730 г.

— 35 —
он должен был выдавать на наши харчи куда больше, чем мы требовали.
Позже мы добились — мы просто упорно оставались в постели, — чтобы
рабочее время, вместо 5 часов утра, начиналось в 6 часов.
Затем мы настояли, чтобы он платил нам со штуки. Мастер долго
не соглашался. Он опасался, что мы будем доставлять ему плохую
работу. Но после он убедился, что ошибался. В конце концов мы осво¬
бодились и от хозяйской квартиры...
ПОЯВЛЕНИЕ СКУПЩИКА.
(Н. ЛЕНИН. РАЗВИТИЕ КАПИТАЛИЗМА В РОССИИ. *)
В 1820-х годах, т.-е. во время возникновения промысла, и позднее,
когда кружевниц было еще мало, — главными покупателями были поме¬
щики, «господа». Потребитель был близок к производителю. По мере
распространения промысла крестьяне стали отсылать кружева в Москву
«с каким-нибудь случаем», например, через гребенщиков. Неудобство такого
примитивного сбыта сказалось очень скоро: «где же мужику, не зани¬
мающемуся этим делом, ходить по домам». Стали поручать сбыт одной
из кружевниц, вознаграждая ее за потерянное время. «Она же и при¬
возила материал для плетения кружев». Таким образом невыгодность
изолированного сбыта ведет к выделению торговли в особую функцию,
исполняемую одним лицом, собирающим изделия от многих работниц.
Патриархальная близость этих работниц друг к другу (родня, соседи,
односельчане и пр.) вызывает сначала попытку товарищеской органи¬
зации сбыта, попытку поручать сбыт одной из мастериц. Но денежное
хозяйство немедленно пробивает брешь в старинных патриархальных
отношениях. Производство продукта для сбыта приучает ценить время
на деньги. Становится необходимым вознаградить посредницу за поте¬
рянное время и труд; посредница привыкает к своему занятию и начи¬
нает обращать его в профессию. «Подобные поездки, повторявшиеся
несколько раз, и выработали тип торговки. Лицо, ездившее несколько
раз в Москву, заводит там постоянные сношения, которые так необходимы
для правильного сбыта». Вырабатывается необходимость и привычка
жить заработком от комиссионерства. Кроме платы за комиссию, тор¬
говка «норовит накинуть на материал, бумагу, нитки», берет себе выру¬
ченное за кружево сверх назначенной цены; торговки объявляют, что
получили цену ниже назначенной: «хочешь отдавай — хочешь нет». «Тор¬
говки начинают доставлять товар из города и пользуются тут значи¬
тельной прибылью». Комиссионерка превращается, следовательно, в само¬
стоятельную торговку, которая уже начинает монополизировать сбыт
и пользоваться своей монополией для полного подчинения себе мастериц.
Ha-ряду с операциями торговыми появляются и ростовщические, отдача
денег в долг мастерицам, прием товара от мастериц по пониженным
ценам и т. д. «Девушки платят за продажу 10 коп. с рубля, при чем
очень хорошо понимают, что торговка и кроме того с них берет, прода¬
вая кружева за более дорогую цену. Но они положительно не знают,
как иначе устроиться. Когда я им говорила, чтобы они поочереди
в Москву ездили, — они отвечали, что хуже будет; не знают, кому сбы¬
вать, а торговка уже хорошо знает всякие места. Торговка сбывает их
готовый товар и привозит заказы, материал, сколки (узоры) и пр.; тор-
1) По данным «Пром. Моск. Губ.» т. VI, вып. П.
8*

— 36 —
говка дает всегда им и деньги вперед, взаймы, и ей даже прямо можно
продать срезку, коли нужда случится. С одной стороны, торговка делается
самым нужным необходимым человеком, с другой — из нее вырабаты¬
вается постепенно личность, сильно эксплоатирующая чужой труд, жен¬
щина-кулак». Необходимо добавить к этому, что вырабатываются такие
типы из тех же самых мелких производителей: «Сколько ни приходи¬
лось расспрашивать, все торговки, оказывалось, прежде сами плели кру¬
жево, следовательно были лицами, знающими самое производство; вышли они
из среды этих же кружевниц; они не обладали какими-либо капиталами
первоначально, и только мало-по-малу принимались торговать и ситцами
и другими товарами, по мере того как наживались своим комиссио¬
нерством».
Таким образом не может подлежать сомнению, что в обстановке
товарного хозяйства мелкий производитель неизбежно выделяет из своей
среды не только более зажиточных промышленников вообще, но и в част¬
ности— представителей торгового капитала. А раз образовались эти
последние, вытеснение мелкого раздробленного сбыта крупным оптовым
сбытом становится неизбежным.
ИЗ ТОРГОВОЙ КНИГИ ОТТО РУЛАНДА.
(ВЕРНЕР ЗОМБАРТ. СОВРЕМЕННЫЙ КАПИТАЛИЗМ.)
Как известно, этот милый человек промышлял преимущественно
четками и деревянными досками (употреблявшимися для печатания),
которые он скупал у ремесленников изо всех стран. Ловкой выдачей
ссуд он умел понемногу приводить дело к тому, что ремесленники
со всем, что у них было, мало-по мал у, шаг за шагом, попадали в пол¬
ное его распоряжение, пока, наконец, они не обязывались на многие годы
поставлять ему свои работы в уплату и погашение долговых обязательств.
<Я, Отто Руланд, купил у столяра Фрица в Зальцбурге его работу, что
может он сделать со Сретенья в течение трех лет, по одной дюжине
таких-то досок (следует детальное перечисление сортов), причем он полу¬
чил 15 грошей золотом». «Четочник Перингарт остается должен мне
400 рейнских гульденов г), которые я готов оставить ему, и зато он дол¬
жен дать мне столько-то четок». Такими-то и тому подобными запи¬
сями полна книга Руланда. И все это заканчивается оговоркой, которая
обусловливает продажу в своего рода рабство: «они должны никому
ничего не продавать из этого, — разве они дадут кому - либо одну доску,
но ни под каким видом скупщику».
АГОНИЯ РЕМЕСЛА.
(Г. ШУЛЬЦЕ-ГЕВЕРНИТЦ. «КРУПНОЕ ПРОИЗВОДСТВО». 2)
Значительная часть рабочих предместий Больтона еще до сих пор
состоит из домов, которые в начале столетия были построены для руч¬
ных ткачей: подвал для тканья, с обеих сторон освещаемый непрерывным
^ Гульден—см. стр. 16.
2) В своей книге, богатой цифровыми данными, автор выступает защитником капи-
талистическбй системы.

*” 37 ”•
рядом окон, над ним жилое помещение, в которое можно попасть по лест¬
нице, приделанной с наружной стороны дома...
Спустимся в один из этих подвалов, которые очень светлы и содер¬
жат около 4 станков. Нас приветствуют старики и старухи, которые
кажутся принадлежащими к другому миру, особенно, если посетитель
только что побывал в одной из грандиозных тонкопрядилен Больтона.
Здесь, как и всюду, вымирающая домашняя промышленность цепляется
за производство какого-нибудь специального продукта; в данном случае
это постельные одеяла с своеобразным узором и вытканными словами,
большей частью библейскими изречениями. Узор образуется таким обра¬
зом, что ткач при помощи крючочка вытягивает в надлежащем месте
из пряжи утка *) маленькую петельку. При массовом сбыте такие узоры
мог бы делать только механический станок со сложными приспособле¬
ниями. Здесь же дело идет лишь об ограниченном сбыте людям, при¬
выкшим к старомодным вещам и наверное не уступающим в возрасте
самим ткачам. Для удовлетворения их спроса введение дорогих машин
не окупалось бы .. .
Замечательное явление — рабочий союз этих домашних ткачей, обни¬
мавший некогда все окрестности Больтона и насчитывавший тысячи чле¬
нов. Еще 30 лет назад он имел 800 членов, теперь же в нем только 50.
Сдай младший из них — старив пятидесяти лет—в то же время и секре¬
тарь союза, со смертью которого умрет, вероятно, и самый союз. Большая
часть остальных членов значительно старше, так что ответы на наши рас¬
спросы о промысле часто восходили лет за пятьдесятъ назад. Если положе¬
ние ткачей и сносно, то лишь благодаря фанатически твердо принятому
решению быть последними в своем промысле и никого из более молодых
не учить ему. Даже разматывание пряжи производится тут не детьми,
а самыми старыми из старых. Потомки их работают на фабрике, полу¬
чая тройную плату.
СКУПКА.
(В. КОРОЛЕНКО. ПАВЛОВСКИЕ ОЧЕРКИ.)
Обстановка скупки придумана как бы нарочно для того, чтобы во
всяком стороннем человеке, вызвать жуткое чувство. Темная нора, при¬
лавок, трепетный огснек сального огарка в фонаре, освещающий фигуру
за прилавком, и напряженные лица кустарей, напирающих с улицы.
Скупщик одет в теплой шубе, кустари дрожат от пронизывающего ветра.
Он сдержан, холоден, спокоен, — они взволнованы. Он развертывает
образцы и равнодушно отодвигает одни, назначает цену за другие. Соот¬
ветственно с этим на физиономиях мастеров сменяются выражения: на¬
дежды у тех, кто подходит,—страха у тех, чьи образцы в руках скуп¬
щика, — вражды на лицах отходящих... «Вот паук, раскинувший свою
сеть у входа в пещеру,» — невольно приходит в голову, при виде этого
человека, сидящего у фонаря за прилавком в середине загороженного
входа.
Н° с Другой стороны,—если бы скупщик не засветил сегодня своего
огня, многие кустари впали бы в уныние. Если бы не вышло их трав
или четверо, уныние достигло бы значительных размеров. Если бы не
‘) Уток—поперечная нить в ткани, переплетающаяся с основой, состоящей из про¬
дольных нитей.

— 38 —
явился ни один, все Павлово принуждено было бы голодать целую
неделю и, пожалуй, прекратить работу за недостатком материала.
Итак, выходя, он оказывает этой толпе благодеяние. Он скупит
эти замки и ножи, а отсюда, из его подвалов, они разойдутся по всему
белому свету, попадут в Турцию и в Персию, и на далекие недоступные
рынки неведомых стран Средней Азии.
Он здесь не один. Рядом, вдоль улицы и в переулках, горят такие
же огни, идут те же разговоры. Он знает, что все его соседи будут
сбивать цену до той степени, до какой только масса будет подаваться.
И он должен не отставать от соседей, иначе его товар выйдет дороже,
и Москва возьмет у других.
И вот он окидывает толпу острым, проницательным взглядом. Он
ее давно изучил; он видит, как люди жмутся, точно испуганные бараны,
и думает, что <ноньче народ станет уступать до последнего >. Это его
не радует и не печалит, он просто принимает это к сведению.
— Рука, что ли, Иван Иваныч? — и кустарь кидает образцы на
прилавок.
Скупщик медленно разворачивает и равнодушно отодвигает товар.
— Не рука.
Может быть, он и мог бы взять этот товар, но ему нужно укрепить
свое положение и расшатать положение другой стороны. Для него ото¬
двинутые образцы—несколько гривенников барыша. Для кустаря, рабо¬
тавшего их целую неделю, это — новая неделя сравнительной обеспечен¬
ности или голода. Кустарь схватывает образцы и судорожно выбивается
из толпы, чтобы бежать к другому огню, а в оставшейся толпе этот
эпизод уже посеял некоторую долю неуверенности и уныния.
— Рука, что ли?—спрашивает следующий.
— Почем отдашь?
— Попрежнему, Иван Иваныч, как всегда.
— Вез полтины?
— Много дороже слышали...
— Надо было отдавать.
И он опять завертывает образцы и отодвигает их, обращаясь
к следующему.
Это он пробует, до какой степени народ подается. Через некоторое
время, после нескольких уступок, после того как кустари обежали другие
огни, он уже отлично знает положение сегодняшнего рынка.
Вот перед ним старик, деревенский кустарь, с которым он ведет
дело давно и с которым пускается иногда в приятельские разговоры.
— Не сойдутся опять образцы у тебя с товаром. Личка *) у вас
плоха,—говорит он.
— Личка у нас ноне, Иван Иваныч, первый сорт. Ноне мы рабо¬
чих нажали несколько. Забудут спать-то.
— Почем?
— По шести гривен.
— Уступай, Потапыч, уступай.
— Уступлено, Иван Иваныч, сами знаете, по восьми брали.
— Знаю, что по восьми. Да еще уступить надо. Ноне, сам видишь,
до слез уступает народ.
Уступают до слез! Скупщику не нужны эти слезы. Зачем они ему?
В общем, человек — все-такп человек, и слеза народа иному скупщику,
может быть, даже неприятна. Но он ее выжмет. Ему нужна уверенность,
что дальше уже не идет уступчивость, что больше не выжмет ни он, ни
*) Личить—значит обтачивать поверхность ножей на камне, перед полировкой.

— 39 —
его сосед, что предел уступчивости народа достигнут для данного рынка.
Конкуренция—пресс... Кустарь—материал, лежащий под прессом, скуп¬
щик—винт, которым пресс нажимается. Мне пришлось самому видеть,
как во время приемки *), которая следует за скупкой, торговец взял
в руки связку образцов, оглядел их, посмотрел записанную цену и швыр¬
нул с досадой в общую кучу.
— Еще упала цена! Все уступают да уступают. Этот замок пол¬
года назад шел по рублю, воне вон по шести гривен валят. Из-за чего
работают только, дьяволы,—за такую цену отдавать!
— Разве это вам невыгодно ?—спросил я, удивленный этою досадой
на дешевизну покупки.
Оказалось, что в данном случае, действительно, ему было невыгодно:
на прежних базарах он запасся большим количеством товара, и если бы
цена поднялась, он продал бы дешевый товар дороже. Теперь цена еще
упала, и ему придется, наоборот, дорогой товар пускать по более деше¬
вой цене. Но он, конечно, жмет на скупке так, как всегда; необходимо
дожать до последней возможности.
К огню подходит молодой мастер и молча, угрюмо кидает товар на
прилавок. Он, видимо, уже обегал другие огни, слышал цены, но из
него скупщический пресс выжимает не слезу, а угрюмое ожесточение.
Скупщик окидывает его проницательным взглядом и с особенным внима¬
нием присматривается к образцам. Мастер с оттенком презрения наблю¬
дает эту процедуру. Он знает, что образцы у него безукоризненны, что
скупщику это известно, но именно потому-то он и не может отдать то¬
вар так дешево, как отдают другие. Каждое продолжительное пониже¬
ние цены понижает также общее качество товара; форма остается та же,
но вес и работа—другие. Он—артист своего дела, гордый своим искус¬
ством, один из тех, которые до последней возможности не идут на ком¬
промиссы ...
— Почем?
— Знаете сами, почем брали.
— Теперь дешевле.
— А как?
— Полтина.
Мастер сам берет образцы с прилавка, не дожидаясь, пока их за¬
вернет скупщик.
— За полтину этот товар отдавать—солому надо есть. Не научи¬
лись еще дети у нас.
— Научатся,—говорит скупщик хладнокровно.
Много, конечно, нужно упражняться в жестоком деле, чтобы так
спокойно кинуть ближнему такое слово. Но в этой железной торговле
вырабатываются и железные сердца, не знающие жалости.
«САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ» КУСТАРЬ.
(В. КОРОЛЕНКО. ПАВЛОВСКИЕ ОЧЕРКИ.)
Один мой знакомый, живущий в Павлове, восторженный поклонник
кустарной формы промышленности, сводил меня к мастеру-ковалю.
В доме нам сказали, что хозяин в кузнице, а кузница в саду. И дей-
') На скупке принимаются от кустаря образцы, к которым привешивается ярлычок
с обозначением условленной цены. Во время приемки кустарь доставляет условленное
количество товара.

— 40 —
ствительно, маленькая, черная и покривившаяся набок кузница едва
виднелась среди цветников. Ни одной грядки с картофелем или ка¬
пустой здесь не было. Все небольшое пространство пестрело цветами,
которых запах смешивался с запахом дыма из кузницы. Худой, весь
черный коваль, с впалой грудью и непомерно развитыми руками, пред¬
ставлял странное зрелище среди этого цветущего и благоухающего
царства.
— Да вот,—сказал он, заметив мое удивление,—никакой более охоты
не имею ... Иные к вину привержены, кто кочетиные бои уважает, а я
больше насчет цветов.
И он с гордостью оглядел свое цветущее царство, а мой знакомый
с гордостью посмотрел на него.
— Вы видите,—сказал мой знакомый,—собственная семья, собствен¬
ный дом и собственный садик с цветами ... Здесь есть все элементы,
указывающие, что рабочий остался человеком, а не превратился в винт
сложного механизма.
Теперь я искал глазами этот садик и не мог разыскать. Не только
этого, но и других «собственных» садиков не было видно. «Собствен¬
ные» дома, правда, виднелись в изобилии, а один из них вскарабкался
даже на кручу и виднелся в нескольких саженях под моими ногами.
Но что это был за домик! Какая-то игрушка, с крохотными стенами,
крохотной крышей, игрушечною трубой, из которой вилась совсем игру¬
шечная струйка дыма, и совсем уже смехотворными оконцами. И таких
«собственных» домов, на отшибе, без плетня, без кола, виднелось всюду
очень много. Кустарь хватается за последнюю возможность самостоя¬
тельной жизни с такими же усилиями, как эти домишки за каждый выступ
глинистого обрыва. Но как жить и вместе работать в такой конурке?
И все Павлово, расстилавшееся подо мной по оврагам, по горам
и обрывам, производило такое же впечатление. Как мало здесь новых
домов! Свежего сверкающего тесу, новых бревен, которые бы показывали,
что здесь строятся, что новое вырастает на смену дряхлого и поваливше¬
гося,—совсем незаметно. Зато разметанных крыш, выбитых окон, под¬
пертых снаружи стен—сколько угодно. Среди лачуг высятся «палаты»
местных богачей, из красного кирпича, с претенциозною архитектурой,
с башенками, шпицами и чуть ли не амбразурами... Когда же над этим
хаосом провалившихся крыш и нелепых палат взвилась струйка белого
пара и жидкий свисток «фабрики» прорезал воздух, то мне показалось,
что я, наконец, схватил общее впечатление картины: здесь как будто
умирает что-то, но не хочет умереть, — что-то возникает, но не имеет
силы возникнуть...
ГОЛОДНАЯ СМЕРТЬ.
(В. КОРОЛЕНКО. «ПАВЛОВСКИЕ ОЧЕРКИ»).
Мы подошли к крохотной избушке, лепившейся к глинистому обрыву.
Таких избушек в Павловом много, и снаружи они даже красивы: кро¬
хотные стены, крохотные крыши, крохотные окна. Так и кажется, что
это игрушка, кукольный домик, где живут такие же кукольные, игру¬
шечные люди.
И это отчасти правда... Когда мы, согнув головы, вошли в эту
избушку, па нас испуганно взглянули три пары глаз, принадлежавших
трем крохотным существам.

— 41 —
Три женские фигуры стояли у станков: старуха, девушка лет 18
и маленькая девочка лет 13. Впрочем, возраст ее определить было очень
трудно: девочка была как две капли похожа на мать, такая же сморщен¬
ная, такая же старенькая, такая же поразительно-худая...
Я не мог вынести ее взгляда... Это был буквально маленький ске¬
лет, с тоненькими руками, державшими тяжелый стальной напильник
в длинных, костлявых пальцах. Лицо, обтянутое прозрачною кожей, было
просто страшно, зубы оскаливались, на шее, при поворотах, выступали
одни сухожилия ... Это было маленькое олицетворение... голода!..
Да, это была просто-напросто маленькая голодная смерть за рабочим
станком. Того, что зарабатывали эти три женщины, едва хватает, чтобы под¬
держивать искру существования в трех рабочих единицах кустарного села...
Эти три существа работают с утра до ночи, занимаясь отделкой
замков. Нищета есть везде. Но такую нищету, за неисходною работой,
вы увидите, пожалуй, в одном только кустарном селе. Жизнь городского
нищего, протягивающего на улицах руку, — да это рай в сравнении с этой
рабочею жизнью!
— Вот она —в корню у меня,—указала старуха на старшую дочь.
Та отличалась от обеих тем, что гораздо более походила на живого чело¬
века, хотя ее лицо тоже было бледно и нездорово. ..
Я отдал девочке несколько денег и вышел, отвернувшись, чтобы не
видеть жалкой улыбки, странно заигравшей на этом ужасном лице. Но
я, все-таки, унес ее взгляд с собой, на темную павловскую улицу...
ЛОЖКА.
(Н. ЛЕНИН. РАЗВИТИЕ КАПИТАЛИЗМА В РОССИИ.)
Знаменитый ложкарный промысел Семеновского уезда Нижегород¬
ской губ. приближается по своей организации к капиталистической
мануфактуре; правда, здесь нет крупных мастерских, выделяющихся из
массы мелких и господствующих над ними, но зато мы видим здесь глубоко
укоренившееся разделение труда и полное подчинение массы детальных
рабочих капиталу. До своей выделки ложка проходит не менее 10 рук,
при чем некоторые операции скупщики производят либо особыми наем¬
ными рабочими, либо раздают специалистам-рабочим (например, окраску);
некоторые селения специализируются на отдельных детальных операциях
(например, деревня Дьяково на обточке ложек, производимой по заказу
скупщика за сдельную плату, деревни Хвостикова, Дианова, Жужелки
на окраске ложки и т. д.). Скупщики закупают оптом лес в губерниях
Самарской и других, отправляя туда артели наемных рабочих, имеют
склады сырого материала и изделий, отдают на выделку кустарям наиболее
ценные виды материала и пр. Масса детальных рабочих составляет
один сложный производительный механизм, вполне подчиненный капиталу.
Для ложкарей все равно, работают ли они по найму на содержании
хозяина и в его помещении или копошатся в своих избах, потому что
в этом промысле, как и в других, все уже взвешено, измерено и сочтено.
Больше крайне необходимого, без чего жить нельзя, ложкарь не выраба¬
тывает *). Вполне естественно, что при таких условиях капиталисты,
главенствующие над всем производством, не спешат заводить мастерские,
и промысел, основанный на ручном искусстве и на традиционном разде¬
лении труда, прозябает в своей заброшенности и неподвижности. При¬
вязанные к земле «кустари» точно застыли в своей рутине...
*) Тр. куст, ком., в. II. 1879 г.

— 42 —
«ВОР ОН, А ВСЕ СПАСИБО ЕМУ,—ОТ НЕГО
КОРМИМСЯ».
(НАБРОСОК ЗЕМСКОГО СТАТИСТИКА.)
— Чем занимаешься, кроме крестьянства?
— Известно чем, — у нас все позументщики.
— На кого же работаешь?
— На Копылова в Высокове, известно! На кого же у нас боле
работать? Все от него кормимся.
— Ну, а много ли в неделю заработаешь?
— Как все; больше полутора рублей в неделю не выработаешь...
керосин свой... одного свету насколько сожжешь!
Это кругом Высокова во всех деревнях так приходилось спраши¬
вать и такие получались ответы.
Все—позументщики. У себя по избам всю зиму работают крестьяне
на своих станах ризные, гробовые позументы и форменные галуны,
и летом тоже—в свободное от крестьянских работ время. Все от Копы¬
лова «кормятся:» мужики, бабы, парни, девушки, дети.
Много пришлось всего об Иване Васильевиче Копылове наслу¬
шаться: все ругают, все и благодарят: «спасибо ему,—от него кормимся;
вор он, а все спасибо,—без него помирать бы нам».
А Копылов, по рассказам, вот как свое богатство нажил.
Случилось это тому назад лет тридцать. Копыловы были самые
бедные в селе, изба у них была старая, почти развалилась. «Серей их
никто у нас не жил»,—припоминают старики.
Было их три брата: Иван, старший, — ему было тогда лет 25,
Василий — второй и Афанасий, младший. Отец да мать пожилые были.
Отец кроме крестьянства ничем не занимался и кроме уездного города
ни в каких городах не бывал; только «около земли» и жил. Василий
отцу по крестьянству помогал, Афанасий в солдатах был, а Иван
выучился за станом позументы ткать и работал их вместе с дру¬
гими на одного своего деревенского скупщика, а тот их в Москву
отвозил.
В то время все почти в Высокове и кругом в деревнях только
одним крестьянством жили; земли было порядочно, народу не так много,
как теперь, можно было и «одной землей» прожить; потому промыслов
никаких почти не было, а позументы эти тогда только начинали здесь
работать.
Кое-как перебивались Копыловы и серей всех на селе жили.
У Ивана и Василия были уже жены. У старика уже внуки пошли;
семья все увеличивается; в избе тесней становится; хлеба с ребятишками
много больше стало против прежнего уходить, а земли больше из миру
не дают, потому что другие на подростков восемнадцатилетних просят;
того и гляди еще со старика его две души свалят: скоро из «работ¬
ников» выйдет, как шестьдесят лет будет.
Стало так, что от одной земли не прокормишься; и молодые бабы
за станы сели. И все работали на одного хозяина.
А Иван во всем селе усердней и ловчей всех работал.
«Любопытный он был», и станок, и «машинку» наверху станка, от
которой рисунок на позументе получается, — все рассмотрел и наизусть
знал; сам рисунки стал на картоне для хозяина составлять. «Обо всем
*) Волков. Статья того же названия. «Русская Мысль» 1902 г., VIII.

— 43 —
интересовался» и от хозяина узнал, в какие места и почем он в Москве
позументы продает. Прямо хоть и сам бы хозяином сделался, <да капи¬
талов нет>—и сиди весь день за своим станом, на другого работай.
В это время из Варшавы в деревню вернулся с женой дядя Ивана.
Уехал он еще молодым парнем в Варшаву служить в солдатах, да так
до тех пор в деревню и не ворочался и вестей никаких о себе не при¬
сылал. О нем в селе уже и думать перестали и забыли его почти
совсем.
А он в Варшаве остался в интендантстве *) служить; в Варшаве же
и женился; только детей у них не было. Там он «до чиновников дослу¬
жился», «капиталы нажил», а на старости надумал на покой в родное село
вернуться. Поставил новую избу, железом крытую, и зажил в ней.
Крестьянства он не знал, да и не стал уже заводить на старости,
а чтобы какое-нибудь занятие иметь <от скуки» и не одни готовые
деньги проживать, задумал «хозяйчиком-позументщиком» сделаться и стал
раздавать своим деревенским уток и основы — позумент работать, а они
ему несли уже сработанный позумент. А Ивана за его сметливость
и знание дела дядя приставил заведывать выдачей материала и при¬
емкой сработанных позументов; все дело стал Иван вести, а дядя только
деньги получал. Так прошло несколько времени. Иван все у дяди при
деле хлопочет, у себя дома редко и показывается.
Как-то раз дядя с женой уехали в город. Дома никого не остава¬
лось, и дверь заперли на замок. Вернулись из города, а у двери замок
сломан, и из сундука шкатулка с деньгами унесена. Через несколько
дней шкатулку нашли ребятишки в соседнем лесу, — под мхом зарыта,
замок сломан и денег нет. Заявил дядя властям, что украдено у него
несколько тысяч. Приехал следователь. Дядя высказал подозрение на
Ивана. Стали спрашивать, откуда он сам столько денег достал,—не мог
же он этого только своим небольшим жалованьем нажить, и посоветовали
ему все дело прекратить, а то его еще самого, пожалуй, следует судить
за эти деньги. Так это дело и кончилось, а слухи пошли, что Иван себе
все деньги взял. Иван ничем не показывал, чтобы у него денег много
стало. Попрежнему работал он в своей гнилой избе на своем стану,
и жена с невесткой работали. Так и перестали говорить об этом деле.
А дядя вскоре после того умер.
Около года прошло—Иван все работает на других, а семья живет
попрежнему серо.
Но вот он съездил как-то в Москву и получил там небольшой заказ
на позументы. Сработал своей семьей, отвез и еще получил заказ, больше
прежнего; кое-кому даже в своем селе дал работать и опять свез
в Москву, и чем дальше, тем больше заказов стал брать и больше по
своим крестьянам раздавать. На Ивана Копылова уже порядочно
народу стало работать. Вот Копыловы избу новую поставили, а старую
снесли позади усадьбы и там вроде «фабрички» в ней устроили, станы
поставили, кое-кого из чужих позвали ткать. Мало-по-малу на Копы¬
лова уж и по другим деревням стали работать. И сделался он настоя¬
щим хозяином-позументщиком. Сам уже давно на стану не работает:
куда-тут, — некогда; в пору успеть раздать работу да в Москву товар
отвезти...
Семья у него: сам, жена, сын, работник, работница по двору. Три
кирпичных дома. Две лошади: ездовая и рабочая (для крестьянской
работы), две коровы, овцы, поросята. Соха. Земли надельной, как
и у всех, на двух работников (сам и сын) — четыре души. «Купчей»
!) Интендантство—учреждение, снабжающее армию.

wr- 4:4
земли нет. Арендуют только покос, рублей на шестьдесят. Есть огород,
сад с яблонями, вишнями, смородиной. Сеют ржи мер двадцать; овса
меры двадцать четыре; гречу, горох, который ребятишки всегда весь
вытаскают, так его мало, картофелю мер пятнадцать рассаживают.
Хлеба для себя не хватает — покупают. Корму для скота с соломой
да с сеном с арендованных лугов хватает. Хозяйство не больше, чем
у среднего домохозяина. Сам Копылов плохо и знает, сколько и чего
сеют, — он до этого не доходит, «не интересуется»; жена всем этим
заведует. А он только одно знает — свои позументы...

III. ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ НАКОПЛЕНИЕ.

ТАЙНА ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО НАКОПЛЕНИЯ.
(К. МАРКС. КАПИТАЛ, Т. I.)
Первоначальное накопление играет в политической экономии прибли¬
зительно такую же роль, как первородный грех в теологии (богословии).
Адам вкусил от яблока—и вместе с тем в род человеческий вошел грех. Воз¬
никновение известного явления объясняют, рассказывая о нем как об
историческом анекдоте, случившемся в глубокой древности. В незапа¬
мятные времена существовала, с одной стороны, кучка трудолюбивых,
разумных и, прежде всего, бережливых избранников и, с другой сто¬
роны, масса лентяев, оборванцев, прокучивавших все, что у них было,
и даже больше того. Так случилось, что первые накопили богатство,
а у последних в конце концов ничего не осталось для продажи, кроме
их собственной шкуры. С того времени существует широкая масса бед¬
ноты, у которой, несмотря на весь ее труд, все еще нечего процать,
кроме себя самой, и горсточка богачей, богатство которых постоянно
растет, хотя они давным-давно перестали работать.
Правда, теологическая легенда о грехопадении рассказывает нам,
каким образом люди были осуждены есть хлеб в поте лица своего;
наоборот, история экономического грехопадения восполняет слишком
болезненно чувствовавшийся пробел, раскрывая, как могли появиться
люди, совершенно не нуждающиеся в этом.
Такие нелепые детские побасенки все еще пережевываются снова
и снова...
Но раз дело касается вопроса о собственности, священный долг
повелевает поддерживать точку зрения детского букваря^ как единственно
правильную для всех возрастов и всех ступеней развития1).
Как известно, в действительной истории крупнейшую роль играет
завоевание, порабощение, разбой, — одним словом, насилие. Но в крот¬
кой политической экономии искони царствовала идиллия. Право и «труд»
были искони единственными средствами обогащения — всегдашнее
исключение составлял, разумеется, «текущий момент». В действитель-
х) Гёте, раздраженный таким фиглярством, высмеивает его в следующей «кате¬
хизации*:
Учитель: Подумай, дитя, откуда все эти блага. Сам по себе ты ничего не
можешь получить.
Ребенок: Да, все я получил от папы.
Учитель: А папа, от кого получил папа?
Ребенок: От дедушки.
Учитель: Да нет же! От кого в таком случае получил дедушка?
Ребенок: Он взял все это.
Маркс. Кап. т. I, прим. 188 с.

— 48 —
ности методы первоначального накопления — все, что угодно, по только
не идиллия...
В истории первоначального накоплении огромное значение имели
все перевороты, которые так или иначе послужили рычагом для возвы¬
шения формирующегося класса капиталистов; но особенно важную роль
играли те моменты, когда значительные массы людей внезапно и насиль¬
ственно отрывались от средств своего существования и выкидывались
на рынок труда в виде свободных как птица пролетариев. Экспроприа¬
ция сельско-хозяйственного производителя, обезземеливание крестьянина
составляет основу всего процесса. Его-то мы и должны рассмотреть
прежде всего. Его история в различных странах имеет различную окраску,
пробегает различные фазы в различном порядке и в различные истори¬
ческие эпохи. В классической (образцовой) форме совершается она только
в Англии, которую мы поэтому и берем в качестве примера... В Англии
крепостная зависимость исчезла фактически в конце XIV столетия.
Преобладающее большинство населения состояло тогда — и еще больше
в XV веке — из свободных крестьян, ведущих самостоятельное хозяйство,
за какими бы феодальными вывесками ни скрывалась их собственность.
В крупных помещичьих имениях бурмистр (управляющий), некогда сам кре¬
постной, вытеснен свободным фермером. Земледельческие наемные рабочие
состояли частью из крестьян, употреблявших свободное время на работу
у крупных земельных собственников, частью из особого класса наемных
рабочих в собственном смысле этого слова, — класса, относительно и абсо¬
лютно немногочисленного. К тому же даже они фактически были
и самостоятельными крестьянами,так как на-ряду с заработной платой полу¬
чали коттэдж (дом) и 4 — 5 акров!) пахотной земли. Кроме того, совместно
с настоящими крестьянами они пользовались общинными землями, пасли
на них свой скот и добывали материалы для отопления: дрова,
торф и т. п...
Хотя земля Англии была разделена после нормандского завоевания
на гигантские баронства, которые нередко включали в себя до 900 ста¬
рых англосаксонских лордств каждое, тем не менее она была усеяна
мелкими крестьянскими хозяйствами, п лишь в отдельных местах между
этими последними залегали крупные господские поместья...
Пролог переворота, создавшего основу для капиталистического спо¬
соба производства, разыгрался в последнюю треть XV и первые десяти¬
летия XVI столетия. Масса свободных как птицы пролетариев была
выброшена на рабочий рынок благодаря уничтожению феодальных дру¬
жин, которые, по справедливому замечанию сэра Джемса Стюарта,
«везде бесполезно переполняли дома и дворы>. Правда, королевская
власть, будучи сама продуктом буржуазного развития, в своем стремле¬
нии к абсолютизму насильственно ускоряла разложение этих дружин, однако
она отнюдь не была его единственной причиной. Сами крупные феодалы,
стоявшие в самом резком антагонизме2) (противодействии) к королевской
власти и парламенту, создали несравненно более многочисленный пролета¬
риат, узурпировав (присвоив вопреки праву) общинные земли и согнав
крестьян с занимаемых ими участков, на которые крестьяне имели такое
же феодальное право собственности, как и сами феодалы.
Непосредственный толчок к этому в Англии дал расцвет фландр¬
ской шерстяной мануфактуры и связанное с ним повышение цен на
шерсть. Старую феодальную знать поглотили великие феодальные
войны, а новая была дитя своего времени, для которого деньги являлись
^ Акр—900 кв. саж.
2) Антагонизм—противоречие интересов.

— 49 —
верховной силой. Превращение пашни в пастбище для овец стало
лозунгом феодалов. Гаррисон описывает, какое разрушительное влияние
на страну оказывает эта экспроприация мелких крестьян.
Но, пишет он, какое дело до этого нашим великим узурпаторам!
Жилища крестьян и коттэджи рабочих насильственно разрушены или
брошены на произвол судьбы. «Если мы, — говорит Гаррисон, — сравним
теперешнее состояние каждого рыцарского имения со старыми описями,
то увидим, что исчезли бесчисленные дома и мелкие крестьянские
хозяйства; что земля прокармливает теперь гораздо меньшее количество
людей; что многие города пришли в упадок, хотя на-ряду с этим про¬
цвели новые...
Я мог бы порассказать кое-что о городах и деревнях, которые были
разрушены и превращены в пастбища для овец и от которых остались
только помещичьи дома».
Жалобы таких старых хроник все же несколько преувеличены, но
ойи точно рисуют то впечатление, которое совершившаяся в то время
революция производственных отношений произвела на современников...
Законодательство было испугано этим переворотом. Оно еще не стояло
на той высоте цивилизации, на которой национальное богатство, т.-е. сози¬
дание капитала и беспощадная эксплоатация и пауперизация (обнищание)
народной массы, считается последним словом всякой государственной
мудрости. Бэкон в своей истории Генриха VII говорит: «Около этого
времени (1489 г.) умножились жалобы на превращение пахотных земель
в пастбища (для овец и т. д.), требующие лишь присмотра немногих
пастухов; земли, сдаваемые в аренду пожизненную или погодную
(погодной арендой жила большая часть «иоменов», свободных земледель¬
цев), были превращены в господские имения. Это привело к упадку
народа, а следовательно к упадку городов, церквей, десятин1)... Король
и парламент с мудростью, достойной изумления, стремились к увраче¬
ванию этого зла... Они приняли меры против опустошающей население
узурпации общинных земель, против опустошающего население пастбищ¬
ного хозяйства, по пятам следующего за этой узурпацией».
Акт Генриха УЛ, 1489, ст. 19, воспрещает разрушать крестьянские
дома, к которым принадлежит не менее 20 акров земли. Акт 25 Ген¬
риха УШ возобновляет этот закон. Там говорится, между прочим, что
«значительное число арендных земель и большие стада скота, в особен¬
ности овец, скопляются в немногих руках, вследствие чего земельные
ренты очень возросли, а обработка пашни пришла в большой упадок,
церкви и дома разрушились и поразительно громадные массы людей
лишились возможности прокармливать себя и свои семьи». Закон пред¬
писывает поэтому восстановить запущенные крестьянские дворы, уста¬
навливает отношения между пашней и пастбищем и т. д. Один акт
1533 года скорбит о том, что многие собственники имеют до 24.000 овец,
и ограничивает допустимое число двумя тысячами.
Одинаково бесплодны были и народные жалобы, и законы против
экспроприации мелких фермеров и крестьян, издававшиеся в течение
150 лет, начиная с эпохи Генриха VII...
Насильственная Экспроприация народных масс получила новый
ужасный толчок в XVI столетии благодаря реформации и сопровожда¬
вшему ее колоссальному расхищению церковных имений. Ко времени
реформации католическая церковь была феодальной собственницей зна¬
чительной части английской земли. Уничтожение монастырей и т. д.
превратило в пролетариат их обитателей. Самые церковные имения были
1) Десятина—десятая часть дохода, отдававшаяся церкви.
Литературная хрестоматия по политической экономии. Ч. I.
4

-SO-
fi значительной своей части отданы в подарок хищным королевским фаво¬
ритам (любимцам) или проданы за бесценок спекулянтам, фермерам и горо¬
жанам, которые массами сгоняли с них их старых наследственных
арендаторов и соединяли вместе хозяйства последних. Гарантированное
законом право обедневших земледельцев на известную часть церков¬
ной десятины было у них молчаливо отнято. «Бедняки везде», —
воскликнула Елизавета после одного путешествия по Англии...
Еще в последние десятилетия ХУЛ в. независимое крестьянство
было многочисленнее, чем класс арендаторов ...
Даже и наемные земледельческие рабочие были все еще совладель¬
цами общинных земель. Приблизительно в половине ХУП1 века исче¬
зает независимое крестьянство, а в последние его десятилетия изглажи¬
ваются всякие следы общинной собственности земледельцев...
Парламентской формой этого грабежа являются законы об огора¬
живании общинной земли, т.-е. декреты, при помощи которых земельные
собственники сами себе подарили народную землю на правах частной
собственности, — декреты, экспроприирующие народ...
Когда на место независимых иоменов стали мелкие фермеры, арендо¬
вавшие землю погодно, толпа людей, рабски приниженных, всецело
зависящих от произвола лэндлорда *), то систематическое расхищение
общинных земель на-ряду с грабежом государственных имуществ осо¬
бенно помогло образованию тех крупных ферм, которые в ХУШ веке
назывались «капитальными фермами», или «купеческими фермами»; эти
же причины способствовали превращению сельского населения в проле¬
тариат, его «освобождению» для промышленности...
«Во многих приходах Гертфордшира, — пишет одно возмущенное
перо, — двадцать четыре фермы по 50 —150 акров в каждой соединены
в три фермы».
«В Нортгэмптоншире и Линкольншире очень распространилось ого¬
раживание общинных земель, и большинство новых лордств, получившихся
путем огораживания, превращены в пастбища; вследствие этого во мно¬
гих лордствах не распахивается и 50 акров, хотя раньше распахивалось
до 1.500 акров... Развалины стоявших здесь некогда жилых домов,
сараев, конюшен»—вот единственные следы, оставшиеся от прежних
жителей. «В некоторых местах от ста домов и семей осталось всего...
восемь или десять... В большинстве приходов, где огораживание началось
всего 15 или 20 лет тому назад, сохранились лишь очень немногие из тех
земельных собственников, которые обрабатывали землю раньше, когда
поля еще не были огорожены. Далеко не редки случаи, когда 4 или
5 богатых скотоводов узурпируют большие недавно огороженные лорд¬
ства, которые раньше находились в руках 10 — 30 фермеров и такого
же количества мелких собственников и бобылей. Все эти лица с семей¬
ствами изгнаны из своих владений, вместе с ними и много других
семейств, которые находили у них работу и пропитание».
Под предлогом огораживания лэндлорды присваивали не только
пустующие соседние земли, но зачастую также земли, обрабатываемые
или самими общинниками, или лицами, снимающими их у общины за
определенную плату...
В XIX веке исчезло, конечно, и самое воспоминание о связи между
земледельцем и общинной собственностью. Не говоря уже о поздней¬
шем времени, получило ли сельское население хоть копейку возна¬
граждения за те 3.511.770 акров общинной земли, которые были у него
*) Лэндлорд — крупный землевладелец из родовой аристократии.

— 51 —
отняты между 1801 и 1831 годами и подарены лэндлордам парламентом,
состоящим из лэндлордов?
Наконец, последний крупный процесс экспроприации земли у земле¬
дельцев известен под именем «очистки имений», — в действительности
«очистка их от людей».
Что такое «очистка имений» в собственном смысле этого слова,
мы можем узнать, лишь обратившись к горной Шотландии, этой обето¬
ванной земле современных романов. Там процесс этот отличается своим
систематическим характером, широтою масштаба, при котором он совер¬
шается разом (в Ирландии землевладельцы сносят по несколько деревень
сразу; в горной Шотландии сразу «очищаются» участки земли величиною
с германские герцогства) — и, наконец, особой формой экспроприируемого
землевладения.
Кельты горной Шотландии состояли из кланов (родов), каждый
из которых был собственником занятой им земли. Представитель клана,
глава его, или «большой человек», был лишь номинальным (по названию)
собственником этой земли, совершенно так же, как английская королева
является номинальной собственницей всей национальной территории.
Когда английскому правительству удалось подавить внутренние войны
между этими «большими людьми» и их постоянные набеги на жителей
равнинной Шотландии, тогда главы кланов отнюдь не отказались от
своего старого разбойничьего ремесла; только форма последнего изме¬
нилась. Собственной своей властью они превратили свое номинальное
право собственности на землю в реальное право частной собственности,
и так как они увидали, что рядовые члены клана, пролития крови
которых для них уже не требовалось, — оказывают сопротивление их
стремлениям к обогащению, то решили сгонять их с земли путем откры¬
того насилия...
Как пример метода, господствующего в XIX столетии, мы приведем
здесь «очистки», произведенные герцогиней Сутерланд. Как только
бразды правления попали в руки этой особы, весьма просвещенной
в области политической экономии, она решила немедленно же присту¬
пить к радикальному экономическому лечению и превратить в пастбище
все графство, население которого прежними мероприятиями аналогичного
характера уже было низведено до 15.000 человек. С 1814 года по
1820 год эти 15.000 жителей — около 3.000 семейств — систематически
изгонялись и искоренялись. Все их деревни были разрушены и сожжены,
все поля обращены в пастбища. Британские солдаты были посланы для
экзекуции, и дело доходило у них до настоящих битв с местными жите¬
лями. Одну старуху сожгли в ее собственной избе, так как она отка¬
залась ее покинуть. Таким путем эта дама присвоила себе 794.000 акров
земли, с незапамятных времен принадлежавшей клану. Изгнанным
жителям она отвела на берегу моря около 6.000 акров земли, по 2 акра
на семейство. Эти 6.000 акров представляли пустырь и не приносили
собственникам никакого дохода. Герцогиня обнаружила столь высокое
благородство чувств, что сдала землю в среднем по 2 шиллинга ’) 6 пен¬
сов за акр тем самым членам клана, которые в течение столетий проли¬
вали кровь за ее род. Всю награбленную у клана землю она разделила
на 29 крупных ферм, предназначенных для овцеводства, при чем
в каждой ферме жила одна единственная семья, в большинстве случаев
семья батрака-англичанина. В 1825 году 15.000 гэлов 2) уже были заме¬
щены 131.000 овец. Часть аборигенов (местных жителей), изгнанных
’) 1 шиллинг —12 пенсам = 47,3 коп. по до-военному курсу.
*) Гэлы — кельты, живущие в северной Шотландии.
4*

— 52 —
на морской берег, пыталась прокормиться рыболовством. Они преврати¬
лись в амфибий (земноводных) и жили, по словам одного английского
писателя, наполовину на земле, наполовину на воде, но и земля
и вода вместе лишь наполовину обеспечивали их существование.
Но бравых гэлов ждало новое и еще более тяжелое испытание за
их горно-романтическое преклонение перед «большими людьми» клана.
Запах рыбы бросился в нос «большим людям>. Они пронюхали в нем
нечто прибыльное и сдали морское побережье в аренду крупным лондон¬
ским рыботорговцам. Гэлы были изгнаны вторично.
Но, в конце-концов, и часть пастбищ для овец, в свою очередь,
превращается в охотничьи парки. Как известно, в Англии нет настоя¬
щих лесов. Дичь, обитающая в парках аристократов, есть конститу¬
ционное домашнее животное, она жирна, как лондонские альдермэны
(члены городского совета)...
Теперь красная дичь начинает вытеснять овец, что повергает
гэлов в еще более безвыходную нищету... Охотничий парк и народ не
могут ужиться вместе. Тот или другой должен очистить место...
Дичь получила больше простора, но зато людей скучивают в пре¬
делах все более и более тесных... У народа отнимают одну вольность
за другой... И гнет ежедневно возрастает. Очистка и изгнание насе¬
ления практикуются собственниками как твердо установленный принцип,
как чисто техническая земледельческая мера; подобно тому как на
девственных землях Америки и Австралии сводятся деревья и кусты,
так тут поступают с людьми, совершая эту операцию спокойным дело¬
вым образом».
Разграбление церковных имений, мошенническое отчуждение госу¬
дарственных земель, расхищение общинных имуществ, превращение
феодальной собственности и собственности кланов в современную частную
собственность, осуществленное узурпаторами с беспощадным террориз¬
мом, — таковы разнообразные идиллические методы первоначального
накопления. Таким образом удалось завоевать поле для капиталистиче¬
ского земледелия, отдать землю во власть капитала и создать для город¬
ской промышленности необходимый приток свободного как птицы
пролетариата.
МОЛИТВА ЗА ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ $
(ИЗ МОЛИТВЕННИКА КОРОЛЯ ЭДУАРДА VI.)
«Земля твоя, господи, и все, что в ней находится, но ты даровал
ее в обладание сынам человеческим во время их странствования по этой
юдоли печали. Усердно молим тебя, ниспошли твой святой дух в сердца
тех, которые владеют землями, пастбищами и жильями, чтобы они, памя¬
туя, что они твои арендаторы, не возвышали платы за свои дома и земли,
не налагали бы тяжких налогов, как то делают иные миряне, но сдавали
бы их за такую цену, чтобы их арендаторы были в состоянии уплачи¬
вать аренду, а также, чтобы они могли жить честно, прокармливать свои
семьи и помогать бедным. Даруй им также благодать помнить, что они
лишь странники в сем мире, не имеющие здесь обители, а ищущие гря¬
дущей обители, чтобы они, памятуя кратковременность жизни, доволь¬
ствовались своим достоянием и не присоединяли бы дом к дому, землю
‘) Приведена в книге Ченей, «Аграрный переворот в Англии».

—— 53 ”-
к земле, вызывая обнищание других, и чтобы они, сдавая жилища, земли
и пастбища, поступали так, чтобы после этой жизни быть принятыми
в вечные обители, ради Иисуса Христа, господа нашего. Аминь»...
В КАПИТАЛИСТИЧЕСКУЮ КАБАЛУ.
(м. е. салтыков, мелочи жизни:)
Это было уже в 1859 году, и я служил тогда в одной из ближай¬
ших к Москве губерний. В то же время в одном из уездных городов
процветал и имел фабрику купец Чумазый. Он очень ловко воспользо¬
вался паникою, овладевшею помещичьей средой, и предлагал желающим
очень выгодную сделку. Сделка состояла в том, что крестьянам и дво¬
ровым людям, тайно от них, давалась <вольная» и затем, тоже без их
ведома, от имени каждого, в качестве уже вольноотпущенного, заключался
долгосрочный контракт с хитроумным фабрикантом.
Все это за дешевую плату легко оборудовал, местный уездный суд,
несмотря на то, что в числе закабаливших себя были и грамотные.
И вольная и контракты прямо отданы были в руки фабриканту; закаба¬
ленные же полагали, что над ними проделываются остатки старых поряд¬
ков и что помещик просто отдавал их в работы, как это делывалось
и прежде...
Для помещиков эта операция была, несомненно, выгодна. Во-первых,
Чумазый уплачивал хорошую цену за одни крестьянские тела; во-вторых,
оставался задаром крестьянский земельный надел, который в тех местах
имеет значительную ценность. Для Чумазого выгода заключалась в том,
что он на долгое время обеспечивал себя дешевой рабочей силой. Что
касается до закабаляемых, то им оставалась в удел надежда, что невзгода
настигает их... в последний раз!
Однако же дело раскрылось раньше, нежели на это рассчитывали.
Объявлена была девятая народная перепись, и все так называемые воль¬
ные немедленно обязаны были приобрести себе права состояния и при¬
писаться к какому - нибудь обществу. Можно себе представить удивле¬
ние закабаленных, когда фабричное начальство погнало их приписываться
к мещанскому обществу города Z.
— Мы не вольноотпущенные! — возопили они в один голос. — Мы
на-днях сами будем свободные... с землей! Не хотим в мещане!
И вслед, за этим нагрянули целой толпой в губернский город с жало¬
бами на то, что накануне освобождения их сделали вольными помимо их
желания.
Началось следствие, и тут-то раскрылись поползновения Чумазого,
в то время только что начинавшего раскидывать сети на всю Россию.
Дело наделало шума...
В (местном дворянском) клубе раздавался неудержимый хохот.
— Однако, догадлив таки Петр Иванов! — говорил один про кого-
нибудь из участвовавших в этой драме.—Сдал деревню Чумазому и прав...
Ха-ха-ха!
— Ну, да и Чумазому это дело не обойдется даром!—подхватывал
другой.—Тут все канцелярские крысы добудут ребятишкам на моло¬
чишко... Ха-ха-ха!
Выискивались и такие, которые даже в самой попытке защи¬
щать закабаленных увидели вредный пример посягательства на освя¬
щенные веками права на чужую собственность, чуть ли не потрясание
основ.

— 54 —
— Шутка сказать!—восклицали они.—Накануне самой «катастрофы»
и какое дело затеяли! Не смеет, изволите видеть, помещик оградить себя
от будущих возмутителей, не смеет распорядиться своею собственностью!
Слава богу, права-то еще не отняли! Что хочу, то со своим Ванькой
и делаю! Вот завтра, как нарушите права, будет другой разговор, а покуда
аттанде-с (подождите)!
Чумазый тоже горько жаловался на постигшее его злоключение.
— Помилуйте, — говорил он,—мы испокон века такие дела делали,
завсегда у господ людей скупали, иначе где же бы нам работников
для фабрики добыть? А теперь, натко что случилось. И во сне
не гадали!...
Чем кончилось это дело, я не знаю, так как вскоре я оставил назван¬
ную губернию. Вероятно Чумазый порядочно поплатился, но затем,
включив свои траты в графу: «издержки производства», успокоился.
Возвратились ли закабаленные в «первобытное состояние» и были
ли вновь освобождены на основании положения 19 февраля, или и поднесь
скитаются между небом и землей, оторванные от семей и питаясь
горьким хлебом поденщины?
СВОБОДА.
(Стих. Н. А. НЕКРАСОВА.)
Родина-мать! по равнинам твоим
Я не езжал еще с чувством таким!
Вижу дитя на руках у родимой,
Сердце волнуется думой любимой:
В добрую пору дитя родилось,
Милостив бог, не узнаешь ты слез!
С детства никем не запуган, свободен,
Выберешь дело, к которому годен;
Хочешь—останешься век мужиком,
Сможешь—под небо взовьешься орлом!
В этих фантазиях много ошибок:
Ум человеческий тонок и гибок;
Знаю: на место сетей крепостных
Люди придумали много иных,
Так!... но распутать их легче народу ...
ПОСЛЕ ((ОСВОБОЖДЕНЬЯ».
(М. Е. САЛТЫКОВ. НА ЛОНЕ4 ПРИРОДЫ И СЕЛЬСКО¬
ХОЗЯЙСТВЕННЫХ УХИЩРЕНИЙ.)
Земли у помещика Лубкова немного, десятин пятьсот с небольшим.
Из них сто под пашней в трех полях (он держится отцовских порядков),
около полутораста под лесом, слишком двести под пустошами да около
пятидесяти под лугом; болотце есть, острец (осока) на нем хорошо растет,
а кругом, по мокрому месту, травка мягонькая. Но нет той пяди, из
которой он не извлекал бы пользу, кроме леса, который, он до поры до
времени бережет. И, благодарение создателю, живет,—не роскошествует,
но и на недостатки не жалуется.

— 55 —
Лубков не заботится ни о том, чтоб хозяйство его считалось образ¬
цовым, ни о том, чтоб пример его влиял на соседей, побуждал их к при¬
знанию пользы усовершенствованных приемов земледелия, и т. д. Он
рассуждает просто и ясно: лучше получить прибыли четыре зерна из
пяти, нежели одно из десяти. Очевидно, он не столько рассчитывает на
силу урожая, сколько на дешевизну и даже на безвозмездность необхо¬
димого для обработки земли труда.
Вот с этой-то целью и изобретена им целая хитросплетенная система
подспорьев.
Первое место в ряду подспорьев занимает прижимка. Конон Лукич
подкрадывался к ней издалека, еще в то время, когда только что пошли
слухи о предстоящей крестьянской передряге (так называет он упраздне¬
ние крепостной зависимости). В то время он всячески ласкал крестьян
и обнадеживал их: «Вот ужо, будете вольные, и заживем мы по-соседски
мирком да ладком. Ни вы меня, ни я вас — все у нас будет по-хоро¬
шему». Так что, когда наступил срок для составления уставной грамоты,
он без малейшего труда опутал будущих «соседушек» со всех сторон.
И себя, и крестьян разделил дорогою: по одну сторону дороги—его земля
(пахотная), по другую—надельная; по одну сторону—его усадьба, по дру¬
гую—крестьянский порядок. А сзади деревни—крестьянское поле, и кру¬
гом, куда ни взгляни,—господский лес.
— Вы пашни больше берите,—увещевал он крестьян, — в пей вся
ваша надежда. За лесом не гонитесь, я и сучьев на протопление, и ва¬
лежнику на лучину хоть задаром добрым соседям отпущу! Лугов тоже
немного вам нужно—у меня пустошей сколько угодно есть. На кой их
мне шут! Только горе одно... хоть даром косите!
Словом сказать, так обставил дело, что мужичку курицы выпустить
некуда. Курица глупа, не рассуждает, что свое и что чужое, бредет
туда, где лучше,—за это ее сейчас в суп. Ищет баба курицу, с ног
сбилась, а Конон Лукич молчит.
— Вы, что ли, Конон Лукич, курицу взяли?—пристает она к барину.
— Не знаю; видел я давеча курицу у себя в огороде, а твоя ли,
моя ли—Христос их разберет.
— Куда же она девалась?
— Должно быть, в суп ко мне попала. Не ходи в огород! За это
я не только чужой, но и своей курице потачки не дам.
Что бабе делать? Не судиться же из-за курицы! Обругает барина,
да он уже обтерпелся. В глаза его «мучителем» зовут, а он только
опояску на халате обдергивает.
И полеводство свое он расположил с расчетом. Когда у крестьян
земля под пАром, у него через дорогу овес посеян. Видит скотина—на
пару ей взять нечего, а тут же, чуть не под самым рылом, целое море
зелени. Нет-нет, да и забредет в господские овсы, а ее оттуда кнутьями,
да с хозяина—штраф. Потравила скотина на гривенник, а штрафу —
рубль. «Хоть все поле стравите, мне же лучше! — ухмыляется Конон
Лукич,—ни градобитьев бояться не нужно, ни бабам за жнитво платить!».
Однако, он настолько добр, что денег за штрафы не требует.
— Мне на что деньги!—говорит он,—на свечку богу, да на лампад¬
ное маслице у меня и своих хватит! А ты вот что, друг: с тебя за
потраву следует рубль, так ты мне, вместо того, полдесятины вспаши да
сдвой, а уж посею я сам. Так мы с тобой по-хорошему и разойдемся.
— Мучитель вы наш, Конон Лукич!
— Ты говоришь: «мучитель», а я говорю: правило такое есть—на
чужую собственность не заглядывай. Я к тебе не хожу, ты ко мне не
ходи. Знаешь ли ты, что такое собственность? Ею, друг, государство

— 56 —
держится. Потому всякому своего жаль; а коли своего жаль, так, стало
быть, и чужого касаться не следует. Все друг подружке живут; я тебя
берегу, ты меня... потому что у каждого есть собственность. А ежели
кто это забывает—значит, тот и государству изменник, да и вообще...
ну, просто, значит, ничего не стдящий человек!
Словом сказать, и потравы, и порубки не печалят его, а радуют.
Всякий нанесенный ему ущерб оценен заблаговременно, на все устано¬
влена определенная такса, Целый день он бродит по полям, по лугам,
по лесу, ничего не пропустит и словно чутьем угадает виновного. Даже
ночью—одним ухом спит, а другим—прислушивается...
Другое подспорье—это система так называемых одолжений. У му¬
жичка к весне и хлеб, и сено подошли, а Конон Лукич всегда готов
по-соседски одолжить.
— Одолжили бы, сударь, пудика два мучки до осени! — кланяется
мужик.
— С удовольствием, друг. И процента не возьму: я тебе два пуда,
и ты мне два пуда— святое дело! Известно, за благодарность ты что-
нибудь поработаешь... Что бы, например?—ну, например, хозяйка твоя
с сношеньками полдесятинки овса мне сожнет. Ах, хороша у тебя стар¬
шая сноха... я-адрёная!
— Помилуйте, Конон Лукич, полдесятины-то овса сжать мало-мальски
два с полтиной отдать нужно!
— Это ежели деньгами платить, а мне—за благодарность. Я ведь
не неволю; мне и гуляючи отработаете. Наступит время, поспеет овес—
бабыньки-то твои и не увйдят, как шутя полдесятинки сожнут!
За первым мужичком следует другой, за другим — третий и так
далее. У всех нужда, и всех Конон Лукич готов наделить. Весной он
обеспечивает себе обработку и уборку полей. С наступлением лета он
точно так же обеспечивает уборку сенокоса.
Здесь ему приходит на помощь третье отличнейшее подспорье—
пустошё...
— Берите у меня пустошё,—советует он мужичкам, — яс вас ни
денег, ни сена не возьму—на что мне! Вот лужок мой всем миром убе¬
рете — я и за то благодарен буду! Вы это тут на гулянках сделаете,
а мне—подспорье!
— Все на гулянках да на гулянках! И то круглый год гуляем
у вас, словно на барщине!—возражают мужички. — Вы бы лучше, как
и другие, Конон Лукич, за деньги, либо исполу...
— Чтд вы, Христос с вами! Да мне стыдно будет в люди глаза
показать, если я с соседями на деньги пойду! Я — вам, вы — мне; вот
как по-христиански следует. А как скосите мне лужок,—я вам ведерко
поставлю, да пирожком оделю—это само собой.
Словом сказать, благодаря подспорьям, гуляют у него мужички на
работе, а он пропитывается.
Скота он держит немного и стада своего не совершенствует, хотя
от покупки доброй коровы-ярославки—не прочь: удой от нее хорош, да
и ухода изысканного не требует. Это он даже в патриотизм себе вменяет.
— Чем по заграницам деньги тратить, — говорит он,—лучше свое,
отечественное поощрять... Так ли?
• Но чтоб получить достаточное количество навоза, он придумал опять
своего рода подспорье. Осенью ездит по ярмаркам и сельским аукционам
и скупает лошадей-пёлопшиц. Рублей по десяти за голову, штук шесть¬
десят он таких одров накупит и поставит на зиму на мякину да на
соломенную резку, чтоб только не подохла скотина. К весне слегка
овсецом подправит — и продает. Ту же лошадь, в виду наступления

— 57 —
рабочего времени, мужичок за сорок рублей купит; смотришь — рублей
десять — пятнадцать барышка с каждой головы наберется. А навоз сам
по себе... конский навоз!
Тут барышок, там барышок, везде, за что он ни возьмется,—везде
барышок. Правда, что он с утра до вечера мается, маклачит, мелочни-
чает, но зато сыт.
СОСТАВЛЕНИЕ УСТАВНОЙ ГРАМОТЫ.
(Д. Н. МАМИН-СИБИРЯК. ГОРНОЕ ГНЕЗДО.)
Округ Кукарских заводов занимал собой территорию в пятьсот тысяч
десятин, что равнялось целому германскому княжеству или даже малень¬
кому европейскому королевству. На этом громадном пространстве было
разбросано семь заводов: Логовой, Исток, Заозерный, Мельковский,
Баламужский, Куржак и Кукарский. Центр заводской тяжести распре¬
делялся по заводам, конечно, не одинаково. Главным заводом, в адми¬
нистративном отношении, считался Кукарский, раз, потому, что это был
самый старый и самый большой завод, во-вторых, потому, что он зани¬
мал центральное положение относительно других заводов ...
Служить на Кукарском заводе, на виду у начальства, считалось
завидной Честью, о которой мелкая служительская сошка с других заво¬
дов иногда напрасно мечтала целую жизнь. Насколько громадное значе¬
ние имел Кукарский завод, достаточно сказать только то, что во всех
заводах считалось до пятидесяти тысяч рабочего населения. В кре¬
постное время из Кукарского завода особенно много налетало напастей
к окрестностям; главный управляющий тогда пользовался неограниченной
властью и гнул в бараний рог десятки тысяч безответных людей.
Кукарского завода боялись и сами приказчики мелких заводов, потому
что это был крепостной, подневольный народ. Случалось нередко так,
что приказчики попадали <в гору», т.-е. в медный рудник, что тогда
считалось равносильным каторге. Какой-нибудь Тетюев пользовался кня¬
жескими почестями. Только людям «оборотистым», каким был, например,
Родион Антоныч, Кукарский завод был настоящей обетованной землей,
где можно было добиться всего.
Сын какого-то лесообъездчика, Родион Антоныч первоначальное свое
бытие получил в Кукарской заводской конторе в качестве крепостного
писца, которому выдавалось жалование три с полтиной на ассигнации
в месяц, т.-е. на наш счет всего один рубль...
К концу крепостного права он добился совершенно самостоятель¬
ного поста при отправке металлов по реке Межевой. Это было теплень¬
кое местечко, где рвали крупные куши, но Сахаров не зарывался, а тянул
свою линию год за годом, помалецьку обгоняя всех своих товарищей
и сверстников...
Когда Родион Антоныч считал себя совсем на линии, освобо¬
ждение крестьян чуть не размыло его благополучия вплоть до самого
основания.
Чтобы пробить себе дорогу при новом порядке вещей, Сахаров
поступил сначала в счетное отделение, которое славилось тем, что
здесь служащие, заваленные письменной работой, гибли, как мухи.
Конечно, Сахаров мечтал не о такой письменной части и очень скоро
попал на настоящую дорогу. Нужно было составлять уставную
грамоту, которая для заводов являлась вопросом самой капитальной
важности...

-. 58 —
Вот этот-то проект и дал случай Родиону Антонычу после разгрома
крепостного права не только вьшырнуть из неизвестности, но стать на
такую высоту, с которой его уже трудно было столкнуть...
Составленный Родионом Антонычем проект уставной грамоты был
шедевром (произведением искусства) в своем роде. Он обеспечил за
Кукарскими заводами такие преимущества, которые головой выдавали
десятки тысяч заводского населения в руки заводовладельца. Даже
сомнительные статьи, которые, кажется, трудно было обойти, были
так неясно редактированы и опутаны такими хитросплетенными усло¬
виями, что можно было только удивляться великой творческой силе при¬
казного крючкотворства. Во-первых, по этой уставной грамоте совсем не
было указано сельских работников, которым землевладелец обязан выде¬
лить крестьянский надел, так что в мастеровые попали все крестьяне
тех деревень, какие находились в округе Кукарских заводов. Затем,
все мастеровые, по новой грамоте, пользовались выгоном, покосами,
росчистями и лесом, <на прежних основаниях», пока заводовладелец
не изменит их по собственному усмотрению и пока мастеровые рабо¬
тают на его заводах. В виде особенной милости заводовладельца,
мастеровые получили от него в дар свои дома и усадьбы. Оговорено
было даже то, что содержание церквей, школ и больниц остается на
том же усмотрении заводовладельца, который волен все это в одно
прекрасное утро «прекратить», т.-е. лишить материального обеспечения.
Но центр тяжести всей уставной грамоты заключался в том, что устав¬
ная грамота касалась только мастеровых и давала им известные услов¬
ные гарантии только на том условии, если они будут работать на заво¬
дах. Все остальное население, которое не принимало непосредственного
участия в заводской работе, совсем не шло в счет. Так что в результате
на стороне заводовладельца оставались все выгоды, даже был оговорен
оброк за пользование покосом и выгонами с тех мастеровых, которые
почему-либо не находятся на заводской работе. Помещикам, награди¬
вшим своих бывших крепостных кошачьими даровыми наделами, во сне
никогда не снилось ничего подобного, особенно если принять во внима¬
ние то обстоятельство, что Лаптев был даже не заводовладелец в юриди¬
ческом смысле, а только «пользовался» своими полумиллионами десятин
богатейшей в свете земли на поссессионном праве 1). Благодаря проекту
Родиона Антоныча, Кукарское заводоуправление брало не только со всех
посторонних, но даже со своих собственных мастеровых за пользование
казенной землей в свою выгоду очень почтенный оброк—пятьдесят копеек
и дороже за каждую десятину. Спорный юридический вопрос о правах
поссессионных владельцев на недра земли, в случае нахождения в них
минеральных сокровищ, тоже был выговорен уставной грамотой в пользу
заводовладельца, так что мастеровые не могли быть уверены, что у них
не отберут для заводских целей даже те усадебные клочки, которые им
принадлежали по закону, но которые по проекту уставной грамоты Роди¬
она Антоныча великодушно были подарены им заводовладельцем. Словом,
в юридическом отношении проект Родиона Антоныча составлял выдаю¬
щееся явление.
Но интереснее всего было то, как расправлялся Родион Антоныч
с теми, кто ему не поддавался. Первым таким делом было то, что
несколько обществ, в том числе и Кукарское, не хотели принять соста¬
вленной им уставной грамоты, несмотря ни на какие увещания, внуше-
!) Поссессионное право — ограниченное право собственности на земли, отведенные
под фабрики и заводы (в нач. XVIII ст.) лицам недворянского происхождения, или же
хотя и дворянам, но при содействии казны.

- 59 —
ния и даже угрозы. Глупые мужики уперлись и стояли на своем. Оты¬
скались неизвестные законники, которые сумели растолковать им, какой
паутиной опутывала их уставная грамота. Мировой посредник, становые,
исправники выбивалйсь из сил, стараясь привести стороны к соглаше¬
нию. Мужичье стояло на своем. Тогда взялся за эту распрю Родион
Антоныч и покончил ее в несколько дней: подыскал несколько подходя¬
щих старичков, усовестил их, наобещал золотые горы, и те подмахнули
за все общество. Этого было достаточно на первый раз, а там пусть
дело гуляет по судам да палатам. Как упрямые мужики ни артачились,
как ни хлопотали, дело оставалось в том положении, в какое его поста¬
вил Родион Антоныч, а сельские общества только несли убытки от своих
хлопот да терпели всяческое утеснение на заводской работе.
СОЗДАНИЕ РАБОЧЕГО.
(Н. А. НЕКРАСОВ. СОВРЕМЕННИКИ.)
л «Прибыл подрядчик на место работ,
Вместо науки — с одним «глазомером»;
Ездит по селам с своим инженером,
Рядит рабочих — никто не идет!
Земли кругом тут дворянские были —
Только дворяне о них позабыли.
Всем тут орудовал грубый «кустарь»,
Пренебреженной окраины царь.
Жители рыбу в озерах ловили,
Гнали безданно из пеньев смолу,
Брали морошку, опенки солили
И говорили: «Нейдем в кабалу!».
Нет послушанья, порядка и прочего;
Прежде всего: создавай тут «рабочего».
Как же создашь его? Шкурин не спит:
Земли, озера, болота, графит —
Все откупил у помещика,
Все — «до последнего лещика»
(Как энергцчески сам говорит).
Дрогнула грубая сила «кустарная», '
Как из-под ног ее почва ушла...
Мысль эта, — смею сказать, лучезарная, —
Наши доходы спасла.
Плод этой меры в графе дивиденда
Акционеры найдут:
На сорок три с половиной процента
Разом понизился труд...
КРОВАВОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО ПРОТИВ
Э КСПРОПРИИРОВАННЫХ.
(КАРЛ МАРКС. КАПИТАЛ, Т. I.)
Люди, выгнанные вследствие распущения феодальных дружин
и оторванные от земли насильственной экспроприацией, — эти свободные
как птицы пролетарии поглощались развивающейся мануфактурой далеко

—w 6Q 'тгл'
не с такой быстротой, с какой они появлялись на свет. С другой сто¬
роны, люди, внезапно вырванные из обычной жизненной колеи, не могли
столь же внезапно освоиться с дисциплиной новой своей обстановки.
Они массами превращались в нищих, разбойников, бродяг, — частью
добровольно, в большинстве случаев под давлением необходимости.
Поэтому в конце XV и в течение всего XVI века во всех странах Запад»
ной Европы издаются кровавые законы против бродяжничества. Отцы
теперешнего рабочего класса были прежде всего подвергнуты наказанию
за то, что их насильственно превратили в бродяг и пауперов. Законо¬
дательство рассматривало их, как «добровольных» преступников, исхо¬
дило из того предположения, что при желании они могли бы продолжать
трудиться при старых, уже не существующих условиях...
В Англии это законодательство началось при Генрихе УП.
Согласно акту Генриха Vin от 1530 года старые и неспособные
к труду нищие получают разрешение собирать милостыню. Но наказа¬
ние плетьми и тюремное заключение грозит работоспособным бродягам.
Закон предписывает привязывать их к тачке и бичевать, пока кровь не
заструится по телу, и затем брать с них клятвенное обещание возвратиться
на родину или туда, где они провели последние три года, и «приняться за
труд». Какая жестокая ирония! Акт 27-й Генриха VIII подтверждает этот
закон и усиливает его кары новыми добавлениями. При рецидиве (повто¬
рении) бродяжничества наказание плетьми повторяется и, кроме того, отре¬
зывается половина уха; если же бродяга попадается в третий раз, то он
подвергается смертной казни, как тяжкий преступник и враг общества.
Эдуард VI в 1547 году—в первый же год своего царствования —
издает закон, по которому всякий уклоняющийся от работы отдается
в рабство тому лицу, которое донесет на него как на праздношатаю¬
щегося. Хозяин должен кормить своего раба хлебом и водой, давать
ему слабые напитки и такие мясные отбросы, какие ему заблагорассу¬
дится. Он имеет право плетьми и наложением цепей принуждать его ко
всякой работе, как бы отвратительна она ни была. Если раб самовольно
отлучается на две недели, то он осуждается на пожизненное рабство и на
его лоб или щеку кладут клеймо «S»; если он убегает в третий раз, его
казнят, как государственного преступника. Хозяин может его продать,
завещать по наследству, отдать внаймы как раба, как всякое движимое
имущество или скот. Если рабы замыслят что-либо против своих
господ, то они также подлежат смертной казни. Мировые судьи обя¬
заны разыскать беглых рабов по заявлению господ. Если окажется, что
беглый бродяга три дня шатался без дела, то его отправляют на родину,
выжигают раскаленным железом на его груди клеймо «V» и, заковав
в цепи, употребляют для дорожных и других работ. Бродяга, непра¬
вильно указавший место своего рождения, в наказание за это обращается
в пожизненного раба соответствующего селения, его жителей или корпора¬
ции (общества) и получает клеймо «S». Всякий имеет право отнять у раба
его детей и держать их при себе в качестве учеников, — юношей до
24 лет, девушек до 20 лет. Если они убегают, то до наступления ука¬
занного возраста обращаются в рабов своих хозяев-воспитателей, кото¬
рые получают право по произволу заковывать их в цепи, бить плетьми
и т. п. Хозяин может надеть железное кольцо на шею, ноги или руки
своего раба, чтобы легче отличать его от других и затруднить ему воз¬
можность скрыться. В последней части этого закона предусматриваются
случаи, когда бедные должны работать на тот округ или тех лиц, кото¬
рые берутся их кормить, поить и снабжать работой. Такого рода рабы —
рабы приходов — сохранились в Англии вплоть до XIX века под именем
«приходчики»...

— 61 —
Деревенское население, насильственно лишенное вемли, изгнанное,
в широких размерах превращенное в бродяг, старались, опираясь на
эти чудовищно террористические законы, приучить к дисциплине наем¬
ного труда плетьми, клеймами, пытками...
КНИЖКА ЧЕКОВ.
(Г. И. УСПЕНСКИЙ.)
Лет шестнадцать, семнадцать тому назад, вся «округа», ныне обла¬
годетельствованная Иваном Кузьмичем, смело могла быть причислена
к одной из самых обыкновенных на Руси глухих местностей... Поля были
бесконечные, оживленные только скачущими галками и воронами или
фигурой крестьянина с сохой, издали весьма напоминавшего собою тоже
ворону. Лес, темневший по окраинам этой холмистой равнины, был лес
глухой и дремучий...
Богатство стояло забытое, никому не нужное и никому не доступное.
У барина пропадал аппетит охотиться в лесу, где каждый выстрел попа¬
дал в цель —так было много всякой твари; у мужика не было дров
зимою, и он зяб в разоренных лачужках, выводился со связанными руками
из леса, если, конечно, попадался на глаза сторожу, или уходил без ружья,
если тот же сторож запримечивал в нем намерение убить тетерьку. Вот
в каком виде была Распоясовская округа лет шестнадцать тому назад:
всего много, и никому нет от этого пользы. Барин скучал, страдал мелан¬
холией, мужик бедствовал и тоже терял аппетит жить на белом свете.
Освобождение крестьян сразу покончило с этою обоюдною меланхо¬
лией барина и мужика. Как только, благодаря этому событию, что-то
такое < отошло > от мужиков к господам, от господ к мужикам, тотчас
же и в тех и в других появились первые проблески чувства собствен¬
ности; как только какой-то кусок леса или поля стал чужим, барин
сообразил, что все это — <мое», и как только увидел это же самое мужик,
то и он то же сообразил, что ведь это — «наше».
У старинного управляющего Распоясовской округой явилась в это
время довольно счастливая мысль: оказалось, что места, на которых
издавна сидели распоясовцы, как раз подходят под что-то такое, что ежели
это что-то «округлить» с чем-то — как раз вчетверо можно получать доходу
более против прежнего. Для этого стоит только переселить распоясовцев
куда-то в другое место, где им все под стать и «еще лучше прежнего».
Управляющий сообщил этот план барину, и хотя барин долго коле¬
бался в своем решении, но проклятый, совершенно прежде неведомый
аппетит к «моему» довел его, наконец, до того, что он как бы прирос
к сознанию, что это — его собственность.
«Ей богу же ведь это мое!» — стало все чаще и чаще думаться ему
среди всяких соображений за предложение управляющего и против него,
и, наконец, уехав за границу, он написал из Лозанны управляющему,
чтобы он действовал как знает, «как лучше».
Управляющий принялся за дело, «наши» тоже ощетинились, нача¬
лась свалка.
— Распоясывайся, робя!—галдели они.—Не жалей! втрое воротим...
Вынимай кошалки-то! Эй, старик! Что у кого есть под печкой — волоки...
Обчисво!... Надо в город посылать человека верного. Дедушка Пармен!
Постой за мир! Расправь кости, обхлопочи!
— Пожалейте меня, православные! — говорил дедушка Пармен,
восьмидесятилетний старец. — Ох, натерпелась моя спинушка!

— 62 —
— Уважь сиротские слезы!—надвигались на него распоясовцы.—Кто
окромя тебя имеет в себе ум? Мы — народ черный, путем света не видали.
А ты изжил век, стало все как по писанному видишь... Постой за наши
животы! Дед, а дед! Побойся бога, не дай в обиду!
— Ох-о-ох, пожалейте мою древность ветхую, детушки! о-о-о-х-ох...
— Дед! Пармен! — вопияли распоясовцы,— али тебе крестьянского
разоренья не жалко? Чисто все помрем...
Долго ревела толпа и долго, обливаясь слезами, оборонялся от нее
старый дед, но, наконец таки, сдался.
— Н-ну!—сказал он, выпрямившись и осушив глаза, решительным
движением мозолистой корявой руки. — Коли так, так стало божья воля
мне потерпеть еще на старости лет!
— Авось бог, наше дело чистое!..
— Видно, уж господь, батюшка Никола - милостивый так осудил
меня венцом — иду!
— Дай тебе господи! Пошли тебе царица небесная! — голосила
воодушевившаяся толпа.
— А что деньги дадите, так я единой копейки не покоры¬
стуюсь ...
— Дед! Дед! Грех тебе, старому, этак-то говорить,—упрекали его
распоясовцы,— такие слова про своего брата. Делай по своему уму, как
тебя господь вразумит... Отупай с богом, постой за своих!
И вот старый дед, с котомкой за плечами, с длинной палкой в сухой
руке, неровною поступью худых тонких ног, обутых на мирской счет
в новые лапти, пошел «воевать» за правое дело. Давненько таки, при¬
знаться, он не бывал в городе, с тех самых пор, как сорок лет тому
назад сидел в городском остроге, из которого и пошел прямо в Сибирь.
А после Сибири, когда по манифесту ему вышло прощение, он не пока¬
зывал в город и глаз и отвык от всех городских порядков.
А порядки с тех пор шибко изменились; подьячий, который, взяв
взятку, делал в прежнее время то, что хотел, то, что выходило по деньгам,
вывелся. Пармену оставалось одно: положиться во всем на бога, на его
милость и указание. Для большего успеха в своем деле, он не ел, не пил
по целым дням, желая постничеством угодить богу, а мирские деньги
ревностно раздавал тем, кто обещал постоять за распоясовцев, при чем
он слезно плакался и умолял не погубить... Но в то время, когда старец
Пармен постился и слезно плакал -перед лицами, бравшими его деньги,
как-то незаметно пропускались очень важные сроки к подаче прошения,
квыслушанию решения, к изъявлению несогласия, к апелляции (жалобе)
в законный срок! Пропускались эти маленькие пустячки потому, должно
быть, что Пармен не знал их, не мог о них упоминать и в молитвах,
или потому, что кому-то, знавшему эти штучки, выгодно было молчать
о них перед темным мужиком. Таким образом выходило как-то так, что
едва Пармен, возвратившись из губернии, объявлял миру, что все—слава
богу, что приказано ждать «тайного чиновника», который все повернет
против «их», являлся исправник или становой и объявлял, что:
— На основании тома, статьи и на основании статьи... тома ...
уложения... и по случаю пятнадцатого примечания к тому ... статье ...
и параграфу... определено: объявить крестьянам деревни Распоясово,
что просьба их возвращается без последствий за пропущением срока,
п «постановление» входит в законную силу...
Так как во время отсутствия Пармена крестьяне возлагали надежды
па бога, а убежденпе в правоте своего дела основывалось у них исклю¬
чительно на мечтаниях в темные осенние и зимние вечера и ночи, то,
не понимая путем того, что читал приехавший чиновник, они догадывались

— 63 —
однако, что в бумаге нет ничего насчет того, чтобы все «повернуть
к ним», как обещано, и поэтому говорили, что эта бумага «не та», что
Подписывать ее не будут...
— Согласу нашего нет! — говорили они.
— Не согласны?
— Никак нет. Эта бумага фальшивая, наше дело правое. Дедушка
Пармен, так, аль. нет?...
— Фальшивая, детушки, бумага! Не она! не наша! Ступай ты,
барин, с ней откуда пришел!
— Так не согласны?—переспрашивал приезжий.
— Будет зубы-то заговаривать! — отвечала толпа. — Бери ее себе,
бумагу-то... а нам она не нужна! Подделка!
Приезжий все это вносит в протокол, при чем Пармена расспрашивает
особенно подробно и затем, написав все это на нескольких листах, отпра¬
вляет по назначению. Распоясовский мужик везет эту бумагу куда
следует и погоняет лошадь. На распоясовских лошадях уезжает и чиновник.
Распоясовцы не знают, что, пропустив по своему невежеству сроки, они
впутались еще в новое дело. Напротив, после этой «фальшивой» бумаги
они как будто ожесточаются относительно размеров жертв, которые нужно
принести за свое дело правое.
— Ну-ну, робя, распоясывайся! Распоясывайся, миряне! Закипают
дела, не жалей, покоряй их своими животами! Неужто нам пропадать?...
— Зачем пропадать? Последнее надоть отдать, а не токмо что...
— Дедушка Пармен, постой и во вторительном подвиге! Окроме
тебя, кто же?
— Ты ужь ходил — знаешь!
— Приму свою кончину за свое племя!... Собирайте в дорогу!...
Отдаю вам свой живот, только молите бога о грехах моих... Может, это
от грехов моих бумага офальшивилась против нас... Прощайте, право¬
славные!... Простите — чем обидел!
И вновь отправляется Пармен, еще более длинный, еще более худой,
вновь принимается молить бога и поститься и увы! не возвращается.
Отыскивать Пармена берется дьячков сын.
Дьячков сын не жалеет мирских денег на взятки и угощения.
В номере, на постоялом дворе, где он остановился вместе с мужиками,
идет непробудное пьянство несколько дней кряду и такое бесчинство,
что депутат и проводник только дивится на господ и «ужахается».
Пробовал было он заикнуться о «наших» делах, но дьячков сын, будучи
пьян, только обругал его и как будто даже доказал, что дело их давно
пропало, что хлопотать тут уж больше нечего и что все давно пошло
своим чередом против них. Но на утро он оправился и отпустил мужиков
домой, сказав, что он, дьячков сын, останется ждать в городе какой-то
бумаги, в которой именно и будет сказано все, что следует...
И опять идет бумага, и опять везет ее становой, и опять в бумаге
что-то как будто «не так». Оказывается, что, в то время как они галдели
с дядей Парменом о вторичном его путешествии, и в то время как
пьянствовал в городе дьячков сын, «истек» еще какой-то срок, день или
час, в который можно бы было что-то сделать, а после которого уже
решительно «все пропало».
При наступлении осени уездный исправник, явившийся в деревню
на тройке собственных лошадей, с колокольчиком и бубенцами, очень
коротко и просто объявил, что с завтрашнего дня распоясовцы должны
переселяться.
Он прочел им все бумаги, которые когда бы, куда бы то ни было
подавали распоясовцы, прочел решение по бумагам петербургских ходоков

^—- 64
и повторил, что после всего этого разговаривать нечего. Если же, при¬
бавил он, распоясовцы попрежнему будут упорствовать, то переселение
будет сделано полицией на их счет, что рабочих теперь—сколько угодно,
потому что — осень.
Распоясовцы ничего не понимали...
Очнулись они только тогда, когда им предложили подписать что-то.
Тут они опять увидели «фальшь» и подписать отказались.
Составлен был третий протокол, и третий распоясовский мужик
отвез его, погоняя лошадь, куда следует.
Предложение «подписать», напоминавшее распоясовцам два таких же
«фальшивых» предложения и изворотливость, с которой они отстояли
«свои права» и не подписали их, на некоторое время было оживили их
и воскресили некоторую надежду, что еще будут добрые новости, что
вот-вот придут петербургские ходоки, что вот-вот приедут какие-нибудь
«особенные» чиновники и повернут все дело по-свойски. Но на следующий
день, с восходом солнца, восемьдесят человек народу, собранного со всех
окрестных деревень, пришло в Распоясово.
— Вы что, ребята? Здорово! — спрашивали распоясовцы.
— Здравствуйте! Да вот нанялись...
— На пересел, вишь, сгоняли ...
— Аль это нас разорять пришли?
— По делам так, что вроде как—вас!
— Ни-ча-во!
— Нам что же? Восемь гривен в день!... Суди сам!
— Цена хорошая!...
— Наше дело, сами знаете, чай...
— Так-то так! По восьми гривен? ...
— По восьми...
— Шабаш, значит!...
Это событие сразу разрушило все распоясовские надежды. В довер¬
шение беды, скоро вслед за рабочими приехал исправник и подтвердил,
что рабочие наняты на счет распоясовцев, и если поэтому распоясовцы
добровольно не исполнят того, что следует им исполнить, то рабочие
сейчас же приступят к делу.
Минута была тяжелая для распоясовцев. Надежды и мечты были
разрушены окончательно; они ничего не могли сообразить в виду очевид¬
ности их неудачи и вместо того, чтобы негодовать, шуметь и буйствовать,
чего так ожидал исправник, они совершенно ослабли духом, отчаялись,
впали в глубоко - упорную апатию. «Помереть!» —было единственным
желанием всех распоясовцев, и фразою: «нам легче помереть» — они
отвечали на новые бесконечные доказательства безрассудности их упорства
и окончательно проиграли дело.
Истощив все усилия в борьбе с этим окаменелым состоянием народа,
исправник скомандовал, наконец:
— Ломай!
Рабочие принялись за дело.
Три неделишла ломка распоясовских дворов; три недели над деревней
стояла пыль густым облаком от развороченной соломы крыш, разломанных
печей; три недели от Распоясова тянулись возы с бревнами, с рамами,
с досками от крыш, с оторванными дверями и проч. Исправник ходил
весь черный от пыли и еле таская ноги от усталости. Он совершенно
охрип, так много было работы.
Распоясовцы, молча, словно каменные статуи, смотрели на это раз¬
рушение. Они действительно как будто окаменели, ничего не ели,
не слыхали и не видали.

— 66 —
■— Прими ребепка-то, сумасшедшая! — кричал исправник распоя-
совской бабе.—Ведь убьет! Дура этакая! видишь, стропило падает!...
Баба стоит и не слышит, и только бог спас ребенка: стропило упало
рядом с ним.
— Ишь!—буркнул распоясовец, глядя, как бревно проносилось над
ребенком.
В ДРУГ0М месте никто не тронулся с места, когда среди разрушаю¬
щегося дома раздался раздирающий женский вопль. Оказалось, что там
лежала беременная женщина в последних муках...
— Православные! — обращались рабочие к распоясовцам: — помо¬
гите старичка снять с печи, что вы стодбами-то стоите? Дьяволы
этакие!
И на это приглашение никто не отвечал: всем было «все равно»,
все были словно каменные.
Через три недели Распоясово представляло такой вид: груды
содранной с крыши соломы валялись на тех местах, где прежде были
дома, амбары, сараи; от домов остались заваленки, от погребов — ямы,
от сараев кое-где торчали столбы. И среди этих груд соломы без призора
бродила скотина, тщетно взывая к какому-нибудь вниманию хозяина;
в этой же соломе возились дети и спали родители, не раздеваясь и не
переменяя белья и одежды с первого же дня разорения деревни. Что
они ели? отвечать трудно; хлеба они не сеяли и не собирали. На берегу
реки кое-где виднелись вырытые в земле печи, по временам дымившиеся,
около которых возились женщины.
Распоясовцы не шли на новые места и держались попрежнему
убеждения, что «лучше помереть».
Настали осенние дожди... Распоясовцы сказали себе:
— Ну, робя, теперича, чистая приходит наша смерть! Отдавай,
ребята, богу душу... Помирай!
И все-таки не шли с старых мест. Вместе с больными ребятами,
мокли они в мокрой соломе, в ямах, оставшихся после погребов и выло¬
манных печей.
И действительно стали помирать...
Наконец всех их отдали под суд...
И вот в такую-то минуту нравственного падения, грозившего пото¬
пить распоясовцев в море самой крайней нищеты, однажды по осени,
в самое трудное для распоясовцев время, когда приходилось вносить
недоимки, в маленькой тележке, запряженной добрым меренком, появился
Иван Кузьмич вместе с управляющим. Они, очевидно, объезжали и осма¬
тривали «округу». Меренок шёл свободно и весело по дороге, Иван
Кузьмич просто и прямо оценивал: «что чего стоит», и скоро стало
известно, что «купец снял» у барина «все» — и лес дремучий, и реки,
и поля, все-все до нитки. Скоро новораспоясовцы узнали, что и их Иван
Кузьмич тоже «снял», всех до единого: «полтина в сутки пешему и рубль
конному;» «кто хочет по этой цене итти на станцию за пятнадцать
верст принять оттуда паровик — иди».
Такова была прокламация Ивана Кузьмича к народу.
*Человск-полтина>,вот суть теории, принесенной им в распоясовскую
среду. Тут не предполагалось никаких рассуждений о том, что — наше,
что — ваше. Насчет каких бы то ни было «правов» тут разговору быть
уже не могло. Просто: хочешь полтину—иди, не хочешь—не надо. Все
это потерявшему внутренний смысл распоясовцу было как нельзя лучше
по душе: у него после полного нравственного разгрома оставались целыми
руки, ноги, мускулы и желудок. Иван Кузьмич только того и требовал,
назначив желудку полтинник в сутки и самое главное — водку.
Литературная хрестоматия по политической экономии. Ч. I.	5

— 66 —
— Повезем, ребята,—говорили его приказчики, скликая распоясовскиЙ
народ,—повезем одной водкой.
— Дай вам бог за это!... — кричали распоясовцы.
— Насчет водки не робей: сколько хошь пей, только дело делай.
— У нас вот как дело закипит — ключом!
И, действительно, скоро закипело дело.
Тысячепудовое чудовище, наконец, приехало из Москвы на станцию
железной дороги и, окруженное массою распоясовского народа, тронулось
оживлять мертвую «округу». Широко разинуло оно свою нелепую железную
пасть, как бы грозясь поглотить всю эту благодать, которая открывалась
перед нею, всю эту рвань, которая копошилась вокруг нее. Медленно
и грозно двигается она вперед. То затрещит и рухнет под ним гнилой
мост, то застрянет оно на крутом подъеме. Визг кнутьев по ободранным,
обезумевшим от усталости лошаденкам, оранье обезумевших от водки
распоясовцев, оранье хриплое и изо всех кишок, оранье, переполненное
ругательствами, бранью, песнями, целою тучею висит над этим чудо¬
вищем, и оно кое-как вылезает из ямы и идет дальше. То вдруг,
на крутом повороте, когда разойдутся и лошади, и люди с гиканьем
мчат его вперед, оно вдруг свернется набок и растянется на пашне,
раздавив под собою и дядю Егора, и дядю Пахома, да Микишку,
да Андрюшку ... Долго лежит тут душегубец-чудовище, ожидая судебного
следователя и следствия, и полчище распоясовцев долго, несколько дней
подряд, пьянствует, ругается друг с другом... Много разбитых в драке
во время этого продолжительного безделья лиц, совершенно черных шишек
у глаз, запекшейся крови на висках видно в то время, когда чудовище
снова трогается вперед и снова выбиваются из сил лошаденки, хлещут
кнуты и пьяное оранье наполняет воздух.
Кое-как этот «человек - полтина» дотащил чудовище до места,
до быстрой речки, пробегавшей в лесу, которого теперь почти уже
не было... Масса распоясовцев, превращенных уже в «полтинники»,
сводила его самым усердным образом, превращая в сажени, в срубы и т. д.
С треском валились деревья, громко разносились песни, звон пил и стук
топоров, и вечером, когда все это замолкало, начинал гудеть и дрожать
от плясу, брани и драки выстроенный Иваном Кузьмичем из этого же
лесу кабак.
— Голова только, наш Кузьмич, братцы!—охмелев, бурчал распоя-
совец.—И-и башка!
— Довольно чисто поворачивает делами, надо сказать прямо — себе
имеет пользу, да и нашему брату способно.
— Хлеб дает бедному, во-от! — прибавлял третий.
— Ав-вось не помрем, налей-ка еще стаканчик!
— Во -ота! Еще то ли будет! Сказывают, взрывать все хочет
начисто ... Деревянный камень какой-то есть ... Наливай.
— Эх, ребята, попьем, погуляем!... Денежки-то вот они...
Нового чекану, по старинному счету два рубля... Наливай, наливай,
ДРУГ!
— Уж и мне, старухе, стаканчик пожалуй что придется с вами,
с молодцами, выкушать... И у нас Кузьмичевы есть деньги, три пятака,
пожалуй что полтина — чего яс и не погреться старухе?
— Пей, старуха! У Кузьмича денег много!... Пойдем деревянный
камень рыть, все воротим. Наливай!
И действительно после того как исчез лес, Иван Кузьмич напал
на камень и стал рыться за ним в глубь земли, таскать его оттуда,
и продавать до тех пор, покуда не выгаскал весь и покуда вырытые
им пещеры не обвалились и не задавили несколько десятков человек.

— 67 -
Тогда оказалось, что и железа в этих местах видимо-невидимо! Иван
Кузьмич принялся за железо. Рыл, вывозил и продавал, а деньги возил
в банк и получал книжки чеков.
ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРОМЫШЛЕННОГО КАПИТАЛИСТА.
(КАРЛ МАРКС. КАПИТАЛ, Т. I.)
Открытие золотых и серебряных приисков в Америке, искоренение,
порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках, пер¬
вые шаги к завоеванию и разграблению Ост-Индии, превращение Африки
в заповедное поле охоты на чернокожих — такова была утренняя заря
капиталистической эры производства. Эти идиллические процессы
составляют главные моменты первоначального накопления. За ними
следует торговая война европейских наций, ареной для которой служит
земной шар. Война эта начинается отпадением Нидерландов от Испа¬
нии, принимает гигантские размеры в английской антиякобинской1) войне
и теперь еще продолжается в таких грабительских походах, как война
с Китаем из-за опиума и т. д.
Различные моменты первоначального накопления распределяются
теперь между различными странами, а именно между Испанией, Пор¬
тугалией, Голландией, Францией и Англией, и притом более или
менее в известной исторической последовательности. В Англии к концу
XVII века они систематически объединяются в колониальной системе,
системе государственных займов, современной налоговой системе и системе
протекционизма 2). Эти методы в значительной мере покоятся на грубей¬
шем насилии, как, например, колониальная система. Но все они поль¬
зуются государственной властью, т.-е. концентрированным и организо¬
ванным общественным насилием, чтобы облегчить процесс превращения
феодального способа производства в капиталистический и сократить его
переходные стадии. Насилие является повивальной бабкой всякого ста¬
рого общества, когда оно беременно новым.
Относительно христианской колониальной системы В. Ювит, чело¬
век, сделавший христианство своей специальностью, говорит: «Варвар¬
ство и бесстыдные жестокости так называемых христианских рас по
отношению ко всяким иноверкам и иноплеменникам, которых им удава¬
лось поработить себе, превосходят все ужасы, совершавшиеся в любую
историческую эпоху любой расой, не исключая самых диких и невеже¬
ственных, самых безжалостных и бесстыдных». История голландского
колониального хозяйства — а Голландия была образцовой капиталисти¬
ческой страной Х¥П столетия — «развертывает бесподобную картину
предательств, подкупов, убийств и подлостей». Нет ничего более
характерного, как практиковавшаяся голландцами система кражи людей
на Целебесе для пополнения кадра рабов на острове Яве. С этой целью
подготовлялись особые воры людей. Вор, переводчик и продавец были
главными агентами этой торговли, туземные принцы — главными про¬
давцами. Украденная молодежь заключалась в целебесские тайные
тюрьмы, пока не достигала возраста, достаточно зрелого для отправки
на кораблях, нагруженных рабами. Один официальный отчет гласит:
«Например, этот город Макассар полон тайными тюрьмами, одна ужасней
‘) Антиякобинская война — выступление Англии против Великой Французской
Революции.
2) Протекционизм — система покровительства различным отраслям отечественного
хозяйства.
5*

- 68 -
другой, которые набиты несчастными жертвами жадности и тирании,
закованными в цепи, вырванными насильственно из своих семейств».
Чтобы овладеть Малаккой, голландцы подкупили португальского губер¬
натора. В 1641 г. он впустил их в свой город. Они тотчас же поспе¬
шили к его дому и убили его, чтобы иметь возмож :ость «воздержаться»
от уплаты условленной суммы подкупа в 21.875 фунт, стерлингов ’).
Опустошение и обезлюдение следовало за ними везде, куда только ни
ступала их нога. Банъюванги, провинция Явы, насчитывала в 1750 году
80.000 жителей, в 1811 году—всего 8.000. Такова «приятная торговля».
Как известно, англо-ост-индская компания, кроме политической
власти в Ост-Индии, добилась исключительной монополии на торговлю
чаем и вообще на торговлю с Китаем, и, кроме того, в ее же руках
сосредоточилась монополия транспортировки товаров из Европы и в Европу.
Но судоходство у берегов Индии и между островами, а также торговля
внутри Индии сделалась монополией высших должностных лиц компании.
Монополии на соль, опиум, бетель!) и другие товары стали неисчерпае¬
мыми источниками богатства. Должностные лица сами устанавливали
цены и по произволу обдирали несчастных индусов. Генерал-губерна¬
тор участвовал в этой частной торговле. Его любимцы получали кон¬
тракты на таких условиях, которые позволяли им, лучше чем алхими¬
кам, делать золото из ничего. Крупные состояния выростали как грибы
после дождя, и первоначальное накопление осуществлялось без предва¬
рительной затраты хотя бы одного шиллинга... Один контракт на
поставку опиума был дарован некоему Сюлливану в момент его отъезда
по официальному поручению — в часть Индии, далеко отстоящую от
района производства опиума.
Сюлливан продает свой контракт за 40.000 фунт, стерлингов некоему
Бинну, а Бинн перепродает его в тот же день за 60.000 фунт, стерлингов.
Последний покупатель и выполнитель контракта заявляет, что он еще
извлек из него громадную выгоду. Согласно одному документу, пред¬
ставленному в парламент, между 1757 и 1766 годами компания и ее
должностные лица заставили индийцев подарить себе 6 миллионов фунт,
стерлингов. В 1769 — 1770 годах англичане искусственно устроили
голод, закупив весь рис и отказываясь продавать его иначе как по
баснословно высоким ценам.
Обращение с туземцами было, конечно, всего ужаснее на планта¬
циях, разрабатывавшихся, как, например, в Вест-Индии, исключительно
для вывозной торговли, а также в богатых и густо населенных странах,
ставших жертвой грабежа и разбоя, вроде Мексики и Ост-Индии.
Однако и в настоящих колониях не преминул обнаружиться христиан¬
ский характер первоначального накопления. Пуритане3) Новой Англии —
эти виртуозы трезвого протестантизма — в 1703 г. постановили на своем
законодательном собрании выдавать премию в 40 фунт, стерлингов за
каждый индийский скальп и за каждого краснокожего пленника,
в 1720 г. премия за каждый скальп была повышена до 100 фунт, стерл.,
в 1744 г., после того как Массачузет объявил одно племя бунтовщическим,
были назначены следующие цены: за скальп мужчины 12 лет и выше
100 фунт, стерлингов в новой валюте, за пленника мужского пола
105 фунт, стерл., за пленную женщину или ребенка 50 фунт, стерлингов,
за скальп женщины или ребенка 50 фунт, стерлингов!..
*) 1 фунт стерлингов = 20 шиллингам = 9 р. 46 коп. по до военному курсу.
!) Бетель — кустарник в Ост-Индии; его листья употребляются для жевания.
•) Пуритане — сектанты, лицемерно проповедующие строго нравственный образ
жизни.

— 69 —
Благодаря подкупам и наущению англичан они были перебиты томага¬
вками (индейскими топорами). Британский парламент заявил, что убийство
и скальпирование «суть средства, дарованные ему богом и природой».
Колониальная система способствовала тепличному росту торговли
и судоходства. «Общества монополии» (выражение Лютера) были мощ¬
ными рычагами концентрации капитала. Колонии обеспечивали рынок
сбыта для вновь возникающих мануфактур, а монопольное обладание
этим рынком обеспечивало усиленное накопление. Сокровища, добытые
за пределами Европы посредством грабежа, порабощения туземцев,
убийств, притекали в метрополию и тут превращались в капитал. Гол¬
ландия, где колониальная система впервые получила полное развитие,
уже в 1648 году достигла высшей точки своего торгового могущества.
«В ее почти безраздельном владении находилась ост-индская торговля
и торговые сношения между европейским юго-западом и северо-востоком.
Ее рыбные ловли, судоходство, мануфактуры не имели себе равных ни
в какой другой стране. Капиталы этой республики были, быть может,
значительнее, чем совокупность капиталов всей остальной Европы». Гюлих,
автор этих строк, забывает прибавить: народные массы Голландии уже
в 1648 году более страдали от чрезмерного труда, были и беднее и терпели
гнет более жестокий, чем народные массы всей остальной Европы...
С развитием капиталистического производства в течение ману¬
фактурного периода общественное мнение Европы освободилось от
последних остатков стыда и совести. Нации цинично хвастались всякой
гнусностью, раз она являлась средством для накопления капитала...
Ливерпуль вырос на почве торговли рабами. Последняя есть его метод
первоначального накопления. И до наших дней высшее общество Ливер¬
пуля осталось Пиндаром1) торговли рабами, которая—«превращает дух
коммерческой предприимчивости в страсть, создает славных моряков
и приносит колоссальные деньги». В 1730 году занимались торговлей
рабами 15 ливерпульских кораблей, в 1751 г. — 53 корабля, в 1760 г.—
74, в 1770 г. — 96 и в 1792 году — 132 корабля.
Если деньги, по словам Ожье, «рождаются на свет с кровавым
пятном на одной щеке», то новорожденный капитал источает кровь
и грязь из всех своих пор, с головы до пят2).
ВЫМИРАНИЕ ИНДЕЙЦЕВ.
(ВЕРНЕР ЗОМБАРТ 3). СОВРЕМЕННЫЙ КАПИТАЛИЗМ.)
Мы разбогатели потому, что целые расы и племена вымерли
для нас, целые части света ради нас обезлюдели...
Известно быстрое вымирание красной расы под гнетом европей¬
ского господства, вымирание, как удачно замечает Пешель, «которое
довольно близко подходит к вытеснению пород животных в геологиче-
х) Пиндар — греческий поэт, писавший гимны в честь героев.
2) «Капитал, — говорит «Quarterly, Reviewer» — избегает шума и брани и отли¬
чается боязливой натурой. Это правда, но это еще не вся правда. Капитал боится
отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боптся пустоты.
Но раз имеется в наличности достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обес¬
печьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применеппе; при 20 процентах он
становится оживленным, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову;
при 100 процентах он попирает ногами все человеческие законы; при 300 процентах
нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы.
Если шум и брань приносят прибыль, капитал ста пет способствовать тому и другому.
Доказательство: контрабанда и торговля рабами».
3) Зомбарт — немецкий буржуазный экономист.

— То¬
скую эпоху». Когда испанцы пришли на Багамские острова, опп нашли
их густо населенными. Когда в 1629 году англичане поселились на Нью-
Провидансе, там не было уже ни одного туземца. В 1503 г. первые испанцы
поселились на Ямайке, и уже в 1558 г. все индейцы поголовно исчезли.
На Кубе в 1548 г. туземное население уже почти исчезло. Перу
имело в 1575 г. (т.-е. спустя почти полстолетия после завоевания) все
еще 1.500.000 жителей; в 1793 г. только всего 600.000. Равным обра¬
зом и в Мексике население уменьшилось.
Известно то отчаяние, до которого были доведены эти племена,
и как они искали себе спасения в воздержании от половых сношений
и в массовых самоубийствах.
Какое ужасное трагикомическое впечатление производит на пас
известный анекдот Лас Казаса, который он вставляет в свои сообщения
о массовых самоубийствах индейцев! Одному из кубанских плантаторов
было сообщено, что индейцы его плантации намереваются повеситься.
Хотя он явился к ним во-время, но так как ничто другое не может
отвратить их от принятого намерения, то он просит их дать и ему
петлю, чтобы лишить себя жизни, так как без них ему и так придется
умереть с голода. Это обстоятельство изменило решение несчастных,
так как они боялись, что, если их господин последует за ними в загроб¬
ную жизнь, то рабство их может продолжиться и там. Чтобы иметь
покой хоть после смерти, они вернулись к своим земным страданиям.
НА АУКЦИОНЕ.
(БИЧЕР-СТОУ. ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА.)
Под роскошной стеклянной куполообразной крышей прогуливалась
взад и вперед по мраморным плитам толпа людей всех наций. В различ¬
ных местах этого круглого здания виднелись эстрады—места для торгов¬
цев и оценщиков. Две из них, одна против другой, уже были заняты
ловкими малыми, известными мастерами своего дела, умевшими увлека¬
тельно по-французски и по-английски, как знатоки, надбавлять цены на
различный товар. Третья эстрада, еще незанятая, с противоположной
стороны, была окружена группой невольников, ожидавших начала аукциона.
Здесь мы находим негров Сент-Клера — Тома, Адольфа и других; здесь же
ожидали своей участи Сусанна и Эммелияа, с унылыми и тревожными
лицами. Множество зрителей и случайных покупателей собралось вокруг
невольников; их ощупывали, осматривали, спорили об их качествах с тою
же развязностью, как толпа жокеев спорит о достоинствах лошади.
— Э, Альф! Каким образом вы здесь?—сказал один франт, хлопая
по плечу другого такого же щеголеватого молодого человека, который рас¬
сматривал Адольфа в лорпет.
— Мне нужен лакей; а я слышал, что здесь продаются невольники
Сент-Клера. Я пришел посмотреть...
— Ну, уж я пе купил бы никого из людей Септ-Клера! — сказал
первый,— это до крайности испорченные негры, ужасные нахалы.
— Я не боюсь этого,—возразил второй, — попав в мои руки, они
скоро оставят свой важный вид. Они быстро поймут, что имеют дело
с иным господином, чем Сент-Клер. Право, мне хочется купить этого
молодца,—он мне подходит.
— Уверяю вас, что всего вашего состояния не хватит на его содер¬
жание; он расточителен, как чорт.
— Да, но ваше сиятельство скоро убедитесь, что у меня нельзя быть
расточительным. Я заставлю его провести некоторое время в исправи-

— 71 —
тельном доме, и там его быстро вышколят, ручаюсь вам. Вы увидите,
что это направит его на истинный путь. Решительно, я его покупаю.
Незадолго до начала аукциона маленький, толстый, мускулистый
субъект, в расстегнутой на груди цветной рубашке и в грязных, потертых
панталонах, пробился сквозь толпу с видом человека, твердо решившего
сделать дело. Подойдя к толпе невольников, он, с видом знатока, стал их
осматривать.
Как только Том увидал его, он почувствовал к нему инстинктивный,
непреодолимый ужас, увеличивавшийся по мере его приближения.
Несмотря на свой малый рост, он, невидимому, был страшно силен.
Его круглая и широкая, словно бычачья, голова, светло-серые глаза
с густыми рыжими бровями, загорелое лицо, жесткие, неприглаженные
волосы—все это, надо признаться, мало располагало в его пользу. Большой
рот с толстыми губами всегда был набит табаком, сок которого от вре¬
мени до времени он громко сплевывал. У него были огромные волосатые,
загорелые, покрытые веснушками руки, с очень длинными и очень гряз¬
ными ногтями. Этот человек начал свободно и подробно рассматривать
партию невольников. Он схватил Тома за нижнюю челюсть и открыл
ему рот для осмотра зубов; потом велел ему засучить рукава, чтобы
видеть его мышцы; повертывал его во все стороны, заставляя ходить
и прыгать, чтобы убедиться в его проворстве.
— Откуда ты?—отрывисто спросил он после этого осмотра.
— Из Кентукки, масса (господин),—ответил Том, оглядываясь вокруг
и как бы ища защиты.
— Что ты делал?
— Управлял фермой моего господина,—сказал Том.
— Врешь, — сухо произнес покупатель.
На минуту он остановился перед Адольфом, затем, сплюнув табач¬
ный сок на его чисто вычищенные сапоги и презрительно фыркнув, про¬
шел дальше и остановился перед Сусанной и Эммелиной. Протянув свою
тяжелую и широкую руку, он привлек девочку к себе, потрогал ее шею
и грудь, пощупал руки, осмотрел зубы и затем оттолкнул ее к матери,
кроткое лицо которой выражало страдание при каждом движении отвра¬
тительного незнакомца.
Испуганная девочка заплакала.
— Перестань сейчас, кривляка, нечего ломаться, сейчас начинается
продажа,—сказал аукционист.
И торг, действительно, начался.
Адольф за довольно высокую цену достался молодому господину,
который с самого начала выразил желание купить его. Перешли к раз¬
личным покупателям и другие невольники.
— Теперь твоя очередь, любезный, слышишь, — сказал аукционист
Тому.
Том вошел на возвышение и тревожным взглядом посмотрел вокруг.
Вскоре в ушах его раздался смутный и неясный шум, он с трудом
различал резкий голос оценщика, перечислявшего на английском и фран¬
цузском языках различные его качества, быструю смену надбавок; почти
тотчас он услыхал заключительный удар молотка, стукнувшего после
слова «долларов», и оценщик объявил, что Том куплен. Итак, он получил
господина!
Ему велели сойти с возвышения. Маленький, коренастый человек,
с бычачьей головой, грубо схватил его за плечо, толкнул в сторону и про¬
изнес хриплым голосом:
— Жди меня тут.
Том едва понимал, что произошло, до того он был потрясен.

— 72 —
Между тем аукцион продолжался шумно, оглушительно, то на англий¬
ском, то на французском языке. Снова падает молоток: Сусанна про¬
дана. Она сходит с возвышения, останавливается и с тревогой огляды¬
вается назад: дочь протягивает к ней руки. Она бросает полный отчая¬
ния взгляд на своего нового господина; это—человек средних лет, добро¬
душного вида.
— О, масса, прошу вас, купите мою дочь!
— Постараюсь, но боюсь, что не хватит денег,—отвечает тот, глядя
с болезненным участием на девочку, вошедшую на возвышение и бро¬
савшую вокруг себя испуганные и робкие взгляды. ..
Очень скоро предложенная кем-то цена значительно превысила сумму,
какою он располагает. Он отходит; оценщики горячатся, но число
покупщиков уменьшается. Теперь борьба уже идет между старым аристо¬
кратом и нашим новым знакомым с бычачьей головой. Аристократ над¬
бавляет несколько раз, измеряя своего противника презрительным взгля¬
дом, но бычачья голова из упрямства не хочет уступить, хвастаясь своей
мошной; борьба длится еще одну минуту, и молоток падает: теперь эта
девочка—его, его—душой и телом...
Ее господин — м-р Легри, владелец хлопчатобумажных плантаций
на Красной реке. Эммелину отталкивают в сторону Тома и двух других
невольников, и она, вся в слезах, уходит вместе с ними.
Добродушный господин искренно огорчен; но что же делать!
Подобные вещи случаются ежедневно. На этих аукционах матери и дочери
плачут всегда; этому нельзя помешать! И он уходит, ведя за собою свою
покупку...
СОН НЕВОЛЬНИКА.
(ИЗ ЛОНГФЕЛЛО.)
Истомленный, на рисовой ниве он спал,
Грудь открытую жег ему зной;
Серп остался в руке; и в горячем песке
Он курчавой тонул головой.
Под туманом и тенью глубокого сна
Снова видел он край свой родной.
Тихо царственный Нигер катился пред ним,
Уходя в безграничный простор.
Он царем был опять, и на пальмах родных
Отдыхал средь полей его взор.
И звеня, и гремя, опускалися в дол
Караваны с сияющих гор.
И опять черноокой царице своей
С нежной лаской глядел он в глаза,
И детей обнимал — и опять услыхал
И родных и детей голоса.
Тихо дрогнули сонные веки его —
И с лица покатилась слеза.
И на борзом коне вдоль реки он скакал
По знакомым, родным берегам ...
В серебре повода — золотая узда,
Громкий топот звучал по полям
Средь глухой тишины, и стучали ножны
Длинной сабли коню по бокам.
Впереди, словно красный, кровавый платок,

— 73 —
Ярко-крылый фламипго летел.
Вслед за ним он до ночи скакал по лугам,
Где кругом тамарин зеленел.
Показалися хижины кафров, — и вот
Океан перед ним засинел.
Ночью слышал он рев и рыкание льва,
И гиены пронзительный вой;
Слышал он, как в пустынной реке бегемот
Мял тростник своей тяжкой стопой...
И над сонным пронесся торжественный гул,
Словно радостный клик боевой.
Мириадой немолчных своих языков
О свободе гласили леса;
Кличем воли в дыханьи пустыни неслись
И земли и небес голоса ...
И улыбка и трепет пошли по лицу,
И смежилися крепче глаза.
Он не чувствовал зноя; не слышал, как бич
Провизжал у него над спиной...
Царство сна озарило — сиянием смерть,
И на ниве остался — немой
И безжизненный труп: перетертая цепь,
Сокрушенная вольной душой ...
КОЛОНИАЛЬНАЯ «ТОРГОВЛЯ».
(ВЕРНЕР ЗОМБАРТ. СОВРЕМЕННЫЙ КАПИТАЛИЗМ.)
Известны бесчисленные хитрости, благодаря которым удавалось
мошеннически выменивать у туземцев ценные товары или, еще лучше,
золотой песок, слитки и деньги за вещи, совершенно не имеющие цены,
или побуждать их к продаже таковых за совершенно ничтожную цену.
Об обмене эквивалентов (равностоимостей) не было и речи, ни в объек¬
тивном, ни в субъективном смысле. Корреджидор *) доставлял индейцам
европейские товары, совершенно не справляясь с спросом; по Бодэну,
старые сапоги стоили 300 дукатов ®), испанский плащ 1000 дукатов,
лошадь—4-5000 дукатов, кубок вина 200 дукатов. Несчастные туземцы
получали часто предметы, употребления которых они совершенно не знали.
Они могли возражать что угодно: «продавцы» ничего обратно не прини¬
мали. Часто, едва зарабатывая на пропитание себе и своей семье, они,
тем не менее, должны были одеваться в шелк и бархат, украшать голые
стены своих ветхих хижин зеркалами; им сбывали кружева,ленты, пуго¬
вицы, книги и тысячи других бесполезных предметов и все по самым
безумным ценам.
Компания Гудзонова залива продавала туземцам в начале ХУШ века
с 2ООО°/о прибыли, португальцы зарабатывали на вывозных товарах
обыкновенно 4ОО°/0.
Ничто не делает столь очевидным способ, путем которого торговля
исполняла свою пресловутую культурную миссию, как то настроение,
в которое она приводила туземцев. Как основное настроение мы встре¬
чаем постоянно повторяющиеся взрывы отчаяния или ярости, смотря по
*) Корреджидор— испанский чиновник.
’) Дукат — золотая монета ценностью около 3-х рублей по довоенному курсу.

— 74 —
характеру тех или других рас. Обитатели Молукских островов частью
сами уничтожили пряные растения, на которые они смотре ih как на
источник своих тяжелых страданий. Да и в большинстве случаев цита¬
дель (крепость) должна была защищать торговцев от мести туземцев.
«Если бы па ночь позабыли запереть ворота форта, то, может быть, те же
самые индейцы, с которыми днем вели мирную торговлю, напали бы на форт
ночью и перебили бы купцов». Эта иллюстрация отпошеций из «области
торговой деятельности* компании Гудзонова залива может быть вполне
отнесена к первым шагам вбей колониальной торговли. К чему бы, в про¬
тивном случае, нужно было постоянно встпечающееся военное снаряже¬
ние больших торговых компаний ?...
ВО ИМЯ монополии.
(И. М. КУЛИШЕР. ЛЕКЦИИ ПО ИСТОРИИ ЭКОНОМИЧЕСКОГО БЫТА
ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ.)
О характере торговой деятельности голландской ост-индской компа¬
нии дает прекрасное представление торговля гвоздикой, мускатным цветом
и мускатным орехом, привозимыми с Молукских островов и являвшимися
едва ли не наиболее важными объектами ее торговли. Компания опаса¬
лась, как бы монополия в снабжении Европы пряностями не была у пее
отнята, в особенности англичанами, утвердившимися на Борнео; как бы
туземное население не стало сбывать эти продукты англичанам или же
голландцам, не принадлежащим к компании. Опасение было основательно,
ибо компания, несмотря на заключаемые ею с туземцами договоры отно¬
сительно цены, платила по своему усмотрению и несравненно ниже того,
что предлагали другие купцы. Результатом этих опасений было истре¬
бление компанией мускатного ореха на всех Молукских островах, кроме
островов Банда: на последних же леса, где рос мускатный орех, были
розданы прежним солдатам и мелким чиновникам компании; туземцы были
частью уничтожены, частью обращены в рабство. Точно так же гвоздика
была сохранена на одном лишь острове Тидоре; на остальных островах
сады гвоздики, кому бы они ни принадлежали, были уничтожены, ибо,
как заявлял губернатор, представитель компании, «весь мир, каким его
создал бог, в состоянии потреблять лишь 1500 бар (500—600 фунтов)
гвоздики*. Но при таких условиях компания не находила возможным
сохранить свою монополию: те цены, которые она считала необходимыми,
не могли быть удержаны при продаже пряностей в Европе без того,
чтобы не истреблять часть привезенного груза. Доставленные в Нидер¬
ланды запасы корицы, гвоздики и муската сжигались здесь в столь зна¬
чительном количестве, что аромат их, по описаниям очевидцев, распро¬
странялся на много миль вокруг.
УГАСАЮЩАЯ БАШКИРИЯ.
(Н. КРАШЕНИННИКОВ.)
Я подходил к лесу, на опушке которого что-то чернело.
На поляне стояла маленькая грибообразная хатка.
Я торопливо постучал. В сенях зашумели. Заскрипела старая дверь,
из хаты пахнуло запахом горячего хлеба. На пороге показался старый,

— 75 —
сгорбленный башкпр. Увидев меня, он отступил было назад, потом
вышел из двери и усмехнулся.
— Русский гость! — сказал он оригинально изломанным языком.—
Входи, русский, хороший гость будешь!
В избе было еще два человека. Сидевшие на нарах были башкиры.
Сидели они по-восточному, подобрав под себя ноги. Башкиры о чем-то
говорили негромко, стараясь не глядеть на меня и все же время от вре¬
мени невольно поглядывая...
Я прислушался.
— Отцы сказывали, — говорил старик. — У народа было земли —
вот сколько: беги от восхода солнца до захода целый год, — и всю не про¬
бежишь. Вот какая земля! Баранов было, овец, кобылиц!.. Пришел
русский народ, — все слопал, все. Губернатор пришел, глаза разгоре¬
лись. «Сколько земли! Отнять надо землю!» «Плохой был губернатор,—
говорили отцы, — больно плохой. Водки привезли, ситец, сахар, коленкор.
Старшин собрали, стариков: «кончать землю вашу приехали, — началь¬
ник велел кончать. У вас земли много, у цас мало».
— Волки голодные, — угрюмо вставил еще кто-то и шумно втянул
в себя чашку кумыса. Это говорил не молодой и не старый. Это был
третий собеседник.
— Начали делить... — голос старика прерывался. — Одному давали
за землю чаю, другому — сахару, еще кому — ситцу... Для девок бусы
давали. Взял глупый народ! Ярлыки от ситца вместо денег брал! Выпили
старшины водки и совсем глупыми стали... А много земли и так
отняли... В говоре хозяина послышались хмель и утомление.
— Как «так отняли»? — спрашивал молодой. В тоне его голоса
не было заметно раздражения; ощущались только любопытство и уди¬
вление. Было заметно, что и он подвыпил.
— Так и отняли! — сердито подтвердил старик и растянулся
на нарах.
— Даром взяли, понял? Птичья ты голова! Начальник велел.
От этого и народ наш бедный пошел. Все от этрго!
Он сонно вздыхал и дальше бормотал что-то уже совсем засыпаю¬
щим голосом.
— Собаки какие, — негромко проговорил молодой, тоже уклады¬
ваясь спать. — А я не знал. Мне не сказывали старики.
— Твои старики из ума выжили,—вдруг ответил третий, и я невольно
вздрогнул. — Голос был глухой и ожесточенный. — Глупые они, твои
старики. Муллу они боятся; урядника боятся, становой подъедет, —
за четыре ^версты в сторону свернут... а вот мы не боимся. Ничего
не боимся.* Они у нас взяли козу, мы теперь лошадь берем; они овцу
взяли, — мы две лошади! Ничего не бось, нет.
ЗЕРКАЛЬЦЕ.
(В. ШИШКОВ. ЧУЙСКИЕ БЫЛИ.)
Зеркальце, как зеркальце. Маленькое, круглое, цена ому — пятак.
Купец их с дюжину привез в степь.
Думает купец:
— Надо калмыкам продать, надо калмыков нагреть. Греха тут
нету: калмык не человек — зверь; и душа у него как у пса; пар. Зверь
и зверь.
Едет купец в гости к. своему другу, калмыку Аргамаю, которого
не раз надувал.

— 76 —
Вечером приехал к огоньку. Аргамай в торте си;ит, толстый, силь¬
ный. Один у камелька сидит, баранью кость гложет и мурлычет песню
о том, как он завтра на заре будет кочевать к снегам, где такие вкусные
и сочные травы — сласть скоту.
— Эзень! — поздоровался купец.
— Эзень, эзень! — откликнулся Аргамай, всматриваясь в при¬
шедшего.
— А-а-а... Эвон кто! Друг!.. — радостно вскрикнул и уступил
гостю свое место.
У костра засуетился,— огонь ярче вспыхнул, — пол-барана положил
в котел, чай по-калмыцки готовить начал: с молоком, жареным ячменем
и солью.
— Баб нету... Один больной, другой в гости укатил к отцу.
— Нет ли арачки?
— Бар, бар... — и подал в турсуке1) самодельную из молока водку.
Сидят, беседуют. Огонек весело горит. Арачка вкусная, теплая,
по жилам загуляла, в мозг ударила, дала волю языку.
Калмык смеется, и купец смеется, по плечу Аргамая похлопывает,
льстивые речи говорит:
— Ни у кого таких хороших коней нет, как у тебя. Самые лучшие
быки у тебя. Самые жирные бараны у тебя. Ты богатый. Жепа у тебя
красивая.
Говорит, арачку пьет, баранину ест.
Аргамаю любо, слушает, смеется и, чтоб не остаться в долгу, говорит
гостю:
— Ты самый хороший есть ... Самый верный ... Друг...
В помнил купец про зеркальце.
Думает:
«Надо подарить, убыток небольшой - пятак >.
Достал, показывает:
— На-ка, поглядись.
Смотрит пристально. Приковало его зеркало ...
— Это кто?
— Да ты ...
— Как я?!. Это шайтан!..
— Так, ты ...
Молчит, еще пристальней всматривается; недоверчиво на купца
смотрит; говорит ему:
— Чего врешь?!. Нету!.. Шуба-то моя, а рожу сроду не видал,
пе знаю!..
Купец блаженно улыбается, а калмык от нетерпения заерзал по вой¬
локу, руки дрожат, крепко уцепились за волшебное стекло.
— Да ты надень шапку-то... Видишь?.. Ты!
Смотрит калмык — его шапка в зеркале, косу смотрит — его коса,
с ленточкой, бородавка на носу его, — ущупал...
— Ха-ха-ха!.. Продай ... Делай милость, продай!
А купец совсем обмяк, радость другу своему доставить хочет, говорит:
— Да я тебе его ...
— Делай милость, продай... Сколько хочешь возьми!..
II вдруг купеческая душа к канаве покатилась ...
— Нельзя ... — дрогнув голосом сказал купец.
— Возьми быка... Ребятам, бабам казать буду... Ха-ха-ха...
Пусть смотрят рожам ...	,
‘) Турсук — кожаный мешок: для воды, молока и т. п.

— 77 -
— Нет, нельзя ... — твердо купец сказал й легонько зеркальце
к себе тянет.
Аргамай не даёт.
— Два быка, три быка!.. хороших!..
Душа купца в канаву ляпнулась; захлюпалась в черной жиже.
— Что ты, я сам дороже заплатил ... В Москве добыл ... Знаешь,
слыхал?
Чуть не плачет Аргамай; большой ребенок:
— Возьми четыре быка. .. Пожалуйста, возьми, друг!..
— Пойдем быков ловить, — жадно сказал купец.
Аргамай смеется плутовато, зеркальце подальше прячет, на купца
с опаской смотрит, не продешевил ли тот, не отобрал бы. ..
Ласково ему говорит тонким своим голосом.
— Ты самый хороший есть ... Самый верный ... Друг.
Поздно ночью возвращался к себе в стан пьяный купец. И, выпи¬
сывая в седле опьяневшим туловищем мыслете, весело вслух думал:
— Он на то и калмык, чтоб его учить... На то он и татарская
лопатка.
ГНУС.
(В. ШИШКОВ. ЧУЙСКИЕ БЫЛИ.)
Был купец; по прозвищу Гнус.
ЛиЦом курносый, борода лопатой, глаза яблоками, на лоб вылезали,
наглые. Корпусом толст, голос зычен: как гаркнет в поле — лошади
шарахались в стороны.
А удаль была в нем степная, дикая: скакать бы ему на бешеном
коне по полю, глушить бы проезжих с товарами, ямщиков, чиновников,
купцов.
Да так оно и было на самом деле.
Ведь, чорт его знает! Ведь горы золота нажил человек, а любил,
бывало, пошалить темной ночью, с лихими киргизами, друзьями своими,
побарантачить. Видно, кровь в сердце кипучая была.
Подобрал себе шайку отпетых — от них и киргизы-то отказались —
и стал с ними по горам гулять.
Удали через край в Гнусе; а скупость сказочная.
Несколько лавок у него было. Весь округ был должен ему.
Долги собирал он натурою: возьмет от калмыка телят двадцать
за долг; за какие-нибудь двадцать кирпичей чаю, по рублю кирпич,
да и скажет ему:
— Ты, друг, оставь телят-то у себя. Где их буду пасти, у меня
земли нету.
Калмык пасет их год, и другой, и третий. А потерять или про¬
дать— не смеет: телята все купеческим, Гнуса, клеймом намечены.
На третий год присылает Гнус подручного и берет своих трехлет¬
них быков.
А калмык по простоте душевной думает:
«Все верно, все так ... Теленок был; бог растил— бык стал»...
Как-то монгол задолжал Гнусу целковый. Хорошую у него трубку
купил. Монголу без трубки нельзя; как красавице без румян. Бедный
монгол, неимущий.
Гнус сказал:

— 78 —
— Вернешь мне через год за целковый пять шкур сурка: процепт
на тебя накладываю.
Монгол с процентом очень хорошо знаком: монголы русскими обучены,
процент вот где у него сидит, ради процента, чтобы его шайтан съел,
все ойи, и бедные, и средние, по горло в долгах; в кабале вечной.
И случилось так, что у монгола не оказалось к концу года лишних
шкур: на сторону продал, повинности справил, семью кормил в голодный
год. Уплатил всего две шкуры.
— На будущий год уплатишь мне две овцы и три шкуры. Про¬
цент накладываю.
Монгол отлично понимает, что такое процент, тяжело вздохнул мон¬
гол, но делать нечего.
Вот и второй год кончается. Дела еще хуже идут. Одну овцу
притащил.
— Теперь ты будешь должен мне годовалого бычка и пять овец.
Теперь все дорого, доставка дорогая. Большой процент накладываю.
До пяти быков дошло дело, до пяти верблюдов. А каждый верблюд
сотню рублей стоит.
И век бы сидеть в неоплатных долгах монголу, да догадался, умер.
Процент сгубил молодца.
А и всего-то трубку купил, вещь малую.
ТОРГОВЛЯ-ГРАБЕЖ.
(ВЕРНЕР ЗОМБАРТ. СОВРЕМЕННЫЙ КАПИТАЛИЗМ.)
Настоящим полем действия торговли - грабежа служило море, где
под именем пиратства она процветала, как профессия, в течение целого
тысячелетия. У нас сохранилось следующее в высшей степени талантли¬
вое описание морского разбоя.
С двумя мы вышли кораблями,
А в гавань двадцать привели.
О подвигах, что мы свершали,
Расскажет вам вот этот груз.
В свободном море дух свободен:
Раздумывать не место там;
Там нужен только быстрый патиск;
Как рыбу, ловят там корабль.
Лишь стоит завладеть тремя,
Как и четвертый будет взят.
А там постигнет рок и пятый.
Где сила — там и право есть.
Купцов вопрос: «Каков товар?»
«Откуда он» — им дела нет.
Пизанские оптовые купцы ХШ века рассматривали морскую войну
и морской грабеж «с точки зрения делового человека, как доходные
предприятия»...
В 1322 году один пират из Винкельза разграбил английский корабль,
принадлежавший Купцам из Шенборна в Дорсете; несколько лет спустя
он сделался мэром своего родного города...
В отчетах голландской вест-ипдской компании в продолжение всего
XVIT столетия фигурирует статья «захваченные имущества».

— 79 —
В одном донесении индийского правительства от 1764 г. совету 17
значится: «Благодаря хорошим отношениям с султаном Мальдироном (па
Цейлоне), мы выгодно охотимся за иностранными кораблями. В 1764 г.
мы опять захватили 11 судов с корицей>...
КОПЕЙКА НА КОПЕЙКУ.
(С. ЕЛПАТЬЕВСКИЙ. СПИРЬКА.)
Звонят к утрене у Столпника, чуть брезжит морозное зимнее утро,
а в перелеске на горе, где начинается спуск, попрыгивая в валенках
и похлопывая рукавицами, уже дожидаются торговцы. Из-под горы
в морозном тумане тянутся крестьянские розвальни, с рожью, овсом,
крупой. Как въедут мужики на гору и остановятся дать лошадям вздох¬
нуть, так и налетит на них стая. Лошадей под уздцы схватят, и начнется
тут торг, и уж мужику не отбиться, не дадут ему в город проехать, по
вольной цене продать. Изругают его ругательски, затолкают, задергают,
и сделается мужик как шальной, и везет по цене, которую дадут ему
на горе. А Спирька впереди всех. Голос у него был звонкий, никто
не мог перекричать его, а мужика прямо за горло хватал.
— Да ты чего, дура полосатая? Тебе цену дают, а ты рыло воротишь?
В городу два целковых на коленях напросишься, а я тебе, идолу, два
с гривной даю. Да что мне с тобой, дураком, разговаривать что ли? Ну,
ну,—решает Спирька,—поворачивай!
Мужик поворачивает и покорно идет за Спирькой на его широкий
двор. И там мужик, как шальной, словно в тумане, смотрит, как Спирька
ссыпает его хлеб, и то и дело дивится да руками разводит,—как акку¬
ратно дома мерил, а у Спирьки двух мер не хватает...
Были у Спирьки и другие способы. Выйдет заминка в расчете,
поведет он мужика в свой питейный, стаканчик с холодку от себя под¬
несет; а водка у него была всякая, по человеку глядя, — была и такая,
что со стаканчика-то человек обалдеет и бери его голыми руками. И расчет
гладко пойдет, товаром вместо денег Спирька расплатится, и все без убытку.
Скоро Спирька перестал на гору ходить, приказчика стал посылать,
а сам только ссыпал да по городу бегал, по уезду шмыгал. Дел много
у него открылось, — живодерню завел, лавку на базаре, и в уезде дела
оказались. Стали о Спирьке в городе поговаривать, особенно после того,
как он муку в Самару спустил. Там голод был в то время; скупил
Спирька по деревням ометы старые, мышами съеденные, соломы намолол,
мукой сдобрил и отправил в Самарскую губернию большую партию —
четвертый сорт назвал ее. По сходной цене продал и даже от кого
следует благодарность получил...
Как сейчас помню я тогдашнего Спирьку. В белых вятских вален¬
ках, в сереньком полушубчике на лисьем меху, крепко, подтянутый куша¬
ком ниже живота, в своей неизменной барсучьей шапке, чуть не бегом
бежит по базару Спирька,—бородку рыженькую, реденькую клинушком,
вверх держит, глаза бегают, ноздри играют, кругом озирается и словно
к чему-то принюхивается...
Все дела Спирька сам вел, отца не спрашивал...
По уезду рыскал—к пустошам приглядывался, леса приторговывал.
Купил старинное имение старинных наших помещиков Рачининых. Липо -
вую аллею на иконостасы продал, а лес мужики вывезли за колокол,
который Спирька повесил на свою Татинскую церковь. За бесценок
леса стал скупать, далекие, глухие леса, которые, по общему мнению,

— 80 —
никому и пи к чему были. Подолгу в губернском городе живал,
в Москве, Петербурге, что-то все нюхал, разведывал.
— Сломит себе башку Спирька,—говорили паши купцы, смотря на
метанье Спирьки и на его новые операции, а когда узнали, что Спирька
купил часть Чортова болота, смеяться начали.
— Клюквой Спирька торговать собирается.
Спирька тоже посмеивался, но продолжал рыскать и нюхать.
И к нашей старой Глазовской фабрике все присматривался...
Спирька вел себя все страннее, и все более посмеивались над ним
наши купцы,—дело свое он на приказчиков оставил, сам все мерил свои
леса и прикупал новые. А когда узнали, что Спирька продал свое заве¬
дение на полном ходу и прекратил приемку хлеба, купцы решили, что
Спирг-ка сдурел, и еще с большей уверенностью повторяли:
— Сломит себе башку Спирька.
Но Спирькина голова крепко держалась на плечах, и наши купцы
перестали смеяться, когда прошел слух, что ведут железную дорогу мимо
нашего города, через Спирькины глухие леса и болота, и сделалось
известно, что Спирька взял в Петербурге подряд на поставку шпал на
всю строившуюся линию...
А когда прошла железная дорога, им стало совсем не до смеха.
Я присутствовал при начале агонии нашего города. Деревенские торговцы,
покупавшие товары в Загорске, поехали в Москву и в губернский город,
паша ярмарка потеряла смысл и медленно умирала; закрылись постоялые
дворы и не стало видно бесконечных обозов, тянувшихся прежде через
город; купивший Спирькино заведение за большую цену разорился и зако¬
лотил «Приятное свидание». Как тараканы перед пожаром, разбрелись
обыватели, а наши исконные купцы сидели в пустых магазинах и смо¬
трели, как уходит от них жизнь, как мимо них несутся их покупатели,
ползут товарные поезда и увозят от них и хлеба, и мерзлого судака,
п свиные туши, и битую птицу, и новый товар — Спирькин лес, Спирь¬
кины дрова...
В последний раз я видел Спирьку на Нижегородской выставке...
Спирька молчал, но на торжественном обеде сказал речь.
— Которые ежели, примерно сказать, и например будучи, прямо
будем так говорить...—И Спирька говорил об «очетестве», об «искри-
ментах», о «грациозном» развитии русской промышленности и в конце
речи устроил фортель—поднял бокал за рабочих и за русский народ...

IV. ЖАЖДА НАКОПЛЕНИЯ;
Литв|итурни хрестоматия по политической аконамии. Ч. 1.

СЦЕНЫ ИЗ РЫЦАРСКИХ ВРЕМЕН.
(А. С. ПУШКИН.)
Мастерская Мартына.
Мартын. — Послушай, Франц! в последний раз говорю тебе, как
отец: я долго терпел твои прокаты, но долее терпеть не намерен. Уймись,
или худо будет.
Франц.—Помилуй, отец! за что ты на меня сердишься? Я, кажется,
ничего не делаю.
Мартын.—Ничего не делаю! то-то и худо, что ничего не делаешь.
Ты, ленивец, даром хлеб ешь да небо коптишь. На что ты надеешься?
На мое богатство? Да разве я разбогател, сложа руки и сочиняя глупые
песни? Как минуло мне четырнадцать лет, покойный отец дал мне два
крейцера в руку, да два толчка в спину, да промолвил: <Ступай-ка,
Мартын, сам кормиться, а мне и без тебя тяжело». С той поры мы уж
и не видались. Слава богу, нажил я себе и дом, и деньги, и честное
имя—а чем? бережливостью, терпением, трудолюбием. Вот уж мне и за
пятьдесят, и пора бы уж отдохнуть да тебе передать счетные книги
и весь дом. А могу ли о том и подумать? Какую могу иметь к тебе
доверенность? Тебе бы только гулять с господами, которые нас прези¬
рают да забирают в долг товары. Я знаю тебя: ты стыдишься своего
состояния. Но слушай, Франц, если ты не переменишься, не отстанешь
от дворян да не примешься порядком за свое дело, то, видит бог, выгоню
тебя из дому, а своим наследником назначу Карла Герца, моего под¬
мастерья.
Франц.—Твоя воля, отец! делай, как хочешь.
Мартын,—То-то же, смотри. (Входит брат Бертольд.)
Мартын.—Вот и другой сумасброд. Зачем пожаловал?
Бертольд.—Здравствуй, сосед. Мне до тебя нужда.
Мартын.—Нужда! Опять денег?
Бертольд.—Ra... не можешь ли одолжить полтораста гульденов?
Мартын.—Как не так. Где мне их взять? Я ведь не клад.
Бертольд.—Пожалуй, не скупись. Ты знаешь, что эти деньги для
тебя не пропадшие.
Мартын. — Как не пропадшие? Мало ли я тебе передавал? Куда
они делись?
Бертольд. — В дело пошли; но теперь прошу тебя уж в послед¬
ний раз.
Мартын.—Об этих последних разах я слышу уж не в первый раз.
Бертольд, — Нет, право, Последний мой опыт не удался от безде¬
лицы: теперь уж я все рассчитал: опыт мой не может не удаться.
6*

— 84 -
Мартын.—И это я слыщу не впервые.
Бертольд.—Сосед, не будь сам себе врагом. Не потеряй случая
сделаться первым из земных богачей.
Мартын.—Эх, Бертольд, Бертольд! Если бы ты не побросал в алхи¬
мический огоиь всех денег, которые прошли чрез твои руки, то был бы
богат. Ты сулишь мне сокровища, а сам приходишь ко мне за милосты¬
ней. Какой тут смысл?
Бертольд.—Золота, мне не нужно: я ищу одной истины.
Мартын.—А мне чорт ли в истине? Мне нужно золото.
Бертольд.—Так ты не хочешь поверить мне еще?
Мартын,—Бе могу и не хочу.
Бертольд.—Так прощай же, сосед.
Мартын.—Прощай.
Бертольд.—Бойду к барону Раулю: авось даст он мне денег.
Мартын. — Барон Рауль? Да где взять ему денег? Вассалы его
разорены. А славу богу, нынче по большим дорогам не так-то легко
наживаться.
Бертольд. — Б думаю, у него деньги есть, потому что у герцога
затевается турнир, и барон туда отправляется. Прощай.
Мартын.—И ты думаешь, даст он тебе денег?
Бертольд.—Может быть, и даст.
Мартын.—И ты употребишь их на последний опыт?
Берт )льд.—Непременно.
Мартын.—А если опыт не удастся?
Бертольд. — Нечего будет делать. Если и этот опыт не удастся,
то алхимия вздор.
Мартын.—А если удастся?
Бертольд.—Тогда я возвращу тебе с лихвой и благодарностью все
суммы, которые занял у тебя, а барону Раулю открою великую тайну.
Мартын.—Зачем барону, а не мне?
Бертольд. — И рад бы, да не могу: ты знаешь, что я обещался
пресвятой богородице разделить мою тайну с тем, кто поможет мне при
последнем и решительном моем опыте.
Мартын.—Эх, отец Бертольд, охота тебе разоряться. Куда же ты?
Постой: ну, так и быть, на этот раз дам тебе денег взаймы. Бог
с тобой. Но смотри ж, сдержи свое слово: пусть этот опыт будет послед¬
ним и решительным.
Бертольд.—Не бойся, другого уж не понадобится.
Мартын.—Погоди же здесь; сейчас тебе вынесу... сколько бишь
тебе надобно?
Бертольд.—Полтораста гульденов.
Мартын.—Сто пятьдесят гульденов... Боже мой, и еще в какие
крутые времена!
Бертольд и франц.
Бертольд.—Здравствуй, Франц! О чем ты задумался?
Франц. — Как мне не задуматься? Сейчас отец грозился меня вы¬
гнать и лишить наследства.
Бертольд.—За что это?
Франц.—За то, что я знакомство веду с рыцарями.
Бертольд.—Он не совсем прав, да и не совсем виноват.
Франц.—Разве мещанин недостоин дышать одним воздухом с дворя¬
нином? Разве не все мы произошли от Адама?
Бертольд.—Правда, правда. Но видишь, Франц, уже этому давно:
Каин и Авель были родные братья, а Каин не мог дышать одним возду-

— 85 —
хом с Авелем, и они не были равны перед богом. В первом семействе
уже мы видим неравенство и зависть.
Франц. — Виноват ли в том, что не люблю своего состояния, что
честь для меня дороже денег?
Бертольд.— Всякое состояние имеет свою честь и свою выгоду;
мы мешаем той и другой, когда оставляем то состояние, в котором роди¬
лись: дворянин воюет и красуется, мещанин трудится и богатеет; рыцарь
на коне почтен и ‘ в замке за решеткою своей башни, но ему неприлично
считать барыши. Купца почитает народ в его лавке, но он был бы сме¬
шен на турнире.
Мартын (входит). — Вот тебе полтораста гульденов; смотри же,
тешу тебя в последний раз.
Бертомд.—Благодарен, очень благодарен; не будешь раскаиваться.
Мартын. — Ну, а если опыт твой тебе удастся и у тебя будет
и золота и славы вдоволь, будешь ли ты спокойно наслаждаться жизнью?
Бертольд.—Займусь еще одним исследованием. Мне кажется, есть
средство открыть perpetuum mobile (перпетуум мобиле).
Мартын.—Чио такое perpetuum mobile?
Бертольд.—Perpetuum mobile—вечное движение. Если найду веч¬
ное движение, то я не вижу границ творчеству человеческому... Видишь
ли, добрый мой Мартын, делать золото — задача заманчивая, открытие,
может быть, любопытное и выгодное; но найти perpetuum mobile... О!..
Мартын.—Убирайся к чорту с твоим perpetuum mobile... Ей богу,
отец Бертольд, ты хоть кого из терпения выведешь. Ты требуешь денег
на дело, а говоришь бог знает что...
Бертольд.—Экой он брюзга!
'Мартын.—Экой он сумасброд!
В ЛАБОРАТОРИИ АЛХИМИКА.
(Д. С. МЕРЕЖКОВСКИЙ. ВОСКРЕСШИЕ БОГИ.)
Мессэр Галеотто всю жизнь провел в поисках философского камня 1).
Окончив медицинский факультет Болонского университета, поступил учени¬
ком-фамулусом к знаменитому в те времена адепту (приверженцу) сокровен¬
ных знаний, графу Бернардо Тревизано. Потом, в течение пятнадцати лет,
искал превращающего Меркурия во всевозможных веществах—в поваренной
соли и нашатыре, в различных металлах, самородном висмуте и мышьяке,
в человеческой крови, желчи и волосах, в животных и растениях. Шесть
тысяч дукатов отцовского наследия вылетели в трубу плавильной печи.
Истратив собственные деньги, принялся за чужие. Заимодавцы посадили
его в тюрьму. Он бежал и в течение следующих восьми лет делал
опыты над яйцами, извел 20.000 штук. Затем работал с папским про¬
тонотарием 2), маэстро Генрико, над купоросами, заболел от ядовитых испа¬
рений, пролежал четырнадцать месяцев, всеми покинутый, и едва не
умер. Терпя нищету, унижения, преследования, посетил странствующим
лаборантом Испанию, Францию, Австрию, Голландию, северную Африку,
Грецию, Палестину и Персию. У короля венгерского пытали его, на¬
деясь выведать тайну превращения. Наконец, уже старый, утомленный,
но не разочарованный, вернулся он в Италию, по приглашению герцога
Моро, и получил звание придворного алхимика.
*) Главной целью, которую ставили себе алхимики в поисках «философского
камня», было отыскание элемента, превращающего неблагородные металлы в золото.
2) Протонатарий—главный секретарь.

-86-
Середину лаборатории мессэра Галеотто занимала неуклюжая печь
из огнеупорной глины с множеством отделений, заслонок, плавильников
и раздувальных мехов. В одном углу, под слоем пыли, валялись закопте¬
лые выгарки, подобные застывшей лаве.
Рабочий стол загромождали сложные приборы — кубы, перегонные
шлемы, химические приемники, реторты, воронки, - ступы, колбы со
стеклянными пузырями, длинными горлами, змеевидные трубки, громад¬
ные бутыли и крошечные баночки. Острый запах отделялся от ядови¬
тых солей,щелоков, кислот. Целый таинственный мир заключен был в метал¬
лах—семь богов Олимпа, семь планет небесных: в золоте—Солнце, Луна—
в серебре, в меди—-Венера, в железе—Марс, в свинце—Сатурн, в олове—
Юпитер, и в живой, блистающей ртути—вечно подвижной Меркурий. Здесь
были вещества с именами варварскими, внушающими страх непосвящен¬
ным : киноварный месяц, волчье молоко, медный Ахиллес, астерит, андро-
дама, анагаллис, рапонтикум, аристолохин. Драгоценная капля много¬
летним трудом добытой львиной крови, которая исцеляет все недуги
и дает вечную молодость,—алела, как рубин.
Алхимик сидел за рабочим столом. Худощавый, маленький, сморщен¬
ный, как старый гриб, но все еще неугомонно-бойкий, мессэр Галеотто,
подпирая голову обеими руками, внимательно смотрел на колбу, которая
с тихим звоном закипала и бурлила на голубоватом жидком пламени
спирта. То было масло Венеры, цвет» прозрачно-зеленого, как смарагд.
Свеча, горевшая рядом, кидала сквозь колбу изумрудный отблеск на пер¬
гамент открытого ветхого фолианта ^ сочинение арабского алхимика Джа¬
бира Абдаллы.
КУБЫШКА ГОСПОДИНА ГРАНДЕ.
(О. БАЛЬЗАК. ЕВГЕНИЯ ГРАНДЕ.)
Г-н Гранде в 1789 году был ни более не менее как простой бочар;
дела его шли не худо, он умел писать, читать и считать.
Когда французская республика объявила о продаже монастырских
имений, Гранде, которому было тогда уж лет под сорок, женился на
дочери богатого купца, торговавшего лесом. Соединив свой капитал
с приданым жены своей и достав сверх того 2.000 луидоров 2), он поло¬
жил свои деньги в карман и явился в казначейство округа. Там,
сунув суровому санкюлоту золотую взятку в 200 луидоров, заня¬
тых у тестя, законно и справедливо вступил он во владение луч¬
шими плантациями округа, старым аббатством и сколькими-то фермами
и арендами.
Сомюрские жители любили тишину и не любили революции. Между
тем Гранде прослыл смелым, отважным республиканцем, патриотом, чело¬
веком, понимавшим новое время и новые идеи, тогда как он только
и мыслил о торговле да о виноградниках. Его сделали членом упра¬
вления сомюрского округа, и Гранде удалось оставить впечатление
и в управлении и в торговле.
В первом отношении он покровительствовал блаженной памяти дво¬
рянам и всеми силами старался замедлить и даже уничтожить продажу
земель эмигрантов. Что касается до торговли, то ему удалось сделать
превыгодпый оборот поставкою в армию до двух тысяч бочек белого
*) Фолиант—книга формата в иод-печатного листа.
а) 1 луидор ₽ 20 франкам = 7 р, 50 коя. по довоенному курсу.

— 87 -
вина. В уплату он выговорил свое прекрасные луга, принадлежавшие
женскому монастырю, хотя правительство берегло эти луга и определило
продавать последними.
Наступила эпоха консульства. Почтенный, уважаемый Гранде был
сделан мэром; судил хорошо, торговал еще лучше. Во время империи
Гранде стали называть господином Гранде. Наполеон не любил республи¬
канцев, а так как Гранде был во время оно санкюлотом, то он сменил
его, назначив на его место богатого помещика, человека с надеждами,
будущего барона * империи. Г-н Гранде без сожаления сложил с себя
атрибуты власти гражданской. В правление свое, ради казенной выгоды,
наделал он прекрасных дорог из города в свои поместья, дом и земли
его были весьма выгодно кадастрированы1), платить налоги приходилось
ему самые умеренные. Его огороды и виноградники, благодаря неусып¬
ным попечениям, стали в первом разряде по достоинству и служили
образцами для других хозяев. Чего же более? Оставалось разве попросить
орден Почетного Легиона.
Все это было в 1806 году; Гранде было тогда 67 лет, жене его
около 36 лет. Их единственная дочь, плод законного супружества, была
лет десяти.
В этом году судьба, вероятно, хотевшая утешить его в неудачах
политических, доставила ему одно за другими три наследства. Сперва
после матери г-жи Гранде, урожденной Бертельер, потом от старика
дедушки г-жи Гранде и, наконец, от г-жи Жантилье, его бабушки по
матери. Никто не знал цены этим трем наследствам. Покойные, все
трое, были так скупы, что держали в сундуках мертвые капиталы
и втайне наслаждались своими сокровищами. Старик Бертельер не хотел
ни за что пустить в оборот свои деньги, называл все обороты мотовством,
расточительностью и находил более выгоды в созерцании сокровищ
своих, нежели отдавая их на проценты...
Теперь Гранде, вопреки всевозможным идеям о равенстве, озолотив
себя, стал выше всех и сделался важным лицом в своем городе. У него
было 140 десятин земли под виноградниками; в хорошие годы получал
он с них от 1.000 до 1.200 бочек вина; тринадцать ферм, старое аббатство
и более 127 десятин земли под лугами, на которых росли 3.000 тополей,
посаженных в 1793 году; наконец, дом, в котором он жил, был его
собственный. Это было на виду. Что же касается до капиталов, то
в целом Сомюре было всего два человека, которые могли что-нибудь
знать об этом; то были: г-н Крюшо, нотариус, ходок по денежным делам
и оборотам г-на Гранде, а другой — г-н де-Грассен, богатейший банкир
в Сомюре; с ним потихоньку старик обрабатывал кой-какие сделки. По
хотя Крюшо и де-Грассен вели дела скрытно и в глубокой тайне, но
в обществе они выказывали Гранде такое глубочайшее уважение, что
наблюдатели, взяв это уважение за общую меру, могли по пальцам
добраться до итогов имущества бывшего мэра...
В коммерции он был ловок, жаден, силен, как тигр, как боа (удав).
Он умел при случае спрятать свои когти, свернуться в клубок, выждать
минуту, и, наконец, броситься на жертву. Потом он растягивал ужасную
пасть кошеля своего, сыпал в него червонцы, завязывал, прятал кошель,—
и все это самодовольно, холодно, методически...
В 1816 году опытные люди рассчитывали недвижимое богатство
старика почти в три с половиною миллиона. Но так как с 1793 по
1817 одних доходов с земель было ежегодно 100 с чем-то тысяч фран-
*) Кадастр — оценка стоимости и доходиости недвижимых имуществ, произведенная
с целью равномерного, уравнительного распределения поземельных податей я налогов.

— 88 —
ков, то можно было заключать, что и наличных было у него на такую же
сумму.. .
Никогда Гранде не покупал ни хлеба ни мяса. Каждую неделю
фермеры приносили ему сколько было нужно овощей, кур, яиц, масла
и зернового хлеба. У него была своя мельница, и мельник, не в счет
договора, должен был в известное время явиться к нему за зерном, смо¬
лоть и представить его мукою. Длинная Нанетта, единственная служанка
в целом доме, довольно пожилая, сама пекла по субботам хлеб на все
семейство. Плодов Гранде собирал так много, что продавал их на рынке.
Дрова рубились в его заказниках, или употреблялись вместо них старые,
полусгнившие изгороди, обходившие кругом поля его. Фермеры же рубили
и дрова и, из учтивости, сами складывали их в сараи, за что он обыкно¬
венно был им благодарен. Единственные издержки его были: туалет
жены и дочери, плата за их два места в церкви и за просфоры, свечи,
жалованье длинной Панетты; лужение ее кастрюль, издержки судебные
на купчие, квитанции и залоги; наконец — на поправку его строений.
У него было 300 десятин леса (недавно купленного); надзирали за ним
.сторожа соседей, за что обещал он им дать жалованье. Только после
покупки леса на столе у него стала появляться дичь...
Теперь понятна ли будет вся значительность выражения: дом г-на
Гранде? Дом этот был наружности мрачной, угрюмой, а выстроен был
он в самой высшей части города, возле развалин старинных укре¬
плений. ..
Самая замечательная комната в нижнем этаже этого дома была
зала. Вход в нее был прямо из ворот...
Зала в одно и то же время могла служить прихожею, гостиною,
кабинетом, будуаром, столовою...
Дверь, которая была прямо над лестницей и вела в комнату, распо¬
ложенную над кухней, была замурована, ход в нее был из комнаты ста¬
рика Гранде. Эта таинственная комната была кабинетом старого скряги;
-свет проходил в нее сквозь единственное окно, выходившее на двор
и заделанное толстою железною решеткою. Никто, не исключая и госпожи
Гранде, не смел входить в кабинет старика. Скряга любил уединение,
как алхимик любит его подле своего очага. Здесь - то, вероятно, была
запрятана заветная кубышка, сохранялись бумаги и документы, висели
вески, на которых Гранде взвешивал свои червонцы, тут-то совершались
все дела и начинания его, сводились счеты, итоги, писались квитанции,
векселя; и не диво, что люди, видя, что у Гранде всегда все готово,
всегда все поспевает к сроку, и не замечая, когда и где он работает,
приписывали это какому - то колдовству, чародейству. Здесь, когда
ночью Нанетта храпела уж так, что дрожали стены, когда собака бро¬
дила по двору, а жена и дочь скряги спали крепким сном, старик рас¬
крывал свою кубышку, пересчитывал свое золото, глядел на него жадно,
по целым часам, взвешивал его на весах, на руках своих, целовал свое
сокровище с любовью, с наслаждением... стены крепки, ставни задви¬
нуты, ключ у него. Старик, в тишине своего уединения, не ограничи¬
вался настоящим, загадывал в будущность, манил грядущие денежки
и рассчитывал барыши за плоды, еще не родившиеся и не убранные...
Как и у всех купцов, в характере его, в природе вечно и неумол¬
каемо двигалось желание, какая-то ненасытная страсть законным образом
цедить золото в свои сундуки из карманов ближнего...
Блеск золота, обладание золотом—вот что стало предметом всех его
желаний, всех помышлений...
Способности старика начали тупеть, ум ослабевать, но скупость
была сильнее прежнего.

— 89 —
Смерть старика мало различалась от жизни его.
Старик чувствовал холод, его укрывали одеялами, и он поминутно
говорил с судорожным беспокойством: «Укройте, укройте меня! Нас
обокрадут, обокрадут». Когда же он мог открывать глаза, то устремлял
муТный взор на дверь своего кабинета, ощупывал в кармане свой ключ
и поминутно шептал своей дочери: «Цело ли золото, цело ли золото?»
Потом он приказывал приносить себе золото. Тогда Евгения рас¬
сыпала перед йим луидоры. Старик смотрел на них по целым часам,
словно дитя, едва начинающее видеть, и, как у дитяти, тягостная улыбка
слетала с губ его.
— Это греет меня, мне тепло, мне тепло, — шептал он в каком-то
бессмысленном самозабвении...
— Старайся, заботься обо всем, береги золото, береги золото,
я потребую у тебя отчета на том свете.
Это были последние слова его...

V. МАНУФАКТУРА.

КООПЕРАЦИЯ И МАНУФАКТУРНОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ
\ ТРУДА.
(К. МАРКС. КАПИТАЛ, т. I.)
I.
Та форма труда, при которой много лиц планомерно и совместно
участвует в одном и том же процессе труда или в разных, но связан¬
ных между собою процессах труда, называется кооперацией.
Подобно тому как сила нападения эскадрона кавалерии или сила
сопротивления полка пехоты существенно отличны от суммы тех сил
нападения и сопротивления, которые способны развить отдельные кава¬
леристы и пехотинцы, точно так же и механическая сумма сил отдельных
рабочих отлична от той общественной силы, которая развивается, когда
много рук участвуют одновременно в выполнении одной и той же нераз¬
дельной операции, когда, например, требуется поднять тяжесть, вертеть
ворот, убрать с дороги препятствие.
Во всех таких случаях результат комбинированного труда или вовсе
не может быть достигнут единичными усилиями, или может быть осу¬
ществлен лишь в течение более продолжительного времени, или же лишь
в карликовом масштабе. Здесь дело идет не только о повышении инди¬
видуальной производительной силы путем кооперации, но и о создании
новой производительной силы, которая по самой своей сущности есть мас¬
совая сила.
Но и помимо той новой силы, которая возникает из слияния многих
сил в одну общую, при большинстве производительных работ уже самый
общественный контакт вызывает соревнование и своеобразное повышение
жизненной энергии, увеличивающее индивидуальную дееспособность
отдельных лиц. Вследствие этого двенадцать лиц в течение одного
совместного рабочего дня в сто сорок четыре часа произведут гораздо
больше продукта, чем двенадцать изолированных рабочих, работающих
по двенадцать часов каждый, или один рабочий в течение двенадцати
последовательных дней труда. Причина этого заключается в том, что
человек по самой своей природе есть животное, если и не политическое,
как думал Аристотель, то во всяком случае общественное.
Хотя многие одновременно или совместно совершают одну и ту же
или однородную работу, тем не менее индивидуальный труд каждого
отдельного лица, как часть совокупного труда, может представлять раз¬
личные фазы того процесса труда, который обрабатываемый предмет
вследствие кооперации пробегает быстрее. Так, например, если каменщики
образуют последовательный ряд для того, чтобы передавать кирпичи
от основания строящегося здания до его вершины, то каждый из них

— 94 —
делает одно и то же, и тем не менее их отдельные операции предста¬
вляют непрерывные ступени одной общей операции, особые фазы ее,
которые каждый кирпич должен пройти в процессе труда и благодаря
которым кирпич, пройдя через две дюжины рук коллективного рабочего,
скорее доставляется на место, чем в том случае, если бы его переносили
две руки единичного рабочего, то поднимающегося на леса, то спускаю¬
щегося с них. Предмет труда пробегает то же самое пространство в более
короткое время. С другой стороны, комбинированный труд осуществляется
и в том случае, если, например, к постройке здания приступают одно¬
временно с разных концов, хотя бы кооперирующие работники совершали
при этом один и тот же или однородный труд...
П.
Классической формой воплощения кооперации, основанной на разде¬
лении труда, является мануфактура. Как характерная форма капитали¬
стического процесса производства, она господствует в течение мануфак¬
турного периода в собственном смысле этого слова, т.-е. приблизительно
с половины XVI столетия до последней трети ХУШ.
Мануфактура возникает двояким способом.
В первом случае в одной мастерской под командой одного и того
же капиталиста объединяются рабочие разнообразных самостоятельных
ремесл, в пределах которых протекает весь процесс выработки продукта
вплоть до окончательной его отделки. Так, например, карета была перво¬
начально продуктом совокупного труда большого числа независимых
ремесленников: каретника, шорника, портного, слесаря, медника, токаря,
позументщика, стекольщика, маляра, лакировщика, позолотчика и т. д.
Каретная мануфактура объединяет всех этих различных ремесленников
в одной мастерской, где они совместно совершают свою работу. Конечно,
карету нельзя позолотить раньше, чем она сделана. Но если одновременно
приготовляется много карет, то часть их может непрерывно подвергаться
золочению, в то время как другая часть пробегает более ранние фазы
процесса производства. Пока мы остаемся еще на почве простой коопе¬
рации, которая находит готовым свой человеческий и вещный материал.
Но скоро наступает существенное изменение. Портной, слесарь, медник
и т. д., раз он занимается только каретным делом, теряет мало-по-малу
привычку, а вместе с тем и способность заниматься своим ремеслом в его
полном объеме. С другой стороны, его односторонняя деятельность в пре¬
делах этой суженной сферы приобретает теперь наиболее целесообразные
формы. Первоначально каретная мануфактура представляла комбинацию
самостоятельных ремесл. Мало-по-малу производство карет разделяется
на различные частичные операции, каждая из которых кристаллизуется
в виде исключительной функции рабочего специалиста и совокупность
которых выполняется союзом таких специализированных рабочих. Подоб¬
ным же образом суконная мануфактура и целый ряд других мануфактур
возникли путем комбинирования различных ремесл под управлением одного
и того же капитала.
По мануфактура возникает и противоположным путем. Многие реме¬
сленники, выполняющие одну и ту же или однородную работу, например,
делающие бумагу, шрифт или иголки, объединяются одним капиталистом
в общей мастерской. Это кооперация в ее простейшей форме. Каждый
из этих ремесленников (быть может, с одним или двумя подмастерьями)
изготовляет весь товар, т.-е. совершает последовательно различные опе¬
рации, необходимые для его изготовления. Труд его сохраняет свой ста¬
рый ремесленный тип. Однако, внешние обстоятельства заставляют вскоре

— 95 —
иначе использовать сосредоточение рабочих в одном помещении и одно¬
временность их работ. Так, например, принимаются меры к тому, чтобы
в течение данного времени было доставлено большее количество готового
товара. Труд поэтому разделяется. Вместо того, чтобы поручать одному
и тому же ремесленнику последовательное выполнение различных опера¬
ций, операции эти отделяются одна от другой, изолируются, распола¬
гаются в пространстве одна рядом с другой, при чем каждая из них
поручается отдельному ремесленнику и все вместе одновременно выпол¬
няются кооперирующими работниками. Это случайное разделение повто¬
ряется, обнаруживает свои специфические преимущества и мало-по-малу
окостеневает в виде системы разделения труда... Те же самые операции,
которые сливались между собою в ряд последовательных работ, выпол¬
няемых немецким цеховым мастером бумажного производства, в голланд¬
ской бумажной мануфактуре становятся самостоятельными и протекают
здесь одновременно как специальные операции многих кооперирующих
рабочих. Нюрнбергский цеховый мастер, изготовляющий иголки, обра¬
зует основной элемент английской игольной мануфактуры. Но в то время
как нюрнбергский ремесленник последовательно производит одну за дру¬
гой, быть может, двадцать операций, в английской мануфактуре работают
одновременно двадцать ремесленников, выполняя каждый лишь одну из
двадцати операций, при чем сообразно указаниям опыта операции эти
еще более расчленяются, изолируются и обособляются, как исключитель¬
ные функции отдельных рабочих.
Итак, мануфактура двояким путем возникает из ремесла... Но каков
бы ни был ее исходный пункт в том или другом частном случае, ее конеч¬
ная форма всегда одна и та же: производственный механизм, органами
которого являются люди... является ли такой процесс труда сложным или
простым, он, во всяком случае, сохраняет свой ремесленный характер
и, следовательно, зависит от силы, ловкости, быстроты каждого отдель¬
ного рабочего, от его умения обращаться со своим инструментом. Бази¬
сом остается ремесло...
КОСЬБА *).
(Л. Н. ТОЛСТОЙ. АННА КАРЕНИНА.)
Левин слез с лошади и, привязав ее у дороги, сошелся с Титом,
который, достав из куста вторую косу, подал ее...
Тит освободил место, и Левин пошел за ним...
Тит шел мах за махом, не останавливаясь и не уставая. Левин шел
за ним, стараясь не отставать, и ему становилось все труднее и труд¬
нее: наступала минута, когда он чувствовал, что у него не остается более
сил, но в это самое время Тит останавливался и точил.
Так они прошли первый ряд. И длинный ряд этот показался осо¬
бенно труден Левину; но зато, когда ряд был дойден и Тит, вскинув
на плечо косу, медленным шагом пошел заходить по следам, оставлен¬
ным его каблуками по прокосу, и Левин точно так же пошел по своему
прокосу, — несмотря на то, что пот катил градом по его лицу и капал
с носа и вся спина его была мокра, как вымоченная в воде, — ему было
очень хорошо. В особенности радовало его то, что он знал теперь, что
выдержит...
1)	Отрывок приводится для применения при разборе вопроса о простой коопера¬
ции. В качестве иллюстрации сложной кооперации может служить приведенный в этом
отделе отрывок о производстве булавок, производстве часов и т. п.

- 96 —
Он ничего не думал, ничего не желал, кроме того, чтобы не отстать
от мужиков и как можно лучше сработать. Он слышал только лязг кос
и видел перед собою удалявшуюся прямую фигуру Тита, вытянутый
полукруг прокоса, медленно и волнисто склоняющиеся травы и головки
цветов около лезвея своей косы и впереди себя конец ряда, у которого
наступит отдых...
После завтрака Левин поцал в ряд уже не на прежнее место, а между
шутником-стариком, который пригласил его в соседи, и молодым мужи¬
ком, с осени только женатым и пошедшим косить первое лето.
Старик прямо держась шел впереди, ровно и широко передвигая
вывернутые ноги и точным и ровным движением, не стоившим ему,
повидимому, более труда, чем маханье руки на ходьбе, как бы играя,
откладывая одинаковый, высокий ряд. Точно не он, а одна острая коса
сама вжикала по сочной траве.
Сзади Левина шел молодой Мишка. Миловидное, молодое лицо его,
обвязанное по волосам жгутом свежей травы, все работало от усилий;
но как только взглядывали на него, он улыбался. Он видимо готов был
умереть скорей, чем признаться, что ему трудно...
Чем долее Левин косил, тем чаще и чаще он чувствовал минуты
забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала
за собой все, сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы по волшеб¬
ству, без мысли о ней, работа правильная и отчетливая делалась сама
собой. Это были самые блаженные минуты.
Трудно было только тогда, когда надо было прекращать это, сде¬
лавшееся бессознательным, движение и думать; когда надо было окаши¬
вать кочку или невыполотый щавельник. Старик делал это легко. При¬
ходила кочка, он изменял движение и где пяткой, где концом косы под¬
бивал кочку с обеих сторон коротенькими ударами. И, делая это, он все
рассматривал и наблюдал, что открывалось перед ним: то он срывал
кочеток, съедал его или угощал Левина, то отбрасывал носком косы ветку,
то оглядывал гнездышко перепелиное, с которого, из-под самой косы,
вылетала самка, то ловил козюлю, попавшуюся на пути, и, как вилкой
подняв ее косой, показывал Левину и отбрасывал.
И Левину и молодому малому сзади его эти перемены движений
были трудны. Они оба, наладив одно напряженное движение, находились
в азарте работы и не в силах были изменять движение и в то же время
наблюдать, что было перед ними...
И молодые и старые — как бы наперегонку косили. Но как они
ни торопились, они не портили травы, и ряды откладывались так же
чисто и отчетливо. Оставшийся в углу уголок был смахнут в пять
минут. Еще последние косцы доходили ряды, как передние захватили
кафтаны на плечи и пошли через дорогу к Машкину Верху.
Солнце уже спускалось к деревьям, когда они, побрякивая брусни-
цами, вошли в лесной овражек Машкина Верха. Трава была по пояс
в середине лощины, нежная и мягкая, лопушистая, кое - где по лесу
пестреющая Иваном да Марьей.
После короткого совещания — вдоль ли, поперек ли ходить, — Про¬
хор Ермилин, тоже известный косец, огромный, черноватый мужик, пошел
передом. Он прошел ряд вперед, повернулся назад и отвалил, — и все
стали выравниваться за ним, ходя под гору по лощине и на гору под
самую опушку леса. Солнце зашло за лес. Роса уже пала; косцы только
на горке были на солнце, а в низу, по которому поднимался пар, и на
той стороне шли в свежей, росистой тени. Работа кипела.
Подрезаемая с сочным звуком и пряно пахнущая трава ложилась
высокими рядами. Теснившиеся по коротким рядам косцы со всех сю*

— 97 —
рон, побрякивая брусницами и звуча то стукнувшимися косами, то свистом
бруска по оттачиваемой косе, то веселыми криками, подгоняли друг друга.
Левин шел все так же между молодым малым и стариком. Старик,
надевший свою овчинную куртку, был так же весел, шутлив и свобо¬
ден в движениях. В лесу беспрестанно попадались березовые, разбухшие
в сочной траве грибы, которые резались косами. Но старик, встречая
гриб, каждый раз сгибался, подбирал и клал за пазуху. «Еще старухе
гостинцу»,—приговаривал он.
Как ни было легко косить мокрую и слабую траву, но трудно было
спускаться и подниматься по крутым косогорам оврага. Но старика зто
не стесняло. Махая все так же косой, он маленьким, твердым шажком
своих, обутых в большие лапти, ног влезал медленно на кручь, и, хоть
и трясся всем телом и отвисшими ниже рубахи портками, не пропускал
на пути ни одной травинки, ни одного гриба, и так же шутил с мужи¬
ками и Левиным. Левин шел за ним и часто думал, что он непременно
упадет, поднимаясь с косой на такой крутой бугор, куда и без косы
трудно влезть; но он влезал и делал, что надо. Он чувствовал, что какая-
то внешняя сила двигала им...
ПРОИЗВОДСТВО БУЛАВОК.
(АДАМ СМИТ1). ИССЛЕДОВАНИЕ О БОГАТСТВЕ НАРОДОВ.)
Рабочий, который не приловчился к этой работе, сделавшейся вслед¬
ствие разделения труда особым ремеслом, и не привык обращаться
с употребляющимися в нем инструментами, изобретенными, вероятно,
благодаря тому же разделению труда, — такой рабочий, как бы он ни был
ловок, не успеет сработать в течение целого дня даже одной булавки,
и уж, конечно, не сделает их двадцать. Но при той организации, кото¬
рую имеет теперь это производство, оно не только составляет отдельное
ремесло во всей своей совокупности, но еще подразделяется на много
отраслей, большая часть которых, в свою очередь, является отдельным
специальным занятием. Один рабочий тянет проволоку, другой вырав¬
нивает ее, третий обрезает, четвертый завастривает, пятый только обта¬
чивает конец для насадки головки. Выделка головки сама по себе слу¬
жит предметом двух или трех отдельных операций; особая операция —
насадить ее, другая — отполировать булавку; совсем особое, самостоя¬
тельное занятие — даже упаковка булавок в бумажки. Таким образом
важный труд сработать булавку делится приблизительно на восемнадцать
различных операций, которые в некоторых заведениях исполняются каждая
отдельными рабочими, тогда как на других один рабочий исполняет по
две или по три операции зараз. Я видел одну такую маленькую ману¬
фактуру; на ней работало только десять рабочих, и питому некоторые
из них исполняли одну за другой, по две или по три операции. Хотя
эта мануфактура была очень бедна и потому недостаточно снабжена
машинами и инструментами, однако и эти 10 рабочих, если они горячо
принимались за дело, успевали сработать около 12 фунтов булавок в день.
А так как в каждом фунте бывает более 4000 булавок средней величины
то, стало быть, эти десять рабочих успевали сработать вместе более
48.000 булавок в день, и, значит, на каждого рабочего приходилось в день
4.800 оулавок; но если бы эти рабочие работали в одиночку и незавн-
*) Адам Смит (1723 —1790 г.) —один из основоположников классической школы
политической экономил, подготовившей экономическое учение Маркса.
Литературная хрестоматия по политической экономии. 4. I.	7

— 98 —
спмо один от другого и если бы они не приловчились к своему делу,
то, конечно, ни один из них те сработал бы и 20 булавок, а может
быть и одной булавки во весь рабочий день. Другими словами: они
наверное не сработали бы Vw* а пожалуй и V^oo пасти того, что они
могут сработать теперь, благодаря искусному распределению и сочетанию
различных операций...
ВЫДЕЛКА ЧАСОВ В ШВЕЙЦАРИИ.
(И. ДИНГЕЛЬШТЕДТ.)
Долина Жу находится в кантонех) Во, почти в одинаковом расстоянии
от Лозанны и от Женевы...
Все население долины состоит из часовщиков и часовщиц, с при¬
бавлением к ним немногих шлифовщиков драгоценных камней, требуемых
также для часов...
Так уж это заведено здесь из поколения в поколение, что или одна
семья или несколько семей вместе, или целая фабрика выделывает здесь
какое нибудь одно колесико или какой-нибудь крохотный винтик, или
выколачивает какую-нибудь пластинку, или занимается только накалы¬
ванием и буравлением разных дырочек в тех коробках, в которых
помещается весь часовой механизм, словом, все жители • долины занима¬
ются изготовлением той или другой части этого механизма. И во всей
долине Жу только три фабрики выделывают все части часового меха¬
низма и собирают их в коробки, т.-е. в футляры для часов, но вместе
с тем по всей долине нет ни одной фабрики, которая изготовляла бы
часы полностью, потому что коробки для часов и циферблаты всегда
приготовляются в других местах, преимущественно в соседнем кантоне
Невшатель, а в долине Жу вырабатываются только или части механиз¬
мов или целые механизмы; только теперь, спустя несколько столетий
после водворения здесь часового производства в долине, начинают пого¬
варивать о том, чтобы здесь же приготовлять коробки и циферблаты,
в чем, очевидно, заключается прямая коммерческая выгода...
Нужно видеть в действительности, как выделываются все эти коле¬
сики, пластинки и винтики, как просверливаются эти дырочки для вин¬
тиков и колесиков, как изготовляются тончайшие пружинки и разные
неосязаемые волоски, чтобы понять истинно каторжный характер этого
напряженного труда...
Иное колесико, или винтик, или крючок почти не чувствуется в руке,
и захватить его нельзя иначе, как с помощью тонких щипчиков, а мест¬
ный мастер ухитряется еще выпиливать на таком винтике, колесике
и крючке мелкие зазубринки и нарезки, почти не видные простому глазу
и требующие рассмотрения в лупу. Есть винтики не более булавочной
головки^ есть почти микроскопические пластинки, и на них еще сделано
по три-четыре нареза. Повторяю, нужно видеть все это лично, чтобы
проникнуться неподдельным изумлением перед исполнителями этих тон¬
чайших работ и понять вызываемое ими напряжение зрения и необык¬
новенное развитие осязания. Так называемые «золотые руки> ценятся
в каждом мастерстве, а в мастерстве часов они ценятся особо.
Хотя в каждом доме долины Жу сидит артист по части изделия
какого-нибудь винтика или колесика, но все дома, в которых выделы-
9 Кантон — в Швейцарии область, имеющая свое управление и входящая в состав
республики, как самостоятельное союзное государство.

— 99 —
ваются или целые часовые механизмы или части их в больших массах
и большими партиями, сейчас можно отличить по наружному их виду.
В этих домах прежде всего требуется особенно много света, и потому
окна делаются высокие и широкие, почти без промежутков, образуя нечто
вроде стеклянной галл ерей. Обыкновенно у этих окон вплотную к свету
сидят десятки работников и работниц, и снаружи с улицы виднеются
только их наклоненные и почти не поднимающиеся от работы головы.
Потом в каждом доме, где выделываются часовые механизмы, непременно
требуется высокая температура 18 — 20 градусов, потому что холодными
руками не сделаешь ни колесика, ни крючка, ни винтика. У всех, выде¬
лывающих эти колесики, винтики и пластинки, руки, кроме того, всегда
жирно смазаны маслом; пальцы, весьма тонкие, чувствительные и длин¬
ные никогда не обтираются; все работающие до крайности напрягают
зрение, вооруженные лупой, и сидят почти неподвижно, затаив дыхание,
при глубочайшей тишине, соблюдаемой, однако не потому, чтобы было
запрещено говорить, а потому, что с разговорами не только не сделаешь
ни колесика, в и пластинки, но даже сильное дыхание сносит со стола
мелкие частицы механизмов...
Над выделкой часовых механизмов работают мужчины, женщины,
юноши, девушки, и кто с юности попал на эту работу, обыкновенно
остается при ней на всю жизнь. Я видел на нескольких фабриках 60—
70-летних стариков и старух и очень молодых людей, дружно работаю¬
щим вместе над выделкой какой-нибудь малой частички часового меха¬
низма. Все обптатели долины отличаются очень сдержанным, апатич¬
ным (вялым) характером, говорят однообразно, однотонно и совсем не
жестикулируют. Оживленных разговоров, горячих споров почти нельзя
услышать; равнодушие ко всему, что не касается интересов долины Жу,
проявляется здесь самое явное, и обитателю как будто нет дела ни до
чего, кроме того колесика или винтика, над которым он сидит по десять —
двенадцать часов в сутки...
НА СТЕКЛЯННОМ ЗАВОДЕ.
(Ф. ПАВЛОВ. ЗА ДЕСЯТЬ ЛЕТ ПРАКТИКИ.)
I.
Мы завернули к заводу.. .
В центре огромного, па живую руку срубленного, бревенчатого
сарая с уходившей далеко ввысь неподшитой закоптелой крышей, воз¬
вышались три небольших купола стеклянных печей.
На двух ближайших ко мне шла оживленная работа; третья печь,
по обыкновенному порядку подобных заводов, находилась в ремонте.
Мрак и холод осеннего ненастья свободно врывались в гуту 9 через пару
широко распахнутых ворот, и жестокие сквозняки разгуливали по всем
направлениям. Топка печей производилась снаружи, из генераторов, где
дрянные дрова превращались в горючие газы; блеск же, который осле¬
пил меня при входе, шел от рабочих окон. Внутри печи перед этими
отверстиями стояли огромные глиняные горшки, полные расплавленной
стеклянной массы. Через окно рабочие набирали это расплавленное стекло
на те трубки, на которых выдуваются стеклянные изделия. И распла¬
вленная масса, и горшки, ее содержащие, и самая печь, — все было
нестерпимо раскалено, все бросало через окна целые потоки ослепитель-
1)	Гута — стеклянный завод.
7*

~ 100 —
ного света и на столпившихся на высоком помосте, окружающем печь,
рабочих, и на всю неприглядную обстановку работы, и на темные ста¬
рые потрескавшиеся бревна и доски стен и крыши гуты. Перед, ярко
блестевшими окнами постоянно двигались тени рабочих с длинными
трубками в руках. Эти трубки с докрасна разогретыми пузырями
стекла на концах ежеминутно мелькали перед глазами. Рабочие то высоко
поднимали их, то засовывали в печь для того, чтобы снова разогреть
до надлежащей степени несколько остывшее стекло, то, напротив, опустив
конец трубки со стеклянной массой вниз, раскачивали ее в особых про¬
летах, нарочно для того прорезанных в помосте, окружающем печь.
Иногда мастера крутили трубки вместе с вытянутыми в виде огромных
бутылей <холявами> наподобие мельничных крыльев, при чем раскаленная
холява поочереди или высоко взметывалась кверху, или опускалась в глу¬
бину пролета. Около каждого окна работали два мастера и два их под¬
ручных — трехаля. Эти шестьдесят четыре человеческих тени, движу¬
щиеся около двух печей, вырисовывающиеся или черными силуэтами
на огненно-ярком фоне или, напротив, сами освещенные ярким светом
какого-то зловещего красноватого отблеска, среди мрачной декорации
гуты довольно живо воспроизводили картину ада, каким должен был
он рисоваться в средние века нашим наивным предкам. Как бы для
полноты этой картины вокруг помоста, где действовали взрослые рабо¬
чие, постоянно и во всех направлениях непрерывно сновали с полсотни
малорослых подручных-детей; эти малолетки, по заводскому < хлопцы >,
на особых лотках носили от печи сделанные холявы. Чумазые, почти
черные, с всклоченными волосами и хриплыми голосами, быстро бегаю¬
щие взад и вперед, эти ребятишкй в обстановке гуты могли с успехом
сойти за чертенят...
П.
На другое утро я пошел смотреть заводский поселок. Длинная
улипа, вытянувшаяся по берегу пруда, скорее напоминала село, чем
рабочую слободку . ..
Несколько встретившихся рабочих, очевидно, узнали меня. Я попро¬
сил позволения посмотреть их квартиры, и они сейчас же новели меня
по своим домам. Покосившиеся полы, покосившиеся окна, сырость
по углам портили первое впечатление, но несмотря на то чувствовалась
та семейная обстановка, которая, очевидно, скрашивала для рабочих все
недостатки постройки; а горшки гераней, фуксий и других незатейли¬
вых цветов на подоконниках, белые занавески и бумажные бахромки
на полках вместе со многими другими мелочами ясно показывали, что
своим жильем, быть-может и плохим, но находящимся в полном распоря¬
жении его семьи, рабочий дорожит и стремится его украсить. В одной
квартире я стал расспрашивать встретившую нас бабу об ее хозяйстве;
оказалось, что у нее есть огород, корова и пара свиней; сено для коровы
косят сами с участка, отводимого заводом в лесу.
— Да вы здесь и пашню завести можете, — пошутил я.
— И, что вы, батюшка! Зачем же нам пашню?
— Как зачем? Хлеб сеять.
— Да наше ли это дело? разве мы мужики?
— А кто же вы?
— Мы—заводские. Разве мы лапти носим?—с сознанием собствен¬
ного достоинства отвечала женщина, и вошедшие со мной два мастера
сочувственно ей поддакнули.
— А разве хлеб сеять плохо?—продолжал я в шутливом тоне.

— 101 —
— Плохо не плохо, а не наше это дело. Вот у меня отец и дедушка
уже мастерами были, так мне уж за соху не браться, — степенно заме¬
тил один из пожилых моих провожатых.
Возвращаясь домой, я встретил по дороге хозяина.
— Нашим житьем - бытьем интересуетесь? Живем скромненько.
После вашей-то фабрики, пожалуй, серо показалось?
Я стал возражать и, желая сделать хозяину комплимент, сказал,
что жилье его мастеров по типу мне нравится гораздо больше наших
казарм.
— Еще бы! — воскликнул он,—у нас не каморки. Мы ровно «по кубу
на человека» не отсчитываем! Из ваших казарм наши рабочие прямо
сбежали бы! А нам приходится мастера баловать,—мы в его руках,
мы мастером должны дорожить!
— Да ведь и наша фабрика рабочим дорожит.
— Ну, где там «дорожит»! Вы мужика от сохи возьмете да в два
месяца ткачом сделаете. Простая баба у вас через полгода опытной
работницей становится. А у нас разве так? У нас рабочие поколениями
вырабатываются. У нас ведь ни машин, ни аппаратов никаких нет.
Вся наша работа у мастера в руках. Достоинство товара, репутация
завода — все прямо от искусства мастера зависит. Ему десятки лет
на этом деле работать надо, чтобы глаз и руку как следует изощрить.
Вот мы за мастером и гоняемся и балуем его ...
ИЗ МЕМУ АР А ЛИОНСКИХ РАБОЧИХ НАКАНУНЕ 1789 г.1)
«Раз не существует между людьми равенства в средствах и власти,
свобода соглашения может быть только основанием подчинения одних
другим. Рабочие в шелковом производстве, всецело живущие поденной
платой, этой свободой отданы в жертву фабриканту. Последний, без
всякого ущерба для себя, может приостановить производство и тем самым
поставить рабочего в необходимость принять ту плату, какая будет поло¬
жена ему. Он знает, что нужда не терпит отсрочки, и вот почему многим
удалось заставить отцов семейств трудиться по восемнадцать часов в день
вместе с их женами и детьми, довольствуясь вознаграждением наполо¬
вину меньшим против прежнего. Это, разумеется, сделалось возможным
лишь потому, что частной благотворительности угодно было покрыть
ту недостачу в средствах к жизни, какую вызвало падение прежних
заработков» ...
«Подписка в пользу нуждающихся произведена была между лицами,
чуждыми шелковому производству; фабрикант сам ничего не жертвует.
Он находит поэтому в общественной помощи прямой расчет для себя:
он уменьшает поштучную плату, зная, что недостача покрыта будет
милостыней» . ..
«Трудящийся является, благодаря свободной конкуренций, жертвою
того, кто доставляет работу. Последний пользуется всякими обстоя¬
тельствами, чтобы уменьшить его вознаграждение; он скрывает или
сокращает сумму полученных им заказов и создает рабочему неожиданную
конкуренцию в более дешевом женском труде. Одним словом, ежечасно
приискивают средства к тому, чтобы вознаградить рабочего меньше
должного»...
!) Мемуар приведен в труде Л£ Ковалевского. Происхождение современной демо¬
кратии, т. I.

— 102 —
«Трудящийся люд вымирает на медленном огне>., .
В таком же положении находился мануфактурный рабочий и в дру¬
гих французских городах.
Так, «в Париже, где заработная плата достигла двадцати и даже
сорока су 1) в день, мастеровые, по сознанию самих хозяев, жили в 1789 г.
хуже, чем на пятнадцать су полвека назад >.
В Шателеро «они питаются хлебом и мучной похлебкой, пьют же
одну воду>. В Ниме их положение так необеспеченно, что со дня на день
они могут впасть в нищету. Говоря о посещении им тулонских тюрем
в 1783 г., президент парламента Дю Пати замечает, что положение
каторжных мало чем уступает тому, в каком находится рабочий люд.
«Страшно сознаться, —пишет он, —миллионы французов в худших усло¬
виях, чем те, кто сослан на галеры (на каторгу): здесь, по крайней
мере, жизнь обеспечена*...
В РАЗДАТОЧНОЙ КОНТОРЕ.
(Г. ГАУПТМАН. ТКАЧИ.)
Обширная, окрашенная по штукатурке серой краской комната в доме Дрейсигера
в Петерсвальдау, — помещение, где ткачи сдают готовую ткань. Налево окно без зана¬
весей, в задней стене стеклянная дверь, направо такая же дверь, через которую все
время выходят и входят ткачи, ткачихи и дети. Вдоль правой стены, большая часть
которой, как и других стен, заставлена полками для нанки, тянется скамейка, где при¬
шедшие ткачи раскладывают принесенный ими товар. Они поочередно выступают
и представляют свой товар к осмотру. Экспедитор Пфейфер, заведывающий приемкой
и отправкой товара, стоит за большим столом. При осмотре он пользуется циркулем
и лупой. Когда он кончает обследование, ткач кладет кусок нанки на весы, при чем
конторский ученик проверяет вес. Товар, снятый с весов, тот же ученик отодвигает
к полкам. Экспедитор Пфейфер каждый раз громко выкрикивает следуемую к уплате
сумму, обращаясь к кассиру Нейману, который сидит за маленьким столиком...
Кассир Нейман (отсчитывая деньги). Причитается к выдаче шест¬
надцать зильбергрошей2) два пфеннига.
Первая ткачиха (тридцатилетняя, крайне изнуренная женщина;
принимает деньги дрожащими руками). Покорно благодарим.
Нейман (видя, что женщина не отходит). Ну? Опять что-нибудь
не так?
Первая ткачиха (взволнованно, умоляющим голосом). Хоть несколько
пфеннигов, — очень уж, право, нужно.
Пейман. Мне нужно бы несколько сотен талеров. Мало ли что
кому нужно. (Обращаясь в то же время с расплатой к другим ткачам,
сухо.) Вперед может выдавать только хозяин.
Первая ткачиха. Так нельзя ли мне будет поговорить с хозяином?
Экспедитор Пфейфер (бывший ткач; типичные черты ткача совер¬
шенно явственны, хотя он упитан, хорошо одет, гладко выбрит; успленно
нюхает табак. Кричит грубо). Делать больше нечего господину Дрей
сигеру, как заниматься всякими пустяками! Мы-то здесь для чего?
(Мерит циркулем и смотрит в лупу.) Чорт зн^ет, как дует! (Закуты¬
вает шею в толстое кашнэ.) Двери затворяйте, когда входите!
Ученик (громко Пфейферу). Им говори, не говори —что об стену горох.
Пфейфер. Готово! — Весы! (Ткач кладет кусок на весы.) Хоть бы
еще работать-то почище умели. Опять узлы... хоть не смотри... Хоро¬
ший ткач разве так работает!
J) 1 су = приблизительно 2 коп.
2) Зильбергрош = Узо талера — около 5 коп.

— 103 —
Беккер (который тем временем вошел в комнату; молодой ткач
необычайно сильного телосложения, с развязными, почти наглыми мане¬
рами. При его появлении Пфейфер, Нейман и ученик обмениваются
многозначительными взглядами). Чорт побери, вот жарища! Тут с тебя
девять потов сгонит.
Первый ткач (вполголоса). Как .бы гроза не разразилась.
Старый Баумерт (проталкивается в стеклянную дверь справа.
За дверью виднеется целая толпа теснящихся плечом к плечу ожидаю¬
щих ткачей. Старик пробрался вперед и сложил свой кусок на скамейку
подле Беккера. Садится и отирает пот). Здесь можно и отдохнуть.
Беккер. Отдохнуть — дороже денег.
Старый Баумерт. Ну, маленько денег, — оно тоже не мешает.
Здорово, Беккер.
Беккер. Здорово, дядя Баумерт! Опять тут ждать придется невесть
сколько времени!
Первый ткач. Что ж! Беда не велика. Ткач и час подождет, и день
подождет. Важная тоже штука ткач, подумаешь.
Пфейфер. Тише вы там! Собственных слов не слышно.
Беккер (тихо). Видно, опять с левой ноги встал.
Пфейфер (стоящему перед ним ткачу). Сколько раз я вам говорил —
чище надо делать. Что за мерзость! Тут комки чуть не в палец, солома
и чорт его знает еще какая дрянь.
Ткач Рейман. Да щипчики новые.
Ученик (взвесив кусок). И в весе не хватает.
Пфейфер. Ткачи тоже! Пряжи на них жалко. Господи, а в мое-то
время! Уж задал бы мне мастер. Да, в те времена ткацкое ремесло было
не то. Тогда требовалось, чтобы ткач действительно знал свое дело.
Теперь этого не нужно. — Рейману десять зильбергрошей ...
Первая ткачиха (которая, немного отступив от кассы и не трогаясь
с места, время от времени оглядывалась, как бы ища помощи, вдруг
собирается с духом и снова умоляюще обращается к кассиру). Мне
скоро ... я просто не знаю... Если вы теперь не дадите мне вперед...
О, господи, господи!
Пфейфер (кричит). Вечное нытье. Оставили бы хоть господа бога-то
в покое. В другое время, небось, не очень-то в нем нуждаетесь. Смо¬
трели бы вот лучше за своим мужем, чтобы он не торчал с утра до вечера
в кабаке. Не можем мы давать вперед. С нас отчет требуют. Деньги
не наши. С нас потом взыщут. Кто трудолюбив, понимает свое дело,
да в страхе божием исполняет свою работу, тому не приходится забирать
вперед. — Ну, будет!
Нейман. Здешнему ткачу хоть вчетверо больше плати, он все сейчас
спустит да еще и долгов наделает.
Первая ткачиха (громко, как бы взывая к общему чувству спра¬
ведливости). Я-то уж вовсе не ленива, а прямо невмоготу стало. С меня
уж и так два раза вычитали. Ну, а мужа, так его почти что нельзя
п считать; он уж и к пастуху в Церлау ходил лечиться, так и тот ему
не помог... Силой тут ничего не поделаешь. Мы, право, работаем,
насколько сил хватает. Я уж сколько недель глаз не смыкала. Кости
болят. Ежели хоть немного сил понаберусь, дело опять наладится. А вы
уж окажите мне снисхождение. (Убедительно, льстиво, умоляюще.) Очень
я вас прошу, разрешите на этот раз выдать хоть несколько грошей.
Пфейфер (не обращая на нее внимания). Фидлеру одиннадцать
зильбергрошей.
Первая ткачиха. Хоть несколько грошей — на хлеб. Мужик больше
в долг не дает. Детей у меня целая куча...

— 104 —
Нейман (вполголоса, напевает с шутливой серьезностью, ученику).
А у наших ткачей — что ни год, то все ребенок ... тра-ля-ля, тра-ля-ля.
бум, бум, бум.
Ученик (в ответ Нейману — так же). И живет он слепышем целых
шесть недель чертенок... (кончает напев). Тра-ля-ля, тра-ля-ля, бум,
бум, бум.
Ткач Рейман (не прикасаясь к деньгам, которые отсчитал ему
кассир). До сих пор мы ведь получали за кусок по тринадцати с поло¬
виной.
Пфейфер (кричит с своего места). Если эта плата вас не удовле¬
творяет, Рейман, вам стоит только слово сказать. Ткачей достаточно,
особенно таких, как вы. Полная плата — за полный вес.
Ткач Рейман. Вес не полный? Как же так...
Пфейфер. Принесите кусок нанки без изъяна, так и плата будет
без вдчета.
Ткач Рейман. Какие же такие изъяны? Быть этого не может.
Пфейфер (рассматривая). Кто хорошо ткет, тот хорошо и живет .. .
Ткач Рейман. Такую мне дали основу; что на станок натянул,
то и снял. Какую пряжу получил, такую и сдаю...
Пфейфер (осмотрев кусок Беккера, кричит). Беккеру — тринадцать
зильбергрошей с половиной.
Беккер. Это что же такое? Это какая-то милостыня, а не плата!
Пфейфер. С кем кончено, тот пусть выходит, а то тут двинуться
нельзя.
Беккер (к окружающим, не понижая голоса). Какая-то жалкая
подачка, а не плата. Мучься тут с раннего утра до поздней ночи,
а когда прокорпишь целых восемнадцать дней над станком да одуреешь
от жары да от пыли, так радуйся, что вьщарапал тринадцать грошей
с половиной.
Пфейфер. Нечего тут ворчать.
Беккер. Да уж не вам мне рот зажимать.
Пфейфер (вскакивая с криком). Ну, это мы увидим! (Подходит
к стеклянной двери и кричит в контору.) Господин Дрейсигер, господин
Дрейсигер, будьте любезны, пожалуйте сюда!
Дрейсигер (входит; моложавый, сорокалетний, ожиревший человек,
страдающий одышкой, с строгим выражением лица). Что тут у вас
такое, Пфейфер?
Пфейфер (злобно). Да вот Беккер не желает уняться.
Дрейсигер (принимает важную осанку, откидывает назад голову
и смотрит пристально на Беккера, раздувая ноздри). Ах, Беккер!. (Пфей-
феру.) Это тот ... ? (служащие кивают головой).
Беккер (нагло). Да, да, господин Дрейсигер. (Показывает на себя.)
Это тот .показывает на Дрейсигера), а это—этот. ..
Дрейсигер (служащим). Этому работы у нас больше не давать ...
Беккер. А не все мне равно — за станком с голоду издыхать или
в канаве!
Дрейсигер. Вон! вон сейчас же!
Беккер (твердо). А вы сначала заплатите.
Дрейсигер. Сколько ему следует, Нейман?
Нейман. Двенадцать зильбергрошей пять пфеннигов.
Дрейсигер (быстро берет у кассира деньги и бросает их па стол,
так что несколько монет скатывается на пол). Вон! — Берите и живо!
Беккер. А вы сначала заплатите.
Дрейсигер. Вон его выручка; и если он моментально не уберется...
Теперь ровно двенадцать ... Красильщики как раз за обедом ...

— 105 —
Беккер. Выручку-то мою вы мне в руки пожалуйте. (Укапывая
пальцем правой руки на ладонь левой.) Вот где ей место.
Дрейсигер (ученику). Поднимите, Тильгнер.
(Ученик исполняет приказание и кладет деньги Беккеру в руку.)
Беккер. Надо все честь честью делать. (Не торопясь кладет
деньги в свой старый кошелек.)
Дрейсигер. Ну? (Так как Беккер все еще не уходит — нетерпе¬
ливо.) Вывести вас, что ли?..
(Между тем среди тесно столпившихся ткачей заметно движение. Кто-то тяжело и глу¬
боко вздохнул. Слышен звук падения. Общий интерес обращается к новому происшествию.)
Дрейсигер. Что еще там такое?
Голоса ткачей и ткачих. «Упал кто-то».—«Мальчонка какой-то».—
«Дадучая, что ли или что?»
Дрейсигер. Как?.. Что такое? Упал? (Подходит ближе.)
(Образуется свободное пространство. На полу, словно мертвый, лежит мальчик лет восьми.)
Дрейсигер. Не знает ли его кто-нибудь?
Старый ткач. Он не из нашей деревни.
Старый Баумерт. Как будто похож на сына Гейнриха. (Всма¬
тривается внимательнее.) Он и есть! Густав, сынишка Гейнриха.
Дрейсигер. Где же они живут?
Старый Баумерт. У нас вверху, в Кашбахе, господин Дрейсигер.
Он музыкант, а днем сидит за станком. У них девять ребят да еще
десятый ожидается.
Голоса ткачей и ткачих. «Да, им таки плохо приходится». —
«На дворе у них хоть шаром покати». — «У матери на девять мальчишек
и двух рубашек не найдется».
Старый Баумерт (потрогивая мальчика). Ну, мальчуга, что
с тобой? Очнись!
Дрейсигер. Ну-ка, трогайтесь, подымем его. Что за безумие
посылать такого слабого ребенка этакую даль. Принесите воды, Пфейфер.
Ткачиха (помогая поднять мальчика). Ну, полно, полно, мальчик,
умирать что ли собрался?
Дрейсигер. Или коньяку, Пфейфер? Лучше коньяку.
Беккер (на которого больше не обращали внимания, следит за этой
сценой, теперь, взявшись за ручку двери, кричит громким насмешливым
голосом). Да и пожрать ему дайте, тогда он живо опомнится. (Уходит.)
Дрейсигер. Ну, этот молодчик плохо кончит. — Возьмите его под
мышки, Нейман. Тише, тише ... так, так... Мы отнесем его в мою
комнату. Ну, что же вы?
Нейман. Он что-то сказал, господин Дрейсигер. Он шевелит губами.
Дрейсигер. Что ты сказал, мальчик?
Мальчик (чуть слышно). Есть... хо ... хочу.
Дрейсигер. Не разберешь, что он говорит.
Ткачиха. Кажется, что он насчет...
Дрейсигер. Мы там посмотрим, пожалуйста. Он может прилечь
у меня на диване. Спросим, что скажет доктор.
(Дрейсигер, Нейман и ткачиха уносят мальчика в контору. Среди ткачей происходит
движение, как у школьпиков, когда учитель покинул класс. Начинается потягивание,
шопот, ткачи переминаются с ноги на ногу, и через несколько секунд разговор становится
громким и общим.)
Старый Баумерт. А я таки думаю, что Беккер-то прав.
Голоса многих ткачей и ткачих. «Да он ведь так и сказал». —
«Что же тут удивительного, что человека скрутил голод». — «А как вот
зимой придется, ежели эти прижимки в расчете не прекратятся?» —
«Да и насчет картофеля год совсем плохой».—«Ничего у нас не пере¬
менится, пока все не подохнем».

— 106 —
Старый Баумерт. Лучше всего, как ткач Нентвиг,—петлю на шею,
да и повесился на станке ...
(Дрейсигер, Пфейфер и кассир возвращаются.)
Дрейсигер. Ничего особенного. Мальчик уж совсем оправился.
(Ходит по комнате, возбужденный и отдуваясь.) А все-таки это бессо¬
вестно, ребенок как стебелек хрупкий. Прямо непонятно, как эти роди¬
тели могут быть так безрассудны! Навьючили на него два куска нанки,
а дороги — добрых полторы мили. Просто не хочется верить! Я должен
буду сделать распоряжение, чтобы от детей совсем не принимали товара.
(Ходит опять некоторое время молча.) Во всяком случае, я положительно
желал бы, чтобы ничего подобного не повторялось. Виноватым-то в копце
концов кто останется? Разумеется, никто другой, как мы, фабриканты!
Мы ведь всегда во всем виноваты. Если случится, что такой вот глупыш
зимой в снегу завязнет да замерзнет, какой-нибудь писака уж тут
как-тут, дня через два во всех газетах распишет целую трагическую
историю...
Ткачей всегда по головке гладят, а фабриканту за все достается;
ведь это человек без сердца, камень, зловредный субъект, которого каждая
газетная шавка может смело хватать за икры. Он живет в свое удоволь¬
ствие и в роскоши, а бедным ткачам платит гроши. А что у этого человека
есть также и забота и бессонные ночи, что он берет на себя громадный
риск, о котором у работника нет никакого представления, что у него
иной раз голова идет кругом от деления, сложения, умножения и беско¬
нечных вычислений, что он тысячу вещей должен обдумать, сообразить
и бороться не на жизнь, а на смерть, с конкуренцией, что ни один день
не проходит для него без огорчений и убытков,—об этом, небось, молчат!
А какое бремя лежит на фабриканте, сколько народу сосет его и живет им...
Нет, вот посидели бы вы хоть раз в моей шкуре, в другой бы раз
не захотели. (После некоторого сосредоточения.) А как вел себя здесь
этот молодчик, этот нахал Беккер! А теперь пойдет и раструбит по всему
свету, что я невесть какой безжалостный; будто я из-за всякой малости,—
так, здорово живешь, выгоняю ткачей на улицу. А разве это правда?
Будто уж я такой безжалостный?
Многие голоса. Помилуйте, господин Дрейсигер...
Дрейсигер. Дела идут чорт знает как—это вы сами знаете. Я, вместо
того чтобы наживать, постоянно свои прикладываю. И если, несмотря
на это, я забочусь о том, чтобы у моих ткачей была постоянная работа,
так я предполагаю, что вы это цените. Товар лежит у меня уже тысячами
тюков, и я не знаю даже, сбуду ли его когда-нибудь. Я слышал, что
очень много ткачей в окрестностях осталось совершенно без работы...
Ну, остальное пусть вам объяснит Пфейфер... Дело вот в чем: чтобы
вы видели мое доброе желание... я, конечно, не могу раздавать мило¬
стыню, для этого я недостаточно богат, но зато я могу до некоторой
степени доставить случай безработным хоть что-нибудь заработать. Если
я подвергаюсь при этом огромному риску, так это уж мое дело. Во всяком
случае, я полагаю, если человек может ежедневно зарабатывать себе
на хлеб с творогом, то это все же лучше, чем если он совсем голодает.
Не так ли?
Многие голоса. Да, да, господин Дрейсигер.
Дрейсигер. Итак, я готов доставить занятие еще двумстам ткачам.
На каких условиях—это объяснит вам Пфейфер. (Хочет уйти.)
Первая ткачиха (загораживает ему дорогу и говорит торопливо,
умоляюще и настойчиво). Ваша милость, господин Дрейсигер! Я покор¬
нейше хотела бы попросить вас, может быть, вы ... мне уже два раза
ничего не давали при расчете .. *

— 107 —
Дрейсигер (торопливо). Поговорите с Пфейфером, милейшая. Я уж
и так опоздал. (Проходит мимо нее.)
Ткач Рейман (так же заступая ему дорогу и жалуясь, обиженным
тоном). Господин Дрейсигер, мне взаправду нужно сказать, господин
Пфейфер... Я за свое тканье... до сих пор ведь я получал по двена¬
дцати с половиной за кусок...
Дрейсигер. К Пфейферу, к Пфейферу, я право не могу, потолкуйте
с Пфейфером. (Проскальзывает в контору.)
(Просящие беспомощно смотрят друг на друга. Один на другим, вздыхают, отходят.)
Пфайфер (снова принимаясь за осмотр). Ну, старик, у тебя что?
Старый Баумерт. А по скольку же теперь за кусок будет счи¬
таться, господин Пфейфер?
Пфейфер. За кусок — десять зильбергрошей.
Старый Баумерт. Что ж, — ничего не поделаешь!
(Между ткачами движение, перешоптывание и ропот.)
ВОССТАНИЕ ТКАЧЕЙ В СИЛЕЗИИ.
(Г. ГАУПТМАН. ТКАЧИ.)
Ланген-Билау. Комната старого ткача Хильзе. Налево маленькое окно, перед ним ткацкий
станок, направо кровать, подле нее стол. В углу направо печь с окружающей ее лавкой.
Вокруг стола, на краю кровати и на деревянных скамьях сидят: старый Хильзе,
его старая, слепая, почти глухая жена, сын его Готтлиб и жена последнего Луиза.,.
Хорниг (в дверях). Бог помощь!
Старый Хильзе^ и его сын. Спасибо, Хорниг!...
Хорниг. Хорошие новости, дружище. Ткачи из Петерсвальдау какую
штуку удрали: взяли да и выгнали фабриканта Дрейсигера со всем его
семейством на улицу.
Луиза (С явным волнением). Ну, Хорниг, опять пошел врать.
Хорниг. На этот раз нет, молодка! На этот раз нет. — А хорошие
детские фартучки там у меня в тележке. — Нет, нет, чистую правду
говорю. Как бог свят, взяли да и выгнали. Вчера вечером он в Рейхенбах
приехал. Тут его тоже не приняли — ткачей побоялись, пришлось ему
в Швейниц убраться.
Старый Хильзе (осторожно тянет нить с мотка и подносит ее
к отверстию берда !), а сын вытягивает с другой стороны проволочным
крючком). Полно тебе врать-то, Хорниг...
Хорниг. Говорят з ебе, как бог свят, — как я тебе рассказал, так
оно и есть; не стал бы я и говорить, кабы сам не видел. Собственными
глазами видел, как вот сейчас тебя, Готтлиб. Разнесли они весь
дом Дрейсигера дочиста — от подвала до самого чердака. Фарфор
из слуховых окоп бросали — черепки по крыше так и катились!
А сколько тюков нанки теперь в ручье лежит! Даже воду запрудило, —
веришь ли, так через край и хлестала, синехонькая вся — от синьки,
которую они из окон высыпали. А пыль, как голубое облако, вилась!
Нет, нет, чего только они тут ни наделали! Не только в доме...
и в красильне... и в амбарах!... Перила на лестнице сломали, полы
сорвали, зеркала расколотили, диваны, кресла, — все изорвали, изрезали,
раскрошили и растоптали, изрубили—все прахом пошло! Верь, не верь—
хуже чем на войне ...
*) Бердо — род гребня для прибоя утдка; уток — см. стр. 37.

— 108 —
Луиза (дрожащим голосом, в порыве неудержимого волнения,
отирая глаза фартуком). Так, так их и надо было!
Голоса жильцов. <И у нас живодеров довольно». — «Тут вот,
напротив сейчас, живет один такой». — «Четыре лошади на конюшне
держит, шесть экипажей, а ткачи из-за этого голодай».
Старый Хильзе (все еще недоверчиво). Как же это у них вышло?
Хорниг. Кто их там знает! Один одно говорит, другой другое.
Старый Хильзе. А что же говорят?
Хорниг. Бог их там знает. Говорят, будто Дрейсигер сказал: коли
ткачи голодны, пускай траву жрут. А больше я ничего не знаю...
(Невдалеке раздается звон колокола.)
Готтлиб (возвращается, еще в сенях, едва переводя дух). Видел!
Сам видел! (Одной женщине в сенях.) Тут они, тетка, тут! (В дверях.)
Тут они, батюшка, тут! Дубины у них, багры, колья! Уж к верхнему
Дитриху подошли, скандалят там. Кажется, им там деньги выплачивают.
Господи боже ты мой, что это только будет. Подумать страшно. Народу-то,
народу! Как разойдутся вовсю, — чорт возьми, не сдобровать тогда
нашим фабрикантам.
Старый Хильзе. Зачем ты бежал-то так! Добегаешься до того,
что опять со своею хворью свалишься, будешь опять на спине лежать
да метаться.
Готтлиб (почти радостно взволнованный). Как не бежать-то, —
иначе ведь они меня бы и не выпустили. Они уж и так кричали, чтобы
я с ними шел. Крестный Баумерт тоже с ними. Говорит мне: иди пять
грошей получать, такой же ведь ты голяк. Говорил даже: отцу своему
скажи... Чтобы я и вам, батюшка, сказал: идите, мол, заодно с ними—
фабрикантам за их кровопивство отплатить. (С горячностью.) Теперь,
мол, другие времена настанут. Теперь уж по-другому пойдет у наших
ткачей. Надо, мол, вместе собраться да сообща дело и обладить. Мы, мол,
теперь хотим, чтобы по воскресным дням у нас было по полфунтику
мяса на брата, а по другим дням — колбаса с капустой. Ты у нас,
говорит, и лицом совсем другой станешь...
Голос (в окно). Ткачи, выходи!
Старый Хильзе. По мне как хотите, так и делайте. (Садится
за станок.) Меня вам придется оставить.
Готтлиб (после короткой борьбы). Я пойду и буду работать.
Будь, что будет. (Уходит. Совсем вблизи раздается песня ткачей. Поют
сотни голосов; пение звучит, как глухая монотонная жалоба.)
Голоса жильцов (в сенях). «Господи помилуй, словно муравьи —
идут и идут». — «И откуда столько ткачей набралось?»—«Не толкайся,
ты, дай же и мне посмотреть!»—«Смотри-ка, смотри, впереди-то какой
огромный, словно каланча». — «Так и кишат!».
Хорниг (подходит к людям в сеняД). Вот оно представление!
Не каждый день такое увидишь. А что бы и вам к верхнему Дитриху
пойти! Наделали они и там делов. Ни дома, ни фабрики, ни винного
погреба, ничего на месте не оставили. Вино, какое нашлось, все роспили;
откупоривать-то им бутылки некогда,—так раз, два, три — и горлышко
прочь. Морду себе осколками изрежут—это им нипочем. Бегают, как свиньи,
в крови. Теперь возьмутся за здешнего Дитриха.
(Пение толпы смолкает.)
Голоса жильцов. С виду-то они не то чтоб очень злые!
Хорниг. Ладно, ладно! подождите! Теперь они только высматривают,
как лучше за дело взяться. Гляди-ка, гляди-ка, как они на дом посма¬
тривают. Видишь, вон низенький толстяк с ведром в руках. Это кузнец
с Петерсвальдау — этакий ловкий парень! Верьте, не верьте — самые

109 —
крепкие двери вышибает! Попадись ему в руки фабрикант—так пиши
пропало!
Голоса жильцов. «Вот тебе на!» — «Камнем в окно попали!» —
«Жутко теперь, должно быть, старому Дитриху». — «Таблицу выве¬
шивает». — «Таблицу вывешивает». — «Что на ней написано?» —
«Ты можешь прочитать?»—«Хорош бы я был, кабы прочитать не мог.»—
«Ну читай-ка!» — «Все-вы-бу-дете-удов-летво-рены, все вы будете
удовлетворены!».
Хорниг. Это он напрасно! Это ни к чему! У нашего брата свое
на уме. Они на фабрику метят. Хотят машины разнести. Они ведь тому
причина, что ручное тканье гибнет: это и слепой видит. Нет, нет,
сегодня они разошлись. Их теперь ни заседателю, ни начальнику полиции
не вразумить,—что уж тут таблица! Кто видел, как они расправляются,
тот знает, в чем тут дело...
(Раздается ружейный залп.)
Старая Хильзе (содрогнувшись). Господи Иисусе Христе! Никак
гром?. . .
Старый Хильзе (невольно сложив руки). Царь, отец наш небесный!
Сохрани бедных ткачей, сохрани моих бедных братьев!...
ПЕСНЯ О КРОВАВОМ СУДЕ.
(Г. ГАУПТМАН. ТКАЧИ.)
И суд у нас, и суд у нас!
Не нужно приговора:
Возьмут, да и казнят сейчас,
Казнят сейчас, как вора.
Здесь век живешь, забыв про свет,
Застенок здесь для пыток,
Здесь тяжким вздохам счета нет,
Здесь горьких бед избыток ...
Здесь Дрейсигеры-палачи,
Их слуги — им подмога,
Теснят — терпи, дерут — молчи,
Умри, одна дорога.
Вы плуты, всех вас нужно в ров...
... все плуты без изъятья,
Вы жрете пищу бедняков,
Но к вам придет проклятье...
Здесь уж слезами не помочь,—
Проймешь ли духов мрака.
Не нравится? Ага! Так прочь
Издохни, как собака!...
Вот, значит, доля бедняка:
Он бьется, бьется, бьется,
А в доме хлеба ни куска,—
И сердце не сожмется?...
Да разве сердце есть у вас?
Вы — звери, людоеды!
Вам только б грабить каждый час,
Вам радость наши беды!..,

— по —
ОТ МАНУФАКТУРЫ К ФАБРИКЕ.
(П. Д. БОБОРЫКИН. РУССКИЙ ШЕФФИЛЬД. О
I.
Вокруг соборной вышки обстроились главные хозяева слесарного
дела. Опрятный домик с крашеной крышей и большой вывеской с золо¬
тым гербом: вот лицевой фасад Калякинской фабрики...
Когда мы подошли к двору Калякина, ворота были отперты. Двор
большой. В глубине его —деревянное строение почище и другое, левее —
постарше и похуже. Первое строение и есть фабрика, главный ее отдел.
Это, в сущности — продолговатая, поставленная поперек изба с крытым
крылечком посередине. Из ворот налево—ход к хозяину...
Мы вошли сначала в главный корпус. В нем две мастерских. Мне
они напомнили столярные, какие бывали в помещичьих домах, и в дерев¬
нях, в усадьбах и в городах. Низковатая изба вся в окнах, по стенам
обставленная верстаками. Та половина, куда мы вошли сначала, была
человек на восемь, на девять. У иных верстаков сидело по двое, а то
так по одному мастеру. Все они занимались отделкой столового ножа,
сборной работой, пригонкой. Некоторые мастера были в рубашках, дру¬
гие— в обычном павловском туалете, то-есть до пояса голые. В мастер¬
ской стояла уже порядочная духота, но все-таки еще в этом корпусе —
сносно; простой бедный мастер ни один у себя дома лучше не живет.
Над каждым верстаком висела керосиновая лампа. Керосин, в последние
десять лет, совсем вытеснил и сальную свечу, чересчур дорогую, и лучину.
Всем павловцам он очень полюбился; только жалуются теперь, что стал
дороже.
Один из мастеров, постарше и побойчее других, очень охотно и тол¬
ково начал отвечать на разные мои вопросы.
— Сколько часов работаете?
— Да мы не считаем; обнаковеппо часа в два, в третьем поды¬
мешься.
— А там в восемь завтракать,—подсказал я.
— Это — уж по положению.
— Все на хозяйских харчах?
— На фабрике — все.
— А сколько отдыха после обеда?
— Да так с часок, а то и меньше.
— Едите щи с мясом?
— Без этого как же возможно! Без мяса у нас кто ж живет.,. Какая
ни то, а все солонинка.
— А шабашите часу в девятом?
— Как сумерки — ужинать справят.
— Здесь вот и живете?
— Известно.
— А много лп вас собственно павловцев пз мастеров?
— Нет, здесь все больше деревенские. Муромского уезда.
— Значит, вы все из дому уходите, совсем здесь поселяетесь, кото¬
рые даже и павловские?
— Ипой раз сходишь домой, переночуешь, а харчимся у хозяина все.
Разговор происходил под несмолкаемый звук п дпилка и редких
ударов молотка. Один насаживал гайки на черенки; другой вкладывал
1)	Отечественные Записки, 1887 г., № 1 — 4.

— Ill —
в них конец лезвея и заливал нутро особым составом; третий выправлял
и обчищал нижнюю сторону лезвея, четвертый клал клейма...
Посидите вы минут десять-пятнадцать в такой мастерской: работа
как будто нетрудная. Нет тут ни тяжестей, ни особого смрада; но лица
все больше худые, груди впалые, зрение у многих ослабло. Шестнадцать
часов в день надо просидеть, согнувшись над верстаком, и ежесекундно
что-нибудь подпиливать, подчищать, ковырять, стукать... Металлическая
пыль входит в легкие, спина постоянно согнута, голова наклонена вниз,
руки действуют, а туловище и ноги неподвижны; воздуху мало, все тело
в жаркие дни обливается потом, медленно, но неустанно изнуряет себя
этим усиленным отделением желез...
Хотя все рабочие почти «деревенские> (так павловцы называют
жителей окрестных сел и деревень), но в них уже не видно типа земле¬
пашца. Каждый из них с восьмилетнего возраста засел за верстак, тра¬
тил свои мышцы и зрение на эту кропотливую работу, где надо брать
не силой, а гораздо больше умением, ловкостью, выдержкой, вкусом.
II.
Фабрика Федора Михайлова Вырыпаева была уже поставлена на
широкую ногу...
Прежде у него действовал конный привод для шлифовки или лички,
выражаясь по-павловски; а теперь у него поставлена паровая машина
в восемь сил. Машина эта помещается очень тесно, так что около нее
с трудом можно пробраться. При ней какой-то немудрый машинист. Она
теперь единственная во всем Павлове, и Вырыпаев пускает к себе на
фабрику мастеров с своими колесами (по-павловски чарками) за плату
рубля по полтора в неделю. Эта личка паровым приводом происходит
в большом помещении, где стоит неумолкаемый гул и где уже вас охва¬
тывает настоящая фабричная атмосфера. Тут вступил в свои абсолют¬
ные права пар, и мастер-кустарь превращается только в подмастерье
механической силы. Шум так велик, что говорить невозможно, не надры¬
ваясь. Вдоль стен перед окнами сидят и стоят личельщики, нагнувшись
над колесами. Это самая вредная павловская работа...
У Вырыпаева работается всякий ножевой товар: и столовые ножи,
и лезвея без черенков, дессертные, перочинные ножи, садовые, карман¬
ные, с штопорами, охотничьи, поварские, кухонные, хлеборезные. Кроме
того, ножницы и хирургические инструменты...
Рабочих на самой фабрике Вырыпаева до семидесяти человек, а на
стороне, в Павлове и в окрестных деревнях, до двухсот человек...
Этим двумстам человек уже гораздо хуже, чем живущим на фаб¬
рике. Цены их низки, ниже павловских. Эти рабочие со стороны — кре¬
стьяне с запашкой, с деревенским хозяйством. Они могут довольство¬
ваться ничтожной задельной платой и, разумеется, своим соперничеством
понижают цены павловцам и сами перебиваются <с хлеба на квао, живя
на собственных харчах...
УМИРАЮЩАЯ МАНУФАКТУРА.
(В. РЕЙМОНТ. ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ.)
На огромном дворе, с трех сторон ограниченном фабричными кор¬
пусами, было темно и тихо. В окнах мерцал слабый свет, а в некоторых
царила абсолютная тьма.

— 112 —
Только возле дверей как-то уныло коптели керосинные фонари, бро¬
сая свет на красные, сырые стены.
Треск ручных станков однообразными звуками разлетался по тем¬
ным коридорам, где лежали остатки шерсти, и навевал какую-то тоску.
На лестницах и в коридоре никого не было, только изредка слы¬
шался стук деревянных подошв, проходил рабочий и исчезал в огромных
залах, находившихся в самом углу коридора. Только треск станков и эхо
нарушали царившее здесь сонное безмолвие.
В фабричных залах было так же пустынно, мрачно. Эти большие
ящики, подпираемые рядом железных столбов, устроенных посередине,
были заставлены ручными станками Жаккара, тянувшимися в два ряда
вдоль окон. Половина из них стояла без работы и, словно мохом, была
покрыта хлопчато-бумажной пылью.
Несколько ламп освещали проход и бросали свет на работниц, нама¬
тывавших на катушки пряжу. С сонным скрипом вертелись ручные
прялки, сонные работницы нагибались к ним, и как бы нехотя трещали
станки при слабом желтом свете, напоминая собою коконы огромных раз¬
меров, опутанные тысячами волокон разных цветов; а в середине их тро¬
гались рабочие, словно шелковичные черви, и одной рукой они механи¬
чески прибивали бердо, а другой — сверху притягивали веревку и, одно¬
временно нажимая педали, перебирали ногами. Словно длинные желтые
жуки, перебегали со свистом челноки между полосами пряжи и тем же
путем с мучительной монотонностью возвращались назад.
Большая часть рабочих были старики. Потухшим взором они равно¬
душно смотрели на мимо проходившего и механически продолжали рабо¬
тать...
Он шел с таким чувством, с каким проходят мимо лежащего в аго¬
нии; когда-то здесь работало пятьсот человек, а теперь только сто.
Фабрика производила на пего впечатление приговоренного к смерти боль¬
ного, которого уже отпевали шумевшие за окном огромные деревья.
В небольшой комнатке третьего павильона, за столом, на котором
была навалена масса образцов, нарезанных в виде длинных полосок,
сидел старик Баум.
Они поздоровались без слов. Крепко пожав ему руку, старик при¬
двинул ему стул...
— Всех нас один конец ждет: пожрут они нас... — растягивая, ска¬
зал старик и показал на фабрики...
Фабрика была при последнем издыхании...
Несмотря ни на какие усилия, ее уже ничто не могло спасти.
Она должна была пасть в борьбе с Жаровыми громадинами; но Баум
не замечал этого, то-есть скорей не хотел замечать, и продолжал бороться,
и решил бороться до конца.
Не помогли доводы Макса, ни зятей, ни оставшихся старых знако¬
мых, которые советовали ему переделать фабрику ручную на паровую,
а некоторые предлагали даже помочь кредитом или деньгами.
Не хотел даже слушать об этом.
Он почти ничего не продал; весенний сезон был ужасен для целой
Лодзи; отказывал рабочим, сокращал производство, уменьшал собствен¬
ные потребности; но продолжал упорствовать.
Вокруг него образовалась пустыня, а в Лодзи громко говорили, что
старый Баум—психопат (сумасшедший); издевались над ним и понемногу
забывали...

VI. РАЗВИТИЕ МАШИННОЙ ТЕХНИКИ.
Литературная хрестоматия по политической экономии. Ч. I.

ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ.
(И. М. КУЛИШЕР. ЛЕКЦИИ ПО ИСТОРИИ ЭКОНОМИЧЕСКОГО БЫТА
ЗАП. ЕВРОПЫ.)
Потребность в замене ручного труда машинным ощущалась в Англии
уже в середине XVIII века. И хлопчатобумажная и шерстяная промыш¬
ленность нуждалась в таком приспособлении, при помощи которого можно
было бы в одинаковый промежуток времени производить более значи¬
тельное количество пряжи, ибо чувствовался недостаток в пряже; пря¬
дильщики не в состоянии были доставлять ткачам необходимое количе¬
ство ее. Этот спрос на пряжу еще более усилился со времени примене¬
ния в 1760-х годах в ткацком промысле летучего челнока, изобретенного
Кэем, благодаря которому удвоилось количество продукта, производимого
в течение дня ткачом. Экономическая необходимость заставляла теперь
обратить особенное внимание на изобретение прядильной машины, на
усовершенствование техники прядильного промысла...
Первые прядильные машины приводились в движение частью рукой
человека, частью силой животных — ослов и лошадей, или силой воды.
Но для более крупных предприятий этих двигательных сил было недо¬
статочно; фабрики с более значительным количеством прядильных машин
могли возникать лишь при условии применения двигательной силы пара.
Быстрый рост английской бумагопрядильной индустрии и был результа¬
том одновременного распространения прядильной машины и изобретен¬
ного Уаттом парового двигателя...
До 1780-х годов еще никто не мог себе представить паровую машину
иначе, как в виде насоса для выкачивания воды из рудников.
Такова была первая паровая машина, изобретенная Томасом Сэвери
в 1698 г. Сэвери было известно тяжелое положение владельцев рудни¬
ков, которые едва в состоянии были бороться с напором воды, и он решил
прийти им на помощь. В его патенте машина названа изобретением «для
поднятия воды и для приведения в движение всевозможных мельниц дви¬
гательной силой огня»; Сэвери назвал ее «другом горнозаводчика».
Однако, вскоре выяснилось, что при пользовании этим изобретением
опасность взрыва очень велика, а в то же время сила машины была
незначительна, и она поглощала такое количество топлива, что примене¬
ние ее в широких размерах не могло быть экономически выгодным. При¬
менялась машина только там, где не требовалось большого количества
сил: она годилась для устройства фонтанов, купален, для орошения
садов.
Другом горнозаводчика водоподъемная машина Сэвери стала лишь
в усовершенствованной Ньюкоменом и Коуле форме. В этом виде она
давала возможность выкачивать воду на глубине вдвое большей, чем это
было возможно раньше, и поэтому в рудниках Корнуэльса появился силь-
8*

— 116 —
ный спрос на нее уже в 1120-х годах. Однако, при большом напоре
воды и ее сил не хватало. Несколько десятилетий спустя, в Корнуэльсе,
дойдя до известной глубины, приходилось уже снова прекращать произ¬
водство; но тогда появилась изобретенная Джемсом Уаттом паровая
машина, применяемая в производстве и до нашего времени. Все с напря¬
жением ожидали результатов действия новой машины, и она, действи¬
тельно, превзошла наиболее смелые надежды; уже при применении пер¬
вых двух машин в рудниках Корнуэльса в 1777 г. можно было убедиться
в преимуществах нового изобретения, по сравнению с предыдущими.
«Скорость, сила, объем машины и страшный шум, производимый ею,—
писал Уатт своему компаньону Вольтону, — удовлетворил всех, кто ее
видел, — и друзей и недругов. Я пускал ее два раза в ход таким обра¬
зом, чтобы она двигалась более спокойно и делала меньше шуму, но мистер
Вильсон (владелец рудника) не может спать, если не слышит ее буше¬
вания. Между прочим — из шума, производимого машиной, люди, пови-
димому, заключают о силе ее. Скромные заслуги здесь столь же мало
признаются, как и среди людей>. Спустя три года фирмой ВольтонУатт
было установлено двадцать машин в Корнуэльсе, произведено же было
на этом заводе вдвое больше. В 1790 г. в Корнуэльсе уже не было ни
одной машины системы Сэвери-Ньюкомена; эта столь прославленная
в свое время водоподъемная машина была совершенно вытеснена гениаль¬
ным изобретением Уатта.
Лишь с большим трудом Вольтону удалось убедить Уатта приспо¬
собить водоподъемную машину к нуждам обрабатывающей ‘промышлен¬
ности, дать возможность применения и там парового двигателя. К этому
времени потребность в паровом двигателе ощущалась уже и в обраба¬
тывающей промышленности, не только в хлопчатобумажной, но и в метал¬
лургической...
До 1780-х годов развитие железоделательного производства было
сопряжено с большими затруднениями, так как приводило к истреблению
лесов. При тогдашних способах выделывания из руды железа сжигалось
чрезвычайно много дерева: чтобы получить одну тонну1) железа, необхо¬
димо было сжечь четыре сажени дров строевого леса. Конечно, расчистка
лесов приносила даже пользу, содействуя развитию земледелия образова¬
нием просек; но «прожорливые» железоделательные заводы пожирали все,
что только могло сгорать, так что большие старые леса быстро исчезали.
Лес целиком истреблялся, и надо было выжидать много лет, пока он опять
вырастет. Чтобы положить конец беспощадному истреблению лесов в бли¬
жайших окрестностях Лондона, жителями которого овладело опасение,
что столица вскоре вовсе не будет иметь топлива поблизости, уже
в 1581 г. было воспрещено актом парламента рубить лес для топлива
на выделку железа на протяжении 14 миль от Темзы.
Таким образом, единственный исход заключался в замене леса мине¬
ральным топливом. Еще в начале XVII ст. было взято несколько патен¬
тов на выделку чугуна без употребления древесного угля, но изобрете¬
ния эти на практике не применялись; железоделательное производство
стало сокращаться, опасались, что оно вовсе исчезнет. Только в 1735 г.
Абрагам Дерби достиг, наконец, этой цели; но производство чугуна
посредством каменного угля стало применяться лишь полвека спустя,
когда дальнейший процесс, превращение чугуна в полосовое железо, был
усовершенствован, стал производиться при помощи минерального топлива.
Это достигнуто было изобретениями Корта в 1780-х г.г.; с этих пор обра¬
ботка чугуна и прокатывание его также производились на каменноуголь-
*) Тонна —62 пудам.

— 117 —
ном топливе и притом новым механическим способом (пудлингова¬
ние), применявшимся в металлургической промышленности в течение
столетия, отчасти существующим и до сих пор. Результатом этого
было то, что вместо 18 тысяч тонн полосового железа, вырабатываемых
в Англии в половине XVIII ст., в 1821 г. производилось до 400 тысяч
тонн.
Все условия экономической жизни в Англии способствовали про¬
мышленному перевороту, все было как бы подготовлено для такого пере¬
ворота, все ждало лишь толчка, который бы вызвал полное преобразова¬
ние в прохмышленной жизни страны. Таким толчком явились машины...
РАБОЧАЯ МАШИНА.
(К. МАРКС. КАПИТАЛ, Т. I.)
Если мы присмотримся ближе к исполнительному механизму, или
собственно рабочей машине, то мы в общем и целом увидим в ней, хотя
часто и в очень измененной форме, все те же аппараты и орудия, которыми
работает ремесленник и мануфактурный рабочий; но это уже орудия не
человека, а орудия механизма, или механические орудия. Мы увидим,
что или вся машина представляет лишь более или менее измененное
механическое издание старого ремесленного инструмента, как в случае
с механическим ткацким станком1), или прилаженные к корпусу рабочей
машины действующие органы являются старыми знакомыми, как вере¬
тена у прядильной машины, спицы у чулочно-вязальной машины, пилы
у лесопильной машины, ножи у резальной машины и т. д... Если
в машине, применяемой к машиностроению, мы рассмотрим собственно рабо¬
чую машину, то мы опять увидим перед собою ремесленный инструмент,
только в циклопических (гигантских) размерах. Например, исполнительный
механизм сверлильной машины — это огромный бурав, который приво¬
дится в движение паровой машиной и без которого, в свою очередь, не
могли бы быть произведены цилиндры больших паровых машин и гидравли¬
ческих (водяных) прессов. Механический токарный станок—циклопическое
воспроизведение обыкновенного ножного токарного станка; строгальная
машина — железный плотник, обрабатывающий железо тем же орудием,
как плотник обрабатывает дерево; орудие, которое на лондонских корабле¬
строительных верфях режет железо на пластины — это гигантская
бритва; орудие машины, которая режет железо, как ножницы портного
режут сукно — это чудовищнее ножницы, а паровой молот действует
головкой обыкновенного молотка, но такого веса, что им не мог бы
взмахнуть сам Тор2). Например, один из таких паровых молотов, кото¬
рые являются изобретением Насмита, весит более шести тонн и падает
перпендикулярно с высоты семи футов на наковальню весом тридцати
шести тонн. Он играючи превращает в порошок гранитную глыбу
и не менее способен к тому, чтобы вбить гвоздь в мягкое дерево рядом
легких ударов...
О В особенности в первоначальной форме механического ткацкого станка: здесь
с первого же взгляда можно узнать старинный ткацкий станок. В своей современной
форме он является существенно измененным...
а) В Лондоне одна из таких машин для ковки валов для гребных колес парохо¬
дов носит название <Тор> (Тор — божество древних германцев, бог грома, вооруженный
страшным молниеносным молотом. К.). Она выковывает вал весом в 161/3 тоня с такой
же легкостью, как кузнец подкову...

— 118 —
ПУСК ФАБРИКИ.
(Ф. ПАВЛОВ. ЗА ДЕСЯТЬ ЛЕТ ПРАКТИКИ.)
К фабрике с трех сторон стекаются непрерывные вереницы людей,
и распахнутые двери точно втягивают в себя эти живые потоки. По
широкой каменной лестнице поднимаются мужские и женские фигуры
в верхние этажи, а входящие снаружи быстро снимают верхнюю оде¬
жду; старики крестятся, молодежь зевает; все спешат к своим станкам...
Почти все уже на своих местах, но покамест чувствуется отсут¬
ствие жизни: паровая еще не пошла.
Рабочие прибывают непрерывно; в течение десяти - двенадцати
минут приблизительно две тысячи человек уже распределились около
станков и аппаратов, которые занимают огромное, в шестьдесят слишком
еажен длины, пятиэтажное здание...
Огромное целое, колоссальный организм, именуемый фабричным
корпусом, имеет свой жизненный центр, свое сердце — паровую машину.
Это сердце, составляющее, как и подобает, предмет особой заботливости
и хозяев и директора, помещено в особой просторной постройке. В про¬
тивоположность всей остальной фабрике здесь все блещет необычайной
чистотой. Начиная от крупных частей этого стального сердца, от четырех¬
саженного махового колеса, от главного вала, толщиною чуть не в челове¬
ческое туловище, вплоть до маленьких вентилей (клапанов) в масленках,
все как жар горит. Пол выложен замысловатым мозаичным узором из
разноцветных цементных плиток и ежедневно протирается мокрыми
швабрами. Стены покрашены светлой масляной краской; лестницы
и лесенки снабжены затейливыми перильцами.
Теперь это стальное чудовище, мощь которого измеряется тысячами
лошадиных сил, молчит и не шелохнется; спокойно повисли стальные
канаты, связывающие его маховик с главными валами каждого этажа
здания, и вся фабрика стоит недвижима. Но вот по всем мастерским
раздаются сигнальные звонки, предупреждающие о том, что паровая
сейчас будет пущена в ход. Проходит одна - две минуты; слышен
второй звонок, и вслед за ним, вместе с первым поворотом махового
колеса, главный вал нашей ткацкой приходит в движение. Ткачи пере¬
водят приводные ремни с холостых шкивов *) на рабочие, и, как бы по
мановению волшебного жезла, огромная зала, вмещающая более 300 стан¬
ков с двумя сотнями рабочих, загудела и ожила. Неумолчное, резкое
хлопанье «погонялок», перекидывающих челноки с утком с одной сто¬
роны основы на другую со скоростью 120- 150 раз и более в минуту,
мягкий стук батанов 2), лязг различных металлических частей — все это
сливается в какой-то неопределенный, но очень сильный, непрерывный
треск...
В ТЕКСТИЛЬНОМ ЦАРСТВЕ.
(В. РЕЙМОНТ. ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ.)
Все здание дрожало от движения машин.
Длинные приводные ремни, словно бесконечные змеи бледно-желтого
цвета, неслись с невероятной быстротой под потолками.
х) Шкив—скрепленное с рабочим валом колесо, охваченное бесконечным ремнем,
приводящее вал в движение. Холостой шкив—не скрепленный с осью»
я) Батан—качающаяся часть ткацкого станка, по которой бежит челнок.

— 119 —
Вот они мелькают над котлами, вот ползут по стенам, вот пере¬
крещиваются где-то наверху.
С трудом их можно заметить в облаках паров, цветных и сильно
едких. А пары то и дело вырываются из котлов и увеличивают мрак;
вот они ползут вдоль стен, и сквозь всякое отверстие, сквозь щель про¬
никают в другие залы.
Рабочие, в грязных, испачканных красками рубахах, тихо проходили
и исчезали во мрда.
С грохотом скатывались и вкатывались вагонетки с уже готовыми
красками. Они развозили их по красильням и печатням.
Повсюду стоял резкий запах серы...
Ежеминутно к инженеру Боровецкому подходили и спрашивали.
Он давал отрывистые ответы. То отдаст распоряжение, то торо¬
пливо объяснит, а иногда, взглянув на образец краски, принесенный
рабочим, бросал: «сойдет» или «еще».
И шел дальше по фабрике, гудевшей, как ад, под взглядами десят¬
ков сотен рабочих.
Корпус дрожал: стены, потолки, машины. Завывали моторы.
Резко шипели ремни. С грохотом прокатывались вагонетки по асфаль¬
товому полу. По временам раздавался лязг и скрип маховых колес,
скрежет шкивов.
В этом общем хоре вздрагиваний и прерывистых звуков то разда¬
вались какие-то крики, то разносился по воздуху глубокий вздох машины.
— Пане Боровецкий!
Боровецкий стал всматриваться: из-за пара, которым была полна
вся красильня, ничего не было видно, кроме смутных очертаний машины.
Он не знал, кто его окликнул.
— Пане Боровецкий!
Его взяли под руку.
Он вздрогнул.
— Это вы, — произнес он, узнав хозяина фабрики.
— Однако, вы ловко убегаете, а я за вами чуть ли не бегом гнался.
— Такая уйма работы.
— Знаю, знаю. Я до смерти устал.
Хозяин замолк. Он, тяжело дыша от усталости, с силою оперся на
руку Боровецкого.
— Ну что? Хорошо? — спросил он немного спустя.
— Ничего, работаем, — произнес Боровецкий и направился дальше.
Хозяин, ухватившись за руку Боровецкого, с трудом передви¬
гал ноги. Опершись, кроме того, на палку и согнувшись чуть ли не
в три погибели, хозяин поднял круглые, воспаленные, ястребиные глаза
и такое же круглое, большое лицо, обрамленное небольшими бакенбар¬
дами и коротко подстриженными усами.
— Ну что, Ватсоны хорошо работают?
— До пятнадцати тысяч метррв в день печатаю.
— Маловато, — проворчал хозяин и, выпустив руку Боровецкого,
сел на вагонетку, которая была полна сырого ситца. Он оправил свой
сюртук, облокотился на палку и так остался сидеть.
Боровецкий направился к огромного размера красильным бадьям.
Над ними, развешанные на длинных валах, вертелись куски материи
и, купаясь в краске, последнюю разбрызгивали во все стороны, попадая
рабочим на руки, на лицо.
Рабочие не трогались с места. Они ежеминутно набирали руками
воду из кадок и следили, есть ли в ней еще краска, которую материя
вытягивала.

— 120 —
Десятки таких валов, расположенных в ряд, не переставали вер¬
теться с невероятным однообразием: бесконечные помятые куски материи
полоскались в красках, сверкая в насыщенном парами воздухе пятнами
пУРпУРа5 лазури и охры.
А по другой стороне, за двойной шеренгой железных столбов, на
которые опирались верхние этажи фабричного корпуса, стояли так
называемые полоскательницы — это продолговатой формы ящики, в кото¬
рых вода кипит и пенится от соды, машинных прачек, выжималок мыла,
по которым проходил материал.
Капли воды брызгами рассыпались по залу, и от них стоял такой
туман, что свет едва виднелся и был настолько слаб, что получалось
впечатление, будто это отраженный от зеркала.
Механические приемщики с лязгом принимали своими словно рас¬
топыренными руками промытый материал и передавали его рабочим;
последние укладывали товар довольно широкими пачками на вагонетки,
которые ежеминутно подкатывались.
— Пане Боровецкий 1 — обратился фабрикант в .сторону какой-то
тени, которая выползла из тумана.
Но это был не Боровецкий.
Хозяин встал и, волоча свои больные ревматические ноги, поплелся
дальше...
Он зашел в ткацкое отделение и принялся сновать между стан¬
ками, которые, словно звери, готовые сорваться с цепи, судорожно
подергивались.
В обширных залах стоял гул.
Быстрыми шагами проходил Бухгольц возле станков, засматри¬
ваясь на рабочих, которые, склонившись над станками, были точно
пригвожденные: они не слышали, не видели ничего, что творится
кругом.
Пыль от хлопчатобумажной шерсти обволакивала серым волную¬
щимся облаком мрачные движущиеся очертания машин и совсем почти
неподвижных людей и, сверкая, рассыпалась искрами в полосах света,
падавшего из целого ряда окон...
Он направился дальше и выглянул во двор из окошка какого-то
коридора: одни вагоны, груженные хлопчатой бумагой, подходили
к магазинам, другие нагружались готовым товаром, а как раз против
окна пыхтел локомобиль, который передвигал пустые платформы для
угля.
Фабрикант не спускал глаз с паровика, пока он не скрылся где-то
за фабрикой, а затем пристально посмотрел на черный столб пыли,
в котором виднелись силуэты суетящихся рабочих, складывавших
уголь...
Несколько раз хозяин встретился с Боровецким, который как уго¬
релый носился по отделению.
Взоры их дружелюбно встречались.
Герман Бухгольц с любовью относился к своему заведывающему
печатней. И вдобавок еще он оценивал его труд десятью тысячами
рублей, которые тот в год получал.
— Вот лучшая из моих машин в этом отделении, — говорил про
себя Бухгольц, встречаясь с Боровецким.
Лично он ничего не делал: всем заведывал его зять. По старой
привычке он утром приходил на фабрику.
Тут он и завтракал, и проводил время до полудня. После же
обеда он, если не уезжал никуда, снова бродил по конторам, пакгаузам,
магазинам с запасом хлопчатой бумаги.

— 121 —
Он не мог быть вдали от этого огромного царства, созданного его
собственными руками, трудом всей его жизни и способностями его ком¬
мерческого гения.
Ему необходимо было чувствовать под ногами эти дрожащие, тря¬
сущиеся стены. И, проникая в каждый уголок сквозь сеть приводных
ремней и бесконечных поясов, сквозь запахи красок, белил, сырья
и жиров, разогретых в этой невероятной атмосфере, — он чувствовал
себя великолепно...
В ЮЗОВКЕ.
(А. СЕРАФИМОВИЧ. НА ЗАВОДЕ.)
Гигантские массивы доменных печей, точно циклопические башни,
подымались своими железными боками почти к самому небу; от подножия
до вершины они обшиты листовым железом. Верхушки их слегка курятся,
точно жерла вулканов. Люди, лошади, телеги, паровозы, вагоны, железно¬
дорожная насыпь — все принимает игрушечный характер у подножия
этих великанов. Странно было представлять себе, что всю эту массу,
громадную и подавляющую, каждый кирпич, каждую заклепку, каждый
железный лист и перекладину, — все это вывели эти муравьи - люди,
такие ничтожные и жалкие перед созданием рук своих. И эти муравьи
торопливо бросали на платформу руду, кокс, плавень ’), и потом все это
паровая машина мигом доставляла наверх и сыпала в пасть раскаленного
внутри чудовища. И оно неустанно пожирало десятки, сотни, тысячи пудов,
а рабочие, изнемогая от жары, от напряжения и усталости, все про¬
должали заполнять ненасытную утробу, не видя этому конца. Бледные,
истомленные, они были черны и закопчены, точно в пороховом дыму,
и пот, стекая ручьями, разрисовывал по их лицам причудливые узоры.
Ни на минуту нельзя было отойти от этого прожорливого чудовища:
оно требовало к себе постоянного напряженного внимания, требовало, чтоб
возле него всегда были люди, ни на минуту не давая им передохнуть,
и если его хоть на мгновение забывали, мстило тем, что внутренность
его затвердевала, спекался «козел», как говорят рабочие; это, значит,
наступала смерть домны, и ее нужно было тогда гасить, всю разбирать
до последнего кирпича и вновь складывать.
Домна живет до тех пор, пока горит ее раскаленная внутренность;
а этот адский огонь горит днем и ночью, зимою и летом, недели, месяцы,
годы. Выплавка чугуна идет непрерывно, доменная печь никогда не охла¬
ждается, пока она не придет в ветхость. Жар внутри так велик, что
никакой материал не выдержит, и стены ее давно должны были бы
поплыть, как расплавленный свинец, если бы по проложенным в их толще
трубам не гнали бы неустанно холодную воду. Снизу в доменные печи
вдувается сжатый, нагретый воздух; заставляя кокс интенсивно сго¬
рать, он подымает температуру в нижней части домны до чудовищной
высоты в 1300°.
Мы идем осматривать машину, нагнетающую в домну воздух. Когда
мы входим в большое новое, недавно выстроенное возле доменных печей,
здание, меня поражает удивительная чистота, в противоположность окру¬
жавшей нас до этого грязи и пыли: все вычищено, блестит; везде лак
и полировка, нигде ни соринки; кажется, будто я попал в выставочный
павильон машин. Гигантская паровая машина занимает все здание;
9 Плавень—вещество, обладающее свойством придавать большую плавкость.

— 122 -
из громадных цилиндров, бесшумно выдвигаясь, поочереди показываются
и прячутся блестящие стержни поршней, под страшным давлением нагне¬
тающих воздух; все члены машины двигаются мерно, без суетливости,
спокойно и уверенно в своей могучей силе,
— Это воздуходувная машина; она по трубам нагнетает в домну
воздух, который предварительно нагревается уходящим теплом — у нас,
видите ли, ничего не пропадает, — смешивается с горючими газами внутри
домны, по преимуществу с окисью углерода, давая необыкновенно высо¬
кую температуру. Но тут необходимо знание, опыт и бдительность;
горючие газы, как известно, в некоторых пропорциях с воздухом дают
взрывчатые смеси...
Мы пошли смотреть, как выпускают из домны расплавленный
чугун. На площадке, густо усыпанной песком, у самого подножия домны
суетились рабочие. Они торопливо лазали на коленях по песку и выда¬
вливали круглыми скалками продольные углубления, в которые должен
был стекать чугун...
Осторожно пробираясь между грудами шлака, угля, железных отбросов,
мы прошли к длинному черному навесу. Он без конца тянулся в обе
стороны. Гул, шум, нестерпимое шипение оглушили нас. Человеческий
голос терялся совершенно, видно только было, как собеседник шевелит
губами; рабочие передают друг другу, что нужно, мимикой и свистками.
Под навесом выдавались из земли бурые, неуклюжие массы, точно
спины каких-то допотопных, погребенных в земле животных. Даже среди
знойной атмосферы палящего дня чувствуется, как пышет от них жаром.
Это печи несомненно. У моих ног глубоко внизу, в яме, которую я в пер¬
вый момент не заметил, завизжало железо, раскрылась чугунная дверца,
и нас обдало таким ослепительным жаром, что я невольно попятился.
Сквозь стоявший вокруг шум и шипение послышались резкие п тре¬
вожные звуки ручного свистка, тени под навесом исчезли, все разом
осветилось, и меня обдало сзади жаром. Англичанин схватил меня за руку,
и мы отодвинулись под навес. Что-то ослепительно - яркое, сыпавшее
от себя блестящие звезды, тихо и грозно подвигалось, приподнятое в воз¬
духе. Это был большой кусок раскаленной добела стали. Его держала
в воздухе большая черная металлическая рука крохотного паровозика,
едва видневшегося над землей; он тихо подвигался по узеньким рельсам.
Машинист, озаренный красным отблеском, стоял на площадке, держась
за регулятор. Рука пронесла раскаленный кусок металла мимо нас,
остановилась против печи, повернулась, разжала свои два железные
пальца, и сталь погрузилась в пламя, а паровозик торопливо и быстро
убежал назад. Только что он скрылся, как на смену ему показался дру¬
гой; он так же торжественно нес в воздухе раскаленную сталь, которая
ярко светила вокруг себя. Прокованную и обработанную сталь здесь
нагревают до высшей температуры, и потом те же паровозики забирают
ее и несут в рельсопрокатную...
Мы прошли в рельсопрокатную. Раскаленные добела стальные
болванки, величиною в человеческое туловище, торопливо подкатывались,
покачиваясь на тележках, по рельсам, озаряя все вокруг себя светом;
машина принимала их, придвигала к вальцам, а вальцы, быстро вращаясь
в разные стороны, протискивали в просвет между собою разогретую
сталь, и толстая неуклюжая болванка в два-три приема выдвигалась
с другой стороны длинным прямым красивым огненным рельсом, который,
точно это была тянучка, резали по мерке на несколько частей большие
ножницы. Все делалось так легко, свободно, мягко и без усилия, что,
казалось, вальцы обжимают тесто; так и хотелось подойти и погрузить
пальцы в эту мягкую, податливую массу...

— 123 —
НА ЗАВОДЕ.
(А. И. КУПРИН. МОЛОХ.)
Завод спускался вниз тремя громадными природными площадями.
Во всех направлениях сновали маленькие паровозы. Показываясь на самой
нижней ступени, они с пронзительным свистом летели наверх, изчезали
на несколько секунд в туннелях, откуда вырывались, окутанные белым
паром, гремели по мостам и, наконец, точно по воздуху, неслись по камен¬
ным эстакадам 1), чтобы сбросить руду и кокс в самую трубу домен¬
ной печи.
Дальше, за этой природной террасой, глаза разбегались на том хаосе,
который представляла собой местность, предназначенная для возведения
пятой и шестой доменных печей. Казалось, какой-то страшный подзем¬
ный переворот выбросил наружу эти бесчисленные груды щебня, кирпича
разных величин и цветов, песчаных пирамид, гор плитняка, штабелей
железа и леса. Все это было нагромождено, как будто бы без толку, слу¬
чайно. Сотни подвод и тысячи людей суетились здесь, точно муравьи
на разоренном муравейнике. Белая, тонкая и едкая известковая пыль
стояла, как туман, в воздухе.
Еще дальше, на самом краю горизонта, около длинного товарного
поезда толпились рабочие, разгружавшие его. По наклонным доскам, спу¬
щенным из вагонов, непрерывным потоком катились на землю кирпичи:
со звоном и дребезгом падало железо; летели в воздухе, изгибаясь и пру¬
жинясь на-лету, тонкие доски. Одни подводы направлялись к поезду
порожняком, другие вереницей возвращались оттуда, нагруженные до верху.
Тысячи звуков смешивались здесь в длинный, скачущий гул: тонкие,
чистые и твердые звуки каменщичьих зубил, звонкие удары клепаль¬
щиков, чеканящих заклепы на котлах, тяжелый грохот паровых молотов,
могучие вздохи и свист паровых труб и изредка глухие подземные взрывы,
заставлявшие дрожать землю.
Это была страшная и захватывающая картина. Человеческий труд
кипел здесь, как огромный, сложный и точный механизм. Тысячи людей,
инженеров, каменщиков, механиков, плотников, слесарей, землекопов, сто¬
ляров и кузнецов собрались сюда с разных концов земли, чтобы, пови¬
нуясь железному закону борьбы за существование, отдать свои силы,
здоровье, ум и энергию за один только шаг вперед промышленного
прогресса...
I.	У пудлинговых печей.
Сарай пудлинговых печей — высокое железное здание такой длины,
что с одного его конца другой конец казался едва заметным просветом.
Вдоль одной из стен сарая тянулась каменная платформа, на которой
помещалось двадцать пудлинговых печей, формой напоминавших снятые
с колес вагоны. В этих печах жидкий чугун смешивался с рудой и пере¬
рабатывался в сталь. Готовая сталь, стекая вниз по трубам, наполняла
собой высокие железные штамбы — нечто в роде футляров без дна,
но с ручками наверху — и застывала в них сплошными кусками, пудов
по сорок весом. Свободная сторона сарая была занята рельсовым путем,
по которому сновали, пыхтя, шипя и стуча, паровые краны, похожие
па послушных и ловких животных, снабженных гибкими хоботами. Один
кран хватал штамбу крючком за ручку, поднимал ее кверху, и из нее
') Эстакада—помост на сваях или козлах для передвижения грузов.

— 124 —
тяжело вываливался кусок стали в виде длинного правильного куска
ослепительно - красного цвета. Но прежде чем этот кусок успевал упасть
на землю, рабочий с необыкновенной ловкостью обматывал его цепью,
в руку толщиной. Второй кран, ухватив крючком эту цепь, плавно нес
<штуку> в воздухе и клал рядом с другими на платформу, прикрепленную
к третьему крану. Третий — влек этот груз на другой конец сарая, где
четвертый, снабженный вместо крюка щипцами, снимал <штуки> с вагона
и опускал их в раскрытые люки газовых печей, устроенных под полом.
Наконец, пятый кран вытаскивал их из этих люков совершенно белыми от
жара, клал поочередно под круглое колесо с острыми зубьями, вращавшееся
чрезвычайно быстро на горизонтальной оси, и сорокапудовая стальная
«штука» в течение пяти секунд разрезалась на две половины, как кусок
мягкого пряника. Каждая половина поступала под семисотпудовый пресс
парового молота, обжимавшего ее с такой силой и такой легкостью, точно
она была из воска. Рабочие подхватывали ее тотчас же на ручные тележки
и бегом тащили дальше, обдавая всех встречных блеском и жаром рас¬
каленного железа.
II.	Рельсопрокатный цех.
Огромный кусок раскаленного металла проходил через целый ряд
станков, катясь от одного к другому по валикам, которые вращались
под полом, виднеясь на его поверхности только самой верхней своей
частью. Брусок втискивался в отверстие, образуемое двумя стальными
вертевшимися в разные стороны цилиндрами, и пролезал между ними,
заставляя их раздаваться и дрожать от напряжения. Дальше его ждал
станок с еще меньшим отверстием между цилиндрами. Кусок стали
делался после каждого станка все тоньше и длиннее и, несколько раз
пробежав рельсопрокатку взад и вперед, принимал мало-по-малу форму
десятисаженного красного рельса. Сложным движением пятнадцати станков
управлял всего один человек, помещавшийся над паровой машиной,
на возвышении в роде капитанского мостика. Он двигал рукоятку вперед,
все цилиндры и валики начинали вертеться в одну сторону; двигал
ее назад — и цилиндры и валики вертелись в обратную сторону. Когда
рельс окончательно вытягивался, круглая пила, оглушительно визжа
и сыпля фонтаном золотых искр, разрезала его на три части...
Ш. Токарный цех.
Затем все перешли в токарный цех, где главным образом отделы¬
вались вагонные и паровозные колеса. Кожаные приводы спускались
там с потолка от толстого стального стержня, проходившего через весь
сарай, и приводили в движение сотни две или тристанков самых разных
величин и фасонов. Этих приводов было так много, и они перекрещи¬
вались во стольких направлениях, что производили впечатление одной
сплошной, запутанной и дрожащей ременной сети. Колеса некоторых
станков вращались с быстротой двадцати оборотов в секунду, движение же
других было так медленно, что почти не замечалось глазом. Стальные,
железные и медные стружки, в виде красивых длинных спиралей, густо
покрывали пол. Сверлильные станки оглашали воздух нестерпимым, тон¬
ким и резким визжанием. Там же была показана гостям машина, рабо¬
тающая гайки, — i ечто в роде двух огромных стальных регулярно чавкаю¬
щих челюстей. Двое рабочих всовывали в эту пасть конец накаленного
длинного прута, и машина, равномерно отгрызая по куску металла,
выплевывала их на землю в виде совершенно готовых гаек...

— 125 —
ОТ ДОМЕННОЙ ПЕЧИ К ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ 1).
(Э. ЗОЛЯ. ТРУД.)
Наступил день, когда директор завода Люк изрек приговор домен¬
ной печи, плавку которой, как он убедился из опыта, оказывалась теперь
и труднее, и дороже. Было решено, что, по произведении последнего из нее
выпуска, ей дадут потухнуть, чтобы затем предать ее разрушению. Когда
Морфэна предупредили об этом, он ничего не сказал, даже его бронзовое
лицо осталось бесстрастным, нисколько не выражая бушевавшей у него
в душе бури ... Наконец, он встал и прервал свое вековечное молчание
только затем, чтобы сказать:
— Идемте! Меня ждут, состоится еще один выпуск.
Это был последний выпуск. Все последовали за ним к доменной
печи. Рабочие ночной смены, окутанные тенью, уже ожидали. И вот
еще раз повторилась привычная работа. Один рабочий взмахнул кочергой
и всадил ее в затычку из огнеупорной глины; между тем как остальные
били по ней бабой. Затем образовалось отверстие, хлынул поток распла¬
вленного металла, разлился широкой волной и быстро заполнил пригото¬
вленные литейные формы ... Затем все погасло, спустилась темная ночь—
то был конец: доменная печь отжила свой век.
Морфэн, который глядел на все молча и неподвижно, продолжал
стоять в тени, как один из тех утесов, который уже охватила тьма...
В продолжение двух недель никто не мог уговорить Морфэна рас¬
статься с его домной. За ее медленным охлаждением он следил как
за смертельной агонией. Он последним остался у печи. Каждый вечер
он ощупывал ее, дабы убедиться, что в ней еще теплится жизнь. И пока
в ней оставался хоть призрак теплоты, он упрямо не отходил от нее, как
от друга, которого покидают лишь с его последним вздохом. Но, наконец,
прибыли рабочие, чтобы разобрать печь. И вот однажды утром Морфэн
оторвался от своей дорогой домны и покинул свою скалистую пещеру,
затем спустился в Крэшри и еще твердой поступью великого побежден¬
ного старца прямо направился в сбширное отделение, где помещалась
батарея электрических плавильных печей...
Батарея состояла из десяти вытянувшихся в линию печей, которые
были не что иное как кубы, сложенные из красного кирпича, в два метра
вышины на полтора метра ширины. Наверху только была видна арма¬
тура мощных электродов, толстые угольные цилиндры и кабели, провод¬
ники электричества. Самая операция отличалась поразительной простотой.
Бесконечный винт, вполне послушный кнопке, снабжал все печи рудой.
Другая кнопка устанавливала ток, дугу, чрезвычайная температура
которой в две тысячи градусов могла в пять минут расплавлять двести
килограммов 2) металла.* Далее, достаточно было повернуть третью кнопку,
чтоб платиновая дверца, закрывающая каждую печь, поднялась и чтоб
двигающаяся платформа, покрытая тонким песком, тронулась в путь
и приняла десять чушек в двести килограммов, чтоб вслед за тем
вынести их для охлаждения на открытый воздух.
— Ну, что же, дорогой Морфэн! — воскликнул инженер Жордан
с радостью счастливого ребенка, — что вы об этом скажете?
И он объяснил ему все дело...
^ В момент, когда Золя писал свое произведение, переход к электрической плавке
только намечался. В настоящее время в небольших размерах описываемый им переворот
уже осуществлен.
s)	1 килограмм 2» 2,4 русских фунта.

— 126 —
Главное удобство электрических печей в том. что их можно было
затапливать и охлаждать по произволу, смотря по тому, какое было коли¬
чество первичного материала. И какая легкость, какая чистота, какая
простота! Пыли почти вовсе нет, электроды сами доставляют необходимое
количество кислорода для окисления руды. Выходят только одни газы,
что же до выгарков, то их так мало, что они совсем легко удаляются
при ежедневных чистках. Теперь уже не существует первобытного вар¬
варского колосса, все отправления которого доставляли столько тревог.
Нет также и всех тех сложных громоздких приспособлений, за которыми
также надлежало следить с крайней тщательностью. Этим печам уже
не угрожает опасность засорения или охлаждения. Теперь уже не может
быть речи о необходимости разрушения всего, в случае засорения какой-
нибудь отдельной трубы. Нет теперь и многочисленных рабочих, которые,
бывало, колотили бабой по кочерге, обжигались часто при выпусках,
терпели нестерпимый жар. Теперь, при новом устройстве плавки, всем
делом могут заведывать трое ребят, каждый состоя при одной из трех
кнопок. А как удобно и чисто помещение, где совершается плавка,
которая не портит воздуха, не вредит здоровью; все здесь просто, опрятно,
просторно и без всякого жара.
— Ну, что же вы на это скажете? Чтобы на это скажете? — про¬
должал Жордан, торжествуя.
Старый плавильщик без слов, без движения, все смотрел перед собою.
Начинало темнеть, помещение заполнялось тенью, а функционирование
батареи было поразительное по своей мягкой механической точности.
Все десять печей оставались холодны, темны, между тем как действием
бесконечного винта то и дело подъезжали вагончики с рудой, а через
каждые пять минут отворялись дверцы печей, и двигающаяся платформа
увозила букеты синих васильков среди золотых колосьев...

VII. ТОВАР.

ОТДЕЛЕНИЕ ГОРОДА ОТ ДЕРЕВНИ *).
(С. ЕЛПАТЬЕВСКИЙ. РАССКАЗЫ О ПРОШЛОМ.)
Крутые Горы никогда не были крепостными...
«Гордый крутогорский мужик, силу забрал», — говорили про нас
в округе. Помещиков по нашим местам мало было насажено, все больше
были государственные крестьяне, а мы, крутогорские, испокон веков
к царским конюшням были приписаны...
Исстари велись люди, хозяйства были крепкие, налаженные, ста¬
ринные. Жили большими могучими семьями, делиться—обычая не было;
разве отвыкший от земли солдат со службы вернется, выстроит хибарку
на задах и займется каким-нибудь рукомеслом, что на службе научился...
Как все далеко было от нас! Были старухи, прожившие всю жизнь,
не побывавши в нашем уездном городе; губернский город знало только
духовенство да те мужики, которым приходилось ездить к архиерею,
если сыну или дочери года не выходили для венца, а о Москве — всего
от нас сто с чем-то верст было—только и знали, что богомолки расска¬
зывали. ..
Да и не зачем было далеко ездить деревенскому человеку, не очень
много нужно было ему, а то, что нужно, он дома находил. Тихо внутри
своего села, много-много волости и уезда, текла крутогорская жизнь.
Ели все свое, домашнее, и в городе покупали только соль, да
пшено, да пшеничную муку, вечерами жгли лучину, за лаптями тоже
не надо было в город ходить, из своего льна и конопли ткали холсты,
из овчин своих овец шили полушубки и тулупы. А нужные люди сами
приходили. Осенью, когда приканчивалась молотьба, к нам приезжали
крашенинники и красили холсты в синюю краску, являлись шерстобиты
и валяли всему селу валенки, приходили портные, — недалеко от дяди
Селивана-пастуха целая деревня занималась, — они переходили из избы
в избу, молодых парней снабжали поддевками, а девок шушунами (кофтами)
и шубками, попам шили полукафтанья, а из старых ряс и отслуживших
службу салопов всякие костюмы для детей.
Наезжал щепетильник Иван Прокофьич и привозил в своих сундуч¬
ках нитки, иголки, булавки и аглицкого милорда, и Иоанна Златоуста,
и всяких генералов, и образа, нужные деревенскому человеку, которые
писали тоже в деревнях недалеко от нас — Николу зимнего и Николу
вешнего, и Егория, и Флора-Лавра, и Зосиму-Савватея, и Кузьму-Демьяпа.
Весной ездили по деревням купцы с серпами и косами. Если в избе не
^ Настоящий отрывок должен служить для разбора следующего положения Маркса:
«Основанием всякого развитого и обусловленного обменом товаров разделения труда
служит отделение города от деревни. Можно сказать, что вся экономическая история
общества сводится на движение этого противоречия».
Литературная хрестоматия по политической экономим, Ч. 1< 9

— 130 —
случалось денег, купцы меняли свои товары на всякое деревенское
добро—и тмин-анис принимали, и масло топленое, и мед.
В Антошкине на Николу вешнего, а у нас на второй Спас «торги*
приезжали, и тут, каю в городе, все было—и ситцы, и кумачи, и полу¬
сапожки, и платки бабьи, и сласти всякие. Тогда все, что угодно,
купить можно было. И лемеха, и сошники, и деготь, и соль, и колеса,
и станы к телегам, а на выгоне целый день галдеж стоял, юркие цыгане
бегали в поту, с кнутовищами за поясом, мужики, навалившись в телегу
по шестеро, лошадей пробовали.
Кузнец свой был — Карасев род исстари кузнечил, как бабушкин
род священствовал,—и дядя Филат—свой бондарь был, у дедушки Карпа
маслобойка была, хорошее конопляное масло жала, а через бочаги 9, в бар¬
ской деревне, жил отставной солдат, который мог и подметку подложить,
и валенки кожей обсоюзить, и хотя козловых сапог парням не делал,
зато серьезным мужикам, не гнавшимся за фасоном, такие сапоги шил,
которым и веку не было.
И всякая деревня, кроме земли, имела еще какое-нибудь занятие.
Богоявленские мужики дуги гнули,—такая у них ветла способная росла;
в Кудинове капусту сажали, на всю округу продавали; горловские —
садами себе подсобляли, яблоко родилось у них прочное, а наши круто¬
горские—первые плотники были, артелями ходили, дома строили, рамы
делали, сани, не больно мудреные; девки на станах сряду себе добывали.
И выходило, что в город почти не зачем было ездить...
«Воля» не отразилась на Крутых Горах тотчас же крупными пере¬
менами; но кругом шло движение, — что-то? уходило назад, что-то наро¬
ждалось и входило в жизнь, новое, странное, яркое...
Прошли слухи о железной дороге; появились в наших местах какие-
то люди, осматривавшие болота, мерившие леса, то и дело по округе
говорили о покупках московскими купцами наших лесов. В темной чаще
выросли беленькие домики, явились лесные конторы, застучали топоры,
завизжала пила в тихих лесах. Щепетильник привез картинку, на кото¬
рой был изображен поезд и смотрящие на него мужики и бабы, а внизу
помещалось длинное стихотворение, начинавшееся четырьмя строчками,
которые я только и помню:
До чего народ доходит —
Самовар в запряжке ходит!
До того ли он дойдет,
Что полштоф с вином пойдет?
И сердитые синие генералы раздвинулись, и между ними и мышами,
хоронившими кота, поместилась в крестьянских избах «железная
дорога*... .
Как все близко стало! Чтобы добраться до той далекой Москвы,
о которой раньше только смутные слухи доходили до нас, нужно было
каких-нибудь четыре-пять часов,—почти столько же, сколько употребляли
мы на поездку в наш уездный город.
И Крутые Горы скоро поехали в Москву. Поехало духовенство
и все, кому нужен был губернский город, так как оказалось ближе,
дешевле и удобнее ехать в него через Москву, чем на лошадях прежним
путем. Поехали плотники.
Первым собрал артель и отлучился на заработки в Москву Ларивон,
второй сын Карпа. Артель заработала хорошие деньги, а на третий год
Ларпвон не вернулся и остался в Москве подрядчиком. Он все ширился,
‘) Бочага — глубокая лужа, яма, залитая водой, озеро.

— 131 —
купил дом, вел большие дела и только изредка, пока был жив Карп,
наезжа i в Крутые Горы—полный, кормленый и важпый, с перстнем на
руке, в пиджаке, с толстой серебряной цепочкой на жилете. Всякий раз
он привозил гостинцы, какие-нибудь новинки—фигурный самовар, часы
с боем, новую гармонику с колокольчиками; жене кофту со стеклярусом.
Глядя на Ларивона, многие крутогорские и окрестные крестьяне стали
тоже ездить в Москву.
Они также привозили оттуда самовары и поддевки тонкого сукна,
и сапоги с подбором, и манишки, и московские песпи, московские нравы,
и московскую речь. Вместо старинного <цово>, стали как-то особенно
нежно выговаривать «чиво», н певучее московское — <аканье> начало
вытеснять грубое крутогорское <о>. Падкие на моды, деревенские девки
скоро выучились «акать> и говорить «чиво», скоро запели московские
песни, стали снимать сарафаны и шить себе кофты п шерстяные платья
по тем фасонам, которые привозила ездившая изредка к мужу Лариво-
нова жена...
Все больше появлялись деньги в селе, реже наезжали щеп стиль-
ники и крашешшники. исчезали лапти, крашенина, потухала лучина.
Побывавшие в Москве привозили с собой новый воздух, новые
потребности, новые вкусы, —- запросили чаю, хорошей одежи. Им стало
тесно в старинных дедовских семьях. И старики стали поговаривать,
что парни набаловались и начинают перечить старшим, Первой распа¬
лась огромная семья Карпа, в которой было больше сорока человек.
Кроме Ларивона, после смерти отца, увезшего из села свою семью
и совсем осевшего в Москве, выделился и младший брат Макар, и в длин¬
ной, тянувшейся по переулку избе Карпа остался только Максим, стар¬
ший брат, певший на клиросе басом, да подростки от умершего третьего
брата. Глухой шум пошел по селу.
А отпускать в Москву надо было. Леса вздорожали и быстро таяли,
некоторые промыслы, связанные с дешевым лесом% совсем прекратились,
перестали раздавать по деревням пряжу с фабрики, заработки на месте
убавились, а деньги делались все нужнее и нужнее. И дедушки ничего
не могли сказать, как быть в новых порядках, приходилось самому
решаться и предпринимать, самому выбирать новые пути.
Нарождался человек. Без барина, из однообразной серой массы
мирян смутно поднимала голову человеческая личность, п пз воли семьи,
воли мира обособлялась единичная воля...
ТЕХНИКА И ОБЩЕСТВЕННОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА ’).
(Г. УЭЛЛС. ОСВОБОЖДЕННЫЙ МИР.)
Скрытая энергия угля и сила пара долго томились на пороге откры¬
тия прежде, цем они начали влиять на жизнь людей...
Добывание угля для топлива, расплавление железа в более широких:
размерах, паровой насос, паровоз и пароход следовали друг за другом
в порядке, говорящем о какой-то логической необходимости. История
пара, от самого его появления в виде факта в человеческом сознании
до усовершенствования огромных турбинных двигателей—одна из самых
интересных и поучительных глав истории человеческой мысли. Почти
х) Отрывок полезен для критического разбора. Ярко и правильно подмечая
закономерность технического переворота и следствия его, Уэллс оставляет открытым
вопрос о причинах этого переворота. С точки зрения исторического материализма
интересно разобрать причины отсталости идеологии.
9*

- 132 —
каждое человеческое существо наверное видело пар, наблюдало его без
всякого любопытства в течение многих тысячелетий; особенно женщины,
которые всегда грели воду, кипятили ее, видели, как она перекипала,
как крышки сосудов плясали от ее бешенства; миллионы людей в разные
времена видали, как пар выбрасывал из вулканов скалы, словно мячики
в теннисе, как он превращал пемзу в пену, и все же вы можете рыться
во всех летописях человечества, в письменах, книгах, надписях, картинках
и нигде вы не найдете ни малейшего намека на сознание, что здесь
наличность силы, которую можно позаимствовать и использовать...
Потом человек как будто внезапно проснулся и увидал эту силу, желез-
дые дороги сетью покрыли земной шар, и все увеличивающиеся желез-
нце пароходы начали свою нерешительную борьбу против ветра и волн.
Пар был перво-пришедшим среди новых сил, он был началом века
энергии...
Все же долгое время люди не сознавали значения этого новшества.
Они не хотели признать, не могли признать, что совершился существен¬
ный, переворот в удовлетворении их нужд, назревших с незапамятных
времен. Они назвали паровоз «стальным конем» и делали вид, что они
им произвели лишь самую частичную замену. Паровые машины и фабрич¬
ное производство явно революционизировали условия промышленности,
население упорным потоком стало тянуться из деревни и собираться
в немыслимых до этого массах вокруг немногих городских центров.
Пищевые продукты стали приходить в эти города, покрыв перед этим
огромные расстояния и в таких пропорциях, что единственный преце¬
дент *)—корабли с зерном Римской империи казались ничтожным мелким
примером. Огромный обмен народов между Европой, Западной Азией
и Америкой был в полном разгаре—и все же никто, как будто, не созна¬
вал, что нечто новое вторглось в человеческую жизнь; ворвался стран¬
ный коловорот, совершенно непохожий ни на какие предшествовавшие
кружения и изменения, коловорот, похожий на водоворот, наблюдаемый,
когда начинают, наконец, раскрываться ворота шлюза после долгой фазы
накопления воды и струящейся бездеятельности...
Трезвый англичанин, в конце девятнадцатого века, мог сидеть за
завтраком и выбирать между чаем из Цейлона и кофеем из Бразилии,
проглотить яйцо из Франции с датской ветчиной, или съесть баранью
котлету из Новой Зеландии, и кончить ямайским бананом, мог про¬
смотреть телеграммы со всех концов мира, проверить биржевые цены
своих бумаг, распределенных географически в Южной Африке, Японии
и Египте и рассказать двум детям, которых он произвел на свет (вместо
восьми детей его отца), что, по его мнению, мир почти не меняется...
ТОВАР, КАК ОБЩЕСТВЕННЫЙ ПРОДУКТ.
(А. БАХ. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ.2)
Неважная штука гвоздь, а смотрите, сколько в нем самого разно¬
родного труда сидит. Гвоздь делается из железа, а железо добывается
из руды. И вот, значит, в гвозде заключается частица труда рудокопа,
который извлек руду из недр земли; работника, который перевез руду
на плавильный завод; мастера, который стоит при доменной печи,
работника, который стоит при прокатной машине; частица труда железно-
!) Прецедент — случай, на который можно ссылаться.
s) Широко распространенные «Экономические очерки» (в других изданиях—«Царь
голод») Баха, несмотря на популярность изложения, в качестве пособия ве могут быть
рекомендованы—вследствие народнического мировоззрения автора.

- 133 -
дорожных работников, которые перевезли железо на место, где стоит
фабрика гвоздей. Но это, конечно, не все. Рудокоп добывает руду не
голыми руками; у него есть орудия, в шахту его опускают при посред¬
стве машины, воду из шахты выкачивает машина,—словом, для добыва*
ния руды и превращения ее в железо нужен целый ряд приспособлений,
которые являются продуктами предшествующего труда, и ценность кото¬
рых ложится, поскольку там приходится, на железо, из которого дела¬
ются гвозди. Кроме того, труженики, которые заняты добыванием руды
и железа, сами хлеба йе пекут, сапог не шьют и холста не ткут. При
господствующем разделении труда, они получают все необходимое для их
существования от других тружеников. Поэтому труд этих всех труже¬
ников, поскольку все вместе они доставляли средства к существованию
рудокопам и заводским работникам, тоже входит в производство железа.
Та же история происходит и с производством гвоздей из железа. Для
производства нужны постройки, печи, машины, склад и т. д. Труд всех
людей, создавших эти средства производства, входит в состав труда, кото¬
рый овеществлен в гвозде. Затем идет труд рабочего, который делает
гвозди, и труд всех тех производителей, которые кормили, одевали
и обували этого рабочего в то время, как он занимался своим неинтерес¬
ным делом. Словом, чтобы сделать фабричным порядком гвоздь, нужно
сотрудничество, прямое или косвенное, едва ли не всех производитель¬
ных сил общества. При разделении труда в обществе, гвоздь, как
и всякий другой товар, производится не единоличным трудом, а обще¬
ственным. Он—продукт общественного труда...
СГУСТОК ТРУДА.
(ИЗ ПОЭМЫ Э. ВЕРХАРНА «РАВНИНА».)
В бараках гулких, в черной груде
Колес и угля — ночью, днем —
Расставшись с воздухом и сном,
Вдали от солнца гнутся люди.
О, сгустки жизни в громе шестерен *),
О, сгустки тела, чей порыв безбрежный
За слоем слой нагроможден
Среди неистовства и ярости мятежцой.
Глаза их — то глаза машин,
И спины согбены под сводами их спин;
Их пальцы гибкие, чьи жесты побежали
В несчетный рой перстов из закаленной стали,
Изо всех сил стремят свой пыл
В глубь вещества, чья плоть мертва,
И на его громаде жадной —
Следы их ярости и капли крови страдной.
ПРОСТОЙ И СЛОЖНЫЙ ТРУД.
(П. ГЕРЕ. ТРИ МЕСЯЦА РАБОЧИМ, НА ФАБРИКЕ 2).
Заказана большая машина, например, паровой струг новейшей си¬
стемы. Работы техников относительно конструкции и стоимости ее закон-
*) Шестерня — зубчатое колесо.
21 Автор—лютеранский пастор, ставший социал-демократом, типичный «попутчик».
Книга проникнута протестантской идеологией.

— 134 —
чепы, чертежи готовы. Ближайшей задачей является заготовление моде¬
лей для отдельных частей машины; это поручается столярам, и при этом,
где только возможно, тоже работа производится при помощи машин.
Паровая пила, правда, очень опасная, но работающая в 10 раз скорее
и точнее, чем человеческие руки, и такой же рубанок постоянно
находиппсь в работе. Но ими можно было работать только грузные
части, остальную же работу нужно было производить руками, так
как эти большие и маленькие части модели часто были самой при¬
чудливой формы п ни одна пе походила на другую: онп должны
были быть сделаны точно п крепко, строго придерживаясь предписан¬
ной величины и формы. Поэтому работающий здесь должен был уметь
соображать,..
От него требовалось знание конструкции машины, модель которой
он делал, понимание чертежей, указывающих размер и формы его модели;
искусство и ловкость, чтобы из возможно меньшего количества досок,
колышков и досочек возможно скоро, практично п хорошо сделать пред¬
писываемые чертежами формы. Отношения мастера к нему не моглй
ограничиваться Лишь контролем его работы; между ними необходимо
должен был происходить обмен мыслей о наилучшем способе пригото¬
вления требуемых частей. При этом допускалась известная самостоя¬
тельность в выполнении его работы, и плод его работы не был отдель¬
ной частью, а законченным и ценным целым, которое не выбрасывалось
после выхода из отливочной, а сохранялось в фабричной коллекции
моделей...
Готовые модели, большей частью, красились в красный цвет и затем
отправлялись в соседнюю отливочную, которая доставляла нам сделанный
по ним «отлив». Когда его привозили, на нас, чернорабочих, лежала
обязанность выгрузить его и взвесить, затем он переходил в искус¬
ные руки модельного мастера, заведывающего фабричным собранием
моделей. Его опытный глаз легко различал характер и назначение
отдельных грубо сработанных частей, которые часто имели лишь
отдаленнейшее сходство с их красивыми моделями; на каждом ставил он
особенный знак, по которым готовые машины заносились в фабричные
книги.
Все части переходили затем к тому мойтеру, которому поручалась
постройка данной машины...
ОБЩЕСТВЕННО-НЕОБХОДИМОЕ РАБОЧЕЕ ВРЕМЯ.
(М. КРЕТЦЕР. МАСТЕР ТИМПЕ.)
Фабрикант тростей и зонтиков Депплер имел некоторую извест¬
ность в коммерческом мире, и товар его находил довольно хороший
сбыт преимущественно у мелких провинциальных торговцев. Он много
лет уже находился в коммерческих сношениях с токарем Иваном
Тимпе...
Депплер встал п достал маленький сверток из кармана своего
пальто.
— Вот, видите ли, — сказал оп, разворачивая пакет, — эту ручку
«Виктория», которую я прежде покупал у вас, я получаю теперь от
Урбана на 25 процентов дешевле. Он может себе это позволить, — как
он мне говорил,—потому что рассчитывает на большой сбыт и в массо¬
вом производстве может поставлять товар дешевле. Да, да, мастер, вот
что значит пар и новые машинные приспособления.

— 135 —
Ручка «Виктория* отличалась красотою рисунка и изящной просто¬
той формы. Тимпе ввел ее первый, и она нашла чрезвычайно хороший
сбыт. На дамских зонтиках ее можно было видеть повсюду. Она изго¬
товлялась из слоновой кости, дерева, металла. Один из поставщиков
двора, для которого работал мастер Тимпе, нашел модель необыкновенно
изящной и предложил ее кронпринцессе Виктории. Она сейчас же
велела приготовить себе один экземпляр, и отсюда ручка получила свое
название. Ручкй эти шли прекрасно; спрос на них был особенно велик
со стороны мелких фабрикантов провинции.
Тийпе сейчас же узнал свою модель, она была несколько изменена.
Тот же размах линий, тот же рисунок, но только другая резьба. Ловкая
спекуляция! Перемена была настолько незначительна, что большинство
потребителей легко могло ошибиться.
Август Депплер между тем доставал из своего огромного кармана
один предмет за другим.
— А что вы скажете на это, мастер Тимпе? Кто подумал бы, что
в Берлине явится фабрикант и будет отпускать этот ларчик «Жонвиль*
за цену, которая на целую треть меньше вашей. Я не преувеличиваю,
Урбан предлагает дюжину по восемнадцать марок, а вам я платил два¬
дцать четыре. Он говорит, что изобрел ^а станке особенное приспосо¬
бление, которое дает возможность значительно сократить издержки на изго¬
товление.
Ларчик, о котором шел разговор, был любимым несессером дам; он
делался из одного куска, высверленного в середине, и помощью особой
пружпны распадался на несколько отдельных частей. Один парижский
торговец, по имени Хонвиль, первый ввел этот ларчик в Германии,
а мастер Тимпе первый применил модель у себя в мастерской. Совреме-
ием он придал ему другие формы, и товар этот находил прекрасный
сбыт. Теперь конкуренция Урбана грозила отнять у него потребителей
и на этот предмет...
Иван тотчас же сделал смету. Если бы он стл поставлять по той
же цене, как и Урбан, то неминуемо должен был бы обанкротиться.
Прежде было дело другое. Но с годами, по мере того как росла кон¬
куренция, прибыль становилась все меньше и м^ьше. То, что прежде
было искусством, стало общераспространенным промыслом, а поштучная
цена стала дюжинной. Тимпе с трудом отдавал себе отчет в разнообраз¬
ных ощущениях, волновавших его в этот момент, но что-то большое
и грозное, еще неясное, казалось, надвигалось на него, точно из тумана—
то было инстинктивное предчувствие неизбежной и нежданной опасности...
ТОВАРНЫЙ ФЕТИШИЗМ.
(К. МАРКС. КАПИТАЛ, Т. I.)
Если бы товары обладали даром слова, они сказали бы: наша
потребительная стоимость, может быть, интересует людей. Нас, как
вещей, она не касается. Но что принадлежит нашей вещественной
природе, так это стоимость. Наше собственное обращение в качестве
вещей - товаров служит тому лучшим доказательством. Мы относимся
друг к другу лишь как меновые стоимости. Послушаем теперь, как эта
душа товара вещает устами экономиста: «Стоимость (меновая) есть
свойство вещей, богатство (потребительная стоимость) есть свойство чело-
веха. В этом смысле стоимость необходимо предполагает обмен, богатство
же нет*. «Богатство (потребительная стоимость) есть атрибут человека,

— 136 -
стоимость — атрибут товара. Человек или общество богаты; жемчуг или
алмаз драгоценны... Жемчуг или алмаз имеют стоимость как жемчуг
и алмаз». До сих пор еще ни один химик не открыл в жемчуге и алмазе
меновой стоимости. Однако, экономисты—изобретатели этого химического
вещества, обнаруживающие особые притязания на критическую глубину
мысли, находят, что noi ребительная стоимость вещей не зависит от их
вещественных свойств, тогда как стоимость присуща им как вещам.
Их укрепляет в этом убеждении то удивительное обстоятельство, что
потребительная стоимость вещей реализуется для людей без обмена, т.-е.
в непосредственном отношении меаду вещью и человеком, тогда как
стоимость может быть реализована лишь в обмене, т.-е. в известном
общественном процессе. Как не вспомнить тут добряка Догберри, который
поучает ночного сторожа Сиколя, что «счастливая наружность есть дар
обстоятельств, а искусство читать и писать дается самой природой»
(Шекспир, «Много шума из ничего»).
ЗОЛОТОЙ ФЕТИШ.
(Э. ЗОЛЯ. ДЕНЬГИ.)
— Когда в один прекрасный день мы экспроприируем вас во имя
нации, заменив ваши частные интересы интересом всех, превратив вашу
великую машину для высасывания золота в регулятор социального богат¬
ства, мы прежде всего уничтожим это.
Он (социалист Сигизмунд) отыскал су между бумагами, валявши¬
мися на столе, и поднял его двумя пальцами, как жертву, обреченную
на заклание.
— Деньги,—воскликнул (финансовый делец) Саккар, — уничтожить
деньги, вот нелепость!
— Мы уничтожим монету... Подумайте сами, ведь металлическая
монета не имеет никакого смысла в коллективистском государстве. Мы
заменим ее трудовыми бонами, а если вы видите в вей мерило ценности,
то у нас будет другое, ничуть не хуже, которое мы выработаем, уста¬
новив среднюю норму рабочих дней в наших мастерских...
Но Саккар рассердился. Не будет денег, не будет золота, не будет
этих сияющих звезд, озарявших его жизненный путь. Для него богат¬
ство всегда воплощалось в блеске новых монет, льющихся как дождь
весною под яркими лучами солнца, сыплющихся градом на землю,
скопляясь грудами серебра, грудами золота, которые можно загребать
лопатой, упиваясь их блеском и музыкой. И уничтожить эту радость,
этот стимул борьбы и жизни!
— Это глупо! О, это глупо!.. Никогда, слышите!
— Почему никогда, почему глупо?.. Разве в семейных отноше¬
ниях мы пользуемся деньгами? Вы видите в семье только общие усилия
и обмен. К чему же деньги, когда общество превратится в огромную
семью, которая сама будет управлять своими делами?
— Говорят вам, это безумие!.. Уничтожить деньги; да ведь
деньги—сама жизнь! Без них ничего не будет, ничего!
Он расхаживал по комнате вне себя и, проходя мимо окна, даже
взглянул, тут ли еще биржа: этот ужасный малый чего доброго способен
был и ее уничтожить одним дуновением. Но она была на месте,—
правда, смутная в наступающей темноте, точно растаявшая под про¬
ливным дождем, бледный призрак биржи, готовый улетучиться в сером
тумане...

— 137 —
КОРНИ ТОВАРНОГО ФЕТИШИЗМ;! ).
(П. ЛАФАРГ. ПРИЧИНЫ ВЕРЫ В БОГА.)
Социальная роль современной буржуазии состоит не в том, чтобы
производить богатство, а в том, чтобы заставить наемных рабочих про¬
изводить эти богатства; в том, чтобы присваивать их себе и распределять
их между членами своего класса, оставляя людям физического и умствен¬
ного труда лишь необходимое для их пропитания и размножения.
Богатства, похищенные у рабочих, составляют добычу буржуазного
класса. Варвары-воины после взятия и разграбления города складывали
вместе награбленные вещи, делили их на возможно равные части и рас¬
пределяли путем жребия между теми, кто рисковал своей жизнью для
того, чтобы их добыть. Организация общества позволяет буржуазии
овладевать богатствами,—при чем так, что ни один из ее членов не при¬
нужден рисковать своей жизнью: овладение этой колоссальной добычей
без страха опасности—есть один из крупнейших фактов прогресса циви¬
лизации ...
Обладание собственностью, капиталом, а не физическими, умствен¬
ными или нравственными качествами — есть необходимое условие для
участия в распределении богатств. Дитя в пеленках наравне с взрослым
может иметь право при дележе богатств; богатством владеет умерший,
пока живой не станет преемником его имущества. Распределение про¬
исходит не между людьми, а между собственниками. Человек ноль;
только собственность имеет значение... Но буржуазия не может открыто
признать своего паразитического характера, не подписывая себе тем
самым смертного приговора. Поэтому, давая полную свободу людям
науки, чтобы они, не стесненные никакой догмой, не останавливаемые
никакими соображениями, отдались самому свободному и углубленному
изучению сил природы, которое она прилагает к производству богатств,
буржуазия в то же время запрещает своим экономистам, философам,
моралистам, историкам, социологам и политикам беспристрастное изучение
социального мира и осуждает их на изыскание объяснений, которые
оправдывали бы ее удивительное богатство.
Поглощенные одной заботой о полученных или предстоящих
к получению гонорарах,—они с увлечением пустились искать, нет ли, по
счастливой случайности, другого творца общественных богатств, кроме
наемного труда, и нашли, что работа, бережливость, порядок, честность,
знание, ум и множество других добродетелей промышленной п торговой
буржуазии, земельных собственников, финансистов и рантье—способствуют
производству богатств, оказывая свое действие другим способом, чем
наемный труд, физический и умственный, а потому — первые вправе
взять себе львиную долю, а последним оставить долю вьючного животного.
Буржуа слушает их с улыбкой — ведь они ему возносят похвалы;
он даже повторяет эти бесстыдные уверения и провозглашает их вечными
истинами; но как бы ограничен ни был его ум, его совесть не может
признать это, потому что ему стоит лишь оглянуться вокруг, чтобы
увидеть, что те, кто работает всю свою жизнь, если они не обладают
капиталом,—беднее Иова, и что те, кто обладает лишь знаниями, умом,
бережливостью, честностью и применяет их на деле,—должны ограничить
свое честолюбие ежедневным пропитанием и редко чем-нибудь свыше
*) В виду трудности содержания данный отрывок может быть использован лишь
при наиболее развитом составе учащихся.

— 138 —
этого. Тогда буржуа говорит: «раз экономисты, философы и политики,
имеющие много ума и литературных познаний, не могли, несмотря на все
их добросовестные исследования, найти более действительных причин
для объяснения богатств буржуазии, то это только потому, что в деле
имеется неясность, неизвестные причины, тайны, которых нельзя иссле¬
довать». И пред буржуа встает «непознаваемое» обществен¬
ного порядка...
Единственная вещь, которая имеет для него значение, это—обладание
богатствами, и беспокоит его только одна мысль, что он может потерять их—
даже не по своей вине. Он пе может отбросить от себя эту неприятную
перспективу, потому что даже в тесном кругу своих знакомых он видел,
как одни лица теряли свое имущество, в то время как другие, бывшие
перед тем в стесненном положении, становились богачами. Причины этих
неудач ускользают от него так же, как и от тех, кто их испытал.
Словом, буржуа констатирует постоянный прилив и отлив богатств;
причины этого кроются для него в области «непознаваемого»
и он приходит к тому, что приписывает эти превратности судьбы удаче
или случаю ...
«Непознаваемое» социального порядка окружает
буржуа, как «непознаваемое» естественного порядка
окружало дикаря; все или почти все акты цивилизованной жизни
стремятся к развитию в буржуа суеверной и мистической привычки,
существующей у игрока, привычки относить все к случаю. Например,
кредит, без которого невозможны никакая торговля, никакая промышлен¬
ность, есть акт веры в случай, в неизвестное, который совершает тот,
кто его дает, потому что он не имеет никаких положительных гарантий
в том, что в день уплаты тот, кто его получает, в состоянии будет
выполнить свои обещания, — так как его платежеспособность зависит
от тысячи и одной случайности, столь же непредвиденных, как и не¬
известных.
Другие экономические явления изо дня в день внушают буржуа
веру в мистическую силу без материальной основы, отвлеченную от всякой
материи. Назовем только один пример: банковый билет обладает обще¬
ственной силой, так мало соответствующей ничтожному количеству его
материи, что подготовляет буржуазный ум к идее силы, существующей
независимо от материи. Этот жалкий клочок бумаги,—он не был бы удо¬
стоен быть поднятым с пола, — если бы его магическое могущество
не давало тому, кто им владеет, всего, что есть наиболее материального
и желательного в мире: хлеба, говядины, вина, домов, земли, лошадей,
женщин, здоровья, уважения, почестей и т. д.,—чувственных удовольствий
и духовных наслаждений; бог не сумел бы сделать большего. Буржуазная
жизнь соткана из мистицизма 1).
Торговые и промышленные кризисы выдвигают пред устрашенным
буржуа неисчислимые силы такого непреодолимого могущества, они сеют
такие же ужасные бедствия, как и гнев христианского бога. Когда кри¬
зисы устремляются на цивилизованный мир, они разоряют буржуа тысячами
и разрушают продукты и средства производства на сотни миллионов.
Экономисты в течение столетия отмечают их периодическое возвращение,
и не могут при этом создать подходящее объяснение их происхождения.
9 Ренан, скептический и культурный ум которого затуманен мистицизмом, чув¬
ствовал определенную симпатию к безличной форме собственпости. Он рассказывает
в свопх «Воспоминаниях детства», как вместо того, чтобы жертвовать все свои барыши
на покупку недвижимой собственности, земли или дома, — он предпочитал покупать
«биржевые ценности, эти более легкие, хрупкие, эфирные вещи». Банковый билет точно
такая же эфирная ценность, как и акции обществ п рентные бумаги.

— 139 —
Невозможность найти па земле их причины побудила английских эконо¬
мистов искать их на солнце: его пятна, говорят они, губя засухой урожаи
Индии, уменьшают ее способность покупать европейские товары и вызы¬
вают кризисы. Эти .серьезные ученые научно приводят нас к судебной
астрологии *) средневековья, которая подчинила все события человеческих
обществ влиянию звезд, и к вере дикаря во влияние падающих звезд,
комет и лунных затмений на их судьбы.
Экономический мир кишит для буржуа тайнами, не поддающимися
исследованию, экономисты смиряются,—не надо углублять их. Капиталист,
которому, благодаря своим ученым, удалось подчинить силы природы,
так ошеломлен непостижимым действием экономических сил, что он
объявляет их неподдающимися исследованию, — они подобны богу, —
п думает, что разумнее всего переносить со смирением несчастья, которые
они ниспосылают, и принимать с благодарностью счастье, которое они
даруют. Он говорит вместе с Иовом: <Бог дал, бог взял, да будет пмя
его благословенно». Экономические силы кажутся ему фантасмагориче¬
скими (кошмарными), подобно благодетельным и зловредным суще¬
ствам 2).
Неведомые страхи социального порядка,—которые окружают буржуа
и которые поражают его — неизвестно для него почему и как — в его
промышленности, его торговле, его счастьи, его благосостоянии, его
жизни,—также мучительны для него, каким было для дикаря неведомое
естественного порядка, которое потрясает и распаляет его чрезвычайно
богатое воображение ...
Дикаря, живущего среди природы, смущает, главным образом,
неведомое естественного порядка, которое, наоборот, не очень тревожит
буржуа: этот знает лишь природу прикрашенную, декоративную, под¬
стриженную, посыпанную песочком, приглаженную, прирученную...
Но иначе обстоит дело с неизвестным социального мира,—вот единственно
что смущает буржуа; он не допускает, чтобы это возможно было объяснить.
Это неведомое социального мира, а не естественного мира, неза¬
метно вводит в его ум, небогатый воображением, идею бога, над изобре¬
тением которой он не трудился и которую он нашел совсем готовой для
усвоения. Непонятные и неразрешимые задачи делают бога столь необхо¬
димым, что он изобрел бы его, если бы в этом была нужда...
г) Астрология — мнимая наука, пытавшаяся разгадать судьбы человечества из
наблюдений над небесными светилами.
2) Кризисы производят на буржуа такое сильное впечатление, что они говорят
о них, как о телесных существах. Знаменитый американский юморист Артемпн Уард
рассказывает, как слыша положительные утверждения нью-поркских финансистов и про¬
мышленников, <что кризис ужо пришел, он уже здесь», — он подумал, что находится
в гостиной, и принялся искать кризис под столом и креслами, чтобы увидеть, какой
у него вид.

VIII. ПРОЦЕСС ОБМЕНА И ДЕНЬГИ.

ОБМЕН - ДАРЕНИЕ.
(К. БЮХЕР. ВОЗНИКНОВЕНИЕ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА.1)
Первые путешественники, открывшие Австралию, все в один голос
повествуют о том, что ни на материке, ни на близлежащих островах
туземцы не имели понятия об обмене. Украшения, которые им давались,
они оставляли без всякого внимания; навязанные им подарки были затем
найдены разбросанными в лесах. Подобные же наблюдения недавно сде¬
лали Эренрейх и К. фон-ден-Штейнен у индейских племен Бразилии.
И все же здесь происходили оживленные сношения между племенами,
благодаря которым горшки, каменные топоры, гамаки, бумажные нитки,
ожерелья из раковин и т. п. предметы переходили от одного племени
к другому. Каким же образом это делалось при отсутствии обмена
и торговли?
Загадка разрешается весьма просто. Переход предметов совершается
путем дарения, а иногда — похищения, военной добычи, дани, имуще¬
ственного штрафа, возмещения убытков или выигрыша...
Между племенами существуют известные правила гостеприимства,
почти однообразно повторяющиеся у всех первобытных народов. Чуже¬
земец получает подарок, на который он через некоторое время также
отвечает подарком, после чего при прощании ему снова дается подарок.
По отношению к таким дарам обе стороны могут выражать свои поже¬
лания; этим дается возможность приобретать предметы, в которых ощу¬
щается потребность.. Благодаря этому обычаю взаимного дарения,
редкие продукты какой-нибудь страны или искусные изделия какого-
нибудь племени, передаваемые одним народом другому, могли совершать
столь же далекие странствия от места своего возникновения, как и теперь
путем торговли; это станет, может быть, более понятным, если мы вспомним,
что таким же точно путем обошли полмира легенды и сказки...
У некоторых нецивилизованных народов сохранились своеобразные
обычаи, которые наглядно представляют, как совершился переход от
дарения к обмену. У племени диэры в Центральной Австралии мужчина
или женщина за подарок принимают на себя обязанности достать дари¬
телю предмет, который он желает получить в качестве ответного подарка,
пойти за него на охоту или исполнить какую-нибудь другую работу.
Обязавшийся называется «ючин» и носит для памяти до исполнения
нм обещанного веревку на шее. Обыкновенно требуемый предмет нужно
достать издалека... У индейских племен Центральной Бразилии обмен
‘) Вюхер — сторонник буржуазной «исторической школы» политической экономии.

— 144 —
сохраняет еще характер обмена подарков, а племя бакаири переводит
португальское слово «покупать» словом, обозначающим «садиться», ибо
гость должен был сесть, чтобы получить подарок. В Судане принято
посылать гостю подарки на дом, и эти подарки нередко бывают очень
кстати, но при всяком посещении более или менее большого города часто
присылаются и бедными и богатыми такие вещи, которые как будто бы
посланы лишь для выражения почтения белому, но на самом деле доста¬
вляются лишь по той причине, что даритель ожидает получить в ответ
на них от щедрого европейца в три и четыре раза больше...
СЛУЧАЙНАЯ ФОРМА ОБМЕНА.
(И. ТРАХТЕНБЕРГ. БУМАЖНЫЕ ДЕНЬГИ.)
В Австралии, — рассказывает Шурц, — одно племя выменивает
съедобные коренья на рыбу, а другое племя выменивает щиты на пояса.
Когда первое племя наловит много рыбы, то оно может получить
в обмен много съедобных корней, но, сколько бы рыбы и корней оно ни
имело, не может выменять ни одного щита, так как обладатели щитов
отдают их лишь в обмен за пояса.
Камерон рассказывает: «Забавно было видеть, как мне пришлось
расплачиваться за нанятую лодку на рынке в Ковелэ, на берегу Танга-
пайки. Агент Санда требовал от меня уплаты слоновой костью, но ее
у меня не было. Узнаю, что у Магомед-ибн-Салиба есть слоновая
кость, и он согласен выменять ее на сукно, но от этого было не легче,
так "как у меня не было сукна. Наконец, узнаю, что у Магомета-ибн-
Гариба есть сукно, которое он готов обменять на проволоку. К счастью,
проволока у меня оказалась, и я дал Магомету-ибн-Гарибу требуемое
количество медной проволоки, он, в свою очередь, передал Магомету-
Ибн-Салибу соответствующее количество сукна, а этот последний дал
агенту Санда требуемую им слоновую кость. Только после всего этого
я получил от последнего право пользования лодкой»...
НАТУРАЛЬНЫЕ ДЕНЬГИ.
(ТРАХТЕНБЕРГ. БУМАЖНЫЕ ДЕНЬГИ.)
Во внешней торговле особую роль играли кочевники, которые, уча¬
ствуя в обмене, экономически соединяли различные племена между
собой. Кочевники это — первые торговцы, и в продуктах их производ¬
ства всего легче фиксируется (закрепляется) идея эквивалента (денег).
Продуктами производства кочевников, т.-е. охотничьих и пастушеских
племен, были меха и скот. И эти продукты в качестве денег сыграли
огромную исключительную роль. Район обращаемости этих денег был
весьма велик.
В Евангелии от Матфея (VI, 19) имеется место, которое хранит
воспоминание об эпохе, когда шкуры (и меха) были главным идеалом
для воплощения ценности и поэтому, подобно позднейшим металлическим
деньгам, служили для накопления богатств: «Не собирайте себе сокро¬
вища на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают
и крадут». Упоминание о ржавчине указывает на металлические деньги,
моль — на шкуры чи меха.
В древней Греции и в Риме, по словам классических писателей,
деньги были из кожи. В области Гудсон-Байской Компании (Северная

- 145 —
Америка) единицей ценности в течение долгого времени была шкура
бобра. У скандинавских народов штрафы за различные преступления
устанавливались шкурами: за оскорбление словами — лиса, за поще¬
чину — куница, за тяжкое оскорбление — соболь.
В древней Руси меха долгое время занимали выдающееся положе¬
ние в качестве торговой статьи. Военно-меновые походы новгородцев
и полян на патриархально-раздробленных соседей: древлян, радимичей,
литовцев и финские племена — предпринимались в первую очередь из-за
мехов. При таких же походах на Византию пушнина служила главным
товаром, на который выменивались предметы роскоши Востока и Визан¬
тии. На несколько столетий меха сделались главной формой денег на
территории, занимаемой современной Россией. Самое слово «деньги»
было заимствовано в XII веке у татар и служило обозначением звонкой
монеты. Деньги же вообще — как мерило стоимостей и как обычная
форма сокровищ—еще долгое время назывались «кунами», словом,
первоначальное значение которого было «меха». Одно из подразделений
тогдашней денежной единицы было «векши»1). Да и вся древнейшая
система была построена на относительной стоимости обращавшихся на
рынке мехов различных зверей»2).
«Русская Правда» постоянно употребляет термин куны в смысле
денег: «кунами ся выкупати», «давать куны в резы» и т. д.
Даже в средние века меха служили еще орудием обращения. Так,
в 1610 году в завоеванной врагами русской казне находилось 5.450 руб.
серебром и 7.000 руб. звериными шкурами. Известно, что послы москов¬
ских царей снабжались при путешествиях соболями, которые играли
роль денег. В Литве и Польше меха очень долго выполняли функции
денег. «Польский король Казимир Великий в XVI веке постановил, что при
апелляции (жалобе) на решение суда необходимо предварительно поднести,
кастеляну краковскому мех горностая, кастеляну сандомирскому — меха
куницы, помощникам судей — меха лисицы и т. д. Меха эти в случае
неправильного решения первой инстанции возвращались истцу» 3).
Вместе с мехами, выполнявшими роль денег, большое значение
в $гом отношении имел и скот. В древнем мире в качестве мерила цен¬
ности постоянно выступает скот. В поэмах Гомера скот постоянно упо¬
минается как деньги. В Илиаде4) медный треножник приравнивается
двенадцати быкам, металлическое вооружение — девяти, рабыня — четы¬
рем. У римлян древнейшие установленные законом штрафы исчисляются
в скоте. Есть все основания полагать, что в доисторическое время
у евреев, жителей Малой Азии, скот употребляется в качестве денег.
Сказание о золотом тельце служит косвенным указанием на это. У древ¬
них германцев, ирландцев, шотландцев, венгров, арабов и других народов
деньгами служил скот. И в настоящее время у многих диких народов
скот является мерилом ценностей и средством сохранения ценностей. О зулу¬
сах известный путешественник Ливингстон рассказывает, что они его часто
спрашивали, сколько коров у королевы Виктории: коровы, очевидно, в их
представлении олицетворяли богатство. У увамбос (Африка) козы выпол¬
няют функцию мерила ценности. Женщина стоит пять-шесть коз.
О том, что в древней Руси скот служил деньгами, не может быть
сомнения. Любовь к деньгам называется «скотолюбием». Казна Влади¬
мира Святого называется «скотницей». По древнейшей редакции «Рус-
*) Векша —белка.
2) А. Богданов и И. Степанов. «Курс политической экономии», стр. 198.
3) В. Святловский. Примитивные деньги и эволюция древне-русских денеж¬
ных систем. «Народное Хозяйство», 1900, № 1,2.
3) Илиада — поэма Гомера древнегреческого писателя.
Литературная хрестоматия по политической экономии. Ч. 1.	10

- 146 —
ской Правды> можно «скотом заплатить». Ярослав в 1018 году «папаша
скот сбирати: от мужей по 4 куны и от старост по 10 гривен и от
бояр по 18 гривен, и приведоша варяга и вдаша им скот>. Очевидно,
эти куны и гривны представлялись в виде скота. При Владимире
Мономахе в конце XI века употребляется выражение <скот> в смысле
денег. В конце ХП века в договорной грамоте новгородцев с немцами
1182 —1184 г.г. встречается выражение: <оже имати скот варягу на
русине, или русину на варязе, то 12 муж послухи». Что скот играл
большую роль в качестве денег, видно еще хотя бы из того, что па
многих древне-русских монетах уже в позднейшую эпоху изображаются
животные, головы быка, куницы, белки и т. д.
ИЗ ИСТОРИИ ДЕНЕГ.
(К. МЕНГЕР *). ОСНОВАНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ.)
Наглядное изображение затруднений, проистекающих из употребле¬
ния благородных металлов в роли денег, дает нам известный путеше¬
ственник Бастиан в своей книге о Бирме, стране, где серебро циркули¬
рует еще не в виде монеты.
«Когда в Бирме отправляются на рынок,—рассказывает Бастиан,—
то запасаются куском серебра, молотком, резцом, весами и гирями».
«Что стоят эти горшки?»—«Покажите мне ваши деньги»,—отвечает
купец и определяет, смотря по внешнему виду—их ту или другую цену
известным весом денег. Торговец дает вам маленькую наковальню, и вы
отделяете столько, сколько нужно серебра. Затем вы взвешиваете на
собственных весах отбитый кусок, потому что весам торговца доверять
нельзя, и прибавляете или отнимаете пока не получите требуемого веса.
Конечно, при этом теряется много серебра, благодаря обрезкам, и всегда
предпочтительнее купить не то именно количество, какое необходимо,
а эквивалент куска серебра, отколотого вами сразу. При больших
закупках, за которые платят серебром самой высшей пробы, процесс
еще сложнее: нужно позвать пробирщика, чтобы он точно определил
пробу серебра, за что, конечно, платят»...
«В Сиаме,—рассказывает Бастиан,—нет монеты меньше 2 анна,
и кто хочет купить что-либо, стоящее меньше этой цены, тот должен
ждать, пока присоединение новой потребности не оправдает такого
расхода, или же ему приходится сойтись еще с несколькими лицами,
тоже желающими произвести покупку, и потом уже рассчитываться
с ними. Отчасти облегчают эти затруднения здесь, платя чашками рису»...
В Мексике тот же Бастиан получал, в виде разменной монеты,
в городах — куски мыла, в деревнях — яйца. В верхней части Перу
туземцы имеют при себе корзину с отделениями; в одном находятся
иголки, в другом — клубки ниток, в третьем — восковые вещи и т. п.
предметы ежедневпого употребления; когда нужно дать мелкую
сдачу, они предлагают, смотря по сумме последней, вместо нее что-
нибудь из этого на выбор. В верхней Бирме при небольших покуп¬
ках (сигар, плодов) употребляют обрезки свинца; каждый торговец
имеет у себя целый ящик их, взвешивая их по мере надобности
на весах, более массивных, чем те, какие употребляются для серебра.
В деревнях, где нельзя рассчитывать на размен серебра, при небольших за¬
купках покупателя должен сопровождать слуга с тяжелым мешком свинца...
*) К. Менгер— одип пз главных представителей буржуазией австрийской школы
политэкономии, резко расходящейся с экономическим учением Маркса.

— 147 —
СТОИМОСТЬ ЗОЛОТА-
(Д. Н. МАМИН-СИБИРЯК. ЗОЛОТУХА.)
Было светлое июльское утро, когда я в первый раз спускался
от конторы па прииск...
В лесу еще стоп ла ночная прохлада; около балаганов огни едва
дымились; по дороге мне попалось несколько таратаек, нагруженных
песком. Лошадью правили босоногие мальчишки-подростки, а на одной
таратайке кучером сидела курносая, рябая девка в красном платке
и в желтом, высокоподтыканном сарафане. Я миновал целый ряд глубо¬
ких шурфов 9, при помощи которых производится разведка золота, и напра¬
вился в ту сторону, где происходила добыча золотоносного песку, т.-е.
к выработке. Из выработки в одном месте выставлялась голова гнедой
лошади, а в другом — широкая лысина с остатками мягких русых кудрей.
Выработка имела форму глубокой четырехугольной ямы с выемкой на
одной стороне: по этой выемке осторожно поднялась гнедая мохнатая
лошадка с нагруженной тележкой...
— Бог на помощь! — поздоровался я со стариком, который рука¬
вом старой пестрядинной рубахи вытирал свое красивое, широкое лицо,
покрытое каплями крупного пота.
— Мпр дорогой! — весело отозвался старик. — Иди в выработку-то,
лопатка и на твою долю найдется... Вон Никита умаялся с утра-то
с кайлом играть.
Молодой мужик, длинный, нескладный, с острыми плечами и неприят¬
ным, худым, рябым лицом, только тряхнул спутанными волосами и опять
принялся долбить кайлом осыпавшийся слой мокрого песку. Мужики
были оба одинаково одеты в синие пестрядевые рубахи и порты, работы
одной хозяйки; на ногах были лапти. Дно выработки было покрыто
слоем липкой грязи, в одном углу стояла целая лужа мутной воды; на
краю лежали свернутый чекмень (кафтан) и узелок с краюхой черного хлеба.
Старик закурил коротенькую трубочку, пока я осматривал выработку,
и*Цринялся неспешно выбрасывать железной лопаткой скопившиеся турфа,
т.-е. несодержащую золото землю, наверх, прямо на деревянные полати,
настланные из досок у самого края выработки. Кузьма успел свезти
пески на вашгерд и теперь вернулся, чтобы навалить свою таратайку
турфами и вывезти пх к ближайшей свалке.
— Доводить пора, тятька...
— Знаю, что пора. Никита, ты покедова поковыряй здесь, а как
я доведу золото, паужнать будем. Ну, барин, пойдем к грохоту, старый
Заяц все тебе покажет, как на ладонке.
— А тебя как звать? — спрашивал я.
— Меня-то?.. Да Зайцем добрые люди зовут: это вот мои Зайчата,
а у грохота сама Зайчиха. Теперь понял? А я тебе покажу все, как есть...
Только когда Заяц вылез из своей выработки, я хорошенько рас¬
смотрел его атлетически-сложенную фигуру. Ему было пятьдесят слиш¬
ком, но это могучее мужицкое тело смотрело еще совсем молодым и могло
вынести какую угодно работу. Заметив мой пристальный взгляд, старик
с добродушной улыбкой проговорил:
— Что на меня глядишь, барин?
— Да так смотрю; здоровый ты из себя очень.
‘) Шурф — предварительная разведочная шахта .
10*

— 148 —
— Здоровый... Какое уж мое здоровье, барин! Был когда-то Заяц,
а теперь одна шкурка осталась... Да. Вот где моя погибель сидит! —
проговорил старик, указывая*на свои ноги:—тут Зайцу и конец. Ну,
куда он без ног-то, барин?
— А что, разве у тебя болят ноги?
— Я тебе вот что скажу, барин: как теперь станет весна, али осень,
вода будет ледяная — шабаш! Как поробил твой Заяц в выработке, при¬
шел в балаган да лег, а встать и не в моготу. Другой раз недели с две
Заяц без работы лежит, потому ноги—как деревянные...
От выработки до вашгерда было сажен двести с небольшим. У низень¬
кой плотины стоял деревянный ящик, длиною аршина два; один бок
этого ящика был вынут, а дно сделано покатым, в несколько уступов.
Это была нижняя часть вашгерда, или площадка; сверху она была
прикрыта продыравленным железным листом в деревянной раме, это —
грохот. Площадка и грохот составляли весь нехитрый прибор, на кото¬
ром производилась промывка золотоносных песков; на ученом языке гор¬
ных инженеров этот прибор называется вашгердом.
— Тоже без снасти и клопа не убьешь, — обязательно объяснял мне
старый Заяц. Не больно хитро устроено, а в шапке золота не намоешь.
У вашгерда работали три женщины. Старшая, Зайчиха, высокая
старуха в темном платке, набрасывала на грохот пески, которые Кузька
сваливал около вашгерда. Две молодых бабы размешивали эти пески
по грохоту маленькими железными лопаточками, скребками. По дере¬
вянному желобу из прудка была проведена к грохоту вода и падала
на песок ровной струей. Когда песок смешивался с водой, частицы глины
и мелкого песку относились струей, гальки оставались на грохоте,
а золото вместе с черным песочком, шлихами, падало сквозь отверстия
грохота прямо на площадку, где и задерживалась маленькими деревян¬
ными валиками. Ход всей операции был крайне незамысловат и доста¬
точно было посмотреть на него в течение пяти минут, чтобы усвоить
вполне.
— У меня и семья вся налажена для прииску, — хвалился Заяц,
указывая на баб. — Вон молодайка с Парашкой как поворачивают, того
гляди грохот изломают... "
Ну, гляди, барин, сколько у Зайца золота напрело!.. Сейчас дово¬
дить стану.
Старик уменьшил струю, падавшую на грохот, и присел на кор¬
точки к площадке. По дну площадки темными полосами расположились
шлихи, а в них светлыми искорками желтели крупинки золота. Старик,
осторожно засучив рукава, повел щеткой вверх по дну площадки, и взму¬
тил воду; струя подхватила часть черного песочка и унесла его с пло¬
щадки. С каждым движением щетки шлихов оставалось все меньше
и меньше, а через десять минут работы в воде блестело одно золото.
При помощи лопаточки, Заяц осторожно собрал его все и проговорил:
— Будет-не будет ползолотника.
— Мало?
— Из-эа хлеба на воду заробим. Потому считай: за золотник нам
в конторе дают рубь восемь гривен, а за ползолотника приходится девять
гривен... Так? Ну, а мы робим сам-шест, прикинь, сколько на брата
придется в полдени.
— По пятиалтьшному.
— А мы эту самую битву принимаем с самого солнцевосхода, зна¬
чит с двух часов по вашему... Клади еще двух коней. Пообилось наше
золото, видно, чтобы ему пусто было семь раз.
— А раньше лучше шло золото?

— 149 —
— День на день не приходится... В другой раз и два золотника
падало за день на грохот, а то и четь-золотника.
Старик высыпал золото в сухую тряпочку, высушил его в ней,
а потом высыпал в круглую железную кружку с приисковой печатью...
Мне часто приходилось бродить по прииску, и я быстро освоился
с его пестрым населением. Все старательские артели были устроены,
как одна, и носили смешанный семейный характер, сближающий их
с кустарным промыслом. Малосильные семьи соединялись по две и по
три, а если для артели не доставало одного человека — его прихватывали
«на стороне», из тех лишних людей, каких набирается на каждом при¬
иске очень много. Было несколько и таких артелей, члены которых не
были связаны никакими родственными узами, а соединились для одной
работы. Но последний, повидимому, самый чистый тип артели пред¬
ставлял на прииске исключение, а главным правилом являлась артель-
семья, как, например, Зайцы.
Главную массу приисковых рабочих составляли горнозаводские
мастеровые и жители лесных деревень гористой части Верхотурского
уезда, где почва камениста и неродима; для них было во всех отноше¬
ниях прямым расчетом работать на приисках семьями. Труд всех чле¬
нов семьи утилизировался (использовывался) с замечательной последова¬
тельностью и не пропадала даром ни малейшая его крупица. Приисковая
тяга не миновала ни чьей головы.
— Прежде как за барином жили, — рассуждал Заяц: — бывало, как
погонят мужиков на прииски, так бабы как коровы ревели... Потому
известно, каторжная наша приисковая жизнь! Ну, а тут, как объявили волю,
да зачали по заводам рабочих сбавлять — где робило сорок человек, теперь
ставят тридцать, а то и двадцать — вот мы тут и ухватились за прииски
обеими руками... Все-таки с голоду не помрешь. Прежде один мужик
маялся на прииске да примал битву, а теперь всей семьей страдуют...
И выходит, что наша-то мужицкая воля поровнялась, прямо сказать,
с волчьей! Много через это самое золото, барин, наших мужицких слез
льется. Вон погляди, бабы в брюхе еще, тащат робят на прииски, да так
и пойдет с самого первого дня, в роде как колесо; в зыбке старатель
комаров кормит-кормит, потом чуть подрос — садись на тележку, вези
пески, а потом становись к грохоту, или полезай в выработку. Еще
мужику туды-сюды — оно тяжело, чего говорить, а все мужик — мужик
и есть, а вот бабам, тем, пожалуй, и не в моготу в другой раз эти
прииски...
Все говорят про нас, про старателей, что мы и пьяницы, мы и воры...
А это неправильно. Конечно, живем на людях, грех-то не по лесу ходит —
а все-таки грех греху розь.
— Но, ведь, старатели воруют хозяйское золото?
Старик внимательно посмотрел на меня и как-то нехотя ответил:
— Есть и такой грех, есть грех... Только, ежели рассудить это
самое дело по правилу, старатель-то у кого, по твоему, ворует?
— У хозяина прииска?
— Вот и не угадал, у себя, барин, ворует... Вот ты и поди!.,
да... Возьми хоть такой прииск: Коренной, Желтухинский, Копчик,
Любезный — кем дело держится? Старателями... Хозяин что? хозяин
заплатил по пятнадцать копеек с сажени—ренты, поставил контору —
и все тут, вся ихняя заботушка. А старатель-то всей семьей робит-
робит, колотится- колотится, а принес сдавать золото — на, получай рупь
восемь гривен за золотник, все твои. А хозяин-то сдает это золото
в казну по пяти рубликов, значит, с каждого золотника ему три рубли
двадцать в карман.

— 150 —
— Но ведь па приисках не везде старательские работы, а моют
золото п машинами.
— Это только для отвода глаз, для левпзора делается, барин,—убе¬
жденно заговорил старик. — Ведь поденщику заплати, а что он добудет —
твои счастии... А поденщина, известное дело, с рук да с ног: лопатку
песку бросил да два раза оглянулся; старатель-то в это время десять
успеет бросить, потому как робит он на себя. Уж я тебе, барин, верно
скажу: все эти левизоры да инженеры, хоть разорвись, атакой машины
не придумают, чтобы с голоду робила... А ты не считаешь того, что мы
задаром этой земли перероем? Да ежели бы по настоящему-то заплатить
старателям за ихнюю работу, так золото-то бы не пять рублей за золот¬
ник стоило, а клади все десять. Нас тоже не радость на прииски-то
гонит, а неволя... Мужики робят, бабы робят, ребятишки махонькие,
по восьмому году, и те на тележках ездят; положи на деньги — так
и не сосчитаешь! А еще нас же корят, что мы водку пьем, бабы у нас
балуются. А ты возьми по правиле: ежели я шесть ден роблю, как дву¬
жильная лошадь, не допиваю, не доедаю — могу я в праздник господень,
в Христово воскресенье пропустить стаканчик? У меня жена бьется еще
хуже мепя, потому день-то деньской у грохота опа молотит, а ночью
с ребятишками водится да бабьим делом, должна то починить, другое
поправить. .. Должен я своей бабе поднести стаканчик, или нет?
А в ненастье по осени, или весной, когда снег тает.. Уж ежели где
мужику тяжело, так бабе вдвое. Нет, барин, с наших кровных трудов
купец раздувается, мы выходим воры. ..
— Ну, а золото-то все-таки старатели тащат на сторону?
— Как не тащить, ежели плату хорошую дают: в конторе получи
рупь восемь гривен, а на воле и все четыре с полтиной. Теперь взять
Синицына, даст он за золотник четыре рубли — значит выгодно ему?
Ведь у пего с каждого золотника рупь останется в кармане... Так?
В другой раз на грохоте-то за вею неделю намоют два золотника, а то
и один. Ведь шесть животов глядят на этот золотник, а я должен его
нести в контору за рупь восемь гривен. И мы счет деньгам-то знаем не хуже
купцов или там господ... В позапрошлом году к нам на прииски
приезжал один анженер. Осмотрел нашу работу, а потом и говорит:
«вы, говорит, не золото добываете, а закапываете золото»... Это'он
к тому, значит, что мы не робим всплошную, а выбираем, где местечко
получше. Я ему и говорю: «ваше высокоблагородие, дайте нам по четыре
рубли за золотник— все до единова прииска сызнова перероем: только
успевай принимать наше мужицкое золото»...
ПЕСНЯ ПРИИСКОВЫХ РАБОЧИХ.
(К. ПАЖИТНОВ. ПОЛОЖЕНИЕ РАБОЧЕГО КЛАССА В РОССИИ.)
Мы по собственной охоте
Были в каторжной работе
В северной тайге.
Там пески мы промывали,
Людям золото искали,
Себе не нашли.
Приисковые порядки
Цля одних хозяев сладки,
А для нас — беда!

— 151 —
Как исправник с ревизором
По тайге пойдут дозором,
Ну, тогда смотри!
Один спьяна, другой сдуру
.Так отлупят тебе шкуру,
Что только держись.
Там не любят шутить шутки,
Там работали мы в сутки
Двадцать два часа!
Щи хлебали с тухлым мясом,
Запивали жидким квасом —
Мутною водой.
А, бывало, хлеба корка
Станет в горле, как распорка,
Ничем не пропхнешь.
Много денег нам сулили,
Только мало получили:
Вычет одолел.
Выпьем с горя на остатки.
Поберем мы все задатки,
И опять в тайгу...
ПОКЛОНЕНИЕ ЗОЛОТУ *).
(ПОЛЬ ЛАФАРГ.)
Золото — чудодейственный товар, скрывающий в себе все другие
товары!
Золото — товар-первообраз, в который превращается всякий другой
товар!
Золото—кумир, который умеет все измерять! Ты—самое совершенное,
самое идеальное воплощение капитала!
Ты — самый благородный, самый великолепный из элементов природы!
Ты —не знающий ни плесени ни ржавчины!
Золото—неизменный товар, огненный цветок, сияющий луч, свер¬
кающее солнце, девственный металл, который, будучи вырван из недр
земли, матери всех вещей, возвращается обратно, чтобы погрузиться, вдали
от света, в сундуки ростовщиков и погреба банков, и которое из глу¬
бины тайников, где его накопляют, передает ничтожной бумажке свою
силу, которая удваивает, удесятеряет ее ценность ...
Ты, которое удлиняешь бесполезные годы празднолюбцев и сокра¬
щаешь дни работников, внемли нашим мольбам!
Ты, которое улыбаешься капиталисту в его колыбели и поражаешь
клеймом пролетария еще во чреве его матери, внемли вашим мольбам!
Золото, неутомимый скиталец, которому так любы ябеда и плутни,
исполни наши желания!
Истолкователь всех языков и наречий, ловкий посредник, неотра¬
зимый соблазнитель, мера людей и вещей, исполни наши желания!..
Золото, венец славы, солнце справедливости!
Золото, сила и радость жизни!
Золото, всеми прославляемое, приди к нам!
*) Настоящий отрывок из памфлета Лафарга того же назваапя приведен для раз¬
бора функций золота как денег.

— 152 —
Олицетворение наслаждений, ты, которое награждаешь тунеядца
плодами чужого труда, придц к нам!
Ты, которое заполняешь кладовые и амбары людей, не копающих
и не возделывающих виноградников, не пашущих и не жнущих, приди
к нам!
Ты, которое кормишь мясом и рыбой людей, не ведущих своих стад
на пастбища и не знающих ужасов морских бурь, приди к нам!
Ты, сила, знание и разум капиталиста, приди к нам!
Ты, добродетель и слава, красота и честь капиталиста, приди к нам!
О приди к нам, соблазнительное Золото, высшая мечта, начало
и конец всякого действия, всякой мысли, всякого чувства капиталиста.
ЗОЛОТАЯ НЕДЕЛЯ.
(Д. ЛОНДОН. СЫН СОЛНЦА.)
[Англичанину Нанкбёрну удалось узнать, что на одном из тихоокен-
ских островов был зарыт клад в один миллион долларов *)■ В поисках
за кладом он вместе с крупным промышленником, судовладельцем Грифом,
прибыл на этот остров, населенный негритосами].
Вход в бухту представлял собою узкий, извилистый пролив, длиной
приблизительно в одну милю. В конце его оказалась бухта в девять
сажен глубиною, как это и было указано в «Справочнике».
Весь этот день и большую часть следующего все оставались на борту
шкуны и ждали. Но не появилось ни одного челна, не было видно
никаких признаков человеческого существования...
На второй день, перед вечером, Гриф приказал спустить в воду
вельбот2). Он держал в губах папиросу, в руке—динамитную шашку
с коротким фитилем, так как собирался глушить рыбу. В шлюпке лежало
с полдюжины винчестеров. Олбрэйт, сидевший у руля, держал наготове
маузер. Подъехав вплотную к берегу, они поплыли вдоль края зарослей,
по временам останавливаясь и чутко прислушиваясь.
— Держу пари, что на каждом шагу можно встретить кучку при¬
таившихся негритосов, — топотом сказал Олбрэйт.
Панкбёрн прислушался и тотчас же принял пари. Пять мивут
спустя завидели стаю головлей. Гребцы подняли весла; Гриф, при помощи
папиросы, зажег фитиль, и динамитная шашка, едва коснувшись воды,
разорвалась. В тот же миг заросли ожили. Послышались яростные, вызы¬
вающие крики, и множество черных голых туземцев, похожих на обезьян,
выскочив из-за кустов, побежали к берегу. В шлюпке все схватились
за винтовки, но никто не выстрелил. У корней деревьев, росших как
будто из самой воды, толпилось больше сотни негритосов. У некоторых
из них имелись старые штуцера, но большинство было вооружено тома¬
гавками, деревянными копьями с твердыми, обожженными остриями
и стрелами с костяными наконечниками. Никто не проронил ни слова.
Обе стороны внимательно следили друг за другом, разделенные простран¬
ством в каких-нибудь двадцать футов. Старый одноглазый туземец,
с изуродованным лицом, приложил к бедру свой штуцер, с дулом, напра¬
вленным в Олбрэйта, который, в свою очередь, приложился в него из своего
маузера. Эта немая картина продолжалась минуты две. Между тем мно¬
гочисленные рыбы, оглушенные взрывом, барахтались на поверх¬
ности воды.
*) 1 доллар = приблизительно 2 руб.
*) Вельбот — узкая длинная шлюпка, легкая на ходу.

— 153 —
— Ладно, ребята! — сказал Гриф, обращаясь к своим гребцам.—
Положите винтовки и прыгайте в воду. М-р Олбрэйт! бросьте табаку
этому одноглазому животному.
Пока гребцы ныряли и собирали рыбу, Олбрэйт бросил пачку деше¬
вого табаку на берег. Одноглазый старик закивал головой и попытался
изобразить на своем лице любезную улыбку. Дуло опустилось и стрелы
возвратились в колчаны.
— А они.отлично знают, что такое табак! — сказал Гриф, когда
шлюпка возвращалась обратно на корабль. — Теперь у нас появятся
гости. Откройте ящик табаку, м-р Олбрэйт, и достаньте несколько ножей
для подарков. А вот и первый челн!
Старый Одноглазый, как истый, благородный вождь, отправился
на шкуну один на свой собственный страх и риск. Карльсен, перегну¬
вшись за борт, помог старику взобраться на палубу и при этом заметил:
— Они нашли клад, м-р Гриф. Старик весь увешан монетами.
Одноглазый зашагал по палубе, дружелюбно улыбаясь и стараясь
скрыть страх, который ему удалось перебороть, но который все еще
не покидал его. Он хромал, и на его бедре виднелся огромный, глубокий
рубец, доходивший почти до колена. На старике не было решительно
никакой одежды, не было даже повязки; зато нос его был прорезан
в десяти местах, и из каждого отверстия торчал тонкий кусок кости,
покрытый резьбою, от чего нос приобретал вид дикобраза. На шее
и на груди, покрытой слоем грязи, болталась цепь из золотых соверенов *).
Уши старика были увешаны серебряньши кронами2), а с серединного, хряща
его носа висела большая, медная монета, в которой можно было признать
английский пенни3), несмотря на слой покрывавшей его грязи и плесени.
— Погодите, Гриф, — сказал Панкбёрн, стараясь сохранить самый
равнодушный вид. — Вы говорите, что они любят только бусы и табак?
Отлично. Они открыли наш клад, и нам придется добывать его путем
обмена. Объясните всему экипажу, что мы будем ценить только медные
пенни; серебро же, и особенно золото, надо принимать только за неиме¬
нием лучшего. Хорошую цену мы будем платить только за пенни.
Панкбёрн взялся заведывать обменом. За пенни, висевший под носом
у Одноглазого, он заплатил десять пачек табаку. Цена была явно несо¬
размерна, так как Давид Гриф сам платил по центу4) за пачку. Зато
за монету в полкроны Панкбёрн цлатил только одну пачку табаку.
На золотые соверены же он даже не хотел смотреть. Но, чем упорнее
он отказывался приобрести их, тем упорнее Одноглазый старался сбыть их.
Наконец, Панкбёрн, чтобы отделаться от старика, с раздражением про¬
тянул ему две пачки за всю цепь, состоявшую из десяти золотых соверенов.
— Преклоняюсь перед вами, — заявил за ужином Гриф, обращаясь
к Панкбёрну. — Вы придумали великолепный ход, поставив вверх ногами
мерило ценности. Теперь они решат, что пенни — бесценные сокровища,
а золото не имеет никакой цены. Медные монеты они будут беречь для
себя и будут стараться спустить нам как можно больше золота. Панкбёрн,
пью за ваше здоровье! Бой! Еще чашку кофе для м-ра Панкбёрна!
Началась поистине золотая неделя. От зари до зари в двухстах футах
расстояния от шхуны толпились челны туземцев; ближе их не подпускали
матросы, вооруженные винтовками и крейсировавшие в шлюпках вдоль
линии челнов. К кораблю позволяли причаливать только по одному челну
*) Соверен — английская золотая монета = 1 фунту стерлингов = 9 руб. 46 коп.
по до-военному курсу.
’) 1 крона=пятидесяти копейкам.
3) Пении — см. стр. 51.
‘| Цент равен приблизительно 2 коп.

— 154 —
зараз, а на палубу пускали зараз только по одному негритосу. Под тендой
дежурил кто-нибудь из белых, руководя обменом и сменяясь каждый час.
Тариф обмена был тот же, который установил Панкбёрн в первоначальной
сделке с Одноглазым. За пять соверенов давалась пачка табаку; за сто
соверенов — двадцать пачек. Таким образом, негритос, лукаво улыбаясь,
оставлял на столе золота на тысячу долларов и радостно уносил с собой
табаку на сорок центов.
— Хватит ли у нас табаку? — задумчиво пробормотал Карльсен,
когда на палубе открывали уже второй ящик.
— У нас его имеется пятьдесят ящиков, — со смехом ответил
Олбрэйт. — По моему расчету, на три ящика можно купить сто тысяч
долларов, а так как клад состоял всего из одного миллиона, то нам нужно
только тридцать ящиков. Понятно, надо еще считать некоторый излишек
на серебро и на медяки.. .
Медь и серебро являлись в крайне скудном количестве, несмотря
на то, что Панкбёрн постоянно требовал, чтобы ему приносили пенни
и шиллинги. Особенно любил он медные пенни, и когда ему их приносили,
то глаза его неизменно загорались блеском. Негритосы старались прежде
всего отделаться от золотых монет, имевших так мало цены; но пенни
стоили в пятьдесят раз больше, чем золотые монеты, поэтому их надо
было бережно хранить и прятать дальше. В глубине леса умные старики
наверное совещались по этому поводу и принимали решение значительно
повысить цену медных монет, когда не останется больше дешевого золота;
как знать, тогда, может быть, будут давать за драгоценную медяшку
целых двадцать пачек табаку!.. К концу недели торговля пошла тише.
Золота приносили немного, изредка стали появляться пенни, и негритосы
неохотно расставались с ними по цене в десять пачек табаку за каждый.
Зато серебра принесли на несколько тысяч долларов.
На утро восьмого дня торговля совершенно остановилась. Мудрые
старики выполнили, наконец, свой план и стали требовать по двадцать
пачек табаку за пенни.
На корабль явился для переговоров Одноглазый. Белые отнеслись
к его заявлению, невидимому, чрезвычайно серьезно, потому что отошли
в сторону и принялись вполголоса совещаться. Однако, еслиб Одноглазый
понимал английский язык, то многое стало бы ему ясно.
— У нас имеется более восьмисот тысяч долларов, не считая
серебра, — сказал Гриф. — Едва ли можно получить еще что-нибудь от при¬
морских племен. Остальные двести тысяч разбрелись, вероятно, по тем
племенам, которые живут в глубине страны. Если мы возвратимся месяца
чевез три, то к этому времени приморские племена успеют выменять
обратно все золото. Кстати, они к этому времени останутся без табаку.
— Было бы просто грешно приобретать медяки, — с усмешкой
заметил Олбрэйт. — Это оскорбляло бы все мои купеческие чувства.
— Как раз теперь начинается ветер с берега, — сказал Гриф, вопро¬
сительно глядя па Панкбёрна. — Что вы скажете?
Панкбёрн молча кивнул головою ...
Взяв раскрытый ящик табаку, в котором оставалось от шести до семи
сот небольших пачек, он передал его Одноглазому и помог изумленному
негру переправиться через борт в свой челн. Когда на мачте поднимали
большой парус, с челнов, стоящих в ожидании, послышались жалобные
крики. Когда же подняли якорь и Киттиуэк медленно двинулся в про¬
ход, Одноглазый, не обращая внимания на направленные в него винтовки,
снова подъехал к самой шкуне и в сильном возбуждении стал показы¬
вать жестами, что его племя согласно принимать по десяти пачек табаку
за пенни ...

— 155 —
МЕНА.
(М. Б. ИЗ ЖИЗНИ СЕВЕРО- АМЕРИКАНСКИХ ИНДЕЙЦЕВ.)
Селение индейцев лежало у подошвы холма в котловине, через
которую протекала небольшая река, частью покрытая льдом. Около
50 круглых, остроконечных хижин с отверстиями наверху для дыма были
разбросаны под деревьями и между кустами. Эти «тибис», как индейцы
называют свои жилища, были большею частью грязно-серого цвета;
немногие были выкрашены в красный или синий цвет; на некоторых
были нарисованы странные пестрые фигуры, звезды, изображения зверей.
Верхняя часть хижины была совершенно черна от дыма.
Целая свора собак бросилась на нас с отчаянным лаем; все в стане
пришло в движение. Из каждого вигвама появлялись индейцы и, заслонив
рукой глаза от ярко-сияв:пего солнца, смотрели на нас с любопытством.
Начальник их, мой друг, первый приветствовал нас.
— «Нононишазец» (добрый день, друг) — крикнул он издали и, когда
мы подъехали, он крепко пожал мне руку.
— Довольны вы нашим посещением? — спросил я его. — Вы нас
не раз приглашали к себе.
— Да, конечно, — ответил «Маленький Медведь», улыбаясь...
Он велел одному из индейцев, окруживших нас толпой и смотревших
на нас с разинутыми ртами, расседлать и увести наших лошадей.
Мы соскочили с коней и, вынув из чехлов ружья, повесили их па ремнях
через плечо...
По приглашению начальника племени мы вошли в его хижину,
которая отличалась от других «тибис» своим ярко-красным цветом.
Посреди хижины был разведен огонь...
Шесть человек последовало за нами, и мы уселись в кружок.
С помощью раскаленного угля «Маленький Медведь» закурил свою трубку
и, затянувшись из нее несколько раз с видимым удовольствием, передал
трубку мне. Я последовал его примеру и передал трубку своему слуге-
негру, Пикету, который, в свою очередь, дал ее своему соседу. Таким
образом трубка поочереди обошла всех. За этим обменом миролюбивых
чувств последовал обед, устроенный в честь гостей. Я охотно бы отка¬
зался от него, так как убедился в неопрятном приготовлении кушанья,
но не разделить с ними трапезы значило бы нанести им самое сильное
оскорбление...
Едва мы успели отобедать, как к нам вошли двое индейцев. Они
сказали что-то своему начальнику, который жестами и несколькими
английскими словами дал понять мне и моему негру, чтобы мы последо¬
вали за ним. Он повел нас, улыбаясь, в другую хижину, где нас ожи¬
дали пять индейцев. Снова трубка начала переходить из рук в руки,
после чего нам предложили поджаренное в золе буйволовое мясо...
Я решительно не в состоянии был съесть еще хоть что-нибудь.
Андерсон не раз бросал на меня отчаянные взгляды, ясно говорившие,
что у него совершенно пропал аппетит. По счастью, мне как раз во-время
пришла в голову спасительная мысль. Как только мой друг выказал
намерение посетить с нами еще другие «тибис>, я громко воскликнул:
«мена, мена!».
Одно это слово наэлектризовало индейцев. Они поспешно убежали,
и не успел я вынести из палатки свои мешки с съестными припасами,
как со всех сторон стали стекаться мужчины, женщины и дети с бизо-
иошми и бобровыми шкурами, вышитыми туфлями, седельными сумками,

— 156 —
одеялами собственного изделия и т. п. Каждый хотел прежде других
заключить со мною мену, вследствие чего поднялся такой шум и крик,
что я, наконец, заткнул себе уши и сердито вскричал: <Да замолчите!»
Это оказало на индейцев желаемое действие: все замолчали. Я взял
самую большую из принесенных бизоновых шкур. Владелец ее, долго¬
вязый индеец с разрисованным желтой краской лицом, сейчас же про¬
тянул мне свои десять пальцев, крича:.<десять долларов». Шкура была
великолепная, снизу отделанная крашеной соломой и пестрыми шерстя¬
ными нитями. Я хладнокровно поднял кверху два пальца правой руки
и сказал: «два». Индеец покачал головой. Я пожал плечами и, не обра¬
щая на него больше никакого внимания, стал рассматривать другую
шкуру. Это подействовало: он тотчас же дал мне свою шкуру и полу¬
чил за нее два доллара. Таким образом я приобрел семь шкур, давая,
по крайней мере, пятую часть того, что за нее запрашивали.
Затем дошла очередь до женщин, которым я отмеривал муку, рис
и сахар, взамен их вышитых изделий. С этой целью у меня была при¬
пасена жестяная кружка. Но горе мне было, если недостаточно я напол¬
нял кружку; тогда вся окружающая толпа поднимала адский шум. Жен¬
щины кричали, мужчины смеялись, и ко всему этому присоединяли свои
голоса дети.
Я с самого начала отложил в сторону мешок с сахаром; когда все
остальные мешки были опустошены и индейцы думали, что торг окон¬
чен, я вытащил свой запасный мешок. Его приветствовали с шумным
восторгом. «Сахар, сахар!»—кричали все с радостью, и мена началась.
ОБРАЩЕНИЕ ДЕНЕГ.
(Б. КЕЛЛЕРМАН. ТУННЕЛЬ.)
Вольф брался только за первоклассные операции. Он был денежным
гением и чувствовал запах денег на большом расстоянии...
Деньги не залеживались в карманах Вольфа. Совершив свое путе¬
шествие кругом земли, они снова возвращались в его руки. Золотой noTog
мчался через Атлантику во Францию, Англию, Германию, Швецию,
Испанию, Италию, Турцию, Россию, перескакивал через Урал и несся
дальше в леса Сибири и горы Байкала. Он проносился и над южной
Африкой, Капландом, Австралией, Новой Зеландией, протекал в Миннеа¬
полис, Чикаго, Сан-Луи, в Скалистые горы, Неваду и Аляску.
Доллары Вольфа представляли из себя миллиарды маленьких энер¬
гичных воинов, сражавшихся с деньгами всех наций и всех рас. Они
были проникнуты такой же жаждой наживы, как и сам Вольф. Они
устремлялись целыми армиями по электрическим проводам на морское
дно и мчались по воздуху. Достигнув поля битвы, они претерпевали
превращения и становились то маленькими стальными молоточками, день
и ночь не знающими покоя, то проворными челноками ткацких станков
в Ливерпуле, то превращались в готтентотов, копающихся в песках
алмазных полей Южной Африки. Они были поршнями паровой машины
в тысячу сил, гигантскими рычагами из блестящей стали и в течение
двадцати четырех часов, ежедневно, неистово боролись с паром, который
постоянно отбрасывал их назад, когда они его побеждали. Они кати¬
лись в виде товарного поезда, нагруженного рельсами и отправляюще¬
гося из Омска в Пекин. Они превращались в корабельный трюм,
наполненный зерновым хлебом, посылаемым из Одессы в Марсель.
Они устремлялись, в Южном Уэльсе, в рудники, на глубину 800 метров,

— 157 —
и появлялись оттуда в виде угля. Они скрывались в тысячах зданий
всего мира и умножались там посредством ростовщичества. Они соби¬
рали хлеб в Канаде и превращались в табачные плантации на Суматре.
Эти доллары сражались. По закону Вольфа они покидали Суматру
и отправлялись добывать золото в Неваду. Они мигом оставляли Австра¬
лию и набрасывались толпой на хлопчатобумажную биржу в Ливерпуле.
Вольф им не давал ни одной минуты покоя. Он их гнал повсюду и заста¬
влял претерпевать сотни превращений. Сидя в кресле, в своей конторе,
он жевал губами сигару, потел и диктовал одновременно дюжины теле¬
грамм и писем, не отнимая телефонной трубки от уха и разговаривая
с доверенным. Правым ухом он слушал то, что говорили ему в телефон,
а левым — то, что докладывал ему служащий. Он отвечал служащему
и кричал в телефон, точно имел в своем распоряжении два голоса. Он
следил одним глазом за стенографами и переписчиками на машине, а
другим смотрел на часы... Ав самой глубине косматой, потной головы
Вольфа уже шевелилась мысль о предстоящем на другой день великом
сражении на венской бирже, которое он должен выиграть...
Каждую неделю он разменивал больше полутора миллиона долларов
для уплаты жалования служащим и каждую четверть года вынимал
сотни миллионов из обращения для выплат процентов и погашений.
Когда наступали эти сроки, он не выходил из своей конторы целыми
днями. Битва была тогда в полном разгаре, и Вольф выигрывал ее,
теряя при этом много жира и пота и с трудом переводя дыхание. Он
призывал назад свою армию долларов, и они возвращались к нему, эти
маленькие воины и каждый приносил свою добычу в восемь, десять,
двадцать центов. Многие, впрочем, возвращались искалеченные, а некото¬
рые даже совсем погибали. По ведь то была война!..
ЗНАКИ СТОИМОСТИ.
(Л. ЛЮБИМОВ: «КУРС ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ».)
Бумажные деньги имеют совсем ничтожную, Почти нулевую сто¬
имость, а между тем они нередко с полным успехом заменяют полно¬
ценные деньги.
Это, однако, совершенно мнимое исключение...
Кажется ведь несомненным, что для взвешивания могут служить
только предметы, сами обладающие весом. Между тем мы знаем, что
для этой цели употребляются не только действительно имеющие соответ¬
ствующий вес гири, но и пружинные весы, и безмен, и тому подобные
орудия взвешивания, имеющие часто крайне незначительный вес по
сравнению со взвешиваемыми телами (предметами) и не нуждающиеся
непосредственно для этого взвешивания в гирях и тому подобных
соответствующей тяжести предметах.
Вглядимся повнимательнее в это мнимое исключение.
Как известно, чтобы нанести соответствующие деления на пру¬
жинных весах, к крючку их сначала подвешивают гири разного веса,
и там, где останавливается после этого стрелка, делают соответствующую
отметку: столько-то фунтов.
Таким образом, пружинные весы доказывают не то, что можно
производить взвешивание, не пользуясь услугами тела, имеющего
соответствующую тяжесть, а лишь то, что не зачем каждый раз подве¬
шивать подобное тело: заметив, где остановится при подвешивании его
стрелка, мы можем в дальнейшем пользоваться ее указаниями, указание

— 158 —
стрелки становится заместителем гири соответствующего веса, ее,
так сказать, представителем.
То же самое и в отношении бумажных и стертых денег: они,
подобно стрелке пружинных весов, не самостоятельно служат для изме¬
рения (стоимости), а являются лишь представителями и заместителями
соответствующего количества золота. Представитель же всегда отли¬
чается от представляемого.
Продолжим наше сравнение дальше. Может случиться, что пружина
весов (пружинных) почему-либо испортилась: вместо 3 фунтов они
стали показывать 17, вместо 5 — 24 и т. д. пт. д.; тогда, пользуясь
ими, мы неминуемо обрекаем себя на массу неудобств, неприятностей,
затруднений и осложнений.
То же самое п с бумажными и стертыми деньгами. Если только
испортится механизм их обращения, напр., если они перестанут быть
представителями и заместителями того количества золота, которое
попрежнему обозначено на них, то в результате не миновать тысячи
неудобств, затруднений и потрясений в экономической жизни страны,
которые ясно доказывают, что неполноценные !) и бумажные деньги не
являются самостоятельным и действительным мерилом стоимости,
а могут играть роль мерила стоимости лишь постольку, поскольку они
представляют соответствующее количество золота.
Бумажные деньги только «знак» стоимости, только отражение той
стоимости, которую имеют замещаемые ими металлы. В самом деле, как
только, напр., вследствие приостановления чеканки и выпуска бумажных
денег, растет цена металлических денег, так повышается и цена их
«представителей», бумажных денег. И следовательно, говорить о само¬
стоятельной, возникающей из оборота стоимости или хотя бы цене
бумажных денег, не зависящей от стоимости (собственно цены) факти¬
чески представляемого данною бумажкою количества металла, — это
все равно, что говорить о «самостоятельности» изображения в зеркале,
повторяющего все движения стоящего перед зеркалом человека...
Возможность функционирования неполноценных металлических
и бумажных денег с принудительным курсом вытекает из функции
денег, как средств обращения.
ПЛАТЕЖНОЕ СРЕДСТВО 2).
(К. КАУТСКИЙ. ДЕНЬГИ.)
Не всегда за передачей товара немедленно следовала передача
денег. Покупатель, быть может, не имеет денег на руках. Он думает
отдать их позднее, но в товаре нуждается немедленно. При достаточном
доверни продавца к покупателю первый может удовлетвориться обеща¬
нием (хотя бы письменным), которым обеспечивалась бы уплата денег
в более поздний срок. Отношение продавца к покупателю превращается
таким образом в отношение кредитора к должнику.
х) В капиталистическом обществе главная роль среди неполноценных монет при¬
надлежит не стершимся экземплярам монеты из «благородных» металлов, а монетам из
простого неблагородного металла. Они фигурируют только при мелких покупках —
продажах. А так как подобные акты происходят чрезвычайно часто, то мелкая монета,—
будь она сделана из благородного металла, который, как известно, весьма быстро сти¬
рается, очень скоро потеряла бы значительную долю своей стоимости. Поэтому монеты
эти изготовляются не из столь быстро снашивающегося металла: в России — из меди
в Германит — из винкеля, в Англии — из бронзы и т. д...
2) О кредитных деньгах см. ч. II, отдел «Кредит и банки».

— 159 —
Это может произойти вследствие необычной временной нужды
тоследнего. Но оно может происходить также и при нормальных усло¬
виях товарооборота, а именно там, где в отношения между производи¬
телями и потребителями вмешиваются в качестве продавца и покупа¬
теля — торговцы, что в частности имеет место, когда производитель
а потребитель находятся друг от друга на далеком расстоянии. Если
производитель „ отдает свой товар где-либо в Англии, то последний не
достигает тотчас же потребителя, находящегося в Индии. Пройдет неко¬
торое время, прежде чем товар дойдет до потребителя и будет им
эбменен на деньги, которые, с своей стороны, должны проделать длинное
путешествие к производителю. Если путешествие туда и обратно длится
гри месяца и сделка совершается при посредстве торговца, то последний
может принять в ней участив в качестве посредника лишь при том
условии, что английский производитель потребует деньги за товар,
который у него покупает торговец для перевозки его в Индию и про¬
дажи его там лишь через три месяца. Деньги функционируют в данном
случае не как средство покупки, так как эта последняя совершилась
без них, но как средство уплаты долга. Чем больше развивается и ста¬
новится господствующим товарное производство (а этого оно достигает
лишь в капиталистической форме), тем более учащаются случаи, когда
деньги функционируют в качестве платежного средства...
На первый взгляд функция денег, как платежного средства, незна¬
чительно отличается от их функции, как покупательного средства.
В обоих случаях за купленный товар должны быть уплачены деньги;
только в одном случае деньги уплачиваются некоторое время спустя
после передачи покупателю товара, а в другом случае они уплачиваются
раньше этого, или, во всяком случае, одновременно.
Промежуток времени, отделяющий уплату денег от передачи товара,
может иметь большое значение: в течение этого промежутка должник
может стать банкротом или оказаться прогоревшим обманщиком.
Но и тогда, когда все протекает нормально, позднейшая уплата
имеет иной облик, чем покупка за наличный расчет.
В последнем случае обе стороны свободны. Свободны, конечно, не
от внутренних экономических необходимостей, но от внешнего прину¬
ждения. Сапожник, который покупает кожу, может в ней крайне
нуждаться для поддержания своего существования. Но никто не может
его принудить купить ее сегодня, а не завтра, у этого торговца, а не
у другого, данного качества, а не другого и согласиться на всякую
требуемую за нее цену.
Иначе обстоит дело в случае платежа денег некоторое время
спустя после получения товара. В этом случае во всех отношениях на
место свободы становится принуждение; покупатель должен внести
в определенный срок определенную сумму денег определенному лицу за
определенный товар, который он получил ранее и который он принужден
теперь оставить у себя, независимо от того, подходит он ему или нет.
Это экономическое состояние связанности с определенными лицами
предоставляет государственной власти богатые возможности вмешатель¬
ства в форме регулирования и наказания. При этом она получает новое
влияние на денежное обращение.
В отношении монеты государство первоначально берет на себя
ответственность за вес и содержание в ней благородного металла.
Покупатели и продавцы совершенно свободны принимать монету в каче¬
стве покупательного средства или употреблять вместо нее другое сред¬
ство обмена. При употреблении денег в качестве платежного средства,
наоборот, вступает в силу их принудительный прием. Оно служит госу-

— 160 —
дарственной власти для того, чтобы добиться применения монет в пре¬
делах подчиненной ей территории в качестве платежного средства.
Только признанные ею деньги являются законным платежным сред¬
ством; кредитор обязуется платить именно этими деньгами, должник
также обязуется принять платеж именно в этих деньгах.
СОХРАНЕНИЕ СОКРОВИЩА.
(А. С. ПУШКИН: «СКУПОЙ РЫЦАРЬ».)
Сцена вторая
(подвал).
Барон.
Как молодой повеса ждет свиданья
С какой-нибудь развратницей лукавой,
Иль дурой им обманутой, так я
Весь день минуты ждал, когда сойду
В подвал мой тайный к верным сундукам.
Счастливый день! могу сегодня я
В шестой сундук (в сундук еще неполный)
Горсть золота накопленного всыпать.
Немного кажется, но понемногу
Сокровища растут. Читал я где-то,
Что царь однажды воинам своим
Велел снести земли по горсти в кучу,
И гордый холм возвысился, и царь
Мог с вышины с весельем озирать
И дол, покрытый белыми шатрами,
И море, где бежали корабли.
Так я, по горсти бедной принося	(
Привычну дань мою сюда в подвал,
Вознес мой холм — и с высоты его
Могу взирать на все, что мне подвластно.
Что не подвластно мне? Как некий демон
Отселе править миром я могу;
Лишь захочу — воздвигнутся чертоги;
В великолепные мои сады
Сбегутся нимфы резвою толпою;
И музы дань свою мне принесут,
И вольный гений мне поработится,
И добродетель, и бессонный труд
Смиренно будут ждать моей награды.
Я свистну — и ко мне послушно, робко
Вползет окровавленное злодейство,
И руку будет мне лизать, и в очи
Смотреть, в них знак моей читая воли.
Мне все послушно, — я же ничему;
Я выше всех желаний; я спокоен;
Я знаю мощь мою: с меня довольно
Сего сознанья... (Смотрит на свое золото.)
Кажется немного,

-161 —
А скольких человеческих забот,
Обманов, слез, молений и проклятий
Оно тяжеловесный представитель!
Тут есть дублон1) старинный... Вот он. Нынче
Вдова мне отдала его, но прежде
0 тремя детьми полдня перед окном
Она стояла на коленях, воя.
Шел дождь, и перестал, и вновь пошел,
Притворщица не трогалась; я мог бы
Ее прогнать, но что-то мне шептало,
Что мужнин долг она мне принесла
И не захочет завтра быть в тюрьме.
А этот? Этот мне принес Тибо.
Где было взять ему ленивцу, плуту?
Украл, конечно, или, может быть,
Там на большой дороге, ночью, в роще...
Да! если бы все слезы, кровь и пот,
Пролитые за все, что здесь хранится,
Из недр земных все выступили вдруг,
То был бы вновь потоп — я захлебнулся б
В моих подвалах верных. Но пора.
(Хочет отпереть сундук.)
Я каждый раз, когда хочу сундук
Мой отпереть, впадаю в жар и трепет.
Не страх (о! нет, кого бояться мне?
При мне мой меч: за злато отвечает
Честной булат), ио сердце мне теснит
Какое-то неведомое чувство...
Нас уверяют медики: есть люди,
В убийстве находящие приятность.
Когда я ключ в замок влагаю, то же
Я чувствую, что чувствовать должны
Они, вонзая в жертву нож: приятно
И страшно вместе. (Отпирает сундук.)
Вот мое блаженство!
(Всыпает деньги.)
Ступайте, полно вам по свету рыскать,
Служа страстям и нуждам человек,
Усните здесь сном силы и покоя,
Как боги спят в глубоких небесах!..
Хочу себе сегодня пир устроить:
Зажгу свечу пред каждым сундуком,
И все их отопру, и стану сам
Средь них глядеть на блещущие груды.
(Зажигает свечи и отпирает
сундуки один за другим.)
Я царствую!.. Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава.
Я царствую!.. Но кто вослед за мной
Примет власть над нею? Мой наследник!
Безумец, расточитель молодой!
Развратников разгульных собеседник.
*) Дублон—золотая монета различной ценности—от З1/» до 2О‘/2 руб.
Литературная хрестоматия по политической экономии. Ч. I	1 / 11

— 162 —
Едва умру, он, он! сойдет сюда,
Под эти мирные, немые своды
С толпой ласкателей, притворных, жадных.
Украв ключи у трупа моего,
Он сундуки со смехом отопрет.
И потекут сокровища мои
В атласные, дырявые карманы.
Он разобьет священные сосуды,
Он грязь елеем царским напоит —
Он расточит... А по какому праву?
Мне разве даром это все досталось,
Или шутя, как игроку, который
Гремит костьми, да груды загребает?
Кто знает, сколько горьких воздержаний,
Обузданных страстей, тяжелых дум,
Дневных забот, ночей бессонных мне
Все это стоило? Иль скажет сын,
Что сердце у меня обросло мохом,
Что я не знал желаний, что меня
И совесть никогда не грызла, — совесть,
Когтистый зверь, скребущий сердце, — совесть,
Незваный гость, докучный собеседник,
Заимодавец грубый; это ведьма,
От коей меркнет месяц и могилы
Смущаются и мертвых высылают!..
Нет, выстрадай сперва себе богатство,
А там посмотрим, станет ли несчастный
То расточать, что кровью приобрел.
О, если б мог от взоров недостойных
Я скрыть подвал!., о, если б из могилы
Прийти я мог, сторожевою тенью
Сидеть на сундуке и от живых
Сокровища мои хранить как ныне!..

Список беллетристических произведений, рекомендуемых
для прочтения целиком.
Бальзак. — Евгения Гранде.
Бебель. — Из моей жизни, часть I.
Гауптман. — Ткачи.
Г е к е р. — Ганзейцы.
Гофман. — Мейстер Мартин бочар и его подмастерья.
Горький. — Фома Гордеев.
Елпатьевский. — Спирька. Рассказы о прошлом.
Короленко. — Павловские очерки.
Кретцер. — Мастер Тимпе.
Куприн, — Молох.
Лондон, Джек. — Сын солнца.
Мамин-Сибиряк. — Горное гнездо. Золотуха.
Некрасов. — Сочинения.
Пушкин. — Скупой рыцарь. Сцена из рыцарских времен.
Салтыков-Щедрин.— Мелочи жизни. Пошехонская старина.
Серафимович. — На заводе.
Бичер-Стоу. — Хижина дяди Тома.
Уэллс. — Освобожденный мир.
Шишков. — Чуйские были.

ОГЛАВЛЕНИЕ.
ПРЕДИСЛОВИЕ

I.	Ремесленный строй и торговля.
Как сработать замок. П. Боборыкин	   9
Ремесленник о своем ремесле. Э. Т. Гофман	 10
Письмо страсбургских суконщиков	 12
Договоры о найме ремесленного ученика и подмастерья	 13
Жизнь ученика. П. Бризон	 13
Годы учения и странствования. А. Бебель 	 15
Город позднего средневековья. П. Бризон	 18
Старый Макарий. П. И. Мельников-Печерский	 20
Коробейники. Н. А. Некрасов	 21
«Российская компания». Е. Волкова	   22
Ганзейский торговый двор. О. Геккер	 24
II.	Разложение ремесла.
Борьба с конкуренцией. Н. Ленин	 31
«Позорящие» профессии. И. М. Кулишер	 32
Война цеховых монополий. П. Бризон	 32
Оппозиция союзам подмастерьев. П. Бризон	 33
Стачка в мастерской. А. Бебель	 34
Появление скупщика. Н. Ленин	 35
Из торговой книги Отто Руланда	 36
Агония ремесла. Г. Шульце-Гевернитц	 36
Скупка. В. Короленко	 37
Самостоятельный кустарь. В. Короленко	 39
Голодная смерть. В. Короленко	 40
Ложка. Н. Ленин	 40
«Вор он, а все спасибо ему, от него кормимся». Волков	 42
III. Первоначальное накопление.
Тайна первоначального накопления. К. Маркс	 47
Молитва за землевладельцев	 52
В капиталистическую кабалу. М. Е. Салтыков (Н. Щедрин)	 53
Свобода. Н. А. Некрасов	 54
После «Освобождения». М. Е. Салтыков	 54
Составление уставной грамоты. Д. Мамин-Сибиряк	 57
Создание рабочего. Н. А. Некрасов	 59
стр.

— 166 —
СТР.
Кровавое законодательство против экспроприированных. К. Маркс	 59
Книжка чеков. Г. Успенский	 61
Возникновение промышленного капитализма. К. Маркс	 67
Вымирание индейцев. В. Зомбарт	  70
На аукционе. Бичер-Стоу	 70
Сон невольника. Лонгфелло	 72
Колониальная торговля. В. Зомбарт	 73
Во имя монополии. И. М. Кулишер	  74
Угасающая Башкирия. Н. Крашенинников	 75
«Зеркальце». В. Шишков	 76
«Гнус». В. Шишков	 77
Торговля-грабеж. В. Зомбарт	 78
Копейка на копейку. С. Елпатьевский	 79
IV.	Жажда накопления.
«Сцены из рыцарских времен». А. С. Пушкин	 83
В лаборатории алхимика. Д. С. Мережковский	 85
Кубышка господина Граиде. О. Бальзак	 86
V.	Мануфактура.
Кооперация и мануфактурное разделение труда. К. Маркс	 93
Косьба. Л. Толстой	 95
Производство булавок. А. Смит	 97
Выделка часов в Швейцарии. Н. Дингельштедт	 98
На стеклянном заводе. Ф. Павлов	 99
Из мемуара лионских рабочих накануне 1789 г	 101
В раздаточной конторе. Г. Гауптман	 102
Восстание ткачей в Силезии. Г. Гауптман	  107
Песня о кровавом суде. Г. Гауптман	 109
От мануфактуры к фабрике. П. Боборыкин	 110
Умирающая мануфактура. В. Реймонт	 111
VI.	Развитие машинной техники.
Промышленная революция. И. Кулишер 		 115
Рабочая машина. К. Маркс	 117
Пуск фабрики. Ф. Павлов	 118
В текстильном царстве. В. Реймонт	 118
В Юзовке. А. Серафимович	 121
На заводе. А. И. Куприн 			 . . .	123
От доменной печи к электрической. Э. Золя	 125
VII.	Товар.
Отделение города от деревни. С. Елпатьевский	....	129
Техника и общественное разделение труда. Г. Уэллс	 131
Товар, как общественный продукт. А. Бах	  132
Сгусток труда. Э. Верхарн	     133
Простой и сложный труд. П. Гере	   133
Общественно-необходимое рабочее время. М. Кретцер	 134
Товарный фетишизм. К. Маркс. . 			135
Золотой фетиш. 3. Золя	  136
Корни товарного фетишизма. П. Лафарг		187

— 167 —
VIII.	Процесс обмена и деньги.
СТР.
Обмен — дарение. К. Бюхер	 143
Случайная форма обмена. И. Трахтенберг	 144
Натуральные деньги. И. Трахтенберг	 144
Из истории денег. К. Менгер	 146
Стоимость золота. Д. Н. Мамин-Сибиряк	 147
Песня приисковых рабочих	  150
Поклонение золоту. П. Лафарг	 151
Золотая неделя. Д. Лондон	 152
Мена. М. Б	 155
Обращение денег. Б. Келлерман	 156
Знаки стоимости Л. Любимов	 157
Платежное средство К. Каутский	 158
Сохранение сокровища. А. С. Пушкин	 160