НОВЫМ МИР

СОДЕРЖАНИЕ

РОМАНЫ, ПОВЕСТИ, ПОЭМЫ:

БОР. ПИЛЬНЯК
БЕЛА ИЛЛЕШ
ВАСИЛИЙ КАМЕНСКИЙ
М. ЧУМАНДРИН
И. СКЛЯРОВ
ГАЛИНА СЕРЕБРЯКОВА
ГЕОРГИЙ НИКИФОРОВ
ИВАН ЕВДОКИМОВ
А. ВОРОНСКИЙ

НАУКА И ЖИЗНЬ:

Проф. М. И. НЕМЕНОВ

ПИСАТЕЛИ О ПИСАТЕЛЯХ'
А. БЕЛЫЙ

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО:

Б. КОВАЛЕНКО

ПИСЬМА БАЛЬЗАКА

ОНГА

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

ИНН. ОКСЕНОВ, П. БЕРЕЗОВ


и

о

и

ЛПТЕРДТурИО Х^ЛОЖЕСТПЕЕНЯЫЙ
Л

ОБЩЕСТВЕННО ПОЛИТИЧЕСКИЙ

Ж- у р И А Л

> А в

ИНГА

К Т В Е? Р ТАЯ

И Г Г Л Ъ

М* 6 С X в"~

<1	•	9	•	3	•	3
Статформат Б/5 176 X 250.

Уполн. Главл. В48095___Об’ем 20 печ. лист, по 64.000 зн._Техн._ред. В. Белоконь, Зак. 1882.

Тип им тов. Скворцова-Степанова «Известия ПИК СССР и ВНИК». Москва
СОДЕРЖАНИЕ

1.	Бор. ПИЛЬНЯК.— Камни и корни, комментарии и обвинение
писателям................................ ....	5

2.	Бела ИЛЛЕШ. — Тисса горит, роман, книга третья	47

3.	Василий КАМЕНСКИЙ.—Медвежий Ров, поэма...... 70

4.	М. ЧУМАНДРИН. — Германия, окончание	...	83

5.	И. СКЛЯРОВ. — На раз’езде, повесть ...	....99

6.	Галина СЕРЕБРЯКОВА. — Юность Маркса, роман, продол-
жение .......................................  146

7.	I еоргий НИКИФОРОВ. — Единство, роман, окончание . .	171

8.	Иван ЕВДОКИМОВ,—Архангельск, часть третья, продолжение 198

9.	А ВОРСНСКИЙ. — Бурса, продолжение ........ 225

НАУКА И ЖИЗНЬ:

10.	Проф. М. И. НЕМЕНОВ.—Рентгеновы лучи и радий и их
применение в медицине........................  238

ПИСАТЕЛИ О ПИСАТЕЛЯХ;

11.	А. БЕЛЫЙ. — Энергия ...................... 273

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО:

12.	Б. КОВАЛЕНКО. — О «Последнем из Удэге» А Фадеева 292

13.	ПИСЬМА БАЛЬЗАКА, с примеч. П. Сухотина, окончание 302

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ:

Инн. ОКСЕНОВ. — Л. Никулин «Записки спутника», «Время, про-
странство. движение» . ...................... .317

П. БЕРЕЗОВ —। . арпан «Матросы», «Черноморцы»..319

Камни и корни

БОР. ПИЛЬНЯК
Комментарвв и обвинение писателям

сман мог бы начинаться следу-
ющей главой.

• Такая глава могла б начи-
нать романы во многих империях, коро-

левствах и республиках 1932 года, в
штатах Северной Америки, в<5 фран-
цузских департаментах, даже в турец-
ких губерниях.

Глаза написана писателем средней
руки.

... Весной такого-то года кабинет ми-
нистров партии такой-то пал под давле-
нием Верховного тайного совета К
власти пришли кайцы г) . Парламент был
распущен на летние каникулы. В те
дни, в продолжение сорока дней, было
зарегистрировано столько-то банковских
крахов, в результате коих миллиард и
столько-то миллионов золотых таких-то
денежных единиц, принадлежавших
вкладчикам, исчезли бесследно. Финан-
совая паника вдвое увеличилась по
сравнению с прошлым годом.

И только такой-то (он и мистер Смит,
и мсьё Сальбёф, и Мустафа Экрэм-
оглы, и геологический российский
^рп Гитович Попков), только один
такой-то из города Сксттсборо всяче-
ских префектур и губерний продолжал
работать среди финансовой бури, едва
скрывая перед посторонними улыбку са-
модовольства. В то время, когда нари-
кины (нувориши, скоробогатчики), на-

*) I о есть представители второй конкури-
рующей партии, отличающейся от перзой
утверждением русской пословицы о том, что
хреи редьки ие слаще.

жившие деньги во время большой миро-
вой войны, лопались один за другим,
подобно мыльным пузырям, он, Карп
Титозич Сальбёф, зсё глубже и шире
укреплялся в срединной части страны,
распространяя свою деятельность и
влияние до столичных центров финансо-
вого мира. Электроэнергетические пред-
приятия, электротрамзайные дороги,
рыбопромышленные и лесные концессии
в колониях—зсё это служило предметом
возрастания капиталов мсьё Попкова.

Его процветание совпало с выбором
его в палату пэров, куда он прошел от
своей префектуры в качестве крупного
плательщика налогов. В палате мистер
Экрэм молчал, от него нельзя было до-
биться ни звука. Даже газеты не инте-
ресовали его, и он не тщеславился, ни-
как не заботясь о том, чтобы газеты
оповещали с его существовании. Нс на
самом деле счастье повернулось к нему
имение после того, как он стал членом
верхней палаты, где он очень быстро
свел знакомства с лицами правитель-
ственных кругез. Он очень скоро осзоил
секреты, каким путем приобретается
монопольное право на организацию ги-
дроэлектрического предприятия, как до-
бываются концессии в колониях - и так
далее. И именно эти секреты послужили
неожиданным и необ’ятным источником
благосостояния господина оглы Поп-
кова.

Только в палате он познал об этих
секретах, о том, что коммерсантам, за-
нимающимся политикой, предоставлено
широкое поле для легкой наживы.
Однажды он шепнул на ухо своему
другу:

— Слушай, брат, я не знаю, что мне
делать с массой моих прибылей. Нс по-
жалей бросить в партийную кассу бос-
сам па текущие расходы пятьдесят, сто
тысяч, только не забудь попасть в
верхнюю палату!..

Карп Титович имел двоих детей,
дочь от законной жены, сына от мэкакэ.
Дочь кончила год тому назад женский
университет по факультету домашней
науки. Ей суждено было получить мужа
себе со стороны, который будет принят
в род отца и будет наследовать богат-
ства. Сын от наложницы не носил фа-
милии Карпа Титовича. Он окончил
гимназию и в этом году поступил на
политический факультет государственно-
го университета в столице. Жена оглы,
по имени Мики, была хорошо осведом-
лена о существовании сына у мужа из
утробы наложницы, нс формально об
этом ничего не знала. Мики, женщина
старого закала, не могла представить
себе незаконного сына от наложницы
иначе, как сыном рабыни, и сын ни-
когда не допускался в дом отца. Карп
•же Титович, вид я(-что сын его очень
способен,—в гимназии он шел не ниже
третьего,—часто подумывал, не усыно-
вить ли сына, чтобы сделать его своим
наследником. Он хорошо знал истерич-
ность Мики и до сего времени не вы-
молвил ни слова ко данному вопросу.
Мики ж мечтала о титулованном муже
для своей дочери, о графе иль виконте.
Ес нс оставляла также сладкая мечта,
что, авось, и ее мужу, если4 дочь выйдет
за графа, перепадет баронство.

По случаю тринадцатилетнего поми-
нального дня с покойном отце оглы вер-
нулся из столицы в родной город, где
жили жена с дочерью. Мики, немного
косоглазая, со старомодным пучком во-
лос на голове, сидела за ужином перед
мужем. Наливая алкоголь в посуду,
протянутую мужем, Мики сказала:

— Папа, мне кажется, что пора бы
уже вам получить звание барона. Како-
ва впрочем цена барона в настоящее
время? ' сверят, что барон де-Шево по-
лучил себе звание за полтора миллиона.

Следовало бы и вам бросить такую
сумму на это деле.

Тон разговора Мики был очень
серьезен. Обычно несмутимый, оглы не-
множко смутился. 1 Тоставив невыпитый
алкоголь, он ответил:

— То было старое время, когда «ба-
рон» ‘давался за полтора миллиона. Те-
перь это не так легко. Но с орденом
легче. Недавне мне посоветовали поду-
мать над орденом первой степени < окро-
вища. Это не так дорого.

И так далее.

Роман можно захлопнуть, не читая
дальше.

Роман, кажется, начат автором глу-
боко средней руки, и словарь его, и ма-
нера строить сюжет, и сам сюжет, и
типы — стандартны.

Читателю, прочитавшему в свое вре-
мя Боборыкина, можно не Читать Син-
клера Люяса. Человеку, побывшему в
земных пространствах, знание на-глаз
и на-ощупь этих пространств, народов,
живущих на этих пространствах, их
историй и конституций дает право нс
дочитывать современных персидских сти-
хов с помещичьих идиллиях, ибо они
написаны идиллиями Пушкина, в его
«Евгении Онегине», усадьбой Лариных,
иль не дослушивать рассказа о партиях
Минсэйто («народного управления») и
Сэйюкай («общества друзей политики»)
в Японии, ибо рассказы об этих парти-
ях можно дополнить делами демократи-
ческой и республиканской американских
партий.

И следовало б написать роман иль
антологию, которые были бы построены
так, как построена первая, выписанная
выше глава. Этак в метельную москов-
скую ночь иль в бессонницу нью-йорк-
ских ночных скрежетов, иль в бреде
токийского нюбая бросить мысль и па-
мять в пространства и во время, по-
строив на бессюжетности бессонницы
сюжет!..

На самом деле помещичий быт тепе-
решних персов и афганцев описан Пуш-
киным. На самом деле безработные, си-
дящие под заборами внешних валов Па-
рижа, в переулках нью-йоркского Бау-
ри, на набережных Ян-Цзы в Шан-
хае, ужинающие арбузом, одинаково ру-
гают своих вчерашних боссов, одинаково
непрочь поесть мяса. На самом деле
разбогатевшие Мики иа всем свете оди-
наково глупы. На самом деле Карп-Ти-
тычи Сальбёф-оглы по капиталистиче-
ски-демократическим временам избира-
ются в парламенты за взятку и жульни-
чески богатеют везде одинаково. На са-
мом деле социальная алхимия (иль хи-,
мия) при равных социальных данных
везде на земле, в пространстве и во
времени, дает одинаковые реакции.

И роман иль антология под нюбай-
ную муть имели б первой фразой абза-
ца двадцатой какой-нибудь главы дела
российского, старых времен, офицера,
того, коий в тринадцатом году на пи-
рушках певал офицерские свои песни, с
припевом:

II наделаем детей,
Офицеров и б..I

« заканчивались бы делами итальян-
ских, румынских, прочих теперешних
офицсро-фашистов, поющих, небось, та-
кие же поучительные песни. И в этой
же главе историю теперешних китайских
генералов в роде -Фан Ши-миня и
У Пей фу можно рассказать историей
швсдско-германских генералов Тридца-
тилетней войны. Седьмая какая-нибудь
глава наглядно б утвердила, чтс по то-
му, как на земле мужички чавось-небо-
сят, почесывая себя во все отверстия, по
качеству чазссь-иебося каждой страны
можно об этой стране судить.

Если -бы главу, написанную выше,
написал писатель-марксист (и здесь
есть среднерукие), француз, американец
иль китаец безразлично, то сюжетное
развитие романа представить себе сле-
дует следующим образом.

Дочь выходит конечно за графа.
Граф—конечно дегенерат, дурак и без-
дельник с графским гонором, ниверси-
тетская дочь несчастна. Оглы получил
баронское звание. Мики счас^ива. Ба-
рон-оглы преуспевает. Он ДЗет взят-
ки. Ему дают взятки. Покупает за
бесценки и под нежность полиции чело-

веческий труд, продает банки и вклад-
чиков, парламентские места, всё. За
вежливость у министров приобретает
концессии? За сердце убирает с дороги,
уничтожает мешающих людей. Барон
Попков преуспевает на вулкане жесто-
чайшего кризиса, за броней нечеловече-
ских безобразий. Барон Сальбёф озабо-
чен лишь тем, что граф его дочери ни-
куда нс годен, титулованный идиот, он
не сможет сохранить капиталов оглы и
.унаследовать его плодотворную деятель-
ность. И барон Карп Титович сконча
тельно решает усыновить своего сына.
А сын—он учится на политическом фа-
культете, изучает марксизм. Он руково-
дит революционным студенческим круж-
ком. Он—коммунист и молодой лидер.
Ок з революционном подполье, в рабо-
чих пригородах, у бедноты, в социаль-
ной несправедливости, которую он по-
мнит со дней своего незаконного рожде-
ния. Оглы вызывает к себе сына. Ми-
стер Карп знакомит своего сына со
своими делами. Сын едет на предприя-
тия отца. Безобразия эксплсатации ра-
бочих на фабриках отца заставляют сы-
на порвать с отцом. У сына трагедия
раздвоенности. Сын верен революцион-
ным идеям. Университетская дочь ме-
жду тем несчастна при своем графе.
Случайно она встречается с молодым
лидером, не подозревая в нем едино-
кровного брата. Она любит. Она ухо-
дит ст мужа. Она хочет быть ближе к
неуловимому революционному лидеру.
Романтическая история под Гамсуна.
Об’яснение. Но они узнают, что они—
единокровные брат и сестра. Об’ясне-
нис. Их руки вместе. Братство револю-
ционеров и революция—выше утех ин-
дивидуальной любви. Революционное
движение нарастает. Оглы покинут
детьми. Рабочие его заводов, его парла-
ментские жульничества, его покинутые,
купленные и проданные любовницы —
всё ужасом берет его за горло. Перво-
майская демонстрация. Картика Репи-
на: «Какой простор!»

Если бы главу, написанную выше, на-
писал писатель-фашист (среди таковых
очень много среднеруких!), то —
Вышенаписанную главу написал япон-
ский писатель "Тойохико Кагава. Пере-
ведена на русский язык она Сергеем
Никодимовичем Сьодзи. Роман назы-
вается по-христиански: »Дни, когда во-
зспиют камни». Роман печатался (и не
закончен печатанием) в 1932 году:- По
всем вероятиям писатель Кагава мира
не объезжал, и роман его, написанный
на японском материале, написан для
японского читателя.

Оглы в романе именуется 1 юодзеу
Фукадзава. Мики—так Мики и назы-
вается. Дочь именуется Цурско. ын—
Иосио.

У жены Мики на голове был марума-
гэ — национальный японский пучок,
Столь же традиционный, как пучки рос-
сийских купчих, тот, который заставлял
японских женщин спать не на подушках,
а на скамеечках, подкладывавшихся под
голову и поражавших Пьера Лоти. У
дочери Цу реко (что значит — Цапля,
уважаемая птица) этого пучка не было,
по фасону коего,'"по убранству, в Рос-
сии, Японии, олландии и в прочих
странах определялось социальное и по-
ловое положение женщин. У Цурско
этого пучка не было, как он отсут-
ствует сейчас у большинства молодых
японских женщин, оставив волосы все
же длинными и зачесанными так, как
причесывали волосы женщины в Европе
перед мировой войной. Женские волосы
срезаны з японских рабочих районах да
у студенческой молодежи.

Цуреко окончила университет по до-
машнему факультету, и начало романа
застало ее в чине председателя люби-
тельского кружка молодых поэтов и
поэтесс. В вечер существенных разгово-
ров супруги с супругом с баронском
звании и об ордене Сокровища первой
степени выяснилось, что в поэтический
кружок дочери приехал сэнсэй — учи-
тель—столичный поэт, подобно- тому,
как к московским купчихам приходили
учительствовать символисты, как • и до
сих пор различные школотворцы хажи
зают по парижским, лондонским, вен-
ским, варшавским салонам, начиная от
нью-йоркского Отто Кана. Сэнсэя по-
селили в саду, поговорили с сэнсэем о

том, что наступил сезон цветения аза-
лий, и в этот же вечер решили дочь вы-
дать замуж.

И—выдали. Выдали за барона Сэн-
бонги, нето биолога, нето физика, ко-
торый в продолжение двухсот страниц
романа молчит, как рыба, лирически со-
бирается в туманную Германию, нс едет
на Карафуто, на Сахалин, на рыбно-
лесные концессии оглы не с тем, чтобы
изучать хозяйство Фукадзава, но для
изучения никсму неизвестных белых
птиц. Барон молчит, лиричен, изучает
птиц, стало быть, по Тойсхико Кагава,
тип положительный. У барона Сэнбонги
есть брат Тот активен. Тот появился в
романе пьяным, вступив с отцом в. мор-
добой, и исчез из романа, посаженный
в долговую тюрьму за подделку вексе-
ля, классический аристократический
тип, сползавший сотни романов.

Жених Сэнбонги найден был при по-
мощи свата. Сватом был партийный—
куда босс!—лидер!—лидер, выдуманной
Кеньюкай (читай Сэйюкай!), господин
Тойонари Тимура, Тимура-сан (и,
собственно, не сан уже, а сэнсэй) при-
ехал -получить с сглы пятьсот тысяч эн
в партийную кассу на пополнение вы-
борных расходов.

Сэнсэй Тимура поделился с Фу-
кадзава новостями.

«— Знаете лигвы два новых спо-
соба в тактике скупки голосов?! Один
из них—«тараймаваси» — «передача
умывальника с рук на руки». Чело-
век, конечно наш человек, идет па
баллотировку й опускает в урну под-
дельный, заранее заготовленный ли-
сток-бланк, а официальный листок,
полученный им при входе в баллоти-
ровочный зал, он выносит из зала в
кармане. На вынесенном листке—вне
зала конечно—пишется имя и фами-
лия нашего кандидата. Бланк опу-
скается вторым лицом, выносящим в
свою очередь новый форменный ли-
сток. И так далее. При этом способе
каждый выборщик, приносящий чи-
стый тжстск. вознаграждается пятью
энами... Как вам нравится!? Ха-ха!

«— Хм, это превосходно, — сказал
Фукадзава.
«— Второй способ довольно прост.
Человек пишет на листке фамилию
кандидата и немедленно промокает на-
писанное своею ладонью. Отпечаток
на ладони предъявляется агенту кан-
дидата, от которого немедленно сле-
дуют две эны.

«Фукадзава и жена его Мики, ко-
торые слушали всё это с глубоким
интересом, дружно расхохотались.

«— И вы, наверное, пустили таких
немало?—спросил Фукадзава.

«Тимура ответил, расхохотавшись
веселым басом:

«— Ха-ха!.. дураки ж те, которые
нынче этого не делают!,. Ха-ха!..
Поговорив таким политическим обра-
зом о справедливостях парламентаризма,
Обговорив партийную взятку, обговорив
хищническое хозяйство на Карафуто,
сиречь на Сахалине, где —

«... нет спасения, дельцами выру-
бается вдвое большее количество
против того, что разрешается Саха-
линским управлением, а следы заме-
таются лесными пожарами», —

а поэтому, —

«... если рубить лес на Карафуто
так, как он рубится сейчас, тс, навер-
ное, нам скоро придется бросить Ка-
рафуто. Да и рыбная лсвля там ста-
новится всё меньше. Единственная
вещь там, на которую можно рассчи-
тывать,—эго каменный уголь. Тиму-
ра-сан, нельзя ли через вас выгово-
рить более или менее выгодные усло-
вия у Морского министерства?..
Только я не знаю, верно ли утвер-
ждение, что на Сахалине имеются за-
лежи угля в два миллиарда тонн?..»,—
обговорив и это дело, совершенно ана-
логичное американскому гардинско-ти-
потдомовскому нефтяному «тробл’у»,
парламентарии обговорили и миаи—по-
российски сказать—смотрины,—на коем
должны были встретиться барон Сэн-
бонГй и Цуреко.

Миаи состоялся в I окно, в ресторане.
Разыграно было, что женихи встрети-
лись случайно, сопровожденные родите-
лями и сведенные Тимура. Как-раз
после этого миаи и бил брат жениха
своего родителя-барона по физиономии.

’есторан был шикарен и европейско-
го стиля. Сидели не на полу^ а на
стульях. За стеной чествовали обедом
бельгийского посланника господина
Альберта Бруние, там ожидался пре-
мьер-министр. Господин Тимура двоил-
ся между двумя обедами. Мики ожи-
вленно беседовала с баронессой-ма-
терью о том, что род Сэнбонги проис-
ходит от рода Фудзивара, японских
Рюриковичей, и о моя—о гербе рода
Сэнбонги. Каждый род имеет свой мои.
Монов—несколько десятков тысяч. Ос-
новный монов — восемьдесят. Оказа-
лось — у Сэнбонги герб основной и со-
стоит из пиона, а у Фукадзава — из.
трех дубовых листьев, совершенно не-
значительный и никак не основной.

Под эти пионо-дубовые разговоры
дам, обсуждавших красоту гербов на
кимоно и хаори, мужчины проводили
время—в этом европейском ресторане—
в масштабах уже пятигербовых, тех./
где негде .ставить пробу. Автор романа
знакомит читателей с понятиями «сооси»
и «ряку».

Сооси:

«это—многолюдные группы людей,
появившихся после установления кон-
ституционного строя. Эго—политиче-
ские забияки, дельцы, пускаемые по-
литическими партиями по различным
темным делам, в достижениях прсд-
намечеяных целей не пренебрегающие
никакими средствами, в том числе и
грубой силой. Сооси работают под
флагом патриотизма. Имеются также
многие, которые, прикрываясь зва-
нием сооси, занимаются просто вымо-
гательством» (примечание переводчи-
ка) .

Ряку:

«сокращение слова «рякудацу» —
грабительство; так именуется группа
людей, занимающихся вымогатель-
ством под красивыми словами заботы'
о восстановлении прав неимущих»
(примечание переводчика).
Пятигербовые дела:

«... бой привел в комнату Фукадза-
ва человека, похожего на сооси. Он
был одет в кимоно и хаори из бумаж-
ной материи с пятью гербами... Узи-
дя Тимура, он вынул свою большую
визитную карточку и обратился ско-
роговоркой:

«— У меня к вам маленькая прось-
ба. Прошу побеседовать со мной одну
минуту.

«Тимура, приняв огромного фор--
мата визитную карточку, смотрел то
на нее, то на вошедшего. На карточке
было написано' «Тюгоро Ооки, пред-
седатель исполнительного комитета
подготовительного собрания по уч-
реждению политической партии Нип-
пон-Коккэн-то — японской конститу-
ционной партии». Прочитав карточку,
Тимура понял, что визитер явился за
деньгами.

«—- Сегодня вечером у меня здесь
два собрания, куда я должен явить-
ся. Я очень занят. Нужно ли непре-
менно сегодня иметь с вами разго-
вор?

«— Да, я непременно хотел бы не
позднее сегодняшнего вечера...

«Ответив так, визитер вынул из
своего грудного кармана пакет и стал
медленно его разворачивать.

«— Говоря откровенно, ваше пре-
восходительство, среди неимущего
класса в настоящее время идет под-
готовка к учреждению здорозой поли-
тической партии в контр левого ком-
мунистического крыла. Из-за отсут-
ствия средств нам приходится обра-
щаться туда и сюда. Просили бы и
вас немножко помочь, хотя я знаю,
что неудобно обращаться при такой
обстановкел-.

«Вынуз из пакета тетрадь, он пе-
релистал ее. Это была тетрадь для
подписки пожертвований как обще-
ственных, так и правительственных
лиц. Тимура прочитал, что там под-
писались лидеры партии как Кснью-
кай, так и Коосей-то. Тимура сказал
запросто:

«— Сегодня я не имею денег.

«— Достаточно вашей подписи. Я
явлюсь к вам на квартиру.

«Жадный профессионал-ряку выра-
зил на лице жадность и наглость,
свойственные ..всем сооси. Тимура до-

кучливо вынул бумажник из карма-
на, достал десятиэновую бумажку и
положил ес на тетрадь.

«— Прошу этим довольствоваться.

«В это время вошел краснорожий
человек в пиджаке, заросший густыми
волосами. Он обратился к Тимура:

«— Ваше превосходительство, как
долго мы не встречались! Я потерял
занятие. В бедноте... Нельзя ли не-
множко мне одолжить?—Желаю ехать
в Дайрэн. Эн бы семьдесят на дорогу.

«Говоря так, он выставил свои
большие, в большом градусе близору-
кости, глаза сверху очков и собрал
вертикальную складку между бровями.

«— Как знаете и вы, мне понадо-
билось много денег на выборы,—от-
ветил Тимура.—Хотел бы для вас
сделать, но у меня нет лишних эн.

«— Шутки шутите,—сказал чело-
век в коричневом пиджаке и приба-
вил надменным тоном, производя да-
вление на Тимура:—Этому, с пятью
гербами, вы сделали одолжение, а сле-
довало бы мне, потерявшему занятие.

«К этому времени 'вошел третий,
остриженный по-французски, невиди-
мому газетный корреспондент.

«— Т.пмура-сан, там в следующем
этаже, в настоящее время идет подго-
товительный митинг по учреждению
новой политической партии Коккэн-то
в противовес левому крылу бедноты..
Каковы ваши соображения по поводу
этой партии?

«Корреспондент поставил карандаш
на бумагу своего блокнота, ожидая
слов Тимура. Тимура хорошо, знал
этого корреспондента. Он умело начал
диктовать:

«— Вся политика вообще должна
быть вполне легальной и строго со-
образующейся с государственной
структурой. Очень жаль, что моло-
дежь настоящего времени увлекается
идеями Европы и Америки и идет
неудержимо по уклону налево. Я счи-
таю большим счастьем, если образует-
ся здоровая, легальная политическая
партия неимущего класса в лице Кок-
кэн-то...
«Довольствуясь этими словами Ти-
мура, корреспондент исчез. Человек в
пиджаке коричневого цвета сказал:

«— Большая разница с действи-
тельностью то, что вы сейчас дикто-
вали. Это — группа бродяг, намерева-
ющаяся создать партию с целью вы-
жимать деньги и у буржуазного клас-
са, и у бедноты. Я явился сюда с
целью установить, какую резолюцию
они сегодня примут.—Говоря так, он
взял сигару из коробки, поставленной
на столе, и закурил.—Хорошо, я дав-
но не курил сигар!.. — прошептал он
и продолжал: — Ваше превосходи-
тельство, помогите мне путевыми до
Дайрэна!

<Юн, не взирая на то, что в комна-
те присутствовали дамы, положил ру-
ки на стол, оборачиваясь спиной к
дамам. Он бросил злобный взгляд на
Тимура.

«— Если вы пе дадите мне денег на
дорогу, у меня не останется другого
выхода, как умереть. Для меня уже
не осталось никакого дела вообще. Я
думаю убить кого-нибудь, а затем
покончить с собою. Как вы думаете?

«Он вынул браунинг из кармана и
положил его на стол.

«Баронесса Сэнбонги. Мики Фукад-
зава, племянница мадам Сэнбонги пе-
реглянулись и поморщились. Канди-
дат естествознания Йоситэру ( энбон-
ги (жених) сидел совершенно покой-
но, отвернувшись к окну... Цуреко
строчила было стихи, записывая их
в маленькую тетрадь фауптэн-пэном.
Она бросила все это и подошла к Ти-
мура, который медлил с ответом на
слова человека в коричневом пиджа-
ке. Она обратилась к этому человеку:

«— Сколько вам ну?цно, чтобы вы
могли поехать в Дайрэ^?

«То обстоятельство, что молодая,
красивая и нарядная женщина обра-
тилась к нему неожиданно, застало
вымогателя врасплох.

«— Да я полагаю, эн за тридцать
можно достичь Дайрэна. Но это дей-
ствительная стоимость билета. За эти
деньги нельзя получить пи еды, ни
чаю...—ответив так, человек правой

рукой откинул назад нестриженные
лохмы волос.

«— Я дам вам столько денег. Вы
поезжайте в Дайрэн. И прошу не за-
ниматься- делом самоубийства посред-
ством резольвера!..»

... Когда вожди и сваты, остались од-
ни после этих визитеров, они беседо-
вали по душам:

«Баронесса Сэнбонги нежным голо-
сом спросила, обращаясь к Тимура:

«— Всегда они так нахальны?

«— Нет, это еще ничего. Дашь
немножко денег, иные, бывает, бро-
сают их на пол, устраивая страшные
сцены. В штабе нашей партии вы най-
дете таких в неисчислимом количестве.
Эти элементы только этим живут.

«— Да, беда с ними иметь дело.
Очень - надоедливые,—сказал барон
Сэнбонги, разглаживая свои усы.

«— Но тем, кому нестерпимы эти
люди, им нельзя заниматься полити-
кой.—сказал значительно Тимура.—
Бываешь в учреждениях, больше по-
ловины визитеров являются такого
рода просителями. А если не дашь,—
злословие, угроза, печатание в газе-
тах разных небылиц... Так мы все
сдаемся и даем понемножку. Иначе
нет исхода. Говоря иначе, эти элемен-
ты могут быть названы политически-
ми паразитами.

«— Но мы не в праве слишком
строго их критиковать,—сказал запро-
сто Фукадзава.—В сущности говоря,
и я, кто знает, может, являюсь одним
из этих паразитов.

«— В таком случае у паразитов
много сортов.—щуря нос, пристально
глядя на Фукадзаза, отозвался Ти-
мура.

«— Если эти являются глистами,
го мы должны быть названы солите-
рами. — опять запросто сказал Фука-
дзава.

«— Если так, то к чему я напри-
мер должен быть приписан?—весело
рассмеялся Тимура. — Наверное, к
дистома, ха-ха!..

«Все расхохотались удачной остро-
те Тимура. Явился слуга во фраке,
молвил:
«— На обед к господину бельгий-
скому посланнику пожаловал господин
премьер-министр и просит вас, госпо-
дин Тимура...»

Так, за такими парламентскими раз-
говорами, шел миаи, средневековейшая
традиция смотрин, в России в частности
отмененная Петром Первым, но дожив-
шая в быту вплоть до революции сем-
надцатого года, а в Европе кое-где су-
ществующая и до сих пор, совместно с
гербами.

Но речь идет о • капиталистическом
парламентаризме.

Барон Сэнбонги, кандидат естество-
знания, через сотню страниц романа,
ездил на Карафуто, на Сахалин, по воле
тестя для ознакомления с богатствами
оглы и для изучения белой птицы.

Заехал по дороге на Хоккайдо, в
Хакодатэ.

«7 о было место, где рядами стояли
ночлежные дома, в' которых остана-
вливались лю&и, идущие на заработ-
ки или на Карафуто, либо на Куриль-
ские острова. Это составляло улицу
рабочих. Двухэтажные дома из досок,
покрытые оцинкованным железом. Од-
ноэтажные бараки, покрытые досками.
Дорота—то горбами, то впадинами.
! олые женщины. Толпа женщин око-
ло общего водопроводного крана».

•<— Ну, как, было известие от му-
жа?—спросил неожиданно агент жен-
щину, поддувавшую огонь на жаровне
веером, совершенно раздетую, с од-
ним широким поясом стыдливости.
._.«— Какое известие!? Мы даже не
ждем! Говорят, что поймано всего
шесть штук сельдей. Нельзя ли полу-
чить немножко кредита от общества?

«— Попробуй попросить. 1 ам стоит
молодой барин, сын председателя об-
щества,—агентом было сказано не-
громко, в тоне подстрекательства.

«— Хорошо, сейчас. Но вы знае-
те, что умер ребенок у Хидекичи-сан?..
Они вчера никак не могли похоро-
нить, у них совершенно нет денег.
Бедная Хидекичи-сан! Она плачет,
что нет у нес извинения перед мужем,

ей не на что даже известить его. Мы
усердно просим в первую очередь по-
мочь Хидекичи-сан!..

«Стоя у входа, они нашли женщи-
ну, занимавшуюся стиркой. Трое ти-
хо подошли к ней...

«— Наконец... трудно было...
жаль!., говорят, еще не похоронен?—
приветствовал агент.

«Та, даже не оборачиваясь к аген-
ту. сказала:

«— Зинбей-сан, заведующий ноч-
лежным домом, сделал подписной лист
и обходит добрых людей. Думаю, се-
годня можем похоронить.

«Агент заглянул вс внутренность
лачуги и не увидел там трупа ребен-
ка, спросил:

«— А где же ребенок, который
умер ?

«— Разве вы не видите, я ношу
его на спине. Вот этот, которого я но-
шу на спине,—мать ответила ясными,
простыми словами, и она закрыла
свое лицо передником.—Мне всё еще
кажется, что он не умер. Он уже не
говорит. Вчера я заснула, обнимая
его, бедного Были бы у нас деньги,
мы могли бы вылечить его в больни-
це. Отец работает на рыбалке, на Ка-
рафуто. Отец действительно любит
своего ребенка. Я телеграфировала, но
оттуда нет ни копейки... А нынче ре-
бенок умер, и я вероятно буду бро-
шена мужем...

«Небыстрорассудительный барон
стоял молча. Йосио шопотом сказал
ему:

«— Надо было бы дать на похо-
ронные расходы.

«Добряк-барон немедленно высказал
согласие.

«— Да, конечно. Сколько надлежит
оставить на похороны?—спросил оц,
обратившись к агенту. — Муж этой
женщины работает на наших промыс-
лах?

•«— Да, у всех, здесь живущих, и у
этой, и у той, которой нечего надеть.
Мужья их работают на наших про-
мыслах, и они кругом задолжали об-
ществу.
«Соседка, наблюдавшая за господа-
ми, подбежала к господам мелкими
шагами и заговорила, спеша:

«— От души благодарим вас. Вот
и похороны будут по-человечески, и
ребенок может теперь попасть в рай...

«Скоро перед домом образовался
забор голодных людей. Агент сообра-
зил вывести отсюда господ к автомо-
билю...»

Исследователь какучо, то-есть белых
птиц, поехал дальше, на Карафуто. Еха-
ли не дремучими лесами, как предпола-
галось, а песчаной пустыней обгорелых
пней, ибо, как говорилось выше,—
«лесорубы занимаются рубкой леса
воровски вдвое или даже еще больше
того, что им было разрешено. А во
избежание суда за воровскую поруб-
ку леса они жгут леса, чтобы не оста-
влять следов».

«Из-за того, что вырубаются леса
и пускаются по рекам вплавь, гор-
буша и кета перестали заходить з ре-
ки. Отсюда и полное уничтожение
рыболовного дела на вос точном берегу
Карафуто».

Это — второстепенный мотив путеше-
ствия в дополнение к белым птицам.

Второстепенным мотивом следует от-
звучать и следующей цитате, хотя ар-
гумент о переселении в Маньчжурию в
силу перенаселенности Японии являлся
японским козырем на заседаниях Лиги
наций:

’	«... по северной широте Карафуто

расположен почти одинаково с Ан-
глией, а площадь Карафуто вам из-
вестна. Когда японцы привыкнут к
местному земледелию, два или три
миллиона их семейств легко могут
прокормиться здесь».

Мотивчик начинает крещендировать в
дополнение к голым женщинам и к мерт-
вому ребенку за спиной матери следую-
щими цитатами.

Приехали на промысла, на концессии,
в колонии.

«— На каком заводе начат кон-
фликт?

«— На заводе «Экстср». Перегово-
ры не увенчались мирным исходом. На

Карафуто до сего времени мало слу-
чаев такого рода конфликтов. Как-то
стыдно перед светом, но нам придется
примириться, думая, что это — неиз-
бежное зло нашего времени... Так
вот, прошу вас исключить «Экстор»
из числа осматриваемых вами пред-
приятий, он не исключает опасных
последствий...»

Стало быть, осматривали предприя-
тия благополучные.

«— .. эти рабочие в Уэсиба. Как
вам известно, по контракту, заклю-
ченному с нами, они не получают жа-
лованья, но получают известный про-
цент с улова. Раз, как в нынешнем
году, нет никакого улова, то, значит,
у них нет средств добраться до места
их отправления. Как быть?—К сча-
стью, большинство из них—люди из
Хакодатэ. Десять эн вполне хватит
им на дорогу. Не лучше ли теперь
разойтись с ними?—или найти какой-
либо иной способ длд их утилиза-
ции?—Конечно им даны авансы, ко-
торые пропадут для общества, если,
отказаться от этих рабочих, но рыба
не ловится. Вопрос о плане действий
был по телеграфу передан директору
общества в начале прошлого месяца.
Ответа нет...»

«Уэсиба оказалась маленькой дере-
вушкой, стоящей на берегу в самом
устье реки Хоронай-га.ва. Бара.ки,
покрытые оцинкованным железом.
Лодку привязали к берегу... Пошли
к баракам... зашли в барак...»

«— Тайсио,— ваше превосходитель-
ство!—нельзя ли попросить разреше-
ния оставить этого человека здесь на
два-три дня? Он мой товарищ, он в
прошлом году работал здесь, а в этом
году он работает над укреплением бе-
рега. Он принужден искать убежи-
ща. Как видите, его там били. Он
едза спасся. А его товарищ убит из-
за того, что он будто бы слишком
упорен. Говорят, его посадили в боч-
ку от цемента со вбитыми гвоздями.
И эту бочку катили с горы. Так он
там был убит. Чудо, что этот, слаза
богу, спасен. Пожалуйста, не отка-
жите спасти этого человека!..»
«Начальник завода Абэ обратился
с вопросом к рабочим:

«— Сколько человек между вами,
которые желают вернуться домой?

«— Конечно все!—громко ответил
молодой рабочий».

«... когда Абэ дал полтинник, то
остальные с босыми ногами побежали
к нему. Начальник завода начал убе-
гать. Тогда все бросились к дирек-
тору... Очередь дошла до барона, ко-
торого схватили за грудь. Сэнбонги
струсил: он попал в такое положение
первый раз в жизни...»

Завода «Экстор» барон не осматри-
вал, так как там был «конфликт».

На промыслах Уэсиба никаких кон-
фликтов не было.

Свадьба была начата миаи, феодаль-
ным обычаем.

Барон Сэнбонги был принят в дом,
усыновлен средневековым образом.

Сын оглы, Незаконный Йосио, студент
политического факультета, рожден был
от гейши, в средневековых традициях.

Сын не носил фамилии отца. Сын не
был принят в доме отца. Мики была
счастлива и официально ничего не зна-
ла о незаконном сыне, как полагалось
вто во всех странах и у всех народов.
Мики считала сына от гейши сыном ра-
быни.

И следуют отрывки разговора отца с
сыном, родившимся в средневековьи:

«— 1 !оу, давно не видались!—ска-
зал отец. — Ну как? — доволен уни-
верситетом? — Говорят, нынче сту-
денты вообще стали красными, га-
рантирован ли ты!? — отец полил
холодную воду на голову сына-

«— Но, папа, я думаю, что те
студенты, которые принимают крас-:
ную окраску, они, скорее, более
честные. Они имеют точку своего по-
ведения в известной позиции чело-
вечества...

«Отец, занявший чинно место пе-
ред столом, покуривая сигару, был
серьезен и слушал внимательно.

«— Но я сейчас только-что слу-
шал подробности от министра народ-

ного просвещения. Ведь это беда!..
Ведь это простые шпионы русских!..
Можно сколько угодно питать свое-
образные симйатии к рабочему и бед-
ному классам, но нельзя принимать-
ся за такие дела, которые могут при-
вести нашу страну — нашу Япо-
нию — к гибели!.. Ты причастен к
потребительскому обществу студен-
тов? — спросил отец тоном обличе-
ния, что с ним бывало редко

«— Да.

«— А не возникло ли это учреж-
дение по указанию из Москвы?

«— Нет, ничего подобного. Оно
не более и не менее, как одна из
чистых студенческих организаций.

«— Но, по словам министра, там
за кулисами прячется рука левого
направления?

«— Не мегу отрицать. Но боль-
шинство студентов мыслит легально
и думает достичь целей легальным
образом.

«Отец бросил сигару в пепельни-
цу. Его лицо было неудовлетворен-
но- Он взял веер, лежавший на сто-
ле, обмахнулся им, Сказал:

«— Стало быть, короче говоря,
потребительский кооператив студен-
тов является агитацией, не признаю-
щей идей капитализма?..»

И следующий «эпизод.

«Йосио вошел в свою комнату.
Там он нашел студента Коокити То-
мита, центральную фигуру сэттльмэн-
та государственного университета,
и девушку с остриженной головой.

«— Ноу! Томита-кун! товарищ
Томита! — добро пожаловать! —
приветствовал I' >спо.

«Гость обратился к нему скорого-
воркой:

«— Кими, друг, мы явились с
просьбой. Быть может, вам неудоб-
но, тем не менее прошу держать эту
девушку у вас скрытно в продолже-
ние нескольких дней. Ее преследует
полиция. Знакомьтесь. Она бросила
высшую специальную школу в Кои-
сикава на втором курсе. Ее крутит
левое движение с места на место. Она
в связи с лидером левой партии Исэ,
который ныне проводит тюремную
жизнь...»

Старые картины, облетевшие страни-
цы писателей на всей земле!..

Но миаи был. И Мики счастлива.

И по роману разбросано множество
феодальных пейзажей.

Саме «усыновление», принятие в дом,
в семью, в род барона Сэнбонги —
среднсвековейшее, феодальнейшес заня-
тие. В России так принимали в дом в
деревнях батраков, в городах — при-
казчиков, На всем свете, а сейчас осо-
бенно в Америке, «парввню» гонялись
и гоняются у американцев за титуло-
ванными именами.

У японцев есть правильная посло-
вица: «Не будь усыновленным, если у
тебя есть три горсти отрубей».

В Японии кланы сильны, как ган-
зейские гильдии.

В Японии женщина никогда — еще
до сих пор — не принадлежит себе,
освобождая себя так же с одной сторо-
ны, как в Рос.сии вс времена Софьи
Перовской, а с другой — способами ан-
глийского суфражизма. В Японии, если
женщина выходит замуж, она принад-
лежит не мужу, но роду, и, если сна
разводится, вещи растаскивает напопо-
лам (или как?) род, а не муж и жена.
(Уже за пределами романа Кагавы, в
семье профессора Н. был такой про-
цесс, когда дочь профессора вышла за-
муж за молодого художника, поехала
с ним в Париж, овдовела в Париже, и
отец ее вел после этого бракоразвод-
ный процесс с тем, чтобы егс дочь из
рода умершего мужа вернулась в род
отца.)

В романе на улицах то закричат, на-
вевая прохладу, продавцы золотых ры-
бок, то донесется монотонный свисток
меняльщика рау, бамбукового чубука
национальных японских трубок для ку-
рения. Го заревут звуки чин-дон-я,
шутовской процессии, рекламирующей
корень жен-шэнь иль чайный домик,
иль кино такое-то, — их трое, чин-
дсн-я: два мужчины и одна женщи-
на, они срамно одеты, они идут под

громадными шутовскими зонтиками,
сни танцуют, орут, поют и наяривают
в барабан, литаврами, на сямисэне.

Такими звуками оглашались улицы
в России во времена горячих сбитней,
в Европе в дни Семилетней войны,
в год ывойны Алой и Белой розы. Та-
кими звуками оглашаются до сих пор
Пэйлин, Калькута, Стамбул, Алексан-
дрия, а в Лондоне, в Париже, в Бер-
лине, Пью Норке они попрятались по
карнавальным и ярморочным неде-
лям.

Средневековые города создавали не-
вероятные шумы, невероятные профес-
сии, невероятные отношения, и они жи-
ли особой породой средневековых^ лю-
дей и традиций. Средневековье теперь
в старых городах столбовой дороги
истории, оставив в назидание потом-
ству замки среди городов да вестмин-
стерские, да сантпаблсвские известняки
соборов, раздвинувшись перспективами
электричества, трамваев, автомобилей,
автобусов, американских магазпывВ, —
отодвинулось в переулочки, где каждый
сосед торгует тем, что сам производит,
где рядом с бондарем—пиявкоразводи-
тель, а рядом с пиявкоразведителем—
делатель бамбуковых свистулек, где не-
известно, чем и как существуют люди,
ибо похоже, что все они торгуют толь-
ко друг с другом, живут только друг
другом, соседо- и самопосданием. Этв
мещане, мелкая буржуазия, при чем
французское слово «буржуа», равно-
значное немецкому «бюргер», и значит
дословно .--горожанин. Эти люди ос-

тервенело жмутся в своих переулочках,
остервенело хранят свои традиции,
боятся и не знают будущего, боят-
ся, не знают и не понимают настоя-
щего

Такими переулочками занята большая
половина Токио.

Таких переулочков очень много оста-
лось в тех же Пэйпине, Калькутте,
Стамбуле, Александрии.

1 ам делаются замечательные кустар-
ные вещи, единственные, каждая не по-
вторима. И там во мраке ночи, зацве-
тающей азалиями, слышна средневеко-
вая песня:
«Исз-га Цу-дэ моцу!

,Цу-вэ Исэ-дэ моцу!

С>зари-Нагоя-ва сиро-дэ моцу!

(Провинция Исэ держится портом Цу,
Порт Ц; держится провинцией Исэ,
Город Наюя провинции Овари держит-
ся замком!)

Б Гокно, в районе Хондзьо, на ули-
це Нарихира-тьо, в ночлежном доме для
бедноты, жила гадалка. Люди на таких
улицах разговорчивы и всегда знают,
что у соседей в миске.

Лили дежди нюбая.

«— Доброе утро! сегодня опять
скучный день!—приветствовала га-
дальщицу жена квартировавшего в со-
седней комнате продавца амэ, пше-
ничных конфет. На ней был мужской
хантэн, короткий, до ляжек, с откры-
тым передо:/’ халат. Чтобы закрыть
свой перед, женщина имела передник
из грубого холста, полученный слу-
чайно у лавки, предающей сакэ. Пе-
редник у нее держался верезкой. Во-
лосы ее из-за долгого отсутствия по-
мады потеряли лоск, побурели, локо-
ны повисли на щеки и шею.—Мы
только-что припасли амэ на целый эн,
как начались дожди. Три дня мы не
можем выходить, а по ночам целые
нападения мышей... Нс гадальщица—
это дело прочное. Дожди—ничего.
Будут клиенты, и вас не беспокоят
вопросы пищи.

«Гадальщица, с маленьким марума-
гэ, пучком на голове., хотя и знала,
что собеседница подтрунивает над ней,
нашла нужным ответить вежливо:

«— Нет, везде одинаково. Мы уже
три дня без дел. Дождь—для нас
общий бич.

«Женщины зажигали свои очаги
щепками, собранными на улице.

«— Еще два дня дождь, и у нас
нечем кормиться. Остается только
покончить самоубийством всему се-
мейству.

«— Знаете, вот тот нищий, выс-
шего класса, специалист по визитам
к разным лицам, который жил у нас
на втором этаже, он еще перед дож-
дем говорил: «Нет уже мочи кормить-
ся, я намерен поступить в даровую
больницу Йдзумибаси, чтобы прове-

сти беззаботно два-три месяца». И
он уже в больнице.

«— Это еще ничего!.. Вы знаете,
чернорабочие, которые тоже во вто-
ром этаже, они придумали профес-
сию визитировать по пустым, остав-
ленным без присмотра квартирам, от-
куда они вытаскивают разные вещи.
Очень доходное занятие... Эта пар-
тия, войдя в соглашений со старьев-
щиком с того угла, ежедневно выхо-
дит на работу...

«Мимо собеседниц прошла в дом
молодая женщина. Она была одета
з бумажное кимоно. На ее шее оста-
лись следы пудры. Жена продавца
амэ, пристально поглядывая на огонь,
под котлом, прошептала:

«— И эта в последнее время вы-
ходит на улицу. Стоит сочувствия.
Она с сыном от первого мужа. Маль-
чика она хочет отдать в хорошее
училище. Нс нс имеется на учебни-
ки. Вот с месяц, как сна торгует со-
бой. А муж уже полгода как поте-
рял работу. Очень жаль!..

«— Мой муж уже восемнадцать
лет не встает с постели, — сказала
гадалка, — он разбит параличом,..»
Поговорив этак на этакие темы горь-
ковской пьесы «На дне», приготовив
мужу пищу на весь день,—

«... гадальщица пошла на работу.
С дзэйтику, бамбуковыми палками
для гадания, и с ханги, бамбуковыми
дощечками для гадания, она вышла
на дорогу Чосивара-кайдо,' дорогу,
ведущую в Йосивара, квартал пуб-
личных домов. В тесном переулке на-
ходился гадальный дом Гакэмото-
Тэммэйдо. В переулке густо пахло
-орёлой мсксой, чернобыльником.
Этот запах объяснялся тем, что Ри-
сукс Гакэмото, хозяин гадального до-
ма, занимался, кроме гадания, так-
же лечением путем прижигания екю,
мсксой.

«В приемной лежал молодой чело-
век лет двадцати пяти, невидимому
приказчик. Огонь, переданный моксе
курительной свечой, с розовым све-
том, приближался к спине молодого
человека. Тело молодого человека
рефлекторно сжалосо еще раньше,
чем огонь коснулся спины.

«— Жарко!	больно! — восклик-

нул молодой человек.

«Молодой человек, страдая от боли,
остановил дыхание, схватив голову
обеими руками.

«В передней зазвонил колоколь-
чик. На плечах доставили больного
почками, глубоко стонавшего.

«Опять зазвенел колокольчик.
Оказалась визитерша, молодая жен-
щина с европейской прической, рос-
кошно одетая. Она была в дождеви-
ке синего цвета и с зонтом в руке.

«— Чем можем служить?—спроси-
ла гадальщица.

«— Я просила бы просмотреть
для меня эки (старинную, многосот-
нсстраничную гадальную антологию).

«Гадальщица взяла увеличительное
стекло и стала рассматривать линии
руки пришедшей дамы. Затем она
открыла эки и стала водить по пись-
менам бамбуковой палочкой.

«— В душе вашей большое коле-
бание...—сказала гадальщица. — Вы
состоите в браке, и вы питаете в се-
бе неудовольствие настоящим вашим
супругом, .

«— Откуда вы всё это знаете!?—
воскликнула молодая женщина, гля-
дя с выражением страха и удивле-
ния».

Йосио был сыном гейши Мики счи-
тала его сыном рабыни. Мать Йосио
умерла, когда ему было четыре года. Он
рос у тетки, у старшей сестры матери,
также гейши, которая так же, как мать
Йосио, имела патрона. Она выбилась в
люди и имела свой чайный домик. при-
тоно-ресторан. Йосио жил в Гэкио в
буддийском храме Рэндзодзи ради эко-
номии и в силу своей лиричности. Он
читал «Историю материализма^ Ланге
и Паскаля. Первая женщина, к слову
сказать, которую он знал как женщи-
ну, была полуактриса, имевшая патро-
на, то-есть содержателя. 1 етка Йосио в
провинции состарилась, ее ударил пара-
лич, кредиторы отобрали ее чайный до-
мик, жизнь сдала ее на свалку. Она на-

писала племяннику, чтобы он помог ей,
и она указала адрес единственной се (и
его со стороны матери) родственницы—
гадалки с Йосивара-кайдо, прося и к
ней обратиться за помощью.

Иосио пошел разыскивать гадальный
дом Гакэмото Тэммэйдо Там встрети-
лись трое родственников: старуха-га-
далка и единокровные брат с сестрою.
Судьбы их были разны.

Иные женщины на земле с высшим
образованием, оказывается, ходят к га-
далкам не только в Париже, Нью-Йорке
и Буэнос-Айресе.

Но времена идут. Цуреко не сочла
Йосио сыном рабыни, как считала ее
мать Мики. Брат и сестра пошли бро-
дить по городу и вечер докоротали в
тишине храмовой квартиры Йосио.

Они говорили пустяковые вещи пер-
вого знакомства и осознания своего
родства.

Они были в Асакуса.

Они говорили о нищих, об аотэндзьо—
о старшине, о старосте нищих, об их
организации, традициях, быте, о том,
что давно рассказано в старинной ан-
глийской « Грехгрошевой опере ни-
щих», о том, как токийская полиция в
частности—и пока—совершенно бес-
сильна против этих нищих и' тэкия —
шарлатанов, сорабстающих с аотэндзьо.

2

Страницы, написанные выше, коммен-
тированы писателем . на материале пи-
сателя. Роман, написанный Гойохико
Кагава, «Дни, когда возопиют камни»
написан, как очевидно, на японском ма-
териале.

Абзацы цитировались конечно не
для того, чтобы показать Японию, и
комментарии к роману следует времен-
но прервать, 'чтобы перейти к дру-
гому писателю.

«... Январь — месяц тигра, фев-
раль — месяц зайца, март — дракон,
апрель — змея, май — лошадь (к
слову, о лошадях я проделал своего
рода анкету, спрашивал, кто и сколь-
ко раз ездил на лошадях: писатели
Канэда и Сигемори ни разу в жиз-
ни не ездили на лошадях, никак, —
лошадей в Японии почти нет и почти
нет в сельском хозяйстве), июнь —
овца, июль — обезьяна, август — пе-
тух, сентябрь — собака, октябрь —
кабан, ноябрь — крыса, декабрь —
бык. Двадцатилетия годов разде-
ляются так же: 1926 год—год тигра.
1926 — по-европейски; 2586 — по-
японски, 15-й год эпохи 1 айсьо.
Вспомогательными определениями го-
дов являются также стихии огня,
земли, воды, металла, дерева. И вот,
если женщина родилась в год лошади
и огня, она непременно убьет своего
мужа той таинственной фатальностью,
которая родила ее в это сочетание;
в прошлом, 925-м году, выросли де-
вушки этого призыва, и в газетах
обсуждалось, как с ними поступить,
ибо жениться на них охотников бы-
ло мало. И целые литературы есть
гороскопов, выясняющих удобства и
неудобства браков: мужчина, родив-
шийся под знаком огня, имеет огнен-
ный характер, женщина родившаяся
под знаком дерева, имеет деревянный
характер, — тогда им надо поженить-
ся, ибо из дерева родится огонь, но
вода тушит огонь, — и тогда брак
не можег состояться... Все эти таин-
ственные комбинации имеют под со-
бою таинственные сочетания актив-
ных и пассивных сил.

«Сумерки, Хиноки-тьо, рокубантьо,
Токио.

«Мы сидим вдвоем с профессором
Йонэкава, тем профессором, который
однажды, провожая мою спутницу,
на ее предложение зайти посидеть
ответил: «Наш великий учитель Кон-
фуций не учил нас сидеть вдвоем с
женщиной...»

«— А философия японского наро-
да? — спрашиваю я его.

«— У японского народа не было
своей большой философии, — от-
вечает профессор Йонэкава. — По
мнению профессора истории филосо-
фии Канэко, японский народ из всех
философских учений берет практиче-
ские сентенции. Профессор Канэко
считает японской философией филосо-

фию практицизма. Это один при-
знак. Второй: философическое оправ-
дание каждого индивидуума — стре-
миться к очищению и опрощению.
Философия индивидуума указывает
подавлять страсти, утвердить золо-
тую середину. Разительно в японском
народе, по мнению профессора Ка-
нэко, отсутствие мистицизма. И еще
отличительна у японцев, в националь-
ной японской философии, их умность,
не рационализм, — умность: япон-
ский народ умен. Эта особенность
является одним из факторов, давших
возможность принять Запад и пой-
ти его путем вперед. Японцы больше
годятся для научно-прикладной ра-
боты, чем для обобщающе-философ-
ской. Канэко никак не считает честью
японского народа отсутствие у него
великой философии.

«Вечер, Хиноки-тьо, на стене ви-
сит плакат японской живописной вы-
ставки, шипит газовая плитка, за
окном—водянистая муть ночи.

«— Синтоизм не имеет одного бо-
га, но — много, ибо источником бо-
жественности является поклонение
предкам, предки ж накапливаются. В
памяти японского народа очень мно-
го богов, которые только наполовину
божественны, наполовину же человеч-
ны, человечеекого происхождения.
Высшее божественное существо — бо-
гиня солнца Аматэрасуомиками, она
светила миру и шелководствовала.
Но в божественность Аматэрасуоми-
ками никто уже не верит. Забот о
будущей жизни у японского народа
нет. Надо заботиться только о на-
стоящем, о живом, чтобы достойно
прожить жизнь, быть достойным
своих предков, чтобы приготовить
чистоту смерти. Тысячу двести лет
тому назад в Японию проникла буд-
дийская религия. Высшие круги,
императорский двор приняли эту ре-
лигию, сохранив и синтоизм. Но буд-
дизм—не религия, а наука веры. Пе-
реводов с китайского буддийских
книг не делалось, народ знает о рели-
гии из уст священников. Нирвана—
стремление к вечному равновесию и
поною. Для достижения нирваны на-
до отказаться от физических прихо-
тей, от самого себя. Через отрица-
ние самого себя — слияние с вечным
миром, с вечным духом. Наука буд-
дийской религии утверждает эфемер-
ность бытия, непостоянность жизни
и твердую каменность.

Но по мифологии синто все
боги изображались очень страстны-
ми, так что один дух погнался за
женою, умершей в страстный момент,
прямо в загребную жизнь, — мифо-
логия синто жива на ряду с буддиз-
мом. Европейско-христианская мораль
учила о вечной активности впереди,
мораль Востока учит о вечной пас-
сивности.

«— Буддизм трансформировался
сейчас в ряд сект. Крупнейшая—Син-
сю (настоящая вера) Родоначальник
этой секты учил, что человеческий ум
ограничен и не может довести до нир-
ваны, и надо возлагать надежды на
волю будды, в молитвах—-Наму, Ами-
дабуцу — одному из предвоплоще-
ний будды. Секта Дзэн избрала путь
строгого воплощения, что достигается
сидением на пятках, сосредоточением
мыслей до того, пока не останется ни
одной мысли; люди секты Дзэн по-
стятся, аскетят; секта логику буд-
дизма заменяет интуицией; эта сек-
та была популярна среди самураев.

«Вечер, Хински-тьо, окончательно
померк закат.

«— Но все же, подлинная народ-
ная вера, о которой почти не знают
европейцы, ныне здравствующая,
идет мимо синто и буддизма, — Ин-
йо-до — учение о пассивной и- актив-
ной силах. Она связана с синто, сна
созвучит с китайскими учениями о
извечном пассивном и активном, На
глаз европейца эта вера состоит из
суеверий. Все явления мира этою
верей делятся на двсесилие мрака и
света, луны и солнца, земли и неба,
мужского и женского начал. «"Это уче-
ние глубоко вошло в быт. Секта 1 а-
тйкаварю, названная так по имени
учителя, запрещенная в эпоху Мэй-
дзи, здравствующая до сих пор, утвер-

ждает, что соединение начал бога
Идзанаги и богини Идзанами, актив-
ного и пассивного начал (бог Идза-
наги, стремясь за Идзанами, семенем
своим накапал японские острова, так
говорит предание), — соединение
активного и пассивного начал есть
высшее достижение нирваны, и путь
к ней — путем совокуплений.

«... вечер, Хиноки-тьо. Мы прощаем-
ся с Йонэкава-сан. я провожаю его
до порога. Над городом лиловое не-
бо ночных фонарей. Неподалеку про-
шли трубачи, разрекламливающие ки-
нематограф, пропела флейта бентош-
ника, человека, играющего в рожок в
знак того, что повез по улицам свою
тачку с рисом для бедняков и рабо-
чих, с горячим рисом, который можно
купить и тут же с есть. И улица за-
мерла в тишине, той тишине, которая
есть только в Японии.

«Я тихо свернул в переулок и по-
шел на соседнее кладбище, в его ти-
шину, заброшенность и печаль клад-
бищенских размышлений. Японцы
сжигают трупы умерших и хоронят
только золу, так велит буддизм. У
ворот отгорел электрический фонарь,
там под деревьями мрак. Знаю, вот
против этой могилы стоит мисочка
риса, и на нее положены хаси — па-
лочки, которыми едят японцы- это
для умершего. Знаю, что умершему
японцу дается новое имя. то. с ко-
торым он отходит в вечность, кото-
рым не жил при жизни. Знаю, что
к летосчислению жизни каждого япон-
ца надо прибавить девять месяцев,
ибо днем начала существования че-
ловека у японцев считается не день
рождения, а день зачатия. И знаю,
вон там, за той тропинкой, похороне-
на собака: любимых собак, кошек,
лошадей японцы хоронят вместе с
человеком, также сжигая (и даже
человеческие чины дают животным,
ибо те быки, которые возят повозку
императора, имеют генеральские чи-
ны, иначе они не могут быть при
дворе). Я иду в тишине тропинок. И
я ничего не понимаю. Я — европеец,
знающий, что маршал Ноги и импе-
раюр Мутсухито, умершие столь
недавне, уже обожествлены и в честь
их есть храмы. Человек здесь, на
кладбище, уравнен с. собакою. У ре-
лигии этого народа нет активного бу-
дущего, а есть пассивное нцчто, то-
есть нет верования в будущую жизнь,
а есть вот такие храмики, такой вели-
чины, как моя пишущая машинка. Я,
европеец; ничего не понимаю. Мне мои
друзья японцы говорят о том, что ре-
лигия отмирает, что остались толь-
ко обычаи, традиции. Мои друзья
европейцы, поражаясь религиозным
индиферентизмем японского народа,
утверждают, что религия японского
народа умерла или ее никогда и не
было, — в том плане понятий, как
эго понимается у нас, — Япония —
безрелигиозная нация, нация, у ко-
торой умерла религия, но в умира-
нии своем унесшая и живую филосо-
фическую жизнь японского народа,
философически создавшая такое по-
ложение, такую страну, где правят
мертвецы. И тут, в этом месте, езро-
пеицы-идеалисты горячо утверждают,
что весь Запад, вся западная куль-
тура, окончательно не нужная Япо-
нии, враждебная ей, чуждая, взята
японским народом, как маска, —
японский народ замаскировался на
столетье, чтобы броней Запада этот
же Запад откинуть. 11оэтому, дескать,
так болит голова от японской воли,
конденсированной в шум гэта. По-
этому так ничто не понятно, ничего
не прочтешь на лице японца. Я в
этих рассуждениях ничего не пони-
маю. Г дебри их я пришел сейчас к
тому, чтобы указать ту щель, в ко-
торой почерпают европейские писате-
ли материалы для писания повестей
о «метафизической» Японии...

«В Асакуса, у храма Каннон, все-
гда много молящихся, и в прохладе
-храма сидят священнослужители. Мо-
лящиеся кидают монеты и бьют в
гонг, чтобы бог услыхал их молитву.
Г адатели дают такие листочки бума-
ги, эти листочки надо привесить к
сучьям деревьев около храма, тогда
исполнится пророчество. В Уэно-пар-

ке стоит памятник генералу Сайго,
этот памятник нельзя разглядеть: ге-
нерал Сайго также обожествлен, и он
весь заплеван священными бумажка-
ми, — надо написать желание, раз-
жевать бумажку и бросить ее в свя-
щенный предмет. Памятник типич-
ной европейской скульптуры, постав-
ленный человеку, противившемуся про-
никновению европейцев в ' понию,
оказался священным предметом.

«Бог лисы! Богу лисы можно мо-
литься, чтобы отнять у Друра его,
друговы богатства. Над Кобэ в го-
рах, куда надо сначала ехать на авто-
мобиле, затем подниматься на эле-
ваторе и дальше итти бесконечными
тропами и лестницами, на Майю-сан,
на вершине горы, там расположен
храм, посвященный богу лисицы. На
обрыве скалы, высоко над океаном,
среди многовековых сосен, возник це-
лый город.. В тишине гудит буддий-
ский колокол. Чем дальше в горы,
тем пустыннее и тише. И там стоят
алтарики, заполненные лисами, фар-
форовыми, фабричнейшего производ-
ства, по качеству выработки хуже де-
сятикопеечных кукольных голов, про-
дававшихся на ярмарках для кресть-
янских детишек. Вечером в Кобэ на
базаре я купил себе 'за эну десять
таких лис. Гам же, на Майю-сан.—
извечная тишина, прекрасное спокой-
ствие и прекрасная -красота горного
хребта, гор, долин, океана.

«Все это увязать так, чтобы кон-
цы вошли в концы, я не могу...

«Я иду по кладбищу, подсел к мо-
гиле лошади, мне перевели — люби-
мой лошади. И тогда, я помню, я
думал о том, что бытие определяет
сознание, совершенно верно, но и со-
знание веков переходит уже в бытие».

(11о поводу только-что написанного
советский японист Р. Ким написал
глоссу, где —

«... подробно описывал и классифи-
цировал всех собак-богов (инугами),
чудесных змей, водяных отроков (кар-
ра), горных духов (тэнгу), барсу-
ков-оборотней и  волшебных лисиц,
вера в которых, 'ввезенная в нарский
и хайанский периоды из Китая, до
сих пор необычайно распространена
в Японии. Каждая провинция имеет
своих чародейных монстров, объектов
благоговейного поклонения, из коих
наибольшей популярностью пользует-
ся лисица. До сих пор в японских
провинциях — в особенности в юго-
западной части Хонсю, главного
острова Японии,—семьи, подозревае-
мые в связи с колдуньей-лисицей,
подвергаются бойкоту не только ма-
тримониальному, но и экономическому,
ибо у них не покупают и не арендуют
земельных участков, и стараются во-
обще не иметь с ними никакого дела.
На острове Оки (в Японском мере),
когда производятся выборы в ниж-
нюю палату, то конкурирующие кан-
дидаты политических партий разде-
ляются на сторонников лисицы и на
противников ее. Вера в лисьи чары
имеет в сегодняшней Японии миллио-
ны адептов, и приступающему к изу-
чению японской этнографии необхо-
димо в первую очередь заняться этим
вопросом».)

Цитаты продолжаются.

«Без заглавия справка. —
Япония — страна, лучше всего опро-
вергающая теории Шпенглера, ибо
эта страна существует уже тысячи
лет, сверстница Греции, племянница
Ассирии и Египта».

«Д ве души принципов «на-
оборот а».—Мы вливаемся в пото-
ки людей, в шумиху улиц, звонки, кри-
ки, выкрики, тесноту. Шумиха ули-
цы впирает нас под крыши вокзала,
в перроны, в загородки у касс. При-
городный поезд высыпает из ваго-
нов шумы гэта, разменивает людей.
Нагоны полны. Это час, когда вышли
вторые выпуски газет,—поезд трогает-
ся, и вагон затихает в поспешном ше-
лесте газетных листов. 1 олпа в на-
циональных костюмах, люди остави-
ли гэта под скамьями, с ногами за-
брались на скамьи, и вагон шелестит
газетными листами: невозможно пред-
ставить баварца в шляпе с пером иль
рязанского крестьянина в националь-
ном гречневике и с газетой. Поезд

мчит стремительно, движимый элек-
тричеством. За окнами, в солнце, з
пестряди, — те шалаши, которые на-
зываются японскими домиками, кото-
рым тысячелетье отроду и которые
закутаны тесной сетью электрических,
телефонных, антенных и прочих гро-
зедов. Мы едем в Токио-фука, при-
мерно в наш берлинский Г рюче-
вальд, з парижский Булонский лес,
в московский Серебряный Бор, к пи-
сателю Акита ) . Мы слезаем, нас раз-
менивает вокзал, нас везет рикша в
лакированных колясочках на дутых
шинах, на рикше халатик, раздуваю-
щийся по ветру, на спине халатика —
красный круг, герб его цеха (у всех
рабочих такие халатики, и у всех на
спине знаки, гербы их цехов и фирм
или родов).

«Улечками с трудом раз’сзжаются
два рикши, фонари посреди улицы
висят над- головами, рябит в глазах
от лака и золота вывесок. Тысячи
велосипедистов, кажется, срослись со
своими велосипедами. Мой рикша
звенит в свой никелированный зво-
нок. Затем мы идем пешком миме
столетних деревьев, мимо храма, в во-
ротах которого корчат страшнейшие
рожи чортог.одобные боги, а из чай-
ного домика у ворот слышится му-
зыка сямисэна и пение гейши. Мы
приходим к домику Акита-сан, мы
открываем решетчатую калитку, и
мой спутник, писатель Канэда, привет-
ствует дом. Нам навстречу выходит
девушка. Она падает на колени пе-
ред нами. Канэда-сан падает перед
нею на колени. Я стою в растерянно-

’) Глосса Кима. У японцев, как и V
корейцев, псевдонимизуется только имя, фа-
милия— нет. Акита — это фамилия; настоящее
имя драматурга — Тукудзо Псевдоним —
Удзяку—значит: воробушек во время дож-
дя. Удзяку родился в 1883 году, кончил от-
деление английской литературы Васэдасского
университета. Автор ряда великолепных дет-
ских сказок, — особенно хорош сборник «Де-
тям Востока», — один из лучших драматур-
гов, но его вещи, имеющие сильный пролетли-
тературиый уклон, редко ставятся в больших
театрах. В последние годы стал писать в экс
прессионистском духе — лапидарный диалог,
стремительное сюжетное развитие.
сти, не зная, пасть мне на колени
или вообще что делать? Мы снимаем
наши башмаки и в одних чулках вхо-
дим в домик, в этот таинственный
японский домик, где стены сделаны
из провощенной бумаги — сЬодзи,—
и эти сьодзи раздвигаются так, что
у домика можно убрать все стены.
В доме нет никакой мебели, пустые
комнаты с хибати —' камельком, ни-
когда не потухающим, посреди ком-
наты, — и с какэмоно — картиною в
священном углу. Девушка вновь кла-
няется нам в ноги. Канэда говорит
мне, что это—дочь Акита. Но лесен-
ке, стоящей почти отвесно, мы подни-
маемся вс второй этаж, в кабинет
Акита-сан. Этот кабинет таков
величиною, что пятеркам там на по-
лу лечь уже трудно. Стен в кабине-
те нет — все они до потолка завале-
ны книгами. Акита сидит около хи-
бати, греет над тлеющими углями
свои руки. Кажется, он сидит зары-
тым в книги, и вот-вот книги его за-
копают в себе. Канэда-сан кланяет-
ся ему по-японски, земным поклоном.
Мне Акита по-европейски дает руку.
Акита — крупный японский писа-
тель, драматург и поэт, и философ.
К нам вползает его дочь, вновь кла-
няется з землю, она похожа на к*ро-
лика, потому что ноги ее всё время по-
догнуты, чтобы ей пасть на колени,
у нее — ни одного не круглого дви-
жения. На. полу перед нами она рас-
ставляет чашечки с японским чаем и
уходит, пятясь, к лестнице. Мы си-
дим на полу около хибати, грея над
хибати руки, курим и пьем этот пу-
стой чай, ст двух чашек которого на-
чинается сердцебиение. Хибати — это
глиняная корчага, доверху насыпан-
ная золой, в золе тлеют никогда не
стухающие угли; хибати — един-
ственный способ отопления, хибати
сохранился от веков, ст тысячеле-
’ тий, от кочевья. Акита показывает
прекраснейшие книги, японские и
европейские. Он показывает мне кни-
ги Арисима, его автографы, крупней-
шего японского писателя, разрешив-
шего узлы своей жизни смертью, по-

весившегося вместе со своей любовни-
цей, Чужою женою. Канэда переда-
ет мне содержание последней поэмы
Акита «О лютых законах»:

«Лютые законы, глумящиеся над исти-
ной,
Низвергнуть время настало!

Эй, поднимайтесь, смелее, рабочие,—
Наша победа близка!..—

«-----в чем дело! ? — кто сидит пе-

редо мною, около хибати, на полу, в
этом шалаше, заваленном книга-
ми! ? —

«Наутро, на следующий день Аки-
та заехал за мною, чтобы вместе
итти в Цукидзи, в театр Осанаи-сана.
С Акита пришла молодая девушка
в английском выходном костюме. Она
первая поклонилась мне и протянула
руку, — «лэдис фёрст I» — она заго-
ворила по-английски, европеянка, Я
смотрел недоуменно: я не узнал в ней
той самой девушки, которая вчера
кланялась мне в ноги и подавала бе-
лый Чай. Акита - сан был в бархат-
ном пиджаке с большим белым бан-
том, как часто европейские художники.

«И я думаю о старой и новой Япо-
нии.

«14а глаз европейца, сына запад-
ной культуры, зся страна, весь быт
и обычаи японского народа построе-
ны по принципу «наоборот», наобо-
рот тому, что принято в Европе. В
Японии почетно самоубийство, в
Европе оно почитается позором. В
Европе женщины—по крайней мере в
идеалах—впереди, в Японии — поза-
ди. В Европе говорят — гражданин
Петр Иванов, мистер Стивен Грээм,—
в Японии—сначала фамилия, затем
имя, потом «сан». Тот жест, которым
в Европе говорят «уйди от меня»,—в
Японии является жестом «подойди ко
мне». В Европе пишут слева направо
горизонтальными линиями, в Японии
пишут справа налево вертикальными
линиями. В Европе в опасны?- и не-
приятных случаях лицо делается су-
мрачным и натянутым. — в Японии в
этих случаях улыбаются; когда евро-
пеец задумывается, сосредоточивается,
его лицо делается умнее, осмыслен
нее, — когда думает японец, на глаз
европейца, лицо его глупеет. О на-
строении европейца и о состоянии его
духа всегда можно узнать по его ли-
цу, — лицо японца никогда не скажет
об этом, не выдаст японца, — о со-
стоянии духа японца можно узнать
по его рукам, по их движениям, —
руки европейца ни о чем не говорят
Я'понцы строгают фуганком, двигая
им к себе,—европейцы строгают фу-
ганком, двигая его от себя. У нас, если
очень рассердятся, покроют матом,
даже на английском языке,—у японцев
самый высший вид оскорбления ска-
зать вежливейше о том, что «я так
глуп, что не могу понять моего собе-
седника»,—дескать, собеседник тра-
тит время на разговоры с дураком.

«Все это примеры полуанекдотиче-
ского характера. Но вот пример уже
без всяких анекдотов. Психика евро-
пейца построена на утверждении бу-
дущего, строительства будущего, пси-
хика японского народа построена на
утверждении прошлого, этот их культ
почитания предков, делающий стра-
ну страною мертвецов, страной, где
командуют мертвецы. Студенты То-
кийского государственного универси-
тета в анкете на вопрос, как они мыс-
лят свое жизненное назначение, в по-
давляющем большинстве ответили,
что они социалисты и хотят народить
детей, достойных их предков. Как из-
вестно из любой книжки о Японии,
самым чтимым в Японии являются
дети, эта переходная ступень к отми-
ранию, где смерть почетна, как рожде-
ние. Психика японского народа по-
строена на утверждении смерти, —
страна, управляемая мертвецами!

«Япония презирает боязнь индиви-
дуальной смерти. Т в военнопленные,
которые вернулись после русско-япон-
ской войны на родину, были преданы
презрению,—эти, «не сумевшие найти
времени распороть себе живот»,—от
них отказались их семьи. В шестна 
дцатом веке в Японию проникало хри-
стианство, которое было там запре-
щено Христиан узнавали просто. По-
дозреваемым предлагали пройти по
образу богоматери с Христом. И хри-

стиане японцы отказывались итги по
образу христа> Т эгда их душили, оас-
пинали или бросали в кратеры вулка-
нов. К слову сказать, о жестокости.
Во Владивостоке японцы в двадца-
том году бросали русских коммуни-
стов з паровозные топки.

«В морали европейских народов, не
смотря на их присутствие, аморальны-
ми считались и почитаются сыск,
выслеживание, шпионаж; в Японии
это не только почетно, но там есть
целая наука сыска, называемая «си-
ноби» или «ниндзюцу»'). Пусть ка-
ждый европеец знает, что, как бы он
ни сидел на своих чемоданах, они бу-
дут просмотрены теми, кому надле-
жит. Здесь порождается легенда о
том, что каждый японец за грани-
цей — обязательно государственный
шпион».

') Глосса Кима

«С иноби (ниндзюцу, дэиндзюцу)—искусство,
сделавшись совершенно невидимым незаметно
проникать в неприятельский лагерь или в чу-
жой дом, замаскировавшись, проникать на
неприятельскую территорию и заниматься тай-
ной разведкой». (Из толкового словаря япон-
ского языка «Гэнкай» профессора Оцуки.
Изд-ы> «Хакубункан», Токио, 1922, 16-е из-
дание.)

«Ст ро.о соблюдая церемонии, Киритаро обу-
чил Дзырокити магическому искусству пяти
способов делать себя невидимым; этс искус-
ство — ниндзюцу — теперь заметно поколеблено
благодаря развитию Точных наук, но все же
до сих пор применяется; в прежние времена
в периоды войны усиленно пользовались ли-
цами, знавшими искусство это». (Из био'ра-
фии великого вора-покровителя бедных Над-
зумикодзе Дзирокити, казненного в 1832 году.
Изд-во «Йосикава-Кобункан», Токио, 1922,
473-е издание)

«Задолго до русско-японской войны японцы
широко развили шпионаж не только на Даль-
нем Востоке, но и в Европейской России. Во _
Владивостоке, в Хабаровске, в Харбине, в
Порт-Артуре многие рестораны, гостиницы,
магазины и торговые конторы были перепол-
нены японскими шпионами под видом при-
слуги. Русским и в голову не приходило,
какая огромная паутина японского шпионажа
окутывала их везде на Дальнем Востоке. Мы
не могли представить себе, чтобы японские
офицеры генерального штаба лично работали
в качестве шпионов под видом парикмахеров,
приказчиков и даже домашней прислуги у
русских генералов». (Из книги В. Латынина
«Современный шпионаж и борьба с ним».
Москва. 1925. Госвоенизд-вс.)
«О иероглифах. — В японском
языке нет звука «л». ()н заменен
звуком «р», Фонетика японского язы-
ка не любит двух согласных ря-
дом. Русское слово «Владивосток»
японцы произносят «Урадиосутоку».
Вежливость и понятия о человече-
ских отношениях указывают японцам
произносить имя и фамилию с прцг
ставкой «сан». Эта же частица «сан»,
приставляемая к каждому человече-
скому имени, а к другим, по нашим
понятиям неодушевленным предметам,
в случаях исключительных, — эта ча-
стица никак не есть нечто соответ-
ствующее нашему «гражданину» или
английскому «мистеру». Частица «сан»
указывает, что собеседник, беседуя с
зами, обращается не к вам, а к ва-
шей тени, к вашему втором}' духу, не
желая обеспокоивать зашей субстан-
ции, дабы дух ваш почил по вашей
воле, никак не омраченный собесед-
ником.

«О иероглифах: тем паче, что мно-
гое надо оставить на совести тех, ко-
торые утверждают, будто японцы и
китайцы мыслят, кроме европейских
способов образами, словами, поня-
тиями,' прочее,— мыслят и иероглифа-
ми. Иероглиф Японии —• точнее Нип-
пон—Страны Восходящего Солнца —
корень солнца.

«Иероглифическая письменность со-
вершенно не варварственна, как мно-
гие думают. Дело в том, что если бы
я, не знающий китайского, японско-
го и испанского языков, и мексика-
нец, че знающий японского, китай-
ского и русского языков,—если бы
мы изучили иероглифическую грамб-
ту, мы бы без знания языков суме-
ли бы списаться и понять друг Дру-
га, — я, китаец, японец и мексика-
нец. Иероглифы не записывают зву-
ки, но записывают понятия. Поня-
тия ж у всех народов одни и те же,
стел есть стол, как его ни назови. В
японском слсзаре пятьдесят тысяч
иероглифов. Курс средней школы—
четыре тысячи двести. Курс началь-
ной школы—тысяча восемьсот. В га-
зетах—две тысячи пятьсот иерогли-

фов. Изобразительных иероглифов—
около трехсот. Квадрат, пересечен-
ный горизонтальней чертой, — солн-
це; русское печатное «и», пересечен-
ное двумя горизонталями,—луна;
иероглиф луны, поставленный рядом
с иероглифом солнца, — яркий, свет-
лый. Кривая палочка, подпертая дру-
гой маленькой кривой,—иероглиф че-
ловека Две палочки под прямым
углом, пересеченные округлой (рука,
нога, грудь) ,—иероглиф женщины;
два иероглифа женщины рядом —
ссора; три иероглифа женщины
рядом — государственная измена.
Иероглиф тюрьмы изображается так:
иероглиф слова, по бокам — иерогли-
фы собаки. Японцы взяли иерогли-
фическую письменность от китайцев
и употребляют ее и фонетически. Все
фонетические иероглифы комбиниро-
ванные. Фонетический иероглиф бара-
на звучит так же, как океан, — поэто-
му, чтобы обозначит океан, пишут
иероглиф барана и приписывают сбо-
ку иероглиф воды.

«Кое-какие мои выписки звучат ве-
село. Но уже не весело, а всликолеп
но знать, что человеческим гением, ге-
нием Востока, создана такая изуми-
тельная грамота, знание которой, при
знании се другими народами, дает
возможность обращаться с этими на-
родами без знания языков, а при зна-
нии языков в эту же грамоту можно
влить и живое слово. И, если бы
пушки были изобретены не европей-
цами, а на Востоке, я уверен, что мы
изучали бы сейчас эту иероглифиче-
скую грамоту, уничтожающую сме-
шение языков, вместо того,  чтобы
корпеть над английским, немецким,
французским.

«Утверждают, что люди Востока
мыслят, кроме наших способов мы-
слить, еще и иероглифами. Если это
так, то это только лишний плюс их
мыслительного аппарата. Знаю, что,
чем культурнее японец, тем больше
он прочтет в иероглифе, гем больше
для него раскроет иероглиф. И знаю,
что на Востоке есть вид искусства,
непонятный нам, когда поэт или фи-
лософ, или ученый создает такой но-
вый комбинированный иероглиф, над
которым можно сидеть часами в бла-
городном изумлении, как над шахмат-
ным ходом, следить за каждой ли-
нией, написанной тушью и кисточкой,
вдыхать запах каракатицы (из коей
добывается тушь) и открывать смысл
человеческого гения в этих линиях и
чертах..

«В Токио я был в храме импера-
тора Мэйдзи, того императора, кото-
рый вывел Японию из феодализма,
дал конституцию, разбил в 1904 го-
ду россиян и умер в 1912 году,
обстроившись храмами после смерти.
В храме императора хранятся его ка-
бинет и его письменные принадлежно-
сти. Эти письменные^ принадлежности
совершенно таковы ж, как в кабине-
те профессора Йонэкава. Я рассма-
тривал такие ж письменные принад-
лежности на почте, на станциях, в
сельских трактирах и в столичных
отэлах. Везде они одинаковы; ла-
кированная коробочка величиною в
двухфунтовую шоколадную, в которой,
лежат палочка туши, камень, на ко-
тором растирается тушь, сосудик, в ко-
тором хранится вода, и штук пять
разных сортов кисточек. Сидя на по-
лу и пододвинув к себе столик высо-
тою в нашу ножную скамеечку, держа
навесу руку, японцы пишут своими
кисточками свои иероглифы Понятия
чистописания и рисования у них сли-
ваются. Сигэмори-сан, с которым я
путешествовал на Синсю, каждое утро
и каждый вечер посылал домой от-
крытки; он писал их лежа. Я спро-
сил, как он пишет свои книги? Он
ответил, что он всегда пишет лежа.
В Японии — всеобщая грамотность,
там, кроме идиотов, все обязаны быть
грамотными. При первой встрече все
дают визитные карточки, при второй
надо меняться автографами, изрече-
ниями, вежливым словом, написанны-
ми на бумаге. Я писал десятки изре-
чений и на картоночках для танка, и
на квадратных картоночках, предна-
значенных для изречений, и даже на
какэмоно. Однажды в поезде, по пу-

ти из Токио в Кобэ, ко мне подо-
шел с такою карточкой проводник
вагона, поклонился так, как кланяют-
ся японцы, руки на колени, в шипе-
нии, и попросил от меня, писателя,
моего изречения и автографа моего
имени. Когда где-нибудь в провинции
открывается выставка или у какого-
нибудь озера, куда зимой никто не
ходит, собираются паломники приро-
ды, тогда сейчас же там открывается
почтовое отделение, закрывающееся
вместе с выставкой и на дождливые
дни... И всегда около почтовых отде-
лений и на углах больших городов
сидят такие люди, которые умеют
красиво писать и красиво выражать-
ся. Эти люди за сэны пишут краси-
вые иероглифы и очень вежливые
слова... А в поезде по Сибири со
мною ехал японский концессионер. Он
выучил меня первым японским сло-
вам, тому, что благодарить надо так:

«— Дсмо-аригато-годза-имасу, —
«при чем слово «аригато» значит
спасибо, а «домо», «годза-имасу» ни-
чего нс значат, просто вежливые при-
ставки. Можно сказать — аригато.
Можно сказать-- домо-аригато, это бу-
дет повежливее. Домо-аригато-годза-
имасу—совершенно вежливо. Так вот
этот концессионер от времени до вре-
мени склонялся над бумагой. Я доби-
вался, что он пишет. Он скромно со-
общил мне, что он пишет танка. Я
просил перевести мне его танка. Одну
танка я запомнил.

«Вод она:

«Мы перевалили Урал.
Мы в Азии.

Земля в снегу.

На станциях русские

Бегают с жестяными чайниками».

«X а р а к и р и.—Я был в деме мар-
шала Ноги, в том доме, где он вме-
сте с женою сделал себе харакири, в
том доме, около которого теперь храм
маршала Ноги. Этот дом теперь—до-
стояние музеев. Храм около дома—
достояние молящихся. Ноги—нацио-
нальный герой. Ноги—это один из
маршалов, побивших Россию.
«Таинственная, непонятная исто-
рия! Маленькая страна, населенная
людьми с веерами, живущими в до-
мах без столов и лтен, поедающая рис
и ракоз палочками, отождествляющи-
ми душу мужчины с цветком виш-
ни, — страна, которая, на глаз евро-
пейца, всеми своими красивостями
кажется театральной декорацией, да
еще такой, которую видишь сквозь
бинокль, приставленный об\ктивами
к глазам той стороной, которая умень-
шает. У Японии была фантастичней-
шая эпоха, когда с начала семнадца-
того веха на два с половиной сто-
летья, до середины девятнадцатого,
Япония заперлась для внешнего ми-
ра. В те столетья, когда земной шар
пошел колесить океанами, Япония жи-
ла при двух монархах, при бессиль-
ных и божественных тэцно и при все-
сильных и земных сьогунах Токугава,
запертая на своих островах, консерви-
руя свои тысячелетья, свой феода-
лизм, свои храмы и своих самураев.
Вге это было семьдесят лет тому на-
зад, когда американский коммодор
Пирри пушками, а русский адмирал
Путятин страхом своей эскадры впер-
вые «отперли» для мира Японию. С
Путятиным, к слову, на фрегате
«Паллада» был писатель Гончаров.
Эпоха японского затворничества назы-
вается эпохой Токугава. Эпоха выхо-
да в мир называется эпохой Мэйдзи.
Императором Мутсухито был уничто-
жен сьогунат, была дана конституция,
были построены дредноуты. Эту эпо-
ху японцы называют эпохой реставра-
ции,—ее следует считать революцион-
ной эпохой. Одним из ближайших
сподвижников императора был мар-
шал Ноги. В дни, когда умер импера-
тор Мутсухито, переименовавшись
после смерти в Мэйдзи, накануне
похорон маршал Ноги совместно со
своею женой сделал себе харакири.
Это было в 1912 году.

«Я проходил мимо парка и про-
улочка, ведущего в парк. Я пошел ту-
да. Там стоит небольшой домик, по-
европейски в роде тех, где по уездам
живут врачи и агрономы. ’1 ам вокруг

дома проложена галлерейка, откуда
видна внутренность дома. На глаз
европейца — пустой дом Ни одного
стола, ни одного стула. Пол покрыт
татами (цыновками). Какэмоно на
стене. Туалетный столик в комнате
жены, теткой, перед которым надо оде-
ваться, сидя на полу. Письменный
стол маршала, такой, за которым
надо писать, сидя на полу. И все,
больше ничего. В угловой комнате
указаны места, где сидел маршал и
его жена в момент, когда они сделали
себе харакири. 1 ам в углу трубкой
свернуты цыновки, залитые кровью
маршала и его жены. Они перед
смертью сидели на полу посреди ком-
наты, около хибати.

«Маршал и |го жена перед смертью
написали танка. Быль жизни марша
ла Ноги и его смерть суть экстракт
понятий японского самурайства о чести
и правильности жизни. Маршал Но-
ги — национальный герой, патриот и
гражданин своей родины. Обстановка
его дома, тот быт, в котором он жил,
до аскетизма просты. И до аскетизма
проста его смерть, ставшая над
смертью. Вокруг дома маршала Ноги
растут тенистые деревья, вишневые
деревья, кои в Японии величиной с
березу, цвет которых есть символ ду-
ши мужчины. Вишневые цветы в Япо-
нии делают себе харакири, то-есть
особым таким ножом разрезывают се-
бе живот!..

«Всё это было утром. К часу при-
ехал профессор Нобори, и мы поеха-
ли на могилу сорока семи самураев
Там, опять под деревьями, стоят кам-
ни могил, со("юк семь камней. : ш
бьет из земли ключ, в котором эти
сорок семь обмывали отрубленную го-
лову того, из-за которого эти сорок
семь рониов сделали себе харакири.
Там есть музеек, где помещены
остатки одежды этих самураев. '
японцев ко всему музей и выставка,
в этой стране мертвецов. Гам у могил
я не смог долго быть, у меня стала
кружиться голова от дыма сандало-
вых курений, тлеющих перед каждой
могилой, от этого синего дыма, ко-
торым очень пахнет Япония, от кото-
рсго следует—на мой нос—задыхать-
ся. Сорок семь самураев поклялись
отомстить за своего даймио, обижен-
ного приближенными сьогуна, при
чем их даймио впал в немилость
сьогуна или что-то в этом роде.
Двадцать один месяц эти сорок семь
человек искали случая убить обидчи-
ка их барина, нашли, убили—и не
нашли нужным об этом скрывать, со-
брались вместе на будущей своей мо-
гиле, оповестили о своих делах, сда-
лись на милость сьогуна и—все вме-
сте два месяца спустя—одновременно
сделали себе харакири. Теперь они
обожествлены. Их смерть—сюжет са-
мурайских гордостей, романов, поэм,
драм, кино. Около могил сорока се-
ми самураев—маленькая ярмарчишка.
Я там накупил лубков, изданных в
память этих обожествленных людей.'
ставших в понятиях национального
геройства в ряд с маршалом Ноги».

«Й с с и в а р а, ойран, гейш и.—
Я осматривал публичные дома и при-
тоны Москвы, Берлина, Лондона,
Константинополя, Смирны, Шанхая.
И везде в этих публичных домах и
притонах одно и то же: окончательное
обнажение всего, что принято челове-
ком скрывать и что принято считать
европейской честью. Там, в этих квар-
талах, главным образом з алкоголе
и—оешающе—в похоти, ставшей, как
алкоголь, до судороги доведено вся-
ческое издевательство над человече-
ской личностью, там судорогой бродит
испепеляющее проклятье, пороки,
мерзость, сифилис и грязь.

«И я был з Йосиваре, в районе
токийских публичных домов. Йоеива-
ра—точный перевод—счастливое поле.
И никогда ничто меня так не ошара-
шивало, как Иосивара, совершенней
для меня непонятностью. В этом рай-
оне все было залито светом. В тесноте
улиц шли дети, школьники, что-то по-
купали и мирно разговаривали. Про-
ходили матери. Под вишневыми де-
ревьями, в шалашиках, торговали про-
давцы. Шли с работы и на работу
мужчины. Было совершенно обыкно-

венно, только больше, чем следует,
свету, только чуть-чуть теснее. И у
домов, около хпбати, выставленного
наружу, грея руки и не спеша, сидели
мужчины, посвистывая и пошипывая,
те мужчины, у которых можно посмо-
треть фотографии ойран, проституток.
Мы входили во многие дома, без
водки, в тишине, мы разувались, нам
в ноги кланялась пожилая женщина.
В тишине дома мы проходили в ком-
нату, где нам приносили чай, мы са-
дились на пол. И тогда проходили
дзйоро. ойран, абсолютно вежливые,
как все японки, совершенно трезвые,
тихие, улыбающиеся,

«И вот то, что на улице совершен-
но обыкновенно ходят дети и торгуют
торговцы, что эти женщины не
пьяны, нормальны, вежливо приветли-
вы,—это и было окончательно ошара-
шивающим, вселяющим в сознание та-
коб, что мне, европейцу, указывало
большую нормальность в смирнских
тартушах и берлинских нахт-локалах,
чем в Йосиваре.

«Только после землетрясения 23-го
года упразднены празднества Йосива-
ры, когда в Йссивару стекались тыся-
чи людей, женщины из Йосивары,
украшенные вишневыми цветами, шли
процессией и всенародно здесь изби-
ралась красивейшая ойран. Но пер-
вая лицензия, данная на постройку
домов после этого землетрясения, да-
на была—Йосиваре. Тогда шумелось
в газетах и установлено было, что
Йосивг.ра — общественно необходима
для здоровья нации и для сохранения
устоев семьи в первую очередь. Ли-
цензии, выдаваемые государством на
право проституции, есть статья госу-
дарственного дохода, никак не амо-
ральная. Все народное творчество
имеет сюжеты, связанные с Йосива-
рой,—нет спектакля в классическом
театре, где не было бы эпизода из
бытия Йосивары. Каждый дом в
Йосиваре имеет длинную свою и поч-
тенную историю, свои исторические
анналы. Город Фукаока гордится со-
бою—тем, что в нем появилась пер-
вая проститутка. Она была самурай-
кой, могила ее чтится, и на могиле
ее каждый год бывают торжества.
Спрашивают девочку: «Кем ты хо-
чешь быть?»,—и девочка отвечает:
«Женщиной из Йссивары!» Если бы
я узнал, что я существую за счет
сестры-проститутки, если б я не За-
стрелился, то наверняка много бы му-
чился этим. Если бы я был японцем,
это было бы в быту.

«Часть женщин з Йссивару идет
по призванию, по склонности. Дру-
гих туда продают отцы и мужья. 110-
том, выйдя из Йосивары, эти женщи-
ны или выходят замуж, или возвра-
щаются к своим мужьям. Это никак
не позС1 —быть женщиной .из Йоси-
вары. Проституция очень часто бы-
вает товарам, которым торгуют для
поправления бюджета.

-Нация позаботилась, чтобы дело
проституции было в хорошем состоя-
нии. Частной проституции нет. Про-
ституция огосударствлена. В коридо-
рах публичных домов висят, в абсо-
лютном порядке, кружки с марганцо-
во-кислым калием. Ь зитринах выста-
влены катетры, половые органы из
папье-маше, проверенные медицинским
надзором и полицией. Частно практи-
кующим проституткам лицензии на
• проституцию не выдаются. Прости-
тутки собраны з Йоеиваре; Иосива-
ра—имя собственное, присвоенное рай-
ону публичных домов Токио, такие
же районы под другими именами раз-
бросаны по всей Японии.

«Пол ') упирается в метафизику, г!
недавно еще кое-где в Японии при
храмах были жрицы—божественные
проститутки. Кадр этих женщин воз-
никал и по призванию, и по рожде-
нию. Через них люди прикасались к
богам. Тай-ю—высший титул прости-
тутки. Буддийский первосвященник,
глаза Хонгандзи, Женатый на прин-
цессе крови, имевший титул Восседа-
ющего на тигровой шкуре, имел пра-
во на Тай-ю, и в регламентные дни
Тай-ю приезжала к Восседающему.

’) Абзац написан по справке профессора
Е. Г. Спальвина.

«К половому акту японский народ
относится, как к священнейшему и
естественнейшему делу, никак не по-
зорному. У японского народа до сих
пор сохранился фаллический культ.
Ярчайше выражен в Японии мир
мужской половой культуры. Мораль
и быт японского народа указывают,
что женщина никогда не принадлежит
себе. Родившись, она есть собствен-
ность отца, потом мужа, готом стар-
шего сына. И та женщина, судьба ко-
торой судила ей быть матерью, есть
только мать, ибо священнейшее у
японского народа—дети. Она не долж-
на крикнуть при родах. На свадьбе
родители ей дарят нож и икру, —
икру, чтобы она плодилась, как рыба,
нож, чтобы она знала подчинение му-
жу, путь от которого — ножом — в
смерть. А в те дни, когда сна бере-
менна, она ведет мужа в 11осивару.
Но женщина может бытд> бездетна,—
тогда это повод или к разводу, или к
тему, чтобы—жена же—озаботилась
поисками наложницы, мэкакэ. Инсти-
тут мэкакэ жив до сих пор, ряд ми-
нистерских и парламентских деятелей
имеют мэкакэ.

«Но у мужчины есть потребность в
прекрасном, в вечной женственности,
в общении с умной женщиной, с Дру-
гом-женщиной, товарищем-женщиной,
советником, поучителем. Тогда он
идет к гейше. Института, аналогично-
го институту гейш, нет в западной
культуре. Там. з чайном домике, муж-
чину встретит прекрасная женщина.
Она поклонится ему так, как требует
этого искусство. Она проведет с ним
чайную церемонию. Она будет с ним
весела, беззаботна, остроумно и умно
беседовать. Она споет ему старинную
песенку, протанцует тихий и прекрас-
ный танец, она сыграет ему на сями-
сэне и кото. На пороге чайного доми-
ка насыпана горка белой соли, —
символ чистоты и целомудрия. Весе-
лые, улыбающиеся гейши нальют и
вновь подолоют сакэ, всяческой гра-
цией уклонившись от своей чашечки.
Однажды, узнав, что у меня болит го-
лова, гейша сделала мне головной мае-
саж. Она положила мою голову к се-
бе на колени, мяла и гладила мою го-
лову белыми своими ручками. И я
встал с ее колен помолодевшим.
Однажды (ведь японцы всегда и
везде фотографируют, подобно амери-
канцам) в компании японских писа-
телей мы снялись с гейшами. Я по-
ложил свою руку на плечо гейши. И
наутро я увидел себя в газете—имен-
но так, с рукой на плече женщины.
Я было ззволнсвался. И успокоился.
Ибо сняться в такой позе с гейшей—
честь, никак не «потеря лица». Гей-
ша дает свою визитную карточку,
имена гейш так же чтимы, как имена
писателей.

«Я прихожу в чайный домик с моею
европейской спутницей. Там, за до-
миком, тишина и ночь. Здесь тихо и
светло. Мы снимаем свою обувь.
Друзья писатели заказывают ужин.
Приносят горячее сакэ. Приходят
гейши, эти женщины, похожие на
цветы. Одна из гейш садится около
меня, наливает мне сакэ. Я рассматри-
ваю ее руку. Она смеется в смущении,
прикладывает куаачок к виску, топор-
щит указательный палец наподобие
рога и говорит плутовато, чуть-чуть
недоуменно: «Оку-сан...»— и усердно
топорщит свой пальчик. Это значит,
что в мою спутницу может вселиться
злой дух, не понятный гейше, живу-
щий только у европейцев,—дух рев-
ности.

«Гейша—это женщина мира искусств,
красоты и ума К гейшам надо итти,
чтобы касаться прекрасного. Не
менее' прекрасны тайны пола. 11о
эго уже не гейши: после гейш на-
до ехать к ойран. И было: мы были у
гейш, с нами была моя европейская
спутница, мы очень веселились, мы
пели вместе с гейшами, писатели тан-
цевали самурайские танцы и читали
старинные баллады,—и сказали мне,
чтобы в следующий раз я не брал
мою спутницу, ибо такой прекрасный
вечер преступно не кончить ойран,
старые писатели недовольны

«Быть гейшей — это призвание. И
это—на всю жизнь. Быть гейшей —

честь. И для того, чтобы быть гей-
шей, надо учиться с. малых лет.

«Я был в школе гейш. Это было на
берегу моря, и море уходило в лило-
вую тьму. В доме были только гей-
ши, только женщины, молодые, сред-
них лет, старухи. На сцене и на до-
роге цветов были девочки, от пяти
лет,—будущие гейши. Они танцовали,
пели, кланялись, разыгрывали пьеску.
Старшие смотрели на свою молодую
армию. Кроме школьной учебы, гей-
ши должны уметь петь, играть на
сямисэне, должны изучать чайную
церемонию, изучать тайны вязания
цветов со всеми их* символами. Долж-
ны постичь тайпу искусства собеседо-
вать.

«Веснами, в дни цветения вишни,
этого национального цветка Японии,
символа весны и мужской доблести,
гейши об’езжают все города, знамени-
тейшие гейши, корпорациями в не-
сколько сот человек. И в этих горо-
дах, в лучших театрах ломятся двери
от тех, кто хочет посмотреть на дей-
ство гейш. О гейшах пишут в газетах,
их имена славны. Великие, знамени-
тейшие гейши влияют на государ-
ственную политику. На интимные бан-
кеты государственных деятелей при-
глашается не жена, а любимая гейша
того, в честь кого дается банкет.
Гей-ша—точный перевод — посвящен-
ная искусству.

«Иные гейши выходят в замуже-
ство. Например государственный дея-
тель эпохи Мэйдзи был женат на
гейше. Иные, кроме патента на гей-
шество, берут патент на ойран,—то-
гда до конца дней они остаются в по-
четной свободной любви, - эти един-
ственные свободные в Японии женщи-
ны. Институт гейш в Японии очень
древен, и слово «гей-ша»—новое сло-
во, ибо оно существует только с то-
кугавской эпохи, ибо раньше гейши
назывались сиргбьоси, что значит —
белый, чистый тон.

«Это выдумка европейцев, что в
японском языке нет слова «любовь».
Есть, в десятке вариантов. И выдум-
ка европейцев, дальше порта не за-
биравшихся, — нелепица о срочных
японских- браках: японцы о таких не
знают.

«Но совершенно не выдумка, что
японский народ не стыдится обнажен-
ного тела и естественных отправле-
ний человеческого организма. В Ика-
хс однажды, у сернистых источни-
ков, я услышал женский писк, прису-
щий только европеянкам, — я пошел
расследовать и установил, что к моей
спутнице в ванну собирались лезть
мужчины-японцы. У японцев нет по-
нятия мыть лицо и руки так, как это
делают европейцы. Они каждодневно
обмываются с головы до ног. Поэто-
му в каждом доме есть бочкообразная
деревянная ванна. Воду в ванну на-
ливают такой горячести, что я в та-
кой воде сварился бы. А поскольку
у японцев все наоборот,—вытирают-
ся они не сухим полотенцем, а мок-
рым, тем самым, которым они мы-
лись, которое служило мочалкой. В
городах, где никак не убережешься от
озорства европейцев, сейчас общест-
венные бани разделены, женщины
моются отдельно, но банщики в жен-
ских отделениях—мужчины. Уборные
в Японии — общие, и помню, как
фраппированы были моя спутница и
миссис Гиршбейн, жена американо-
еврейского писателя Перетца Гиршбеи-
на, когда в театре заместитель Оса-
наи по Цукидзи Такахаси-сан, при-
ведши их к уборной, со всею вежли-
востью французского языка предло-
жил им в уборную проследовать,—они
прошли сквозь строй мужчин к каби-
нам,—и через минуту Такахаси по-
стучал им, сообщив, что мужчины,
то-есть мы, отправляются в ресторан.

«До сих пор еще невесту жениху
приискивают родители, всячески бе-
ря на с^бя ответственность. Еще так
недавно, во времена Токугава, тот
нож, который родители давали неве-
сте, *был неминуемым порогом из до-
ма мужа. Вдова называется—умерший
человек. Теперь в самурайских и це-
ховых семьях этот же нож является
и порогом для девушки, раньше воли
отца отдавшей свое целомудрие. Но

за городом, в деревнях, до сих пор
сохранился праздник пришествия по-
койников с того мира,—бон,—июль-
ский праздник созревания ячменя. К
ночи тогда зажигают на дворах фо-
нарики, чтобы осветить дорогу покой-
никам. Люди в полях пляшут хорово-
ды, в мугикокаси—в хороводе «паде-
ния ячменя». И эта ночь свободна
для совокупления сельчан. Если в
эту ночь у девушки нет любовника,
родители нанимают его, чтобы их дочь
не была опозорена нелюбовью. И до
сих пор, — утверждает профессор
Е, I. Спальвин, давший материалы
для обзаца,—сохранился кое-где в де-
ревнях обычай общего обладания де-
вушкой до брака, когда только после
брака девушка переходит в единолич-
ное обладание мужу, при чем она за
это платит обществу «первой ночью»
з честь богини Каннон, богини мило-
сердия.

«Тысячелетия мира мужской куль-
туры совершенно перевоспитали жен-
щину не только психологически и в
быту, но даже антропологически.
Даже антропологический тип японской
женщины весь в мягкости, в покор-
ности, в красивости, — в медленных
движениях и застенчивости,—этот тип
женщины, похожий на мотылька
красками, на кролика движениями.—
Даже жены профессоров, европейски
образованных людей, встречали меня
на коленах.—Окна дайгаку—великое
поучение для женщин, японский домо-
строй — учит навсегда подчиняться
отцу, мужу, сыну, никогда не ревно-
вать, никогда не перечить, никогда
не упрекать. И в каждой лавочке про-
даются три обезьяны, символ жен-
ской добродетели: обезьяна, заткнув-
шая уши,—обезьяна, закрывшая гла-
за, — обезьяна, зажавшая рог. Гак
решили философию пола буддизм
феодализм, Восток, и это живо до
сих пор».

«Д невники сСинс у.—...Я про-
снулся на рассвете, и я не сразу по-
нял, где я. Было кругом темно, и ря-
дом пел петух, петуху отвечали Дру-
гие петухи, и так же рядом пел соло-
вей. Эти звуки были похожи но зву-
ки русской деревни. Я осмотрелся.
Сьодзи — бумажные стены — были
сдвинуты, и верхушка их горела крас-
ными полосами восходящего солнца.
Хибати потухнул, было холодно хо-
лодом апрельского -рассвета. Рядом со
йною на полу, на татами, на цынсв-
ках, в кимоно спали Сигэмори и
Канэда. И я понял, я в Японии, пу-
тешествую по Синсю, ночую в доме
крестьянина-писателя Тития-сан. Я
лежал так же, как Сигэмори и Ка-
нэда, в ватном ночном Кимоно. На
полу в полумраке были разбросаны
книги,. которые мы рассматривали с
вечера.

«И я очень больно стал думать о
том, что вот те петухи и соловей, ко-
торые разбудили меня, поют совер-
шенно так же, как петухи и соловьи
в десятке тысяч километров отсюда,
на моей родине, в России,—и почему
так случилось, что люди говорят и
живут по-разному? —

«Роса рассвета не задерживалась
бумажными стенами, я двинулся, и на
меня посыпались капли росы.

«Эти дни — очень странные дни.
Японцы, даже мои друз’ья, не говорят
«нет»,—этого не допускают их тради-
ции,—и, когда надо сказать «нет»,
они не понимают и не слышат меня.
.Мм идем из дома в дом, горами, в
японских Альпах, в версте над
уровнем моря, наш маршрут составлен
японскими писателями, у нас для
каждого дома есть письмо. 1 1аш
маршрут не известен полиции, поли-
ция следит за нами в расстоянии
версты. Поэтому нас встречают везде
очень сердечно. 11о через полчаса
после нашего прихода в ворота впол-
зает ину, собака. Хозяин куда-тс ухо-
дит. И между нами и хозяином выра-
стает стена. Мне не говорят «нет», но
понятно, что оставаться здесь уже
нельзя. И мы идем дальше. Тития-
сан оставил нас ночевать.

«Все эти дни я жил, пил и ел по-
японски,—и все эти дни я хотел по-
японски думать и видеть. Горные тро-
пинки и горные трактиры — всегда

прекрасны. У Янагисава-сан мы рас-
сматривали японскую старину, и он
подарил мне наконечники от древних
стрел, еще айносских, кремневых, — и
сн водил меня на свои раскопки, к
памятникам айносов, древнего народа,
населявшего Японию. Там были
солнце, сосны и бодрый с океана ве-
тер. И Янагисава показывал мне виш-
невые карликовые деревья, в пол-
аршина величиною и в десятки лет от-
роду. Очень долго, тоннелями, моста-
ми через пропасти, прекраснейшими
пейзажами—ст заполдней до вечера—
поездом мы ехали в Камисуа, к мине-
ральным источникам, к гейзерам. Все
было, как следует: на станции встре-
тил шпик, сопровождавший передал
нас ему,—в гостинице было мно: о на-
роду,—из гостиницы, когда открыты
сьодзи, видны бассейны, где купают-
ся люди в воде, выброшенной гейзе-
ром, мужчины и женщины, разделен-
ные решеткой. За день было очень
много солнца, пути и раздумий,—и мы
заснули под рожок продавца и под
пение гейш за стеной.' Утром мы ели
рис, суп из морских водорослей и
соленые сливы.

«Вчера мы были в городе Комуро,
туда мы ехали целый день горной же-
лезной дорогой. Мы остановились в
гостинице Ямосирокан — Горный за-
мок, Гостиница стоит на развалинах
замка. В вечерной ясности дымился
вдалеке вулкан. Ходили к человеку, к
которому было рекомендательное
письмо от писателя Симадзаки, к
местному корреспонденту токийских
газет. Не застали дома. В пожарном
депо в городке он развешивал кар-
тины, устраивал выставку. Назавтра
в городке — празднества в честь их
прежнего феодала. Фамилия феода-
ла—виконт Макино. Выставка при-
урочивалась к празднествам. Пошли,
поехали на выставку на рикшах, при
чем говорить «рикша» — неправиль-
но,—надо говорить «курыма». На вы-
ставке час поили чаем. Заходили на
почту. Все почты на земном шаре,
должно быть, пахнут одинаково--сур-
гучом и чиновничеством, и за стеной
должен стучать Морзе. Шли по тихим
улочкам, по удивительной этой япон-
ской тишине падающих с гор ручьев.
Вышли на дорогу к вулкану, куда хо-
дят молиться. Вернулись в гостини-
цу, в развалины замка. Феодал ви-
конт Макино приехал с вечера, оста-
новился з той же гостинице, где и
мы,—на развалинах того самого зам-
ка, со стен которого так недавно —
семьдесят лет тому назад — правили
округом его отцы. В душе виконта' я
не копался. Прислужница, которая
сказалась женщиной с высшим обра-
зованием, филологичкой, бегала от
нас к зиконту и рассказывала: «По-
шел в бочку — приказал подать
ужин—сакэ,—его жена потребовала
себе пирамидона, очень разболелась
голова». —

«Феодал будет завтра на общест-
венном молении и на выставке. За-
тем он уедет в Токио, чтобы вер-
нуться сюда через год.

«По обычаю японских гостиниц нам
дали гостиничные кимоно, и по обы-
чаю японцев нс мыть руки и лицо, а
мыться с ног до головы мы пошли в
бочку, вода в которой градусов на
сорок пять по Реомюру. Вымылись.
Наша прислужница забегала к нам в
ванну, чтобы сказать, как  хорошо
поет феодал. В нашей комнате мы раз-
двинули сьодзи. За стеной замка, под
обрывом расстилалась долина, небо
очерчивалось горным хребтом, в до-
лине и по горам горели электрические
огци,—и только в Японии мною ви-
денная была прозрачность синего воз-
духа, такая синяя прозрачность, ко-
торая уничтожает перспективы, лако-
вая синь, лаковая прозрачность. Во
мраке пели птицы. Из - за угла го-
стиницы, с развалин наугольной
башни, долетали слова женщины,
очень нежные. По-японски, в кимо-
но. мы сидели на полу. Нам принес-
ли ужин, сырой рыбы, супа из ра-
ковин, маринованной редьки, рису,
сакэ — японскую водку. 11риходил
фотограф от местной газеты, фо-
тографиррвал. Затем прислужница
приносила громаднейшие папки бума-

ги, где расписывались все знаменитые
гости этой гостиницы Она показала
нам танка, только-чтс написанные
феодалом. И тогда нам принесли под-
стилки и ватные ночные кимоно. Всю
ночь пели птицы, в прозрачной сини
было видно, как дымит вулкан, села
роса, и долго не смолкал женский го-
лос.

«Утром бродили по замку На
военном плацу ныне теннисная пло-
щадка, забитая детворой. Рисовые
склады, богатство феодалов, развали-
ны. Когда с тобою говорят без «нет»,
тогда и «да» кажется неубедитель-
ным. Ужасно, когда ты не понимаешь,
что с тобою творится и что с тобою
будет,—и когда твоя воля обессилена.
Полиция уже была и успела нагадить.

«Тогда пришел крестьянин и по-
просил к себе в дом. Его дом стоит
триста лет. Его род всегда был родом
слуг феодала. И мне показывают
саблю, которой шестьсот лет, родо-
вую саблю. В этот дом мы зходим по
всем японским правилам, скинув на
пороге башмаки, поклонившись в но-
ги хозяину, который так же, в ноги,
поклонился нам. И прежде, чем осмо-
треть этот крестьянский дом, которо-
му триста лет, на полу мы садимся
за чай, за чайную церемонию. Свя-
щеннейшее в доме и фундаменталь-
нейшее—то место, где хранится рис.
Ни коров, ни лошадей в хозяйстве
нет, и нет стойл для них, ибо их ни-
когда не было. На кухне дым от хи-
бати идет в потолок. Мне принесли
книгу, чтобы я расписался в ней на
память. Полиция пришла следом за
нами, выросла стена, в которой «нет»
подразумевается. Я ничего не понял.
Мы ушли. Наш интеллигент больше
уже не показывался. Опять пили чай
на выставке, смотрели картины.

«И оттуда пошли старым самурай-
ским шоссе, в солнце и ветре, и в за-
пахе сосен, в деревню Осато, к писа-
телю-крестьянину Тития. Поля обло-
жены плотинами из камней, поля для
риса, выверенные ватерпасом и охо-
ленные руками. Многие нас обогнали
велосипедисты. Однажды мы обегна-
ли корову, запряженную в двуколку.
Полиция обогнала нас по дороге к
Тития, и все же он принял нас, мол-
чаливый человек с лицом философа
и с руками рабочего. Мы поклонились
его дому. Он провел нас з лучшую
комнату. По дороге туда я расспра-
шивал про деревню Осато. Там
шестьсот пятьдесят домов, три тыся-
чи пятьсот человек жителей, три шко-
лы—первоначальная, реальное, гим-
назия,—дети учатся вместе,— шелко-
прядильная фабрика, мыловаренный
завод (мыло производится из личи-
нок шелкопряда), медсводство, кро-
лиководство, электричество. Везде,
везде в Японии в домах и на дворах
полированная чистота. Посреди двора
Тития красовался эмалированный
писсуар, чтобы собирать мочу для
удобрений.

«Полиция опередила нас. Тития
принял нас. Остаток дня мы бреди-
ли по полям вокруг Осато, на клад-
бище, около храмов, у водопада. По-
прежнему дымил вдали вулкан. .Люди
проходили мимо меня, считая меня
пустым местом.

«И очень странный, должно быть,
единственный в моей жизни был у ме-
ня вечер. Мы,—Тития, I игэмори,
Канэда и я,—мы сидели в доме I и-
тия-сан у хибати Тития был непоня-
тен мне, как все японцы в первую
встречу, которых я не умею понимать
сразу-. Мы говорили с ним через пе-
реводы Канэда и Сигэмори. Мы пили
сакэ. Японцы после третьей чашечки
сакэ багровеют, их глаза наливаются
кровью. Тития показывал свои фото-
графии, книги и альбомы, где на па-
мять ему писали его друзья худож-
ники и писатели. Все было так, как
должно было быть в Японии. И тогда
в торжественности и строгости, в
жесткости глаз, налитых кровью, . и-
тия сказал такое, что я не понял
сразу-

«Сигэмори и Канэда перевели мне:

«— Отец Тития-сан был убит рус-
скими в Мукдене в русско японскую
войну. Тогда, мальчиком, Тития по-
клялся отомстить за отца первому

русскому, которого он встретит, убить
первого русского, которого он встре-
тит. И первым русским, которого
встретил Тития, был я. Си должен-
был убить меня. Но он, Т ития,—пи-
сатель, и я—писатель. Он, Тития.
знает, что братство искусства — над
кровью. И он предлагает мне выпить
с ним братски сакэ, по японскому
обычаю, поменявшись чашечками, — в
память того, что он—Тития—нару-
шил клятву.

«Нехорошо прийти в дом, в тот
дом, где твои соотечественники убили
человека.,, я проснулся на рассвете
под пение петухов, в доме ития. Вче-
ра я написал ему—кисточкой, тушью—
какэмоно о наднациональных культу-
рах и о братстве. А сейчас, в этот
соловьиный рассвет, я думал о том,
почему соловьиный этот рассвет по-
хож на наш русский, но говорим мы
по разному, когда птицы говорят оди-
наково.

«Я поднялся, раздвинул сьодзи.
Над землей происходил фарфоровый
японский рассвет. Роса тяжелыми
гроздями умыла цветущее дерево маг-
нолии. Магнолии пахли, как подобает,
мертвецами. В кимоно, я всунул бо-
сые ноги в гэта, в деревянные ска-
меечки, на которых ходят японцы, и—
один, без друзей и полиции, пошел
к горам повстречаться с рассветом.
Рядом шумел ручей. Внизу, под обры-
вом, клокотала река. Каменной лесен-
кой я прошел в рощицу азалий, сго-
рающих красною тяжестью сзопх цве-
тов. Каменная тропинка вела на
кладбище. За мною никто не следил,
единственный раз в Японии. Вдалеке
дымился вулкан. Направо и налево
уходили горы. Рядом со мною были
рисовые поля. Глубочайшая была ти-
шина. Кладбище заросло печалью
бамбуков. Около кладбища стоял хра-
мик—величиной в нашу собачью буд-
ку, не больше. Я посидел у храма, по-
курил и пошел дальше, к платановой
роще, без дороги, кустарниками. И
там я увидел таинственнейшее в при-
роде человека. В чаще деревьев около
храмика стояла ча коленах женщина,
женщина обнимала клиноподобное ка-
менное изваяние, лицо ее было вос-
торженно. Она молилась. Я видел, как
женщина поклонялась фаллосу. Я ви-
дел таинственнейшее в мире. Я не
стал мешать женщине, этой женщине
в бабочкообразном оби, японском
поясе, на деревянных скамеечках, с
непонятною для меня красотою лица.

«И тогда я думал, что надо напи-
сать рассказ, как Япония затянула,
заманила, утопила, забучила ино-
странца, точно болото, точно леший,
что ли. Всем сердцем я хотел проник-
нуть в душу Японии, в ее быт и вре-
мя. Я видел фантастику быта, будней,
людей и понимал, что вся эта страна,
недоступная мне, меня засасывает, как
болото,—тем ли, что у нее на самом
деле есть большие тайны, — или тем,
что я ломлюсь в открытые ворота,
которые охраняются полицией именно
потому, что они пусты. Та тема, ко-
торую ставили себе все писатели, по-
бывавшие в Японии, тема о неслиян-
ности душ Востока и Запада, о том,
как человек Запада засасывается Во-
стоком, деформируется, заболевает
болезнью, имя которой «фэбрис
ориентис», что ли, и все же выкиды-
вается впоследствии Востоком,—эта
тема была очередною у меня».

Страницы, написанные - выше, напи-
саны писателем не-японцем, но, как оче-
видно, на японском материале. Писа-
тель Тойохико Кагава, бесспорно, не
подписал бы таких страниц. Страницы,
выписанные выше в кавычках, написа-
ны писателем Пильняком, Борисом
Андреевичем, дай советский бог ему со-
ветского здоровья! —И изложены они в
книге под названием «Корни японского
солнца», написанной Пильняком в
1926 году. «Корни»* были комментиро-
ваны в том же 26-м году советским япо-
нистом Р. Кимом, комментарии называ-
лись: «Ноги к змее».

Писатель Пильняк 1932 года доводит
до сведения читателей, что его «Кор-
ни»—никуда не годятся.

Писатель Пильняк 32-го года просит

читателей выбросить с их полок седьмой
том его гизовского «собрания сочине-
ний».

Что касается переводов этой книжки,
Пильняк просит в первую очередь уни-
чтожить ее японский перевод.

Книга, предлагаемая сейчас, коммен-
тарии к «Камням» и «Корням», обвине-
ние писателям, начата цитатами писате-
лей Тойохико Кагава и Пильняка.

Пильняк уничтожает свои «Корни».

Это нужно сделать за счет грамот-
ности.

Это нужно сделать во имя уважения
профессии писателя.

Это нужно сделать во имя уважения
к Японии.

Писателей порядка Пьера Лоти, Кло-
да Фаррера, даже Келлермана за его пу-
тешествие вокруг мира в шесть месяцев
и, само собою, Пильняка «Корней япон-
ского солнца» следовало б привлечь к
суду за диффамацию, сделать бы им
снисхождение по милосердию за их без-
грамотность, в тюрьму на первый раз не
сажать, но—лишить права публиковать
свои вещи впредь до обретения грамот-
ности, понеже литература есть дело об-
щественное, но не Паркетное.

Вместе с этими писателями следова-
ло б на скамью подсудимых посадить и
глубокоуважаемых ученых исследовате-
лей порядка профессора Е. Г. Спальви-
на и Лафкадио Хэрна и прочих, многим
известных, путающих по учености своей
к примеру за изучением какой-нибудь
тысячелетней Мурасаки Сикибу тысяче-
летья с сегодняшним днем и, кроме оной
Мурасаки Сикибу, ничего не знающих
тодком.

Японцам не повезло (но сами японцы
токугава-макиносских традиций об этом
позаботились и заботятся до сих пор),—
очень много наврали о Японии различ-
ные европейские писатели, ученые и пу-
тешественники.

На самом деле, этакий молодой мор-
ской офицер Лоти, человек красивый,
воспитанный, прочитавший на своем ве-
ку штук сто пятьдесят романов да штук
тридцать-сорок специальных книг, —
приехал. Приехал и ищет необыкновен-
него. Злейшее средневековье, которого
у себя под носом на родине он не заме-
тил, здесь он принимает за последнее
слово народной мудрости, придумывает
различные «восточные» и «западные» ду-
ши, шаманскую ерунду обувает бергсо-
ниапством, «крисчэн-сайнсом», при чем
ни шаманов, пи Бергсона, ни криечэн-
сайнспых англо-американских тощих
вобло-вдов толком он не знает,—и про
чее. У себя на родине он такого мате-
риала не возьмет, ибо на родине он
прогрессист!—у себя он этакое средневе-
ковье порицает (с ограничениями впро-
чем, ибо—чем лучше буддийских бонз
католические папы и папские нунции, их
преимущества!?). Пьер Лоти, чего доб-
рого, в этом месте сведет разговоры на
индийских йогов, как на пуп премудро-
сти. Своего домашнего он такого мате-
риала не возьмет и потому, что на до-
машнем этаком материале не поврешь
вдоволь. Изловят. А горячие читатели
и читательницы, читающие колониаль-
ные романы, бросят их книги за элемен-
тарностью, ибо на своем материале они
желают Марселя Пруста и Джэмса
Джойса.

Действительно, этакий герой, иностра-
нец, поселяется на берегу «Пасифика».
Его печаль уходит в дым вулкана. Его
радость одинакова с вулканными заре-
вами. Под его скалой дом рыбака. У ры-
бака дочь. Пояс ее кимоно—как бабоч-
ка. Она сама—как мотылек. Ее зовут
или Хризантема или Сосновая Река. И
прочее. А на самом деле кимоно у этой
девушки с бабочками или отсутствует
вообще, или, ситцевое, хранится для
праздников. Отец ее вместе с соседом
плавает в море, в жесточайшей нужде,
ловит рыбу. А она с матерью в отли-
вы—по воле нужды—или в старых шта-
нах отца, или с повязкой на половых ор-
ганах, а то и просто голая собирает ра-
кушек, чтобы кормиться. Кожа на ру-
ках ее толста и вся изранена покусами
крабов. Волосы ее связаны, как попало,
чтобы не лезли в глаза. Т ылом ладони
она стирает со лба пот, и к щеке ее при-
стала рыбья чешуя. Быть может, ее зо-
вут Хризантемой иль Сосновой Рекой,
но она замучена кабальным трудом и

нищетой, от нее пахнет рыбой. И, вы-
шед на берег, она и не глянет на ино-
странного писателя, с которым она не
только не сможет сговориться, с кото-
рым ей вообще не о чем говорить, но
который отделен от нее громадной со-
циальной лестницей. Она, если она бы-
ла в старых штанах отца, безразлично
снимет их при писателе, выжмет из них
воду, наденет их вновь, промоет в ямке
среди прибрежных камней пойманных
ракушек и крабов, рассортирует тут же—
что на продажу, а что похуже себе на
обед—и пойдет своею дорогой. А писа-
тель поедет в 11осивару или в чайный
домик, к гейшам иль к ойран, вынаши-
вать поэтический образ колониальной
дочери рыбака Хризантемы. Эти дети
рыбаков показаны вместе с рыбаками
выше, в главах романа Кагава, как мать
носила своего ребенка-мертвеца за спи-
ной,—за спиной потому, что в Японии,
так же, как в Китае, в Монголии, в
Таджикистане, на Кавказе, в Персии,
женщины носят детей на спине (заме-
чательная деталь для писателя и его
философских рассуждений обо всем, что
угодно, кроме климата и кочевых пра-
родителей!). Приехав в чайный домик,
писатель соврет потом в своем романе,
что в Японии существуют браки па
срок.

Что касается женских кимоно, дела-
ющих женщин похожими на мотыльков,
то крестьянская, рабочая, рыбачья Япо-
ния их носит только по праздникам иль
не имеет совершенно Эта Япония по те-
перешним временам одевается, во-пер-
вых, как попало, а во -вторых, мужчины
и женщины предпочтительно одинако-
во—в штаны, чтобы легче работать.

Что же касается вообще писателей...

Родился человек. Научился грамоте.
Стал читать романы, читатель. Вырос и
вдруг в один паршивый день устано-
вил, что думал, поступал, делал, чув-
ствовал он не так, как указывали ему
индивидуальные его особенности, но по
воле литературных реминисценций. А
сейчас, когда он это установил, ему ста-
ло ясно второе, еще более паршивое,
именно то, что за этими литературными
реминисценциями свою индивидуаль-

з*
ность он давно уже. потерял. Если ж де-
ло касается коллектива таких читателей
и этот коллектив намерен от писателя
знать что-л)ибо конкретное, то такой чи-
татель, начитавшись европейских рома-
нов о Японии, Японию наверняка поте-
ряет.

Писатель подобен геологу иль путе-
шественнику в необитаемые, в неоткры-
тые земли. Г еологу для того, чтобы
стать геологом, мало одного желания.
Такой любитель земных недр, ни рожна
в недрах не смысля, может прийти в та-
кие места, где золото россыпями лежит
прямо на земле, под руками. Изыскатель
начнет вкапываться в недра, потратит
время и золотые россыпи закопает су-
глинками. Таких геологов надо гнать.
Геологи прежде, чем итти на изыскания,
учатся. I еологи, изыскивая недра, вка-
пываются в них не пальцами, но ма-
шинами. Зря землю копать не стоит. И
геологи, идя на изыскания, получают на
то разрешения от сему соответствующих
трестов, институтов и академий, посы-
лаясь этими институтами на поисковые
работы. И институты, кроме знания,
вооружают геологов еще и техническим
оборудованием, также вооруженным
знанием.

С писателями надо поступать так же,
как с геологами, ибо писатели могут на-
путать никак не меньше геологов.

И в советской литературе следует,
предварительно учинив перерегистрацию
и сократив писателей процентов на во-
семьдесят (с тем, чтобы подающих на-
дежды, перевести в класс учеников, за-
ставить учиться и работать, а безнадеж-
ных лишить писательского звания), —
переквалифицировав и сократив писате-
лей,—следует создать Институт литера-
туры, Литературно-Разведочный художе-
ственно-оборудующий институт, без ди-
плома коего писатели не могли б носить
звания писателя и печататься, по ана-
логии с горно-разведочными института-
ми, оборудующими разведывательную
работу писателя. При этом в этом ин-
ституте при квалификации писателя,
кроме умения писать и общей грамот-
ности, ст писателя должна требоваться

моральная добросовестность, свойствен-
ная писателю и в общественных его де-
лах, и в домашнем его обиходе. А то за-
лезет геолог на самую середину Памира,
где никто не бывал, и наврет, что ви-
дел там платину в кристаллах,—за ге-
ологом туда экспедицию пошлют, трак-
торы потащат, люди, верблюды и ослы
будут мучиться. Геологи, как и писате-
ли, должны быть честны, социально
честны, равно как и с женой, и словом
не должны блудить, как материалом на
изысканиях.

При таких обстоятельствах Пьера Ло-
ти не потребуется предавать суду за
клевету. А если писатель (это и с геоло-
гами случается) ошибется, тс его ошиб-
ка будет несчастным случаем и поводом
к сожалению, но не к заушению. Ибо
при наличии патента Литературно-Раз-
ведывательного института и при нали-
чии писательской честности не будет
сомнения в случайной досадности ошиб-
ки. И сшибок будет много меньше, хоть
не ошибается только бог, потому что его
нет, мало сшибаются бездельники, почти
не ошибаются трусы, а больше всего
ошибаются геологи, потому что они от-
крывают доселе неизведанное и потому
что они никак не туристы, ездящие по
открытым дорогам. Писатели-туристы, в
частности ездящие в дилижансах, дор-
мэзах и вагонах Толстого, Достоевского,
Бунина из Москвы на Днепрострой со-
циализма, едут туристически и никуда
не доедут, ибо дилижансы и дормэзы
Толстого, Достоевского, Чехова, Лескова
и Глеба Успенского, не говоря уже
о Боборыкине, — не социалистические
способы передвижения.

Немецкая бабушка рассказывала.

Каждую ночь с заднего крыльца шу-
махэра Трэнклера выбегала свинья и бе-
гала на католическое кладбище. А Трэн-
клеры были лютеранами, и вообще сви-
ней у них не было. Бондарь Шлэгель
решил проследить, куда ходит свинья, и
сел в полночь у кладбищенской ограды.
Свинья заметила старика Шлэгеля и
бросилась на него. Шлэгель защищался
своею бондарной скобою. Свинья закри-
чала человеческим голосом. А наутро
все узнали, что у жены шумахэра Трэн-
клера на лице от виска до подбородка
громадная рана.

Чем свинья поучительнее лисы, боги-
ни хитрости?

Российская бабушка рассказывала.

О леших. О домовых. О том, как У
них в деревне мужчины и женщины
встарину вместе мылись и прежде, чем
вселялись в новый дом, справляли вла-
зины, когда мать-хозяйка в полночь,
предварительно впустив в дом черных
кота и петуха, трижды обегала вокруг
нового дома, голая, нагишом, а в сосед-
ней губернии у них заезжих мужчин
старики-отцы клали спать с девками-
дочерьми, особенно, если эти заезжие
заезжали в особые числа и ночи.

Приехал бы японский писатель в
Москву, пошел бы к воспитаннейшему
человеку, писателю Владимиру Германо-
вичу Лидину иль к мужественному пи-
сателю Леониду Максимовичу Леонову,
стал бы у них спрашивать глупости о
русской душе. У Лидина кабинет в ста-
рине, с террасой, на высоком этаже.
Звезды. Ночь. Лидин — человек обяза-
тельный. Леонов тряхнул бы кудрями.

— Ну, а религия, философия, мета-
физика русского народа?—спросил бы
японский писатель.

Лидин смутился бы, ответил бы:
. — Собственно говоря, русский народ
не очень религиозен...

Леонов подтвердил бы.

— Но — тем не менее — не было ли
случаев обожествления проституции? —
не было ли фаллизма?

Лидин смущен. Все вежливости и
воспитанности на земле, а не только в
Японии, не позволяют резко говорить—
«нет».

— Мы уже сообщили, вообще...—ска-
зал бы Лидин.—Вы знаете, у нас со-
циалистическая революция... Но, если
вы так интересуетесь...

Японский писатель в это время поду-
мал бы:

«__... йоу!—они не хотят говорить о

самом главном й тайном! но я их вы-
пытаю ж!..»

— По мнению очень своеобразного

русского философа Василия Васильеви-
ча Розанова луковицеобразные русские
колокольни несут в себе символ фалло-
са. Что же касается божественности про-
ституток, то в честь одной из них, Ма-
рии Египетской, христианской святой,
производятся церковные богослужения,
и она патронирует женщин, названных в
честь ее имени...

— Она—святая? — спросил бы япо-
нец.

— Да, в честь ее ангела...

—- Стало быть, у вас не только обо-
жествляются проститутки, но также
обожествляются предки!.. Ну, а обо-
жествление народа, его мессианство? —
обожествление вождей, его — народа —
героев?

Лидин—совершенно недоумевал бы.

— Мы уже сказали вам, что у нас со-
циалистическая революция...

— Но — народ, народ!? -— Достоев-
ский писал, русский народ—богоносец...

Лидин—воспитанный человек, к чорту
послать он не может. Лидин расстроил-
ся. Кабинет Лидина на высоком этаже.
Над террасой Лидина—звезды. Напра-
во и налево за крышами соседних домов
лежит Москва. За Москвою лежат рос-
сийские «неописуемые» места.

— По мнению русских философов:
Соловьева, Розанова, Бердяева, даж^е
Константина Леонтьева...—говорит Ли-
дии, недоуменно глядя на гостя, на Ле-
онова, на звезды.

От этих разговоров Лидин с Леоно-
вым обещали наутро отвести японского
коллегу на Новодевичье кладбище, где
могила Чехова вся исписана «Митей к
Тоней в роковой их, самый счастливый
в жизни, день». Это писание на памят-
никах не более осмысленно, чем плева-
ние в генерала Сайго. Но, чего доброго,
можно развести кисель философствова-
ний на тему о том, что в день рокового
счастья все русские юноши ходят к па-
мятникам писателей, чтобы расписы-
ваться на них, как в Загсе.

Средневековье, за досугом безграмот-
ности, надумало очень много лисиц и
свиней, божественных проституток и до-
машних ведьм. Идзанами и Идзанаги в
родстве с российским Перуном, а буд-
да—со Христом, порох у всех у них оди-
наковый. Писатель Кагава, христианней-
ший писатель, в своем романе касатель-
но богов ограничился тем, что жена ры-
бака, получив на похороны, уверилась в
возможности сыновнего на эти деньги
пребывания в раю,—да тем, что посе-
лил студента Йосио в храме, где за ним
присматривала бонзанья, жена бонзы,
по аналогии с попадьей, — да тем, что
вокруг асакуского храма живут
аотэндзьо и тэкии—нищие и шарлата-
ны. Писатель Пильняк в 1932 году, в
Камакура, с японскими профессорами
ходил по монастырям. Места велико-
лепны. Кипарисовая тишина благоухан-
на. Храмы тысячелетни. Колокола и их
звон также тысячелетни. Средневековье
здравствует. Пришли в таинственную,
прохладную и сандаловую, сирсчь ла-
данную, пещеру. Там друг против дру-
га, двумя рядами сидело восьмеро обол-
тусов лет восемнадцати, с закрытыми
глазами, семинаристы, поджали под се-
бя ноги, как будды, положили руки на
пуп,' прижав ладонь к ладони,—совер-
шенствовались, упражнялись,—должны
были так сидеть от зари до зари, непо-
движно, сосредотачивая мысли до того,
чтобы нс осталось ни единой мысли. В
глубине пещеры в земле был вырыт ал-
тарик для божественных изваяний. Гам
стоял сиротливый, очень уважаемый и
древний будда. И там, в холодке, раз-
местилась добрая батарея пивных буты-
лок наимоднейшего японского Эбису-
биру, сваренного по последнему немец-
кому рецепту, в ловкеньких блестящих
ярлыках. Писателю Пильняку не извест-
но, то ли это пиво притащено было
совершенствующимися семинарами, то
ли поставил его сюда для прохладной
сохранности бонза, но и первая, и вто-
рая вероятность совершенно отлично
укладываются в быт и православных, и
католических монастырей.

Ге социальные реактивы, которые
определяют развитие человечества, обя-
зательны для всех народов и для всех
стран, для японцев так же, как для ки-
тайцев и англичан. Люди средневековья,
как и средневековые эпохи, были раз’-
единены предрассудками, хатой с краю,

отсутствием дорог, безграмотностью
боязни, враждованием. В этой раз еди-
нен ности каждый народ й о каждом на-
роде полагали, что он особенный, при-
думывали души народов, одни молились
богам, прикладывая ладонь к ладони,
другие крестились ладонью, третьи дву-
перстием, четвертые руки складывали
крест-накрест,— но молились одинако-
вому хрену, который редьки не слаще. В
этом отношении японцы ничем не от-
личны от арабов, англичан, афганцев,
испанцев, русских. Японская частица
«сан» указывает, что собеседник, бесе-
дуя с вами, вас не беспокоит, вашу гос-
поднюю субстанцию, ну, а русское
«господин», также с господним корнем,
о чем говорит, как думают японские фи-
лологи!?

Средневековье жило за малыми и ве-
ликими, крепостными, китайскими и
прочими стенами, придумывало за тес-
нотой знаний и потребностей различные
свои салтыки. Законы социальных реак-
тивов обязательны для всех стран и на-
родов, японцам и американцам одина-
ково. Чем некультурнее народ, равно
как и отдельные люди, тем больше он
жесток и физиологичен.

Средневековье женщину держало в
рабстве, в бесправии и делало из нее,
по социальному в первую очередь, а
затем по физиологическому ассортимен-
ту, либо домашнюю ломовую скотину,
либо хризантемную бабочку. Люди
имеют паршивое качество—способность
применяться,—не даром у россиян иной
раз острили, что, мол, такой-то—чело-
век, а не свинья, не сдохнет, вытерпит!
Надо думать, что в европейском средне-
чековьи по праву «первой ночи» вновь
обвенчанных девок не тащили к барину
понятые волоком и девка не выла бе-
лугой: девушка, небось, выходила из-под
венца в божьем трепете и обалдении, и
к барину ее вели родители, кумы и сва-
ты, торжественно, припомаженные пост-
ным маслом, а баринова барыня, не-
бось, вздыхала с приживалками на ле-
жанке, сколько, мол, барину мужики до-
ставляют беспокойства и до чего-де мно-
го у барина дел. Инстинкт ревности —
инстинкт социальный в решающий сте-
пени. В средневековья женщины ревно-
вать не смели, ревновать могли лишь
мужчины. Рыцари доблестно ходили за-
воевывать господень гроб, в панцирях,
и дома заковывали жен в панцырь поя-
са целомудрия, коий мужчинам конечно
не полагался. По Европе до сих пор кое-
где сохранились в качестве музеев сред-
невековые публичные дома. Помещались
они всегда за городской стеной в осо-
бом квартале. В нижнем этаже таллин-
ского ганзейского публичного дома на
Застенной улице, в коем с гордостью
помнят, что его посетил российский им-
ператор Петр Первый, в нижнем этаже
под сводчатыми потолками, против ка-
мина, в который можно было класть по
саженному бревну сразу, хранится ре-
шетка, куда надо было ставить шпаги, и
остались до сих пор крюки, на которые
вешались ботфорты. Средневековые
джентльмены приходили в публичный
дом, как в клуб, разувались, играли в
кости, пили меды и пиво в степенном
благородстве, а потом залезали в ка-
морки второго и третьего этажей посо-
воку пляться.

Всё это отличается ст судеб японской
йссивары, гейш, ойран только тем, что
в Европе средневековье в отношениях к
женщине уже умерло, а в Японии еще
живо. Гейши существуют для феодалов,
миллионщиков, тысячников и для их
приказчиков и трубадуров, интеллиген-
ции в частности. Ойран существуют для
сотельников. В деревнях — ни гейш, ни
ойрай, ни чайных домиков не полагает-
ся,—мужичишкам, японской материаль-
ной основе, ни гейш, ни ойран не пола-
гается. Мужичишкам полагается поста-
влять своих дочерей для гейш и ой-
ран,— для городских тысячников и со-
тельников.

Действительно, женщины в Японии до
сих пор пребывают средневековым оби-
ходом бесправия. В «Корнях» есть же-
сточайшая фраза непонимания и жесто-
кости, за которую только стыдно,—о
том, что—

«... часть женщин идет в Йссива-
ру по призванию, по склонности, дру-
гих туда продают отцы и мужья,—по-

том, выйдя из Йосивары, эти женщи-
ны или выходят замуж, или возвра-
щаются к своим мужьям...»

«По призванию» туда женщины идут
так же, как «по призванию» занималась
проституцией Соня Мармеладова. А на-
счет того, как предают туда женщин,
следует рассказать японскую ж газетную
вырезку. Корреспондент встретил в при-
городном поезде старика. Старик был
дряхл, убог и жестоко нищ, в ситцевой
повязке па чреслах, в ситцевом халатике,
босоногий,—на гэта в январе. Старик
жесточайше плакал. Он был крестьяни-
ном. Он предал свою дочь в тот день в
публичный дом, па три года, за полто-
раста эн. Дома ему с семьей нечего есть.
У пего вытащили воры его полтораста
эн, стоимость его дочери, которую он
растил семнадцать лет. Старик плакал
о потерянных полутораста энах и о до-
чери.

Писатель Лоти именно такую на срок
продажу в рабство называл высокой
мудростью брака на срок.

Пильняк в 32-ом году наблюдал за
судьбой дезущки-студентки. Она была
падчерицей в семье. В детстве она на-
училась играть на сямисэне. Она вы-
росла хорошенькой.

Кризис взял за горло ее вотчима. И
вотчим сообщил девушке-студентке, что
он намерен отдать ес в чайный домик,
достанет ей патент гейши и тем нала-
дит свой бюджет. Традиции инертны
вообще, и традиции средневековья в
частности. Студент Йосио—сын гейши.
Переводчик романа «Дни, когда возо-
пиют камни» Сергей Никодимович
Сьодзи, комментируя понятие «гейша»,
писал:

«Гейша—особый класс женщин-япо-(
нок, молодых и пожилых. Они не ак-
трисы, хотя обучены в музыке, тан-
цах и играх; они не проститутки, хо-
тя многие из них, особенно в послед-
нее время экономической депрессии,
падки па материальные искушения
мужчин. Они приглашаются на пир-
шества, на обеденные собрания, на
сходки секретных совещаний полити-
ческих и коммерческих дельцов, что-
бы дать этим собраниям характер н
тон более мягкий, утонченный, с му-
зыкой, танцами и‘играми. Гейши до-
статочно образованы, вышлифованы в
отношениях с людьми. Они умеют под-
держать разговор с мужчинами на
любую тему, так воспитал их строй
социальной истории Японии».

А п самом романе, в тексте писателя
Кагава есть сообщение с том, что тетка
Йосио, его воспитавшая,—

«... признала вредным для мальчи-
ка посещать ежедневно школу с той
улицы, где сосредоточены дома гейш.
Она пристроила Йосио к преподавате-
лю английского языка гимназии, из-
вестному тем, что он глубоко предан-
ный христианству человек...»
Сообщение хороню напоминает россий-
ских, французских и прочих мамаш-бан-
дырш, которые отдавали своих дочек—в
соседний город,—в институты, а сыно-
вей в духовные семинарии. Но дело не в
этом. Тетушка—

«... в 1920 году,—в год экономиче-
ской паники,—когда ее патрон, разбо-
гатившийся сделкой. на железе, про-
махнулся и покончил с собою само-
убийством, начала находить слезы в
глазах своих на каждом шагу своей
жизни».

Инерция традиций—страшная вещь!

Живет человек, каждую неделю у не-
го флюсы, угол его квартиры про"нил,
вместо замазки на рамах у него наклеи-
лись бумажные зебры, стекла зазебри-
лись гумми-арабиком, за диваном у него
скопилась гора окурков. Он может и зу-
бы починить, и сменить жилье. Но—да
как это, да Иван Павлович, друг-префе-
рансист, живет на этой же улице, и ап-
тека рядом! Студент Йосио, чего добро-
го, придет к той девушке-студентке, ко-
торую вотчим намерен снять с универ-
ситетских работ для гейшевания (ведь
он был на миаи сестры!), и будет рас-
сказывать о своем детстве, о том, какая
добрая и хорошая у него была гейша-ма-
ма, какая заботливая у него гейша-тетя.
Та ж, реальная девушка-студентка,—ох.
как мучилась она, когда ее продавали!—
сунулась было в подполье, се изловили
полицией,—она принимала яд, — и под-

чинилась. Стала в Японии еще одна мо-
лодая, красивая и культурная геймГа.

В 1 окно, в порядке «Медвежьей
свадьбы» Проспера Мерине показыва-
лась кинокартина «Страна, куда прихо-
дят медведи». Действие происходило на
Хоккайдо. Север. Мужественная приро-
да. Помещик (Проспера ли Мсриме? —
не Гоголя ль?—не пушкинский ли Трое-
куров из «Дубровского»?) взял у кре-
стьянина красивую жену, убил мужа
жены и говорил, что мужа задрали мед-
веди. Прошли года. У убитого кресть-
янина вырос сын, женился, и помещик
хотел взять у сына убитого им жену,
как взял его мать. Психологическая
драма. Сын убитого убил помещика и
сказал, что его задрали медведи. Вто-
рого убийцу арестовали. Психологиче-
ский сюжет.

Отец-нищий-крестьянин — вотчим сту-
дентки.

Можно предложить японским писате-
лям разработать следующий сюжет, име-
ющий место в действительности. Чело-
век-негодяй, степенный, пожилой, глу-
бокоуважаемый и глубокоуважающий
самого себя, едет, высматривает, сватает-
ся за вдову с большою девичьей семьею,
женится. Девушку покраше он подучи-
вает и предает в гейши. Девушек так и
сяк продает в публичные дома без уче-
бы. Девушек, с лица не уродившихся, он
продает на фабрики, также без учебы.
Распродает хозяйство, деньги оставляет
себе, разводится и едет в следующую
губернию, женится заново.

Пильняк 26-го года писал в «Корнях»:
«... и абсолютная была чистота на
этой фабрике, куда работницы и мы
входили, сняв башмаки, в одних чул-
ках. и на фабрике, на всей фабрике
не было ни одного места, где чело-
век был бы хоть на момент один сам
с собою, — уборные построены посре-
ди двора и так, что там все видно:
это и потому, что у японцев не сты-
дятся физических человеческих от-
правлений, и к тому, чтоб прядильщи-
ца не могла побыть одной, не могла
бы потихоньку прочитать и написать
письмо, ибо нее письма, приходящие
из-за фабричного забора, перлюстри-
руются, ибо без разрешения админи-
страции нельзя выйти за забор, ибо
эта японская фабрика больше походи-
ла на тюрьму, где девушки запрода-
ны на два, три года. Прядильщицы
сами о себе поют такую песню:

Если можно назвать прядильщицу
человеком.
То и телеграфный столб может рас-
цвести, —

но дело сейчас не в этом...»
Нет,—именно в этом!

Японский бюджет—ситцевый бюджет,
шелковый,—текстильный. Основная про-
мышленность страны—первая промыш-
ленность—текстиль. Текстиль занимает
без малого половину всех японских рабо-
чих. Текстиль—ситец и шелк—составля-
ет без двух промиллей семьдесят про-
цен~ов японского экспорта. Текстиль—
родоначальник японской промышленно-
сти. Самое большое количество пред-
приятий в Японии—текстильных, без
малого девятнадцать тысяч, на десять
тысяч больше, чем пищевых. По количе-
ству переработанного хлопка Япония за-
няла на миру второе—после СЕ 3. А.—
место, обогнав Англию. Текстиль, на-
равне с армией, занимает в Японии то
же место, что в Англии и Америке тя-
желая индустрия.

52 проц, всего японского пролетариа-
та—женщины. В текстильной промыш-
ленности женщин—82 проц., и в пер-
в] ю очередь девушек, ибо подавляющая
масса работниц приходится на возраст
от четырнадцати до восемнадцати лет,
при э~ом 78 проц, работающих в тексти-
ле никакой квалификации не имеет.

Текстильная промышленность в Япо-
нии, кроме всего прочего, является наи-
выгоднейшей, на ряду с содержатель-
ством публичных домов, по одним и тем
же с публичными домами феодальным
причинам (не потому ли, относя пятьде-
сят процентов на средневековье, парла-
мент дал после землетрясения 23-го го-
да первую лицензию на восстановление
публичных домов! ? ).

О феодально-крестьянских делах речь
будет ниже.

Феодально - капиталистические япон-
ские дела голодам гонят крестьян с зем-
ли. Старика, продавшего дочь за полто-
раста потерянных эн, забыть нельзя. В
текстиле, как з публичных домах, рабо-
тают женщины, купленные туда за бес-
ценок по феодальному праву, когда жен-
щина не принадлежит себе и принадле-
жит старшему в роде мужчине.

Специальные на то агенты ездят по
стране, степенные люди, схоленные тра-
дициями средневековья, рассказывают
отцам, как хороши и добросердечны хо-
зяева такой-то благородной фабрики,
как хороши там условия для работы.
Степенный хозяин будет следить за
нравственностью и поведением, и воспи-
танием. Чтобы бездельничать—ни-ни!—
чтобы баловать ходить в город — ни-
ни!— папаша-хозяин позаботится, вво-
дит когда для образования в кино, либо
на ярмарку, прогуляется когда с нима
в музей, поучит их злу городской жизни
и уму-разуму. Ну, накажет иной раз
для их же пользы. Дочка поработает
года полтора-два, а потом вернется до-
мой образованная и приданое себе при-
пасет, денег ей тратить некуда, всё ей
сделает папаша-хозяин, кормиться она
будет на фабрике, там будет и жить.

И—живут!

Живут таким образом, что—

Если можно назвать текстильщицу
человеком.

То и телеграфный столб может рас-
цвести!..

Живут под арестом заборов.

Не бездельничают—работают с од-
ним, двумя выходными днями в месяц
по одиннадцати часов в сутки, зараба-
тывают ровно столько, сколько стоит
аванс за них (эн ЗС с головы!) да би-
лет в третьем классе поезда от деревни
до города и обратно.

Живут за заборами так, что даже в
сортирах видны отовсюду. Л по поводу
естественных отправлений надо сказать
точно, что мужчины в Японии действи-
тельно оных не скрывают от женщин,
мочась всенародно, женщины ж в нор-
мальных, а не в заводских условиях в
этом отношении от европеянок ничем не
отличаются.
И живут, работают и «воспитываются?)
так в среднем полтора года. Ибо в пол-
тора года выматываются силы, в жесто-
чайшем проценте пополняясь туберкуле-
зом. Ибо за полтора года девушки сва-
ливаются в проституцию, согласно то-
кийской полиции, обследовавшей и уста-
новившей, что 70 проц, нерегистрирован-
ных проституток в токийских пригоро-
дах составляли бывшие фабричные ра-
ботницы. Ибо другие за эти полтора го-
да начинали осознавать свое классовое
положение, бастовали так, что—по ин-
формации Харада, японца, из его кни-
ги «Рабочие условия в Японии», —

«... после стачки в 1927 году на ма-
нуфактурах компании 1 ойо в Осака
рабочим стал даваться раз в месяц
рис с мясом, как одно из достижений
стачки (!) ».

Победа, как видно, колоссальная, если
помнить, что у папаши-хозяина есть
право, хоть и не легальное, но легаль-
но существующее, если девушка убе-
жит с фабрики, ловить ее и водворять
на место полицией, а также, если де-
вушка «провинится», и наказать ее
«отечески», и вон прогнать.

В вышевыписаниых цитатах есть фра-
за, касающаяся эпохи Мэйдзи:

«Эту эпоху японцы называют эпо-
хой реставрации,—ее следовало бы
считать революционной эпохой».

Не верно.

1 1 не верно не только потому, что сло-
ва «революционная эпоха» ничего не го-
ворят.

Мнение о том, что феодальная систе-
ма правления в 1868 году в Японии сме-
нилась капиталистической, не подтвер-
ждается фактами. События шестидеся-
тых годов Японии были вызваны не
внутренней перестройкой социальных
сил, но пушками американского коммодо-
ра Пирри и английскими торговцами,
кои и «открыли» токугавскую Японию.
«Реставрация» императорской власти
никак не была лозунгом феодалов-за-
падников против феодалсв-японофилов.
«Западниками» оказались сьогуны 1 о-
кугава, уничтоженные императорскими
«инсургентами» с тем, чтобы этим

«инсургентам» итти тропою Токугава.
Феодалы выбирали—быть ли им коло-
нией, подобно Китаю, или быть само-
стоятельными. Если эпоха Мэйдзи была
революцией, тс она опередила револю-
ционеров.

Тут, к слову сказать, лежит раз яс-
нение загадки, приводящей европейцев
в недоумения, загадки того, каким об-
разом японцы поставили памятник гене-
ралу Сайго, вождю японской Вандеи.
Вандеи не было. Генерал Сайго был
сзой.

Здесь, ко второму слову, и о необы-
чайном, божественном авторитете им-
ператора. Императоры много уже веков,
и теперь в частности, никакой властью
не обладали и не обладают, хоть и до
сих пор, до самых последних дней в
Японии существует не буржуазная, но
монархическо-бюрократически - милита-
ристская концерно-сьогунская власть, в
самые последние дни впадающая в
дряхлость и в бессилие дряхлости.

Власть з Японии после эпохи «реста-
враций?? осталась в руках феодалов и
феодальных купцов.

Крестьяне остались пребывать в фео-
дализме, подпирая ситцевый японский
капитализм вышеописанной рабочей си-
лой.

По миру много говорят об американ-
ских темпах.

Японские темпы—куда интенсивнее и
разительней.

Чехов говорил, что рассказ без жен-
щины все равно, что без парез маши-
на. Именно поэтому предлагаемое чте
ние и начато японскою женскою судь-
бой.

О женской судьбе рассказано

Пильняк, приехав вторично в Япо-
нию, установил в ней большие перемены.

Если в 26-м году 98 проц, японских
женщин ходили в национальном кимоно
по городам, то теперь в Токио их толь-
ко 50 проц. Если в 26-м году 90 проц,
женщин носили национальную причес-
ку, то теперь их не больше 20. О Япо-
нии сейчас следует говорить, что сна не
европеизируется, но—американизируется.
В 26-м году даже Гиндза, наиеврспей-
ско-американская улица в Токио, была
национальной улицей. Сейчас она—-ули-
ца интернациональная и больше все-
го напоминает европейские кварталы
11 Шанхая 26-го года. Эта улица зловеще
обросла переулочками баров, кафе, рес-
торанов, дансингов самого раз’свропей-
ско-американского пошиба. Там есть
конечно и «черные кошки», и «флориды»,
и «бродячие собаки». В 26-м году фокс-
тротов в Японии не полагалось. В этих,
вокруг Гиндзы, барах обслуживают де-
вушки в европейских платьях, с чека-
ми у ремешка. 1 ам есть европейские и
американские алкоголи,—российская вод-
ка идет за ликер. Фокстроты там оглу-
шают, как ни в одном Париже (Париж
вообще становится провинциальным го-
родом!),—и фокстротят в Токио во
«Флориде» остервенелее, чем в пью-
йоркском I арлэмс. Йосивара приходит
в запустение, оставаясь только для при-
казчиков. Романы модных беллетристов
переселились во «Флориду». Проститу-
ция переселилась на пригикдзовые пе-
реулочки. И существует примерно на
новых началах. Эти девушки из баров—
никак не гейши, никак не ойран, ни дать,
ни взять парижанки. Их не сотни, но ты-
сячи. Жалования в барах они не полу-
чают, «работают» добровольно, сущест-
вуя за счет чаевых. Среди них есть
девушки с высшим образованием. Сре-
ди них есть девушки, лица которых вся-
чески скрывают истину голода. Эти ба-
ры посещаются американскими дэнди
японского происхождения, в пиджаках
с такими прямыми плечами, что в ка-
ждое плечо положено по килограмму
шелковой ваты.

Это уже капитализм.

В 32-м году Пильняк был приглашен
на обед редакцией женского журнала
«Ньонин Гэйдзюцу», редактируемого
писательницей Хасэгава. В этом журна-
ле сотрудничают исключительно жен-
щины. И на обеде, кроме Пильняка и
двух его переводчиков, были только
женщины—писательницы, поэтессы, жур-
налистки, художницы, работницы «Ньо-
нин Гэйдзюцу». Ни одной националь-
ной прически не было. Было два или
три черных кимоно, похожих на евро-

пейские сюртуки. Было несколько при-
чесок «большевик», как называют
французы женскую прическу, похожую
на русскую—старую—казачью. Была
одна российская косоворотка. Женщины
говорили—или по-английски, или по-
французски, или по-немецки. Были го-
ворившие и подговорившие по-русски.
Легенда о том, что в Японии страшно
распространен английский язык,—толь-
ко легенда: не больше, чем до рево-
люции семнадцатого года в России
французский, так жеч как французский,
с тем лишь отличием, что в Японии
язык знали только мужчины. Судя по
костюмам и по манере держаться на со-
брании были и американские спортсмен-
ки, и английские суфражистки, и фсан-
цузские почитательницы «Цветов Зла»
Шарля Бодлера. Были и российские
Софьи Перовские. В самом начале обе-
да организатором было сказано, что по
независящим от собрания причинам
просят в разговорах политических во-
просов не касаться. Разговор пошел о
положении женщин в Советском Союзе
и о творчестве советских женщин. I о-
ворили и о японских писательско-жен-
ских делах.

И на собрании была радикальная уже
женская интеллигенция.

Весной же 32-го года была забастовка
работниц-кондукторш токийской под-
земной железной дороги. Пильняк ко-
нечно этого не -видел. Забастовки ко-
нечно есть нарушение общественного
порядка. Полиция борется с ними ко-
нечно только из-за этого нарушения.
Забастовки поэтому в Японии прини-
мают странные формы.

То вдруг забастовщики баррикадиру-
ются в кино И сидят там, принимая
полицейские штурмы.

То вдруг—это массовым явлением
прошло по японским фабрикам—зале-
зает человек, рабочий, на заводскую
трубу, всовывается в ее жерло и сидит
там день, два, три. Во-первых, всем
видно, что рабочие бастуют. Во-вторых,
поди-ка, достань. В-третьих, попробуй-
ка, затопи печь, сжарь человека. Родо-
начальником такого рода забастовок
был рабочий 1 абэ. 11 ноября 1930 го-
да он влез на трубу фабрики Фудзи и
просидел там без пищи, вообще без
ничего сто тридцать часов. О нем пи-
сали все японские газеты во всех выпус-
ках: «сидит», «еще сидит», «повер-
нулся затылком к солнцу». Имя това-
рища Табэ—веха в рабочем движении.

То вдруг в деревнях японские кресть-
яне, конфликгирующие с помещика-
ми, набирают мешки цикад и выбрасы-
вают этих цикад на двор, в сад, в до-
ма помещиков, пред’являя попутно тре-
бования о снижении арендной платы.
Цикады верещали по помещичьим моз-
гам и стрекали их более усердно, чем
ходатайства арендаторов.

Так вот женщины-кондукторши окру-
тили вагоны поезда подземной желез-
ной дороги несколькими рядами прово-
локи с током высокого напряжения, пу-
стили по этим проводам ток и засели
в бест вагонов, бастовать.

Эти — уже пролетарки.

Эти уже по дороге к социализму.

В день от’езда Пильняка из Японии,
18 июня 1932 года, в газетах был
опубликован закон о том, что танцы
разрешаются только до двенадцати ча-
сов ночи.

А в Цуруга, в этот же день, уже на
пароходе, когда погранично-полицейские
формальности были уже выполнены,
Пильняк был уже на борту, а пароход
не отходил в море, потому что пропал
капитан, загулявший с вечера в связи
с оборудованием в порту нового мола,—
на пароход тогда поспешно вошла моло-
дая японская женщина. Она была в бе-
лой европейской кофточке, в синей ев-
ропейской юбке, в соломенной шляпке.
Она пришла на пароход, прочитав в
цуругской газете, что с этим пароходом
возвращается на родину советский пи-
сатель. Она была учительницей цуруг-
ской женской гимназии. Она называла
писателя—сэнсэем, учителем. Она про-
сила писателя передать привет его ро-
дине... В порту женщины-грузчицы тас-
кали на спинах кули с землею для но-
вого мола. Были они в синих портках
и синелицы под зноем субтропического
солнца. И день был «изумительно» чу-
десен.

«... Япония презирает боязнь инди-
видуальной смерти...»

Харакири. Генерал Ноги. Бусидо.

В японских первоначальных школах,
в первых классах, кроме всего прочего,
преподают историю Японии, где расска-
зывается, что Япония проистекла от бо-
гов и император есть божий сын,—
преподают иероглифы и — преподают
японскую науку мораль, где рассказы-
вают о Бусидо, о генерале Ноги, о ха-
ракири.

Следует опубликовать справку, полу-
ченную из японских же источников.
Первоначальное обучение иероглифиче-
ской грамоты длится шесть лет.
В Японии больший, чем в других стра-
нах, процент слепых, слепорожденных и
ослепших. Для слепых изобретена своя
грамота. И слепорожденные,—ровно та-
кой же комплекс знаний и грамоты, ко-
торый зрячие дети обретают в шесть
лет,—слепые получают в четыре года.
Долбежка иероглифов оставлена от
средневековья. Пример со слепыми деть-
ми требует два дополнения. Дети обу-
чаются иероглифам, чтобы обалдеть до
Бусидо. Иероглифы оставлены для то-
го, чтобы иностранцы меньше знали о
Японии. Японцы токугава-макиносского
сословия, как говорилось уже, предпо-
читают показывать иностранцам ста-
ринные храмы да гейш,—и любят по-
этому писателя Пьера Лоти.

Что же касается иероглифов вместе с
Бусидо и генералом Ноги, то они лиш-
ний раз иллюстрируют, что эпоху Мэй-
дзи не следует расценивать буржуазной
революцией. Феодалы пронесли хараки-
ри от удельных времен до империи, не
имея социальных причин к его уничто-
жению. Феодалы пролили в Японии че-
ловеческой крови и расписали свой раз-
бой высокими моралями не меньше, чем
европейцы подвигами Крестовых похо-
дов, дуэлей, дружиннической верностью,
когда в Европе, в России, в Азии вслед
за умершим вождем, вдогонку, шли не
только их генералы, но жены, лошади
и военные доспехи. Бусидо—это этика
и эстетика самураев, требовавшая бес-
прекословного послушания и презрения
к смерти. Харакири—один из пара-
графов Бусидо. Харакири по существу
своему есть символ бесправия, этот ас-
сортимент вспарывания живота вдогон-
ку за сюзереном (называется—оиба-
ра!),—при поражении в бою (особое
название),—при компрометантном по-
ступке ( свое название) ,—в качестве до-
вода действием для образумления обал-
девшего господина. Что может быть
рабственнее? Не даром остряки острят,
что и вообще-то Бусидо, чего доброго,
выло приведено в кодификацию и в ко-
дифицированную красоту системы по-
сле 68-го года!..

Но кавалер второй степени Великого
Чина, маршал граф Ноги вместе с же-
ной сделал себе харакири «вдогонку»
по весне 1912 года. Не стоит опускать-
ся в благоговейный трепет. Следует
констатировать, что этот полководец,
разгромивший одиннадцатидюймовыми
мортирами порт-артурские форты, гро-
мивший Российскую империю и помо-
гавший молодой русской революции,—
следует констатировать, что в черепе
этого хмурого солдата 'пребывали кро-
мешный мрак и мракобесие средневеко-
вого фанатика (Ким. Змеи). Ныне он
бог, что и соответствует богам.

С сорока ж семью самураями дело
обстояло сложнее. Их дела—историче-
ский факт. Они—боги. Они действи-
тельно отомстили за своего барина,
убив его обидчика. По историческим
архивам известно, что сделали они себе
харакири не потому, что сами так поре-
шили, но потому, что они были приго-
ворены к смертной казни через хараки-
ри и ждали приговора два месяца. Эту
историческую справку полагается не
помнить.

Японцы боятся смерти так же, как
все остальные люди.

Не боятся японцы смерти так же, как
не боялись ее немецкие, французские,
-английские солдаты под Верденом, иль
так же, как не боялись ее советские
красноармейцы под Перекопом. Эта вто-
рая вариация впрочем больше подхо-
дит к тем японским полкам, которые в
зиму 31—32-го года под Шанхаем от-
казывались итти в атаки бить китай-
цев.

В Японии, особенно в национальных
кварталах, очень хорошо умеют укра-
шать магазинные витрины. Магазин
весь на ладони. Посреди магазина, по-
догнув под себя ноги, сидит торговец,
около хибати. Окон у магазина нет,
просто раздвинуты сьодзи. Товар раз-
ложен тут же. Дети в Японии—люби-
мейшее (эта любовь, в скобках, много
меньше проявлялась в эпоху Токугава,
когда детей, особенно девочек, так же,
как до сих пор кое-где в Китае, роди-
тели уничтожали новорожденными, — и
присутствует до сих пор распродажей
девушек по публичным домам и фабри-
кам). Детские магазины замечательны.
Тут и карандаши всяческих сортов, и
вечные ручки за полтинник, и автома-
тические карандашерезки, и самурайские
сабли. И детские книги, множество
книг. И восемьдесят процентов этих
книг—журналов, листовок, плакатов—
обязательно изображают, как японцы
колошматят русских казаков, как Ноги
расстреливает Порт-Артур, как писа-
тель Новиков-Прибой тонет в Цусим-
ском проливе и прочая, прочая, прочая,
в каждой книге и в каждом номере. И
изречения, в роде следующего, профес-
сора Нитобэ Инадзо (Ким.-Змеи):

«... сражения на Ялу, в Корее и
Маньчжурии выиграли духи наших от-
цов, водящие нашими руками и бив-
шиеся в нан|их сердцах. Они не умер-
ли, эти духи,—души наших воин-
ственных предков».

И, кроме этого, обязательно замеча-
тельные рассказы из жизни самураев,
приправленные бусидо.

И на витринах—не только детских ла-
вочек — весной 32-го года были выста-
влены портреты майора Куга и Трех
солдат. Эти — тоже без малого боги.
Они — на всех витринах, на заборах,
в трамваях, в журналах. Это — шан-
хайские герои.

Майор Куга пошел с отрядом япон-
ских солдат в атаку. Он был ранен. Он
был взят в плен китайцами. Он был
выменен у китайцев. Он вернулся на
то самое место, где был ранен и взят
в плен, и сделал там себе харакири.

Три японских солдата, вооруженные
динамитом, ночью подошли к китай-
ским проволочным заграждениям и
взорвались сами, чтобы взорвать про-
волоку.

Тот и те — герои. Когда газеты сооб-
щили о доблестной смерти майора Ку-
га, в газетах же появилось сообщение
от семьи майора о том, что семья при-
няла весть о харакири — с удовлетво-
рением.

Тот и те—герои.

Много позднее в газетах промелькну-
ло по поводу майора Куга, что он не
был взят в плен, но сдался в плен, а
сделал харакири нс по самурайской во-
ле, но по суду, ибо приговорен был к
смертной казни через харакири.

О трех же японских солдатах китай-
ские газеты писали, что они взорвались,
никак не геройствуя, но—не умея обра-
щаться с динамитом.

Во всем мире писалось о поразитель-
ном мужестве японцев под Артуром,
особенно в тех случаях, когда японские
транспорты направлялись прямо ко
входу в Порт-Артур, па совершенно яв-
ную смерть, и гибли, загораживая со-
бою выход из порта. Время об’яснило
геройство. Во флоте шел опрос: кто хо-
тел бы вернуться на родину?—этих, хо-
тевших вернуться, собирали на транс-
порты. Капитану давали курс, говоря,
что иным путем он не пройдет, ибо мо-
ре заминировано русскими, и капитаны
вели ксрабли, людей и себя на убой.
Капитаны шли—по демам!..

На рубеже двадцатых и тридцатых
годов на миру получился веселый обы-
чай всевать, нс называя войн войнами.
В 1932 году Япония воевала с Китаем,
захватив три северные китайские про-
винции. Японское правительство, в ил-
люстрацию сих новых традиций, уже
после того, как Мукден, Чанъчунь, Ги-
рин — все центральные пункты Мань-
чжурии—после разгрома китайцев бы-
ли уже захвачены, опубликовала офици-
альное постановление: считать происхо-

дящее в Маньчжурии — «событиями»
(дзихэн). Рассуждения о лицемерии
вообще, об услойюсти лицемерия — во-
обще поучительная тема.

Однажды - во Внутренней Японии, в
32-м, часов в шесть утра, Пильняк
проезжал по глухой железнодорожной
ветке. Первая ж станция за узловой
встретила поезд человеческим зоем и
криком. Перроны были забиты людь-
ми, в решающей степени стариками и
детьми, в меньшей—женщинами. У всех
у них в руках были национальные фла-
ги — солнце просто — и морской
флаг — солнце в лучах. Лица людей
были экзальтированы, и глаза кричали
больше ртов:

— Бааандзаай!—

которое в толпе сливалось в «аааа»,
пронзительно звенящее цикадами «ззз».
Лица были страшны, как у богов-при-
вратников в церковных храмах, или так
же прекрасны, на любителя. В Японии
дивизии формируются и пополняются
территориально. В заднем вагоне поез-
да ехало пополнение, солдаты в Мань-
чжурию. Человек пять из них высовы-
вались в окна вагона, остервенело ма-
хали флагами. И толпа, и они до пре-
делов рева поднимали волну бандзая.
Поезд свистел в бандзае. Толпа ста-
риков и детей бежала за поездом. На
переездах детишки от трех лет верхом
на шлагбаумах и детишки до трех- лет
на спинах матерей, также махая флаж-
ками, также неистовствовали бандзаем.
Им отвечали парни-новобранцы из зад-
него вагена. Так было на всех стан-
циях провинции, толпы детей и стари-
ков. Глаза и стариков, и детей готовы
были терзать Маньчжурию, огненные,
как японские вулканы, черные, как ночи
в осенние тайфуны. И на самом деле
было нечто ночное в этой толпе старых
и малых, хоть день и лакировался солн-
цем не хуже, чем любые японские ла-
ковые поделки.

— Да, конечно Япония — в войне.

( Прод олжеиае следует)
Тисса горит

Ронан
БЕЛА ИЛЛЕШ

КНИГА ТРЕТЬЯ

В пользу инвалидов

Когда Петр Ковач после бегства из
берсгсасской тюрьмы прибыл п
Братиславу, рабочие словацкой
столицы бастовали. Днем серый дым за-
водских труб не застилал бледную ла-
зурь осеннего неба, и по ночам яркий
свет электричества не разгонял рано
сгущавшейся тьмы. Проводилась всеоб-
щая забастовка.

Сущим пустяком была вызвана эта
забастовка, сущим пустяком по сравне-
нию с тем, что рабочим Братиславы
приходилось сносить раньше. И тем не
менее этот пустяк...

Нс все по порядку. Сначала следует
рассказать об «оперном бале».

«Оперным» этот бал назвать конечно
было нельзя,—в Братиславе никогда
оперы не было. Но благотворительный
вечер, устроенный гражданами словац-
кой столицы в пользу инвалидов войны,
почему-то назвали «оперным балом».
Затея организации этого вечера принад-
лежала чешскому «министру по делам
Словакии» господину Мичуре. Мини-
стерское чиновничество, армейские офи-
церы и местные денежные тузы не толь-
ко поддерживали эту затею, но з рве-
нии своем даже превзошли его превосхо-
дительство. Чиновники республики, еще
совсем недавно—австрийские император-
ские или венгерские королевские чинов-
ники и офицеры, два года назад еще
щеголявшие в императорских мундирах,

с воодушевлением взялись за дело, вос-
крешавшее «доброе, старое время». Бан-
киры и- фабриканты, вынужденные в\
продолжение двух лет скрывать нажи-
тые богатства, могли наконец безбояз-
ненно показать всему миру, каким при-
быльным предприятием является война.

Бывший референт австро-венгерского
министерства иностранных-дел, главный
устроитель празднества, доктор Коллар,,
решил заложить прочный фундамент
для своей республиканский карьеры. А
уже ему ли было не знать, как это де-
лается...

Декорации пышностью и блеском не
уступали сценическому убранству теа-
тров бывшей императорской резиденции.
Шелк, бархат, тропические растения..
Бальные туалеты, выписанные из Пари-
жа. Брюссельские кружева, великолеп-
ные фраки, блестящие мундиры. Золото,
драгоценные камни сверкали в электри-
ческом свете. Специальный поезд доста-
вил из Праги артистов.

Б пользу инвалидов войны...

Д-р Коллар из бывшей королевской
ложи обозревал собравшуюся публику.
У него явилось желание расцеловать са-
мого себя.

«Пожалуй, можно... пожалуй, стоит
еще жить и при республике» — думал
бывший императорский и королевский
референт.

Сцену разукрасили чехо-словацкими
флагами и флагами союзной Француз-
ской республики. Две ложи ствели
французским офицерам. Один из них.—
гусарский полковник.—перегнувшись че-
рез барьер ложи, беседовал с товари-
щем министра, социал-демократом

— Божественно! Восхитительный ве-
чер!—неслось отовсюду.

Первым выступил словацкий актер.
Он 'декламировал патриотические стихи.
Его сменила тучная парижская певица.
Она спела песню «О маленьком ле-
гионере*. О маленьком легионере, ко-
торый дрался на снежных полях Сиби-
ри с оборванными, грязными, крово-
жадными большевиками. О маленьком
легионере...

В ложу, где развлекался начальник
гарнизона в обществе двух молодых
офицеров и трех декольтированных дам,
вошел жандармский ротмистр. Он о
чем-то шопотом доложил начальнику
гарнизона. 1 от немедленно встал. Че-
рез минуту он уже беседовал в сосед-
ней ложе с министром Мичурой и
французским полковником В зритель-
ном зале стали перешептываться. На-
чальник гарнизона вызвал из г.артера
заместителя начальника «Канцелярии
пропаганды» и вышел с ним в кори-
дор. Мичура с-. французом-полковником
остались в ложе.

Оба улыбались, и вид у обоих был
безмятежно спокойный. Весь театр
должен видеть, что ничего особенного
не произошло, что все обстоит как
нельзя лучше.

11ерез минуту вернулся в ложу и на-
чальник гарнизона. Теперь и он тоже
улыбался, он тоже был безмятежно спо-
коен.

Все обстоит как нельзя лучше...

В это время инвалиды дошли до
1 еатральной площади. Инвалиды реши-
ли также повеселиться на балу. И у
них было, чем покрасоваться! Хромые,
слепые, контуженные, с трясущимися ру-
ками и головой—все те, кого обезобра-
зила и покалечила война, все они при-
шли показать свои увечья и щеголь-
нуть грязными отрепьями, которыми их
наградил мир.

На залитой огнями сцене певица
томно пела с маленьком легионере, а на
полутемной 1 еатральной площади, код

тоскливо моросящим осенним дождем,
дежурный полицейский офицер звонким
голосом отдавал приказ:

— Разойтись!

Инвалиды не подчинились приказу. И
те, что лишились руки, защищая мо-
нархию, и те, что стали калеками, бо-
рясь с монархией,— солдаты императора
и легионеры Массарика, — слились те-
перь в одну армию. Костыли, протезы,
изуродованные кулаки замелькали в
воздухе, грозя щеголеватому офицеру,
и громкие проклятия заглушили надмен-
ный, самоуверенный оклик:

— Разойтись!

За последние пять лет чехам, слова-
кам и венгерцам нс раз приходилось
увечить друг друга Теперь эти живые
памятники многочисленных «славных
битв» об’единились, чтобы плечо к пле-
чу двинуться в атаку на иллюминиро-
ванный театр, против тех, кто пять лет
год ряд гнал их друг против друга.

Легионер, два года дравшийся в Си-
бири с большевиками, хрипло кричал,
потрясая костылем:

— Ленин! Ленин!

— Осади!,. Расходись!..

— Ленин! — кричала в ответ армия
калек.

Полицейский кордон был прорван, и
костыли и протезы застучали по сту-
пенькам театра.

— Ленин! Ленин!

— Пли!

Пулемет в несколько мгновений очи-
стил площадь. Вечер, устроенный в
пользу инвалидов войны, многих из них
навеки избавил от страданий.

О-ох!.. О-ох!..

битых и раненых быстро убра ли,
кровь смыл моросивший дождь, и к
утру, когда бал окончился, от этой рас-
правы не осталось и следа.

«Республика зорко ограждает без-
опасность и покой своих граждан»,

Местные газеты поместили простран-
ные отчеты с бале, о прекрасной про-
грамме, о блестящих туалетах и о чи-
стой выручке, достигшей двух тысяч
ста семидесяти крен.

Обо всем писали газеты, лишь о том
забыли упомянуть, что на собранные
две тысячи сто семьдесят крон можно
в течение месяца прокормить в лучшем
случае пятерых инвалидов—и то одним
только хлебом. Не упомянули газеты и
о том, что в этот достопамятный вечер
число голодающих инвалидов уменьши-
лось на четырнадцать человек.

Заправилы республики позаботились
о том, чтобы на территории республи-
ки все газеты молчали. Но на австрий-
ские газеты власть республиканской
цензуры не распространялась. Первое
сообщение о благотворительном бале по-
явилось в венской «Роте фане». На сле-
дующий день республиканская полиция
арестовала редактора братиславской
коммунистической газеты и немедленно
перебросила его через австрийскую гра-
ницу.

Это и был тот пустяк, который напо-
мнил рабочим о благах, которые даро-
вала им республика.

Пока совет профессиональных союзов
догадался выпустить листовку, дабы
призвать рабочих к спокойствию, поло-
вина заводов уже бастовала. В листовке
социал-демократов говорилось, что пора-
жение большевиков под Варшавой от-
крывает новую главу в истории рабоче-
го движения.

Прочитав эту листовку, работу пре-
кратили и те заводы, которые еще ко-
лебались.

Город был погружен в темноту, когда
Петр сошел с поезда. Через два часа
свет снова вспыхнул: электрическую
станцию заняли войска. В Доме рабо-
чих, где заседал стачечный комитет, све-
та попрежнему не было.

— Надо опубликовать призыв к сол-
датам,—предложил Петр, сразу же
после своего приезда кооптированный в
стачечный комитет.

К утру воззвание было отпечатано.
Типографии были заняты войсками, —
печатать разрешали только воззвания
профессионального совета, направлен-
ные против забастовки. Поэтому призыв
Петра пришлось напечатать на малень-
ком ручном станке. Этот старый станок
давно уже стоял заброшенным в Доме
рабочих. Никто им не пользовался, но
никто его оттуда и не убирал. И вот,

как инвалид, который после долгого пе-
рерыва вновь хватается за оружие, он
снова взялся за работу. Готтесман ве-
,село вертел рукоятку.

К двум «асам дня было созвано со-
брание на площади перед министер-
ством. Газеты не вышли, и бастующих
оповестили через посыльных. К часу дня
*отовсюду стал стекаться народ. Пло-
щадь окружили жандармским кордоном,
а за кордоном поставили легионеров с
1 пулеметами.

— Осади! Расходись!

Со стороны набережной на толпу на-
летели конные полицейские.

Женщины бросались под ноги лоша-
дей.

— Назад! Осади!

В полицейских полетели камни. На
площади, перед министерством, загово-
рил первый пулемет. Стреляли пока-чго
в воздух.

— Назад! Назад!

Полиция и профессиональный совет
работали на славу. Курьеры, посланные
стачечным комитетом в Прагу и в
Восточную Словакию, были сняты с
поезда. Из Праги специальным поездом
прислали легионеров. Профессиональный
совет ежечасно выпускал новые воз-
звания:

«Москва нам больше не будет писать
указы».

«Русских рабочих ввергли в нищету.
Рабочие Словакии не намерены сами се-
бе рыть могилу».

На электрической станции и на го-
родском трамвае рабочих заменили сол-
датами. Типографии и пекарни были
закрыты и охранялись войсками. На
третий день население осталось без
хлеба.

«Надо держаться, — гласил лозунг
стачечного комитета, — пока рабочие
Праги, Кладно, Брюнна, Райхенберга,
Восточной Словакии и Прикарпатской
Руси не придут к нам на выручку».

«Вас провели, вас подло надули,—го-
ворил профессиональный совет,—все вас
покинули на произвол судьбы. Против
вас вся республика».

— Время мы выбрали чрезвы-
чайно удачно,—докладывал в Прагу ми-
нистр Мичура.—О, вы знаете... Наша
«Канцелярия пропаганды»...

Правительство энергично принялось
«наводить порядок». Пролетариат Сло-
вакии и Прикарпатской Руси не мог
оказать бастующим никакой помощи, а
чешский пролетариат не понял, что его
помощь нужна. Братиславская забастов-
ка осталась изолированной.

После шестидневной забастовки заво-
ды один за другим становились на ра-
боту без всяких условий. К утру седь-
мого дня город опять принял обычный
вид.

В тот же вечер начались аресты.

На шестой день забастовки вечером
состоялось заседание стачечного комите-
та. Из одиннадцати членов комитета
налицо оказалось пять. Торговец, до-
ставлявший бумагу на листовки, даже
не впустил к себе печатника, явившего-
ся за товаром.

Товарищ, присланный из Праги, —
один из лидеров «марксистской ле-
вой»—советовал немедленно прекратить
забастовку.

По предложению Петра на следующее
утро созвали собрание заводских упол-
номоченных. Собрание однако не состоя-
лось, так как всего два завода присла-
ли своих представителей. К вечеру в
большом зале Дома рабочих собра-
лось наконец человек сорок уполномо-
ченных от восьми заводов.

Три дня назад зал казался тесным.
Теперь в огромном зале это малолюд-
ное собрание имело весьма плачевный
вид.

— Ничего не поделаешь!

От имени стачечного комитета гово-
рил Петр. Он не требовал продолжения
забастовки, но настаивал, чтобы отсту-
пление проводилось организованным
порядком.

По существу предложения высказа-
лись почти все присутствовавшие. Все в
один голос заявили: поздно! Рабочие
винят в поражении стачечный комитет.
Фабриканты отказываются вести пере-
говоры, а профессиональный совет от-

клонил просьбу рабочих предложить за-
водчикам принять обратно на работу
всех бастующих.

— Обращайтесь к Ленин у,—
злорадствовал социал-демократический
депутат Виттих. — Нас ведь вы счи-
таете хулиганами!

Совещание длилось до поздней ночи,
но ни к какому решению не пришло.

После собрания Петр не пошел на
квартиру, отведенную ему стачечным
комитетом, а улегся на столе в секре-
тариате. Го.ттесман укрыл его своим
пальто и сам примостился с ним рядом.
Смертельно усталые, они не проронили
ни слова. Трое суток они не смыкали
глаз и теперь заснули, как убитые.

Окружив Дом рабочих, полиция во-
рвалась в секретариат. Пришлось пустить
в ход кулаки, чтобы как-нибудь разбу-
дить спящих. Готтесман, вытирая окро-
вавленный нос, грустно кивал Петру.
Полицейские не допрашивали, не потре-
бовали даже документов, они просто по-
вели их в здание префектуры.

Камера, куда посадили Петра и Гот-
тесмана, была битком набита арестанта-
ми. Большинство были совершенно не-
знакомые лица: тут находились и поли-
тические эмигранты, не имевшие ника-
кого отношения к забастовке, и ино-
странные рабочие, захваченные полици-
ей «на всякий случай».

Готтесман с трудом раздобыл себе
место на полу, Петр пристроился возле
него. Через минуту они уже спали.

Утром, часов около шести, их опять
разбудили полицейские.

Стояло прекрасное, солнечное, осеннее
утро. Даже скучный, серый двор поли-
цейского управления, куда согнали аре-
стованных, показался уютным в этих
ярких солнечных лучах. Зато положение
было не из «уютных». Во дворе нахо-
дилось восемьдесят арестантов. Заспан-
ные, небритые лица, грязная, рваная
одежда. А вокруг — по крайней мере
вдвое больше полицейских, упитанных и
прекрасно выспавшихся. Под воротами
стояли два пулемета: один был напра-
влен во двор, другой—на улицу. Двор
со всех сторон был окружен Глухой сте-
ной. Арестанты построились—четверо в
ряд. Их окружили полицейские. По бо-
кам—пешие, спереди и сзади—конные.

Ворота открылись. Процессия трону-
лась.

— Куда нас, чорт возьми, ведут, как
гы полагаешь? — спросил Готтесман
Петра.

— Уж не в прокуратуру ли? Хотя
нет, пожалуй, нас ведь, собственно го-
воря, еще не избили по-настоящему...

— Эй, там! Будет языком трепать!

И удар полицейской резиновой дубин-
ки оглушил Петра.

— Т Венгрию ведут, подлецы, —
шепнул немного погодя Готтесман. —
Чтоб их...

Передовые полицейские дошли уже до
моста через Дунай. Не сворачивают ни
вправо, ни влево... Вот они уже на мо-
сту. Огромный чугунный мост. На том
берегу—лишь узкая полоска чешской
земли, а дальше, дальше—Венгрия!

— Пора,—шепнул Готтесман — Ты,
брат, не спи,—улепетывать надо ..

Петр не ответил. Его трясло, как в
лихорадке. Он понимал, что-то предпри-
нять надо. Но ничего, решительно ни-
чего не приходило на ум. Вокруг был
сплошной полицейский кордон.

Арестанты шагали, понуря головы.

Они дешли до другого конца моста.
Здесь четыре дня назад рабочие разо-
гнали небольшой полицейский отряд, ко-
торый сопровождал эмигрантов, подле-
жащих выдаче Венгрии. При этом вос-
поминании Готтесман улыбнулся. ' о
улыбка исчезла, лишь только он уви-
дел, что там, где четыре дня назад он
сам расставлял комсомольцев, теперь
стоит отряд легионеров.

Через четверть часа они прибыли к
границе. Транспорт поджидали венгер-
ские жандармы, с длинными петушины-
ми перьями на шляпах. Чехи по счету
передали венгерцам арестованных; Про-
цессия остановилась всего на несколько
минут, затем снова двинулась дальше.
Венгерская, чешская ли земля—не все
ли равно? Только форма на жандармах
разная!

Петр задумался над событиями ми-
нувшего года.

— Сколько добрых товарищей и
сколько подлецов довелось мне встре-
тить за один год! И сколько ошибок,
сколько глупостей мы наделали!

Мысли унесли Петра далеко. Он не
заметил, что Готтесмана нет возле него.

Он оглянулся. И позади его не было.

— Чего, сукин сын, головой кру-
тишь? А? Бежать вздумал?

Петр едва устоял на ногах от жестоко-
го удара в спину прикладом.

Из носа, изо рта хлынула кровь.

Он вернулся на родину.

Ьонвращезие на родину

По команде фельдфебеля арестован-
ные построились в одну шеренгу.

Фельдфебель, коренастый, красноро-
жий мужик, стал перед строем и, покру-
чивая рыжеватые усики, начал:

— Пока сюда не пожаловали господа
офицеры, я вас поучу уму-разуму. И
ежели кто выкажет себя потом, при
господах офицерах, невежей, тему... н-да,
тому не позавидую! Прямо скажу: не
хотел бы я быть в его шкуре, хоть я и
не из робких. Так вот, без дальних
слов, по-солдатски: чтоб с нынешнего же
дня выбить из башки всю ту свинскую
дурь, какой вы понабрались у прокля-
тых челаков! ’) Не для свиней священ-
ная венгерская земля! Который из вас
большевик или другая какая сволочь,
обязан выступить яа два шага вперед и
выложить все, как на духу. Исповедать-
ся, мать его., как перед патером. По-
нятно? А ежели кто хитрить вздумает,
в молчанку играть,—ну, того...

Фельдфебель оборвал фразу и, сда-
вив левой рукой горло, выразительно
мо~нул головой на оголенные сучья ака-
ции.

— Так вот,—повысил он голос,—во
имя христианского и национального
возрождения нашей родины нужно,
чтобы каждый сукин сын отвечал не
только за себя, но и за соседа. Так-то...
11 пусть не надеется, что мы в роде тех
челаков, которые только и умеют, что

’) Презрительное прозвище чехов, данное
им венгерскими белогвардейцами.
клецки лопать да пятки лизать. . 1е-ет...
Тахо"с мы живо образумим. Без даль-
них слов, по-солдатски! И намотайте се-
бе это на ус. коли не хотите узнать, где
раки зимуют... А и скоты вы...—продол-
жал он после некоторой паузы.—Право
слово: скоты! Чтобы кому из вас поин-
тересоваться, кто же, дескать, нас по-
учает? Так вот: с вами разговаривает
знаменитый на семь комитатов ‘) госпо-
дин фельдфебель Шимак. Поняли? А,
может, вы желаете знать, чем го-
сподин фельдфебель Шимах знаменит?
Извольте, и на это отвечу: тем знаме-
нит, что не переваривает он ни комму-
нистов, ни жидов, ни челаков, ни ола-
хов2). Так-то...

Фельдфебель прервал свою речь, по-
дошел к строю и ткнул кулаком в лицо
рыжему еврейскому парню, так что у
того из носу хлынула кровь.

— Заруби себе на носу, сволочь: я
и есть тот знаменитый господин фельд-
фебель Шимак!

— Подлец!

Петр стоял на левом фланге длинной
шеренги, у него тоже еще сочилась из
носа кровь от удара прикладом. Его му-
тило, кружилась голопа, он едва дер-
жался на ногах. Нс отдавая себе* отче-
та в последствиях своего поступка, он
погрозил фельдфебелю кулаком и крик-
нул:

— Подлец!

Среди арестантов пронесся шопот.

Б один миг фельдфебель очутился пе-
ред Петром.

— Ты что сказал? Подлец? Кто тут
подлец, говори! Может, я, господин
фельдфебель Шимак? А?

Носком своего тяжелого солдатского
сапога фельдфебель что было сил уда-
рил Петра в живот. Петр пошатнулся, а
после второго удара рухнул на землю.

— Говори, сукин сын, кто подлец?

Он топтал ногами лежавшего ничком
Петра.

— Говори, сукин сын, говори...

Петр потерял сознание.

’) Губерний.

г) Презрительное прозвище румын.

Очнувшись, Петр нс сразу сообразил,
что с ним произошло. Он повернулся и
увидел над собой склоненное лицо. Оно
показалось ему знакомым, но он не мог
припомнить, где и когда он его видел.
Он слышал обращенные к нему слова,
но смысла их не улавливал.

Где-то горнист протрубил зорю.

Петр вновь впал в забытье. Когда он
очнулся от долгого и глубокого сна без
сновидений, боль утихла. Но пошеве-
лить ни рукой, ни ногой он не мог,—
они словно адеревянел'и. Голова стала
тяжёлой, как камень,—мысли едва во-
рочались.

Прошло немало времени, пока он
смог наконец осмыслить все происходя-
щее. Он понимал, что он у венгерских
белых. Вспомнил, что его товарища по
камере зовут Бескид, что Бескид этот
служил в чешской охранке и помог
Петру бежать из Берегсаса, он смутно
припоминал, что тогда, в поезде, Бескпд
сказал что-то про Марию Рожош, но
что сказал, этого Петр, хоть убей,
вспомнить не мог. Убедившись наконец,
что самому не вспомнить, он решился
спросить у Бескида:

— 1ы что сказал?

— Я спрашивал, где у тебя болит.

— Я не с том...—нетерпеливо оборвал
его Петр.

Бескид осторожно приподнял его го-
лову и поднес к губам жестяную круж-
ку. Петр жадно выпил и опять закрыл
глаза. Но спать больше не мог.

«Мария Рожсш... Все это пустое...—
подумал он.—Рожош... Секереш... вся
эта игра—кто кого обманет, кто кого пе-
рехитрит... Ничем другим это и не могло
кончиться. Ясно, они всегда нас вокруг
пальца обведут...»

Понемногу мысли его приняли другое
направление. Его товарищей по преж-
ней уйпештской работе — Потьонди и
11акши венгерский суд приговорил к
смертной казни. А группу товарищей,
с которыми он работал в Прикарпатской
Руси, чешские легионеры перебросили
через Т несу, так же, как его—через Ду-
най. Венгерские пограничники-офицеры
замучили их до-смерти, затоптали сапо-
жищами и швырнули их изуродован-
ные трупы в 1'иссу... «А что будет со
мною?.. Эх, так или этак, — не все ли
равно...»

Стены камеры были из неоструган-
кых досок, вместо пола—земля. Окон в
камере не было, но в отверстия между
досками свободно проникал свет. Каме-
ра походила больше на курятник, чем на
человеческое жилье.

— Не спишь?—в который раз спро-
сил Бескид.

— Нет.

Бескид опустился возле него на коле-
ни и зашептал ему на ухо:

— Слушай, я им сказал, что чехи пе-
ребросили меня сюда за то, что я в
Словакии вел венгерскую пропаганду.
Фамилию и место рождения для себя я
выдумал. 1 ы тоже должен выдумать и
выучить на-зубок, чтобы потом как-ни-
будь не спутать. Теперь я—Иоганн
Бодье, родом из Кошице. Пока будут
наводить справки, меня и след простыл!
Понял?

— Понял!

— Нам надо соблюдать чрезвычай-
ную осторожность. Когда нас перебра-
сывали, четырех коммунистов тут же на
месте ухлопали. Осторожность—сейчас
прежде всего.

— Почему ты говоришь «коммуни-
стов», а не «товарищей»?—вдруг пре-
рвал его Петр.

— Ладно, пусть будет «товари-
щей»,—пожал плечами Бескид.—Между
собой мы конечно можем их так назы-
вать, но лучше приучить себя называть
их «коммунистами». В нынешнее время
за одну такую обмолвку можно на тот
свет угодить. Не время сейчас героев
из себя разыгрывать. Живому псу луч-
ше, чем .мертвому герою. Понял? Нам
обоим нужно первым делом выбраться
отсюда и попасть в тихое местечке на
спокойную работу. Долго так все
равно продолжаться не может, ведь
верно?

У Петра возникли подозрения, он
отодвинулся от Бсскида, закрыл глаза
и молчал.

«И Бескыд туда же,—думал он.—Он
так же, как год назад Анталфи, строит
свои планы на чешско-венгерских проти-
воречиях. Может, расчет и верен, но...
хбть чешские легионеры и офицеры
Хорти ненавидят друг друга, нас они
ненавидят сильней... Да, внутренние
противоречия капитализма... Импери-
ализм—последний этап капитализма...
Русское наступление... У меня, кажется,
жар».

Немного погодя он опять уснул, но
спал неспокойно. Когда проснулся, была
глубокая ночь. Он стал ощупью искать
Бескида. Но напрасно обшарил всю ка-
меру (три метра в длину, а в ширину
еще меньше),—Бескид как в воду канул.
Убедившись, что остался один, Петр лег
на кол. Попытался было заснуть, нс,
видно, выспался достаточно, да и голод
давал себя чувствовать,—глаза не смы-
кались.

На рассвете в соседней камере запла-
кал ребенок, а затем мужской и жен-
ский голоса затеяли перебранку. Петр
встал и тихонько постучал в дощатую
стенку. Ответа не последовало, но брань
утихла, и только попрежнему кричал,
надрываясь, ребенок. Петр постучал еще
несколько раз, но никто не отозвался.

«Бежать отсюда не трудно, — решил
Петр, обследовав наскоро сбитые стены
и дверь, запертую снаружи па замок.—
Знать бы только, где я нахожусь...
Бескид, чорт его побери, как-то выбрал-
ся отсюда. Почему он ничего мне не
сказал? .»

Часы с руки исчезли, нс Петр очень
обрадовался, обнаружив, что обыск был
поверхностный. Бумаг у него при себе
не было—подложный паспорт, получен-
ный в Кошице, остался вместе с чемо-
даном в Братиславе. Кошелек отобрали
здесь. Но в правом жилетном кармане
сохранились чешские банкноты, одна в
пятьдесят крон и две по десяти.

«Выломать бы ночью доску и...»

На рассвете в соседней камере послы-
шался стук отпираемой двери, в каме-
ру что-то швырнули. Дверь захлопну-
лась. В замке щелкнул ключ.

Через минуту Петр услышал тихий,
жалобный стон. Он тихо стукнул в сте-
ну. Стон смолк. На несколько секунд
водворилась тишина. И вдруг камера
огласилась диким, нечеловеческим воем.

— Кто там?—закричал Петр и что
было сил забарабанил кулаком по сте-
не.—Кто ты? Что с тобой?..

Вой внезапно оборвался, и теперь
снова слышен был лишь тихий, преры-
вистый стон. В дверь несколько раз
стукнули прикладом. Петр припал ухом
к дощатой перегородке. Послышался
протяжный вздох, затем все стихло

Петр снова постучал в стену,—ответа
не было. Пробовал заговорить,—никто
не откликнулся.

Он бросился ничком на землю и, хотя
кругом стояла могильная тишина, обе-
ими руками крепко зажал себе уши.

Было уже за полдень, когда дверь в
камеру открылась. Петр вздрогнул и
обернулся. Вошел солдат с миской в ру-
ках.

— Жив?—крикнул он, притворив за
собой дверь.

— /пив...

— Есть хочешь?

— Хочу.

И Петр начал медленно приподни-
маться. На сонном,,глуповатом лице
солдата отразилось удивление.

— Кости-то целы?

— Целы...

— Крепко же ты сколочен! И то ска-
зать: повезло тебе! Фельдфебель Ши-
мак вчера нето чего обожрался, нетс на-
клюкался, только и по сию пору он бла-
гим матом в лазарете орст. С соседом
твоим,—солдат кивнул на стену, — он
успел расправиться. А ты, парень, видно,
в рубашке родился!

— Где я?—спросил Петр и, не до-
жидаясь ответа, одним духом выпил
полмиски пустой тминной похлебки. —
А что, хлеба у вас не полагается?

Солдат вместо ответа только рукой
махнул, а на первый вопрос туманно
ответил:

— Недалеко от границы.

Тем временем Петр успел разглядеть
солдата. Рябое лицо и голубые глаза

мало о чем говорили. Зато ноги... Обут
солдат был в дырявые сапоги..

— Слушай,—начал Петр. — У меня
при себе десять чешских крон. Раздобыл
бы ты хлеба, право?

— Можно,—кивнул солдат и, огля-
нувшись, не подглядывает ли.кто, воро-
вато сунул деньги за пазуху.

— Принесу! Сию минуту,—сказал он
и направился к двери.

Уже стоя на пороге, он вдруг переду-
мал, притворил опять дверь и сказал
шопотом:

— Если есть башка на плечах,
брось-ка ты думать о хлебе. Шимак
болен, нынче дежурит прапорщик Го-
моннай. А завтра прапорщик Дингхо-
фер, да и Шимак может к завтрсму вы-
здороветь. Счастье твое, если до тебя
сегодня черед дойдет. Гомоннай—чело-
век хороший, не чета всей этой сволочи.
Если и закатит затрещину, так не со
зла, а только по долгу службы. Служба
уж такова! Хороший человек, говорю
тебе. И если варит у тебя башка...

Солдат вышел. 11етр нервно зашагал
из угла в угол. Он все ждал, не вернется
ли солдат Метался по камере. Три ша-
га туда, три обратно..

Солдат не приходил. Вместо него
полчаса спустя явился ефрейтор, при-
земистый, белокурый малый.

— Ну, как? Не сдох еще?—почти
дружелюбно осведомился он.—Да, Ши-
мак, видно, сдавать стал,- -не тот уже,
что прежде. А какой боевой был... Со-
бирайся, пойдешь на допрос. Вещей нет?

— Нет. Чехи все отобрали.

— Вишь, черти! Всех обдирают, как
липку. Дай срок, все назад вернем, да
еще с лихвой. Тебя как звать?

— Стефан Балог.

— Балог? А из каких краев?

— Из Кошице.

— А а, из Кошице... Я потому спра-
шиваю, что и меня звать Балог, вот я
и подумал, не родня ли? Нет, мы кеч-
кеметские, из деревни Ижак. Ну, ладно,
идем.

Ефрейтор пристально поглядел на
Петра и вдруг отскочил, как ужален-
ный. Вся солдатская выгравка разом со-
скочила с него, и он ^всплеснул руками.
— Петр Ковач?!

Петр обомлел.

— Не признал?—шептал ефрейтор —
Я же—Григорий Балог. Вместе ведь в
Мункаче сидели... А Гюлая помнишь,
что нас учил? А обер-лейтенанта Шс-
моди?

Петр вспомнил, как было не вспо-
мнить! Григорий Балог—тот, кто осенью
1918 года в концентрационном лагере
выдал всех коммунистов...

Петр стоял, обливаясь холодным по-
том, как в столбняке. И вдруг, сам не
зная, почему, громко расхохотался.

— Что же, Григорий, я у тебя в ру-
ках! Делай со мной, что хочешь. Уби-
вай, сдирай шкуру...

— Убивать? Л зачем?

— Затем, что ты—белый, а я—крас-
ный...

— Белый, красный...—Балог передер-
нул плечом.—Земли-то вы нам не да-
ли... Но и эти хороши! Совсем задави-
ли налогами. Вконец народ разорили.
Только тем потакают, у кого и так все-
го много. Меня вот опять в ангельскую
шкуру обрядили. Убивать, шкуру
драть? Не-е, больше я ни с кого шку-
ры драть не стану. Будет, довольно!
А если и ты, друг, мозгами горазд ше-
велить, так и с тебя Гомоннай шкуры
не сдерет. Идем, что ли?

Белобрысый, уже лысеющий офицер,
прапорщик Гомоннай, производил до-
прос на веранде дачи. Перед ним на
простом дощатом столе стояли черниль-
ница, кружка и пяток пивных бутылок,
сбоку лежало несколько стопок бумаги.

— I 1у, выкладывай, что натворил?—
хриплым, натруженным голосом обра-
тился он к Петру.

Он отхлебнул из кружки, поднялся и
подошел к нему. Со скучающим видом,
точно выполнял служебную обязан-
ность, прапорщик отвесил ему пощечи-
ну и как пи в чем не бывало уселся
обратно за стол.

— Выкладывай, что натворил?—по-
вторил он.

Узкий мундир едва сходился на его
коротеньком, тучном туловище. Лицо у
него было так помято, точно его, а не
Петра только-что вывели из камеры.

— Пу, что ты натворил?—в третий
раз спросил он.

Петр и на этот раз ничего бы не
ответил, нс настойчивое покашливание
стоявшего позади на-вытяжку Григория
Балога напомнило ему с недавнем раз-
говоре. I ревозмогая желание оглянуть-
ся, он заговорил с решимостью челове-
ка, приготовившегося прыгнуть в холод-
ную воду:

— Господин прапорщик пзвелят, по-
нятно, знать, какие муки терпят венгры
от проклятых чехов. Я и подумал,
авось, меня здесь иначе примут. В Ко-
шице я пелгода просидел только за
то, что я венгерец, и пятнадцатого
марта...

Прапорщик взмахом руки оборвал
Петра.

— В Кошице?—тихо переспросил он.

— Да, там.

— А хорошо ты Кошице знаешь?

— Тюрьму знаю.

— На горе Банко бывал?

— Был как-то раз.

— Там осень такая же, как тут, —
вздохнул Гомоннай и поднял глаза на
красновато-лиловый виноград, обвивав-
ший террасу.

— В Нижней Хутке бывать не слу-
чалось?—продолжал он допрос.

— Нет.

— А где она лежит, знаешь?

— Неподалеку от Кошице,—наугад
сказал Петр.

— Правильно,—кивнул прапорщик.—
Там я перед войной учительствовал.
Чехи... Проклятые челаки!..

И он погрозил кулаком по направле-
нию к границе. Его рябое, с отросшей
щетиной лицо налилось кровью. Он
осушил две кружки пива одну за дру-
гой и только тогда немного успо-
коился.

Он стал у стола, скрестив на груди
коротенькие руки, и, покусывая стри-
женые усики, глядел туда, где за
далью должно было лежать Кошице.

Кошице... Нижняя Хугка... чехи...
Когда красная армия заняла Кошице,
он др хрипоты ругал изменников. Крас-
ные ушли, пришли чехи. Когда чехи
выслали его по этапу в Венгрию, он по-
ступил в национальную армию. Чин, по
правде говоря, невысокий, жалованье
незавидное, но одно условие он себе
как-никак выговорил: когда начнется
война за восстановление Венгрии в
прежних пределах, его пошлют па се-
верный фронт, против чехов. С тех пор
прошло четырнадцать месяцев, а война
ведется только с внутренним врагом. 11
не пушками и пулеметами, а виселица-
ми, резиновыми дубинками да ножами
для кастрации...

Еще одна кружка пива снова верну-
ла на несколько минут самообладание
прапорщику.

— А как тебя, собственно, звать? —
спросил он Петра.

— Стефан Балог. Родился в 1898 го-
ду в Берегсасе. Отец был шорником,
убит в 1915 году, в сентябре, под Дс-
бердс.

Прапорщик сокрушенно покачал голо-
вой.

— Жаль, жаль, что не бывал ты в
Нижней Хутке,—вздохнул он.—А до-
кументы у парня есть?—обратился он к
ефрейтору, который за все время допроса
нс шелохнулся и !не проронил ни звука.

— Дозвольте доложить: ничего у
бедняги нет. Все у пего челаки забрали

— Деньги есть?—спросил Ромоннай
Петра.

— Есть десять крон.

— Куда ехать хочешь?

— Я бы в Пешт поехал, там навер-
няка какая-нибудь работенка набежит.

— Протокола не надо,—распорядил-
ся Гомоннай.—Пусть улепетывает...

— Давай сюда деньги,—сказал Гри-
горий Балог, когда они отошли от ве-
ранды.—Я тебе даровой билет раздо-
буду. А когда ваши опять власть возь-
мут, не забудь, кто тебе жизнь спас!

Ночью Петр выходил с Западного
вокзала в Будапеште. Он пересек Бер-
линскую площадь и направился было к
бульвару Маргариты. Но вдруг переду-
мал, повернул назад и левой стороной
бульвара Герезии зашагал к проспекту
Андраши.

Среди молидежи

С Октогонской площади Петр свер-
нул влево и пошел по проспекту Андра-
ши к । сродскому парку.

«Это тот самый путь, которым в
январе девятьсот девятнадцатого года
мы с демобилизованными солдатами
шли к Крепости Пли это было в фев-
рале? Чорт возьми, как быстро все за-
бывается! Демонстрация рабочих пол-
ков была третьего мая. Теперь ок-
тябрь... С тех пор прошло, значит, по-
чти полтора года. Румыны вступили
четвертого или пятого августа... Н-да...»

Он медленно шел, опустив голову.
Проходя мимо полицейских постов,
ускорял шаг. Пусть видят, что он торо-
пится. I оропится домой. Стало быть,
все в порядке. Он имеет квартиру, про-
писан по всем правилам. Просто-напро-
сто он сегодня немного запоздал. Са-
мый 'наивный человек должен понимать,
что с молодыми людьми э-о нередко
случается.

У Миленарного памятника опять
свернул влево. Перешел мост Ферди-
нанда. Доше> до перекрестка, где ули-
цу пересекает уйпештский трамвай.
Трамваи уже не ходили. Или еще не
ходили? Петр остановился и, присло-
нясь к трамвайному столбу, стал высчи-
тывать, сколько отсюда остановок до
городской думы Уйпешта. Один раз он
насчитал одиннадцать, другой раз—де-
вять, третий—двенадцать.

«С какой ужасной быстротой летит
время!»—это был единственный верный
вывод из всех его вычислений.

Усталый и. озабоченный, направился
он обратно к городу.

Бремя летит быстро, но этой ночи,
казалось, конца не •удет. Петр успел
уже раза три мысленно перебрать всю
свою жизнь. А ночь все не кончалась.
Он успел уже поставить диагноз, что
советскую Венгрию погубили три про-
маха: роспуск компартии, отзыв с севе
ра победоносной 'Венгерской Красной
армии и самый главный п.ромах тот, что
не дали земли крестьянам. Своими ру-
ками погубили советскую Венгрию.

А утро все еще не наступало.
В Русинскс... Социал-демократы... По-
лиция... Легкомыслие на грани бесприн-
ципности...

Усталость и гнет воспоминаний все
ниже и ниже склоняли голову Петра.

Если до утра еще долго, он, пожалуй,
заснет на ногах.

И, повернувшись лицом к востоку,
где над высокими крышами городских
зданий уже брезжило зарево восходяще-
го солнца, он подумал: «Там находит-
ся Россия».

Ему стало как будто легче.

Было осеннее, мягкое, чудесное, утро.
Но часам к десяти стало пасмурно, и
затоптанные тротуары омылись мелким,
тихим, унылым дождем. К этому време-
ни Петр успел уже разменять чудом
сохранившуюся чешскую полусотенную
и сидел в маленькой кофейной. Что
можно было купить на венгерские пен-
го, он не знал. Прейс-куранта в кофей-
ной не оказалось. Он был голоден, как
волк, но из осторожности заказал са-
мые скромные блюда. При расплате его
ждал приятный сюрприз.

«Очевидно жизнь здесь дешевле,
чем в Чехии»—подумал он и быс~ро
сообразил, что при известной бережли-
вости денег хватит дня на два.

Под моросящим дождем Петр мед-
ленно шел к городу. Одежда его скоро
промокла и стала тяжелой, как свинец.
Он едва волочил ноги. Волей-неволей
пришлось отказаться от маневра уско-
рять шаг, проходя мимо постов. Встре-
чая офицеров в бетленовских «Куч-
мах»1), он чуть не останавливался с инте-
ресом разглядывая их. Так нелепо было
видеть этих средневековых рыцарей на
улицах современного европейского горо-
да. Представление о кровавых звер-
ствах господ офицеров, о которых он
столько наслышался, никак нс вязалось
с этими потешными фигурами. Какие-то
клоуны...

Пколо полудня он шел по улице
Юллеи. Навстречу маршировала рота
солдат. Остансвясь, Петр наблюдал
шествие. Деревенские парни. Они пели:

*) Военный головной убор древнегерманско-
го обрачца.

... сказа,, бы я его величеству
Королю Николаю Первому,
Что конца не будет
Славкой, великой Венгрии...

Военные каски. Манлихерские ружья.
Крепкий стук солдатских сапог по мо-
стовой. Солдаты контрреволюции. Кре-
стьянские парни!

Снова мелькнула мысль: «Не дали
земли...»

Национальная армия...

Венгерская «национальная» армия. Во
время диктатуры она отсиживалась в
Сегедине под крылышком французов.
Воевать с Красной армией было предо-
ставлено румынским, чешским, француз-
ским солдатам

Правнуки не далеко ушли от праде-
дов. В 1849 году венгерские господа
вели солдат русского царя Николая
против венгерской революционной армии,
цтобы сломить венгерскую буржуазную
революцию. В 1919 году их правнуки
направляли штыки румынских королев-
ских солдат и армии чешских социал-
демократов на «провинившийся» Буда-
пешт, против венгерской революционной
Красной армии, чтоЛя сломить венгер-
скую пролетарскую революцию.

И только тогда, когда под ударом
румынских, чешских, французских войск
извне и под давлением социал-демокра-
тов изнутри революция была подавлена...
главнокомандующий Хорти заявил:

— Провинившийся Будапешт дол же»
понести наказание..

«Каждого, кто окажет сопротивление,
расстреливать на месте»—гласили при-
казы главнокомандующего.

........... расстреливать на месте?
........... расстреливать на месте?
........... расстреливать на месте?

На белом коне, в форме австрийского
адмирала, в ехал в Будапешт Николай
Хорти—главнокомандующий венгерской
национальной армией. За его плечами—
Задунай. Когда революция была по-
давлена и румынские войска грабили
Будапешт, он свирепствовал в Задунае,
расстреливая бежавших от румын рабо-
чих и крестьян. А раньше, когда пала
монархия, он без, единого пушечного
выстрела сдал сербам находившийся под
его командой военный флот Венгрии.

: Николай Хорти—национальный	ге-

рой...

... сказал бы я его величеству

Королю Николаю Первому...

Петр дрожал от ужаса и отвращения.

Он закусил в каком-то трактирчике и
пошел опять, сам не зная куда. Неот-
ступно сверлила мысль: «А что же бу-
дет дальше?»

Ни одного надежного адреса он
не знал. В Венгрии все его товарищи
либо сидят в тюрьмах, либо живут не-
легально. С теми из них, которые оста-
лись на свободе, он знал, лучше совсем
не встречаться.

Обед стоил дорого. Но будь у него
и вдоволь денег, не имея документов,
в этом городе, ставшем для него совер-
шенно чужим, даже на одну ночь не-
возможно было бы найти ночлег. Не-
ужели и сегодня предстоит бессонная
ночь...

На проспекте Тёкели купил номер
«Нейпсава» 1). Дошел до проспекта
-.'гефани, сел на скамейку и стал чи-
тать.

Час прогулки уже прошел. Барские
кареты раз’ехались. От прохладного ве-
тра желтые листья деревьев дождем
осыпались на землю.

Петр бегло просмотрел первую стра-
ницу. Прочел несколько строк. Пере-
вернул. Пробежал вторую страницу. Чу-
жие имена. Чуждые интересы. Чуждый
тон. Свернул газету, сунул се в карман.

«Надо что-то предпринимать. Так я,
пожалуй, засну». Он встал.

«А что если подойти к какому-нибудь
рабочему? — мелькнула мысль. Но он
сразу же одернул себя. — Чепуха! Если
он наш, примет меня за провокатора.
Если чужой, я сразу же влипну».

Он уже едва брел. Проспект Тёкели
показался ему на этот раз бесконечным.
Спина белела. Недавние побои фельд-
фебел я Шимака давали себя чувство-
вать.

2) «Голос народа» — орган венгерской соц.-
дем.

«Нет больше сил...»

Дом, перед которым он остановился,
показался ему знакомым. Так оно и
есть—Дом металлистов!

«Что случится, если я вздремну не-
много? На худой конец—выгонят... вот
и все!»

— Куда, товарищ?

— На лекцию,—машинально ответил
Петр.

Оказалось, он попал в точку.

— К молодежи?

— Да, да.

— Второй этаж, комната 7.

Через пять минут, сидя на стуле,
Пегр спал. Он спал, облокотившись за
спинку стоявшего впереди стула, опустив
голову на руки. Он апал так крепко, что
даже громкие, разговоры вновь подхо-
дивших слушателей не могли его разбу-
дить. Шумная молодежь не обращала
на спящего никакого внимания. 1 олько
молодая лекторша тихо заметила:

— Я еще не сказала ни слова, а вот
товарищ уже спит...

Когда Петр проснулся (под его рукой
двйнули стул), лекция уже подходила
к концу. Лекторша, худощавая блондин-
ка с голубыми глазами, видимо сту-
дентка, замолкла, когда Петр, проснув-
шись, испуганно вскочил с места. В пер-
вый момент он не сразу сообразил, где
находится, затем снова тяжело опустил-
ся на место. Девушка невозмутимо про-
должала свой доклад.

Петр с трудом воспринимал смысл
слов. Но мало-по-малу ему стало ясно,
что белокурая девушка об’ясняет по
Каутскому экономическое учение Мар
кса. Он стал внимательно вслушивать-
ся. Даже глаза себе протер.

«Нет, я не грежу,—убеждал он се-
бя.—Это не сон. Но я готов отдать го-
лову на отсечение, если эта девица нс
изучала Ленина и свои сведения не по-
черпнула из большевистской брошюрки.
Куда я попал?»

На стене—портрет	Лассаля. Под

портретом плакат-

«П ролетариа т—э то та скала,
на которой будет построен
храм будущее о».
В небольшом зале находилось чело-
век двадцать слушателей. Молодые ра-
бочие, работницы, несколько студентов.
Они поглядывали на Петра. Он интере-
совал их не. меньше, чем докладчица.

«Какого чорта они уставились на ме-
ня? Чего я им дался?..»

Лекция кончилась.

Маленькая комната мигом опустела.

Когда Петр вышел на улицу, моло-
дежь уже разошлась. Только у под’езда
лекторша еще разговаривала с двумя
юношами. Один из них вскоре распро-
щался. Другой вместе с девушкой по-
шел к остановке трамвая. Петр вошел в
один вагон с ними, не отдавая еще себе
ясного отчета, зачем он это делает. Он
сел рядом с девушкой, справа. Девушка
локтем незаметно подтолкнула своего
соседа слева—черноволосого, неуклюже-
го парня, по виду студента. Близоруки-
ми глазами указала на Петра.

— Вы куда?—спросила она Петра

Петр движением руки показал вперед.
Куда идет трамвай, он не знал. Билет
он взял, до конечной станции.

Трамвай прошел через мост, на сто-
рону Буды. Черноволосый студент на
второй остановке вышел. Девушка оста-
лась. На следующей остановке она то-
же вышла, Петр последовал за ней. Де-
вушка нервно, повернулась и, прищурив
близорукие глаза, испытующе посмотре-
ла прямо в лицо Петра, освещенное фо-
нарем трамвайной остановки.

— Простите...—пробормотал Петр.

— Что вам от меня угодно?

Она так крепко прижала к груди
портфель, словно боялась, что Петр за-
хочет его отнять.’

— Что вам от меня угодно?

— Может быть, мы отойдем немного
подальше..

Девушка кивнула головой и быс~ро
пошла к ближайшему переулку. Петр
с трудом поспевал за ней. На углу пе-
реулка девушка остановилась.

— Я вас слушаю.

Петр огляделся. На улице было
людно, но на них никто нс обращал
внимания.

И, наклонясь к самому уху девушки,
он тихо сказал:

— Я—коммунист. Чехами был пере-
брошен в Венгрию без документов, без
денег, на границе избили до полусмер-
ти, не спал две ночи.

После первых же слов девушка резко
отшатнулась, словно е.е ударили, на шаг
отступила от Петра. Потом совсем
вплотную придвинулась к нему. И, по-
ка Петр говорил, сна нервно покусы-
вала гонкую нижнюю губу.-

— Зачем вы мне это говорите? Ч^о
вам ст меня нужно? — шопотом, но
энергично, почти тоном приказа, спро-
сила она.

— Я две ночи не спал,— повторил
Петр тихо.

Несколько секунд девушка стояла не-
подвижно, пристально глядя в лицо
Петра прищуренными глазами. Потом,
не говоря ни слева, пошла обратно—в
сторону, откуда они только-что приеха-
ли на трамвае, к мосту через Дунай.
Петру показалось, она кивнула ему,
словно приглашая следовать за собой.

Все равно иного выхода не было, и
он пошел за девушкой. Шла она быстро,
Петру пришлось почти бежать, догоняя
ее. Пройдя "Минут пять, девушка оста-
новилась под фонарем, поджидая Петра,
который отстал от нес шагов на десять.

— Ждите меня здесь, — приказала
она шопотом. — Можете гулять от это-
го фонаря вон до того. Видите? Туда и
обратно. Дальше ни шагу. Иначе мы
разойдемся. Поняли? Постараюсь бы
стро вернуться.

«Тридцать девять шагов вперед, три-
дцать девять шагов назад, словно в ог-
ромной тюремной камере» — подумал
Петр. Сонливость от волнения прошла,
голова стала свежей, но ноги, словно и
сейчас на них жернова вместо ботинок.

Проносились трамваи, автомобили.
Пешеходы, как ни спешили, все же успе-
вали то справа, то слева толкнуть Пет-
ра в бок. Ничего. Лишь бы один, один
единственный раз хорошенько выспать-
ся...

«Однако, где же это я нахожусь?»

Он прочел название улицы:

Проспект Николая Хорт и.
«Проспект Николая Хорти? Гм...

Чорт возьми, что это за место?»
Это гнусное, имя напомнило ему, что
вопрос не только в том, чтобы хоро-
шенько выспаться.

«Лишь бы девушка не подвела... Обе-
щала поторопиться, а вот прошел уже
час, а может быть, два, как она ушла...
Если сна надует...»

Он чуть не вскрикнул от испуга, за-
метив, что глаза постового полицейско-
го устремлены на него, и инстинктив-
но он ускорил шаг, но сейчас же оду-
мался.

«Если я разовью такие темпы, мне
придется еще чаще проходить мимо не-
го»—невольно усмехнулся сн.

Полицейский что-то об'яснял какой-то
старушке. Но Петру казалось, что ис-
подтишка он наблюдает за ним.

Тридцать девять шагов вперед. Три-
дцать девять шагов назад. Огромная
тюремная камера.

Он быстро сошел с тротуара, и, при-
ложив руку к фуражку, обратился к
постовому:

— Будьте добры, скажите, который
час?

Полицейский вместо ответа показал
рукой на электрические часы, находив-
шиеся в нескольких шагах от них.

— Что прикажете?—повернулся он к
пожилому офицеру, обратившемуся к не-
му за справкой. О Петре он очевидно
уже забыл.

— Четверть одиннадцатого,—громко
сказал Петр. — Чорт возьми!.. Ну, спа-
сибо.

Тридцать девять шагав вперед. Три-
дцать девять шагов назад.

«Ну, и дурак же я! Что, если девуш-
ка видела, как я разговаривал с поли-
цейским?.. Что она может подумать?
Брр... Если -она долго нс придет...»

Девушка вернулась не одна. Ее со-
провождал все тот же черноволосый
студент. Не говоря ни слова, они под-
хватили Петра под руки и повлекли в
темный переулок.

— Кто 1вы такой?—спросил юноша,
когда они оказались в глухом месте.

— Я уже сказал,

— Какие-’нибудь документы у вас
есть?

— Нет.

— В Пеште кого-нибудь знаете?

— Никого.

— Что вы здесь намерены делать?

— Прежде всего хочу выспаться.

— Вы утверждаете, что вы комму-
нист?

— Да, утверждаю.

— А почему вы не обращаетесь к
коммунистам?

— Если бы я знал, где их искать!

— Этого я тоже не знаю. Нс в газе-
тах пишут, что они в Вене.

— Это далековато!..

— Да, пожалуй. Нс... Кого из ком-
мунистических вождей вы знаете?

— Почти всех.

— Ландлера?

— Знаю.

— А сн вас знает?

— Знает. ЧудНые вопросы вы за-
даете!

— Я впервые говорю с живым ком-
мунистом. Да, а как ваша фамилия?
Настоящая конечно.

После минутного раздумья Петр на-
звал свою фамилию. Настоящую.

— Ландлер знает вас под этой фа-
милией?

- Да-

— 1 де. вы последний раз работали?

— 3 Братиславе. Перед этим сидел
в берсгсасской тюрьме. Еще раньше был
секретарем организации в Сольве.

— Братислава... Бсрегсас... Сель-
ва...—повторил несколько раз юноша.
Он хотел хорошенько запомнить.

Петр чувствовал себя отвратительно.
Во время допроса не раз готов был от-
ветить дерзостью. Нехватает еще толь-
ко, чтобы они оставили его на улице...

— Спать... Спать...

Тесно прижавшись друг к другу, про-
шла мимо них молодая пара. Мужчина
что-то сказал. Девушка громко за-
смеялась. Петр невольно выругался.

— Тише, тише... — остановила его
спутница.

Молча шли 0Н1И по скупо освещен-
ной уличке. Остановились на углу ка-
кого-то потонувшего во мгле переулка.

Девушка распрощалась и скрылась в
темноте. Петр и его спутник повернули
обратно к проспекту Николая Хорти.
Не доходя до проспекта, они свернули
вправо В узкий, кривой переулок.

— Ну, что же будет дальше?—спро-
сил Петр

— На эту ночь, а может быть, и на
следующую, я думаю, мне удастся вас
устроить. Но это все, что я могу сде-
лать. Мы—социал-демократическая мо-
лодежь, Нам не разрешав! ся, а если бы
и .разрешалось, мы нс могли бы помогать
коммунистам. Нс на сегодня я вас
устрою.

С ни прошли полутемным двором
большого, старого дома. По черной
лестнице поднялись на пятый этаж. На
звонок дверь открыла приземистая, тол-
стая старуха.

— Добрый вечер, тстушха Сабо. Кро-
вать у вас найдется?

— Милости просим. господин Гоф-
ман. На ночь желаете или на день?
Прошу вас, заходите.

В кухне стоял тяжелый, кислый за-
пах. Электричество было- проведено, но
на столе коптила керосиновая лампочка.

— Тише, голубчики, тише! — зашика-
ла на них тетушка Сабо. — Не шумите,
пожалуйста. Двое моих квартирантов
уже почивают. Постель вам нужна на
ночь? Рада, рада услужить. Пожалуйте!
Господин Новик, пекарь — очень поря-
дочный и чистоплотный господин. Он
как-раз уходит з семь часов вечера, а
возвращается только 1К шести1 утра.
Одним словом, от семи до семи. Постель
у меня чистая, широкая, любому госпо-
дину могу рекомендовать по совести.
Всего четверо ночуют в комнате. Девиц
приводить не полагается. Я, знаете ли,
разврата не терплю. Словом...

— Отлично, тетушка Сабо. Вам не
надо об’яснять мне, у кого в Буде са-
мые хорошие постели. Нам нужна кро-
вать на сегодня и еще на одну-две
иочи.

— На сегодня... на завтра... на после-
завтра...—тетушка Сабо считала по паль-
цам.—Одним словом, на три ночи. Со-
гласна. Что касается цены, то...

— Получите задаток.—И Гофман су-
нул старухе деньги.—Остальное завтра.
Документы получите послезавтра. С про-
пиской можно повременить денька два.

Мой приятель только-что приехал из
Кечкемет, а багаж задержался в дороге.
Документы все в багаже. Да ведь вы,
тетушка Сабо, сами знаете, что те, • кого
я привожу вам...

— Знаю, голубчик мой, знаю. Да -
вам, господин I офман, известно, как я
всегда рада услужить вам.

— Спасибо, тетушка Сабо, спасибо!

Он протянул руку тетушке Сабо, рас-
прощался с Петром.

— Завтра, в семь вечера. На тем же
месте, где сегодня.

Тетушка Сабо прикрутила коптящую
лампу.

— Тише, голубчик, тише. А как при-
кажете вас величать?—обратилась он»
к Петру.

— Меня зовут Стефан Балог,—отве-
тил Петр.

, — Ну, дорогой господин Балог, сни-
майте ботинки, и я провожу вас в спаль-
ню. Двое уже храпят, вы будете треть-
им. Четвертый всегда запаздывает. Вер-
но, за девицами бегает. 11с впрочем он
очень хороший господин. Увидите сами,
господин Балог.

Из спальни, куда Петр вошел боси-
ком, держа ботинки в руке, пахнуло
чем-то кислым. В комнате находились
две железные кровати, на полу лежало
два тюфяка. При свете ночника, стояв-
шего на подоконнике, можно было раз-
глядеть, что обе кровати заняты. Впро
чем тетушка Сабо не дала времени на
размышления. Указывая на тюфяк, ле-
жащий между двумя кроватями, ока
прошептала:

— Вот ваша постель, господин Балог.

Петр поставил ботинки под одну из
кроватей и собрался было раздеться, но
вдруг раздумал. Не стоит времени и
труда. Как был, в одежде, свалился на
тюфяк и натянул на голову перину в
цветнем чехле.

«Вот откуда несет кислым»—мельк-
нула мысль.

Он тотчас же заснул. Казалось, он
только успел закрыть глаза, как чьи-то
безжалостные руки вывели его из чудес-
ного забытья.

Сквозь отверстия занавесок в комна-
ту пробивался слабый свет, еще бессиль-
ный побороть мерцание ночника. Какой-
го новый тошнотворный запах погло~ил
прокисший аромат комнаты.

Над Петром склонился лысый, неопре-
деленного возраста человек со щети-
нистыми усами. Он был совершенно го-
лый и держал подмышкой одежду, за-
ботливо завернутую в рубашку.

— Уже утро, пора вставать, господин
сосед,—сказал голый человек, когда от
сильной встряски Петр открыл заспан-
ные глаза.

— Новик,—представился незнакомец,
протягивая Петру руку.

— Итак, если разрешите... По утрам
я бываю чертовски усталым.

Петр едва поднялся.

Новик положил свернутую одежду
под подушку, натянул цветистую перину
на голову, и, не успел Петр даже по-
тянуться как следует, он уже храпел.

Петр вышел в кухню и под водопро-
водным краном вымылся до пояса. Он
чувствовал себя разбитым, невыспав-
шимся. Гело вздрагивало от холодной
воды. Полотняной тряпкой, заменявшей
полотенце, он вытерся досуха. Теперь
гело приятно горело. Усталость прошла.

Тетушка Сабо предложила щетки для
одежды и ботинок. Он занялся туале-
том. Вместе с ним в кухне одевался по-
жилой, лысый челсивек. Наскоро натянув
па себя потертый черный костюм, незна-
комец поспросил у тетушки Сабо зав-
трак.

— А вам, господин Балог, прика-
жете?

— Будьте добры!’

Тетушка Сабо налила чай в большие
глиняные чашки и, намазав маргарином
два куска хлеба, положила их на не-
покрытый кухонный стол.

— Вы, верно, с господином Г обма-
ном старые приятели?—спросила тетуш-
ка Сабо

Петр смутно припомнил, что вчера ве-
чером этим именем тетушка Сабо назы-
вала черноволосого юношу. Нс что бы-
ло сказано ей относительно их знаком-
ства, он положительно не помнил.

— Гм...—промычал он вместо ответа.

— Я так и думала,—обрадовалась
старуха, ласково кивая головой.—Госпо-

дин Гофман на редкость порядочный и
хороший человек. С господами, которых
он приводит, у меня никогда не бывает
никаких неприятностей ни насчет пла-
ты, ни насчет прописки. Его друзьям
бояться нечего. А то ведь есть такие,
которые скрываются от полиции...

— Хорошая погода сегодня?—пере-
вел разговор на другую тему пожилой
человек в черном.

— Что вы, что вы? Всю ночь дождь
лил. Моросит и посейчас.

— Ничего, пройдет, — успокаивающе
сказал он. — Моя фамилия Нигран, —
представился он Петру и добавил'—Л
если уж господь так щедр на воду, хе-
хе-хе, то и тетушка Сабо, я думаю, не
пожалеет для меня еще чашечки чая.
Хе-хе-хе...

Избавившись от своей пятидневной
щетины в первой попавшейся парик-
махерской, Петр отправился в город.

В тусклом свете пасмурного утра ему
показалось, что за тс время, пока он
скитался Во Австрии и Чехии, улицы Бу-
ды, да и весь город сделались как буд-
то меньше. Изменилась окраска трам-
ваев, внешний вид толпы. Люди были
одеты нс хуже, чем в Братиславе или
в Зене, но... в городе белого террора
эта с виду беспечная и праздная толпа
казалась Петру странной. Правда, оза-
боченных лиц попадалось немало, но на-
прасно искал на них Петр выражения
ужаса или страха смерти.

Уже смеркалось, когда Петр подходил
к проспекту Гекели. В маленькой ко-
фейной оставил он последние деньги, и
еще нс было семи, как он уже стоял
перед Домом металлистов.

Стемнело рано. Газовые фонари были
зажжены задолго до семи. Моросил
дождь. Расхаживая взад и вперед перед
Домом металлистов, Петр отдавался
своим тяжелым думам. В партийной ра-
боте человек никогда не остается оди-
ноким. У него есть товарищи. Но если
он механически выпал из движения...
как быть? Что за смысл в жизни без
товарищей, без работы?.. Каким чуждым
стал ему этот город. Как он сумеет
включиться в его жизнь?
Петр глубоко вздохнул. Усилием воли
он заставил себя думать о постороннем.

В окне часовой мастерской часы по-
казывали десять минут восьмого.

Когда Петр вошел в Дом металли-
стов, в вестибюле его остановил молодой
человек.

Петру показалось, что он где-то уже
видел этого низкорослого, рыжеватого
юношу. Но где именно, он не мог вспо-
мнить.

— Мы встретились вчера вечером во
время доклада, я сидел рядом с вами,—
ответил незнакомец на вопросительный
взгляд Петра.—Вам незачем поднимать-
ся в седьмую комнату. Выйдем лучше
на улицу, там поговорим.

— Товарищи собрали для вас сто
семьдесят крон,—продолжал он, когда
они оказались на улице.—Больше со-
брать не могли. У нас у самих ничего
нет. Пока-что ступайте домой. После-
завтра вечером приходите в союз ко-
жевников на Нижней Лесной. Буду
ждать вас. Комната одиннадцать. В слу-
чае, если хозяйка потребует денег, дай-
те ей двадцать крон. Если спросит доку-
менты, дайте тридцать. Одежды и белья
верно у вас тоже нет?

— Что имею, все на мне.

— Так. Ну, посмотрим! Не забудьте:
послезавтра вечером, союз кожевников,
комната одиннадцать. До того времени
ни с кем, решительно ни с кем не зна-
комьтесь и не разговаривайте. Читайте,
гуляйте, делайте, что хотите, только не
знакомьтесь. До свиданья!

В начале десятого, натянув на голову
цветистую перину, Петр заснул и спал
крепко, пока Новик не разбудил его.

Утром—холодная вода, чай, бутерброд
с маргарином, расспросы тетушки Сабо.

На улице он купил несколько газет и,
расположившись на скамейке на набе-
режной Дуная, стал читать. Усталость
прошла, голова была свежей, но все же
он плохо разбирался в прочитанном.
Речи политиков, статьи журналистов.
Много слов на разные темы... Но того,
что его интересовало, он конечно не мог
найти. Об этом не писалось. Даже ме-
жду строк нельзя было прочитать, что
здесь готовится последний решительный

бой с контрреволюцией. Об’явления...
Как и прежде, имеющий деньги может
купить все, что только пожелает. О кар-
точках на хлеб, обувь, молоко, одежду
нет и помину. Характерно, что газеты
пестрят об’явлениями не только на пред-
ложения, но и на спрос труда. Закры-
вают и открывают магазины. Люди ро-
дятся, умирают, работают, становятся
безработными, вновь получают работу,
женятся, ходят в театры, читают, учат-
ся, занимаются благотворительностью,
дерутся, мирятся, заболевают, выздо-
равливают, голодают, воруют, обжира-
ются,—словом, проделывают то же са-
мое, что и в тех странах, где он провел
последний год. «Не вполне понятно, что
здесь творится, — подумал Петр, — не-
ясно одно: 1И в Венгрии люди тоже жи-
вут... Впрочем...»

Он вспомнил статью, прочитанную не-
давно в одной выходящей в Вене пар-
тийной газете. В ней говорилось об усло-
виях жизни в Венгрии. Перед его глаза-
ми ярко встал жирный шрифт строк:

«Т от, кто принимает банк-
ноты Хорти, заслуживает я
дубину Хорт и».

«... Зачем же рабочему отказываться
от банкнот Хорти, когда на них мож-
но гкупить все, что угодно? И что ска-
жет рабочий, который бьется, как рыба
об лед, чтобы раздобыть этих банкнот
на пропитание себя и своей семьи, когда
мы потребуем не принимать даже те не-
многие, которые ему дают?»

Петр просматривал уже четвертую га-
зету. Шумные, страстные дискуссии во-
круг пустячных мелких вопросов. Потеха!
Однако, если эти вопросы вызывают та-
кие горячие споры, стало быть, в них
что-то кроется... Новые группировки,
партии. Какой-то граф, с исторически.»
именем, крупнейший помещик, — член
партии мелких крестьян. Один из дирек-
торов Пештского банка—также. Всюду
на первом плане партия мелких кресть-
ян. Графы, банкиры, ну, разумеется, и
орава кулаков. Все новые незнакомые
имена. Сколько неизвестных ему людей
выдвинула контрреволюция!

Петр читал. Обдумывал прочитанное.
И снова углублялся в газету.
Оказывается, в стране белого терро-
ра тоже идет жизнь. Это факт. Но она
была нс такой, как представлял се себе
. етр и как представляет ее большин-
ство товарищей заграницей. Возможно,
год тому назад она и была такой. _ ’о
как с тех пор все изменилось!

В полдень он поднялся на гору свято-
го Геллерта. Оттуда открывался вид де
самого Уйпешта. По Дунаю ходили па-
роходы. Вверх по течению—к Вене,
вниз—к Черному морю.

«Борьба между эксплоататорами и
эксплсатируемыми идет, это -бесспорно.
Если она ведется не так, ,как я привык
это представлять, значит, ведется ина-
че. Да... А если борьба ведется иначе...»

До сих пор для Петра солдатами ком-
мунистической партии в Венгрии были
только те товарищи, которых он знал,
и те, которых он хотя и не знал, но ко-
торые выросли в тех же боях, что и он
сам. Впервые пришлось ему задуматься,
что борьба на новом этапе вырастила
новых бойцов, которых нс удивишь тем,
что и в стране белого террора идет
жизнь. Людей, которые знают, как мож-
но и как нужно работать теперь, в
новых условиях.

«Надо учиться, если не хочешь от-
стать,—сказал себе Петр.—Время еще
не ушло. Мне двадцать два года.
А будь и все семьдесят два, разве и то-
гда я стал бы топтаться на месте? Раз-
ве не начал бы учиться, жить и работать
по-новому?»

Долго смотрел он в сторону Уйпешта.
На Зацском проспекте дымились завод-
ские трубы.

В Доме кожевников комната одинна-
дцать оказалась запертой. Ее не открыли
ни в восемь, ни в девять часов. 1г>
половины десятого взад 1И вперед расха-
живал Петр по тротуару. По~ом пошел
домой. У него не было ни денег, ни до-
кументов, а тетушка Сабо уже раза два
заговаривала о прописке, и, несмотря на
это, он все-таки не унывал. Может быть,
просто из за каких-нибудь непредвиден-
ных обстоятельств не состоялась назна-
ченная встреча, но Петр, сам не зная,
почему, был уверен, что товарищи не

оставят его. Был уверен, что он в кругу
друзей, друзей еще ему не известных, но
уже близких. Близких не менее тех, с
которыми его связывают долгие годы.
Среди товарищей, которые в Будапеш-
те сейчас так же дома, как он, Пе~р,
был дома, скажем, в Прикарпатской Ру-
си. Эти товарищи включат его в
р а б-о т у. Петр был уверен в этом.
Когда и каким образом, им лучше знать.
Но что включат,—в этом нс было со-
мнения.

Перед домом, где жила тетушка Сабо,
его ждал черноволосый Гофман.

— Идемте со мной,—сказал он —
' оварищ, с которым вы должны были
встретиться на Лесной, сегодня аресто-
ван. Я. не мог притти к кожевникам и
решил подождать вас здесь

Он взял Петра под руку и, медлен-
но шагая к проспекту Николая лорти,
тихо сказал:

— Из Вены получены ваши бумаги.
Старик шлет вам горячий привет. Он
послал для вас пятьсот крон. Тише, то-
варищ, мы на улице!

Будь на месте Гофмана Пойтек, Гот-
тесман или Секереш, Петр за такое со-
общение обнял бы их и расцеловал. Но
этот черноволосый говорил таким спо-
койным, почти ледяным тоном, что об-
нять его было немыслимо. Правда, он
крепче прижал к себе руку Петра, и го-
лос его зазвучал мягче, но обнять его
все-таки было невозможно, не такси
это был человек.

Петр сдержал свей порыв и сказал
тоже спокойно и тихо:

— Теперь я дома.

Новая бстанояка

Говорил Томпа. Свои слова он со-
провождал плавными движениями пра-
вой руки. Левую он держал в кармане.
С первого же вечера у Петра созда-
лось такое впечатление—о чем бы ни
говорил . омпа, казалось, что он
поучает.

— Весь вопрос в том, за что чело-
век попался. 3 а ч т о именно,—подчерк-
нул . омпа. — Мы постоянно твердим,
что романтике не место в наше время.
А между тем сами подчас впадаем в
романтику. Понимаете, товарищ,—обра-
тился он к Петру,—вскочил парень на
полном ходу в переполненный трамвай,
бросил пачку листовок и выскочил...
Споткнулся. Упал. Не мог сразу под-
няться, ему помог полицейский. Пока
возились, подоспел трамвайный кон-
дуктор с пачкой листовок точно таких,
какие вы сейчас видели: «Поджигайте
соазу со всех концов...» По нынешним
законам за это полагается ие меньше
пяти-шести лет. А кому это нужно?
Если случайно такая затея и сходит
удачно с рук, толку от нее все равно
никакого. А чаще кончается, как вот с
этим товарищем. Э-эх...

Белокурая девушка, прищурив близо-
рукие глаза, обращаясь к Петру, сказа-
ла глубоким, низким голосом:

— Позавчера ночью в Кебане '  на
стене одного из заводов нам удалось на-
писать масляными красками воззвание:
«Советская власть в России... Белый
террор в Венгрии...» Ну, словом, вы
представляете, что мы там написали?
Маленький Мартон—вы его скоро увиди-
те—подмешал что-то в краски. Они дер-
жались так крепко, что полицейские
едва соскоблили надпись. В Кебане
только об этом и говорили. Вот это
успех!

— Да,—кисло усмехнулся Томпа. —
Это успех, но дельного в этом тоже
ничего нет День-два посудачат о на-
шем «трюке», вот и все. Реальных ре-
зультатов никаких. Внематочная бере-
менность!

Они сидели в комнате Веры. На
письменном столс лампа под зеленым
абажуром. Открытый книжный шкаф.
Складная кровать, три стула. Малень-
кая железная печурка. Сегодня первый
раз ее затопили. Белокурая Бера Соби,
как и Андрей Томпа, учится в универ-
ситете. Оба они ютовятся быть препо-
давателями средней школы. Высокого,
русого, сероглазого парня Бера и
Андрей называют Лаци. С его тонкими
чертами не вяжутся толстые, негритян-
ские губы и узловатые рабочие руки.

') Кебань — один из районов Будапешта

— Бину сваливать не на кого,—сер-
дито говорит Лаци. — Отлично знаем,
что из нашей работы толку выходит ма-
ло. Л все лезем...

Андрей стоит неподвижно, повер-
нувшись лицом к лампе. Вера сочув-
ственно кивает головой.

— «11оджигайте страну со всех кон-
цов...»—передразнивает Андрей, когда
Лаци замолк.—Великолепно! Но для че-
го «поджигать»? Как «поджигать»? Кто
должен «поджигать»? Ведь когда во
время войны мы говорили солдатам:
«Бросайте оружие» — или потом, взяв
пример с русских, учили их обратить
оружие на подлинного, настоящего
врага,—наши слева имели смысл. А это
что?.. У нас за плечами, казалось бы,
большой опыт, а работаем мы никуда
негодно. Выходит, мы ничему не научи-
лись. Надо же учитывать, что положе-
ние сейчас совсем иное, а мы применяем
устарелые приемы.

Он горько улыбнулся.

— Не совсем так,—возразил Лаци,
в раздумьи проводя рукой по высокому
раяитнчному лбу. — Не совсем так, —
повторил он еще раз.— о ль ко я, к со-
жалению, не умею достаточно точно вы-
разить свою мысль. Теперь, как и
тогда, мы имеем дело с процессом раз-
ложения. Ну, как бы это лучше ска-
зать... Власть, фактическая власть те-
перь, как и тогда, переходит от одной
группы буржуазии к другой. Иными
словами...

— Совершенно верно! Крупный ка-
питал, или—точнее—финансовый, капи-
тал, опять находится у власти. Да про-
стит меня товарищ Ковач, — обратился
Томпа к Петру,—у вас там, в Вене, это-
го еще не осознали, именно поэтому-то
ваша тактика неправильна. Бас вводит
в заблуждение то. что банкиры и гра-
фы вступают в партию мелких собствен-
ников. Из этого вы делаете заключение,
что мелкие собственники—хозяева поло-
жения. -Ничего подобного!—И он сде-
лал рукой резкий жест.—Крупный ка-
питал блестяще ведет наступление
Возьмите любую речь Министра финан-
сов. Одни считают этого господина ге-
нием, другие—сумасшедшим. На самом
деле он—ни то, ни другое. Он просто-
напросто—ловкий агент банкиров. Сво-
ей налоговой и валютной политикой он
быстрым темпом ведет к тому, чтобы
банки, скрутив в бараний рог крестья-
нина, могли диктовать условия де-
ревне. Государственная власть консоли-
дирована, финансовый капитал снова
взял бразды правления в свои руки и
накинул ярмо на шею народа. 1 от, кто
не осознал этого, не может вести пра-
вильную политику.

— Постои-ка, постой! Если Андрей
начнет что-либо доказывать, всегда хва-
тит через край. Ты как будто совсем
забыл: еще недавно,—всего три месяца
назад,—когда русские стояли под Льво-
вом, и знаменитая национальная армия,
и полиция, и, я думаю,— Зера улыбну-
лась,—за исключением социал-демокра-
тов, вся страна заколебалась. Вы знаете,
Петр, что поднялось? В тюрьмах надзи-
ратели требовали от арестантов удосто-
верений о том, что с ними обращались
хорошо. Мелкая буржуазия... Я не
профессор,—Вера подмигнула Андрею,—
я не профессор, но я "уверена, еще .ри
месяца назад такой «трюк» с листовка-
ми, который нынче погубил бедного
Лантоша, мог бы... я чуть не сказала:
«привести в движение»,—это уже ко-
нечно гипербола, но будет верно, если я
скажу: мог бы взволновать город. В то
время все, — не правда ли, товарищ
Т ->мпа ?—положительно все были уве-
рены, что реакция—явление временное,
короткий переходный этап, и никто
не сомневался, что со дня на день все
вновь будет наше.

— Мы все ошиблись, — прервал ее
Андрей.—По это еще не значит, что...

— Постов—вскочила Вера.—Я еще
не кончила. Слово еще за мной. Тогда
шла дискуссия о том, кто придет рань-
ше, русские или армия нашей эмигра-
ции. \ Мы представляли себе только
эти две возможности. Это было три ме-
сяца тому назад. Под Варшавой пора-
жение потерпела не только русская
армия, но и трудящиеся всего мира. В
том числе и мы, товарищ Гомпа. После
поражения ситуация изменилась, не
правда ли? Нужно было перегруппиро-

ваться, ориентироваться в новом поло-
жении, выработать новую тактику.

— Ты придираешься, Вера,—медлен-
но начал Томпа,—придираешься к то-
му, что я критикую или, как ты выра-
жаешься, «ругаю» наших товарищей.
Дело не в этом! Своей критикой я пре-
следую зовсе не оценку тех или иных
товарищей. Я хочу установить, что
нужны новые методы.

— Это мы уже не раз устанавливали.

— Верно! Но так как из нашей тео-
ретической установки мы до сих пор не
сделали никаких практических выво-
дов ..

Андрей помолчал секунду.

— Это верно,—закончил вместо не-
го Петр,—за последние три месяца все
сильно изменилось. И все же...

И Петр рассказал про свою встречу с
Григорием Балогом.

— Одна ласточка весны не пернет...—
перефразировал Андрей пословицу.

О**

Сначала 11етр с большим вниманием
прислушивался к страстному, порой рез-
кому спору. Но когда дискуссия слиш-
ком затянулась и товарищи стали вда-
ваться в подробности, мало ему понят-
ные, он отдался своим мыслям.

Заметив, что спор утомил Петра, Ве-
ра перезела разговор на другую тему.

— Месяца два назад нас трое,—под
флагом социал-демократических студен-
тов,—сговорившись, отправилась в совет
профсоюзов и предложили прочесть
научно-популярные лекции по дарвиниз-
му, астрономии, истории, геологии и
еще на целый ряд тем, имеющих при-
мерно такое же «непосредственное» от-
ношение к классовой борьбе, как и эти.
Мы вошли в такое доверие, что три не-
дели тому назад нам разрешили даже
преподнести слушателям экономику
Маркса, по Каутскому, разумеется! Мы
имеем свои группы уже в целых шести
союзах.

— Точнее сказать: группочки, —
прервал ее Андрей.

— Теперь вопрос только в том, кто
кого использует: профсоюз ли нас, или
мы профсоюз?
Петр стал рассказывать о положении
в Прикарпатской Руси.

— Очень поучительно, — констатиро-
вал Андрей,—короче говоря, вы стре-
мились, ни больше, ни меньше, как к
тому, чтобы коммунистическая партия
стала правящей партией в... капитали-
стическом государстве!, Вернее, вы хоте-
ли добиться, чтобы компартия была ле-
гализирована и имела те же права, как
и правящая партия? Будьте уверены, у
нас таких ошибок не может случиться!

— Сдается мне, что наш профессор
слишком в себе уверен.

— Да, я уверен.

— Эх, кабы знать, что поделывают
сейчас наши товарищи в России!—пере-
вел Лаци разговор на любимую, вечную
тему.

— После взятия Крыма победа окон-
чательно и бесповоротно закреплена за
ними.

— Ну, кой-какие дела, я думаю, у
них еще найдутся .. — усмехнулся
Андрей.

— Знаете, ребята, — привычным же-
стом поглаживая лоб, продолжал Ла-
ни,—всякий раз, как мы заводим раз-
говор о перестройке работы, мне сдает-
ся, не лучше ли было бы нам обоатить-
ся прямо к Ленину? Честное слово! Он
сразу все узлы распутал бы. Серьезно,
ребята, не мешало бы написать Ленину.

— Весь вечер мы осуждали детскую
романтику, а в заключение ты преподно-
сишь нам самый что ни на есть наиро-
мантччный план.

— Даже и пошутить .нельзя,—улыб-
нулся Лаци.—Я скажу и другое. Это
уже серьезно Рано или поздно — вот
увидите!—Коминтерн вмешается в на-
ши дела. Не будут они, сложа руки,
смотреть, как мы тут льем воду—чуть
нс сказал, кровь,—в бездонную бочку.

— Это уж ты, действительно, чеоез
край хватил,—засмеялась Вера,—Това-
рищу Ковачу может показаться, что он
попал в бочку с кислой капустой.

— Товарищ Ковач пришел к нам не
для того, чтобы развлекаться.

— Но и не для того, чтобы киснуть.

Андрей только рукой махнул: брось-
те, мол!

— Эти товарищи обладают исключи-
тельной способностью видеть все в чер-
ном свете,—сказала, обращаясь к Петру,
Бера.—Они прилагают нее усилия, что-
бы и другим весь мир показался мрач-
ным. Уверяю, товарищ Петр, у вас нет
никаких оснований киснуть. Из ста че-
ловек, попадающих вашим способом в
Венгрию, девяносто девять, если не
гибнут физически, гибнут для работы.

— Зато сотый из них,—оказал Петр
серьезно,—сотый обязан работать за сто.

— Вот это правильно! За это угощу
вас чашкой чая.

Было уже далеко за полночь, когда
Лаци и Пето собрались уходить.

— Послушай, Лаци, — сказала Вера
на прощанье,—не хочешь ли дорогой
поиграть на скрипке?

— Гм... Ну, что ж, можно!

— Только под с у р д и н к у,—с уда-
рением прибавил Андрей.

Достали из-под кровати футляр. Ла-
Ци взял его подмышку.

— Будьте покойны! Пошли!

— Имей в виду, — сказал Лаци
Петру, когда они спускались по лестни-
це,—что «профессор» и «монашенка»,—
ты верно заметил, что Вера похожа на
монашенку,—словом, Андрей и Вера —
муж и жена. Неизвестно, кто будет
больше злиться, когда это дело выплы-
вет наружу, отец Беры или мать
Андрея. Надо сказать, они оба — по-
чтенные граждане. Отец Веры к тому
же богат. Оз аккуратно помогает ей.
Большая часть денег идет вот на эту
музыку, — и он ударил по футляру.

— На музыку? — удивился Петр, —
Разве скрипка стоит Т4К дорого?

— Да, порядком... Но, по моему мне-
нию, дело не стоит ни денег, ни риска.

Пето понял.

— Зачем же ты берешься за него?

— На одной критике далеко не
уедешь. Вот и приходится перебиваться
старыми средствами, пока не придумаем
новых.

В одном из темных персу .чков Лаци
открыл футляр. Раз... Два... И они уже
шли дальше, оставив за собой при-
клеенную к стене листовку.

— Послушай, иди за мной шагах в
двадцати. Так будет лучше!

По пути они расклеили около сорока
листовок. Дома Петр хотел прочесть
листовку, но футляр был уже пуст.

— О чем там говорилось?

— Мы сообщаем о крымской победе
русских товарищей и о том, что из это-
го следует.

Рано утром Лаци, идя на работу,
разбудил Петра, который спал с ним на
одной кровати.

— Если мать спросит,—а спросит она
наверняка,—не забудь, что ты—кожев-
ник Павел Тимар и только-что при-
был из Югославии.

Петр пробурчал что-то и снова за-
снул. Когда проснулся, было уже боль-
ше десяти. В носке он нашел смятую
бумажку. Торопливо разгладил се—и
расхохотался.

«Н е забудь, что ты кожев-
ник Павел Тимар, тольк о-ч т о
вернувшийся из Югослав и и».

Гетушка Кемень угостила его жи-
деньким кофе и бутербродом с маргари-
ном.

— А как живется в Югославии? —
спросила она, предварительно осведоми-
вшись о фамилии и профессии своего
гостя.

— Тяжело. Безработица как будто
спадает, но заработки плохи, а жизнь
все дорожает...

— Весь мир, как один город! —
вздохнула тетушка Кемень.

Высокого роста, с проседью, она
стояла, немного сгорбившись, возле на-
чисто вымытого кухонного стела. В ру-
ке у нее была длинная метелка для
обметания пыли, которую она держала,
как турист палку. Голова, слишком ма-
ленькая для такого большого тела,
склонилась набок. Солнечные лучи, про-
никавшие через окно, освещали ее блед-
ное птичье лищо с маленьким’и, .ввалив-
шимися глазами, окаймленными темны-
ми кругами подглазиц. Лоб ее, как и у
сына, носил следы рахита.

«Неужели и это передается по наслед-
ству? »—подумал Петр.

— -наработки и у нас плохи. Но
все-таки, хоть на тряпки и пехватает,
покушать есть на что. Сказывают, нын-
че урожай был хороший. Стало быть,
цены скоро упадут. Вот, кабы только
не зима... Опять ведь топить придется,
а уголь — ой-ой! А вы что же, госпо-
дин 1 имар, там же, где и мой Лаци,
работать будете?

— По всей вероятности да.

— Ну, что же, в добрый час! Место
не плохое. Правда, могло быть и лучше,
ио здесь хоть работу человека ценят.
Покойник-муж всегда мне говаривал:
«Не гонись за жалованьем, не в жало-
ваньи дело, ценили бы человека». Поч-
тальоном был мой муж. Я даже малень-
кую пенсию после него получаю. Вон
там в комнате его портрет. Не хотите
ли взглянуть?

Пожелтевшие от времени тюлевые за-
навески украшали окна. Добрую часть
площади занимал стол, покрытый по-
тертой, старенькой плюшевой скатертью.
Четыре стула, две деревянных кровати.
На стене портрет отца Лаци—пожило-
го, коренастого, широколицего, толстогу-
бого гонведского пехотинца. Над пор-
третом сусальный херувим с лавровым
венком в руке. Под портретом выцвет-
шее золото надписи:

«С лавно и с л ад к г умереть
за отчизн у».

Еще ниже пометка чернильным каран-
дашом: «Пиаве. 3 августа 1916 года».

Тетушка Кемень глубоко вздохнула.

— Один сын убит в Карпатах. Дру-
гой погиб в Сербии. ’Гзетий где-то в
Сибири и посейчас горе мыкает. Вот
уже целых три года нет от него весточ-
ки. Хоть бы этого сохранил господь!

После обеда Петр немного погулял.
Растерянность первых дней прошла, но
этот и без того чуждый город стал для
него еще более страшным. Попасться,
когда вновь открылась возможность ра-
ботать, было бы совсем нелепо.

Смеркалось, когда он вернулся домой.
Свет еще не был зажжен. Он подошел
к окну.
Маленький квадратный дворик, за-
мкнутый со всех сторон четырехэтаж-
ным зданием, напоминал колодец. Дом
был очевидно очень стар и давно не ре-
монтировался. Даже в сумерках можно
было рассмотреть обнаженные места
под обвалившейся штукатуркой. Г> на-
ступающей темноте крошечные оконца,
казалось, совсем слились з одно. И ко-
гда в том или другом окне появлялся
свет, перед глазами вставала всегда
одна и та же картина. Ветхая мебель в
квартирах была когда-то не одинакова,
но многолетняя нищега наложила какой-
то однообразный, унылый отпечаток,
свойственный всем рабочим жилищам.

На дворе заиграла шарманка. Шар-
манщика не было видно, но старый
австрийский военный марш был хорошо
слышен. Тетушка Кемень открыла окно
и бросила невидимому музыканту кусок
хлеба, завернутый в бумагу.

В обеденный перерыв Лацп не прихо-
дил домой, он обедал в столовке близ
завода. Вечером он привел гостя. Это
был широкоплечий, смуглолицый рабо-
чий. Его движения были решительны.

Он крепко пожал Петру руку. Его от-
крытые карие глаза испытующе оста-
новились на лице Петра.

— Мы как будто с вами, коллега
Тимар, старые знакомые?

Петр никак не мог припомнить этого
широкого, скуластого лица, этого ярко-
го рта с коротко подстриженными
усами.

— Мать вышла за хлебом,—сказал
Лаци.

— Ну, тогда я вам могу напомнить,
коллега Тимар, где мы с вами встреча-
лись. В девятнадцатом году, в августе,
в тот самый день, когда румыны вошли
в Пешт, вы со своими товарищами ноче-
вали у меня на улице Юллеи. Столкну-
лись мы с вами на бульваре. Помните?
Ь ы лопали тогда в переплет из-за совет-
ской звезды...

— Мир тесен!—вздохнул Петр, по-
жимая руку гостя.

— н. мир тесен, а наш фронт ко-
роток,—поправил его гость.—Кстати,
чтобы не было недоразумений, мое имя
теперь нс Владислав Кусак, а Иоганн
Киш.

(Продолжение следует)
Медвежий Ров

Поэма
ВАСИЛИЙ КАМЕНСКИЙ

I

Лес уральский—

Лес леснущий,

Л есоэущий

Лес лихой.

Лес леси.вный,

Древесинный

Б гуще хвой.

Лес глухой,

Ой, глухой,
Хоть по-волчьи вой.

О о о О
и-ои-ои.

Это эхо лес,

Как бес,
Замотает до (небес

И капут.

Но тут,

Но тут,

В корнелапа х,
।. >чевряжинах,

В перепут,

В седых овражинах,
Жизнь живет!

Жизнь живет
Да (недотронушка.

Жизнь—

Пермяцкая сторонушка.

Жизнь живет —

Ржаной живот.

Деревня —
Сотня дворов.

3 овут—

Медвежий Роз.

— Жили тут, жили

С хлеба на квас.

Тянули

Мужицкие жилы.

Никому не до нас.

Каждый мужик

Ту'г

По-своему жнл:

С денька на денек,
С пенька на пенек.—
Гак и карабкались,
Ползли, паренек

Кто побогаче—

С брюхом большущим.

Кто победнее —

Рвал зубом щучьим.

Где сена клок,
Где вилы в бок.

Каждый по-своему
Жизнь золок.

Кто в батраках—

Тот в дураках.

А у (кого батраки—

Жевал пироги.

Я-то свое отбатрачил—
Болит поясница.

В царстве небесном

Буду богаче—

Нам, лу ракам,
Только это и снится.

У кого—нора.

У кого—гора,
А мне, старику,
Спать пора.

Охх-ххо-хо.

— Спи, мой пахарь, пахарек,
Дам тебе я сухарск.

Сухарек запей водой,
Будешь сытым, молодой.

Молодому все права.

Ты расти, моя трава.
А-а-а-а.

— Мамка, дай хлеба.
— Хлеба нет и каши нет.
Волки воют в тишине.

Хлеб растет,
И ты расти,
Господи, тебя прости.

— Стой! Прррр.

Приехал из волости.
Привез тебе новости.

Слушай, Дарья, жена:
Накатилась война.

— Ой, Егор,
С каких пор?

Вот тебе на!

I {еужто война?

— Прямой вой, ну!

Берут на войну.

Берут и меня,
Берут и коня.

Уж и так бедны—
Помирай, ложись,—

А тут для войны
Отдавай им жизнь.

— Ой, мое горюшко,
Ой, мой Егорушко.
Да каК же я-то?

Да как то ребята?

— Дарья, терпи,
Не реви, не тужи,
Не надо реветь—

Нс один в горе ведь
’Гвой мужик.

— Это я— Фома,
Прибежал без ума.

Гозор ят—война.

Говорят, что взяты
Наши в солдаты.

— Раз пошли стеной —
И ты со мной,
Фома.

Эх, ма!

— Когда, Егор?

— Завтра в волость
На сбор.

С утра беда!

С утра айда.

С утра куда?

К немцам, кажись,
Воевать за жизнь.

За чью благодать?

Отсель не видать,
1 {очь темна.

За тайгой—война.

Мы бродим в роде

В своем огороде.

Не знаем ничегошеньки—
Чернота в народе.

Мелет мельница муку —
Шепчет в брюхо батраку:

— Ты, батрак, и так хорош —
Не гляди козлом на рожь.

— Эй, засыпка, Захарыч,
Хозяйский окурок,
Пойдем на войну, на турок.

— А что нам сделали турки,
Чтоб с них снимать шкурки?

— За царя да за Русь.

Я—хромой. Не берусь.

— Вспомнил, ой-ой, —
Ведь я тоже хромей.

— Яков! А! Яков!
Вставай. I {но...

— Вот тебе «нно» —
Дубасят в окно.

Берут на войну.

— Ну? Кого? Меня?

— И тебя. И коня.

Яша, собирайся, ну,
Горопись, вылазь.

Зовет на войну
Царская власть.

— Чтоб им горло

Пень стоймя,
Ежели надо
Им меня.

— С богом! К оружию!

С молитвой заря.

Умрем за отечество,

Веру, царя!

— Ой, ты, доля нашенька.

Прощай, сокол-Яшенька!

У твоей соколицы
Шибко сердце колется.

— Ой, кума, слышь-ко,
Берут, берут Мишку.

— Со всеми, кума,
И мой Фома.

— Прощай, девки,

Прощай, бабы,

Прощай, мой Медвежий Ров,
Прощай, старые ухабы.

Прощай, весь
Земной народ.

«Последний,
Нонешний денечек
Гуляю с вами я. друзья».

—' Дйй поглядеть
В твои очи, сыночек, Крылья погладить  Рукой.  От матери ты  Улетишь, голубочек,— Слезы мои  Разольются рекой.  — Не печалься, мать родная, Не ругайся, будь добра,  Что бутылочку до дна я Осушил на пслведра.  Ах, с пслведра, с бочоночка. Ты, прощай, девчоночка.  Ох-хо-хс, хохонющки— Дожидают конюшки.  — Ой, да что это, Да за чтс это  Увозят сыночка?  На кровь,  На беду, На распятие. — Прощай, мой сыночек.  — Прощай, муженечек.  — Прощай, Феденька, Ясные очи.  — Прощай, Егорушко. — Прощай, Дарья.  Реви, да не очень.  Не убьют— Так свидимся. — Прощай, Фома.  — Эх, ядри его кочень.  Чуешь сама, Гонят к немцам. — Почему? — Неизвестно  Почему?  Укокошат  Почему?  Нас 1не спросят Почему.  Нну! Поехали!  — Это с торя да беды Я не- пью больше воды. А когда горе кончится—  Снова водки хочется.  — Нно!  Покатили!  Прощайте! «Последний, Нонешний денечек».	Лесовущий Лес лихой. Лес лесинный, Древесинный Б гуще хвой.  Глух-ой.  Ой-й й.  Лес.  Пласт.  Темнота.  Без  Глаз  Беднота.  Никто аза 'В глаза.  Про войну, про эту  Найти бы где газету.  Да грамотеев нету.  Осенью из волости  Вдруг х лесть—  Худая взвыла весть:  Убили Гришку!  «Упокой, господи, душу усопшего ра- ба твоего».  Убили Мишку!  «Упокой, господи, душу усопшего ра  ба твоего».  Убили Ивана!  «Упокой, господи».  Убили Степана!  «Упокой, господи».  Зимою были взяты Новые солдаты. Весною были взяты Свежие солдаты.  Летом были взяты Старые солдаты, «Со святыми упокой». Воюй, да будь здороз.  Так  Сиротел,  Вдовел, Ревел Медвежий Ров.  Шалые дни.  В деревне остались Бабы одни.  Ох, матушки, Вдовушки,
Лес уральский — Лес леонущий,	Сиротинушки, Кровью беда  Навалилась на плечи:
Бьют людей

Хуже скотинушки,
Бьют да калечат.

— Мамка скажи —
. де отец?

— Отец у овец,

Овечки у речки,
Речка у моря.

Море у горя,
А горе сиротское

В нас сидит,
— Мамка, я боюсь.

— Отдал жизнь

За царя, за Русь,
А нам только
Слезы оставил.

У богатых—земля,

У богатых и жатки,

А у нас—‘Ни земли,
Ни лошадки.

Ничегошеньки мет.

Бь1л отец—

И тому конец.

Ишь ‘метель-то

Метелит войну—

Заметает

Снегами вину.

Ни пути, ни дороженьки —
Снег да снег.

Хлеба ни Прошеньки.

Живем во сне.

Ночь закрыла ворота-а.

Спи, сыночек, сирота а.
А-а-а.

Но вот однажды,

Когда снег начал таять,
Налетела из волости

Предвесенняя стая
Неслыханных слов.

И понесла.

— Гссподи-исусе.

Свергли царя.

— А ты не суйся—

Слышь: революция.

Все за свободу,

За вольности бьются.

— Захарыч, ты рад?

— Как в саду виноград.

Волостной урядник

Залез в курятник

Да с испугу

Айда кукарекать.

Стал петушком—

Башка горшком,
А поп говорит:
— В воскресенье

Будет землетрясенье.

— Ух, и потрясемся.

— Может, земли нарежут.

Может, бедным-то
Хлеба дадут.

— Ешь да пореже

Пляши под дуду
Может, дадут.

— Жди, божья работница.

Кто о бедных заботится—
Одна богородица.

— Не дадут—всзьмем враз.

Ведь свобода для нас?

— Может, с войны
Мужья воротятся.

Ой бы, да к лету.

— Мамка, а кто эта
«Ливорюция» такая?

— Я и сама не видала,
'' ко услышим,
Где кот, где мыши.

Зашумели

Ели,
Лес.
Говор

В избы

Ветром влез.

— Зря, зря —

Худо будет без царя.

Царь поставлен.

Мазан богом.

Благодетель

Нам во многом.

Без царя,
Без бога—зря.

— А нет—не зря.

Когда же это мы

Видали от царя
Хошь малое добро?

. ляди: впотьмах,

В болезнях, да в грязи
Медвежий Ров.

Нет полевых машин.

А чья вина?

Нет школы для ребят.

А чья вина?

Живем зверьем.

Нет хлеба. Мор.

А тут на зло война.

Царь—убийца наш,
Царь—сущий вор.

Корми да пой

Весь царский двор.

А двор велик,
Как божий лик.

— Молчи, дурак.

— Молчи, хромой батрак.

Заткни соломой глотку.

— Ты лучше хлеба дай,
Богатая говядина,
Да выставь водку.

— Держи худой карман,
Хромая гадина.

Ишь, дали вам свободу.
Каторжному сброду.

— Царя стащили с трона.
Общиплем и тебя, ворона.

— Ишь, батрацкий лапоть,
4см грозит —

Добро чужое схапать
— Бродяга! Паразит!

Так (И пошло.

Кто во что горазд.

Кто за свободу,
Кто за порядок дров<ний.

Ругались, цапались 1не раз.

Проснулась сонная деревня.

Опор усатый,
Полосатый,
Спор неясных дол.

Лес лесатый

Лесо д умно
Загудел.

Иван-бедняк пока
Чесал бока:

— Прошло теперь полгода,
А что дала свобода?

Кормился десятинкой

Со всей семьей, скотинкой.

Так и сейчас, как пухом,
Хожу с голодным брюхом.

Сердце воет, злится:
Дали бы землицы.

— Слышь, Иван, заранее
Все толкуют то же:

Какое-то

«Учредительчое собрание».

Говорят, поможет.

А кого выбрали

В то место —

Нам ничего неизвестно.

- Хоть бы Егор мой
Вернулся домой.

«Разлука ты, разлука,
Чужая сторона».

Что- изменилось?

1 Топреж.нему
Мычаньем коров
Мычал

В глуши 1,ч сведенья
Медвежий Ров.

Лишь прошлою весной
На худенькой кобыле

Прибежала весть —
«Свобода»,

А к осени

Об этом позабыли.

И только два луча,

Как верная основа,
Два полнокровных слова

Остались жить

На счастье поколений.

_ Это —

Зсльшевик и Ленин.

Чего хотят большевики ?
Кто Ленин?

Не разумели мужики.

Стыла осень:

Обильною рукой

Сате г сеяла

Крупчаточной мукой.

Под снегом лес.

Пушисто смолк.

Следы втыкал

Голодный волк.

Дымились избы-ч

В синий шелк.

Так в эту пору,
Снегом серебря,

Вс линий ш квал

Вдали ковал

Победу

Ленинского Октября.

А в декабре

Средь вьюжных гор

Явился с фронта
С винтовкою Егор.

— Здрас.те! Т сварищи!

Буржуйская позиция
Сдалась.

Богатым на из’ян

Ныне правит власть
Рабочих и крестьян.
Все революцией полны.

Ленин правит. И Советы
И никакой войны.

— Ленин!

— Кончилась война!

— Советы!

— Вот те на!

Ой, батюшки-светы.

— Значит, вернутся
Домой мужья?

— В большевики
Записался уж я.

Был делегатом

У фронтовиков.

А дальше раскатом—

У большевиков.

Слушал их речи
О нас, бедняках,—

Правду почуял
В большевиках,
За Ленина поднял
Винтовку свою,
Мы победили

В рабочем бою.

О Ленине,

О мире,

О классовой войне
Г ражданокой,

О власти рабоче-крестьянской,
Программе коммунистов,—

Все, что знал Егор,
Все рассказал в упор
Огнисто.

Ядреные Егоровы щелчки—
Всех кулаков

Загнать в воронку —

Не нравились иным:
Богатенькие мужички
Прокашлялись

И отошли в сторонку:

— Ишь, чего,
Чего хотят.

Ишь, олова

Слепых котят.

— Ишь, куда ведут народ,
Ишь, разинул рот
Весь сброд.

— Ишь, чего хотят, злодеи,—
Тычут ногтем в глаз.

Разбойничьи

Ведут затеи!

Решил Россией править
Рабочий класс.

Заводская орава.
Слышь, захватила право.

Чумазые бродяги.

Рвань. Дурачье.

А добро чье?

Раз богатых—ие тронь.

Хорош конь.
Да не твой.

Наживай головой.

Языком не боро!нь.

Ко времени тому
Война вернула
Якова, Фому,
И на одной но ге

Федула.

Егоровская спайка

Друзей ватажных
Тогда взялась трясти
Богатеньких очаг.

Как вдруг в деревне
Взбудоражно

Понеслось, рыча...

»— Пошел войной Колчак!

Со всех сторон

Грачи кричат:

Колчак!

Колчак!

Колчак!

— Колчак, слышь, адмирал,
Идет к нам на Урал.

И он, не говоря.
Поставит нам царя.

А без царя нельзя нам
Жить добром, крестьянам.

— Ты, Тит, богач,

А богачи для бедных—
Петля, палачи.

— Молчи, Егор, молчи.

— Не мне молчать,
Когда Колчак

Разделит слово «чей»—

На нас,

На вас,
И клятву даст
Стоять за сволочей.

— Молчи, Егор,
Молчи, холоп, —
Дождешься пули в лоб.

— Ну, а пока —

Топор в быка.
И хлоп!

Хлоп кулака!

С огнем

В оскаленных зубах
Шагало время.

— С боем—бах!

Лес трещал

В борьбе годин,
Хмурил

Падь седин.

Лее лесачьи м .воем

Гнал горячий вал,—
. лушь веков—былое —
С корнем выворачивал.

I алдели, орали

Гулом галчат.

И вот на Урале
Появился Колчак.

Пьянство, порка,

Пули, рев,

Застонал

Медвежий Рон.

Набежали волки-серы,
Прискакали офицеры.

И давай.,,
«Шарабан мой, шарабан».
— Большевики есть?

—• Есть, ваша честь:

Егор, Фома,
Яков, Игнатий.
— Подать их!

Загнать их!

В пруд! Под баки!
— В лес убежали, собаки.

С винтовками.

Опасайтесь.

Беды натворят
— Прапорщик Зайцев,
Послать в лес отряд.
Обыскать получше.

— Слушаюсь,
оследин поручик.
— Стройся!

— Смирно!

— Шагом марш!
«Пташечка, канареечка
Жалобно поет».

— Ежели да скоро

Найдут в лесу Егора—
Вот будет горе.

Ой-ой.

— Лес-тс не выдаст
'Лес-то свой.

А ты, Дарья,

Сиди в нашей бане,
1 ерпи, кума.

— Я сама без ума —

Ведь с Егором Фома
— Ешь за мужа, за Яшу,
Партизанскую кашу.

— Ой, нет конца горю —
Яшкину бабу порют.

— Быть не сметь!

Лучше на смерть!

Я ведь беременна.

— Это же временно

— Душистыми розами,
Лучистыми розгами
И офицерами окружена
Ты, партизанская жена

— Господа офицеры!

Ожидают вас давно
Ужин, девки и (Бинс.

— Браво! Браво!

«Черные очи да белая грудь».

— Засыпка Захарыч,
Где Егор? Где они?

— Где пни —

Там я они.

Без до,рог звери рыщут.

— Скажи.

Обещают дать тыщу

И часы.

— Ишь, псы...

— Кто это псы?

— Да вот —
Слышишь лай.

— Берегись, Николай.
Большакам по башкам—
Жизнь не изменится.

---Мое дело—мельница.

Авось перемелем

Ячмень с хмелем
— Подумай, Захарыч,

I {ищий, с тыще.

Дают покуда.

— Ишь, ты. Иуда.

— Ловчее, ребята,
Засаду прятай—
Белая банда

В лесу начеку.

На их шарабан да

Наш алый бант—-

Глядишь, и накинем

Хомут Колчаку.

— Тебе бы, Егор,

Да в руки топор,
Да шею колчачью—

Засек бы вдрызг?
— Ой, Фома,

Как медведь бы.
Зубами загрыз.

— Яков, а ты?

— Из офицеров-тюленей

Я б настряпал пельменей.

А из башки келчаковиной—

Студень с хреновиной.

— Видно, Яшка, генерал
Ни хрена давно не жрал.

— Брюхо,

Как мешок пустой.

Стой. Стой.

— Приготовься.

Стой на месте.

Я—вперед.

Кто тут прет ?

— Я, Захарыч, засыпка.
За вами припер.

Слушай, Егор:

Погони нет.

Говорят,
Заблудился отряд.

А на самом деле—

Чуть свет

Отступить захотели.

К расные жмут.

В деревне офицеры одни.

Да и тем не до войны—
Распьянехоньки-пьяны.

Пируют вдребезги, насквозь.

— Ура!

— Пора,

Ребята, в доску гвоздь.

За мной!

Домой!

— Айда опять домой.

«Бей, сволочей, бей, бей. бей!»

Так время шло с огнем

В зубах, во рту.

Недолго проносить

Пришлось Уралу
Белогвардейскую орду:

Свернули голову

В Иркутске адмиралу.

Победой кончилась,

Крутой борьбой полна,
Победой ленинской

Гражданокая война
Над миром в первый раз

Красная звезда зажглась

На лбу веков.

Под алым

Знаменем большевиков
На славу победил
Рабочий 'класс.

Дни зашагали,
За годом год.
Двинулись годы

Маршем в поход.

Шаг учащая

На горе врагу,
Путь расчищая

На наждом шагу.

Стой.

Слушай.

Вот.

Железом шагает

Пятнадцатый год.

На одной шестой мира,

В Советской стране,
Строится жизнь

На горячей волне

Воли и стали

Взволнованных масс—
Рабочая, ноьая

Жизнь каждый час:
Со-ци-а лизм!

Волю и разум,
Энергию шире!

Закончили разом
Пятилетку в четыре.

Каждый час

Пятнадцатый год

Пускает в ход
Новый завод.

Каждый час

Ленинский рост
Привозит машины

В колхоз, совхоз.

Каждый час

По земле кругом
Строится, высится
Ленинский дом.

Каждый час

В каждом углу

Новые люди

। лежную мглу
Посшлого, старого,
Быта отсталого
Побеждают

Борьбой напролом

Под большевистским
Крылом.

Каждый час
И. там, и тут

Строительных

Дней разбег:

Новые люди
Прочно растут,—
Новый родился
На свет . человек.

Старому быту—
Крышка, капут.

Хлоп в лоб!

Вдрызг, в пыль.

Охнула, грохнула
Старая быль.

Где в коркелапах,
Когтях, кочевряжинах,

В перьпут, перекрои,
В непролазных овражинах

Жил по-звериному
Медвежий Ров...

И был '‘гут когда-то,
Был лес бородатый,

В таежных берлогах
Медведей скрывал...

И была завалящая жизнь..
Но вот раскатился

Октябрь лесова л,—
Вся земля

Изменилась, кажись.

Где же, где же
Ров Медвежий?

Где же лес
Лесатых дел ?

Лес лесинный,
Древесинный,
Лес усатый поредел.

Ну, и деревня!

Рва не узнать.

Новоселье!

Веселье.

Лесная весна.

Сплошь новизна.

На улицах стройка
Домов горяча.

Светятся

Лампочки Ильича.

На празднике стройки
Сверкает топор.

— Здравствуй, товарищ Егор!

— С уваженьем привет
За пятнадцать лет.

— Как жив-здеров?

— Как Медвежий наш Ров?
Да только про Ров

Позабудь, —
Мы стали

На «Сталинский путь».

Так называется

Наш колхоз,
А в этом победа,
Закалка и рост.
От старой дерезни—
Была не была—
Не осталось

Ни пня, ни кола.

Машины, культура,
Пятнадцать годин

Перешли

Деревенскую грудь—
Сквозь людскую тайгу

По лихому ирагу,
Чтобы выйти

На «Сталинский путь».

И вот вышли! И вот
Поживает, живет

В деревне 1 5-й год.

Вот вам и улицы,
И Медвежий Ров —

Солнцем .караулятся

Две сотни дворов.
— Помните Дарью —

Егорова жена?

Стала теперь я
Большевичкой.

Бабами весь день окружена,
Интересуемся

Неслыханной привычкой —
Править политикой—

Бегать на собрания.

Было ли такое
Разве ранее?

— Глядите-ко, глядите-ко:
Втянули баб в политику

— Колхозницы, тише!

— А тише нельзя:

С жданью колхозницы,
Как с трактором,
Возятся.

И так-то стряпают,
” И этак пекут.

По .новому ладят

Жить на-веку.

— Не с бегом работаем, —
С большевиком

Правим делами
Наравне с мужиком.

— Правильно, Дарья!
— Были озечки —

1 орчали у печки

Да рожали ребят.

А теперь мужики

Пущай са ми родят.

И баба сюда,

И баба туда,
Везде бабу прут—

Нет хуже

Женской печали.

А бабского труда

Прежде за труд
Не считали.

— Зато теперь красавицы

Чище с делом справятся.

— Верно, Терентий,

Ударник, герой,—

Первый в деревне

За баб горой.

— По своей роскошной

Бабе сужу,—

Кем жена была?

Батрачка. Скелет.

Читать не умела.

Прямо скажу,
Что за эти

Пятнадцать лет

Выросла баба
Для великого дела.

В Свердловск угнала

Ударным примером,

И 'будет она

Через год инженером

Горы гарабать.

Вот это—баба!

Эх, кабы 'да кабы

Все были
акие же бабы!
— Будем! Научимся!

Быль—1не беда.

Мы—не лебеда.

— Сядем, бабы, на трактор!

Айда!

А по дороге

Заглянем теперь

В нашу широкую
Школьную дверь.

Вог вам,

Как птички в садочке,—
Наши сынишки и дочки.
Тише, ребята!

Давайте все вместе
Встретим гостей

Пионерской песней.

«Мы—юные разведчики

Коммуны мировой,

Мы—красные советчики,
Растем крутой горой.

Куда ни глянь—
Не лес густой,
А трубы у заводов
Растут ударно, —

. 1овый строй».

Эдна у нас забота.

11овых забот- -
Полным-полно.

В каждое смотрит
Жизнь окно.

Не радуют нас ли
Школа да ясли.

Гляди, ка>к ребятки

В кроватках лежат—

Це лая куча—

Гнездо медвежат.

— Потерял медведь жену,

Ну реветь,

Да ну реветь,
Изрезелся весь медведь.

— Ты не плачь, сынок, не вой —
Будешь умной головой.

Без ума, без разума
Много горя разного.

— О-о-о.

— В чем, Дарья, дело? В чем?

Ну ясли, ку, школа.

Ну, ячейка, ну, война с кулачьем.

1у. я—кузнец Никола.

Ну, я гуляю, выпил на воле,
А я этой властью

Никак не доволен.

— Ой, гнешь подкову

По горячему слову.

Ты «нуртунист».

— Никак не «пуртунист».

Жизнь перестряпали

Вверх и В.НИЗ,
А из меня

Ни дуги, пи двГила,
Ни лешего не вышло.

— А ты бы хотел примером?..

— Быть инженером.

Я бы в кузнице

Устроил ловкий вал,

Я бы в кузнице

Таких людей ковал,

Чтобы новенькими
Были люди вдрызг,
Чтоб сверкали люди
Красотой ст искр.

Погоди, молодец,
Засверкаем, кузнец.

Скоро пустимся в пляс
Под кузнечный твой лязг.

Новые люди и тут,
И кругом растут.

А в этом и дело, и гвоздь.

Были б советские

Люди насквозь,
Все—как один —
Мы бы не знали
Тяжелых годин.

Все бы работали

Враз горячо,
Да в одно (на удар
Круговое плечо.

— Это и будет

Твой удар меткий.

Это должно быть
Во второй пятилетке.

В трудящемся стане

1 от оным жить будь:
Бесклассовым станет
Общества путь.

— Ты ведь—кузнец
И ударник колхоза.

И ты должен, отец,
Быть сильней паровоза.

На жизнь погляди—
Ведь любая береза,
И та изменилась вконец.

— Г ляжу на березу —
Береза не та:
Каждая ветвь

Новизной занята.

Шелестит по-иному
Зеленый шатер,—
По морю лесному
Шумит разговор.

И мир не тот,
И лес не тот—
Не тайга-яга.

Не зверь плетет,
Тайгу тянет

Былых времен века,
Не лес орет,
Под гущей хзой

Непроходим и лют,—
Шумит народ,
Живой, лихой,

Лесной проснулся ЛЮД;

Не я кулак,

Кулак—ты сам,
Коль, бродишь по лесам

Да путаешь 1 5 лет
Свой окаянный след.

И не поймешь,
Не разберешь:

—• Ты из каких
Фортовых рож?

— Ты на чьей стороне
Острый зуб >в бороне?

— Не гляди, парень, волком,
Скажи, парень, толком.

— В колхозной артели
Всех провертели.

— А ты этак-то так,
Будто стертый пятак.
— Стань на крыльцо,
Покажи нам лицо.

— Не показывай, Яша,
— Молчи, простокваша.

— Я—простокваша?

А партия ваша—
Комсомольная каша

Из репья да тряпья.
Чортоза помада!

От бога ушли,
Да и чорту не надо.

— Ты, сивый дед,

В гидру одет,
А мы, погляди,—
Красота на груди:
В новую жизнь
Нарядились весельем.
Строим и дышим

Сплошным новосельем.

Былая тайга —
Баба-яга.

А советская новь —
Мир да любовь.
Таежные ели
Давно отскрипели.

Строен, высок,
Зашумел каш лесок.

Зашумел наш лес вершинами
На крутое зле врагам,
Загудели мы машинами

По колхозным берегам.
Шум да гам

По облакам —

Крышка нашим
Ку \акам.

Вот бы да все —
Как овсинки в овсе,—
Был бы отборный посев
В полосе.

А то...

Чуй да послышь:
Где-нибудь да скребется

Кулацкая мышь.

Вот вам будьте здоровы—
Дохнут в колхозе коровы.

— Почему? Ххе-хе.

Ну, раз я—кулак во грехе,

За кулацкий мой труд

Все коровы пущай перемру.

Мы, господи боже,
Колхозам поможем.

— Ой, будь сни прокляты —
Черти в рогоже.

Егор, председатель, дурак то,
Посадил свою

Дарью на трактор.

— Я бы ее, эту бабу.
Сама отравила,
Как жабу.

— Тетка Марфа, гляди:

Наша Дарья в машине.

Я тоже хочу.

— Крыса в кувшине,
Чтоб ей карачун.

Товарищи, плечом к плечу
По Ильичу.

Дуй, ветер свежий,
Помогай повернуть.

Был Ров Медвежий —
Стал «Сталинский путь».

Бегала Дарья

По пашне за клячей,

А ныне заводит

Мотор горячий.

— А ну, Дарьюшка-^арья,
Давай, давай.

Душа пролетарья,
Учись, голова.

— Будто в новеньком платье —

В новом характере

Сидит Дарья, сватья,
На новом тракторе.

— Дарья Петровна —
На именинах ровно.

— .Давай, давай,
Управляй, голова.

— Уж я ль нс дурак-то!
Думал, что трактор—.

Нечистая сила,

Лешачий прохвост.

А он, гляди,
Выручил весь колхоз.
— Гак вот советская власть

Во всю свою сласть

Сует нам культуру

По ленинской были,
А мы ерепенимся сдуру

На тощей кобыле.

Да слушаем, хоть тресни,

Заклятых врагов

Кулацкие песни.

— Еще бы не слушать —

Прежде, бывало,

Блинов-то полнехонько,

Жри доогвала,

На .весь божий снег,

А теперь сковородки нгт.

— Ох, Марфа, врешь,
Невтерпеж.

— Было жратья

У тебя доотвала,
Когда ты скотом торговала.

— Л вы чем торгуете нынег

Грухой на овине?

Бедность кругом.

— А школа? Больница?

Машины? Нардом?

— А детские ясли?

Книжки в читальне?

— Если глаза не погасли,

Прочитай

О Ленине, Сталине—

Что говорят?

Если сама не поймешь —-
Спроси у ребят.

Каждый из малых

Откроет вопрос.

Что не зря мы

Стоим за колхоз.

— Прежде, бывало,
Сам бог помогал.

'Не было птичьего

Лишь молока.

— А почему это

Бог помогал

Одним кулакам?

А нас, бедняков,

Как в траншее,

Били боги по шее.

— А надо бы пуще

Лупить проклятущих.

Тогда было гуще—
И пиво, и меду бадья.
— Ой, не толкуй, попадья,—•

Нс лей деготь в квас.

Колхоз-то хорош —

Да не для вас.

Да-с.

— Не глядел бы и глаз.

Да-с.

— Ой, Марфа,—не глаз,
А прямо скажи—

Кулацкий мой класс.

Да-с.

— Слушай, Егор.

Давно ли с тобой
Партизанили вместе, бывало.

Кто я теперь ?

Кулак или зверь?

— Ты, Яков,—

Кулацкий подпевало.

«Мое» да «мое»,

Да «моего не трожь»,
Не тревожь «мою» рожь,—

Этак, парень, орешь.

— Ору медведем —
Не туда едем.

— А тебя куда тянет?

Назад? Опять на клячи?

В звериную тайгу?

В капкан кулачий?

За это разве бились мы
Среди годик зимы?

За это разве след

Ворьбы вбивали мы
Пятнадцать лет?

Стыдись. Гляди,

Как ягоды, зардели
Веселые глаза артели.
— Трудно шибко —

В этом и ошибка.

— Трудно?

Эх, рыжий леший Яшка,
Мозгуй:

Новую строить избу

Всегда, парень, тяжко.

А мы строим

Колхозным трудом

Новую жизнь----

Социалистический дом.

Чуешь кругом:

Это нс вихорь

В медвежьем лесу,
А новые люди

Жизнь несут.

Тракторы — не мерины,
Будьте уверены,
Трактором колхозницы

Управляют, модницы.

— Мы—комсомольцы,
— Мы—комсомолки,

Заявляем заранее:

I ретью ударную бригаду
Вызовем на соревнование,
Как только

План перевыполним сами.

— Эй, бригадир,

Колька с усами,

Первую премию
Нам готовь.

— За любовь?

— За любовь, бригадир.

За любовь на весь мир
За любовь.

Что, как рожь, колосится,
За денечки—платочки

Из нового ситца.

— Кого же так
Любишь, невеста?

— Люблю новую жизнь.
А кого? Неизвестно.

— Помнишь, Яков,
Четырнадцатый год?

Мы воевать ушли.

В тайге глухих невзгод
Оставили семью на голод.

Тогда ребята эти вот
Качались в зыбках.

В худых избенках наших
Кашлял холод.

Помнишь?

«Спи, сыночек, сирота,
Ночь закрыла ворота».

— Помню.

— О ком ревешь, Яшка?

— Б этом проклятом году

I {а беду

Умерла моя Машка.

— Зато эта осталась
На радость и старость.

Любо глядеть,

Как цветет без-умолку,
— Да, она—комсомолка.

— Как-раз это в точку.

— Тебе бы такую дочку.
— Девка—кровь с молоком.
— Кроет меня кулаком.

1 ы, говорит, 1не 'папаша,
А дурацкая каша.

— Гак и надо!

— Да я кулак, что ли?

Партизанили

Вместе, бывало...

— Опять за свое:

Ты не кулак—подпевало.

Рыжий остаток
Капитализма ты.

Собственник,
Друг темноты—
Жук-на воз ник.

— Ой, навалили вверх и вниз!

Я не «спуртуй ист»,
А колх озник.

— Хоть и так,
А стертый пятак.

Ведь вместе с тобой

В бою бились огнистом.

Давно бы тебе

Пора быть коммунистом.

А ты, будто пьяный,
Б пути без пути—
Не можешь дороги найти.

Помнишь Захарыча?

Помнишь Фому?

Их расстреляли
Кохчаки на дому.

Много товарищей
Пало б борьбе—

Немного осталось
Нас в старой гурьбе.

Подумай —кто мы?

Не ты ли первейшим

Был другом Фомы?

— Был и остался...

Мне больно,
Мне стыдно, Егор.

Помоги

Вылезать из тайги.

— То-то оно-то.

Давай с этих пор

Будь, Яков, опять командиром
Над миром,

А мы тебя сделаем
Враз бригадиром.

— Ладно.

Давай по рукам^

Знаешь—

Я ведь такой,
Как лесная река,

Раз пошел—
Значит, сердце пошло на покой,
— Ладно.

Есть, председатель.

— Бригадир первый сорт!

Ах, рыжий чорт,
Рыжий чорт!

Ну, с плеч гора.

Давно бы пора

Красному партизану с нами
Нести красное знамя.

— Есть, председатель!

— Первых дел воз —

Надо колхоз

Свой «Сталинский путь»
Гак повернуть,
Чтобы правильно

Люди в артели
Труда колесо завертели.

Тогда и пойдет—

Только держись
За артельную
Новую жизнь.
Слышишь?

Строй молодой,
Как весенней водой,
Заливает луга-берега.
Ага!

Г> зевой перекат.

По просторам разольются
Люди новые рекой—

Мы тогда для революции

Станем сталинской рукой:

Станем править

Жизнь труда
На могучие года.

Гляди:

Под командой Ефима

Комсомольский отряд
Осоавиахима

На случай войны

Готовит себя

К обороне страны.
Маски! Маски!

Газ в глаз!

Враг у нас.

Защищайся,
Рабочий класс!

— Дай маску мне.

— Мы все на войне

Может, проклятого

Лезут рога —
Работай, поглядывай:

в’
Нет ли 1вра га.

А еж ля 1на1ьяжут

Буржуи войну,

Грянем по кряжу

Стеной Ьовой. Ну!

I р я н е м!

Г р я нем!

* р я н ем!

«Мы смело ь бой пойдем

За власть Советов».

Большевики—раз.

Комсомольцы—два.

Колхозники—три.

Красная армия—четыре.

Весь рабочий класс—пято.

Нет больше армии в мире.

Нас не взять!

Каждый колхоз—

Боевой отряд.

Каждый завод—

Крепость стали.

Рабоче-Колхозный Союз—

Крепость под ряд.

На знамени—

Ленин и Сталин.

Ясно?

Пятнадцать лет
Ворочали тайгу —
За партией шагали

Мы по следу.

И мы не отдадим

Свей труд врагу,

А будем биться

За полную победу.

За со-цп-а-ли-сти-че-ску-ю

Пе-ре-ст рой-ку.

Плечом к плечу,
Рука с рукой,
По Ильичу

Течем рекой

К социализму в двери.

Верим! Верим!

Рожай урожай!

Сей семена.

Да помни великих

Вождей имена:

Маркса, Энгельса,

Ленина, Сталина.

Сей семена,

Чтоб богатства не счесть.
Сей семена

За колхозную честь!
Германия

М. ЧУМАНДРИН

(Окончание

ФИЛОСОФСКИЕ РАЗГОВОРЫ

Август 1'ерике

Я знал другие времена. До войны
мне пришлось работать в кафе
«Кениг», Лейпцигерштрассе, не-
подалеку от министерства почт. Тяже-
лая работа, говорите вы? Да, не легко,
но зато к августу 14-го года я имел
полторы тысячи марок, и ни одна душа
не (знала об этом.

Я брал дальнюю, цель.

«Жить скромно И пусть мои роди-
тели подождут. Я- соберу три тысячи,
поеду куда-нибудь в Кассель или в
Пирна, или в Маннгейм и открою там
погребок под названием «Соловей» или
что-нибудь в этом роде».

Я брал, дальний прицел.

Что такое жизнь человека? Это —
песочные часы, и при известном терпе-
нии наверняка дождешься, когда со-
держимое верхнего сосуда пересыплет-
ся вниз. Счастья нет, только терпение
и выдержка!

Говорят, война разоряет низшие
классы. Это — самая наглая ложь, ка-
кую мне только приходилось слышать.
Наоборот, из каждого города я пере-
водил в сзой банк некую толику! Ра-
зумеется, я нс мрг посылать туда кру-
жева, простыни, меха и золотые вещи,
мне приходилось продавать асе это на
месте, оно недорого доставалось мне,
вы понимаете сами: война. Бывали ме-

1 См. «Новый мир», КН. КН. 1—3 с. г.

сяцы, когда я пересылал на свой счет
до трехсот марок.

«Три тысячи? — говорил я себе.—
Все это хорошо, но с пятью можно от-
крыть небольшую гостиницу с кабач-
ком внизу, где играли бы по праздни-
кам музыканты».

Я гонялся за деньгами, точно обре-
ченный. Я начал играть ,в карты, но,
просадив семнадцать марок, остановил-
ся. Нет, таким путем легче разоряются,
нежели богатеют.

Я мог бы ссужать, понимаете, день-
ги товарищам, но чорта с два: на вой-
не нет занятия, рискованнее этого. Раз-
ве (кто оплачивает долги убитых?

Мои сбережения давали мне доволь-
но паршивый процент: вы знаете, обыч-
ный банковский, это было обидно ко-
нечно, но уж зато наверняка. Без риска.

Я присылал в Берлин деньги, вы-
рученные за одеяла и перины в местеч-
ках Польши, за часы и кольца, собран-
ные МНЭЛ1 в ее городах. Мы с боем
прошли Польшу, пересекли, чорт возь-
ми, ее литовские провинции и наконец
заявились (на Украину. Нас позвали ту-
да, чтобы мы избавили эту страну
от большевиков. Замечательная страна!

Я к тому времени был каптенарму-
сом в тяжелоартиллерийском парковом
дивизионе, и—нечего скрывать, вы чело-
век свой! — через мои руки прошли ты-
сячи центнеров украинской пшеницы. Я
передал заинтересованным лицам тыся-
чи центнеров украинского великолепно-
го сахара, — вы знаете эти громадные,
конические куски в синей -бумаге? Я
не торговал, это была лишь помощь
другим. Когда терял один, я имел свою
выгоду. Она .не покидала меня и тогда,
когда .разорялся другой.

«Если я приеду к Тилеману...—дума-
лось мне иногда бессонною ночью, —
неужели Тилеман откажется от семи
тысяч? Тилеман глуп, — я :же отведу
весь второй этаж под девочек. Миллио-
ны мужчин изголодались по женщине,
и по окончании войны веселые дома
будут расти, как грибы в березовой
роще, где прошел дождь, чорт возь-
ми!»

Но к тому времени во-всю распоя-
сались мерзавцы, у которых никогда
ничего не было, которым нечем было
дорожить, у которых не было ничего
святого. Прокламации начали попадать
даже в штаб. Наш дивизион рассыпал-
ся на глазах у изумленных зрителей.
Уже появился солдатский комитет. Он
был выбран тайно, я ничего не знал
о нем первое время, однако же он кри-
чал и шумел, не жалея глоток и не
скрываясь ни от кого.

Все это было б ничего, если бы не
проклятая марка. Сначала ее лихоради-
ло, точно это была неожиданная про-
студа. На первых порах меня не очень
беспокоила эта глупость, но, когда мар-
ка сорвалась и повалилась под откос
и вместо семи тысяч у меня оказалось
вдруг три с половиной, я вспомнил
всю свою жизнь и своих стариков, жив-
ших впроголодь, вдали от меня, и не-
устанные, бессонные свои заботы о бу-
дущем—все это припомнил я, и, когда
мы возвращались на родину, у меня
переворачивались внутренности. Мы
возвращались через города, опустошен-
ные и нами, и русскими. Станции были
разбиты, обгорелые стены торчали в по-
лях. Поезд наш тащился пятнадцать ки-
лометров в час. Ко мне приближалась
моя голая и несчастная жизнь.

Простите, сударь, я всегда расстраи-
ваюсь, когда вспоминаю прошлое. Это
слишком тяжело, ведь я — обыкновен-
ный человек, как вы например...

Мы слезли в Берлине, на Главном
вокзале. Мы теперь слезали там, где
хотели, — чорт их знает, кто теперь
управлял Германией.

Сначала мне не хотели выдавать мои
деньги, но, когда я пришел в банк с
тремя своими товарищами и мы гром-
ко стукнули прикладами о стеклянную
перегородку, к нам, чорт возьми, вы-
пустили директора, он извинился пере-
до мной, и я получил все сполна.

Эти идиоты, мои товарищи, привяза-
лись ко мне. «За труды»—говорил са-
мый наглый из них, я даже забыл его
фамилию. Они были провинциалы (ка-
жется, из Шварцвальда), я завел их в
Люстгартен, — тогда в центре города
было хуже, чем в лесу, — стояла глу-
бокая осень, темь, точно на позициях,
и я пристрелил самого наглого, чорта
его матери! Это было первым подоб-
ным; случаем в моей жизни. Война при-
учила меня ко всему.

Убивал ли я кого на войне? Нет,
там я работал потихоньку, такое уж у
меня было дело, к тому же мы все
стояли по городам. Киев например.

Со своими деньгами я уехал в Мюн-
хен, потому что мне говорили, будто
Бавария еще жила своими запасами и
деньги там уважались. Опять гнусная
ложь! Все там было, как и везде, толь-
ко баварцы грызлись с Пруссией из-за
своего >грязно1го белья — противная кар-
тина.

Я занялся было маргарином, но тут
появилась шайка голозадых, с некиим
дезертиром Эгельгофером , во главе,
организовала большевистскую власть и
начала вылавливать всех, кто не согла-
шался с ними. Я принужден был от-
правиться в Шлейзгейм, там непода-
леку в деревне я присмотрел себе быв-
шую экономку священника, имевшую от
него двоих детей. Мне было не женить-
ся на ней, я плевал на ее физиономию,
поношенную, точно котелок. Я просто
приходил к ней на ночь и на седьмой
день уже имел контракт на ее усадьбу.
Я не был настолько глуп, чтобы дать
этой старухе хоть пару грошей. Доста-
точно того, что я спал с ней, если у
меня и без того было испорченное на-
строение, — одно к одному. Я отдал ее
ребят одному шлейзгеймскому аптека-
рю в роде как в ученики. Я переделал
скотный двор в ресторанчик, две тыся-
чи марок ушли на это дело из моего
запаса. Деревня лежала на большой до-
роге, и кто мог подумать, что дела
кончатся плохо.

Однако, говорю, шайка голозадых и
дезертиров не оставляла меня в покое.
Их нищенские войска подходили к
Шлейзгейму. и какой-то главный из
коммунистов устроил у меня свой штаб.
Правительство, повидимсму, знало, что
за птицы в усадьбе. Опо начало при-
стрелку, и вот одним из снаоядов мой
дом разнесло так, что оцинкованный
колпак из кухни неизвестно каким чу-
дом вылетел в окно, упал метрах в
тридцати от дома, и уж только потом
рухнули стены и крыша.

В тот момент у меня оставался один
бумажник с пачкой тысячемарковых
билетов, деньги упали уже в три ра-
за. "Тогда я пошел в Дахау, чорт возь-
ми, там был з роде как полевой штаб,
и вступил в правительственные войска.
Сначала я пред’явил было им счет за
разрушенную усадьбу.

— Первым делом помоги распра-
виться со спартаковцами,—сказал мне
вахмистр Зюдер. Он имел привычку
непрестанно крутить густые свои бро-
ви, точно это были усы. Он покрутил
брови, в я согласился с ним: сперва
было надо разбить голозадых. Впослед
ствии с Зюдером мы стали прияте-
лями.

Меня не привлекала какая-то жалкая
поденная плата, ее к тому же (надо бы-
ло поскорей прожирать, потому что
марка продолжала падать Нет, я знал,
что мы рано или поздно пойдем на
столицу.

Т ак и случилось. Первого мая мы
вошли в Мюнхен. Я не буду говорить
ничего, вы ведь наверняка слыхали
о так называемой Баварской коммуни-
стической республике?

Голозадые писали впоследствии, что
наши отряды устроили там холмы тру-
пов. Нет, чорт возьми, если уж на то
пошло, — это были горы, клянусь —
честью! Нас коммунисты называли то-
гда белой гвардией, и опять-таки это бы-
ло гнуснейшей ложью: мы никогда не
были гвардией! Обычные люди, кото-

рым надоело наконец смотреть на бе-
зобразия кучки дезертиров. Эгельго-
фер, — я видал его, это был тощий па-
рень с длинной шеей,—противно гля-
деть: комендант! Мы скоро прикончи-
ли этого коменданта, я думаю, он уже
никогда не забудет этого

Когда мы заняли Мюнхен, мне снова
показалось, что я нахожусь з Польше
или на Украине. Только теперь я стал
много умнее; что бы ни встретилось
мне на пути, моментально превраща-
лось в золото, только окончательный
дурак мог теперь держать в руках мар-
ку, это дерьмо.

Мы были беспощадны к врагам пра-
вительства. Наш взвод стоял в гимна-
зии Луитпольда. Под командой нашего
вахмистра Курта Зюдера мы иногда
выходили по ночам на обыски. Мы
приводили к себе заспанных спарта-
ковцев.

— Рассказывай, где награбленные
ценности?—с этими словами Зюдер
стрелял в стену, так, сантиметра два
над головой комиссара. — Или мы нач-
нем тебя агитировать пс-насгоящему.

Опи были хитры, сколько у них бы-
ло разных бумаг! Один даже прикинул-
ся профессором психологйи. Он, ока-
зывается, захватил с собою целый
портфель с документами и показывал
нам их, словно мы были экскурсантами
в музее детских игрушек. На докумен-
тах были какие-то печати. снимки и
разные подписи, нам зсе это было ни к
чему. Нашел дураков! Мы только сня-
ли с него халат перед тем, как расстре-
лять его. Халат был шелковый, с ки-
тайскими драконами и кистями, гро-
мадными, точно колокол.

Другой раз попался идиот, который
доказывал нам, что он брат курата от
святого Бонифация. Мы плевали на по-
добных куратов Кроме того, следовало
еще доказать, что эта церковь была в
Мюнхене.

Вы говорите, она есть? Ну, в таком
случае чорт с ней, есть, так есть, ее
частное дело! Все это не имеет значе-
ния после того, как куратского брата
расстреляли, при чем Зюдер придумал
занятный трюк. Представьте, что вас
сажают на подоконник, ногами наружу,
потом вам стреляют в затылок.

Мы смотрели в окна вниз, братец
упал, точно кирпич с крыши, как-ни-
как третий этаж, впечатление было
сильным, особенно внизу: кто выходил
из здания, кто входил, кто просто шел
мимо.

По-вашему, это были ошибки? Н?
пажно, если даже м так. Вы думаете,
водзорять законный порядок — легкое
дело? По все-таки мы сделали свое де-
ло, мы прошлись кровавым сапогом по
трупам красных, это — наука!

Потом нас перевели в тюрьму. В са-
мой большой камере сидело человек со-
рок русских пленных и солдат из ком-
пании Эгельгофера. Каждый вечер они
пели хором, подумаешь, музыкальные
натуры!

Когда нам очень надоедало их ныТье,
чорг возьми, кто-нибудь из нас шел
туда и в темноте выпускал в камеру
обойму-другую. Промахам взяться бы-
ло неоткуда. Наутро проигравших вы-
кидывали за ноги вон из камеры. Ту-
да ходил монах-капуцин, он читал им
библию, что ли. Зюдер хотел как-то
прикончить и его: больно уж подлый
был монах, на его одежду бурого цве-
та да еще с веревкой было противно
смотреть, он портил нам нервы. Нс во-
время к нам забрел лейтенант, мы уж
собирались представить монаха к лику
святых.

Дожидаясь приговора, мы сначала
терпеливо слушали наших постояльцев,
потом Зюдер махнул рукой и приказал
перестрелять их всех. Мы вошли в ка-
меру, зажгли свет и, стоя в дверях,
начали. Они сбились в кучу и опять
запели, матери их чорт, в один голос
на двух языках свою проклятую песню.
Там часто повторялось слово «интер-
национал», я слыхал эту песню в Бер
лине.

С каждым выстрелом пели все тише.
Последний из этих артистов, большой
русский в зеленой рубахе, не прекра-
щая петь, стал подвигаться к дверям.
Я уже не мог, я отбросил в сторону
свой «штейер» и бросился на русского
с голыми руками.

Мы страдаем у себя на родине, а
эти трусы, от испуга сдавшиеся в плен,
всю войну они ели наш хлеб и теперь
кружат головы нашим германцам! Мои
ноги скользили, я думаю это было что-
то в роде крови, я начал бить его го-
ловой о стену!

Я не могу спокойно даже вспомнить
этот случай, русский вывихнул мне
руку, из-за этого я принужден был
уйти из отряда и два месяца лечить ее.

И когда наутро лейтенант предло-
жил мне: триста марок или пару зо-
лотых запонок, я проголосовал за за-
понки.

«Деньги? Банк? — думал я. — Одиш
раз меня обманули евреи и капитали-
сты, теперь я—сам себе банк».

Я уже начал присматриваться к раз-
ным кабачкам. Мне пришелся по душе
подвальчик около трамвайного депо. Он
достался мне недорого, только был
пуст, как пустая пивная бочка. Я до-
стиг своего. Я накупил новой посуды,
вставил в буфет стекла, выложил го-
лубыми плитками пол, набил погреб мя-
сом, в погребе невозможно было повер-
нуться,—так много я запас пива, —
на стены повесил картины. Там были и
про тайную зечерю, и про блудного сы-
на, и про многое другое, чорт возьми!

Я назвал свой кабачок «Верхняя
Франкония», я достиг своего, нс ко
мне никто не заходил. Один раз, от-
крывая двери, я прочел плакат, наклеен-
ный на стену:

«3 десь живет наемная соба-
ка господина Носке. Рабочие,
классовые товарищи, бойко-
тируйте этот кабак!»

И в самом деле мой погребок опу-
стел, не наполнившись по-настоящему
еще ни разу. Зато напротив у Вульфа
всегда было шумно, точно на рынке в
сочельник. Я подозреваю, что Вульф
был еврей. Во всяком случае, если мне
доведется побывать и Мюнхоне, я по-
смотрю, каково живется моему конку-
ренту. Может быть, ему нужна моя по-
мощь, чтобы избавиться от доходов, а
заодно и от земных забот?

Да, я волнуюсь, сударь, но это толь-
ко потому, что нам, германцам, стало
невозможно жшь! Где? У себя же на
родине, заметьте это, чорт возьми!

Люди сидели по домам, грелись око-
ло своих жен, плодили ребят, затевали
восстания, — я оставался один, без
семьи, без дома, я четыре года отдал
войне, и когда какая-нибудь сволочь в
роде Вульфа истекает потом, потому что
кабак у него ломится от посетителей, я
ходи на усмирение коммунистических
городов, рискуй жизнью, терпи крахи,
добивайся своего и падай снова! 1 ак?

Мою «Верхнюю Франконию» одна-
жды разгромили до того, что я не узнал,
даже улицы, на которой я жил. Даже
оконные рамы были вырваны из своих
гнезд, я никогда в жизни не видел по-
добного варварства. Меня сделали ни-
щим на всю жизнь, и я перебрался сю-
да, в этот городишко.

Еще пива? У меня, видите .ли, нет
мелочи... За ваш счет? Спасибо! Тогда
пожалуйста. Прозит!..

Теперь я сижу с вами, сударь, я по-
лучаю три марки в день, когда я пре-
хожу улицей, где-нибудь в стероне от
центра, я должен на всякий случай не
вынимать рук из кармана: чорт их знает,
голозадые опять начинают шевелиться,
я должен быть наготове. Нас воору-
жили, это хорошо конечно.

Штурмовые отряды—черная работа.
Бывает всякое, об этом не хочется го-
ворить. Голозадые шевелятся, дело как,
будто идет к тому, чтобы повторить
19-й год. Что ж, так будет лучше, на-
до полировать кровь, а то мы сейчас пре-
вратились в чиновников, которые полу-
чают свои три марки в день и не имеют
ничего лучшего.

Я три года живу в казарме, в ка-
зарму я прихожу, в казарме я ем свой
обед, в казарме сплю, и, когда просы-
паюсь, я вижу белые, однообразные
стены все той же казармы. Нет. Мюн-
хен, это было созсем другое дело!

Еще пива? У меня с собой... Ах,
опять за ваш счет? Спасибо... Прозит!

Мы скоро поставим Адольфа Гитле-
ра выше всех канцлеров и президентов.
Он уничтожит всех. «Средний слой...»—
говорит он. Хорошо, давайте уничто-
жим и средний слой: я не знаю, что это

такое. Мы тогда пойдем на запад и на
восток, и на юг, и повсюду. Я поеду
опять в Россию, на Украину.

Что вы говорите? Чьи же это теперь
границы? Польша? Ах, да, Польша!
Но ведь так было и раньше, чорт возь-
ми! Все равно: Польша — большевики.
Это не составляет... Не составляет пи-
какой разницы! В Польше хорошие ве-
щи, а на Украине—сахар, он такой
смешной: синяя бумага... Прозит!

Прозит, мы пойдем на запад, на во-
сток и на юг! Мы пойдем, куда угод-
но!..

Артур Гетцке

Да, Герике у меня з штурмовой
группе. Как вам сказать, по-моему, —
личность сомнительная. Национально?
Нет, в эуо.м смысле он кое-чего стоит,
я говорю о другом. Понимаете ли, в
смысле элементарной честности. Он не-
давно просил у меня рекомендацию для
поступления з попечительство о бедных.

— С вашей физиономией, которую
вы можете мыть хоть каждые четверть
часа и которая все же будет казаться
грязной, — нет, я не могу дать вам ни-
какого поручительства.

Я его давно выгнал бы, но он чер-
товски силен и, по словам моего по-
мощника Зюдера, незаменим в серьез-
ном случае. На ряду с его детским ро-
стом и змеиной головкой — вы обра-
тили внимание, что она как бы сдавле-
на с боксв? — плечи его производят
просто ужасающее впечатление. Судя
по рассказам знавших его в Баварии
весной 19-го года, май или июнь, сло-
вом что-то в этом роде, он там вы-
годно поработал. Говорят, он награ-
бил столько, что купил в Мюнхене гро-
мадный ресторан.

Э, если мы будем подходить к штур-
мовикам— или, как говорят, к солдатам
Гитлера — с моральной меркой, то
мы должны будем лишиться армии. К
тому же «па войне, как й*а войне», ста-
рая истина, и люди, подобные ^ерике,
запомнили ее особенно хорошо. Разу-
меется, когда мы придем к власти, я
первый предложу всю эту сволочь по-
ставить под пулеметный огонь: нац ио-
нальная революция должна делаться
чистыми руками.

— Вы думаете, это удастся вам?

— Очищение наших рядов? Чорт их
знает, в конце концов я небольшой че-
ловек в движении, по поскольку я мо-
гу иметь свое мнение...

— Вы что? Бывший офицер, госпо-
дин Гетцке?

— Так точно, лейтенант запаса,
217-го полка, был представлен к Мало-
му железному кресту первой степени,
но помешала резолюция.

— Дворянин? У вас неприятель раз-
громил имение?

— Вы шутите! Обычный учитель
гимнастики, меня взяли на фронт в
шестнадцатом году, когда я уже исчер-
пал все средства тыловой самозащиты.

Меня ранили в первый же день по
прибытии на позиции, я заметил рану
только к вечеру: нога, вернее бедро.
Мне приписали какое-то особое муже-
ство, представили к награде... Затем—
резолюция, затем — Версаль, нас всех
уволили, меня конечна без всякого кре-
ста. Уволили сразу, потому что остав-
ляли, во-первых, наиболее опытных, во-
зторых, абсолютно здоровых офицеров.

Я иду в школу, но там на моем ме-
сте кто-то другой, даже из бызших
моих учеников, бабушкин внук, молоко-
сос. Не бить же ему физиономию з са-
мом деле? Я пошел в министерство, но
там из таких учителей, как я, можно
было комплектовать целые дивизии,—
не перевешать на фонарях.

Весною 20 'о года я поступил в вой-
ска генерала Каппа и здесь чуть было
не нашел постоянной службы. Но пра-
вительство генерала просуществовало
несколько дней, нас разгромили без-
оружные рабочие, — первый случай в
истории войн: просто рабочие переста-
ли подавать свет, зоду, передвигать го-
родской транспорт, короче, всеобщая
стачка. Я снова остался без места. Да-
же наоборот, меня арестовали и хотели
судить, точно человек виновен в том,
что он поступает на службу. Служба
есть служба. После этого я приехал з
эту праюшцию.

— Вы в самом деле национал -социа-
лист?

— Называйте это как вам угодно. Я
приобрел известные познания в воен-
ном деле, но не могу служить офице-
ром. Учителя нигде не нужны. Здесь
я на месте, меня обеспечивают доста-
точно, — я уже очень непритязателен,—
возможно, мое призвание именно здесь.
Но в национальную революцию, между
нами, я не слишком верю. По-моему,
это—просто лозунг, а за ним уже скры-
вается вполне деловое лицо.

— А тактика? Роль, которую вас
заставляют играть?

— Видите ли, я уже имел честь ска-
зать вам, что я в некотором роде
военный специалист, не больше. Пра-
вда, мои штурмозики иногда идут на
рабочие собрания, дело не обходится
без драк с коммунистами,—война есть
война,—на такой случай у меня есть
некто Зюдер, он когда-то был в Мюн-
хене, в войсках Гофмана. Вам уже го-
ворили о нем? Тем лучше. Превосход-
ный парень. Мне же, признаться, пре-
тят бесконечные драки. Я не из тру-
сости, но иногда бывают убитые. Пред-
ставляете: днем, в европейском городе,
— И вы думаете все время оставать-
ся на положении военного консультан-
та? А если революционная вспышка?

— С чьей стороны? Мы? Нет, мы
войдем в рейхстаг и правительство, как
на параде, и наш старик-фельдмаршал
принужден будет принять парад. Б
крайнем случае нам прикажут припуг-
нуть его. Нет, с нашей стороны это
пройдет мирно

— Я имею в виду другое.

— Коммунисты? Не думаю. Кто за
ними, кроме рабочих? Сейчас страшная
.безработица, и хороший кусок хлеба...
Что вы говорите! К тому же рабочие
никогда не были революционерами. Это
всего лишь физическая сила для пут-
чей...

— Ну. а ближайшее будущее?

— Как может оценивать будущее ти-
пичный блондин, которому в начале
войны было восемнадцать лет. К мо-
менту резолюции он уже был на-смерть
обижен всем, что зсе случилось вне-
запно, без его спроса. Ирония? Какая
ирония, что вы говорите! Я типичный
блондин, не уродливый и не красивый..
Видите, родинка над глазом, больше я
не имею никаких особых примет. Мне
ли вмешиваться в драку хозяев и рабо-
чих? Разве я хозяин? Или рабочий?
Я—человек среднего рода...

— Среднего класса?

— И среднего класса. Мои мускулы
ослабли за годы безделья и пенсионно-
го существования. Вы думаете, это
сладко: жить на пенсию? Картина, при-
влекательная только для вдовы дере-
венского почтмейстера, если вы пригля-
нулись ей. «Чей хлеб, того и песни..,»
Вот н* что обречены мы, и я мирюсь с
этим.

— Что же вы думаете делать после
завоевания .власти, то-есть я имею в
виду вас, партию?

— Я—прогрессист и многое из того,
что проповедует Гитлер, принимаю, как
приказ командования, сами по себе
проповеди меня мало трогают. Но, если
исходить из того, что в движении есть
люди, начиная с детей бывшего импе-
ратора и кончая сапожником, наша
власть должна стать самой демократи-
ческой и .крепкой из всех, существовав-
ших когда-либо <в Германии...

— А как же сейчас? Ведь вы и сами
не особенно одобряете убийства напри-
мер... Вчера было сожжено помещение
рабочего спортивного союза...

— Обычные дискуссионные обостре-
ния. Политика, а мы—военные советни-
ки, и для нас превыше всего об’ектиз-
ность, дисциплина, нейтралитет.

Вильгельм-Эрнст Даннат

Как я познакомился с лейтенантом
Гетцке? Длинная история, но,, если это
вас интересует, я буду только рад...

Семнадцатого декабря т&сяча девять-
сот тридцать первого года, без четверти
одиннадцать утра, ко мне в контору
заявилась депутация от моих служа-
щих.

— Господин советник, мы избраны,
чтобы довести до вашего сведения, что
с двенадцати часов пополудни восемна-
дцатого сего августа мы не выходим на

работу. Основание: снижение заработ-
ной платы.

Надобно вам заметить, что я ста-
раюсь никогда не терять чувства ком-
мерческого достоинства, потому что я
знаю: если сердце горячит алкоголь
чувства, то .голову студит компресс бла-
горазумия.

— Господа, — сказал я. — Считаю,
что вы в праве говорить со мной, о чем
угодно, вот почему я и не обращаюсь к
полиции, как поступило бы на моем
месте девять десятых немецких предпри-
нимателей. И вот, если и дальше сохра-
нять взаимное уважение друг к другу,
давайте иметь в виду одно: мои оборо-
ты сократились против декабря тысяча
девятьсот тридцатого года на двадцать
один процент. Частичным увольнением
моих служащих и снижением компенса-
ции труда остающихся я достигаю то-
го, что 'процент заработной платы от
оборота остается у меня на уровне про-
шлого, то-есть тысяча девятьсот три-
дцатого года.

— Нет, господин советник, мы долж-
ны заметить, что ваши доводы нас н«
убедили.

— В таком случае прошу подумать
о последствиях. До двенадцати ча-
сов следующего дня времени доста-
точно.

Может быть, им нужно помещение,
где можно обсудить положение? Пожа-
луйста, я дам распоряжение управляю-
щему, и .помещение кафе—к услугам
моих уважаемых сотрудников. Нет, они
предпочли собраться в пивной!

Превосходно. Наступает восемнадца-
тое декабря тысяча девятьсот тридцать
первого года. Работа идет, как и
всегда, но ровно в двенадцать по всем
трем этажам моего магазина трещит
звонок. Моментально останавливаются
лифты. Умолкают кассы. На моих гла-
зах служащие снимают свои халаты. В
окнах уже появляются надписи.
«3 д е с ь стачка». Все идет, как ме-
ня и предупреждали. У входов стоят пи-
кеты. Моя телефонная станция не рабо-
тает. Ушли даже швейцары. Я—хлад-
нокровный человек, но когда, понимаете,
замолкает такая машина!..
Двадцать седьмого июня тысяча де-
вятьсот шестнадцатого года мне при-
шлось быть по делам в Берлине, и как-
то так случилось, что я попал в мани-
фестацию. Меня прижали к парадному
«Паласт-отеля», втолкнули в под’езд,
кто-то сшиб меня с ног, по мне бежали
люди, а с улицы напирала конная по-
лиция. На меня упало несколько чело-
век, мне сломали руку,—видите, она так
и не срослась, почему и висит, как буд-
то совершенно чужая.

И вот представьте мое положение:
однорукий человек, у которого в распо-
ряжении только управляющий и бухгал-
тер. Мы кое-как закрыли магазин, спу-
стили железные шторы и ушли. Перед
самым уходом я получаю телеграмму от
сына, который управлял моей фабри-
кой в Галле: «Фабрика стоит
связи об’явленной коммуни-
стами стачкой причийе со-
кращения платы точка теле
графируй мероприяти я».

Когда я пришел в полицию, мне ска-
зали там, что на их силы рассчитывать
нельзя: стачки, по их словам, законом
не запрещены.

— Другое дело, если бы закон был
нарушен,—сказал начальник.—Скажем,
призыв к восстанию или какое-либо
убийство...

Нет, раньше я думал о полиции мно-
го лучше!

По дороге домой шофер, этот желто-
ротый мальчишка, вдруг оборачивается
ко мне и говорит, чуть не плача:

— Я лучше остановлюсь, господин
советник. Мои товарищи, как вам из-
вестно, об’явили стачку.

— Какие товарищи? Шоферы?"

— Простите,—говорит, — служащие
магазина. Солидарность!

Потом, представьте, растянул рот до
ушей и говорит:

— Вы меня, разумеется, уволите,
только я должен заметить: они выбра-
ли удачное время.

Удачное время,—я едва не взбесился!
Через шесть—Рождество. Стачка в та-
кое время! За это, поистине, надо от-
давать в военный суд!

Да, так вот он приподнял свою шап-
ку и пошел, насвистывая, словно прода-
вец птиц.

На следующий день, то-есть уже Де-
вятнадцатого декабря, ко мне приехал
из Галле сын. Он против моего ожида-
ния приехал оживленным и радостным.

— Стачка? Мы прекрасно обошлись,
это стоило мне только пятьсот марок в
кассу бюро.

— Какого бюро?

И он рассказал мне такую историю,
что я принужден был сознаться: да,
Георг пойдет дальше отца. По его сове-
ту я немедленно позвонил в бюро на-
ционал-социалистов.

— У меня к вам дело,—говорю я.—
Оно касается стачки.

— Когда об’явлена?—там уже дога-,
дались обо всем.

Потом я поинтересовался их приемны-
ми часами.

— Не затрудняйте себя, господин
Даннат,—ответили мне. — Через два-
дцать минут у вас будет один из наших
руководящих сотрудников...

Что за прелесть, это было, как в пер-
воклассном оптовом магазйне! Господин
Гетц.ке—это был как-раз он—оказался
очень обязательным и энергичным че-
ловеком. Я никогда не поверил бы, что
это—наци. У него были отличные ма-
неры отставного военного, он был
скромно и хорошо одет.

— Банда разбойников, вы думаете?—
спросил он, когда я не мог удержаться
и не оглянуть его с ног до головы. —
Вы скоро будете иметь возможность
убедиться в противном...

Мы быстро столковались. Уже на-
утро, то-есть двадцатого декабря тыся-
ча девятьсот тридцать первого года, во
всех отделах моего магазина работали
незнакомые люди, пикеты моих служа-
щих не могли даже приблизиться к две-
рям, плакаты с окон были сняты, а ко-
гда один из пикетчиков обратился с ка-
кой-то речью к публике, парни, стояв-
шие тут же, из числа присланных лей-
тенантом, так отделали оратора, что его
пришлось на моей же машине увезти в
больницу.

И еще раз на людей, охранявших
витрины, наскочили пикетчики, но дело
приняло уже более широкий оборот.
Лейтенантским молодцам пришлось пу-
стить в ход кое-что посерьезнее кулаков,
и один из парней—маленький, со змеи-
ной головкой—прострелил насквозь кас-
сира .* тца. Но тут уже вмешалась по-
лиция, она немедленно арестовала со-
бравшихся забастовщиков и через час
пошла с обыском по их квартирам. 1 рое
коммунистов, вся ячейка, были неме-
дленно отправлена в Кассель, ее потом
судили.

Таким образом, стачка была прекра-
щена. Это были героические меры. Если
гы взялся за большое дело, отдавай се-
бе полный отчет во всем, что может
произойти. Сила? Да, сила! Кровь?
Да, кровь!

Уже к вечеру двадцатого декабря ты-
сяча девятьсот тридцать первого года
значительная часть моих служащих при-
шла ко мне, и многие рассказывали что-
то о своих семьях и демагогии коммуни-
стов. Месть—это не коммерческая чер-
та, я принял даже шофера, только "по-
ставив его швейцаром на половинный
оклад: учись, пока молод, потом поздно!
Правда, я нс мог принять всех старых,
это значило бы назавтра подготовить
новую стачку.

Уже двадцать второго декабря тыся-
ча девятьсот тридцать первого года ко
мне опять пришла делегация служащих.

— [ осподин советник...

— Вероятно опять о снижении зар-
платы ?

— Да, если позволите. Социал-демо-
кратическая группа...

Но я не дал им кончить.

— Господа, еще семнадцатого декабря
ссго года вы имели снижение в разме-
ре двенадцати процентов. После того,
что произошло между нами, после того,
как утеряно доверие между нами и па-
ша дружба лишилась взаимного пони-
мания, мне ничего не остается делать,
как об’явить вам о дополнительном сни-
жении еще на восемь, оспода. дружба,
как и любовь, требует жертв...

Теперь у меня в записной книжке был
номер лейтенанта Гетцке. Довольно я
поиграл в парламентаризм, довольно!

Отто Кампфер

Когда американцам не понравился
император Вильгельм Второй Гогенцол-
лерн, мы отстранили его Мы создали
ответственное правительство. Мы созда-
ли самую широкую демократию в
бывшей императорской Германии. Разве
после всего этого мы не в праве были
рассчитывать на справедливую оценку
нашей готовности служить делу свободы
и мира?

Однако Франция и англичане, италь-
янцы и Америка, и Япония пренебрегли
нашими добрыми чувствами. Более ра-
финированного и жестокого договора,
чем Версальский, не мог бы придумать
в своем гневе и сам бог.

Мы, социал-демократия, заседавшая
12 мая в Веймаре, были скованы ужа-
сом, — это были не условия мира, а
смертный приговор!

На кафедру национального собрания
зышел Филипп Шейдемап, наш старый
товарищ. Я до сих пор не могу забыть
момента, когда Шейдемач с багровой,
жилистой шеей, в туго затянутом ворот-
ничке, с совершенно белым лицом, с
обвисшими кончиками острых усов, под-
няв руку, точно карающий апгел, ска-
зал свои исторические слова:

— Пусть отсохнет та рука, которая
готова наложить на нас такие цепи!

Однако рука не отсохла. Филипп
Шейдеман напрасно метал свое негодо-
вание перед французами: Эльзас, Лота-
рингия, Мальмеди, Морене, Эйпен,
Познань, Западная Пруссия, Помера-
ния, Силезия, Данциг, Мемель, Саар-
ский бассейн, заокеанские владения на-
конец,— нас ободрали так, словно дело
происходило на большой дороге.

Я соглашусь с вами, что честному
социалисту нельзя быть сторонником
колониальной политики, Колонии взяты
грабежом? Вероятно так оно и было.
Но неужели мы, немцы, поступали при
этом бесчеловечнее Франции и Англии
при завоевании ими -самими их коло-
ний? Почему же только нас постигла
такая расплата? Не петому ли, что мы
создали самую демократическую форму
правления из всех известных герман-
скому пароду?
Мы предпочли тяжелый мир в со-
циал-демократической республике бли-
стательному рабству в полицейской
империи.

Так думали мы, и так мы не оши-
бались. Мы только полагали, что на-
род целиком созрел для социал-демо-
кратии. Но, пробыв сотни лет на поло-
жении раба, он не мог сразу стать
поборником Интернационала,—на сле-
дующих президентских выборах власть
ушла в руки фельдмаршала Пауля фон-
Гинденбурга. Это, разумеется, наимень-
шее из зол, которые могли постигнуть
родину. Престарелый фельдмаршал
обеспечивал нам конституционную дея-
тельность, единство нации, промышлен-
ности—процветание, дипломатии—авто-
ритет перед Европой.

Немецкий народ, точно скала, стоит
на-страже свободы. Но, когда приходят
коммунисты и начинают клеветать на
нас, народ, разумеется, начинает при-
слушиваться, отсюда недалеко до со-
мнения, а сомнение, как мы с вами
знаем, — мать отрицания.

Если капитализм существует, значит,
он не отжи'л. В таком случае всякая по-
пытка свергнуть его будет раздавлена,
как авантюра, как чистейшей воды путч.
Заставьте капиталиста исполнять зако-
ны, и вы увидите, как капитал, безза-
конный в своей основе, ослабевает на
три четверти. Заставить исполнять за-
коны! Вот почему я пошел сюда.

Когда партия рекомендовала меня на
пост президента полиции, что я мог ска-
зать на это?

«Товарищ Кампфер, ты неплохо вы-
полнял свой долг социал-демократа, те-
перь она отличает тебя и разрешает те-
бе стать во главе полиции твоего родно-
го города, который видел тебя веселым
мальчиком, тихим юношей, молодым со-
циал-демократом, потом секретарем сою-
за деревообделочников, членом нацио-
нального собрания и наконец опять в
родном городе блюстителем законности
и единства твоей трудовой нации.

Да, милостивый государь, трудовой
нации! Здесь я позволю себе небольшое
отступление. <

Я уже говорил, что мне пришлось не-
сколько лет работать секретарей окруж-
ного отдела союза деревообделочников.
Мне пришлось на своем веку познако-
миться по меньшей мере с двумястами
предпринимателей. Они —эксплоататоры,
мы безбоязненно утверждали и утвер-
ждаем это, и в качестве таковых они
не обходятся без прибавочной стоимо-
сти.

Но в то же время наш капитал имеет
самые демократические корни. Он под-
нимался не на дрожжах наглого грабе-
жа, как где-нибудь во Франции, а на
закваске терпения и трудолюбия. Здесь
марка ложилась к марке, состояния рос-
ли у нас из сапожных мастерских, из
ремесленных цехов, из мелочных лаво-
чек, из пенсионных сбережений.

Я в своем городе знал предпринима-
телей, которые по воскресеньям сади-
лись обедать вместе с мастерами,—гро-
мадная семья в двадцать человек!—та-
кие предприниматели не имели даже
своей скамьи в церкви, в соседний город
они .ездили третьим классом, и часто,
проходя поздним вечером мимо их
окон, я не мог не заметить хозяина,
согнувшегося над гроссбухом.

Да, трудовая нация, и настоящий ра-
бочий прекрасно поймет это. Я помню
случай, когда сто семь рабочих на ме-
бельной фабрике Людвига,-----ну, разве

вам не знакома фабрика, что стоит сра-
зу за церковью Мартина, рядом с боль-
ницей?—так вот все сто семь рабочих
в начале шестнадцатого года об’явили
забастовку. Им казалось, что заработок
их мал. Согласитесь: война, дорого-
визна.

Прихожу к хозяину, был такой Отто
Людвиг, моих лет, сын господина Фран-
ца Людв'ига, фабриканта, слепого, по-
чтенного старика.

Вот так, как вы, сидит младший
Людвиг, в глубине комнаты, в кресле,—
старик, вот тут сижу я.

Мы все одинаково относимся к пра-
вящим классам, но вот чего вы не от-
нимете от них, так это уменья себя
держать, говорить с вами, чувствовать
себя хозяином при любых обстоя-
тельствах. Фабрикант Отто Людвик пре-
красно знал, чего хочет секретарь Отто
Кампфер. Я в данный момент пред-
ставлял перед ним организованный про-
летариат его фабрики.

И однако он цедил свои слова сквозь
зубы, он даже не предложил мне сига-
ры, лентой рукой он небрежно теребил
усы, а правая лежала на столе так, точ-
но он ждал, что кто-то встанет и по-
целует ее, хозяйскую руку.

Это было пренеприятнейшее ощуще-
ние, окажись на моем месте хоть ты, но
я не мог не залюбоваться позой молодо-
го хозяина Да, это была достойная си-
ла, великолепный противник. Все-таки
наиболее крупная фабрика в нашем го-
роде.

— Я мог бы просто уволить их и
набрать новых рабочих. Или прибег-
нуть к помощи полиции, потому что я
выполняю военный заказ: носилки—не-
обходимая вещь. Нс я пока...—говорит
он,—надеюсь, что господин секретарь не
оставит моих рабочих в неведении отно-
сительно мер, которыми я могу распола-
гать в любой момент. Да и вашему сою-
зу вряд ли выгодно оказаться в поло-
жении организации, срывающей заказ
армии.

У этого молодого эксплоататора бы-
ла несокрушимая логика. Я не бых бы
достоин своего поста, если б не сумел
пойти наперекор течению.

— Ребята! — сказал я делегатам.—
Насколько мне помнится, наш депутат
в рейхстаге голосовал за военные кре-
диты. Таким образом мы санкциониро-
вали войну. Разве не правда? В таком
случае, ребята, нам незачем срывать
военные заказы. В Германии никогда
не уважали лентяев.

Там еще пытались шуметь, но дисцип-
лина прежде всего! Особенно во вре-
мя войны.

Коммунисты кричали в своем «Крас-
ном голосе» целых две недели, узнав о
моем назначении. Однако вот уже год,
как я стою на своем посту, как и подо-
бает социал-демократу. Я позволил бы
себе утверждать, что, окажись на моем
месте например майор Белл, это озна-
чало бы наступление бессовестной реак-
ции.

И однако сколько еще на свете поли-
тических младенцев, не желающих пони-
мать это.

В прошлое воскресенье ко мне заявил-
ся доктор Штофф, тот самый, что в
прошлом году ездил в Россию с экскур-
сией коммунистов. Да, да, к сожале-
нию, ездил! И нам пришлось исклю-
чить его из партии! Жаль, хороший
пропагандист. Так вот он пришел ко
мне с протестом против того, что я ра-
зогнал воскресную демонстрацию у
биржи труда. «Доктор Штофф превра-
тился после России в ребенка,—сказал
я ему,— имперское правительство дает
декрет: «Н и каких демонстра-
ций, никаких сборищ под от-
крытым небом!»

— Как у вас, дорогой доктор.. —го-
ворю я — Как у вас хватило смелости,
вернее нелватило понимания того, что
такое «я» к что такое «те», о >ком вы те-
перь говорите? Люда намеренно — наме-
ренно!—дразнят быка и потом вопят,
когда выведенные из себя полицейские
подстрелят одного-другого, а десяток че-
ловек посадят на недельку-другую
участок.

— Расстрелы рабочих, Кампфер... —
говорит мне этот полоумный доктор. —
Ведь их не было даже при кайзере.

— Вы плохо помните, уважаемый
доктор, что было при кайзере.

Я так прямо и отрезал ему: «Вы пло-
хо помните!..» .

И это бывший социал-демократ!?

Вы спрашиваете о наци? Это. в сущ-
ности, похоже на рахитичного ребенка:
громадная голова, и ноги, которые не
держат туловища. У наци — колоссаль-
ные претензии, но пока это — забавы
подростков...

Звонок? Не беспокойтесь, там откро-
ют. Так вот демагогия наци... А-а,
майор! Познакомьтесь: майор Белл,
один из наиболее уважаемых граждан
нашего города. Чему обязан, майор, ва-
шим посещением ?

Для вас, майор, для вас всегда! Лю-
бое собрание, в любом помещении. На-
деюсь, без эксцессов! «Пока»? Вы —
шутник, майор? Только я в самом де-
ле попрошу ваших штурмовиков дер-
жать себя спокойнее. >1 знаю господина
Геббельса, его экспансивность не знает
границ, после его рефератов обычно
происходят драки. Ну, вот вы уже и
обиделись, майор! Сигару, майор! 1то
за обиды между согражданами?

Простите, майор...

- Стало быть, как я отнесусь, если на-
ционал-социалисты станут у власти?
Присаживайтесь, майор, речь идет о ва-
шей партии, в некотором роде о вас...
Вот стул.

Мне кажется, что к власти они н е
придут, Но если даже ваша партия,
майор, и придет к власти, то ее права
и круг деятельности будут точно очер-
чены рамками Веймара. Это-— достаточ-
ная гарантия от всяких ошибок, с чьей
бы стороны они ни угрожали нашему
спокойствию.

Место социал-демократии — с немец-
ким рабочим классом, и каждый из ее
представителей, на каком бы посту он
ни был, будет говорить: мы за всякую
власть, которая за нашу веймарскую
конституцию.

Коммунисты думают, что высшей ре-
волюционностью является прямолиней-
ность, независимая от обстоятельств.
Наоборот, мы перестроим аппарат пар-
тии, мы ликвидируем профессиональные
союзы, перестанем заниматься полити-
кой, если в этом возникнет хоть малей-
шая угроза немецкому рабочему классу.
Мы нс променяем любовь масс на об-
ветшалые знамена традиций. Коммуни-
сты думают иначе? Это их право оши-
баться. Что касается нас, то мы мино-
вали полосу детских болезней, мы ста-
ли крепки, как никто.

Вы, национал-социалистское движе-
ние, майор, очень скоро будете с нами.
В сущности, так же начинали и мы. У
нас есть исторический опыт, в вас задор
исторической молодости и энтузиазм
проповедников. Ко^да вы выскакиваете
из-за угла и помогаете полиции приво-
дить в чувстве коммунистов, которые
думают, что чрезвычайные законы пи-
саны для кого угодно, но только не для
них, я говорю:

«Народ защищает свою конститу-
цию!»

Но вы очень скоро поймете, майор,
что конституция является лучшим ору-
жием народных масс. Вы скоро сдадите
своп «парабеллумы» и «маузеры», эти
опасные^, игрушки, сдадите ,в музей.
Вы—старый офицер, трагически пере-
несший уход своего короля и позор
Версаля, да, я понимаю вас, когда вы
приходите сюда и с такой неприязнью
смотрите на меня, вчерашнего столяра

Я понимаю все это, майор.

Вы уже торопитесь? Очень польщен
вашим посещением. Так товарищ Геб-
бельс выступит в среду? Спасибо, обя-
зательно зайду. Всего доброго, майор,
до свиданья!

Ну, вот и ушел, старый ворчун. Ве
личестзенная фигура!

Я недавно встретил его в городском
парке, в Ореховой аллее, он ехал на ло-
шади. Вековая культура дает себя знать,
старик держался в седле точн^ гвар-
деец. Жаль, если что-либо случится с
ним, это—живой памятник прошлого.

Понимаете, великолепное осеннее утро,
под ногами шуршит листва, солнце про-
бивается сквозь хвойные ветви елей в
стороне от дороги, — это превосходно, а
впереди меня едет старик Белл.

Вот если чего и нехватает нам, рабо-
чим деятелям, так это школы! Вы пред-
ставляете меня на коне? Ранним утром?
В парке? Хо!

И так, на чем мы остановились? Да,
милостивый государь, единство трудо-
вой нации превыше всего Не было дня,
чтобы социал-демократия не знала, что
ей делать. И как высоко ни поднимай-
тесь волны исторических катаклизмов,
она всегда с народом, на самых трудных
и опасных участках,—будь то профес-
сиональный союз, муниципалитет, пар-
ламент или полиция'

Майор Франц-Алоизий Белл

(,’кружные выборы следующим обра-
зом распределили голоса: мы—семьде-
сят один процент, католики — девятна-
дцать, марксисты и прочие — остальное.
Собственно, мы иного и не ждали, ра-
бочих у нас чет, говорю совершенно
категорически!
Когда я принял дела, я первым де-
лом приказал немедленно арестовать
Кампфера. I ерманский народ обойдется
без болтунов. >1—человек военный, и
отсюда все зыводы.

Мне пришлось посмотреть кое-кого и
у себя. Я отчислил лейтенанта Гетцке.
В движении не нужны люди, если они
именуют себя прогрессистами и опаса-
ются запачкать свои руки. Защита на-
ции—это не только парадная выправка.
Или статьи в газетах. Прежде всего
это—черная работа в авгиевых конюш-
нях демократии.

Вы слышали о вахмистре Зюдере?
Мною уже отдан приказ о назначении
его на место прогрессивного лейтенанта.
Некоего 1 ерике—помощником Зюдеру.
Мне "'ерике показался кретином, впро-
чем это я только так, по внешнему впе-
чатлению. Но оба они—славные немцы.

Мы должны зажечь костры нацио-
нальной свободы так, чтобы их пламя
было видно по ту сторону границ. Как
в Китае. Разумеется, не идет и речи с
сравнении, но мне пришла на память
замечательная страница.

В 1900 году, третьего июля, был убит
наш посол в Китае. Барен Кеттелер.
Дело происходило так: барон отправил-
ся в министерство иностранных дел, там
оно называется Цупг Ли-ямен. Надо
вам сказать, что барон умел заставить
уважать Германию. Не чета нынешним
дипломатам. Его больше боялись, неже-
ли уважали. Оп являлся воплощением
своей страны,—такая в нем была за-
ключена стальная энергия.

Он был убит кем-то из этих подон-
ков, которыми всегда кишат китайские
города. Или кем-то из солдат. Или тем
и другим вместе, совершенно безразлич-
но,—ведь прошло более тридцати лет.
Важно, что наш августейший император
потребовал достойного удовлетворения.

До час в Китае что-то делали рус-
ские. Их генералы являли собою пора-
зительный пример стратегической без-
грамотности. Они то подходили к само-
му Пекину, то вдруг замолкали, начи-
ная вместо этого резню у себя в Рос-
сии. Я напомню только одну историю.
Она произошла в маленьком погранич-
ном городке, населенном отчасти Китай-

цами. Русские дали двадцать четыре ча-
са, чтобы китайцы убрались к себе. В
го же время лодкам было запрещено на-
ходиться вблизи города. Когда исте-
кал срок ультиматума, китайцы целыми
семьями начали бросаться в воду, что-
бы переплыть на китайскую сторону.
Русские открыли по ним огонь. В какие-
нибудь десять минут было уничтожено
семь тысяч мирного населения.

Эта история в другое время явилась
бы внутренним делам русских, если б не
одно обстоятельство. Наш экспедицион-
ный корпус в это время уже шел на Пе-
кин. "сниальные русские стратеги под-
няли своей расправой против нас весь
Китай. Инсургенты (они себя называли
«большими кулаками») сделали то. что
население стало встречать нас так, точ-
но мы были разбойниками’. Нам не да-
вали воды, перед нами запирали жили-
ща, уничтожали запасы продовольствия,
угоняли скот.

Эти «большие кулаки» держали под
своей властью весь Север. Они хотели
выгнать нас, точно в стране не было на-
ших капиталов, наших концессий, фаб-
рик, железных дорог, пароходов.

Фельдмаршал фон-Вальдерзее дал
офицерам совет: не унижать националь-
ного достоинства китайцев. Держаться
с ними на равной неге. На любезность
отвечать любезностью. Мы вдвойне вы-
полняли его советы. Вокруг Пекина и
во всем Шаньдуне мы зажгли пожары.
Они подвергали панике все на пятьсот
километров в радиусе. За разбитый
взвод мы уничтожали всех мужчин де-
ревни, за убитого офицера мы сжигали
деревню со всем, что находилось в ее
фанзах. Фанзы походили на изделия
старинных гончаров. Вернее, мы не
сжигали деревню. Мы как бы запекали
в ней инсургентов вместе с их женщи-
нами и детьми.

Это была страшная работа. Мы не
спали ночами. Мы отдохнули только в
Пекине. Когда мы ехали узкими дорога
ми или шагали по вязким рисовым по-
лям, я часто засыпал в седле так
крепко, что меня не могла бы разбу-
дить даже пуля

Газеты всего мира, больше того, не-
которые из тех, что выходили в Гер-
мании, кричали о зверствах немецких
войск. Эти еврейские газеты называли
нашего фельдмаршала новым Атиллой.
Крича на каждом шагу о любви к ро-
дине, продажные писаки травили нас.
Они хотели порвать коммуникации ме-
жду германским народом и теми, кто
умирал за него в рисовых болотах Китая.

Я отвлекся в сторону. Разумеется,
сравнения здесь неуместны, но я с пол-
ным основанием считаю: если мы нашли
мужество на далеких полях Азии отве-
тить за честь своей родины, то здесь,
у себя, нельзя допустить никакого дру-
гого языка, кроме языка национальной
диктатуры. Ни с кем мы не поделим
своей власти.

Кампфер три дня добивался встре-
чи со мной, его сегодня, за полчаса до
вашего прихода, привели ко мне. Это
преступление—держать таких болтунов
не в тюрьмах или не в лечебницах Для
сумасшедших.

— Мой сын должен кончить Высшую
техническую школу...—говорит он.—Я
не сделал никаких сбережений. Деятель-
ности, я жажду деятельности!

Зачем мне такие люди? Вчера вы
продали американцам своего императо-
ра, сегодня в Версале—Германию, зав-
тра продадите меня самого?!

Я потребовал, чтобы он заявил о вы-
ходе из своей партии. О, пожалуйста!
Он вот за этим столом немедленно же
написал целую статью.

Конечно я его никуда не возьму.

— Хотя бы кандидатом на ближай-
ших выборах в ландтаг или рейхстаг?
Помилуйте, господин майор, а мой сын?

С марксистами у него все кончено,
вот статья:

«П роизошло событие, начи-
нающее новую эпоху в р а з в и -
т и и...»

Мне нехватало только визита комму-
нистов. Но нет, понимаете, эти не идут.
Чорт их знает, мы арестовываем их
пачками, поступаем с ними со всей
серьезностью, которая только свойствен-
на нам. Дошло до того, что даже в
Берлине стали писать о пытках в моих
казармах. Вранье...

Но, пожалуй, я скоро выпущу этого
Кампфера, он достаточно проучен.

Кого мы выдвигаем в рейхстаг? Гос-
подина Данната: он — искренний друг
национального движения, настоящий не-
мец. Вторым в списке иду я, так было
угодно гражданам нашего города. Все
очень хорошо...

Вот только коммунисты, — впрочем
это безнадежные люди! Они уже выпу-
стили подпольную газету и там успели
изобразить Кампфера, стоящего передо
мной на коленях. Вот это, пожалуй, не-
далеко от истины.

Кампфер, дорогой Кампфер, мне не-
зачем вас покупать, когда вы ползете
ко мне на брюхе, точно пес к руке, ко-
торая его бьет.

Из резолюции об’единенного митинга
социал-демократических, коммунистиче-
ских и беспартейных рабочих, состояв-
шегося 15 X1 в локале Дункера, Фриц-
штрассе, 29

«... Трудящиеся нашего го-
рода теперь отчетливо видят,
к чему привела обманная ра-
бота социа л-ф ашистов и гит-
леровских демагогов. Камп-
фер ы-Б е л л ы-Д а н н а т ы о б’ е д и-
нились в единый блок по
удушению рабочих. Эти трое
делают то, к чему и во всей
Германии приступают со-
циа л-ф а ш и с т ы, н а ц и о н а л-с о-
Циалисты и ихобщийхозяи н—
буржуазия.

Классовые товарищи! Про-
летарии! Готовьтесь к стач-
кам протеста против фашист-
с ко го террора, против цинич-
ного обмана масс героями
II Интернационала.

К о м-М унистические, социал-
демократические и беспар-
тийные рабочие, кр-епя фронт
пролетарского единства,
идут на штурм высот капи-
тала.

Да здравствует коммунизм!
Да сияет нам героический
пример пролетариев Совет-
ского Союза!

Рот фронт!»
На раз езде

Повесть

И- СКЛЯРОВ

Глава I

Коричнево-золотистым халатом рас-
кинулась нескошенная степь...
В глубоких ложбинах нетерпели-
во бежали мутные воды Кубани. Палая
вода в’едалась в кручи. У извилистых
берегов, туда, вправо, стояли леса. Еще
дальше, в синем мареве,—дикие разбух-
шие плодами сады и пышные лозы ви-
ноградников. Ближе—лысеющий вал.
Это железнодорожная насыпь режет ка-
мыши и дубовый лес.

Над паровозом партизанского броне-
поезда жужжали стальные осы. Из-за
холмов то и дело показывались пересе-
ченные белыми лентами лохматые шапки.

— Нефть, шуряк. на исходе. На до-
нышке осталось,- - -присаживаясь на кор-
точки около командира отряда Гору-
нина, жаловался ему машинист Бушуев.

Три дня бронепоезд не выходил из
боя. Под его прикрытием вчера на заре,
гремя котелками, прошла пехота Это
была последняя колонна красных парти-
зан.

Поезд, продвигаясь от будки до буд-
ки, слал в беспокойное становище белых
снаряд за снарядом...

Под вечер прибыл комиссар колонны
Павел Чистов и приказал держаться до
следующего утра

На прощанье отозвал Горунина в сто-
рону, о чем-то долго и хмуря лоб гово-
рил ему. Брал Горунина за плечи, тряс,
словно подбадривая на какой-то боль-
шой подвиг. Бушуев, набивая трубку,
наблюдал за ним и думал: «И чего ула-

мывать. нашел, где секретничать... Ска-
зал бы прямо — отступай. Нефти нет, па-
тронов нет». И ему хотелось подбежать
к комиссару и сказать: «Амба! Довое-
вались». Но, услышав чуть охрипший го-
лос Чистова: «Держаться до последнего
снаряда», он вяло прилег локтем на из-
мазанную нефтью траву и с отчаянием
протянул:

— А если снарядов нехватит?

— Ваше дело паровозом управлять,—
бросил Чистов и, кутая в бурку ноги,
крикнул: — Бодрись, Горунин, ты помо-
гаешь главной колонне Север-о-Кавказ-
ской армии. Рискни на связь.

«Какую еще связь?»—с болью поду-
мал Бушуев, следя взглядом за тачан-
кой, куда усаживался Чистов.

Тачанка, откидывая грязь, понесла
Чистова в степь. Бушуев поглядел ему
вслед: «Вчера еще можно было эконо-
мить огонь, а сегодня ни одного сна-
ряда не стало, выгребли из ящиков
остатки пороха, заряжают последние
гильзы. Трепались—подвезут снаряды,
а теперь и эта надежда отлетела прочь.
Стрелять научились в бою. Только на-
ловчились и... на тебе...»

Паровоз стоял на полных парах, рав-
нодушно посапывая. Бушуев пошел на
вокзал за кипятком.

Из будки парово!за показался с дере-
вянным сундучком в руке помощник
машиниста Терентий Гладов. Горунин,
перекинувшись с ним озабоченным
взглядом, медленно спустился по каме-
кистой, плотно у'-.оамбованной насыпи
под откос.

— Ну, товарищ Гладов, ступай. Чи-
стов задержится за перелеском и дове-
зет тебя на тачанке до города, там полу-
чишь инструкции, деньги. Немедленно
покажись деповскому начальству, как
будто ты ни с каким бронепоездом нс
выезжал... Навести Ивана Карловича.
Он укажет. Держи!

Горунин протянул Гладозу руку, про-
водил его к перелеску и, вынув из су-
мочки карту местности, залег в траве,
неподалеку от паровоза. Через некото-
рое время он заметил Бушуева с жестя-
ным чайников в руке, бегущего с вокза-
ла по ровной, гладкой, голубоватой тро-
пинке. Крышка чайника болталась на
веревочке. Поблескивая на солнце, вы-
плескивался струйками .кипяток. Позади
Бушуева на тропке оставался дымящий-
ся след.

— Где товарищ Горунин? Гору-
нин! — подбегая к паровозу, встрево-
женно кричал Бушуев. — Поздно! С
бегущими не справимся Двадцать че-
ловек сняли с фронта всю колонну. У
каждого по две пулеметных ленты. Все
пьяны.

Горунин рассеянно вытянул револь-
вер, посмотрел (на него и снова вложил
в кобуру. Слушал Бушуева.

— На вокзале пьяные бандиты за-
держали начальника ставропольского
рабочего отряда товарища Морозова.
Такой низенький, знаешь? Ходил в
бурке и часто щурил левый глаз...

— Да ты рассказывай толком, в чем
дело. Какой Морозе в

— Морозов, у (которого мандат.

— Ну, ну? — протирая ладонью гла-
за, встревожился Горунин.

— Кто-то пустил слух, что Морозов
Продал Ставрополь, и черная ватага за-
держала его автомобиль. Морозов на-
чал отстреливаться. Тогда кто-то под-
полз сзади и со всего размаху тяпнул
его шашкой по черепу. Зарубили... Ма-
ло того, привязали еще уздечками к
автомобилю и поволокли по улицам ста-
ницы. Угрожали, что и до нас доберут-
ся. Дескать, мы — с ним из одного
гнезда птахи...

Рассказ Бушуева был прервал стрель-
бой. Снаряды пролетели, словно стая
птиц, шуршащих крыльями. Бушуев
урснил трубку и, скрючившись, ныр-
нул под паровоз. Вздрогнула земля,
обдавая мелкими камешками неподвиж-
но стоявшего у колес Горунина. Через
минуту послышался охрипший голос
Бушуева:

— Гады! Взяли на мушку.

Горунин, стряхивая с борта тужурки
ошметки земли, зло посмотрел в сто-
рону, откуда толькочто прилетел сна-
ряд, осколком снесший крышку с трубы
паровоза.

— Пока не застукали, надо сматы-
ваться — и лататы, — вылезая из-под
паровоза, протянул надломленно Бу-
шуев.

— Куда?

— Назад.

— Нс назад, а вперед! Вперед!
Спасение — впереди, понимаешь, впе-
реди!

Бушуев с удивлением глянул на Го-
рунина: «Шутит». Но шутки эти, ко-
гда в пяти-шести саженях снаряды ло-
паются, — глупые шуткн. Назад —
значит спасти орудие, два пулемета, а
главное паровоз, который недешево до-
стался рабочим. А люди... Впереди —
верная смерть, а позади—жизнь, свои,
там возможно пополнение, там — вода,
нефть. Да и Горунину, который сам ма-
шинист, тоже должно быть понятно,
что все средства для продвижения впе-
ред—на исходе... Еще десять-пятнадцать
верст, и топка погаснет. А он —
вперед!.. Да впереди — глупая и ни-
кому ненужная смерть... Это — изме-
на рабочим, измена революции. Но и
не верить Горунину, Горунину-больше-
вику, тоже не годится ..

Горунин поправлял ослабевший пояс,
прорезая в нем перочинным ножичком
новую дырку. Раздвоенные пряди про-
масленных волос сползали на поблески-
вающий круглый лоб его, на глаза. Он
равнодушно откидывал их назад. Бу-
шуев хотел найти улыбку на лице Го-
рунина и нс нашел, — оно стало острее
и строже: ноздри округлились, серые
глаза, запавшие под крышку лба, —
необычно колкие и неподвижные.
— А ежели впереди путь разо-
бран? — неуверенно протянул Бушу-
ев.

— Разобран — соберем. И панику
разводить нечего. Сказано — кончено.
Приказ имею. Есть предположение...—
горунин не закончил. Снова хищно за-
ныли снаряды. Бушуев, прикрыв поче-
му-то руками голову, .кинулся под паро-
воз, потянув за штаны и Горунина.

— Гляди, убьют. Тут храбриться не
к месту, как бы черепками не клю-
нуло.

— Не достанет!

По железным щитам платформы, при-
цепленной к паровозу, остро шваркну-
ли железные осколки и с визгом отле-
тели назад.

— Не шутят... Будем трогаться! —
И Бушуев по заслеженным мазутом
ступенькам полез в будку паровоза.

На платформе заволновались бойцы:

— Пора отчаливать!

— Ишь. костылями расшвырялись!
— Чего волынить?

—  оварищ машинист, поворачивай
оглобли назад...

— Крути, Гаврила!

Горунин, обдумывая, как убедить
бойцов выполнить наказ командира,
поднялся на площадку; в руке держал
четвертушку листа- -приказ:

«Проскочить огневую полосу против-
ника с тем, чтобы связаться с главны-
ми силами, которые вероятно продвига-
ются по Туапсинской ветке па Арма-
вир».

Вчера он слышал на заре радостный,
могучий рокот орудий... «А если это
артиллерия белых, а не красных пар-
тизан, тогда — конец». Приглаживая
спутанные волосы, перелезая с тенде-
ра на платформу, собирался с мыслями
орунин. «Приказ командования —
секретный. Жизнь решается на глухом
раз езде, окруженном холодной, пере-
зревшей степью. Жизнь или смерть.
Должны ли знать об этом бойцы? А
если впереди действительно главные
части?» — 'орунин перекинулся 3
вагон, прислонился к стене и несколько
громче, чем рассчитывал, крикнул:

— Товарищи бойцы!..

Бойцы митинговали. На черной гор-

ловине орудийного дула, направленного
в сторону холмов, сидел партизан с за-
бинтованной го\овой. Его высокая
грудь была перехвачена ручниками пу-
леметных лент. Он помахивал матрос-
ской бескозыркой и очевидно собирал-
ся говорить. Стоявшие внизу бойцы в
деповских костюмах, измазанных сажей
и нефтью, опираясь на винтовки и ко-
леса орудия, приготовились слушать
этого, неизвестно откуда пришедшего
человека, обвешанного бомбами, кото-
рые цинковыми кеглями примостились
за его широким ременным поясом. На
боках у человека в бескозырке — ре-
вольверы: один в деревянной, другой в
кожаной кобуре. За спиной, на шире
ком желтом ремне, — сделанный из
легкой кавалерийской винтовки обрез.

Через щель бойницы Горунин заме-
тил еще трех вооруженных молодцов.
«Не те ли это бандиты, о налете кото-
рых ему рассказывал машинист Бушу-
ев?.. А может, подкрепление?..»

— Паровозники!

Бойцы повернулись на окрик 1 ору-
нина-

— Товарищи! Главные части — впе-
реди. Они идут к нам на подмогу. На-
ша задача— -пробиться к ним. Связь —
наша победа.

— Ас чем пробиваться?

— Стрелять нечем.

— Бараньими орехами?..

— Патронов мало...

— Измена!..

— Продали, гады!

— Назад, пока с патронами и не
слопали.

— Закрой хайло! Что глотку де-
решь? — крикнул матрос. Голос его,
охрипший, но сильный и густой, при-
душил гвалт.

— Ну... вояки!.. Я, уполномоченный
начальника штаба товарища Карабано-
ва, присланный к вам поднять боевое де-
ло... подтверждаю слова комиссара Гэру-
нина.,. Кто сказал назад, кому назад?..
Назад — ни мур-мур! — И вдруг, как
ошпаренный, вскочил на ноги, развер •
нув свои саженные, прибитые дорожной
пылью плечи: — Не шамаркать! Впе-
ред... и — амба! Кому охота назад, —
не держим. Клади патроны и жарь без
оглядки своей дорогой. 'Наша дорога—
раз езд...

Бойцы притихли. Только двое, забив-
шись в угол вагона, на простреленные
гильзы, попыхивая толстыми махороч-
ными крученками и обволакиваясь си-
ним дымком, вели свой разговор. Ма-
трос со всего плеча кипул в них со-
рванную с головы соседа шапку. Та-
ким же решительным жестом, перево-
рачивая в руке, как горящий чурбак,
бутылочную бомбу, выхваченную рыв-
ком из-за пояса, эн снова погрозил:

— Не поделили еще!

Горунин снова глянул на него. И ко-
гда тот снова нахлобучил на голову
бескозырку, Горунин узнал в нем цир-
кового «любимца армавирской публи-
ки», борца Соколова. I ут же вспо-
мнил, где видел и тех, чт< стояли вни-
зу, возле вагона. Знакомая тройка:
матрос Соколов, Волков и сапожник
Мамедов. Росла и цвела о них завидная
слава по всему фронту. Они, рядясь в
офицерские одежды пробирались в
глубокий тыл белых, разгуливали по
станицам. Однажды по фронту прешел
слух, что в станице Ильинской атаман
ее безнаказанно порол баб и девок, у
которых мужья, женихи и отцы сража-
лись против белых, и тройке была по-
ручена опасная разведка.

Прошел день, другой. В штабе на-
чали тревожиться: «Погибли бойцы».
А перед вечером показалось за курга-
ном розовое облачко, потом стал виден
автомобиль с красным флагом, и в нем
сидела, махала шапками знакомая тройка.

Подкатили к штабу Ввалились в ва-
гон главкома. Соколов подложил на стол
сверток царского трехцветчего флага и
развернул его. В нем, как вылеплен-
ная из воска, лежала голова с покри-
вленным коршуньим носом.

— Атаман-палач станицы Ильин-
ской! Вот его булава, — произнес Со
колов, поднося Карабанову высокий,
усыпанный серебряным набором, ата-
манский посох с круглым набалдашни-
ком...

И теперь приход тройки ободрил бой-
цов бронепоезда. Приказ — двигаться
вперед на соединение с главными си-
лами — был принят к исполнению,

Паровоз зашмурыгал стальными дыш-
лами и с грохотом и стуком двинулся
к раз’езду Андреево-Палицкому. Гтру-
нин, примостившись на ящике тендера,
не отрывал от глаз бинокля...

Бежала мимо степь, изрезанная по-
лосами, бежали скрюченные, перезрелые
стебли и усатые колосья ячменя. Бес-
смертники, пылавшие на солнце, при-
падали 1К давно неезжен ной дороге. У
самой насыпи лежали шары белых и
темнозеленых арбузов. К дороге жа-
лись картофельные и помидорные ого-
роды И — ни души кругом. Разве из-
редка мелькнет, напоминая о живом,
потревоженное ветрс-м и деждем отре-
пье пугала.

Не раз захватывало дух у Бушуева
от быстрой езды на пассажирских по-
ездах, когда вел он их ио этой же са-
мой ветке. А сейчас, хотя он и, не
глядя на измеритель, знал, чтс паро-
воз пробегает не более двадцати пяти
верст в час, но дух все же захватывало.

Проехали одну, другую крытую че-
репицей обезлюдевшую сторожевую
будку. Защемило сердце, вспомнил о
жене, о сыне, даже о корове.

Еще таких шесть будок, .и сн был бы
дома. Но ведь там белые, а он в бро-
непоезде... Еще расстреляют поди. По-
казалась третья будка, за ней окрова-
вленные сслнцем верхушки тополей того
самого полустанка, где должны быть
главные силы...

Огонь перестал выталкивать свои жа-
ла в круглую заслонку топки. Бушуев
попытался открыть клапаны, крутнул
колесико до отказа, — в топке продол-
жался тот же спокойный шум.

«Значит, замедлилась подача нефти,
догорают последние капли. А пару
осталось немного» — и машинист за
жал металлическую рукоять регулято-
ра, толкнув его во весь упор влево. По-
езд, развивая скорость силой инерции
и уклона, подкатывал к раз’езду. За
путейским переездным бревенчатым по-
мостом паровоз снова засопел. Колеса,
обволакиваясь паром и как бы увязая
в нем. заходили медленнее. Под’ем вы
матывал последнюю силу. Об этом по
свисту поршня у цилиндра догадался
и комиссар Горунин. Пока Бушуев на-
блюдал за .родными буграми, кургана-
ми и балками, дрожащая стрелка мано-
метра упорно падала к нулю.

В балке за первой будкой, над зе-
леной полоской бахчи, всплыло пыльно
искристое облачко.

— Пыль, — отрывая от глаз би-
нокль, решил Горунин.

Но Соколов кинул в противополож-
ную сторону балки гранату и, не дожи-
даясь ее взрыва, неистово гаркнул:

— Огонь!..

Налево, там где плавилось облитое
заревом заката кукурузное поле, режу-
ще застрекотал пулемет. Через вскину-
тый на миг к глазам бинокль Горунин
заметил одну, за ней другую цепь, че-
рез будылья кукурузы продиравшуюся
к насыпи.

Бушуев в рупор ладоней крикнул что
есть мочи:

— Назад! Назад!

Горунин будто не своим, громким го-
лосом необычайной силы, взял верх над
ним:

— К бойницам! По местам!

Бойцы защелкали затворами винто-
вок. Застрочил пулемет. Засвистели
пули. Загрохотала, затряслась желез-
ная броня вагона. Обмасленный рычаг
паровоза был подан до отказа назад,
но колеса, беспомощно нобуксовав, впи-
лись в холодную сталь рельсов. 01 онь
в топке упал, и ничтожные запасы па-
ра бессильны были дать новый поворот
колес. Оглушаемый перестрелкой, ма-
шинист переполз через липкие, застояв-
шиеся на железных площадках лужи
нефти и, замеченный только Горуни-
ным, пробрался из будки паровоза на
тендер. У Горунина блеснула мысль:
«Трус... Но что ж... все равно: патро-
нов нет». Бушуев, ломая ногти о крыш-
ку люка, цепко всосавшуюся в круглые
пазы, наконец с трудом открыл се, всу-
нулся в липкое отверстие тендера и, по-
чувствовав острый, угарный запах неф-
тяных газов, захлопнул за собой
крышку... А Горунин, нажимая спуск
винтовки, направленной в кукурузу, ду-
мал о том, как сообщить штабу главко-
ма о засаде белых. Мелькнула было
надежда на Бушуева: «Уцелеет и свяжет-
ся со штабом, по... Бушуев может за

дохнуться в тендере или, обнаруженный
противником, будет расстрелян».

«Эх!» — 1 орунин нажал спуск, вы-
стрелил и затем озлобленно ударил вин
товкой об пол. Винтовка с треском под-
прыгнула и подкатилась к ногам матро-
са Соколова.

— Кончил!.. А как же штаб Караба-
нова?

Соколов, заправляя в пулемет со-
рванную с груди ленту, посоветовал:

— Спешиться надо и в атаку. Еще
в запасе есть две бомбы, может, дрог-
нут, гады, отползут... Куркулей я
знаю, трусливый народ.

— А если...

— Т >гда назад, в Армавир проби-
райся!

— А вы?

— А мы держаться будем, — и Со-
колов подал команду о прекращении
огня.

— Зачем? — почти испуганно спро-
сил Горунин.

— Огонь экономить надо,—и Соко-
лов, прилегая грудью к стальному щит-
ку пулемета, подал Горунину знак не
медлить.

Горунин передал командование Соко-
лову, а когда снова завязалась пере-
стрелка, он на четвереньках спустился
под колеса платформы на шпалы и, пе-
ревалившись через рельсы, быстро по-
лез узкой тропкой, укрытой от пуль же-
лезнодорожной насыпью.

Глава II

Горунин, не замеченный раз’ездами
белых, дополз к третьей, полыхавшей
огнем будке, где залег до ночи в про-
шлогоднем стогу. Ползти в город было
рискованно. Белые шныряли везде.

Засинело небо. Над степной равни-
ной повисли искристые льдинки звезд. С
востока, окруженная зеленым кольцом
дымки, поднималась полная, белая лу-
на. Горунин подумал: если луна под-
нимется еще выше, спасения ему в этой
голой степи не будет. Но усталость бес-
сонных ночей брала свое. У Горунина
нервно подергивалась щека, в дремот-
ной истоме смыкались глаза. Ослабе-
вали, деревянея от усталости, мускулы.
Вспомнил, что, кроме двух вареников
с капустой, случайно с'еденных им
утром, он больше ничего в рот не брал
и чувствовал тупую, сосущую боль в
желудке. «Хватило бы только сил прой-
ти к ближайшей немецкой колонии, а
там недалеко водокачка. Машинист во-
докачки — свой. Добраться бы до не-
го... Хватит или нехватит сил, а ме-
длить нельзя. Но как ползти? На коле-
нях и ладонях ссадины. Ничего. —
решил Горунин. — Полежу еще пять-
десять минут и встану».

Под скрюченными стеблями подсол-
нухов на кулаках, не сгибая ног, вяз-
нувших в мягкой земле, опускаясь по-
минутно на живот, Горунин прополз с
версту... Во рту пересохло, дрожали ру-
ки, ноги, стучало в висках. Горунин
опрокинулся на спину, уставился в си-
нее сверкающее звездами небо. Где-то
в стороне холодно звякали цепи лоша-
диных пут. Ночные сверчки плели свою
серебряную ткань; попискивали над го-
ловой невидимые летучие мыши.

Передохнув. Горунин, согнувшись,
быстро зашагал среди высоких стеблей,
разгребая руками жухлые и гремячие
листья подсолнухов.

Луна уже поднялась от земли на чет-
верть. когда I орунин подходил к ко-
лонии. Нигде ие видно было ни одного
огонька.

«Неужели в колонии ни души» —
подумал Горунин, пробираясь через вы-
сокие заросли бурьяна ш знакомый ему
двор машиниста водокачки Ивана Кар-
ловича. Вздохи .коров и дремотное ржа-
ние лошадей успокоили его Он прошел
теневой стороной забора к глухой стене
домика. Во дворе хозяйничала луна.
Дворик, когда-то разбитый на грядки и
заставленный дубовыми ульями, был
теперь пуст. Звякнула калитка- «Навер-
ное Иван Карлович возвращается с Де-
журства» — подумал Горунин, осто-
рожно подобрался к сточной трубе и
присел .на корточки у псрссска. Погля-
дел через щель в сторону калитки. Во
двор входили два человека.

По широким плечам Горунин узнал
машиниста. Рядом с ним в темной, за-
масленной одежде, с кошелкой в руках
шел по мощеной дорожке Терентий

Гладов. Горунин облегченно вздохнул
и высунулся из-за пересека.

— Вася. — узнав Горунина. обрадо-
ванно окликнул Гладов,

В комнатном сумраке между Горуни-
ным и Гладовым произошел короткий
разговор:

— Золота главком не достал. Зав-
хоз, хранивший часть наших ценностей,
пропал без вести.

— А главные запасы?

— Главные запасы эвакуировали, од-
ни керенки остались...

— Ладно, иска перебьемся с ними...—
Горунин, усаживаясь на жесткий доща-
тый диван, тихо спросил: — С Росто-
вом не связывался?.. Армавир как?

— .На вокзале встретил приятеля, те-
леграфиста, он рассказывал, что какой-
то офицер ругался по прямому проводу
с Армавиром.

— Провода не порезаны?

— Факт ..

— Хорошо... надо нашим дать знать,
что вместо главных сил наших мы на-
поролись на казаков.

— Значит, бронеотряд погиб?

— Не известно. Терять нельзя ни
минуты, используй своего приятеля те-
леграфиста. — Горунин придвинулся к
окну, откуда лился на подоконник ров-
ный стальной свет и на клочке бумаж-
ки, вырванной из записной книжки, на-
писал: «Главных сил, которых пред-
полагал штаб, на раз езде нет. Отряд
будет защищаться до последнего. I о-
рунин».

-— В Рос-ов поедешь? — спросил
Гладов.

— Да. И поскорее. Как только до-
стану документы.

Глава III

Весь день на раз'езде кипела пере-
стрелка. Бушуев в темном и душном ко-
робе тендера чувствовал себя, как в
склепе... Клацал зубами. Донимала ико-
та, дрожали руки, ноги; он хватался
за липкие обмазученные железные сте-
ны. Скользили пальцы, подкашивались
ноги, и он падал на дно бака. Иногда
пули с визгом ударялись о железную
броню. Давила темнота. В конце бака
он заметил круглое; сверкавшее, как се-
ребряный рубль, (пятнышко. «Отшибло
кран, — подумал он. — А вдруг по-
падет сюда разрывная... попадет и клю-
нет по черепу». Стучало в висках, тре-
пала лихорадка. «Но почему вдруг не
стало слышно выстрелов?.. 'Неужели все
конечно, наши разбиты... Почему ж
тогда казаки не идут к паровозу... Нет,
Соколов будет биться до последнего
патрона... А может, простреляли все па-
троны?» — думал Бушуев, скользя ко-
ленями по жирному дну тендера. Под-
полз к светлой точке. Он не ошибся—
это было отверстие с отшибленного кра-
на. Вставился в него. В глазах заря-
бил ракушками залитый солнцем пер-
рон. За стеной вокзала, как стадо овец,
толпились лохматые шапки казаков; по-
зади плоскогрудыми шпалами лежала
другая цепь. «Ни одного (Выстрела...
Л где же, где наши?» — тревожился
Бушуев...

Бронеотряд, покинув паровоз, залег
против вокзала за крутой насыпью. Го-
товились в атаку. Надвинув бескозыр-
ку на голову, Соколов ползком проби-
рался к перрону. Поднялся на ноги,
взбежал на насыпь и там упал камнем
между шпал на рельсах. Опять поднял-
ся и с криком «ура» побежал к перро
ну. В отброшенной веслом назад руке
сверкнула бутылочная бомба. За Соко-
ловым реденькой цепью потянулись
бойцы бронепоезда. Осторожно, с’ежив-
ши.сь, клацая затворами, полезли по
кремнистой насыпи в гору и вдруг с
криком «ура» тоже бросились на пер-
рон... Только теперь Бушуев заметил
своих...

Соколов (Кинул бомбу в сторону ка-
заков. Напрасно Бушуев напрягал слух,
дожидаясь взрыва. Бомба не разорва-
лась. полежавшая за шпалами цепь
снялась с места и панически побежала.
«Ага, обх....сь, казачки, не на того

напали... Стоп, наша берег!.. А когда
наша не брала?» — бодрился в тен-
дере Бушуев... Снова резким стальным
градом закипела перестрелка. Бушуев
забыл о себе и жадно пялил глаза в
пробоину, следя за ходом перестрелки.
Вдруг в конце перрона, с тыла парти-
зан, показалась свежая казачья цепь.

— Казаки с тыла! Смыкают коль-
цо! — кричал Бушуев. — Соколов,
товарищ Соколов!.. Пропадут ребя-
та...

Соколов обернулся назад, рванул с
пояса последнюю бомбу и, взмахнув ру-
ками, как срубленная под корень ветка,
упал навзничь.

— Зсе кончено, — подумал Бушуев.
Цо 'вот к Соколову подбежал, стреляя
из 'Нагана, матрос Мамедов. У него из
щеки пузырилась кровь, окрашивая гор-
ло, грудь и белый ворот матроски...
( "колов перевернулся на живот и на
четвереньках быстро пополз ,к стене
вокзала. У деревянного козырька коло-
кола Соколов поднялся на ноги, опять
широко развернулся и, кинув в насе-
давшую толпу казаков бомбу, побежал
к дверям станции. Подбежал, уперся
плечом и, как мяч, отскочил назад: две-
ри были наглухо забиты.

— Патроны есть?—пробиваясь меж
шпал к сторожевой будке, спросил Со-
колов.

— Три патрона, товарищ командир!

— По одному на каждого...

«Где же Соколов, где отряд? — за-
волновался в тендере Бушуев. Он за-
метил, (как, оторвавшись от гущи ка-
заков, три человека в черных бешметах
бегут к паровозу. В оудке загрохотала
железная площадка, раздался гулкий
топот п  тендеру. «Неужто меня заме-
тили, а может, услышали смой голос ,
Так и есть, ищут меня. Найдут, выта-
щат на свет и... 11о, как они смеют рас-
поряжаться моей жизнью. Жизнь ведь
моя... моя... моя жизнь».

Звякнула крышка, но ше люка, а по-
жарною ящика. Значит, казаки вовсе
не его иска хи.

По перрону, как на ярмарке, сбились
казаки. За спинами на ремнях, на ве-
ревочных концах, торчали винтовки, по-
блескивая дулами. Один, как видно,
за командира у казаков, молодой,
высокий, уселся бочком на краю
перрона и куда-то в сторону воротил
лицо.

Снова выстрелы один за другим...
Затем три коротких револьверных хлоп-

ка...
1 а поля ложился теплый, спокойный
сумрак... Перрон обезлюдел. Казаки
ушли, оставляя позади облака стопной
пыли, просвеченные солнцем.

На ресницы Бушуева упала капля неф-
ти. Она, как тяжелая слеза, пощипы-
вала глаз. Бушуев зажмурился. Больно
стучала кровь в пораненных пальцах.
Бушуев решил подняться наверх. Нащу-
пал руками отверстие люка, уперся в
крышку, и она, мягко чмокнув маслом,
поднялась.

Непривычно молчала кругом степь.
Остывающим железом индевела, искри-
лась заря. В стороне от 'Вокзала, с обу-
гленных досок будки, высверливался
дымок. Бушуев вышел на перрон. На
рельсах Бушуев заметил развернутый
кисет, обшитый самотканным кружевом.
Возле прилипла тонкая папиросная бу-
мага, 'посыпанная крошками махорки.
' ту бимагу и кисет он видел у Соколова.

Бушуев поднял кисет, бумагу и дро-
жащими пальцами скрутил папироску.
Только теперь он заметил на пальцах
запекшуюся кровь. Бушуев аккуратно
обернул их папиросной бумагой. Похру-
стывая сапогами по щебню, словно
пьяный, пошатываясь, поплелся он к
огню.

Возле обгорелых, дымящихся стро-
пил Бушуев заметил три трупа. У его
ног лежала бритая голова Соколова с
гордым лбом, с посиневшими губами, с
полуоткрытым, будто смеющимся ртом.
На нижней откинутой губе запекся оку-
рок. Соколов лежал спиной на Маме-
дове, высоко выпятив грудь, на которой
розой чернела рана... Рядом уткнулся
лицом в доску, как бы сидя на корточ-
ках, матрос Волков. В его руке, чуть
откинутой от головы, был мертво зажа-
тый у спуска наган. Из уха темным
шнурком ко рту нарубцевалась кровь...

У Бушуева пересохло во рту, ожухлой
деревяшкой набух язык... Он заметил
у железной решетки палисадника пока-
реженный бак для воды, направился к
нему и вдруг испуганно пошатнулся на-
зад. На него зарычал нсиз1ьсстно отку-
да приблудившийся пес; водя злыми го-
лодными глазами, он обгладывал жили-

стую кость... Бушуев быстрее зашагал
к паровозу, спотыкаясь о рельсы. Про-
лез к баку с водой. Медленно погрузил-
ся в него и долго, не снимая одежды,
смывал с нее грязь и кровь.

В полночь, запыхавшись, прибежал к
раз езду другой паровоз, зацепил бро-
непоезд и, не дав сигнального свистка,
покатил вперед. Под'езжали к железно-
му мосту. От каменных свай моста до-
носились тревожные всплески, шумела
река. 1 1аровоз, облитый зеленым бле-
ском луны, замедлил ход. Визжали пру-
жины, стонали буфера. На вздутых чу-
гунных столбах, покачиваясь из сторо-
ны в сторону, висели ,в нижнем белье
отяжелевшие тела. «Один, два, три, че-
тыре» — считал Бушуев. Всматривался
в их лица, но никого не узнавал. По-
езд, зажатый тормозами, еще более за-
медлив ход, медленно проехал мост,
лес. У самой насыпи шуршали камыши,
слышна была лягушиная трель. «Не на-
до было оставаться здесь. Отрезали бе-
лые... Бежать надо... Бежать этой же
ночью тудй, к своим. Доползти как-ни-
будь» — думал Бушуев. А страх не-
умолимо шептал: «Поздно... дозоры не
пропустят .. А жена, а дети?..»

Мелькнула последняя перед станцией
будка, окутанная пыльными, старыми
акациями. Дальше — крутой, порос-
ший молодым кустарником песчаный
вал. За ним черными шестами упира-
лись в звездное небо трубы кирпичных
заводов. Влево скалился серебром окон
водочный завод. Бушуев, не доезжая
станции, выпрыгнул из вагона. Перед
ним извилистой гусеницей тянулись об-
литые нефтью цистерны. За ними был
еще состав. Согнувшись, машинист ныр-
нул под цистерну. Цепляясь спиной за
трубы, вынырнул еще состав, еще ци-
стерна. Составы кончились — вздохнул.
Подошел к тупику с загнутыми кверху
рельсами, перевел дух, осторожно осмо-
трелся по сторонам. Знакомые жилые
дома выстроились неуклюжими, закоп
ченными казармами. Здесь он еще маль-
чиком с мешком за плечами шарил по
сорным ящикам в поисках угольных
огарков. Огарками мать его топила пли-
ту, готовила пищу. Не было огарков —
сидели без пищи и в холоде...

Впереди, подметенный ветром, тянул-
ся асфальтовый бульвар с подстрижен-
ными молоденькими акациями.

Бушуев перепрыгнул через ограду.
Навстречу показалась знакомая, суту-
лая фигура машиниста Булыги, с поезд-
ным сундучком в руке. Бушуев когда-то
дружил с ним, вместе пробу на слесаря
сдавали, а теперь показаться ему на
глаза нельзя. Булыга — казак, сын
атамана, еще выдаст его белым. И Бу-
шуев, натянув картуз на глаза, изменил
походку и, казалось незаметно, шмыг-
нул в сквозной коридор жилого дома.
Но почувствовал за спиной шаги. «Не-
ужто попал в его коридор. Да ведь
это — первый корпус. Конечно в его
коридор. Влопался, пропал...»

— Здорово, друг! — раздался голос
Булыги. — Куда тебя несет... заблу-
дился... Пьян, что ли?

— Немного, от радости, что ушел от
большевиков, — соврал Бушуев.

— Что с руками, поранили?

— Нет.

— А ты больше никуда не бегай. И
себя убережешь, и жену не потеря-
ешь, — прощаясь за руку с Бушуевым,
назидательно посоветовал Булыга.

— А не опасно?

— Не дури. Ты ведь не плохой ма-
шинист, пригодишься и здесь. Не тро-
нут. Раз Булыга сказал, значит, проч-
но. Я ведь тоже был с вами, однако
остался... И не думай, что белых лю-
блю, а так, знаешь, устал, надоела вой-
на. Все война и война, а жить когда
будем?

— Но ведь это же война особенная.

— Знаю. Рассказывай. Поменьше бы
слушал Горунина...—и Булыга захлоп-
нул за собой дверь.

Пересекая бульвар у жилых домов,
Бушуев свернул к своему домику.

«Начальству из депо скажу, что дей-
ствовал на паровозе из-под ружья, —
подумал Бушуев, даже подыскал сло-
во «приневолили», — а товарищам
расскажу всю правду, как было. Есть о
чем рассказать...»

Осторожно постучал <в дверь. На
стук, шаркая галошами, вышла жена. В

ее заспанных глазах показался испуг от
неожиданного прихода мужа. Всплес-
нула руками.

— Целехонек! — И почему-то поду-
мала: «В петлю лезет». Отгоняя эту
хватающую ее за горло мысль, она пу-
гливо прикрыла дверь. Загремел засов.

Глава IV

Елена не находила себе места. Толь-
ко вчера она проводила брата Василия
Горуни1на, вручив ему надежный муж-
нин паспорт с красной обложкой, истер-
той, как бабушкина бархатная поми-
нальная. С ним, она полагала, можно
свободно разгуливать по тылу... Не
ожидала, что так быстро вернется муж.
И вот вернулся. Рада она и не рада.
Паспорт нужен и мужу. Вдруг потре-
бует, что скажет? Вспомнила одну де-
таль: жили они в Екатеринодаре. На
паспорте есть пометка об этом, а брату
сказать забыла. Если белые накинут
аркан на него, тогда что?..

Горунин уехал не один. Жена его,
Надежда Семеновна, настояла на том,
чтобы провожать его, пока он не вы-
берется из опасного района.

По виду Надежды Семеновны никто
не мог бы сказать, что и она имеет ка-
кое бы то ни было отношение к крас-
ным. Да она, в сущности, и не имела
никакого отношения, кроме того, что
была женой Горунина, а его участие в
революционном движении она считала
чем-то временным, преходящим, чем-то
таким, что может иногда украсить, но
ни в коем случае не должно становить-
ся поперек личной, семейной жизни.

Правда, только благодаря революции
она и сошлась с Горуниным. Если бы
не постоянные митинги первых месяцев
революции, на которых мало примет-
ный машинист Горунин вдруг вырос в
значительную фигуру, Надежда Семе-
новна вероятно даже и не встретилась
бы с ним. Она оставалась бы со своим
дипломом Марьинской гимназии в до-
ме своего отца, крупного станичного
купца, читала бы романы, кружила бы
головы молодым казачьим офицерам и
в конце концов благополучно вышла бы
замуж за кого-нибудь из них. Спокой-
ствие и уют отцовского дома как-то
вдруг стерлись. Надежду потянуло на
митинги. Она начала интересоваться по-
литикой, — если не политическими во-
просами, то политическими деятелями и
особенно ораторами, имевшими успех на
собраниях, и как-то сама, почти не за-
метив, как это случилось, стала женой
Горунина к большому огорчению своих
родителей. С родителями она впрочем
не считалась к тому времени ни в чем.
Если бы спросить ее в это время о ее
политических убеждениях, то она, по-
жав плечами, ответила бы, что конечно
она — большевичка и ее Вася — боль-
шевик. Ведь теперь все — большевики,
и вообще...

Пребывание в большевиках конечно
имело и свои неудобства: муж довольно
редко бывал дома, наладить собствен-
ное гнездышко все не удавалось, со сво-
ей семьей пришлось разорвать, а в се-
мью мужа войти не удалось, да и не
тянуло, — уж слишком они были про-
стые люди.

Но Надежда Семеновна, несмотря на
свою молодость, была женщиной прак-
тической. Она была твердо уверена,
что революция в скором времени закон-
чится, новый порядок установится, Ва-
ся займет место, подобающее его спо-
собностям, и тогда она получит все то,
чего ей недостает.

Победа белых на Кубани сначала ис-
портила все ее расчеты. Был страх за
мужа, было опасение, что теперь все при-
дется начать снова. Но она скоро про
себя примирилась с новым положением.

Что ж, если белые укрепятся, значит;,
революция скорей кончится, все скорей
придет в должный порядок, и можно
будет наконец зажить «для себя са-
мих».

Раз красные побиты, то и Васе ко-
нечно нечего лезть на рожон, но мо-
жет снова стать машинистом, а при
его способностях он может пойти и
дальше.

Горунину Надежда Семеновна об
этом не говорила, но тем более обрадо-
валась она тому, что он надумал уехать
из района, где все его знают, и реши-
ла проводить его под предлогом, что
сумеет быть ему полезной в дороге.

Горунин устроился с женой в вагоне
неплохо. Сели на нижней полке. Рит-
мичное грохотание вагона клонило На-
дежду ко сну. Она растянулась на ниж-
ней полке, положив голову на колени
Горунину, и скоро уснула. Он же До
утра все разглядывал паспортную книж-
ку, перебрасывая листик за листиком,
останавливался на каждой заметке.

На рассвете, перед маленькой станци-
ей, кондуктора проверили проездные
билеты. Надежда забеспокоилась, ду-
мала — казаки, оказались знакомые же-
лезнодорожники.

Проехали еще одну станцию.

—« Кущевка, — сообщил кондуктор.

Станция Кущевка граничила с дени-
кинской Кубанью и с красновским До-
ном. Пассажиры, едущие в Ростов, пе-
ресаживались в другой состав с паро-
возом «Великого .войска донского».

В Кущевке пересели в теплушку. Пе-
ред отравлением поезда вошел, звеня
шпорами, молодой казачий капитан и
два казака, неуклюже державшие у жи-
вотов винтовки. Капитан проверял до-
кументы у пассажиров. Казаки осматри-
вали корзины, саквояжи; делали это
медленно и со «вкусом».

Горунин стоял у окна вагона, курил
и не смотрел на капитана, как бы для
того, чтобы показать, что процедура
обыска его, Горунина, конечно не ка-
сается.

Надежда Семеновна сидела на кор-
зине, заглядывая в кругленькое зер-
кальце с медным ободком. Она, выпя-
тив нижнюю губу, подмалевывала ее
красным карандашом... Горунин был
доволен беспечным видом жены.

Пассажиры, как по команде, возились
у своих корзин, чемоданов. Казаки про-
щупывали каждого из них. «Начинает-
ся» — подумал Горунин. Потухла па-
пироса. Он снова прикурил ее от зажи-
галки, стараясь держаться попрежнему
непринужденно. Но последние бессон-
ные ночи изрезали его лицо тонкими
морщинками, наложив на него следы
усталости. Глаза ворочались тяжело и
колко. Смущали лета, проставленные в
паспорте. Горунину не было еще три-
дцати, а в паспорте — тридцать восемь
лет. Когда он долго не брился, он вы-
глядел старше своих лет, но и тогда
ему больше тридцати не давали. «Счаст-
ливая моложавость» являлась на этот
раз досадной помехой.

'Капитан подошел к I ору ни ну, вни-
мательно посмотрел на Надежду Семе-
новну, словно где-то виделся с ней...
1 орячие глаза офицера, играющие, пыт-
ливо уставились на 1 орунина, словно
и с ним где-то уже (встречался. По-
требовав у него паспортную книжку, ка-
питан разложил ее на ладони и вни-
мательно перелистывал. Листочки па-
дали один за другим. Он их просма-
тривал, задавая вопросы Гррунину.

— Ав каком месяце вы жили в Ека-
теринсдаре?

Горунин промолчал. Капитан угро-
жающе сощурил глаза, похлопав книж-
кой по ладони и звякнув шпорами,от-
чеканил.

— Паспорт нс ваш! — Распорядил-
ся: — Обыщите получше этого госпо-
дина! — Книжку сунул себе в карман.

Казаки в это время открыли корзи-
ну, выбрасывая из нее белье. На дне
оказались связанные желтой лентой
письма.

— Чьи письма? — держа в руках бе-
ленькие листочки и показывая их по-
бледневшей Надежде Семеновне, строго
спросил офицер.

— Письма?.. Какие еще письма? —
произнес 1 брунин, стараясь своим то-
ном и выражением лица предупредить
жену, чтоб она не проговорилась.

— Письма — секрет, — пококетни-
чала Надежда, подумав: «Показать их
нет ничего плохого. Они такие теплые,
правдивые». Потом вспомнила уговор с
мужем, что она едет с ним не как же-
на, а как знакомая, болезненно скри-
вила губы и положила письма к себе в
ридикюль:

— Нет, нет. Погодите... Читать не
буду, мне только подпись.

Надежда Семеновна показала под-
пись.

— Вася. Жаль... — протянул разоча-
рованно офицер.

— Почему? — бросил в упор Гору-
нин.

— Потому, что не проставлена ваша
фамилия.

— Позвольте, при чем здесь моя фа-
милия? — заметил 1 орунин.

— Ле беспокойтесь, понадобится,
узнаем, при чем.

Офицер предложил обоим следовать
за ним. Проходя через рельсы, Горунин
заметил, как скрюченный в стружку
-большой осенний лист клена попал в
крестовину рельсов и, дрожа, бился об
их поржавевшую, холодную сталь. «Пу-
ти больше нет» — подумал Горунин.

Играл, подымая к небу пыль, холод-
ный зетер... Он, как шальной, рыскал
по безлюдному перрону, неся на своих
крыльях изорванные (клочья бумаги,
кульки ог конфет, от фруктов, соломин-
ки и оторванные от веток скарежснчые
листья...

Неожиданно для Горунина на перро-
не показался в сером костюме из гим
назического сукна знакомый торговец—
казак Шарупов. Горунин отвернулся.
Карежась и прячась от ветра, ШарупоЬ
прошел мимо него. На перроне 1 орунин
успел шепнуть жене: «Помни уговор:
ты мне знакомая, а не жена, и о моем
прошлом тебе ничего неизвестно».

В комнате было тесно. Стоял боль-
шой письменный стол, лежали дорож-
ные вещи, круглые коробки, чемоданы,
сумки, мешок с табаком. В дверях сто-
ял с винтовкой казак в черном, заса
ленном бешмете с поблескивающими га
зырями.

Когда Горунин .вошел в комнату, ка-
зак насторожился, открыл удивленно
большие, зеленые глаза с нависшими,
как ячменный колос, бровями. Пахло
от него залежалым свиным салом.

— 1а к, так, — рявкнул казак гу-
стым рассыпчатым басом, намекая «его
благородию», что Горунина он хорошо
знает.

Подозревать в каждом задержанном
«врага добровольческой армии» стало у
него профессией, поощряемой началь-
ством.

Звали казака коротко и нежно —
I ришуня.

1 орунин заметил, что офицер сначала
одобрительно улыбнулся Гришуне, а
потом жестом приказал ему выйти из
кабинета. Подставил стул Горунину и,
ерзнув дубовым креслом, уселся сам.
Достал из кармана связку ключей, по-
чему-то медленно стал их перебирать,
наконец нашел нужный ему, сунул в
скважину ящика, Неспеша разложил
на столе бумаги. Начался допрос. Во-
прос за вопросом долбил назойливыми
каплями в одну точку: «Где достал пас-
порт ? »

Офицер копался в мелочах, допыты-
вался, что 'заставило его ехать по под-
ложному паспорту, полагая загнать его
этой уликой в тупик.

— Когда вы проживали в Екатери-
нодаре?

Горунин не спешил отвечать. Он по-
мнит все пометки в паспорте, ко пола-
гал, что его опознали. Неужели донес
Ша; упов?

Свистнул паровоз. Через окно I ору-
кин заметил, как Шарупов помахал ру-
кой офицеру. Ясно, выдал он. Одна
надежда: Шарупов знал Горунина в
Лицо, но вряд ли ему была известна его
фамилия. Шарупов уехал. Горунин ре-
шил не сдаваться. Офицер снял пенс-
не и, протирая круглые плиточки сте-
кол кончиком платка, продолжал до-
прос.

— Когда >вы прибыли в Екатерино-
дар?.. Не помните конечно?

— Каж же, помню. В Екатеринодар
я прибыл двадцать первого июля ты-
сяча девятьсот семнадцатого года. По-
мню ХО( эшо, потому что в этот день...

— Достаточно, — перебил офицер.
Он поправил пенсне, закурил, предло-
жил папироску Горуннку:

— Не курю, спасибо.

— А знаете, я не верю, что вы—
машинист.

— Ваш долг не верить...

— Нс вы так молодо выглядите.

Горунин почувствовал, что офицер
ничего о нем не знает, и перестал ин-
тересоваться его вопросами. Капитан
кервне почесал переносицу, откинулся
к спинке кресла и вдруг резко при-
казал I орунину удалиться из кабинета.

К вечеру Горунина и Надежду Се-
меновну под охраной двух казаков по-
садили в пассажирский поезд. Пахло
овчиной. Конвоиры много курили. У
окна сидела Надежда Семеновна с

красными, припухшими глазами. Гору-
нин был доволен женой. «Не проболта-
лась» — шепнула она ему, да и офи-
цер ему почему-то заметил: «А спутни-
ца ваша — надежный человек...» Но
почему он это сказал?

Когда поезд остановился, часовая
стрелка на перронных часах показывала
десять минут одиннадцатого. Мороси-
ло. Ветер гонял по мокрым булыжни-
кам бурьянину. Арестованных позели в
арестный дом, названный казаками
«темной».

От вокзала до «темной» было три
версты. Горунин нес корзину, жена по-
могала ему. Позади, скользя гвезда-
стыми сапогами по булыжникам, пле-
лись конвоиры. Переговаривались:

— Шлепнуть его тут — и концы...

— Бабоц с ним.

— Пахучая.

— Белявая.

— А курдюк — ничазо...

— Шлепать не приказано.. Отве-
чать будем. Так наказывали их благо-
родие... Быдто и не виноватый он, на
испыток придержан. Наутро, може, и
отпустят.

Где-то на окраине, словно валиком по
мокрому белью, хлопали редкие выстре-
лы. У забора моталась темная фигура.
Слышалась заунывная песня:

Бежала я лесом дремучим.

Во рву, в непроглядную но°ь...

«Темная» оказалась низким, окутан-
ным мраком, слепленным из глины кри-
веньким зданием. Из коридора тянуло
спертым топлом. На нарах з занаво-
женных сапогах лежала, покуривая,
стража. В углублении единственного пе-
рекосившегося окна, наполовину за-
ткнутого синей рубахой, в баночке от
ваксы, трещал огонек. У зеленых гли-
няных стен жались арестованные. Сю-
да ввели I орунина. Кто то, прикры-
тый войлоком, надрывно стонал в тем-
ном углу.

Дверь, куда вошел Горунин, прихлоп-
нули, закрепив ее дубовым засовом сна-
ружи... Было душно и темно, как в за-
брошенном погребе. Из коридора доно-
сился голос задержанной там Надежды
Семеновны, покрываемый грубым хохо-
том стражи... Но Горунин почему-то не
особенно беспокоился за жену. Он был
уверен, что, если только его не опозна-
ли, с ней ничего не случится.

Глава V

Наутро Бушуев темными переулками
пробрался к дому Власа Гладова. Влас
собирался на рыбную ловлю. Взяв у
него шест, Бушуев взвалил его на пле-
чи и зашагал к реке. Рядом плелся
Влас, потягивая целыми днями непоту-
хавшую трубку, выдолбленную им из
кизилового дерева. На востоке густой
пылью бурело небо. Из-за поросшего
колючим бурьяном песчаного холма по-
казался небольшой конный отряд. Впе-
реди- на буланой лошадке ехал комен-
дант города Пашкевич, в тяжелой, лох-
матой, черкесской папахе. Повернув го-
лову в сторону отряда, он громко рас-
порядился:

— Проверить документы.

Один из казаков, с длинной курча-
вившейся с проседью бородой, выпрыг-
нул из седла на песок и, наматывая на
руку повод, подошел к Бушуеву.

— Куда ни свет, ни заря? — сбра-
сывая с седеющей бороды репей, бряк-
нул казак.

— Пред'явите паспорта.

— Извольте, ваше благородие. —
Гладов вытянул из кармана железнодо-
рожную карточку. Говорил он мягко и
стоял в струнку. Бушуев удивленно по-
вел бровями, разгладил пятерней усы.
«К чему, мол, перед всякой мразью на
цыпочках?» С ним не было удостовере-
ния, но это его нисколько не трево-'
жило.

Военная выправка Гладова понрави-
лась офицеру:

— Молодец, — похвалил он его, с
удовольствием тряхнув карточку, су-
нул ее рывком обратно. Широко расста-
вив ноги, Бушуев пошевеливал пальца-
ми, зарывая их в холодный песок. Хо-
дить босым стало для него при-
ятной привычкой с детства. Бу-
шуеву непонятно, почему в него уста-
вился злыми глазами офицер. Он где-
то видел его... Вспомнил: видел на раз -

езде. У офицера подергивалась под
свежим шрамом щека. Он постукивал
по голенищу хлыстом... Бушуев, засу-
нув руки в карманы, искал такую же
карточку, как у Гладова. Карточки в
кармане не оказывалось... Уходя из
дому, он хотел на всякий случай за-
хватить с собой и паспорт, но, перерыв
дома все в сундуке, не нашел его и
злился поэтому на жену... И так, рас-
серженный, побранивая Елену, он ушел,
забыв взять с собой даже карточку.
Бушуев, чувствуя на себе пристальный
взгляд офицера, быковато ворочал гла-
зами...

— А ты? — сразу почему-то запо-
дозрен Бушуева, рявкнул Пашкевич,
выпрямился в- седле, зажал у лошади
повода и взметнул черным кольцом ту-
гой хлыст, крученный из тонких ремеш-
ков.

— Как стоишь, барбос? Ну, руки по
швам!—И хлыст, покружившись змей-
кой вокруг головы офицера, крепко влип
в спину Бушуеву. Он вздрогнул от бо-
ли. Лицо побагровело, задергался ле-
вый ус.

— За что? — выплюнув потухшую
папиросу, протянул Бушуев.

— Поворачивай в город! — выпучив
глаза на Бушуева, приказал Пашке-
вич. — А ты можешь итти своей до-
рогой! — И, бороздя копытами сугро-
бы песка, кони понеслись в проулок
предместья.

Седобородый казак, попридерживая
коня, дулом винтовки толкнул в плечо
Бушуева.

— Ну, куда бельма таращишь? Ай-
да напрямик.

Пегий гривастый конь с облысевши-
ми темными боками тяжело зафыркал
под мешковатой, семипудовой тушей ка-
зака. Двинулись. Конь, подергивая го-
ловой, часто натыкался мордой на край
плеча Бушуева, словно собираясь цап-
нуть его зубами или наступить ему ко-
пытами на босые пятки.

— Да не хитай туда-сюда, як ота ско-
тыняка хвостом от мух... Кажу, напря-
мик держи, —; ослабив поводья, по-
крикивал казак.

Лоб Бушуева покрылся мутными пу-
пырышками пота. Ноги от торопливой
ходьбы путались и проваливались в хо-
лодный песок. Он спотыкался, теряя
равновесие, шарахался в сторону.

Минули «собачий хуторок». Поодаль
виднелись круглые верхушки акаций на
кладбище. Оттуда доносился высокий,
дрожащий тенорок:

— Святы-ый, бессмертный, помилуй
нас...

По приказанию конвоира Бушуев
свернул на выметенную ветром дорогу.
Вправо зеленел дубовый лес. Там, за
взгорьем и караулкой лесника, белые
расстреляли вчера бывшего редактора
газеты «Голос труда», товарища Куто-
вого. Бушуев, сторонясь лошадиной
морды, размышлял: «Если к балке при-
кажет казак поворачивать через татар-
ское кладбище, к лесу, значит, больше
не баловаться жизнью».

На склоне холма толпились в тихом
волнении люди, среди них трепыхалась
на легком ветру золотистая парча хо-
ругвей. У вырытой ямы на рыхлом зе-
мляном сугробе стоял обитый серебром
большой гроб. У края ямы Бушуев за-
метил своего тестя Артема Горунина,
который, упираясь ногой в ствол ака-
ции, не спуская глаз с регента, тянул
«а-а-ли-лу-у-я» во весь голос. В глазах
АрГема сверкало солнце. «Отец тут в
хору отпевает офицера, а сын его, мо-
жет, ими замучен» — подумал Бушу-
ев. Махнул рукой Артему, чтобы дать
ему знать о своей беде, но Артем гля-
дел на регента и Бушуева не замечал...

«Петь бы ему в театрах, — почему-
то подумал Бушуев, — а он, бидалага,
выматывает силы в церковном хору».
Бушуев снова посмотрел на толпу, но,
как на зло, там были все военные и
незнакомые Бушуеву женщины. Он знал
в лицо не меньше половины горожан,
и вот теперь, за каких-нибудь две-три
недели отлучки из города, такая пере-
мена... «Откуда они?.. Почти все чу-
жие, разодетые. И почему так рано хо-
ронят... не сон ли это?»

Присмотревшись, Бушуев заметил
тонкую, саженную фигуру Шпиганови-
ча в погонах хорунжего и такого же
тонкого поручика, сына крупного тор-
говца Подкаменного. Узнал и курчаво-
белокурых, с васильковыми глазами ба-

рышень купца Гольшевского и рядом с
ними громаду толстой колбасницы Бас-
ковой. Вот еще знакомые лица, да все
не свои... Подталкиваемый казаком, Бу-
шуев спустился в балку и, накалывая
россыпью склянок поДошвы босых ног,
повернул влево, к городскому каземату.

Глава VI

Бушуева заперли в камеру подваль-
ного здания старой тюрьмы, набитой
пленными и подозреваемыми в больше-
визме. Пахло плесенью и старым ви-
ном. Скреблись крысы. В сыром углу,
подернутом рябью света, лежали на
шинелях три парня с обвислыми уса-
ми. Встретили Бушуева холодно, молча.
У стола с неубранными крошками хле-
ба и мелкими рыбьими косточками сто-
ял полногрудый, в полосатом матрос-
ском тельнике и грязных порванных
сзади кальсонах парень. Худой, с длин-
ным и продолговатым лицом человек в
форме станционного начальника указал
Бушуеву на пролежанное место из пре-
лой соломы. Рядом на таком же ложе
лежал китаец с темным скуластым ли-
цом. Он кивнул Бушуеву, блеснул ров-
ными зубами: «Хубань, большевик»,
свернулся клубочком и умолк. К Бу-
шуеву подошел матрос:

— Ну, как там, скоро прийдут на-
ши? — спросил он.

— Пока прийдут, нас всех перевеша-
ют, — мрачно заметил начальник.

— А ты, начальник, за что попал?—
не унимался матрос.

— Долгая история рассказывать. Ты
бы лучше про себя рассказал. А то
я вижу, ты все других выворачиваешь,
любишь в чужом белье копаться, —
огрызнулся тот и, заложив руки за спи-
ну, нервно заходил по камере.

— Расходился. Думаешь, перрон те-
бе здесь? — Каждый раз, когда желез-
нодорожник проходил мимо него, ма-
трос шутовски отскакивал в сторону. А
когда это ему надоело, он усаживался
на корточки и, раскачиваясь, напевал:

Чем торгуешь?
Арбузами.
Где ночуешь?
Под возами...
Бушуев узнал железнодорожника. Ви-
делся с ним на вокзале Армавира, ко-
гда уезжал с бронепоездом на раз’езд.
Подумал, что у него можно было бы
узнать о судьбе штаба главкома Чисто-
ва, но этому мешал не отстававший от
начальника станции матрос.

— Слышь, начальник, а ты все-таки
жлоб. Вес рассказали, кто и как сюда
попал, а ты ломаешься.. Взял бы рас-
сказал, а? А мы б послушали. — Ма-
трос потянул его за рукав. — Слышь,
времени хватит... чего глазами дрыга-
ешь?

— Отстань! — рассердился наконец
же лезно дорожник.

— Боишься?..

— Не боюсь, а не ковыряйся... И
без тебя тошно.

— Не хочешь, так и говори. А то:
«долгая история рассказывать»,— про-
тянул, отходя, матрос. В нем, как вид-
но, было много энергии, и он искал ей
применения:

— Ребята, кто в жгута? Я первый
под жгут, — матрос уткнулся лицом в
плечо китайца. Их окружили арестован-
ные, и под гул смеха началась возня.
Скрученная из грубого полотна рубаха,
хлест,ко шваркала по спинам. Примкнул
к игре и начальник. Бушуев Ьстался
сидеть в стороне.

Высоко на уступе окна солнце лепило
желтые пятна.

— И какая сволочь выдумала так
городить тюрьму, чтоб солнце мимо?—
подсаживаясь к Бушуеву, заметил вы-
рвавшийся из-под жгута матрос.

— А ты хотел бы, чтоб тюрьма бы-
ла похожа на хрустальный дворец?
Солнца захотелось...

— Не дверец, а по-человечески на-
до...

— По-человечески, чего захотел! Да
этак много с фронтов в тюгулевку по-
тянутся. А это не т югу левка, а моги-
ла. Посидишь в шей годочка два-три,
харкать будешь, а потом и сваливай
свое дрябло с косточками в яму.

— За что попал? — спросил матрос.

— За что и ты, — уклончиво отве-
тил Бушуез и отошел к своей соломе.
Долго не решался лечь, присел на кор-
точки. Подумал о жене: «Сейчас она

наверное доит корову. Неужели Гладов
не передаст, что задержали. А может,
уж передал. Но что она сможет сде-
лать ? »

Бушуев прилег на локоть, а затем
брезгливо перевернулся на спину.

По сигнальному колоколу матрос за-
жег жестяну^Ь лампу с расколотым, за-
углившимся пузырем. Арестованные,
сбившись в угол, читали замасленный
клочок газеты, который принесли сего-
дня с передачей железнодорожнику.

— Спать, — крикнул в окошко над-
зиратель.

Долго чухались, шептались. Железно-
дорожник кашлял. Бушуев тихо взды-
хал, ворочался. Ждал почему го вестей
из дама, не дождался... Чесалось тело,
зудела шея, плечи, что-то ползало по
ногам.

— Чего скребешься? — окликнул
его железнодорожник.

— Кусает... — и он поймал на шее
липкий, копошащийся шарик.

— Вши?

— Настоящие, тифозные.

— Но ведь это ужасно!

— Что поделаешь...

— Кажется, начальник станции Ар-
мавира? Забыл фамилию...

— Нс важно, ’— тот подошел к Бу-
шуеву и, присев с ним рядом, спросил
шопотом:

— Что с бронеотрядом случилось?

— Пострелялись, — мрачно протянул
Бушуев. И в свою очередь начал рас-
спрашивать о судьбе штаба Чистова.

— Связь подали во-время. Провода
еще не были белыми порваны. Я дежу-
рил. Слышу, зовут со станции Гуль-
кевичи. Я ответил. Побежали ленты,
читаю; «Гульковичи вызывают главко-
ма Чистова. Горунин».

— орунин?..

— Ну, да. Я тоже удивился, просто
обалдел. Думаю, как же это. Гору-
нин — начальник бронеотряда, по све-
дениям, он выехал на рз.*'сзд. Читаю и
не верю глазам. Как можно с тыла бе-
лых пользоваться телеграфом. 1 орунин
передал: «Главных частей, как предпо-
лагал штаб, на раз'сзде нет, отряд бу-
дет защищаться до последнего патро-
на. Прощай».
— Значит, жив?

— Жив ли? А я наверняка за эту
связь попаду к праотцам. Так обалдел,
что, написав под копирку -депешу в
штаб, забыл уничтожить копию. А те-
перь добрались...

Старые транспортники шептались до
утра. В лампе потрескивал слабый,
оранжевый огонек. Где-то дребезжало
расколотое стекло. За окном подвывал
ветер. Свист его заглушался крепким,
здоровым храпом матроса.

Наутро в камеру ворвался надзира
тель:

— Становись На перекличку! — за-
горланил он.

Арестованные вя\о построились в две
шеренги.

Камера получила наряды: кто—под-
метать тюремный двор, кто—выносить
парашу, кто—на кухню, картошку чи -
стить.

До обеда Бушуев ничего -не брал в
рот. К двум часам разнесли по каме-
рам пищу. Принесли общий таз с едой.
Тщетно Бушуев удил ложкой в тазу в
поисках картошки и капусты.

После обеда из камер высыпали на
прогулку. Ходили по двору чинно, по-
одному, друг другу в затылок. Высоко
над головой синело закованное свинцо-
выми буграми туч осеннее небо. На
прогулке сегодня услышали радостную
весть: «Главнокомандующий доброволь-
ческой армии Алексеев протянул ноги».

— Одному капут, может, амнистия
будет...

— Амнистия не для нас, а поминать
мясным борщом гада будем, — бросил
матрос, сверкнув оскалом зубов, ров-
ных и белых, словно клавиши. Бушуев
заметил:

— А ты чего все кусаешь?

— Зубы есть.

— А у тебя, браток, как видно, креп-
кие зубы. С такими зубами проживешь
долго.

— Если прикладом не вышибут.

Перед вечером вошли в подвал два
казака -С винтовками, в черных кашла-
тых'бурках. Приказали Бушуеву «вы-
метаться». Он, попрощавшись с началь-
ником, зашагал к выходу.

На дворе, запорошенном прелой со-
ломой, местами чернела сгустками
крозь. Это—место порки. Одних пороли
для острастки, других забивали на-
смерть. По приказу атамана, всех ино-
городних, кроме кулаков, пароли под
ряд.

— Спускай, бисова душа, штаны!—
приказал полногрудый рыжебородый
казак.

Бушуев животом плюхнулся на соло-
му Его широкая спина с темными пят-
нами нефти вздрогнула.

— Такый и с пивсотню сдужае. А
ну, мескаль, ж.вахай!

По голому заду, тугому, как слива,
залязгали удары...

— Бить, пока варенье не покажет-
ся, — скомандовал, стоя на крыльце,
вахмистр.

— 1 ак вин тилько не бытый... не
той... не большевик, — вступился за Бу-
шуева казак, державший наотмашь по-
блескивающий шомпол.

Отстегали Бушуева как небитого и
как не большевика, но иногороднего, А
к вечеру, когда он смог снова передви-
гаться без помощи других, атаман Бу-
лыга распорядился освободить его. Же-
лезнодорожники нужны были и белым.

Глава VII

Бушуев не показыва \ся в депо, бо-
ялся — донесет деповское начальство,
что он отступал с красными на броне-
поезде. «Донесут, — снова порка» —
думау сн. От безделья томился. Услы-
шит свисток паровоза, и закрутит, за-
щемит тоска: «Мой паровоз Булыге до-
стался».

На заре пускал корову на выгон и до
вечера пропадал в кубанском глухом ле-
су или на речном глубоком отрезе за
рыбной ловлей. К ночи приносил в кор-
зине щук, сазанов и непременно боль-
шую вязанку сухих дроз, толстых и
длинных, плотно убкнтованпых нелом-
ким, влажным хмельником. Иногда Бу-
шуев покупал бутылку, другую самого-
на, зарил в лесу уху и угощал знако-
мого лесника.

Однажды холодной зорькой под ку-
старниками широколиственного орешни-
ка, у потрескивающего, жаркого костэа,
Бушуев угощал лесника водкой. Тихое
«бабье лето» путало своими тонкими па-
учьими струнами лес. Над головой Бу-
шуева висел на пыльной золотистой
нитке широкий, багровей ладонью, лист
клена. Чеоез проточенные в сердце ли-
ста дырочки просвечивала зеленая, спо-
койная лазурь речной глади. У само-
го затянутого молодыми деревьями бе-
рега кручи, в бочковитом жерле дубо-
вого пня, доюрал костер. В кустах
ажинника неожиданно послышался шо-
рох.

— Кто бы это мог быть? — подни-
маясь с корточек, забеспокоился Бушу-
ев... Встал и лесник. «Не волка ли при-
тянуло?»—подумал он. Шум доносил-
ся яснее. Тишину расколол раскатистый
женский смех, его подхватило эхо и где-
то далеко растаяло. Слышны были
мужские голоса. «Что за люди?» —
обеспокоился лесник и, скинув с пле-
ча винтовку, намеревался пойти в сто-
рону голосов. Бушуев придержал его за
рукав:

—- Тише, может, свои! — лесник вя-
ло опустил винтовку, смущенно попра-
вляя мягкий, белый ремень. В кустах
показался комендант, обнимавший за
талию девушку в коричневом платьице
с белым кружевным воротничком. Ее
лицо 'закрывала широкополая шляпа.
Позади появились еще две пары, В сто-
роне вышел в синем суконном бешмете
с поблескивающими на членах сере-
бряными погонами знакомый Бушуеву
начальник депо, Георгий Петрович. Бу-
шуева начальник узнал сразу, но, не
задерживаясь, прошел мимо него. По-
следним появился хозяин леса, полков
ник, в. диагоналевой короткой со сбор-
ками у пояса свитке. Рядом, снимая с
френча сухими длинными пальцами па-
утину, шагал английский офицер.

Онемевший на миг от неожиданной
встречи, лесник вытянулся з струнку и,
выпятив грудь, подал команду:

— Смирно!

Бушуез еще не забыв горького опыта
встречи с комендантом и его издевки
над ним за неумение держать себя с
офицером и на этот раз неуклюже при-
ложил руку к виску.

Недавно поджившие, изуродованные
на броневике пальцы досадно расходи-
лись. Но ни комендант, ни полковник,
ни иностранец этого не заметили.

— Здорово, хлопцы, — снося хлы-
стом кленовый лист, откликнулся пол-
ковник.

— Рыбку удите, — с ноткой презре-
ния бросил Бушуеву комендант. — В
депо работаешь?

— Так точно, ваше высокоблагоро-
дие, — соврал Бушуев.,

Капитан подошел вплотную к Бушу-
еву, чуть не наступая ему на ноги, ме-
дленно вытянул из кармана серебряный
портсигар, отщелкнул его и, не отводя
глаз от Бушуева, чиркнул одну за дру-
гой тухнувшие спички. Наконец заку-
рил и холодно протянул:

— Проверим.

Бушуев побледнел и, боясь смотреть
в ненавистные глаза коменданта, устре-
мил взгляд в землю.

Подошли еще два офицера с женщи-
нами. Курили, смеялись, говорили не
по-русски. Полковник, сбивая плеткой
листья хмеля, обратился к леснику:

— Ну, ну, а лесочек стеречь получ-
ше надо. Яблоня засохла, орешник весь
пообломали... А дубок у полянки про-
харчили небось, спилили? По глазам ви-
жу — спилили. И нехорошо, расхище
ние, разбой, — журил полковник, по-
скабливая игросшими, острыми ноготка-
ми легко свисавший второй подбородок

— Так что подсох, ваше высоко-
бродь. Докладывал лесничему, а он ни
чего, говорит, время пришло, а есть
такие дубы, что под сто лет не сохнут,
и время не приходит...

— А по-моему, большевики нахозяй-
ничали,—заметил комендант.

— Большевики — одно, но они-то
как-раз прошли мимо моего леса. Я
ведь каждое деревцо знаю. А этого ду-
ба жаль, очень жаль. Под ним когда-то,
как под кровлей, я спасался от дождя.
И не только меня, многих укрызал этот
дуб. Жаль, жаль...

— Обнаглели... не понимают этого.
Для их же пользы бережете, не руби
те... влага и прочее, а они?.. — льстиво
заговорил все время молчавший капи-
тан.
Офицеры и женщины обступили пол-
ковника, взяли его под ру.ки и спусти-
лись под кручу

Бушуев, облегченно вздыхая, смахнул
с большого пальца ноги остывшую се-
,рую пушинку пепла и тут же решил про
себя: «Ежели завтра не пойду в депо,
запорят гады». В ушах не смолкало
дзиньканье шпор и режущее шуршание
речных камешков. Доносился еще ба-
совитый, звучащий обидой голос пол-
ковника:

— Такой дуб... раззор... Жаль...
жаль...

Глава VIII

Наутро Горунина вызвали из «тем-
ной» некуда то отправили с конвоиром.
Куда вели, неизвестно. Задавал во-
прос караульному начальнику, ко тот
угрюмо отчеканил: «По распоряжению
капитана Хохулина». Казак, ведший
его, на вопрос I орунина пожимал пле-
чами: не валяй, мол, дурака, сам зна-
ешь. Никто не давал прямого ответа.
Привели Горунина в дежурку машини-
стов. Дохнуло теплым, привычным за-
пахом нефти. У стола, против черной
доски наря чов, сидел з погонах незна-
комый Горунину человек.

— Машинист Бушуев? . 1 ак, так, —
з.атоворил он. — Ля вас давно поджи-
даю I ак зам известно, в чем дело?
Повезете эшелон пленных, паровоз под
состав уже подан...

Горунин вспомнил о жене, хотел спро-
сить у нарядчика, — где она, что с ней.
Но ведь он выдавал се только за слу-
чайную знакомую, с которой впервые
зстретился в поезде. И это наверное
было записано при допросе, когда его
задержали. Чтоб не влопаться в новую
историю, Горунин от вопроса воздер-
жался. Широкоплечий конвоир с раз-
двоенной пепельной бородкой не отста-
вал от Горунина. По шпалам и рельсам,
перепрыгивая через лужицы нефти, они
быстро подошли к паровозу.

На нем не было ни души.

— А где же помощник? — разгля-
дывая паровоз и потрогав дышла рука-
ми, спросил Горунин.

— За помощника по^ку с вами я.

— Значит, мы едем без остановки до
Кавказской?

— Не знаю. Путевку получим, зид-
но будет.

Горунин вздрогнул при мысли, что
ему придется курсировать в тот район,
где хорошо знают машиниста Бушуеза.
«Там уж наверняка опознают, — ду-
мал ок. — А может, уже опознали и
теперь за неимением машинистов ему
поручили сопровождать эшелон плен-
ных, и затем вместе с ними его запря-
чут в подзал, а может, прямо отправят
к праотцам... А впрочем об этом думать
в настоящее время не стоит...»

т— Давно ездите на паровозе? —
спросил Горунин.

— Как пришла добровольческая ар-
мия, а раньше работал в текущем ре-
монте слесарем.

— Давно5

— С германской войны.

— Оборонец? — переглянувшись с
помощником, зелух бросил сзою мысль
1'орунин.

— А кому воевать охота5 — без-
обидно произнес казак. — Так ф от-
бился от станицы, застрял в депо... И
тут пирогами не кормят, поднялась та-
кая война, что хоть завязывай глаза и
беги... Л куда бежать? некуда...

К паровозу подбежал кондуктор.Он
достал из-за борта тужурки длинную, в
синей обложке тетрадь, что-то пометил
в ней карандашом. Протянул бумажку
высунувшемуся из окошка парозозной
будки Горунину.

— Ваша фамилия? — спросил.

Горунин, помедлив немного, ответил:

— Бушуев.

— Бушуез, — повторил кондуктор,
поглядел на него и рассеянно сунул сви-
сток на тонко вычищенной медной це-
почке в рот, дазая отход паровозу.

Всю дорогу I орунин внимательно
осматривал паровоз. Рассказывал свое-
му помощнику о дефектах, два раза
крепил дышла и, зидя растерянность
помощника, дружески вмешивался в его
прямую работу. Показывал, как лучше
накачивать зоду, как набивать сальни-
ки. Расторопность 1 орунина удивляла
помощника, опытность приводила в
восторг, особенно когда он трогал па-
ровоз с места без толчка. На останов-
ках помощник бегал на станцию за пи-
рожками... Остерегаясь ненужных встреч
со знакомыми, I орунин никуда не от-
ходил от паровоза.

Под езжали «к семафору конечной
станции. Горунин опасался встречи с
деповским начальством, во-время при-
вел поезд на станцию и 'поставил па-
ровоз на промывку. Дежурный по депо
принял его за машиниста другого участ-
ка и, получив рапорт, даже не поин-
тересовался его фамилией и, как обычно,
бросил:

— Можете быть свободным...

Опасения орунина теперь, как тяже-
лый груз, свалились с плеч. Но как ве-
сти себя дальше? Переплет, в который
он внезапно попал, все комкал, путал
и срывал.

орунин пересек полотно железной
дороги и пошел с детства знакомыми,
нисколько не изменившимися за пят-
надцать лет глухими переулками. На
минутку задержался у заборчика с по-
дернутыми зеленью старыми, некраше-
ными досками. Знакомый двор. В нем,
в углу, стоял под черепицей приземи-
стый, с распахнутыми окнами, покосив-
шийся, как пятнадцать лет тому назад,
домик Гладова. 'орунин решительно
открыл калитку и уверенно зашагал к
дому по узенькой кирпичной тропке. По-
стучал в дверь. На крыльце, кутая го-
лову косынкой, показалась незнакомая
женщина. На вопрос . эрунина, где
живет Гладов, она ответила не сразу, а,
прислонившись -к косяку, пристально
стала его разглядывать... , В ее боль-
ших синих глазах блеснул тревожный
сгонек. Горунин уже подумал было:
«Сейчас скажет — такого нет». А вы-
шло просто. Оиа назвала его по имени
и попросила зайти в комнату.

В небольшой комнатке, оклеенной ро-
зовыми обоями, стояла широкая кро-
вать с буграми подушек, этажерка с
книгами и два стола. За одним из них
сидели Гладов и машинист Удовенко с
рыжим, падающим на глаза чубом и
нависавшими на подбородок запорож-
скими усами. Г ладов, восторженно рас-
кинув руки, вскочил с места.

— Вася! Хай тебе трясця, вот не
ожидал, — старые приятели обнялись.

— И тебя угораздило в пекло. А
тут так припекают нашего брата, аж
скворчит...

Из разговоров Горунин узнал, что в
депо кипело недовольство, назревала
борьба, но не было организующей си-
лы, и никто не знал, что делать. Раз-
бавленная казаками рабочая гуща, ки-
пела, как на дрожжах, но не поднима-
лась, не дерзала подниматься через край
без внешнего толчка.

— Действовать, действовать надо и
первым долгом сколотить небольшое
ядро, но крепкое, из передовых, прове-
ренных товарищей, — советовал Гору-
нин.

— Г акие намечаются у нас, — вста-
вил Удовенко, — например: Засоз,
Кузнецов Иван Дормидонтович, Мазур
Михаил, Глухой Терентий, ну еще Со-
венко, , ордиенко Павел, Самай Мар-
ченко не плох...

Горунин записывал их фамилии.

— А как Бушуев? — спросил он.

— А кто его знает? Так как-то... ни
рыба, ни мясо. Весь в свое хозяйство
ушел...

орунин посоветовал Гладову • при-
сматриваться к нему, направлять его
по-товарищески.

До сумерек орунин позидался и с
другими товарищами. Долго задержал-
ся у Мазура. I от сразу предложил о-
рунину давно им выношенный план рас-
стройства тыла белых, который хотя
и был увлекательным по замыслу, но,
по мнению Горунина, сугубо рискован-
ным. Мазур предлагал пустить под от
кос поезд, в котором будет следовать
из Новороссийска английская военная
миссия Говорил он убежденно, сурово
поблескивали глаза:

— Они, как пить дать, между со-
бой перегрызутся. , Я уже наметил для
этого одного железнодорожного маете
ра... Достанем ручную тележку, ключи,
железный лом и на пятой будке разбе-
рем рельсы...

— Вздор! — отрезал орунин и на-
чал доказывать Мазуру, что это палка
о двух концах, что подобный налет, не
опирающийся на крепкую организацию,
не даст ожидаемых результатов и лишь
усилит террор со стероны белых.

— 1 огда свалим под откос сотню, ко-
торая через три-четыре дня будет от-
правляться на фронт.

Горунин не пошел и на это:

— Никакие, даже самые удачные по-
кушения не могут заменить организа-
ции. Без организации все это лТгшь
рискованные предприятия, на которых
без пользы для дела могут погибнуть
смелые товарищи. Прежде необходимо
организоваться, сколотить крепкое рабо-
чее ядро, а уж потом действовать.

Мазур не унимался, горячился и,
словно опущенное в котел раскаленное
железо, кипел, ругал Горунина трусом,
недотепой. Гут же извинялся, смущен-
но поправлял широкий солдатский пояс,
переставал грубить, но от своих планов
нс отказывался. Горунин остался у не-
го ночевать.

Мазур любовно разостлал ему на
полу свою старую густошерстную шубу.

Укладываясь спать, Горунин вспо-
мнил о жене: где она, что с ней? Поде-
лился об этом с Мазуром.

— Что ж, повезешь в Тихорецкую
поезд, там можно будет узнать. А хо-
чешь *— я?..

— Ни к чему.

— Что ни к чему? жена она тебе или
жук на палочке?

— Ну, что ты... но я не про нее... с
паровозом, говорю, кончено. Я больше
не еду.

Когда на востоке пробивалась мали-
новой пенкой утренняя заря, Горунин
смотался к дбрежному мастеру, отго-
ворил его от участия в затее Мазура
и в приподнятом настроении ушел от
него через зыбкие пески в лес.

Глача IX

Наутро Бушуев явился к начальни-
ку депо. Тихо открыл дверь. В каби-
нете сидел начальник депо, поглаживая
указательным пальцем нос и водя гла-
зами по исполосованной белыми линия-
ми синей бумаге. Он, казалось, не обра-
тил внимания на скрип двери и на во-
шедшего. Бушуев робко кашлянул... 1 1а-
чальник, не поднимая головы, холодно
промолвил:

— Явился? Великолепно Зайди в
дежурку...

Бушуев протянул невнятное «спаси-
бо» и спустился в нижний этаж, в де-
журную машинистов, и там после ко-
ротких об’яснекий с дежурным Бушуев
получил приказ немедленно принимать
маневровый паровоз.

— Концы... Выводи паровоз за круг,
а там видно будет, посмотрим, может, в
Тихорецкую за пленными поедешь, —
заключил нарядчик, посмеявшись над
мытарствами Бушуеза.

Бушуев, спотыкаясь о рельсы, на-
правился к своему паровозу.

«Легко* сказать, с’ездишь за плен-
ными в Тихорецкую... А па чем ехать?
Знаем, каким паровозом наделили...
укокошат гады-в пути» — влезая на
паровоз, думал Бушуев.

Обшивка топки расклепалась по
швам, утыканная согнутыми рычажка-
ми и колесиками топка напоминала Бу-
шуеву покрытую илем речную карчь. К
стене ст рычажка сигнала тянулась со-
гнутая проволока с кольцом на конце,
обмотанным паклей. Бушуев дернул
кольцо. Раздался полоснувший ухо писк-
ливый звук. «От такого свистка мож-
но с тоски уданиться. Тоже парово-
зом называется» — обиженно подумал
Бушуев. Тронул с места регулятор, —
у золотников цилиндра чмокнуло, бес-
сильно зашипело... и паровоз не дви-
нулся с места. Бушуев, упираясь но-
гой в щель проломанных досок пола,
снова откинул регулятор назад, поднял
его опять до отказа вперед, — паро-
воз задрожал, как в лихорадке. Коле-
са завертелись на холостом ходу и за-
тем лениво, неуверенно, поминутно
буксуя, двинулись, старчески покряхты-
вая. У Бушуева кровь хлынула к лицу,
нервно задергался левый ус. За движе-
ниями его, улыбаясь, следил помощник
Гладов.

— Чего скалишься? — хмуро спро-
сил Бушуев.

— Чудно на тебя глядеть.

— Нашел зверя в клетке.

— Хуже, — вьггирая тряпкой поте-
ки нефти с котла, сплюнул на пол Г ла
доз. — । ляжу на тебя, и смех берет,—
укоряюще добавил он.
— Ну, ну. Не очень...—.рассердился
еще больше Бушуев. Вдруг заметил в
окно знакомого машиниста и отодви-
нулся от окна, угодив нечаянно пару-
синовой туфлей в нефтяной студень.

— Мало тебя пороли, — погрозил
I ладов.

— Что пороли — горжусь .. а ты
зот хвостом? перед ними крутил...

— Я-то? Ты лучше за собой гля-
ди... — ЩУРЯ глаза и сдвинув лохматые
брови, оборцал его Гладов и потом спо-
койнее добавил: — Не всегда напря-
мик, братуха, возьмешь: либо 'еса по-
рвется, либо удилище треснет. Тут ла-
вировать надо

Бушуев, не ожидавший такого отве-
та, вдруг растерянно и как то смущен-
но заулыбался, опустил глаза и сдвинул
фуражку на затылок: заскребло, мол,
что таким паровозом наделили, вот и
рассердился.

— То-то же, — удовлетворенный же-
стом Бушуева и чему-то усмехнувшись,
кинул Гладов.

Бушуев стыдился высовываться го-
ловой в окошко будки. -Покосится, ко-
гда надо, глазом, и кончено. Гладов ви-
дел, что Бушуеву неловко перед стре-
лочниками, сцепщиками, кондукторами
и вообще знакомыми железнодорожни-
ками показываться из окца тажой кля-
чи. Он до прихода белых водил пасса-
жирские поезда на большом паровозе,
а тут на «стрекозу» посадили. Поэто
му он и Гладову нагрубил.

Выбиваясь из сил, Бушуев маневри-
ровал на широком стальном многопу-
тьи, до полночи сортируя составы. С
Ека^еринода рекой ветки прибыли ваго-
ны, груженные военными повозками,
автомобилями, орудиями, снарядами. Их
надо было перетянуть к главной ро-
стовской магистрали. И, когда паровоз
маневрировал против станционного зда-
ния, на перрон высыпали из вагонов во-
енные. Некоторые подходили вплотную
к паровозу, подбирая полы бешметов,
приседая на корточки, заглядывали под
колеса, пересмеивались, острили:

— Их! Под гайками нехта кипит.

— С-сыпит, как гадюка.

— Гляди, в глйза прыснет...

— Хай казак спасается.

— В лазарет повезут...

— Л мы за него воюй.

— Слышишь? — окликнул Гладов.

— Погляди, влево кучка казаков.
Это — Крахмалена затея. Ловко у него
выходит. В роде сцепление крепит. А
казакам любопытно: вагона толкают-
ся, гремят, а он меж ними будто пля-
шет. А потом заведет разговор пре
волю. , а с ноли и пошла накручивать:
«А слыхали, браты станичники, наш
славный генерал Шкуро два дворца в
Екатсринодарс купил. Таких два двор-
ца отбухал, что весь хутор вселить мож-
но, а вам — кресты да слава». Смеются
казаки,- а он смешком да словцом и
сдернет у одного, другого повязку с
глаз.

Глава X

Скрипнула дверь. Вошел Колька, сын
Бушуева. Черные, маленькие глаза его
пугливо уставились на отца. Вот уже
два месяца, как он не видел отца, не
хотел с ним встречаться. I {адоели ему
постоянные отцовские попреки. Как
встретится с ним, так и начинается ба-
ня: «Обормот, дармоед, столовщик», а
то еще хуже, когда по-книжному на-
чинает каким-нибудь ' «профанушкой»
или «Квазимодой» величать. Как ту-
пым ножом режет. Непонятно, а боль-
но. За чт<2 он его так: «Квазимода...»
«А чорт его знает, что такое Квазимо-
да» — думал Колька. Он и лодку
«Квазимодой» тоже называет. А лод-
ка тупорылая, неуклюжая, с ноздрева-
тыми бортами, часто течет, тс и знай—
шпаклюй ее. Управляется не веслом, а
кривым шестом. А когда Колька начнет
просить отца куда-нибудь его устро-
ить, тот отпирается: «Кому, белым слу-
жить, да я тебя, сопля эдакая, запорю!»
А сам служит. Не отец, а дыня тух-
лая.

Колька прикрыл рукой разорванную
рубаху и, поглядывая воровато на мать,
присел на сундук. Он только-что с ре-
ки. Рубаху разорвал -в лесу, зато дикого
винограда наелся, да еще целую шап-
ку домой принес, сестричке Маньке—
она любит виноград.

— Ну, здорово, прыщ, — мрачно
взглянув на сына, протянул отец.
Колька молча опустил голову, нерв-
но шаря глазами по стоптанным туфлям
отца, запятнанным нефтью.

Отец собирался было на этот раз по-
говорить с ним по душам, ко нс успел.
Помешал стражник, постучавший в
окошко. Прислали за машинистом.

«Хорошо, что паровоз поставили на
йромывку, хоть передохну» — поду-
мал Бушуев и, неожиданно ласково тро-
нув Кольку за плечо, вышел из хаты.

В депо Бушуев с сундучком в руке
обошел вокруг паровоза и заглянул ему
под черное вспотевшее брюхо; в котле
мурлыкала вода. Попробовал рукой.
«Дышла дрожат, как вывихнутые кры-
лья» — подумал он. С дымогарными
трубами беда — потекли, как решето.
Опять машинист окажется виноват,
опять дулом в горло будут тыкать...
Мимо проходили слесаря с молоточка-
ми и ключами и приветливо здорова-
лись с Бушуевым. Прошел с черным ве-
дерочком в руке и длинным скребком
подмышкой обтирщик Это был длин-
ный и худой юноша лет шестнадцати.
Лицо замазученное. Г лаза острые и
дерзкие. Обтирщик несколько раз осто-
рожно заговаривал с Бушуевым о поло-
жении белых, но на этот раз нс решил-
ся, так как в пяти шагах от паровоза
стоял офицер с винтовкой через плечо.

Машинист понимающе мигнул обтир-
щику, а тот начал усердно отковыри-
вать скребком грязь с колеса, успев
только застенчиво улыбнуться в ответ
машинисту.

Бушуезу захотелось дружески потре-
пать его по плечу, но офицер, все вре-
мя не спускавший с «их глаз, опять
помешал. И вместо этого, указав юноше
колесо, которое надо было вычистить,
Бушуез быстро пошел к конторке ма-
стера и там нажимисто, круглыми бук-
вами записал в книгу ремонт паровоза.
Из конторки по старей привычке завер-
нул в брехаловку ’), где, кроме жандар-
ма и угрюмого нарядчика, не оказалось
никого.

Бушуев доложил дежурному с том,
что с дымогарными трубами неладно, и,

х) Брехаловка — дежурка машинистов.

не встретив со стороны его сочувствия,
вернулся домой.

Уже несколько раз Бушуев примечал,
что Елена ведет себя как-то странно в
его присутствии. Нервничает, как буд-
то наалряженно выжидает чего-то, вне-
запно вздрагивает Гак было и теперь.
У двери звякнула щеколда. Елена испу-
ганно заметалась по комнате.

«Что с ней, — с недоумением поду-
мал Бушуев, — почему она ведет себя
так странно... Ведь белые его не трону-
ли. Да и ее, кажется... Что случилось?..
Почему так испуганно бросилась она
сейчас к двери? Что она скрывает?..»

Бушуев, отстранив жену рукой, сам
открыл дверь. У порога стояла Женя,
сестра жены, всегда отличавшаяся своей
жизнерадостностью. Теперь она была
бледна, в глазах нсто испуг, нетс отча-
яние. Она не вошла, а вбежала в ком-
нату. оттолкнув его с дороги. Не проро-
нив ни слова, она побежала к окну. Бу-
шуев медленно подошел к ней. Женя
стояла у подоконника, приоткрыв зана-
веску, и напряженно смотрела в окно.

— Что с тобой? — недоуменно спро-
сил он.

— Мерзавцы, — кивнув головой в
сторону окна, произнесла Жс«я.

Бушуев подошел к окну и посмотрел
через занавеску на залитую солнцем
улицу. Домики, крытые запыленной че-
репицей и сгнизшей, почерневшей от
времени соломой, выглядели безлюдны
ми. Пышные акации бросали по улице
глубокие тени. По узкому тротуарчику,
теснимому заборами и столбиками, шли
два корниловца, трясясь и приседая от
хохота. Их запыленные френчи англий-
ского образца и помятые, как скрючен-
ные осенние листья, погоны говорили о
том, что они тслько-что с фронта. У
поясов—резольверы в желтых кобурах.

— Я от них только-что убежала. Вот
тот, что щупает револьвер, стрелял в
меня. Он гнался за мной и кричал:
«Стой, большевичка!» Я обратилась за
помощью к проходившему офицеру, а
он отказался. Вмешался один рабочий,
обтирщик из депо, ты его знаешь, худой
такой...

— Ну, ну?
— Офицер набросился на него, уда-
рил по носу, выстрелил, нс пенал не в
него, а в часового. Тот упал... Я в со-
седнюю калитку... через заборы.. еле
ноги унесла.

— Да это же Шпиганович и Нико-
ленко, помещичьи сынки, — протянул
Бушуев и тут же опасливо подумал:
«Ведь и меня считают неблагонадеж-
ным, поэтому редко выпускают с участ-
ка, — все маневрирую в узлу, на дрян-
неньком паровозе... а Женя — родная
сестра )'орунина да еще смазливенькая,
будет еще долго на виду у офицеров.
Опасно...

Офицеры, не переставая смеяться,
прошли мимо дома, свернули на песча-
ную, немощеную улицу и скрылись за
углом высокого забора.

В комнате стало пусто и тяжело, как
после покойника.

На столе дымилась кастрюля с вкус-
но пахнущим борщом. Молча уселись
за стол. За обедом Бушуев рассказы-
вал, как идут дела на фронте.

— Целый эшелон пленных привезли.
Оборванные, босые, воней на них, как
воробьев на толоке.

Женя с’ежилась, отложила ложку.

— Вез я их из Ростова до Кавказ-
ской трое суток. Всю дорогу без горячей
пищи, и даже хлеба им не дают...
Если б не иногородние, не бабы, что
тайком под кофтами носят им хлеб, ка-
пут был бы пленным. А казаки смеют-
ся: «Подождите, еще не так накормим.
Кубанских пышных калачей захотелось?
А мы вас землицей попотчуем».

— Муторно слушать. Эх, закружи-
лись бидолаги-люди и не знают уже, до
какого берега пристать, — заметила
Елена.

— Знают, да кривошипы полома-
лись, не тянут, — поправил ее Бушуев.

— Кругом виселицы, что ни столб,
то виселица. А по железной дороге мо-
сты да столбы телеграфные тоже для
этого приспособлены. Чуть нс так —
полезай в петлю... Вот и молчат, и тер-
пят. Жутко в тылу... Валится их пле-
тень, — подпирают виселицами.

Елена, прибрав посуду со стола и
усевшись в углу на кушетку, штопала
мужу носки. Мельком скользила взгля-

дом по его лицу. Снова забеспокоила
мысль о паспорте, переданном брату.
Даже колени как-то взрогнули, и она
натужен по поджала ноги. Рассказать
мужу — худо, и не рассказать — тяже-
ло. Снова бросила взгляд на мужа и
как-то виновата опустила веки, почув-
ствовав на себе его тяжелый и упорный
взгляд. Бледное лицо ее чуть покрасне-
ло, губы перекосились, ока боялась по-
шевелить ими. Штопанье расстроилось.
. колола иголкой палец Молча сунула
его з рот и пососала. Если взгляд мужа
продлится еще минуту, она растеряется
и все расскажет.

Бушуев зевнул, молча поднялся из-за
стола и скрылся за темносиним ситце-
вым пологом:

— Через три часа зз будишь, схожу в
депо, — донесся до Елены его дремот-
ный, спокойный голос.

Глага XI

В густых заброшенных зарослях леса
Горунин вырыл себе на зиму землянку.
По вечерам на лодке пробирался на
«Белову пасеку», а там берегом реки,
управляя ореховым шестом, перепра-
влялся на другую сторону. Возвращался
в город ночью через Собачий Хутор.
Сегодня совсем неожиданно напоролся
на казачью облаву. На склоке'Собачье-
го Хутора он заметил крохотные
огоньки: кто-то курил, послышались
четкие шаги, гомон, клацанье затвороз-
Горунин свернул с дороги к другому пе-
реулку, но и там нельзя было пройти.
На дубовом срубе, лежавшем валькем у
плетня, устроилась казачья застава. По-
слышалось легкое лошадиное ржанье.
Горунин осторожно перепрыгнул через
низкий заборчик, засыпанный наполо-
вину песком, и знакомыми дворами про-
шел к глухому переулку. У калитки от-
цова двора облегченно вздохнул. С разу
заходить вс двор не решался, не пускал
еще не привыкший к нему пес, который,
позвякивая цепью, басовито зарычал.
На кэыльце закашляли, послышался
родной голос:

— Ну, чего взмордовался... Кто там?

— Я, батя, подержите собаку, — Г о-
рунпк быстро прошмыгнул двор и во-
шел в хату. Затормошилась на постели
мать. Она торопливо пялила через по-
лозу платье. Теперь, как и всегда в
последнее время, у нес при зст.рсчах с
сыном почему-то наворачивались слезы.
Но, мотнув головой, словно защищаясь
от назойливой мухи, с мыслью, что и
ему не легко, она воздержалась от слез.
 орунин это заметил. «Поняла, значит...
Сперва отговаривала, звала к смире-
нию, а теперь совсем ободрилась, —
подумал Горунин, — а зот отец что-то
угрюм. С чего бы?»

— Оказывается,—полушутливо обра-
тился он к отцу, — белы? уж и гим-
назистиков мобилизуют. Что, у них ста-
риков нсхватаст?

— Ас них вояки, как с г.... пуля, по-
нюхают пороху и назад по домам, —
резко ответил старик.

«Что такое... разве бегут? Может,
•отец обмолвился?»—радостно подумал
орунин и переспросил его

— Что, казаки фронт бросают?

— Видимо, так,—шротянул Артем.—
скрывать это трудно становится.

Радостно застучало сердце 1 оруни-
на. Но все еще не верилось:

— Неужели з самом деле бегут? —
снова переспросил он.

Старик Артем насупился и проводил
глазами мть, ушедшую к воротам охра-
нять по привычке сына от возмож-
ной внезапной облавы. Он тоже соби-
рался уходить и натягивал сапоги.

— Так это в самом деле? Вот бы
хорошо. Да только верно ли это?

— Не шуткую, сынок... Вчера был на
вокзале, захожу это в залу, а народ
там, как черва кишит. Гляжу, взобрал-
ся на скамейку генерал Шкуро, рубит
руками и пушит казаков на чем свет
стоит: «Вы, говорит, сзолочи, бросаете
фронт, а большевики и рады тому...
Придут на Кубань, отберут у вас зем-
лю, хлеб, отберут молотилки, плуги, бо-
роны, отберут у зас баб самых краси-
вых и такую заварят кашу, что от ка-
заков и помину не останется. Переме-
шается казацкая крозушка...» Вишь,
ведь куда загнул генерал, видимо, уж
очень круто им стало... с фронта побе-
жали, это уж верно...

— А куда бегут? — как-то задумчи-
во спросил Горунин.

— А вот куда бегут, сами не ана-
ют... прибегают в станицы, а их стари-
ки опять на франт гонят. Заколыха-
лось, забродило казачье, как вино в
бочке. Потому выхода им нет...

— Ничего, отоц, найдем выход...

— Кому выход, да им один выход—
в море.

— До моря еще далеко. В лес их пе-
ретягивать надо, вот что.., Не все ведь
казаки за генералов, какие посознатель-
нее и клонятся в - нашу сторону, такие
пусть идут за Кубань, а мы должны
помогать им в этом.

— А как наших опять погонят на-
зад? — с тревогой з глазах спросил
Артем.

— Т огда увидим. А теперь надо бы
собрать кой-каких робят и обсудить. Да
вот, можно ли здесь собирать их?

Артем повеселел и, втыкая в голени-
ще конец портянки и подернув плечом,
оживленно заговорил:

— Ничего, сынок, не очень опасно.
Вот поставлю на проулку ворота вро-
вень с цирковым забором, и шабаш, хо-
ду нет, подумают, ворота не к нам, а
в цирк... Народу тут по вечерам — нс
просунешься, кто подумает?..

За окном раздались шаги, хлопнула
калитка и послышался короткий дре-
мотный брех -Серка. В сенцах заклацала
щеколда. Отец, не торопясь, осторожно
пошел открывать дверь.

Горунин за пребывание в тылу при-
вык ко всяким неожиданностям, но и
он растерялся и в первый момент не
знал, что делать, когда в комнату, сбра-
сывая с головы шляпу, вошла жена его
Надежда Семеновна.

— Жива, — обнимая сильным обхва-
том рук прильнувшую к нему жену,
произнес Горунин. Надежда заплакала.
Артем, недовольно посапывая, уселся
было в уголок кровати, но потом, сооб-
разив, что у них есть, о чем поговорить
наедине, незаметно вышел из комна-
т ы...

Надежда Семеновна достала из свое-
го ридикюля папиросу, зажгла спичку,
закурила. Оч жестяной лампы с неболь-
шим стеклянным пузырем по комнате
разлился теплый свет. Обстановка бы-
ла такая мирная, что казалось, все, что
произошло за последнее время, было
только сном, который скоро забудется.

— Что с тобой? — осторожно спро-
сил Горунин:—Как ты вырвалась?

Очи присели к столу. Надежда от-
рывками рассказала про свои приключе-
ния.

— Капитан, что задержал нас, по
дороге начал за млой ухаживать и по-
ехал с нами в одном поезде. Когда нас
ввели в холодную, он следил за конво-
ем. В холодной ко мне начали приста-
вать казаки. Я начала кричать. 1 ут
скоро зашел с двумя казаками капитан
и сказал, что против меня нет ника-
ких подозрений и я свободна. При этом
сн сам вызвался проводить меня на
вокзал, угостил меня ситром, купил да-
же до Кавказской билет. Оказался очень
милым человеком. Такой обходитель-
ный... Он даже мой адрес попросил, и
я ему дала...

— Это зачем ?

Надежда Семеновна улыбнулась:

— Л кто знает... может, и пригодит-
ся. На другой раз...

— Это ты напрасно.

— Не доверяешь, — с обидой в го-
лосе произнесла 1 {адежда.

— Дело не в доверии. Игра опасная.
Да и ненужная совсем...

— И что у тебя за манера всего, ре-
шительно всего опасаться и не дове-
рять.

— Неверно. Опасаться — одно, а не
доверять — другое... 11у, ладно, не бу-
дем спорить. Тольке ты адрес свой не-
медленно перемени, а видеться нам пока-
что не придется.

— Нет, с тобой ни о чем нельзя го-
ворить. Ты, видно, и мне уже не дове-
ряешь. Да ведь это с ума сойти, *аожно.

— Надя!

— Двадцать пять раз Надя... • ы
ведь его совсем не знаешь. На, прочти,
что он пишет, — она протянула Горуни-
ну письмо капитана, оно было написано
на четвертушке широким, размашистым
почерком. Между прочим капитан' пи-
сал:

«При иных обстоятельствах я бы по-
ступил с вами и с вашим мужем (уве-
рен, что он ваш муж) по долгу служ-
бы конечно по-иному. Кстати, не из-
вестно ля вам, кто такой Горунин?
Ставропольским губернатором Глазе-
напом сделано по городу объявление,
что за голову большевика Горунина бу-
дет выдана награда в десять тысяч руб-
лей...»

— Ясно, он отпустил тебя, чтоб вы-
следить меня Сегодня же я должен по
кинуть город.

— Как покинуть? Совсем? — нерв-
но обизая пепел с папиросы, бросила с
дрожью в голосе Надежда.

— Пока совсем.!.

— И меня снова оставишь одну? Ь
такое время...

— Пойми, Надя, не могу иначе. Де-
ло нс зо мне и не в тебе.

— Скоро же ты охладел ко мне, а я,
дура, поверила тебе, что любишь.

— Надя, думай, что ты говоришь.

— Я уже подумала, — отвернувшись
от него, сердито бросила она.

Перед зарей Горунин оставил жену
уснувшей на кушетке и тихо вышел из
дому. Пели петухи. От гумен доносилось
сонное мычание коров, редкое покашли-
вание и бабьи голоса. На примятую
траву ложилась искристо-холодная ро-
са. Г орунин глухими переулками про-
брался к Гладову. Через ставни его
Дома червонной полоской бился огонек
ночника.

«Спит еще» — подумал Горунин и
тихо постучал в ставни. Через минуту
растворилась дверь, в ней стоял, про-
тирая глаза, Гладов. Вошли в комнату.

— Извини, не мог заглянуть раньше.

— Знаю, облава. Что-то они зача-
стили с облавами.

— У них не все ладно на фронтах.
Казаки разбегаются... Как ведет себя
Бушуев?

—' Будто исправляется.

— Про сцепление говорил ему?

— Как же, говорил. Сперва помялся,
а потом согласился.

— Вот что: на-днях (предстоит от-
правка па фронт изловленных дезерти-
ров. Это дело замедлить надо.
— А как замедлить?

— Надо первым долгом пустить слух,
что красные взяли Харьков и двигают-
ся лавиной на Ростов... А дрогнувших
казаков, бегущих с фронта, направляй-
те в лес... Но глазное необходимо зо что
бы тс ни стало свалить паровоз в пово-
ротный круг...

Перед уходом Горунина Гладов спро-
сил:

— Слыхал про Надежду? Ребята Фи-
дели се на вокзале с капитаном, .не опас-
но ли?

— Очень опасно... Я ее предупре-
ждал... А лучше всего переговорить со
своими ребятами. Предупредить всех.

— Будет сделано.

Глава XII

Елена в эту ночь нс смыкала глаз.

Ветер колыхал старую вишню, и ма-
лейший шорох веток по ставням, лай
цепной собаки, холодное скольжение же-
лезной цепи по проволоке, которая тя-
нулась от забора к забору, насторажи-
вали жену Бушуева, не давали ей
спать... И когда в щелях ставней, пред-
вещая утро, показались холодные сине-
ватые стебельки, она тихо, стараясь не
разбудить мужа, сошла с кровати, на-
скоро оделась, взяла в сенцах кошелку
и вышла зо двор, собираясь сходить на
базар. Открыла калитку и в ужасе по-
пятилась назад: мимо нее прошел с ре-
вольвером в руках тот самый офицер,
который вчера преследовал Женю. За
ним с винтовками — дза казака. «На-
верное ночью была облава» — подума-
ла Елена. Нс знала, итти ли ей на ба-
зар без паспорта, или нет, хотя раньше
при проверке документов она им нико-
гда не пользовалась.

После минутного раздумья она зсе
же решила итти. Не оставлять же семью
без пищи. Вскоре проснулся Бушуев .и,
не дожидаясь возвращенья жены, ушел
в депо. У паровоза застал Гладоза Мол-
ча поздоровались.

— Как на фронте? — спросил его
Гладов.

— По газетам — плохо... Красных
теснят к Москве, — отшвырнув ногой
болт, с сердцем ответил Бушуез.

— Это по газетам. А как на самом
деле?.. Что говорят пленные? Гы ведь
зозишь их...

— Всяко говорят, — неохотно тя-
нул Бушуев.

— Про 1орунина слыхал?

— Влопался,—-вмешался подошедший
обти.рщик, — говорят, под Кущевкой
задержали его... Письма, документы на-
шли...

— Как же это? —присев на корточ-
ки >и 1взяв гаечный ключ в руки, будто
не очень интересуясь, спросил Бушуев.

— Задержали, и будтщ.. жена, что
ли, его выкупила потом, — добавил
обтирщик.

— Брешешь, — хмуря брови, бросил
Г ладов.

— Не я, кондуктора заверяли. За
что купил, за то продаю. Мне что? Так
говорят, — оправдывался обтирщик.

— Городишь ты чушь, а ни к че-
му, — вмешался Бушуев.

К говорившим подошел бригадир, по-
дозрительно оглядел железнодорожни-
ков и накинулся на Бушуева:

— Все скулишь, бунтарь задрипан-
ный. Паровоз поезду нужен, а ты все
с рессорой возишься, лодырь. Плетей
захотел, что ли? — и неспеша пошел
дальше, щелкая каблуками о туго зве-
нящий асфальт. Рабочие залязгали и
загремели инструментами.

— И такую подлюку земля дер-
жит, — недовольно пробурчал Бушу-
ев, когда удалился мастер.

Подошел кочегар Трофим, оглянул-
ся, вынул из кармана кисет с табаком,
закурил, и разговор снова завязался;

— Когда же деньги нам давать бу-
дут? Работаешь, как вол, а жрать не-
чего.

— Слыхал, будто донскими давать бу-
дут, — бросив залитую рессору наземь,
ответил Г ладов.

— А ксрснскими?

— Керенские себе, керенки дороже.

Трофим присел на корточки, выпус-
кая синий дымок изо рта.

— Лучше уж в лес по дрова ходить,
чем здесь у колеса трепаться.

— Лучше, а зсе-таки работаешь? —
нарочно подбросил I ладов Бушуеву
обидный намек и, как бы поправляясь,
добавил:

— Уйти только из-за своей шкуры—
не дело, голубчик. Но, по-моему, у ко-
го дело есть — уди.

— А ты почему че идишь?

— И лесом не укроешься... Они вез-
де своих понатыкали. Пронюхают где—
выковырнут, как из скорлупы. Лес-
ник — лягавый, бывший жандарм. Ой,
и живодер же, хамлюга этот. До леса
на выстрел нс подходи. Вчера корове
брюхо (Вывалил. Добежала корова до
ворот и повалилась под плетень... По-
следнюю Коровину, и ту запорол... Слы-
хал, бугая себе в баз загнал, бугай
Петра соседа... К леснику не подсту-
пишься. огородился и владеет. Надысь
бабу под кручу выстрелом снес... Она
воды хотела с гребли зачерпнуть. А он:
сигналы, дескать, большевикам дает. И
черканул ее из винтовки, будто кроли-
ка. Нет, до леса не подступишься, —
заключил Трофим, бросив озлобленно
окурок в радужную лужицу нефти.

Гладов недовольно сопел, ворочался
под колесом. Придумывал, чем бы за-
цепить Бушуева и Трофима. Надумал:

— А чего ж с лесником водитесь,—
шкуру спасаете?

Бушуев вздрогнул. Укор Гладова по-
пал в точку.

Когда мастер снова показался из-за
паровозных буферов, Бушуев цыком пре-
дупредил об этом говоривших и заша-
гал вдоль канавы ,к высоким деповским
воротам... У входа ударили ему в уши
визг и шипенье пара.

«Кому-то будет порка» — подумал
Бушуев.

Остерегаясь встречи с офицером, мая-
чившим у поворотного круга, Бушуев
энергично перепрыгнул через лужу неф-
ти, достиг цементной стены и, ловко
согнувшись, пролез в круглую пробои-
ну и скрылся,

Вернувшись с базара, Елена за плет-
нем заметила соседку Марфу, жену
сцепщика Крахмалсва.

Она, подойдя ближе к забору, на ко-
тором развешивала рубаху с порыжев-
шими пятнами, шепотком сказала:

— Мово подержали сутки в холод-
ной, отхлестали до крови и отпустили.
Вишь, — показала сна на ржавые пят-
на белья. — Мыла, мыла, так и не от-
мыла... Слышь, а мой твоего брата в
холодной видел.

Елена вздрогнула, побледнела, подко-
сились ноги:

— Васю? — едва выговорила она, —
арес-овали, значит?

— Да ты, милая, не пугайся. Сама,
поди, знаешь, что арестовали, да и от-
пустили. Видно, не признали, али, мо-
жет, иначе как выкрутился. Кто их
знаег? Мой сказывал — жена с ним
была...

У Елены отлегло от сердца. Но все
еще не верилось:

— Неужели выпустили? Л куда?

Марфа недовольно посмотрела «а
нее:

— Плохо, соседка, петляешь. Будто
ты сама не знаешь.

Елена опять было испугалась:

— Вот тебе крест, Марфа, не знаю.
Да и откуда мне знать? От тебя толь-
ко услышала.

— Наверно не знаешь?

— Да, Марфа же...

Марфа покачала головой:

— Жаль, а я думала, знаешь.

— А тебе это зачем? — насторожи-
лась Елена.

— Не мне, а мужу моему по делу он
нужен. По важному делу.

— А я, действительно, не знаю, где
он теперь, — как бы оправдывалась
Елена.

Разговор с Крахмалевой навел Елену
на мысль: «Значит, верно: Вася на воле
и в роде скитается в наших краях. Еще
беду накличет. Захватят снова с пас-
портом, и тогда как хочешь выворачи-
вайся». Елена решила сегодня же рас-
сказать мужу обо всем. Весь день при-
думывала, как лучше сказать о паспор-
те. Все валилось из рук. Не могла най-
ти места. Часто выходила к коро,ве в
хлев... Бушуев пришел с дежурства позд-
но и, как обычно, угрюмый. Но в гла-
зах было необычное: искоса поглядывал
в сторону, останавливали у окна за-
думчиво и долго.
— Опять чего-нибудь не гак? —
спросила Елена.

— Сцепления порвались.

— Ис нарочно ж?

— Так вышло... старый надлом, —
отвегил Бушуев с хитринкой в глазах
и засмеялся.

Давно Елена не видала у него в лице
такой располагающей улыбки. Это тя-
нуло к нему, бодрило, поднимало дух.
«Если теперь не решусь, никогда не
решусь» — подумала она и вдруг ска-
зала:

— А я, знаешь, Васю твоим паспор-
том наделила.

— Васю? I ак вот он у кого?.. Ну,
что ж... это хорошо.

— Хорошо... А как попадется? —
упавшим голосом спросила Елена. Она
думала, муж обрушится на нее с упре-
ками, а он говорит «хорошо».

— Попадется, не беда, гуртом весе-
лей ответ нести, — похлопав жену по
плечу, твердо произнес Бушуев. И это
слово «гуртом» впервые прозвучало у
Бушуева с оттенком воинственности,
будто в нем, как в железном, наглухо
закупоренном чехле, лежал туго начи-
ненный динамитом и готовый к взрыву
заряд. Теперь Бушуев чувствовал себя
не одинокой обнаженной .крупицей, ко-
торая сама по себе никакой силы нс
имеет. Таких пороховых крупиц, подоб-
ных Бушуеву, в тылу у белых все время
было много... (Но, где рука, искусно со-
бирающая эти крупицы в крепкий за-
ряд, Бушуеву до сих пор не было ясно.
А вот теперь Елена будто навела его на
этот невидимый след. Оказывается, ч~о
хоть и косвенно, бочком, а Бушуев не
только сегодня, но и вчера и позавчера,
с тех пор, как он попал врасплох со
своим паровозом на раз’езде, помогает,
участвует в борьбе против белых. Он—
часть целого. Сердце его радостно за-
билось: быть частью целого совсем не
страшно. Самое главное: он не один,
таких, как он, много, и каждый делает
свою работу. На каждом забурьянсвшем
полустанке, на каждом раз'езде дей-
ствует рука рабочего. Теперь Бушуеву
стало понятно, почему жалил его [ ла-
дов за дружбу с лесником: лесник—'Вер-
ная собака белых, а он — рабочий, часть

целого. Конечно ему с лесником не по
дороге.

Бушуев за все время пребывания в
тылу сегодня з первый раз спокойно и
крепко уснул. Ни стука в дверь, ни
нервного железного клекота щеколды
он не слыхал.

Глава ХШ

Лохматый пес поднимался на задние
лапы и, звеня цепью, кидался с хрип-
лым брехом на забор, но зот отошел в
сторону и заскулил, как будто устыдил-
ся чего-тс.

Артем Горунин направился к калит-
ке, думая, что идет кто чужой, но зо
двор вошла жена его, Агафья. Она, сни-
мая на ходу шаль с седой головы, про-
тянула шепотком:

— Иди. а я перекушу.

Артем Горунин, прощупывая неболь-
шую бородку с круглой пролысинкой,
зашагал с бревном и лопатой узким те-
нистым переулком на улицу, залитую
солнцем.

В конце переулка Артем остановился
и, свалив бревно у забора, завозился у
столба. Часто оглядываясь по сторонам
и вытирая по"’ со лба рукавом солдат-
ской гимнастерки, он трамбовал послед-
ний столб новых глухих ворот, подгре-
бал ногой в темное отверстие у столба
песок и камни и ударял в землю брев-
ном, охватив его обеими руками.

В конце переулка с поездным сундуч-
ком в руках показался Бушуев. Артем
думал, что тот пройдет мимо, другой
стороной улицы, но Бушуев, поднимая
пыль, пересек дорогу и направился к
нему,.. Артем попытался сделать вид,
что не заметил его, и, покряхтывая, на-
чал усиленней возиться у столба.

Но, как на зло, Бушуев задержался
у ворот.

— Чего это вы (вздумали городиться?

Артем ответил нс сразу. Подтолкнул
выползавшие из пояса брюки, подтянул
конец рубахи и сперва сбивчиво, а за-
тем уверенно заговорил:

— А без ворот как же... Без ворот
никак нельзя, потому ворота — на-
дежный запор.

— Да от К; г о и что вам запирать?
Ну, у меня, скажем, корова, а у вас что?
Серко на цепи, и тот ни к чему... Даже
знакомому человеку к забору не под-
ступись.

— Серко хорош, а ворота не меша-
ют, — возразил Артем, что-то сообра-
жая, и, опираясь грудью на держак же-
лезной лопаты, добавил:

— Потому ворота — укрытие от фу-
лиганов. Пакостить в проулке не будут.
А то не только от них, а и от прохожего,
если его приспичит, не убережешься.
Проулок — не уборная. Без ворот — за-
раза, от заборов в нос спнртягой ши-
ба^и.

Бушуев недоумевал:

— Сколько лет не шибало, а теперь?

— Раньше цирка не было, а вот вы-
строили рядом балаган, всю ночь кол-
готня идет и разврат всякий... солдаты
с марухами.

— Да ведь вы не одни в проулке.
Четыре двора тут, а заботу несете одни
на четверых, — не дело.

— Им не пахнет, а мой двор край-
ний... В палисадник лезут. Какая ни на
есть фрукта, и ту с гилками ') счух-
рают.

— Я ничего, а только затрата, — со-
гласился наконец Бушуев, оглядывая
узкий, длинный проулок, затененный на-
право свисавшими через забор ветками
слив и вишен. Налево, вдоль проул.ка,
тянулось строение без окон, с покаре-
женными, небелеными стенами, с пре-
лой, почерневшей Камышевой кровлей,
поросшей серебристым бурьяном и мши-
стыми лишаями. Глубже, у заборов, ле-
жала тень, бросаемая молодыми дерев-
цами акации.

У завалинки поблескивала навозная
грязь... Осенью по проулку можно было
пройти только в сапогах.

— Ты домой? — опросил Артем, не
собираясь, как это обычно делал, про-
вожать Бушуева.

— Нет, я к вам, к Агафье. Елена У
меня заболела... корову доить некому.

— А Агафыи-то нет. Ушла с каких
пор к регентше, — схитрил Артем.

— Плохо. Вернется, попросите ее,
чтоб зашла, а то беда... погорит молоко.
А Женя где, может, она подоит?

*) Гилка — ветка.

— Ас нее толку, что с быка молока.
Над книжками только сидит, газу на
нее не настачишься... Да и нету ее сей-
час... уехала.

Бушуев с досадой покрутил усы и
вяло зашагал из переулка домой, но на
перекрестке остановился, постоял в раз-
думья и снова вернулся к Артему, на-
саживавшему на столб половину ворот:

— А Надежда?..

— Какая Надежда, — втолкнув кир-
пичину в яму и стрельнув уголком хит-
ро блеснувшего глаза, переспросил
Артем, не глядя на Бушуева.

— Сноха ваша... вчера ее видел в
вокзальном буфете с офицером — ли-
монад пила.

— Ну-к что ж, пусть пьет... она те-
перь вольная.

— Ас Васей как, не слыхать, где он?

Артем сделал озабоченное лицо:

— Вася наш, стало быть, без вести...
арестовали было, а потом, говорят, на
испыток, на паровоз посадили. В Екате-
ринодар эшелон пленных повез, и с тех
пор не слыхать про него, не ворочался,
видать...

— Машинист он на участке первый,
какой же испыток?

— Не взяли на веру, стало быть.-.

Бушуев, волнуясь, надвинул козырек
на лоб.

____ И что я буду с коровой делать, не
знаю. На Агафью только и была наде-
жда, — и заторопился в Депо, боясь
опоздать на дневное дежурство.

На проулке легла густая вечерняя
тень. Пошаливал тихий, теплый ветерок,
то пригоняя, то унося от заборов му-
сор. Артем, взвалив на плечи лопату
и бревно, собрался итти ко двору.

— Артем Иванович, — окликнул его
знакомый голос регента, — завтра в
три часа приходи на вынос, генерала
отпевать будем.

— Не могу, занедужил, — останав-
ливаясь на минутку, с появившейся
вдруг хрипотой в голосе наотрез от-
казался Артем.

— Что ты, боже упаси. Генерала...
генерала, понимаешь, отпевать будем...
Без тенора мыслимо ли? — изумился,
бледнея, регент.
— Не пойду, — еще настойчивее за-
упорствовал Артем. — Невмочь глотку
драть, .кету! Не пойду!

— А как атаман прикажет?

Артем, мысленно пожалев, что не во-
время погорячился, пожаловался:

— А как занедужил, горло, вишь,
простужено... Какая польза, сам знаешь.

Артему давно уже надоело отпевать
покойников. При советской власти он
порвал с религией. Обладая высоким,
чистым лирическим тенором, он рань-
ше часто пел в церковном хору. Кроме
него, не знал, где петь, а петь хотелось.
При советах состоял в клубе железно-
дорожников в хору, разучивал новые
советские песни. Манил его и тогда в
церковь старый приятель регент, но он,
бывало, только отмахивается;

— Без надобности, кум...

И вот пришли белые. Клуб рабочих
стал офицерским гульбищем. Негде ста-
ло Артему петь. Регент наседал на ста-
рика, и иногда ему удавалось снова за-
тащить его в свой хор. хотя Артем
каждый раз отказывался под разными
предлогами, не решаясь сознаться, что
не хочет иметь ничего общего с цер-
ковью.

И сейчас догадывался регент — хит-
рит кочегар, а почему хитрит, не пони-
мал: «Не на сцену же тянет кочега-
ра...»

На этот раз регент во всяком случае
ничего не добился у Артема и 'недоволь-
ный ушел ни с чем.

Но не успел регент скрыться за про-
улком, как к воротам подошел молодо»
капитан с гладко выбритым лицом. Он
уставился на Артема большими серы-
ми глазами и усмехнулся. Артем даже
не заметил сначала,, как он подошел к
нему с женщиной, и вздрогнул от' не-
ожиданности. «Откуда офицер сюда
взялся, — подумал он со страхом, и
вдруг ему пришло в голову: — Надька
с ним, вертит с офицерами хвостом и
навела на след». «Пропало все» — поду-
мал он бледнея и начал соображать,
как бы подольше удержать офицера у
ворот. Но долго раздумывать ему не
пришлось:

— По делу, — вежливо кланяясь
Артему и улыбаясь краешком губ, про-

тянул офицер. На растерянном лице
Артема прорвалась и побежала счаст-
ливая улыбка. Это был пароль.

— Фух... Раз по делу, так по делу...
Заходите.

Через улицу от акации падали тени,
кутая легким сумраком дома и хаты.
Разбредаясь с выгона по домам, в бал-
ке размычались коровы.

Артем остался у ворот. Из калитки,
окутывая плечи шалью, вышла Агафья
Ивановна.

Глава XIV

В доме, загороженном опереди разве-
систой лычой и с боков фруктовым са-
дочком, через тонкие щели ставней, при-
давленных железными планками засова,
струился золотистылв! блестками лам-
повый свет. Артем курил папиросу за
папиросой, гладил звякающего шевеля-
щейся цепью лохматою пса, подходил к
крыльцу, копался в кисете из поминаль-
ной, малиновой бархатной сумочки, в
которой когда-то Агафья Ивановна но-
сила из церкви просфоры. Набйрал в
щепотку табаку, рвал бумагу, клеил ее,
чиркал зажигалкой и, наклоняясь к
вспыхнувшему синим огоньком фитилю,
закуривал. Подходил снова к невысоко-
му забору, набранному из коротких ва-
гонных поперечных досок, выкрашен-
ных и'з красного в зеленый цвет, и осто-
рожно поглядывал к воротам. 1 ам по-
кашливала Агафья.

На проулок легла тишина. Только с
вокзала доносился дребезжащий свисток
паровоза. Артем поплелся в тень, на
заплатанное виноградом крыльцо. От-
крыл дверь и прислушался.

Из комнаты тянулся табачный дымок.
Вместе с хрипом старых часов, отбивав-
ших удары, Артем услышал спокойный
голос, токаря Засова.

— Василий Артемыч, как видно, за-
поздал.

— Да, — протянул Гладов, — надо
полагать, не он, а поезд запоздал. Наши
стараются ребята, где только могут —
станут в пути. Будто слышен был сви-
сток от екатеринодарского семафора.
Кажется, бушуевский паровоз. У него
вместо свистка — сирена. Ревет, окаян,-
чая, за сердце скребет...
В это время кто-то положил на пле-
чо Артему тяжелую руку.

Артем захлопнул дверь, оглянулся.
Перед ним стоял его зять—машинист
Бушуев.

— Напужал, — растерянно загора-
живая собою проход в дверь, произнес
Артем.

— Чего пугаться? Небось, не 'чу-
жой... Вася еще не вернулся?

— Не вернулся, — понимая, что се-
крет откуда-то стал известен зятю,
Артем посторонился. Бушуев вошел в
переднюю. В ней было накурено, но не
было ни души. Из приоткрытой двери
другой комнаты пенился, гудел сдер-
жанный говор.

— По делу? — опросил он Бушуе-
ва, словно ожидал его.

Бушуев, покачивая облысевшей с вы-
пирающим лбом головой, протянул ему
газетный сверток, величиной с кирпичи-
ну, и голубенькую секретку с пробитой
у ,крае₽ строчкой.

Артем оторвал край и прочел: «Оста-
новиться на станции не могу (о причи-
нах узнаешь потом), передаю десять
экземпляров «Правды» со статьей това-
рища Ленина. Бушуеву можно доверять,
Вася думает то же. Передай маме, что
в городе устроилась прилично. Учи-
тельствую. Целую. Женя».

Артем, широко улыбаясь, протянул
Бушуеву руку, тот крепко пожал ее своей
широкой, пухлой ладонью.

В небольшой комнате с низким по-
толком и пятью оконными просветами
сидело восемь человек, и все лица, зна-
комые Бушуеву. Только в затененном
фикусом углу сидел с журналом в руках
офицер, который вначале показался ему
чужим.

У стола сидел Вася Засов и, улы-
баясь, о чем-то говорил вполголоса. Ря-
дом с ним стоял сторож железнодорож-
ной школы, товарищ Дудкин, старый
революционер.

У Дудкина до сих пор сохранился
шрам: гордая пометка баррикадных боев
тысяча девятьсот пятого года...

У окон сидели угрюмый живописец
Запольский и машинист Гладов, кото-
рого Бушуев, считая заносчивым, недо-
любливал. Был и худой, с точеным но-

сом и бегающими глазами конторщик
Гирин. Против него сидел слесарь Вайя
Кузнецов, с черной, как уголь, красиво
остриженной бородкой на смуглом ли-
це, и петроградский рабочий Мазур. Бу-
шуев недавно познакомился с ним на
рыбной ловле.

Засов распаковывал газетный сверток.
Офицер первый ухватил газету и, подви-
нув стул ближе к свету, быстро про-
бежал ее глазами.

— Статья товарища Ленина. Пока
пропавший придет, прочитаем ее,—пред-
ложил он.

Бушуев уже более полугода живет в
тылу у белых. Ездит машинистом, боль-
ше на маневрах. Раны от порки давно
уже зажили, но ненависть к белым все
больше и больше росла у него. Сам себе
не отдавая отчета в этом, он вниматель-
но следил за борьбой на фронтах. Крас-
ных вое теснят. Что ни день—белые
подвигаются вперед: взяли Полтаву,
Киев, добираются до Воронежа, вот-вот
вломятся в Орел, а там Тула, Москва...
Бушуев чувствовал, что в тылу идет
глубокая непрестанная работа против
белых. Эта работа проходит где-то тут,
рядом, его тянуло к ней, но он никак
не мог решиться связать свою судьбу
с подпольем, несмотря на свое сочув-
ствие красным. Другие в это время втя-
гивались в работу, даже старик Артем,
бросивший и церковь, и регентский хор.
И мать Агафья тоже как-то втянулась
в борьбу. А он, Бушуев, опустил руки,
уцепился за свой проклятый паровоз и...
прислуживает гадам,—часто думал Бу-
шуев, решаясь и снова откладывая ка-
ждый раз решение связаться с органи-
зацией. Его сегодняшний приход на
собрание был поэтому почти неожиданен
для него самого.

Кто-то крепкими ногтями забараба-
нил по ставне.

Гомон в комнате упал. Снаружи раз-
дались гулкие, знакомые шаги. Хряп-
нуло о землю, будто упала вязанка
дров. Послышался голос:

— Это вам, мама, на растопку.

Любовно заскулил пес, позванивая
привязью железного кольца и перетяну-
той через двор проволокой. В дверях
показалось заросшее, бородатое лицо Ва-
Силия Горунина. Он вошел в комнату.
Сняв фуражку, тепло и дружески по-
здоровался с Бушуевым.

— Взялся за ум наконец?

— А ты долго не давал о себе знать?..

— Ну, что ж, лучше поздно, чем ни-
когда.

— Да,—усмехаясь, произнес ( орунин,
усаживаясь на уголок табуретки, кото-
рый освободил ему Бушуев.

— Бороду какую успел отрастить!..

— С бородой, особенно ночью, не так
легко признать.

— А кто тебя тут знает... Ведь ты
почти с девятьсот четырнадцатого и не
жил у нас, да и раньше нечасто бывал.
Местные гады тебя, поди, и не знают
совсем.

Бушуев хотел спросить у него, каким
образом ему удалось дважды вывернуть-
ся из лап белых, но не знал, можно ли
спросить об этом, и только сказал:

— Заждались здесь тебя ребята.

— Чую, заждались. Да раньше не
мог. Облава задержала. Я и то с рис-
ком.

— Нельзя, Вася, рисковать,—упрек-
нул Горунина Засов.

— Поосторожнее надо, парень, —
строго заметил, встав во весь свои са-
женный реет, товарищ Дудкин.

— Знаю, не впервой,—ответил 1 ору-
нин.

Бушуев нашел случай вмешаться:

— Вася—парень не промах... от раз -
езда и ареста остался невредим... тут го-
лову иметь надо.

Сначала говорили все. Делились по-
следними новостями с фронта. Шутили.
Заглядывали ,в доставленные газеты.
Потом перешли к делу. Говорил Васи-
лий Горунин:

— Самое важное в настоящий момент,
это то, что крестьянство тоже пошло за
нами, это--сигнал к повороту. К нему
мы и должны теперь готовиться. Рас-
стройство тыла белых—теперь основная
задача. Пора кам так заговорить, чтоб
у каждого станка, на каждом паровозе,
на каждой путейной стрелке, за каждым
аппаратом Морзе, в каждой железнодо-
рожной будке и узловой станции почув-
ствовали нашу работу. I огда белым—
капут. Железная дорога—главная арте-

рия. Расстроить ее необходимо поосно-
вательней. Последняя надежда и опора
белых, одураченные ими казаки, и те
уже начинают бежать с фронта. Нужной
эту силу использовать.

— Ну, ну,—нетерпеливо бросил ка-
питан.

— Конечно умело,—'поправился Го-
рунин.

Речь Горунина взволновала Бушуева

— Надо прихлопнуть коменданта, он
своими облавами^ терроризует всех,—
взволнованно предложил он.

— 1 олько не личный террор. На ме-
сто одного коменданта найдется другой.
Это не исход, а тупик,— возразил Го-
рунин.

— Поезда под откос, вот что надо. Я
все время говорю это,—выкрикнул Ма-
зур.

— А по-моему, лучше пустить их в
круг. Пусть потом поворачиваются. 7 ри
дня тому назад наш машинист Павел
Гордиенко пробовал и удачно... Парово-
зы простояли сутки без выхода.

— И еще хорошо бы взорвать ваго-
ны со снарядами,—'предложил Засов.—
I ут только ст релочникам намекни, а
они так толкнут, что вся станция грох-
нет.

— Они за кубанский хлеб из-за гра-
ницы французские и английские пушки
и снаряды получают. Я предлагаю под-
жечь хлебные поля,—увлекаясь повой
идеей, предложил Мазур.

Горунин, слушая предложения това-
рищей, каждый раз. когда нужно было
возражать, молча качал головой, заки-
дывая отросшие волосы назад.

— Мы в глубоком тылу. Задержка
поездов и разрушительство не должно
носить случайного характера. Нужна
система, нужна связанность действий, а
то мы не пользу, а вред нанесем,—ко-
ротко заключил Горунин—Л планы
дельные, надо о них подумать.

Перед тем, как расходиться, он пред-
ложил считать Бушуева сочувствующим,
напомнив ему о конспирации и о необхо-
димости строжайшей дисциплины.

Провожая Бушуева за калитку, Гору-
нин попросил его прислать к нему сына
своего Кольку.
— Проболтается, что ты?

— Ты-то сам не проболтайся,—улыб-
нулся Горунин.

Глача XV

В переулке у Камышевых заборов, пе-
ретянутых вдоль хворостинами, Бушуев,
неся вязанку дров, встретил стрелоч-
ника Крахмалева. Позади него, посмеи-
ваясь, шли два казака. За плечами у
них холодно поблескивали дула кавале-
рийских винтовок. «Верно сцапали бед-
нягу» — сочувственно подумал Бушуев.
Решил, что безопаснее пройти мимо, обо-
шел мутную лужу, свернул на другую
сторону, хотя мог бы итти прямо по
дорожке, мощенной булыжником и обго-
релыми кирпичами. Но Крахмален то-
же свернул в ту же сторону, направля-
ясь на него. Когда поровнялись, он дру-
жески окликнул:

— Погоди, Бушуев, передохйи ма-
лость.

— Не могу, на дежурство опоздаю,—
удивленно бросил Бушуев.

— Чего торопишься, погоди, раз про-
сят,—сурово сказал один из казаков.
Другой, пощипывая кругло острижен-
ную бородку и упираясь в корявое де-
ревцо акации, спросил:

— Чего к нам не идешь?

Неожиданный вопрос сначала смутил
Бушуева, а когда Крахмален моргнул
ему глазом: «Свои, мол, люди», Бу-
шуев все же недоверчиво протянул:

— Ты, может, один, а у меня на шее
шестеро, все жрать просят.

— У нас, выходит, нет детей. У нас—
щенята?—спросил другой казак.

Бушуев, свалив к ногам вязанку дров,
нехотя возразил:

— Казак — одно, а рабочий — совсем
другое... У казака своя земля, хлеб, скот,
куры. гуси. А у рабочего ничего... голые
руки да баба па горбу сидит.

— Не так стелешь, братуха. Среди
казаков голодранцев тоже немало... А
ты что ж. Крахмален, про него говорил
раньше, будто свой, — удивленно про-
тянул другой .казак и, пренебрежи-
тельно посмотрев на Бушуева, зашагал
вперед.

Глава XVI

Крахмален и казаки оставили Бушуе-
ва одного. Он сно-ва, взвалив на себя
вязанку, крякнул. Вязанка легла не-
плотно, вызывая тупую боль в плече.
Бушуев, не снимая, слегка подбросил ее.
Она, словно цепь по шестеренке, удобно
прилегла к покатым плечам.

Всю дорогу к дому он не переставал
думать о разговоре с казаками. «В са-
мом деле, почему они вот в отряде еже-
минутно рискуют, а он решил больше
не ездить на паровозе... Но ведь и Гла-
дов большевик, а однако в лес не идет,
да и Крахмалев ведь все время на стан-
ции... Не всем же быть в лесу»—успо-
каивал самого себя Бушуев.

Он помнил слова Горунина, что глав-
ная работа теперь заключается в разло-
жении кадетского тыла, но лучшего ме-
тода, чем отказ вести паровоз, он пока
придумать не мог и даже считал это
очень отважным поступком. О послед-
ствиях своего поступка он не думал. Он
услышал хриповатый свисток своего па-
ровоза: «Значит, нашли, сволочи, заме-
ну»—подумал Бушуев.

Свалив у крыльца своей хаты вязанку
и оправляя рубаху, он, хмуря лоб, от-
крыл дверь... Спертый воздух ударил в
нос.

Чтоб не разбудить детей, раскинув-
шихся на полу, Бушуев, тихо, не за-
жигая лампы, разделся. Не стал будить
И жену. Осторожно улегся на краю. Бы-
ло неудобно, ребра кровати давили в
бок, но скоро уснул безропотно и крепко^

Когда в окна забрезжил свет, Елена
проснулась. Она не знала, итти мужу в
депо или не итти, и легко толкнула его
в плечо:

— Проспишь дежурство!

Деповской гудок звал на работу. Он
укоренил привычку при первой волне
его машинально просыпаться даже тогда,
когда Бушуев засыпал позже обычного.
А сегодня на напоминание жены он
только повернулся с одного бока па дру-
гой, кашлянул и недовольно густым ба
сом протянул:

— Отстань! Не пойду на дежурство!

— Как же не пойдешь? Паровоз в ре-
монте, или с поездами опять ездить бу-
дешь?.. Доездишься ты...

— Совсем не пойду. Проживем и без
них. Пусть сами маневрируют, а я им
не слуга,—подложив ладони под голову,
пояснил Бушуев.—Не хочу. Дохлятиной
от них прет. Работать дальше—значит
поворачивать 'круг на пользу белым.
Поняла?

«Понес, — подумала Елена, не дога-
дываясь, что задумал муж. — Всегда у
него крутые повороты. Вчера еще за-
являл, что товарищам капут, слишком
много сил у белых, да белые уже и под
Москвой. На-днях только все твердил,
что начинать снова борьбу надо и вдруг
собирается совсем уходить из депо».

— Ну, хорошо. А жрать что будем?

Бушуев снова перевернулся на бок и
поскреб ногтями опину:

— Лес под боком, Кубань у завалин-
ки. Не подохнем. В лесу хмель зреет. Бу-
дем драть хмель. Рыбу ловить. Зимой
другая работа найдется,—за дрова возь-
мемся, сушняку В лесу хоть отбавляй,
готового хватит. На одном острове две-
сти саженей сваленного лежит... Жар—
хворост сухой, горит, как сера, а охот;
ники на топливо всегда найдутся. Су-
меть бы доставить на пристань. Лодка
есть, только подводу доставь надо. О
подводе с Тимохой договориться мож-
но... Ну, это потом. Сначала за хмель
возьмемся.

— В мечту ударился,—уколола его
Елена.

— Сама увидишь... ты слушай, что
тебе говорят и (приготовь мешки. Сего-
дня же в лес пойдем. Я уже разведал,
где хмель... Ой, и хмель гве. Пекаря за
него денег не пожалеют.

Бушуев встал и натянул выстиранные,
порыжевшие и пахнущие мазутом шта-
ны. Елена вышла в сенцы, чтоб найти
мешки.

— Вставай, Колька,—позвал Бушуев.

Колька не срешил вставать, сквозь
сон соображая: «Отец не идет на рабо-
ту, не в духе. Опять начнет придирать-
ся...»

— Вставай! Вставай! Лодырь царя
небесного, — гудел отец, шутливо полос-
нув ремнем спящего по серой ряднюш-
ке.—К дяде пойдешь.

Колька открыл глаза, потер их пятер-
ней, поскреб взлохмаченную голову, зев-
нул, вытянулся и начал нехотя одевать-
ся. «К дяде пойдешь. К какому дяде?..
Не к Васе ли?»—думал Колька, натя-
гивая рубаху и путаясь рукой в разо-
рванном рукаве.

— Ну, ну! Скорей потягивайся. К Ва-
силию сбегаешь.

— К дяде,—быстро натягивая отцов-
ские истоптанные сапоги, всполошился
Колька.

Бушуев угрожающе дернул сына за
рукав:

— Да ты раньше слушай, что гово-
рят!

Колька, уставясь на отца округлен-
ными глазами, насторожился:

— Что к Василию идешь, что Васи-
лий в городе, никому ни гу-гу! Понял?
Иначе голову оторву... За это нам и ему
петля. Ну, живо!

Колька быстро оделся, украдкой от
отца отвернул ломоть белого хлеба и,
ткнув его под рубаху, не вышел, а вы-
бежал из хаты.

— Колька! Колька! Вернись,—уж у
ворот окликнул его отец.

«Не взбучку ли думает за кусок хлеба
учинить?»—подумал Колька, нехотя
возвращаясь. Взбучки отцовской Коль-
ка не очень боится,—толкнет 1в плечо,
и «кончено. А все-таки обидно...

— А позавтракать забыл?—подзы-
вая рукой сына, и не так, как всегда, а
ласково и непривычно тепло спросил его
Бушуев.

— Да я, папа, хлеба взял,—'удивлен-
но ответил Колька.

— Ну, ступай!

У ворот Горуниных на скамейке си-
дела семенница, бабка квасника, и ря-
дом с ней лузгала семечки Агафья Ива-
новна. Колька (поздоровался с ней и
ткнулся (К воротам, открывая калитку.

— Погоди,—почти строго крикнула
Агафья Ивановна.

Она пошла с ним. Колька, загоражи-
вая рукой губы, шепнул:

— Дядя Вася передавал через отца,
чтоб я к нему зашел по делу.

Агафья Ивановна, улыбнувшись, от-
ветила:
— Ладно уж... пострел ты эдакий.

Вошли в комнату, заставленную фи-
кусами. Колька когда-то прятался за
ними.

На пороге показался Горунин. Обнял
Кольку своими горячими, длинными ру-
ками. От крепкого пожатия в плечах
хрустнули косточки.

— Вырос?

— Л то как же... —«смущенно пробасил
Колька.

Мать завозилась у плиты.

— Не завтракал еще, милок?.. По-
завтракаем. А у меня для тебя большая
работа... Базок знаешь?

— Чего ж не знать...—обрадовался
Колька в предчувствии приключения.—
Помнишь, мы с тобой туда ходили по
груши и проблуждали ночь Куда ни
пойдешь—камыши шумят, а ты гово-
ришь: это черти кашу варят. У меня
коленки тояслись, а ты петь зачал..
Базок хорошо помню, дядя Вася. — И
в глазах Кольки сверкнул веселый
огонек.

— Там, в базу, прикована к старой
вербе с подгорелым стволом лодка.

— Квазимода?

— Во-во, она... Будут к тебе прихо-
дить но делу люди... Понял?

— Перевозить, я с охотой.

Агафья приготовляла на столе чай.
Раза два переглянулась с Колькой
строго и ласково.

— А отец где же, «на дежурство
ушел?—спросила она его.

— Не собирается,—покусывая сахар,
деловито протянул Колька.

— Почему не собирается?—обеспо-
коенно спросил Г орунин.

— Говорит: «и без них проживем».

— Да ведь это же...—Горунин не до-
говорил и занервничал. Всполошилась и
Агафья, однако ни о чем больше не
спрашивала- Василий, допив наскоро
чай, натянув на лоб фуражку, вышел
из комнаты.

— Я к вам,—«кинул он в дверях
Кольке.—^Пошамаешь—возвращайся. И
никому ни слова.

Агафья, проводив сына глазами, со
вздохом бросила:

— Начудил ладно твой отец...

Глава XVII

Елена, сидя на топчане, вдевала нит-
ку в большую иголку, собираясь чинить
мешки. Прикрыла обнаженные ножки
дочурки, которая крепко спала еще, рас-
кинувшись лопухом на сундуке. Под го-
ловой девочки .вместо подушки лежала
синяя юбка. Елена взяла с постели по-
душку отца и положила под голову спя-
щей. Хотела заметить вошедшему му-
жу, чтоб он не пачкал Мазутом подуш-
ку, да воздержалась. «Ворчать начнет,
да и ушел ведь с паровоза». Любопыт-
ство подмывало спросить о брате и, вы-
брав удобный момент, когда он перели-
стывал газету, она спросила:

— А не опасно Васс ходить по горо-
ду? Узнать могут, выдадут, а то еще
на облаву .нарвется. Теперь каплуны по
две облавы в день устраивают. Наста-
вят патрулей по улицам и каждого щу-
пают... По хатам лезут.

— Не тронут У него железнодорож-
ная карточка, с ней хоть куда, надожней
паспорта.

— Паспорт твой он вернул,—облег-
ченно вздохнула Елена, перебирая ру-
ками на коленях мешок, пристально по-
смотрела на мужа и таинственно доба-
вила:

— Говорят, что у него, когда задер-
жали под Ростовом, золото кашли. Бре-
шут ведь?

Бушуев перемолчал, свернув газету,
спрятал ее за зеркало:

— Чего ж молчишь?—нетерпеливо
спросила Елена.

— А ты не тоепли языком.

Звякнула щеколда, и в дверь вошел
Горунин. Его облегала тесная тужурка
с короткими рукавами, обнажавшими
худую кисть руки. Когда он входил в
комнату, на босых ногах его гремели
колодки, выструганные им из вербы.
Черный .картуз с синими кантами во-
круг полей был надвинут ка лоб.

Давно не был Горунин у Бушуевых.
В комнате заметил перемену. На столе,
в железной рамке, сделанной руками
Бушуева, стояло несколько фотографи-
ческих карточек и открыток; пейзажи
Куннджи, «Запорожцы» Репина. Рань-
ше этого не было. В углу, где прежде
поблескивал темной позолотой киот, бе-
лели голые стены. Горунин, поздоровав-
шись с Еленой, сразу обратился К Бу-
шуеву:

— Не работаешь?

— А вот спроси его,—вмешалась Еле-
на.—Вдруг решил бросить депо. А к
чему—не знаю.

Горунин покачал головой:

— Напрасно ты это, напрасно... Слу-
чилось что?

— Не случилось,—вталкивая проку-
ренным но:тем табак в трубку, ответил
Бушуев.—Решил поступать по-больше-
вистски: раз убеждением против, значит,
и делом нужно... Я так понимаю. Пища
не по нутру, желудок слабит...

Горунин задумчиво выровнял на по-
лу задранную ногами полосатую дорож-
ку, заходил по комнате.

— Все это так,—заметил он нако-
нец,—но ведь бросить депо—значит
порвать связь с рабочими. А какая же
это, к чорту, борьба? С таким подхо-
дом, как у тебя, нас всех переловят, вы-
порют, и общему делу петля... Нужно
не в лес бежать, а там, на канавах, под
паровозами, в депо работать и действо-
вать. Вместе с товарищами...

Бушуев наморщил брови и угрюмо от-
ветил:

— Тебе говорить хорошо, когда сам
в лесу сидишь. Загородился там с гор-
сточкой и затвердил: тактика... органи-
зация...

Горунин внимательно глядел ему в
лицо:

— Ну, ну!

Бушуев, размахивая руками, продол-
жал:

— А мне надоело. Куда ни пой-
дешь—жандармы. Возле нужника, и там
жандармы. Маневрируешь на паровозе,
и тут приставлен. А деповское началь-
ство как бешеное стало. Даже помощ-
ник, с которым я ездил на маневрах, и
гот командует... Жалованье дают в три
месяца раз, платят донскими, а Керен-
скими и царскими спекулируют. Так слу-
жить нельзя. А ты—тактика... Попро-
буй сам эту тактику,—Бушуев затянул-
ся, пустив дым изо рта.

 — Не горячись,—свертывая из зеле-
ной бандерольной бумаги папиросу, по-

советовал Горунин.—Я и сам знаю, что
тяжело...

Бушуев, вытянув трубку изо рта, пе-
ребил:

— Укреплять своей работой тыл
стервятников не хочу. Понял?

— Очень революционно, очень... —
слегка улыбнувшись, заметил Гору-
нин.—Не желаешь служить им, жало-
ванья не платят, командуют. Но к чему
же еще этот жест: «Не намерен укреп-
лять тыл стервятников»? Ну, ладно, вот
ты ушел со службы... Что жетых белых
разрушился? Нет. Вот если бы ты ушел
и за тобой вся деповщина...

— Стачка?

— А хотя бы и так. Не пошли ведь?

Выпустив голубые струйки из нозд-
рей, Бушуев тоже протянул:

— Нет... Пока еще <нет...

— Видишь, а ты спешишь, и сам ухо-
дишь. Главное, самое главное, Андрей,
ты упустил. В депо ты можешь вести
нужшую нам работу, пропаганду, знако-
миться с настроениями рабочих. Нужно
это нам? Нужно. И мы могли бы пере
давать нашему фронту, что надо. А,
уйдя в лес, ты этого нс сможешь сде-
лать. Я думаю, кому-кому, а тебе пора
бы сообразить это дело. У тебя ведь и
девятьсот пятый год за плечами.

Упреки Горунина не понравились Бу-
шуеву. Он, меланхолично поглядывая в
окно, выпалил:

— Сообразились довольно, как на
раз'езде.

— Да ты о раз езде лучше помол-
чи. Раз езд—большой подвиг. Это он
осветил нашему штабу картину положе-
ния. Слыхал, что жлобинцы немедленно
после этого разгромили казачью армию
Краснова на Царицынской ветке? Гы
кивать на раз’езд погоди!..

— Тыл—не раз езд.

— Как сказать. Гыл кое-где не ме-
нее важен, чем раз'езд.

Бушуев рассеянно слушал, выковыри-
вая спичкой зауглившийся табак из
трубки.

— Затвердил: тактика. А если сте-
на, как на раз езде...

Горунин, огорошенный наивным за-
ключением Бушуева, молча подошел к
окну, повел пальцем по лужице, нако-
пившейся на подоконнике со стекол, и
ткнул в нее папиросу. Задумчиво и
строго посмотрел на Бушуева. Гот ку-
сал губы, обрывая пальцами со шва ру-
кава ворсинки.

В комнату вбежал Колька.

Горунин закончил разговор:

— Ты, Андрей, хорошенько подумай,
что делаешь. В депо твое место, а не в
лесу. А ты, Колька, пойди за мной. Де-
ло есть.

Когда Колька ушел с Василием и не
вернулся на ночь, Елена до зари мучи-
лась бессонницей и целый день не похо-
дила себе покоя. Напекла коржей, по-
чинила к обеду все белье, занялась было
стиркой—руки отваливались, не уста-
лость, а тоска отнимала силу. Выходи-
ла на улицу, за ворота. Поглядывала в
сторону вагона. Ждала Кольку.

..>сед1ка, жена сцепщика Крахмалева,
снимая белье с просушки, заметила ей:

— Чего, Артемовна, засумничала?

— Зубы что-то крутит.

Соседка подошла ближе, облокоти-
лась на забор, прищурилась:

— Зубы... Мой сказывал, что твой
вчера на дежурство не вышел. Ты б от-
говорила его...

Елена выпрямилась, поправила у шеи
платок и неожиданно для себя вступи-
лась за мужа.

— Издевательства никто ше потерпит.

— Я ничего,—ответила Крахмалева,—
а только человека жаль... От них го-
ловы не спрячешь. Медника за отказ от
службы на-смерть запороли.

— Всех не перепорют...

— Не всех, а которые поноровистее.
Время ныне такое, что характеру волю
давать никак нельзя. Мой тоже не лю-
бит гнуться перед кадетами и тужится,
ровно дуб перед ветром, а все-таки мо-
тается по рельсам, под вагонами иной
раз сутками... еле ноги домой волочит.
Поскрипит зубами, посопит, а наутро
опять под вагоны.

Глава XVIII

Колька переправлял через Кубань
трех бежавших с белого фронта каза-
ков. На корме лодки сидели Бушуев и

Горунин. Лодка, повернув по течению,
подняла нос и понесла их к другому бе-
регу.

Горунин взял из рук Кольки шест,
чтоб несколько поразмяться. Изредка
погружал его в воду, касался им крем-
нистого дна, упирался, ускоряя дви-
жение. Шест задевал борта лодки. Свер-
кая рыбками на солнце, обрывались во-
дяные брызги. Хрустело дно. Берега,
вздутые зарослями пышных верб, ореш-
ника и дуба, приветливо бежали на-
встречу лодке.

— Где Полянский теперь?—навали-
ваясь на шест и затем повернув нос лод-
ки к острову, спросил Горунин.

— Слыхал, в Кисловодске, фотогра-
фией занимается... Собирается..приехать
сюда. Не хочет служить белымГ Сочув-
ствующий нам...—отмахиваясь от кома-
ров кепкой, ответил Бушуев.

— Сочувствовать мало, надо рабо-
тать.

Бушуев напятил кепку на голову, уло-
вив в замечании Горунина какой-то на-
мек, с досады сплюнул и глянул, как
плевок, дробясь серебряной цепочкой,
поплыл назад.

— Приедет, поговори с ним.

Под’ехали к острову, который напо-
минал собою огромную черепаху с ла-
пищами черяых пней у берегов. В узком
проливе поблескивала песчаная коса.
Под’ехали к ней. Казаки, вскидывая
винтовки на плечи и втыкая в пояса
длинные полы бешметов, спрыгнули на
берег. Колька держал в руках цепь. Бу-
шуев выхватил ее и потянул лодку к
себе. Лодка, шурша о песок, затянутый
илом, легко выползла на сушу. Бушуев
взял шест у Горунина, воткнул его в
песок, обмотав у подножия цепью, и за-
шагал по узкой тропке к балагану.

I ' а этом острове Бушуев нередко ко-
ротал свои часы. Кроме его друзей, ни-
кто почти не бывал здесь... Разве какая-
нибудь старуха с закопченным ведерком
случайно забредет сюда за лесной яго-
дой.

Среди колючих кустарников ажинни-
ка хитро петляла и местами терялась
тропка. На повороте, где, казалось, она
кончалась, Горунин, как бы подводя
итог прежнему разгО'Еору, заметил:
— Значит, решено. 1 ы останешься в
депо для связи.

— Кем решено? ’>'обой?—хмуря бро-
ви, бросил Бушуев.

— Да, хотя бы мной.

— А ты меня спросил?..

— Не забудь, что большевики, раз
обсудили, действуют, а не ноют, — обо-
рвал его Горунин.

— Да ты не кипятись... Ворочаться в
допо поздно.

Горуни1К, сломив попавшуюся под ру-
ки хрупкую веточку вербы, протянул;

— Сам наделал, сам и расхлебывай.
Понятно?

— Да ведь ты сам знаешь, у них за
неявку на работу строго... даже кокнуть
могут.

— Похожим, не кокнут, а ты извора-
чивайся,—и, кивнув на прощанье Бу-
шуеву, ‘Горунин через перевитые хмелем
ветки вербы полез с казаками в чащу.

На другой день, в воскресенье, Бу-
шуев зашел к Гладову узнать, что слыш-
но с фронта и, заодно, что говорит на-
чальство о его невыходе на работу.

Глава XIX

Похлебав постного борща с сухарями,
Артем с утра шел на вокзал за ново-
стями. Днем слонялся по базару с ко-
ленкоровой .книжкой деповского рассыль-
ного, вечером и ночью ходил на вокзал
с кондукторским фонарем. Сегодня Ар-
тем пошел на вокзал в половине вось-
мого. В зале третьего класса было наку-
рено, людно, шумно.

«Как черва, кишит»—подумал Артем.

Кучковались, распластавшись на полу,
как цыганский табор на выгоне, каза-
ки и солдаты с грязными прокопченны-
ми гарью узлами.

Артем, толкаясь между ними, соби-
рал разные толки и вести с фронта.

Возле одной кучки остановился, как
бы поправляя свечу в фонаре.

Красноносый казак хвастливо расска-
зывал про «великий поход Мамонтова».
Артем насторожился, с досады махнул
рукой, клацнув жестянкой фонаря, и по-
плелся дальше. В другой кучке велись
разговоры о том, как «банды красных
раскрошили полчища Мамонтова». Уди-

вляясь смелости рассказчика, Артем по-
дошел к нему ближе.

Вдруг кто-то хлопнул Артема широ-
кой и тяжелой ладонью по плечу. Ар-
тем круто повернулся. Перед ним стоял
высокий мужик.

— Макар?.. Скажи на милость,—об-
радовался Артем.

Зеленые глаза Макара скрывали за-
таенную тревогу.

— Артем Федотыч... Аяк вам со-
бирался. С имения я сейчас...

Артем был доволен и недоволен та
кой .встречей.

Когда-то они с Макаром были близ-
кими приятелями. Тридцать лет тому
назад, с холщевыми сумками за плеча-
ми, они вместе пришли на Кубань. Ма-
кар устроился в имении чебаном, а Ар-
тем кочегаром на водочном заводе.
Встречались еще перед войной,—Макар
провожал сына во флот. После как-то
встречаться нс приходилось. А с кем те-
перь Макар,—кто его знает.

«В плохую годину тебя принесло»—
подумал Артем и решил, что лучше бу-
дет отвязаться от земляка. В голове его
сложился незатейливый план, и он,
вздыхая, заметил Макару:

— Сам, видишь, скитаюсь на вокзале,
домой возвращаться страшно. Тиф у
нас там. 7 ого и гляди, чтоб самому не
свалиться.

— Ты же где теперь майстрюешь?—
спросил Макар после минутного молча-
ния.

— Завод наш прикрыли еще в гер-
манскую... сторожую в депо.

— 1 ак, так, а чего же с кондуктор-
ским фонарем бродишь?—Чувствуя, что
Артем от него что-то скрывает, Макар
взял его под руку и вышел с ним из
зала на под’езд вокзала: —Вижу, кум,
не доверяешь мне. А меня жахаться не-
чего. Меня за сына пороли. Сын—мат-
рос, и где он, что с ним, и сам не знаю.
Однако за него ответ несу. Я—беглый
теперь... Пособи как-нибудь свернуться,
а нетэ пропала моя головушка. Хоть
где-нибудь притули. Пропадать, да не
промеж чужих людей.

Они быстро перешли дорогу и темным
переулком, мимо железнодорожных ре-
шеток, зашагали по грязи...
Подошли к дому Артема. В неболь-
шом дворике, засаженном вишневыми
деоевцами, стоял глиняный домик под
черепицей. В ставнях огненной дранкой
щерился свтг...

«Еще не опят. Видно, Вася при-
шел»—подумал он и постучал -в дверь.

С встревоженным лицом на крыльце
показалась старуха. В ее руках пошеве-
ливались шерстяной чулок и металличе-
ские спицы.

Вошли в комнату. За столом сидели
Горунин и Бушуев.

Артем отрекомендовал:

— Земляка привел, с фронта как буд-
то...

Между Бушуевым и Макаром завя-
зался разговор:

— Давно из Минеральных?.. Ну,
как там большевики?—спросил Бушуев.

— Большевикам тяжело. Загнали, бе-
долаг, в горы, и они там отбиваются.

— А конца-^тю этому не видать,—
добавил Макар, присаживаясь на ма-
ленький, скрипучий стул и поглядывая
на Горунина.

— Хлеб, землячок, все решит. Уро-
дит хлеб в России—белым конец, не
уродит—большевикам капут,—неуверен-
но ответил Бушуев.

Горунину ответ Бушуева не понравил-
ся. Он, отстранив тугие лапы фикуса,
вышел на середину комнаты и заметил
Бушуеву:

— Хлеб, брат, это—не все Помимо
хлеба, нужно руководство. Вот, когда
массы крестьянства поймут, что их путь
идет с оабочими Да с большевистской
партией, тогда белым действительно мо-
гила. Сломим их, как хворостинку. А ка-
заки—те же крестьяне. Вот в этом са-
мом и есть загвоздка..

Совсем неожиданно ввалились в ком-
нату Мазур и Крахмалев. По их .возбу-
жденным лицам Горунин догадывался,
что случилось что то необычайно важ-
ное. У Мазуоа из-под лохматой шапки
игриво поблескивали глаза. Он винтом
покручивал раскрасневшиеся от моро-
за руки и так, словно в них была прият-
ная находка. Крахмалев, не говоря ни
слова, уселся на диван, снял с ноги рас-
топтанный валенок и, запустив в его
голенище руку, достал войлочную под-

стилку, затем (перочинным ножичком
распорол ее. В войлочной подстилке
оказалась четвертушка желтоватой бу-
маги. Он, покрутив ее в руках, протянул
Горуни!ну. Записка была от Хохулина:
круглый, знакомый почерк. Горунин
вслух прочел ее:

— «Василий Артемович, идет лихо-
радочная мобилизация, белые чувствуют
свой крах. Казаки бросают фронт. Об-
разовавшуюся трещину продолжайте
раскалывать. -Примите -все меры, чтобы
ни одного эшелона ваш железнодорож-
ный узел по направлению Ростова не
пустил. Все, чем располагаете, .решитель-
но все (было подчеркнуто) ставьте на
карту. Еще неделя-другая, и Кубань ста-
нет советской. Действуйте, действуйте...
По поручению центрального (комитета
большевиков на Кубани—Хохулин».

Сидевший у стола Мазур вдруг схва-
тился с места и подпрыгивающей поход-
кой заходил по комнате.

— Вышло по-моему,—торжествующе
произнес Мазур.

— По-твоему, но только, есть расхо-
ждение во .времени.

— Ладно уж,—натягивая на глаза
шапку, словно смутившись, процедил
Мазур.

Через полчаса в комнате Горунина со-
стоялось совещание. К утру было реше-
но- сделать короткий налет .на вокзал
и его терроризовать до основания. Ма-
зуру -было поручено достать пироксили.-
новые шашки и по условленному сигналу
Гладова (поднять на воздух боевой арсе-
нал белых, Бушуеву—перерезать стрелку
и заградить главную магистраль. Работу
по взрыву поворотного круга Горунин
взял на себя.

Глава XX

Когда Бушуев .вернулся домой, он за-
стал у своей калитки вооруженного.
Стражник -встретил его, как старого зна-
комого.

— Бушуев?

-Да.

— Пожалуйте -к начальнику депо.
Приказано, чтоб немедленно.

Дежурный по депо, окинув ненавидя-
щим взглядом Бушуева, раскричался на
него;
— Немедленно выезжай с паровозом
под военный эшелон... Что?.. А?.. Не
рассуждать!.. Живо I..

Бушуев, молча и "олько больше суту-
лясь, вышел.

«Попал из огня да в полымя»—поду-
мал он, направляясь к паровозу, тор-
чавшему на поворотном кругу, как одно-
рогий жук в навозе. Его тяжело повора-
чивали два кочегара. В стороне у кон-
трольной полосатой будки расхаживал с
карабином за плечами солдат в англий-
ском обмундировании. Он часто, хва-
таясь рукой за прошитый матерчатый ко-
зырек, поворачивался в сторону запас-
ного пути, откуда доносился дикий, виз-
гливый свист паровоза. По неуклюжим
движениям солдата Бушуев заключил,
что на посту находится паренек из глу-
хого хуторка, -который, быть может,
впервые попал на железную дорогу. Но
когда подошел к часовому ближе, он
узидсл, что ошибся. Перед ним стоял в
погонах вольноопределяющегося сын
пристава. «Охрана надежная»—подумал
Бушуев, проходя мимо солдата, и не-
ожиданно для самого себя поклонился
ему. Вольноопределяющийся как будто
не заметил его, а Бушуев прошел к кру-
говщикам и, налегая вместе с ними на
бревно, помогая им поворачивать круг,
голкнул локтем стоявшего рядом и ти-
хо произнес:

— Нажимай, брат, нас тоже жмут.

— Скубут, аж вэлосья сыпятся,—
размазывая замазученным рукавом на
лбу пот, ответил круговщик, показывая
белые лопаточки зубов.

— 1 ринадцать часов отдубасили за
сутки, к утру спины не разогнешь,—до
бавил второй.

— А красных все гонят, казаки, го-
ворят, к Орлу добираются...

— Брехня. Под Орлом им такого
пить дали, что, уже с -неделю, прут без
оглядки назад,—ободряюще шепнул Бу-
шуев.

Круговщики облегченно вздохнули.

— Под эшелон выезжаешь?..

— 1 онят.

— Свалить бы твою разбитую гарбу
в круг.

— Нельзя... вишь, расхаживает. Кхе.
Кхе... кашель проклятущий горло рвст.

— А ты глицерину проглоти, момен-
тально снимет, .как пену с камня,—посо-
ветовал круговщик.

Круг плавно -подошел к выездному
пути. Бушуев взбежал на площадку и
оттолкнул ногой в пазы между рельсов
торчавшую колом железную планку.
Круг, вздрогнув, остановился. Бушуев
помахал выглядывавшему в паровозное
окошко Гладову.

— Готово! Давай вперед!

Три эшелона, по тридцать два ваго-
на в каждом, стояли на главных путях,
у самого вокзала. По перрону мотались
офицеры в башлыках. Часто выбегал и
снова скрывался в скрипучих дверях вок-
зала начальник станции. Он нетерпели-
во поглядывал в сторону депо, -нервно
вертелся по перрону и, заметив нако-
нец идущий паровоз, бросился рысью к
нему навстречу. Вскочил на ходу на
площадку паровоза, вытянул шею к
окошку машиниста и, таясь переси-
лить шум паровоза, крикнул:

— Чуть не растерзали.

— Какой по счету отправляешь?—
спросил Г ладов.

— I ретий, а по расписанию надо бы
восьмой...

— Гы поосторожнее...

— А как еще осторожнее?.. Парово-
зов не -подают, шут их дери. Вот по-
следний маневровый отправляю, пусть
кусают себя за локоть.

— А ежели не довезем?.. Ты заяви
главе эшелона, что ему дают не паро-
воз, а искалеченный жестяной тарантас.

— Заявил, да разве их проймешь.
Э-о не люди, а звери какие-то.

— А каково у них настроение, а?

— Пока доедут до фронта, половина
казаков разбежится по станциям. Я уже
нескольких направил в лес.

— ’ ляди,—хи"ро прищурился Бу-
шуев.

— И то гляжу...

— Какое распоряжение? — спросил
Бушуев.

— До Ростова, и никаких остановок.

— А ежели машина забуксует?.. Во-
ды нехватит?

— Лавируйте, как знаете,—сказал на-
чальник, спрыгнув с площадки.
11аровоз на минуту остановился и,
дав протяжный свисток, заклацал дыш-
лами, направляясь под края за водой.

Начальник спрыгнул на перрон и по-
бежал к офицеру, нервно махнувшему
рукой.

Оглянувшись, Бушуев заметил, как
офицер потряс в его сторону кулаком.
Другой офицер ухватил начальника за
грудки.

— Не могли до сих пор воды на-
брать! У! Большевистская харя! Пере-
стреляю всех на месте,—доносился до
машиниста раздраженный голос офицера.

Глава XXI

Паровоз Бушуева вернулся с полови-
ны дороги. Привезли его холодным, в
хвосте порожних вагонов. Поставили на
канаву в ремонт. 11ятый день Бушуев
был без паровоза. Целыми днями тор-
чал в депо. То гнулся с пилой у тис-
ков над подшипниками, то с ключом
лазил у паровоза, проверяя оаботу сле-
сарей. Замечал недостатки, отворачивал-
ся, молчал. Вспоминал, как пои совет-
ской власти он каждый раз за плохо
пригнанные подшипники и сальники на-
брасывался на помощника машиниста,
на слесарей, подручных рабочих, а те-
перь, заметив недовинченную на три
нитки гайку у центра дышла, так и
оставил.

«Если (паровоз после ремонта друго-
му машинисту отдадут, ему деваться не-
куда будет... Разве что в лес, к Гору-
нину». О многом передумал Бушуев за
пять дней. Последнее заседание больше-
вистской ячейки, особенно речь Горучи-
па и частые споры с ним будили у Бу-
шуева .новые мысли и настроения. Рань-
ше он часто задирал, нос перед слесаря-
ми, считая себя более важной птицей,
чем они, а теперь, сидя с обтирщиками,
по-приятельски закуривал с ними и ду-
шевно Ьеседовал:

— Думали, всех большевиков сове-
шали, а вчерась на шестой будке опять
разобрали путь.

— Это, видно, иногородние орудуют.
— Орудуют, сынок, орудуют...

Обтирщики, удаляя скребком грязь,
застрявшую у тележки паровоза, поде-
лились .новостью.

— А вы заметили, казаки перестали
козырять... особливо не казачьим офи-
церам.

Переправляясь после работы на дру-
гую сторону реки, Бушуев думал:

«О .каждой трещине на фронтах или
в тылу у белых знает уже чуть ли не
каждый железнодорожник. Накипает,
льется через край ненависть к белым
и у крестьян. Чего еще ждет, о чем ду-
мает Горунин».

Забившись (В глухую чащу обенежен-
ного, сухого карагача, Бушуев, прежде
чем йтти к стоямке Горунина, решил
нарубить дров. Вздохи, хруст и подхва-
ченные эхом удары топора стозвонно но-
сились по чаще, словно испуганный
заяц, кружились у каждой пролысины
леса, откликаясь у берегов.

Бушуев настолько увлекся работой,
что не заметил, как на шум его рубки
неслышно пробрались три вооруженных
винтовками человека. Из снежной кры-
ши раскинувшегося куста калины пока-
залось ложе винтовки, перевязанное
проволокой, затем высунулся незнако-
мец и пытливо уставился зелеными гла-
зами на Бушуева. Справа и слева, а так-
же и позади раздался торопливый хруст
мерзлых листьев, шелест и треск веток.

— Стой. Ни с места...—раздался го-
лос молодого парня, вылезшего на про-
галину к Бушуеву. На парне была ши-
нель с пропаленным локтем. На плечах
нарисованы химическим карандашом
погоны с двумя лычками.

Бушуев, нахмурив брови, высморкал-
ся пальцами.

— Попался, гад!

— В чем дело, боатцы?.. Я—‘маши-
нист. Вы не за того меня приняли, как
видно,—опуская к ногам топор, пробор-
мотал Бушуев.

— Ни с места! — кипятился солдат.

— Всадить ему один наперсточек, и
кончен след,—посоветовал другой казак,
нахлобучивая на глаза лохматую шапку.

— За что?

— Сам знаешь.

— Да чего еще рассусоливать... я его
в Осваге видел... Ишь, лесоруб на-
шелся.

— Мало ему дров на городской при-
стани.
— Смирно! — скомандовал парень с
лычками, прикладывая винтовку к плечу.

— Погоди. Дай человеку подышать,—
заметил один из подошедших казаков.—
Пусть хоть дерево повалит... Клюй, ру-
би, браток,—ободряюще протянул казак,
оправляя сползавшую с плеча бурку.

Бушуева смущали нарисованные иа
шинели погоны. Если бы не они, он ско-
рей принял бы их за горунинских ребят.
Напомнить им имя Гору.нина он все же
не решился,- -боялся попасть впросак:
«А вдруг это кадетская облава»—по-
думал он, вонзая острие топора в белую
подрублину корявого ствола...

Глава XXII

Кубань шелестела. Затолкались стис-
нутые в бугры, хрупкие 'заснеженные
крыги. Как ветер в скалистой щели, суе-
тилась между круч река. Стиснутая
льдинами, продиралась к остров!' лодка.
В ней сидело трое: Горунин и два ка-
зака.

— Погляди, сколько сала намело... И
откуда его столько?

— Непременно Кубань станет... Не
зачерпнула бы лодка воды, — держась
за борта, выразил опасение казак, сидев-
ший на корточках.

Другой, подбирая полы бурки, сердито
ответил:

— Лучше в Кубани потонуть... чем
генералам... лизать. Проклятые души...
Осрамили казачество. Даже ново деда
всполошили, тоже за винтовку схва-
тился, хрыч старый. Мы, говорит, им
покажем, как мутить Кубань... Одно
горе, на коне разучился ездить, сослепу
мушку на дуле не вндит. «Маглюе»,
говорит, в глазах.

Лодка сунулась в обледенелый берег,
зашуршала, будто метлой по полу. Ее
вытянули и двинули в колючие кусты
ожины.

— Лесник теперь лодки не подстре-
лит.

Недалеко от дороги послышалось вяз-
кое теканье топора...

— Кто б это мог быть?

— А ну, тише, ребята,—шепнул Го-
рунин.

Присели. Где-то сопела пила. Между
деревьями стоял в потертом коричневом
пиджаке человек. Ок рубил ясень.

— Эй, землячок,—окрикнул его Го-
рунин.—Да ведь это же Бушуев,, чорт
тебя 'подери... Ты как попал сюда? А
рубишь-то хак? В корень надо.

Бушуев, не торопясь, положил топор у
ног, вышел на дорогу. Поздоровавшись
с Горуничым, кивнул казакам и уселся
на суковатый пень старой вербы.

— Чуть не подстрелили твои казаки.
Уцепились в меня: почему я здесь да
кто я? Словно я какой разведчик или
кадюк, и баста.

— Не удивительно, чего шляешься,—
смеясь, заметил I орунин.

На другом берегу Кубани хлопнул
винтовочный выстрел. Бушуев нето от
холода, нето от выстрела вздрогнул, вы-
нул изо рта трубку и молча начал вы-
бивать из нее заутлившийся табак. Его
тонкие губы передернулись, из под серой
солдатской шапки с пропалиной у проре-
хи полувопросительно, полуиспуганно
глядели большие, темные глаза.

Бушуев вспомнил о пройденном в ты-
лу белых пути. Вспомнил он, как Го-
рунин терпеливо и исподволь направлял
его из глухого раз’езда политической
путаницы на главный путь борьбы. Вся-
кий знает, куда он идет, вот казаки, ко-
торые его хотели пристрелить, тоже зна-
ют, а он все путается, шляется...

— Пошли, Василий Артемович,—ска-
зал один из казаков.

— Идите, догоню. Мне с «им... по
делу.

Казаки, увязая в примороженный
сверху снег, пошли в глубь леса.

— Хорошо, что я тебя встретил, —
сказал Горунин. — Есть дело. Погово-
рить надо серьезно.

— Встретил ли? Я ведь только шлял-
ся,—хмуро ответил Бушуев.

— Ладно, философствовать будем по-
том... а теперь о деле. Красная армия
наступает на Ростов. Лиманский пере-
дал Хохулику, что настала пора боево-
го выступления. У элеватора стоит по-
данный из Екатеринодара состав со сна-
рядами. Его надо... поднять на воздух,
взорвать.
Бушуев, повинчивая от холода руки,
вздрогнул.

— Это первое,—продолжал Гору-
пин. — А потом ты вероятно знаешь, что
идет поголовная мобилизация, берут
стариков, берут гимназистов... Надо за-
держать их отправку на фронт. Поручим
это дело молодежи: Александру Алы-
мову, Винникову.

— Ого-го,—вставил Бушуев.

— Не ого-го-кай! Они—парни бое-
вые. Возьмутся, сделают. Понял? Впро-
чем по этому вопросу распоряжения уже
сделаны. Остается первое задание: ко-
митетом решено поручить это тебе и Ма-
зуру. Свяжись с ним и круши.

— Крушить?.. Да я им главную ма-
гистраль зарежу.

— Вот-вот.

Оба рассмеялись, разошлись. Бушуев,
подняв топор, вразвалку поплелся дору-
бливать хрупкий и медянистый ясень.

«Я только подумал об этом, а он уже
все обмозговал»—восхищенно подумал
Бушуев о I эрунине.

Горунин, разрезая сапогами сножную,
хрустящую кору и стряхивая рукавом с
жестких веток снежную пыль, напра-
вился к землянке.

Впереди дымилось застывающее озе-
ро. Темноссрая поверхность воды подер-
нулась игольчатыми стрелами. Медными
трубочками торчали стебли камыша.
Два человека, покрякивая в тон пиле,
распиливали бревна. Один из них—Ма-
кар. Он упирался коленом в дубовый
рогатый ствол. Против него, скрючив-
шись, стоял казак в черной стеганой ту-
журке и наблюдал, как ив узкой щели
порошилось на землю черствое просо
опилок.

— На фронте как?—спросил Макар
казака.

— Бьют генералов в хвост и гриву.

— Слышь, Василий Артемыч, что
он рассказывает? — спросил Макар по-
дошедшего I орунина. Ведь, пожалуй,
пора и нам начать действовать?..

«Действовать и действовать, пока не
поздно. Депо—надежный Запас»—решал
Горунин.

Макар, отряхивая с себя опилки, про-
должал разговор с казаком:

— И большая сила?

— Не маленькая. Еще под Орлом
начали напирать на офицеришек. Да что
говорить, теперь не собьешь Раз каза-
ки не схотели лады, их последняя опора
провалилась, всему конец. Генералам не
на ком больше держаться. Шкуро все
улещал сладкими речами: «Побьем, мол,
большевиков, казакам будет навеки
слана...» Сам домов в Екатеринодаре
понакупал заместо славы, а нам—косты-
ли-колотушки... А нето, говорит, отбе-
рут ваши земли и всех быдто фронто-
виков в землю живьем, а невинов-
ных--в батраки иногородним.

— Брешет, собака, — вставил Макар,
стирая пот со лба,—беднякам все еди-
но, что иногородний, что казак...

Глава XXIII

Вечером отряд Горунина, в сто сорок
пять человек казаков и рабочих, проби-
рался по хруслым кочкам замерзлой Ку-
бани на городской берег. В песчаном ов-
раге рассеялись по звеньям. Решено бы-
ло перехватить у бегущих с фронта ору-
жие, а желающих оставить у себя в от-
ряде.

Горунин передал командование Мака-
ру и вместе с Колькой и тремя казака-
ми направился в обход через темный
и глухой под езд крутой железнодорож-
ной насыпи в город. По дороге заглянул
к Бушуеву.

— Ну. как у тебя приготовления?

— Все готово. Достал еще две англий-
ских гранаты. У казака... с фронта бе-
жал.

— А пироксилиновая шашка?

— Есть. Мазур с Гириным уже дей-
ствуют.

В комнату вошла Елена.

— На дежурство не опоздаешь?

— Иду.

— А помощником кто у тебя- сего-
дня?—спросил Горунин.

— Гладов.

— Это хорошо. Очень хорошо.

— Да, и сцепщик вагонов тоже наш.
Собственно говоря, в депо все теперь
наши.

На прощанье ] орунин обнял Бушу-
ева, и тот почему-то вспомнил, как на
пути к раз’езду на бронепоезде главком
Чистое трепал за плечи Горунина.

— Папаня, а я с дядей Васей, — по-
сматривая на мать, вмешался Колька.

Бушуев по привычке наотрез отка-
зал:

— Куда тебе? сиди дома... с ма-
терью.

11отом, как видно, раздумал:

— А впрочем, как Василий захочет.

Горунин, любуясь крепким румянцем
на щеках Кольки, молчал.

Елена кинула умоляющий взгляд на
брата. От него зависело, пойдет или
не пойдет Колька на опасное дело, о
котором она догадалась по разговору.

— А я все равно пойду, — горячил-
ся Колька.

— А я тебе голову оторву,—бросила
свою обычную угрозу Елена,

— Ладно, рвите, — и Колька, рас-
серженно и надменно передернув пле-
чами, кинулся к двери.

Боевой задор Кольки понравился Го-
рунину. Он добродушно рассмеялся,
вернул кивком головы Кольку и успо-
коил сестру.

— Не волнуйся, авось свинья не
с ест.

В полночь вышли из хаты.

Елена посмотрела через окно яа сме-
ющееся лицо сына: «Баламут дите, да-
те и есть... Жизнь, может, на ниточке
висит, а он, паршивец, зубы скалиг...
И мужики тоже сбивают мальчишку.
Разве можно? несмышленый ведь еще,
сам пропадет и других огубит». При
этой мысли Елена нервно засуетилась
по комнате в поисках шали, кинулась к
сундуку, к кушетке, глянула на кро-
вать, за шкаф — нету, запропастилась
шаль. И, спасаясь, что ушедших не до-
гнать, накинула второпях на голову пли-
совую кофту и, не закрыв двери сеней,
выбежала во двор, поскользнулась на
замерзшей луже и брякнулась об лед.
Медленно поднялась, охая и прихрамы-
вая, вышла за калитку.

Улица куталась прозрачными сумер-
ками. Над Камышевыми и черепичными
крышами поблескивал голубыми кру-
пинками обледенелый снег. Кругом
было безлюдно. Из-за угла показалась
с фонарем в руке высокая, сутулая фи-

гура сцепщика Крахмалева. С шим ша-
гал коренастый, по плечо ему, мужчи-
на. На углу остановились, закурили.
Мужчина, оживленно махнув рукой, по-
хлопал Крахмалева по плечу и быстро»
пошел в темный переулок, образован-
ный заборами.

Кольки и брата не видать было. «Те-
перь их не вернешь» — подумала Еле-
на, прислонившись плечом к столбу ка-
литки и вздрогнув яето от холода, нето-
от страха. Не заметила, как ко двору
подошел Крахмалев.

— Гляди, голову застудишь. Чего
раскрылатилась, ровно квочка на писк?

Елена натянула на голову воротник и
захлопнула калитку. Во дворе через
ограду спросила:

— Моего не встречал?

Вместо ответа Крахмалев, строго по-
водя колосившимися бровями, на миг
освещенными фонарем, шепотком спро-
сил:

— Аль забыл что ..

:— Кольку они напрасно...

— Не напрасно, см шустрый, мало-
рослый, подкатится шариком' в любой
угол... 'Гут, голубка, вся наша жизнь
навыверт, и нечего тебе слезу разво-
дить

Глава XXIV

Опаявшие за день дороги схватил
мороз. В отблесках луны снег искрился
крупной солью. Под ногами хрустели ле-
дяные корки.

Горунин вместе с Колькой вышел из
тесного переулка на полотно железной
дороги. У деповских ворот, набирая пар,
толпились готовые к выходу паровозы.

Оба осторожно пробрались среди ци-
стерн к поворотному кругу и засели у
черного желоба, куда из одногорбой ци-
стерны шла по горлови'не рукава лак-
нувшая теплом нефть.

На обугленные железные балки, ску-
по освещенные качавшейся на ветру за-
копченной газовой лампой, каланчой
взгромоздился бак.

Колька неслышно поднялся по редким
ступенькам наверх и, словно с капитан-
ского мостика, окинул глазами линии
железной дороги.
Пирексе, исчерченное рельсами поле
цвело красно-зелеными сигнальными
огнями.

Семафор с правой стороны будто дрог-
нул крылом и словно помахал ему
шапкой. «Значит, семафор открыт, а
паровоза отца все нет».

С путей с тоскливым высвистом доно-
силось: чулгик-чулгик...

Эго звуки маневрового паровоза.
Колька поморщился: «Ну и паровоз,
скулит, как барбос с перебитыми лапа-
ми. Я бы на папанином месте ни за что
на неге не сел бы».

Но тут Колька вспомнил, что отец
не раз пытался уходить из депо, но за
ним присылали казака с винтовкой, и
волей-неволей надо было снова итти
садиться на ненавистный паровоз, — и
мысленно простил его за его грубость,
окрики и толчки... «Это не папаня за-
ставлял меня рачки лазить от ударов,
а они, те, что наделили его плохим па-
ровозом. Разве тут не □злится человек?
Сколько лет ездить на хороших паро-
возах, у которых котлы зеленые, колеса
красные... и вдруг на клячу...»

Колька спустился с бака, прижался
грудью к обледенелой шпале и припал,
ухом к рельсам. Услышал, как рокотно
гудела промерзлая земля, потрясаемая
где-то за станцией маневрирующим па
рсвозом. «Это папани паровоз. Но по-
чему он едет в другую сторону. Кто
мог послать его туда? Разве что офи-
цер какой залез на паровоз, чу, ска-
жем, погреться, — тогда ему и мне, и
дяде Васе, и всем... всем... всем... пло-
хо ирийдется. И, если дядя Макар не
выручит, вовсе пропалл» — думал
Колька, поеживаясь ле столько от холо-
да, сколько ст опасений. Каждый хрип-
лый свист паровозного цилиндра, рас-
хлябанное клацанье дышл, уходившие
от чего все дальше и дальше, бросали
Кольку в жар. Он мысленно по-взросло-
му выругался, то натягивая на глаза
заячью шапку, то снова обнажая вспс-
тевши'й лоб- «Кажись, зачмыхал обрат-
но» — обрадовался Колька. Он услы-
шал, что паровоз пробежал вокзал, зна-
чит, через пять минут — встреча с
отцом.

Зачастили вздохи паровоза, каждый
звук на стыках рельсов доносился чет-
че и будто реже. На темном полотне
дороги, скупо утыканном красными и
зелеными огнями стрелок, черными ка-
раванами забегали, заколыхались тени.
Их гнали тусклые фонари паровоза. Те-
ни набегали сумрачными тучами на со-
седний состав, тот самый, что сегодня
прибыл из Екатеринодара со снаряда
ми. С приближением паровоза тени
уползали в сторочу, расступались, ярко
обнажали скелеты сцеплений. Свет о г
паровоза шнырял под вагонами, пспс-
лыхивал красной косынкой по ребрам
колес. Колька боялся, что свет скбро
доберется и до него. Его тогда заметят,
и конец всему.

В лицо Кольки полоснуло светом. Он
стремительно, как тень, скрылся под ва
гон. Паровоз замедлил ход. Под ваго-
ном, где лежал теперь Колька, при-
жавшись к желобу шпал, рыскал по
темным местам фонарный сзет, жадно
слизывая густой мрак из уголков ко
стылей и гаек.

На гайках, обливаясь позолотой све-
та, застыли мутные, бельмэва гые корки
льда. Солдат, стоявший у стрелки с
винтовкой через плечо, отчего-то забес-
покоился и затопал ногами, словно уда-
ряя голышом о голыш. В двух шагах
от солдата топырилась стрекозой стрел-
ка. Она, казалось, двигалась к нему, и
Колька соображал: «Она не живая,
значит, и солдат не двигается, а стоит
на месте».

Паровоз, пошмурыгивающий на вто-
ром пути, порсвнялся с Колькой. Скрип
рельсов, высвисты и вывизги буксовав-
ших колес, зорчание топки, стлавшей по
земле багровые кезры бугрившегося от
света, пахнули на Кольку теплом. В
ноздрях защекотало зажаренной неф-
тью. Колька поднял голову. Перед
глазами его были обледенелые, с жел-
тыми сосульками ступеньки паровоза.
Выше, из окошка, высунулся до пояса
отец в летнем замасленном картузе. «И
как сн не боится мороза» — с жало-
стью подумал Колька. Бушуев глядел
вперед, щелкал ойрамленными у ног-
тей пальцами по козырьку окна, нерв-
ничал.
Колька протер глаза. Что это? У
отца вместо ногтей кургузые белесые
шляпки, как у болтов.

— Папаня,—шепнул Колька в труб-
ку из ладошек.

Бушуев насторожился, кинул глаза
вниз, заметил сына. На его строгий, но
подбадривающий взгляд Колька мотнул
головой в сторону солдата.

— Стоит и не двигается. Я еще
стрелку не перекинул.

— Ладно, — так же тихо ответил
отец и, дав ободряющий знак рукой,
скрылся в тускло освещенной будке.

Из медных горловин свистка, похо-
жих на игрушечные самовары, один од-
ного меньше, распушился седой ко-
былью пар, вытолкнув клохчущий
визг. Колеса паровоза, вдавливая шпа-
лы в землю, медленно завертелись
обратно.

Колька быстро спустился на землю и,
придерживаясь теневой стороны, пополз
под вагонами на шум паровоза. Задача
Кольке была известна: Бушуев должен
своим паровозом загородить ход и вы-
ход поездам главной магистрали. Для
этого Колька должен перекинуть стрел-
ку. А как-раз у нее стоял на часах
солдат.

Но вот, солдат погромыхивая сапога-
ми, ушел в караулку погреться. Колька
быстро направился к стрелке, и вдруг у
него заколотилось сердце: «А что если
солда^ не в караулке, а засел под ва-
гоном, а как Колька к стрелке, солдат в
него бац... Был Колька, и не стало...
Эх, и похоронят меня... знамена крас-
ные на гроб положат, а отец снимет
шапку и скажет: «Храбро сынок по-
гиб...» А дядя Вася скажет... Ничего
дядя Вася не окажет, потому что Коль-
ка ничего не сделал, струсил, солдата
побоялся, и в штанишках мокренько
стало».

Колька согнулся и побежал к стрел-
ке. Скользили ноги, размоталась обмот-
ка, он уже раз споткнулся об нее, но
вот Колька у цели: навалился на дер-
жак стрелки, толкнул ее руками впра-
во, влево — не поддается. «Примерзла
или мочи нехватает» — подумал Коль-
ка. Посапывая, лег телом на стрелку и
изо всей силы подался корпусом назад.

Вдруг стрелка щелкнула, как сустав:
«Ага, наша взяла».

Плоская двухпудовая гирька крутну-
лась, как магнит, притянула к себе
Кольку и вяло перекинулась. Рельсы
раздвинулись, ощеря острые стальные
клещи...

Колька сделал свое дело и быстро по-
полз обратно к своим.

Горунин, сидя на корточках под ци-
стерной, инструктировал казака, куда
бросать бомбы. Кругом пахло нефтью.

Где-то в будке паровоза офицер ру-
гал кочегара. Слова его доносились кол-
кими щепками.

— Помилуйте, .ваше благородие. Я
тут не при чем, печь завалилась, фор-
сунка негодная, — донесся молящий о
пощаде голос, хриплый, подернутый
простудой голос кочегара.

— Сволочь, старье горбатое... и сын
у тебя сволочь, — ругался офицер.

Колька нетерпеливо сдвинул шапку
на лоб, метнулся в сторону.

— Погоди, погоди! Не горячись! Так
все дело испортишь! Пошли сюда, —
скомандовал Горунин, перелезая через
дощатый желобок для слива нефти.
Колька успел осмотреть все посты, рас-
ставленные в депо. Он, припадая к уху
Горунина, шептал:

— Стража в будке греется... Солдат
от стрелки, а я к стрелке... повозился, а
все-таки поборол...

У самой ямы поворотного круга рель-
сы кончались, как отсеченные пальцы.
К полукруглой гребенке закопченного
депо они сбегались веером и тонули там
в широких воротах. Вправо груздилось
четыре горбатых паровоза. Из их труб,
как из голенищ, выкидывался белесо-
серыми букетами дым. Посреди веера
посапывало еще два паровоза: один сто-
ял тендером, другой — фонарями пе-
редка к поворотному кругу, чуть подав-
шись вперед. На нем Колька заметил
человека, который, ежась от холода, за-
жигал фонари. Кольке показалось, что
паровозы, поскрипывая рессорами и
дремотно похрустывая на стыках рель-
сов, вот-вот потянутся горячими грома-
дами на круг. Ему хотелось поглядеть,
как поворачиваются паровозы, но он
вспомнил, что сегодня они не повернут-
ся и, мажет быть, никогда уже не по-
вернутся... Он не отводил глаз от стре-
лочной будки. Будка поодаль от пово-
ротного (Круга торчала часовым. Колы-
ка все боялся, что вот покажутся из
будки ;круг’овщики, налягут на поворот-
ные бревна, сомкнутся пальцы рельсов,
и готово: паровоз на мостике... «А по-
чему бы не взорвать круг вместе с па-
ровозом» — подумал Колька и потя-
нулся к уху Горунина.

Неожиданно раздался оглушительный
шум: это вырвавшийся из паровозного
котла пар бешено зашипел и засвистал...

Это Гладов подавал сигнал к дей-
ствию.

— Уже? — хрипло спросил у Гору-
нина казак, крепко стиснув бомбу.

— Пар спускают, — об’яснил Коль-
ка, разглядывая нахмуренный лоб ка-
зака, и быстро полез под вагонами на
новый шум, раздавшийся справа. Взма-
хом руки Горунин указал казаку, куда
надо бросать бомбу. Казак понимающе
кивнул головой.

Сильным уверенным швырком полете-
ли бомбы одна за другой.

Брызнуло зарево... Лапчатой елкои
метнулся в гору дощатый мост, поша-
тался... на миг удержался наверху и с
оглушительным треском рухнул в яму...

Позади промчался паровоз Бушуева,
неистово клацая дышлами,, он бежал к
переведенной стрелке. От непривычно
быстрой езды по станционным путям
паровоз, казалось, шатался. От па-
ровозной топки красными косынкамй
вспыхивали огни. Бушуев слышал сиг-
нал, поданный Гладовым, видел, как
над зубцами деповской крыши вился к
небу распушенным багровым веником
пар... Еще семь, восемь саженей, и Бу-
шуев будет у- цели: пути главной линии
будут пересечены. «Немного уже оста-
лось, спрыгнуть бы на ходу, чтоб вме-
сте с паровозом не угодить под от-
кос» — подумал Бушуев. Под бегунка-
ми паровоза раздался треск, под коле-
сами хрустнула и режуще зазвенела
сталь. Паровоз, тянувший длинный со-
став, на миг дрогнул, забуксовал. Бу-
шуев почувствовал короткий, тупей тол-
чок. Заметил, как из манометра посы-
пались стекла, и Бушуева, как ветром,

«Новый кж>>. кк. М 4

подняло кверху и выбросило из будки
паровоза ..

-- кирпичной башнч элеватора, где
стояли шеренги, груженные боевыми
снарядами, под колесами суетились два
человека. Впереди с куколкой пирокси-
линовой шашки лежал на боку Мазур,
он закладывал ее в свежую ямку под
Крестовину шпал. В двух шагах от него
сидел на корточках сцепщик Крахма-
лев, протягивая у боковых выемок рель-
сов мягкий шнур. Вспыхнула, блеснув
жарким огоньком, спичка, По шнуру, как
по дереву, высверливая дымки, медлен-
но покатился к Мазуру тусклый, ску-
пой огонек. Крахмалев махнул ему
рукой, и они, припадая к земле, быст,ро
заспешили к вызубренным решеткам
забора. В саду, опустевшем на зиму, —
настороженно залегли... От вокзала до-
носился тысячегрудый говор, вплета-
лись тревожные паровозные гудки.
Вдруг земля вздрогнула. В лиловой
мгле, у кирпичной башни элеватора,
вспыхнуло молнией зарево. К вокзалу
багрово - черным крылом заколыхалась,
взмахнула огромная тень, кутая мглой
линии эшелонов. В стороне элеватора
раздался оглушающий треск и грохот.
К небу и обратно черным дождем сы-
пались камни, пули и осколки разорван-
ных снарядов. Мимо высокого забора,
бросая к ногам винтовки, панической
лавиной бежали казаки,

— Наша взяла, — крикнул Колька,
подбегая к вокзалу. Оглянулся назад:
по мерзлой дороге у насыпи испуганно
метались без всадников казачьи кони.
К перрону, неся походные носилки,
спешил с тремя казаками Горунин. Они,
осторожно переступая шпалы и рельсы,
несли Бушуева. С упавшим сердцем
Колька замегил, как беспомощно по-
качивалась голова отца, как из разорван-
ной рубахи выпирало окровавленное
плечо.

Колька подбежал к носилкам.

Побелевшие губы Бушуева вздрогну-
ли. Колька, натягивая отцу на голову
свою заячью шапку, спросил:

— Жи.в, папаня?

— Жив, сынок, жив...

и
Юность Маркса
Роман
ГАЛИНА СЕРЕБРЯКОВА

( П родолжение 1)

ГЛАВА ВТОРАЯ

В Трире

1

Трир — один из наиболее душных
городов Рейнской провинции:
скучный зеленый Мозель, густые
леса, препятствующие набегу ветров,
липкие испарения, туманы и тучи ..

Вдоль дороги, кое-где мощеной,
встречается то распятие, то густо рас-
крашенная святая дева с деревянным
младенцем на руках. Кое-где среди лист-
вы прячутся католические монастыри.
Омнибусы, дилижансы, кабриолеты и
телеги спускаются в долину к Триру,
либо взбираются на холмы, направля-
ясь в сторону Кёльна. На почтовых
станциях всегда есть ужин и ночлег
для путников, овес и конюшня для
лошадей.

В мае во всей провинции зацветают
каштаны, акации и сирень, но нигде
аромат цветущих деревьев не достигает
такой пряной остроты, как в неподвиж-
ном воздухе затерянного среди холмов
Трира.

Город живет строго размеренной
жизнью: ровно в девять пустеют ули-
цы, как бы ни пахли цветы и ни све-
тили звезды.

... Два пешехода, вышедшие с Мяс-
ной улицы, ночной сторож да квар-

) См. «Новый мир», кн. 3 с. г.

тальный у полосатой будки были един-
ственными живыми существами па пло-
щади Главного рынка в майский ве-
чер 1834 года. Башенные часы укориз-
ненно отсчитали четверть десятого и
важно смолкли. Один из прохожих вы-
нул золотую луковицу, проверяя вре-
мя. Он подвинул стрелку длинным клю-
чом.

Безлюдная площадь цилиндрической
формы тускло освещалась керосиновыми
фонарями.

На нескольких закрытых рундуках
висели, как печати, огромные замки, под
брезентом, растянутым палаткой, стояли
стулья и корзины торговок. В центре
площади возвышался фонтан, украшен-
ный фигурой святого; четыре львиных
головы по углам пьедестала равнодуш-
но выплевывали воду.

Кое-где на мостовой валялись увяд-
шие цветы и кожура фруктов. Пло-
щадь казалась мрачной, глухой, серой.

Оживленно беседуя, прохожие обо-
гнули площадь Г хавного рынка.

— Они обвиняют меня в превыше-
нии полномочий, — горячился один из
них, размахивая черным, тщательно
собранным зонтом.

— Если вы помните, дело это каса-
лось раздела изгородей общины Ирш.
Сто четыре жителя остались мною не-
довольны и вот уже два года ведут
тяжбу.

— Вам следовало бы апеллировать и
добиться того, чтобы разбор дела пе-
ренесли из Трира в Кёльн, Генрих.

— Вы правы, этого я и хочу.

Приятели вошли в прихожую двух-
этажного дома, освещенную керосино-
вой лампой, и аккуратно положили зон-
ты и цилиндры подле множества других.

В низком, выкрашенном охрой зале,
в густом табачном дыму, за газетой,
чашкой кофе и кубком вина судачили
десятка два мужчин в расстегнутых
сюртуках. Комната, как и соседняя с
ией, где в полном безмолвии сидели
игроки в винт, была убрана с претензи-
ей на роскошь. На стенах висели лито-
графии в дорогих рамах и портреты
учредителей почтенного трирского «Ка-
зино».

Стрлы были из отличного дуба, как
и стулья с высокими резными спинка-
ми. На коричневом пианино покоились
в футлярах две скрипки и кларнет, под-
черкивая, что члены «Казино» ценили
музыку. На этажерках вдоль стен ле-
жали связки газет и журналов. С верх-
него этажа доносился треск биль-
ярдных шаров и споры игроков.
Там же был зал, предназначавшийся
для торжественных случаев: банкетов
по поводу прибытия знатных гостей
или юбилеев наиболее почитаемых граж-
дан и торговых фирм, балов по слу-
чаю праздника или табельного дня.

В большом зале нижнего этажа стоя-
ли подмостки и кафедра — на случай
импровизированных концертов или де-
ловых выступлений.

Жирная Эммхен — единственная
женщина, постоянно находящаяся в
«Казино», первая заметила вновь при-
шедших и, приподняв поднос на уро-
вень рогатого белого чепца, выговори-
ла скороговоркой:

— Добрый вечер, господин доктор
Шлейг, добрый вечер, господин совет-
ник юстиции Маркс!

Вслед за Эммхен многие головы по-
вернулись к дверям. Начались фамиль-
ярные взаимные приветствия.

Шлейг и Генрих Маркс заняли свои
обычные места за столом возле ка-
фельной печи. Оба они сидели на од-
них и тех же стульях, перед теми же
столами уже более десятилетия. Жите-

ли Трира отличались постоянством при-
вычек.

Разговор в главном зале после де-
вяти часов вечера обычно об’единял
всех присутствующих.

— Сегодня умерла старуха Рутберг
и,  вопреки ожиданиям родственников,
оставила всего десять тысяч талеров.
Из двух виноградников она завещала
один своей горничной. Кто мог ожидать
этого при ее скупости? — начал трир-
ский нотариус. Наследство госпожи Рут-
берг обсуждалось не более пяти минут.

— Положение в Париже остается тре-
вожным: карлисты устраивают загово-
ры, на бирже сумятица, — сказал
Шлейг, открывая газету.

— Мы в Германии по крайней мере
не принуждены ежегодно ремонтиро-
вать города после пожаров и восстаний
рабочих. А вот Лион отстраивается вто-
рой раз за последние три года. При-
знаюсь, я не поменялся бы теперь судь-
бою с самым богатым из тамошних
буржуа.

— Вы предпочли бы стать гамбург-
ским золотым мешком, — чуть улыб-
нулся Маркс.

— Еще менее того я конечно хо-
тел бы быть лионским рабочим или
владельцем тамошней мастерской, —-
продолжал Шлейг, не ответив на заме-
чание друга. — Бедные люди просят
Хлеба, а получают пули. Опасная однако
политика.

— Я имел удовольствие получить из-
вестие от многим здесь знакомого Бу-
вье-Дюмолара. — начал мелодичным
голоском судейский чиновник, встрях-
нув холеной, завитой бородой и пригла-
живая локон на лысеющем темени.

— Он, кажется, служил у маршала
Даву? — заинтересовался сидящий тут
же пастор.

— Бувье-Дюмолар служил по сосед-
ству с Триром, в Кобурге, более два-
дцати лет назад и нередко бывал здесь.
Я имел честь узнать просвещенного са-
новника в Кёльне, в превосходнейшем
Рейнском подворьи, что на Сенной пло-
щади. Увы, он пишет, что даже смерть
от холеры его врага господина Перье не
помогла ему вернуть утерянное благово-
ление короля. А ведь в свое время, в
дни первого лионского восстания, он
спас престол, предотвратив — уменьем
и тактом — вссфранцузскую револю-
цию.

— Уход Дюмолара не доставил Рон-
скому департаменту спокойствия: вос-
стания повторяются, и префекты не
задерживаются на месте, несмотря на
то, что угождают правительству, как
только могут. Немного мудрости надо
в наше время, чтобы править государ-
ством, по господин Гизо, видно, не име-
ет дажё этой малости, — пробурчал
Генрих Маркс, не выпуская изо рта
трубки. — Кстати, что скажете, Шлейг,
о заигрывании Луи-Филиппа с русским
царем?

— К чорту французов! — прервал
советника юстиции патетический вопль,
и учитель Хамахср вскочил на подмостки.

Доктор Шлейг, скользнув скучаю-
щим взглядом по суживающейся квер-
ху фигуре, погрузился в чтение иллю-
стрированного журнала. Советник юсти-
ции Маркс откинулся на спипку высо-
кого кресла и медленно отпил красного
вина. Его подвижные темные глаза,
глубоко спрятанные под выпуклым
лбом, иронически сощурились. Свобод-
ной рукой он механически поглаживал
седеющую бороду Здесь, среди светло-
волосых и белолицых людей, Генрих
Маркс казался еще чернее и смуглее.
Он будто сошел с висевшей над пиани-
но литографии, изображавшей привал
бедуинов у колодца в Сахаре.

Двадцатишестилетний учитель немец-
кого языка, самый молодой член «Ка-
зино», был неистовым патриотом немно-
го устаревшей однако формации.

Вильгельм Хамахер все еще считал
главным источником бед и неурядиц на
родине Францию. Он не уставал преда-
вать ее анафеме. В своих речах он не-
изменно воспевал значительно поблек-
ший с годами «голубой цветок единения
и свободы» и звал назад, к тевтонской
культуре. Он носил старинное одеяние
предков; бархатную блузу, увенчанную
огромным белым откидным воротником-
Прическа, на которую учитель затрачи-
вал не менее часа каждое утро, являла
собой сложнейший беспорядок, который
некогда предположительно царил па тев-

тонских головах, расчесываемых главным
образом пятерней.

Хамахср, отчаянно жестикулируя,
пытался утопить французов в бурных
водах красноречия.

— Гнет чужеземцев преодолеете не
вы, зараженные язвой века, а великий,
ведомый королем, нетронутый народ,—
кончил он, простирая руки к Эммхен,
появившейся в дверях с неизменным
подносом.

Мировоззрением своим многоречивый
учитель был обязан Геттингенскому
университету, где учился в середине
двадцатых годов. С тех пор многое из-
менилось ь Германии, — созрели и
.дошли до Трира новые идеи. Но Ха-
махер был непоколебим и упорен, как
и надлежало древнему германцу: он ни-
когда не имел обыкновения пересматри-
вать то, что не без труда усвоила его
Узкая голова, заканчивающаяся тевтон-
ским чубом

Покуда Хамахср ораторствовал, совет-
ник юстиции Маркс, опустошая гране-
ный графин, не переставал посмеиваться
в бороду.

После Хамахера заговорил, не под-
нимаясь с места, заезжий гость — ад-
вокат из Франкфурта. Он пытался воз-
ражать учителю, доказывая, что нацио-
нальные идеи отныне сталкиваются уже
не с французским гнетом, а с прусским
деспотизмом. Как бы случайно обронен-
ное слово — конституция — прозвуча-
ло в притихшем зале выстрелом.

Шахматисты, пробудившись, покину-
ли столы и сгрудились в дверях. Пред-
усмотрительная Эммхен закрыла окна,
хотя улица была безнадежно пуста.
Генрих Маркс приподнялся, перестал
щуриться.

Франкфуртский адвокат напомнил об
обещании короля дать конституцию.

— С тех пор прошло почти двадцать
лет, но мы ждем, мы верим, что ни-
кто не решится нарушить слово ко-
роля.

— Это может сделать сам король,—
резким, звонким голосом ответил Ген-
рих Маркс и тяжело закашлялся.

Франкфуртский адвокат подозритель-
но оглядел зал и поспешил перейти к
менее рискованным темам. Обсудили
виды на урожай винограда и ожидав-
шиеся гастроли кёльнской оперы.

Король Фридрих-Вильгельм III не
только не исполнил клятвы, но прибег
к жесточайшим репрессиям против всех,
кто не хотел забыть то, что забыл он
сам. Тюрьмы были перенаселены, го-
нения усиливались. Отзвуки июльской
французской революции, лионских вос-
станий, борьбы за Польшу раз’ярили
прусское правительство, старавшееся
подмять под себя все тридцать шесть
германских государств.

Мрачный, деспотический прусский
король безжалостно преследовал малей-
шее проявление вольнолюбия.

За разговорами члены «Казино»
успевали опустошать множество буты-
лок и графинов, наполняемых Эммхен
в погребе.

Стук бильярдных шаров становился
все громче, споры наверху усиливались,
языки развязывались. Игроки в вист
тихонько напевали безобидную песен-
ку мозельских виноделов.

С конца 20-х годов цены на вина
стали падать: для мозельских вино-
градарей пришли времена жестокой ну-
жды.

— Мы живем в прекраснейшей из
стран на земле, благословленной бо-
гом.

— Но проклятые таможенные пошли-
ны сделают нас нищими.

— Ах, если б знать, кто виновник
пошлин на наше вино?

— И даже если б то был пруссак,
клянемся честью, он очутился бы в
Рейне, да, в Рейне.

Доктор Шлейг, сидящий в центре не-
большого кружка друзей, потребовал
черного кофе, которым обычно запивал
майнский рислинг.

— Он очутился бы в Рейне, — под-
хватил он напев виноделов и вдруг,
взглянув на большой календарь с пор-
третом усатого, мутноглазого Фридри-
ха-Вильгельма Прусского, хлопнул себя
по лбу, — двадцать седьмое мая.

Вторая годовщина празднества в Гам-
бахе, когда, идя под черными знамена-
ми, мы пели эту же песню. Я провел
лучший день жизни вместе со старым

ворчуном Берне. Друзья мои, это герои-
ческая, вечная в истории Германии дата.

Он замолчал, отдавшись воспомина-
ниям.

Генрих Маркс, старавшийся оживить
свою помертвевшую, полную пепла,
трубку, подвинулся ближе к Шлейгу.

— Должен сказать, торжество было
проникнуто подлинным либерализмом,
добрым радикализмом и, несмотря на
близость Рейнской долины с ее ро-
мантическими развалинами, замутивши-
ми мозги наших поэтов, — безупреч-
ным реализмом.

— Не слишком ли много «измов», —
сухо вставил Маркс.

— Генрих, вы недоверчивы, как гре-
ческий философ, — ответил за Шлей-
га гимназический учитель древних язы-
ков.

Шлейг, не обратив внимания на ре-
плики, продолжал:

— Мысль о возрождении отечества,
о подлинном об’единении Германии
преисполняла наши сердца. Зибенфей-
фер говорил, как якобинец. Это смелый
Человек. После него выступали ремеслен-
ники. То было братание всех классов.
Каким единством дышали призывы ора-
торов не допускать удушения свободы
и окончить святое дело помимо прави-
телей, ведущих свой народ на край про-
пасти!

Студент Вирт немного перехватил че-
рез край, когда поднял бокал за об'-
единенную республиканскую Европу, но
бедняга поплатился жестоко...

Эммхен принесла полный графин и
посеребренные кубки с надписью: «Пей
до дна во славу божию».

Никто не стал расспрашивать о Вир-
те, отбывавшем тюремное закюче-
ние.

— Торжество закончилось добрым
веселием, — добавил Шлейг. — Я гор-
жусь тем, что пил многолетие не только
свободной Германии, но и Польши, и
Франции. Выпьем, друзья мои, за два-
дцать седьмое мая!

Несколько человек нерешительно при-
губили кубки.

— Выпьем за франков, — предло-
жил внезапно Генрих Маркс.
— За единение Германии, против гос-
подства пруссаков, за Рейнлакдию! —
закричало сразу несколько голосов.

Шлейг, перескакивая через столы,
опрокидывая стулья, добрался до пиа-
нино. Генрих Маркс затянул марсель-
езу

Полутрезвый Хамахер, разбуженный
пением, пытался заглушить хор отчаян-
ным: «Позор!»

Франкфуртский адвокат и пастор вы-
толкали учителя за дверь. Почтенные
трирские обыватели отсчитывали такт
песни кубками. Генрих Маркс удачно
дирижировал пустой бутылкой.

Все новые и новые голоса присоеди-
няюсь, подхватывая гимн французов.
Но едва хор начал второй куплет, по
лестнице с страшным грохотом скатил-
ся бильярдный кий и шар, а за ними—
некто в расстегнутом мундире.

— Молчать! — заорал прусский офи-
цер с головой бильярдного шара и те-
лом, обструганным, как кий. — Кто
здесь оскорбляет прусскую армию?
Я вызываю всех здесь присутствующих
на дуэль завтра же на горе святого
Марка. Моя шпага к вашим услугам,
если угодно — пистолеты, — я готов.
Господа, позорное поведение вапк нс
останется тайной для короля.

В зале началось смятение. Кое-кто
попытался спастись бегством. Франк-
фуртский адвокат многозначительно
снял сюртук и закатал рукава.

В ответ офицер застегнул мундир на
все восемь золотых пуговиц. Но драку
предотвратили Шлейг и пастор.

Юстиции советник Маркс, казалось,
не замечал происходящего и, повернув-
шись спиной к прусскому гвардейцу,
продолжал петь марсельезу, размахи-
вая бутылкой впереди значительно по-
редевшего хора.

2

Каролина фон-Вестфален, сидя в бе-
седке, обвитой виноградными лозами,
плела кружева: это сызмальства было
ее излюбленным занятием в сумерки.
На зеленой скамье, прижав край шур-
шащей полосатой юбки, лежал томик
грустных стихов Китса в коричневом
переплете с золотым тиснением и ба-

ронским гербом. Из нарядной корзин-
ки пушистыми птенцами вываливались
мотки шерсти.

Каролина сидела, откинувшись на
бархатную подушку, положив ноги,
обутые в сафьяновые башмачки без
каблуков, на низкую скамеечку. Если
бы не равномерное движение спиц в
узких, унизанных кольцами руках, она
казалась бы спящей. Из открытого ок-
на в сад лилась музыка.

Пасынок госпожи Вестфалей — Вер-
нер — доигрывал насмешливый менуэт
Моцарта.

Выведенная из дремоты треском гра-
вия под тяжелыми шагами прислуги,
Каролина спросила о дочери.

— Барышня Женни и господин Эдгар
ушли на Брюккенгассе, — последовал
ответ, и старая служанка укутала пле-
чи госпожи кружевной шалью.

— Ушли, не спросив разрешения у
.матери, таковы правы нынешнего ве-
ка, — заметила Каролина с притворной
досадой.

До беседки докатился взрыв бодро-
го смеха.

Госпожа Вестфале:: встрепенулась, гу-
сто покраснела, торопливо расправила
чепец в узких оборочках, лентами под-
хваченный ниже подбородка, и кокетли-
во спустила вдоль корсажа концы до-
рогой шали.

Людвиг фон-Вестфален, в сопрово-
ждении двух сыновей, быстро шел на
поиски жены.

Советник прусского правительства в
Трире только-что вернулся из Бер-
лина, куда ездил с докладом о положе-
нии подчиненных ему госпиталей, тю-
рем и благотворительных учреждений.

Это был рослый, крепкий пятидеся-
тилетний человек с большой мужествен-
ной головой. Старший сын Вестфалена,
шедший подле отца, казался одновре-
менно его копией и карикатурой. Боль-
шие, ясные глаза, умные и ласковые
у советника, смотрели нагло и тупо
у его сына, упругий, добродушно-на-
смешливый рот старшего Вестфалена
расползся похотливо и жестоко на чрез-
мерно жирном лице младшего. Даже в
одинаковом рисунке и цвете усов ска-
зывалось совершенное различие: тща-
тельно подстриженные колючие усы
Людвига вовсе не имели вызывающего
чванства усов Фердинанда.

В 1812 году, в пору французского
Рладычесгва, субпрефект Зальцведель-
ского округа в Эльбском департаменте
фон-Всстфалсн женился на Каролине
Гейбель. Она попыталась сблизиться с
четырьмя детьми мужа от первого бра-
ка, но только младший пасынок Вернер
ответил ей нежным доверием.

Фердинанд не часто бывал в роди-
тельском доме, и отношения его с ма-
чехой оставались всегда только веж-
ливо-безразличными. Сводные сестры и
брат были значительно моложе первен-
ца советника Вестфалсна.

Каролина слыла в трирском обще-
стве надменной не столько из-за при-
родной нелюдимости, сколько из-за вид-
ного в чиновничьем мире положения
мужа и знатного происхождения.

Людвиг Вестфалей являл в отноше-
нии умения ладить с людьми полную
противоположность своей жене.

Обаянию Вестфалена не легко было
противостоять. Всесторонне образован-
ный, легко разбирающийся в людях,
он был при наружности викинга страст-
ным эпикурейцем, преклоняющимся
перед античной культурой. Гомер с
детства заменил ему библию. Советник,
исчерпывающе знал греческую поэзию
и философию, противопоставляя их
средневековому блужданию в мистиче-
ских потемках.

В беседке, обвитой виноградными ло-
зами, Людвиг Вестфалей с охотой пе-
редавал - жене и сыновьям свои путевые
впечатления. Он был в отсутствии бо-
лее четырех недель. Каролина не могла
удержать слез, вспоминая минувшую
разлуку.

— Друг мой, какое счастье, что ло-
шади не понесли. Спуск так крут и
дорога не везде мощеная, — прервала
она мужа, согревая дыханием вышитый
платок и утирая уголки глаз.

— Не беспокойся, дорогая, Я цел и
невредим, и, по правде говоря, не мог-
ло бьпь иначе. Мы проехали весь путь
без всяких осложнений и торопились,

как могли. На обратном пути оста-
новились в Оснабрюке, ночевали в го-
стинице «Кривого локтя». Так как по-
ложено было дать отдых лошадям, я
имел время посмотреть ратушу, где за-
ключен был Вестфальский мир. Комна-
та небольшая, с выпуклыми изображе-
ниями на потолке. По стенам — пор-
треты государей и министров. Три го-
да спорили делегаты и наконец умудри-
лись-таки заключить мир, утвердивший
раздельность, а с ней и бессилие Гер-
мании, уступили прекрасные наши обла-
сти Швеции и Франции, которые с тех
пор со всей хитростью и алчностью по-
литики и со всем гнетом военной силы
навалились на раздробленную Герма-
нию.

— Отец оседлал любимого конька,—
резко отчеканил Фердинанд.

Каролина негодующе посмотрела на
пасынка.

Стемнело. Гулко ударяясь о беседку,
пролетали жуки. На свежих виноград-
ных листьях, на траве проступала ро-
са. Семья Вестфалей покинула сад.

— На прусской границе таможенный
пристав, отставной унтер-офицер ав-
стрийской службы, — рассказывал со-
ветник, взяв под руку жену, — был
очень учтив ко мне, но зато он не по-
щадил дамы, прибывшей в следующей
за мной карете. Ей пришлось открыть
двенадцать сундуков и множество кор-
зинок, наполненных мелкими безделка-
ми дамского быта. За три фунта чая,
найденных там, пристав потребовал де-
вять с половиной серебряных грошей
пошлины. Дама разнежилась и засуети-
лась, подобно Всртеровой Шарлотте, и
дала целый талер, из чего я заключил,
что главного-то у нее не отыскали. Од-
нако все эти таможни и границы, ко-
торые пересекаешь между Триром и
Берлином, крайне досаждают Случа-
лось мне проезжать государства вели-
чиной с наш виноградник. Острословие
господина Гейне не лишено справедли-
вости, когда он отмечает, что некото-
рые из наших княжеств легко унести на
подметке башмака.

Приближение Женни, как и Людвига
Вестфалена, обычно предвещал сочный,
переливчатый смех, невольно заставляв-
ший улыбнуться всякого, кто его слы-
шал. Так было и в этот раз.

Нарушая, по мнению матери, все по-
ложенные приличия, молодая девушка
ворвалась в комнату и, широко разбро-
сив руки, побежала к отцу, опрокиды-
вая стулья/ уронив перекинутый через
плечо шарф, теряя черепаховые булав-
ки, едва придерживающие волосы. Люд-
виг едва успел подхватить свою люби-
мицу.

Женни, как всегда после разлуки в
последние годы, удивила его своей чет-
кой красотой. Однако это впечатление
рассеял Эдгар, нырнувший под арку пе-
реплетенных рук и внезапно загородив-
ший сестру. Отец приветствовал его ла-
сковым, широким жестом. Всстфалсн счи-
тал унизительным поцелуи меж.ду муж-
чинами, а Эд-ар был уже почти муж-
чиной, хотя голос его все еще звучал
по-девичьи звонко, и, разговаривая, он
все еще надувал неоформившиеся пух-
лые щеки, как делал это в раннем дет-
стве. Неуклюжий, с непомерно больши-
ми, болтающимися вдоль тонкого тела,
как плавники, руками, Эдгар выглядел
моложе своих пятнадцати лет. Все в
нем было в процессе формирования —
тело и мозг.

Казалось, не будет конца разгово-
рам в старом всстфалсновском доме. Но
стрелка часов, заостренная, как меч,
угрожающе подступала к девяти.

Первой жертвой ее был Эдгар.

Мальчик сидел в эту минуту на ло-
котнике огромного кожаного кресла,
заслушавшись монологом Юлия Цеза-
ря, который вслух читал его отец. Ко-
роткое, разделенное на два слога «Эд-
гар», п|роиз.несенно1е Каролиной, мгно-
венно развеяло образы шекспировской
трагедии. Советник, улыбнувшись в усы,
отложил книгу.

Жеини сочувственно посмотрела вслед
брату.

Трир дремал. В открытое окно гости-
ной видны были спокойные лесистые
холмы. Между ними, как нож между
ржаными хлебами, лежал стальной
Мозе ль.

3

Утром следующего дня Эдгар Вест-
фалей, сопровождаемый отцовским слу-
гой, шел в гимназию Фрид’риха-Виль-
гельма. На углу Симеонштрассе его за-
держала процессия, направлявшаяся к
собору. Впереди шли отроки в белых
балахонах, неся пестрые хоругви и зна-
мена. За ними, громко распевая молит-
вы, тянулся крестный ход. Шествие
замыкал парчевый балдахин с раскачи-
вающейся бахромой. Под ним был че-
ловечек в тяжелой хламиде: Эдгар узнал
трирского епископа по очкам, осед-
лавшим шишковатый бледный ноб. Че-
тыре священника окружали его святей-
шество.

Сотни ног безжалостно растаптывали
свежераспустившиеся ветки деревьев и
кустарников, желтые полевые лютики
и мохнатый лиловый сон, которыми мо-
нахини, опережая шествие, посыпали
мостовую. На перекрестке Мясной ули-
цы духовенство служило молебны подле
нарядных алтарей. Время от времени
пронзительный колокольчик ставил иду-
щих на колени. Женщины высоко при-
поднимали тогда широкие, плотные юб-
ки, открывая толстые нитяные белые
чулки.

Прохожие протестанты втихомолку
отпускали по адресу фанатических ка-
толиков злые, насмешливые замеча-
ния.

— Молебны язычников превосходи-
ли пывшостью католические, — сказал
Эдгар слуге, круглому, коричневому, об-
струганному, как добрый пивной бочо-
нок. — Вчера учитель нам говорил, что
когда Грир был римской колонией, вес-
ною жители славили бегов плодородия.
Жрецы были тоже весьма представитель-
ны, и молящиеся слушались их, не пре-
кословя. — Эдгар нахмурил едва наме-
ченные брови, надул щеки, пытаясь вспо-
мнить что-то. — Придется расспросить
отца, позволялось ли жрецам носить
очки.

Вдруг шум и сумятица в середине
процессии сосредоточили на себе вни-
мание улицы. Гусару в кирасе, верхом
па гнедом коне, наскучило ждать, по-
куда толпа, поредев, даст ему пересечь
улицу. Он попытался проложить себе
путь между молящимися. Его встрети-
ли бранью. Позабыв о крестном ходе,
католики сменили псалмы на угрозы
божьей карой. Из-за белых занавесок и
ставней открытых окон домов высуну-
лись головы в ночных колпаках и чеп-
чиках. Трирские жители радозались
всякой неожиданности, нарушавшей
унылую, изученную ежедневность.

К удовольствию многочисленных
школьников, снующих по тротуарам,
протестанты встав на защиту дерзкого
гусара, обозвали римского папу исту-
каном. Ответное негодование католиков
грозило значительными осложнениями
городскому порядку. Доктор Шлейг из
окна своего дома взывал к веротерпи-
мости, стремясь примирить протестан-
тов, занявших тротуары, с многочислен-
ными католиками, наступавшими с мо-
стовой. Наконец с Главного рынка не-
спеша прибрел полицейский и, не слу-
шая посыпавшихся со всех сторон раз’-
яснений, взял под уздцы офицерскую
лошадь с равнодушным седоком и вы-
вел в прилегающий переулок. Пронзи-
тельный колокольчик зазвенел, толпа
грохнулась на колени, обратившись к
молитвенникам и четкам. Окна опусте-
ли, прохожие засновали по тротуарам.

Эдгар пришел в гимназию к концу
общей молитвы. Он проскользнул во
двор, сообщнически подмигнув тучному
швейцару и прячась за спинами более
рослых учеников, добрался до своего
места у стены гимназической часовни,
оставшись незамеченным чинно выстро-
ившимися по обе стороны от директора
Виттснбаха учителями.

Очутившись в своем ряду, Эдгар
огляделся, дернул соседа, черноволосо-
го мальчика, за полу мундира.

— Я получил отличную историю
Пруссии от отца, — шепнул Эдгар и,
устыдившись похвальбы, добавил: —
Отец спрашивал о тебе и хочет видеть
тебя, Карл.

Карл живо повернул голову.

— Господин Вестфалей приехал? Со-
фи ничего не сказала мне. Если ты ни-
чего не имеешь против, пойдем после
школы прямо на Римскую улицу.

После невнятного «Отче наш» учени-
ки разбились на пары и продефилировали
по-военному мимо школьного началь-
ства. Карл и Эдгар шли рядом. Покру-
жив по двору, гимназисты исчезали за
низкими дверями трсхугольного кир-
пичного строения с множеством непо-
мерно малых окон Гимназия Фридри-
ха-Вильгельма, — бывшая когда-то
Иезуитская коллегия, — внешне напо-
минала прусские казармы.

Квадрат двора замыкался фасадом
часовни того же цвета недозрелых по-
мидоров. Касаясь ветвями зубчатой
крыши, короновавшей гимназическую
молельню, росли тут одинокие деревья.
Плющ по степе, цепляясь за выступы,
тянулся вверх, как узник, ищущий света-

Эдгар и Карл, вперегонки, переска-
кивая через две ступени, взобрались по
узкой каменной лестнице на верхний
этаж. Скользя по начищенному воском
полу гулкого, выбеленного голубоватой
известкой коридора, они умерили бег
недалеко от двери, едва заметной в ни-
ше. На ней висела дощечка с одним
словом, выведенным по латыни, — «Рп-
ша». На противоположной двери значи-
лось: «ОЬегрпта». Это были два стар-
ших выпускных класса.

Эдгар прикрыл рукою смеющийся
рот и, умело подделываясь, закашлял-
ся скрипучим, долго нестихающим
старческим кашлем.

Карл, подобрав внутрь губы, шамкая
и пришептывая, произнес невразуми-
тельно латинскую поговорку-

Мгновенно за стеной раздался топот
ног, хлопанье пюпитров, сменившееся
глубокой тишиной. Тридцать учеников
чинно уселись по местам, сложили руки
на коленях и довернули головы, приот-
крыв рты.

У каждого на языке вертелось неиз-
бежное почтительное «доброе утро»,ко-
торое следовало произнести хором. Еще
раз кашлянув и шаркнуз ногой, Эдгар
и Карл распахнули дверь и предстали
перед оторопевшими товарищами, под-
жидавшими усердно старого Виттенбаха,
обычно возвещавшего о своем прибли
жении долгим кашлем и бормотанием.

Предпоследний класс — рпша — со-
ставляли преимущественно великовоз-
растные ученики. За исключением четве-
рых, — в том числе пяткадцатилетнего
Вестфалена и шестнадцатилетнего Мар-
кса, — гимназистам давно перевалило
за девятнадцать и двадцать. Самому
старшему ученику исполнилось два-
дцать шесть лет. Это был чисто вы-
бритый кряжистый парень с тусклыми,
упрямыми глазами между красных век,
без ресниц.

Учение давалось ему трудно. Он про-
был в школе более десяти лет, поре-
шив, если надо, провести в ней всю
жизнь, по добиться свидетельства об
окончании. Сын виноградаря предна-
значал себя духовной карьере. Покуда,
в прсдвидсньи грядущего внешнего сми-
рения, он открыто возмещал себя уси-
ленным потреблением вина. Однокласс-
ников будущий священник держал в
повиновении, утвержденном кулаком и
руганью, и брал разнообразную дань —
от перьев и булочек до ранцев и денег—
с несмелых.

Маркс был дружен с немногими гим-
назистами: не только разница лет, но
и круг интересов являлся помехой в
его сближении с ними.

3 1830 году, в первый год посеще-
ния гимназии, двенадцатилетний сын
юстиции советника слыл неутомимей-
шим проказником. Подвижной, изобре-
тательный в играх, неисчерпаемый в
вымысле таинственных приключенче-
ских историй, он нередко вызывал не-
удовольствие, даже растерянность з пе-
дантичных, умственно чахлых педаго-
гах. Они невольно отступали перед
столь отчетливой волей и бескрайней
пытливостью детского ума. С годами
смуглый, черный мальчик с небольши-
ми горящими глазами внешне угомо-
нился.

Школа стала для Карла только тро-
пинкой, ведущей сквозь гнилой валеж-
ник к большой дороге.

- '.епрозорливые учителя поздравляли
себя между тем с мнимой победой —•
укрощением строптивого духа — и за-
числили подраставшего Карла в разряд
средних, мало обещающих, склонных Ж
лени учеников.

Эдгар Вестфалей считался среди пе-
дагогов более даровитым и примерным
воспитанником. Маленькое ребячливое
честолюбие подталкивало его Не пы-
таясь заглякутр в глубину, он легко
плавал на поверхности знаний, щедро
вываливая на школьную скамью все
без остатка сокровища своего вычур-
ного книжного ума — ради наград и
лестных отметок, которые так мало за-
нимали всегда неудовлетворенного, роп-
щущего Маркса.

Учителя, встречая советника прусско-
го правительства Вестфалена и его хе-
леную, осанистую жену, неизменно пред-
рекали их сыну будущность, достой-
ную столь славного имени. Советнику
юстиции Генриху Марксу не приходи-
лось слышать особенных похвал от про-
роков гимназии Фридриха-Вильгельма.

Благодаря директору Виттенбаху,
видному и заслуженному историку сво-
ей родины, в гимназии Фридриха-Виль-
гельма вместе с неизбежной рутиной
уживался своеобразный дух свободо-
любия.

Среди преподавателей выделялись Ви-
тус Лёре, знаток классических языков.
Шнееман, исследователь древности, н
математик Штсйнингер.

Иоганн-Гуго Виттенбах возвестил о
себе кряхтением и кашлем, заслышав
который ученики невольно повернули
юловы не в сторону дверей, а к амбра-
зуре окна. Но Эдгар и Карл, занимав-
шие переднюю парту, сидели, вперив с
невиннейшим видом глаза в литографи-
ческий по отрет хмурого Фридриха-
Вильгельма.

Прусский король отвечал им серди-
тым взглядом и запечатленной на гу-
бах воинской командой. На этот раз в
класс вошел сам почтенный трирский
историк.

Замешательство, вызванное недовери-
ем учеников, привело однако к тому,
что «доброе утро, господин директор»
прозвучало нестройно, отчего Виттек-
бах, любивший порядок, неодобритель-
но покачал головой. Несмотря на
шестьдесят семь лет, учитель истории
был юношески быстр в движениях. Ли-
цо его было упруго, опалено солнцем, и
только обвислые, шлепающие губы вы-
давали старость.

Виттенбаха в Трире считали якобин-
цем, и молва эта, сделавшая старика
героем многих учеников, вредила ему
в мнении прусского начальства. Ходи-
ли упорные слухи, что почтенный ди-
ректор организовывал революционное
празднество и даже изображал аллего-
рического гения у подножия богини ра-
зума, представляемой прекрасной мо-
зельской крестьянкой. Всю эту сцену
будто бы видела торговка с Главного
рынка. Зраги Виттенбаха к неуемному
негодованию городского духовенства
обвиняли его также и в атеизме.

— Кто из нас не грешен, — посме-
ивался директор в ответ на расспоосы,
касающиеся его молодости.

Прежде, чем приступить к уроку,
Виттенбах имел обыкновение приводить
в порядок кафедру. Он тщательно вы-
тер доску, очинил все до одного каран-
даши, подвинул песочницу, проверил
перья и банку чернил. Потом стара-
тельно опорожнил нос, поправил встав-
ные челюсти и вынул деревянную та-
бакерку, чтоб втянуть нюхательный та-
бак, зеленые хлопья которого неизмен-
но висели на его усах. Потом учитель
истории оценивал погоду. Отправной
точкой служил один из дней 1792 го-
да, когда Виттенбах был проводником
веймарского вельможи - поэта по Т риру.
В этот раз Виттенбах не отступил от
правил.

— Великолепный весенний день, об-
лака на востоке, возможен дождь на
закате, — сказал он, глядя в окно, из
которого открывался вид на зубцы ча-
совенной крыши.—Когда советник фон-
I ёте был в Трире и я имел счастье
показать ему наш город в дни былого
величия, погода благоприятствовала, как
и сегодня.

— Господин директор, — попросил
Эдгар, зная, чём угодить старику,—уче-
ники были бы весьма счастливы услы-
шать об удивительном событии вашей
жизни.

Виттенбах ответил стихами из «-Фа-
уста»:

Отдай же годы мне златые.
Когда и сам я был незрел.
Когда я песни молодые.
Не уставая, вечно пел!

В тумане мир передо мною
Скрывался; жадною рукою
Повсюду я цветы срывал
И в каждой печке чуда ждал.

I злое старика вдохновенно вздраги-
вал. Правую руку, не выпуская из нее
круглой коричневой жабообразной та-
бакерки, поклонник Гёте изо всех сил
прижал к борту тщательно выутюжен-
ного сюртука, под которым полагалось
биться сердцу. Узловатые, бурые паль-
цы вытянутой вперед руки нервно из-
гибались дождевыми червями.

Эдгар Вестфалей, затаив дыханье, слу-
шал стихи. Его плоские уши алели.

— Какой актер! — сказал он, насла-
ждаясь неистовым старческим пафосом.

Отдай мне прежний жао в крови.
Мои порывы и стремленья.
Блаженство скорби, мощь любви
И мощной ненависти рвенье,
И годы ючыЪ мои.

Голос Виттенбаха взлетел на слове
«рвенье» и грохнулся в недра рокочу-
щего шопота.

И мощной ненависти рвенье,
И годы юные мои...—

пробормотал чтец в разноцветные усы —
и смолк.

Пауза длилась миг.

— Ты, — сказал Виттенбах равно-
душнейшим тоном и широким жестом
опытного удильщика рыбы вскинул ру-
ку. Его указательный палец, пронесясь,
как поплавок, над головами учеников,
вонзился в великовозрастного парня,
вяло сосавшего грошевый леденец.

— Кто привел крестоносцев к Кон-
стантинополю?

Ответа нет. Сын виноградаря беспо-
мощно озирается. Веки просительно ми-
гают. Ему подсказывают, но не доста-
точно внятно. Виттенбах принимается
повторно чинить карандаши и сосать
вставную челюсть, — плохое предзна-
менование.

— Эммерих Грах, расскажите тем,
кто позорит великое знамя науки, исто-
рию четвертого похода крестоносцев,—
говорит учитель сердито.
Красивый русоволосый юноша уве-
ренно подходит к кафедре. Виттенбах
щурит глаза от удовольствия, заслы-
шав вкрадчивый голос своего любимца.

Как всегда, Грах знает урок.

— Любовь к наукам этого молодого
человека, — заявляет Виттенбах клас-
су,—лишний раз доказана перед ва-
ми; вот достойнейший мой воспитан-
ник, я могу лишь пожелать, чтобь! он
оставался и впредь примером добро-
нравия и прилежания нашей гимназии.

Эммерих, благожелательно улыбаясь
товарищам, плавно идет к своему ме-
сту.

Маркс дружески ему кивает.

В перерыве между уроками Эдгар,
Карл и Эммерих сидят под одним из
деревьев во дворе. Они обсуждают
предстоящие каникулы и будущее. До
окончания гимназии остается только
год. С осени все трое перейдут в оЬет-
рппоа, и наконец, после сдачи аттеста-
тов зрелости, им откроется заповедный
университет. Выбор специальности изо
дня в день обсуждается всем классом.
За исключением тринадцати католиков,
твердо решивших посвятить себя бого-
словию и рясе, остальные стремятся к
чиновничьей или ученой деятельности.
Двое хотят быть врачами.

У Эммериха свои планы.

— Торговля, — говорит он с неиз-
менной предупредительной улыбкой, пе-
ренятой у отца, уважаемого в городе
купца, проведшего большую' часть жи-
зни за прилавком, — торговля — то
занятие, которое составляет счастье це-
лых наций. Мои предки — купцы —
были счастливы и видывали свет.

— I вой предки предопределили твою
профессию, — замечает Маркс, думая
о том, что будет юристом, как и его
отец.

— Нет, Карл. Если считаться с тем,
чего хочет моя семья, то следует пойти
на юридический факультет. Такова дав-
нишняя мечта отца. Торговое дело он
передаст моим братьям. Я же. хоть и
почитаю купцов, должен признаться,
предпочитаю иное поприще. Покляни-
тесь молчать, я доверю вам свою тар-
пу. — Мальчики охотно обещают.

Эммерих решил быть солдатом. Карл
И Эдгар притворяются удивленными.
Грах впервые говорит им об избранной
карьере.

— Что может удовлетворить более
юный темперамент в наш век, как не
война, — походы, чужие земли, схватки
с врагами, невероятные приключения. .
Знаете ли вы жизнь, более замечатель-
ную, нежели жизнь Наполеона, Виль-
гельма-Завоевателя или Александра Ма-
кедонского? Индия, Египет, Турция от-
кроются предо мной.

Женственное лицо будущего полко-
водца приобретает несвойственную твер-
дость. Карл любуется проявлением во-
ли и улыбается своей чуть-чуть ирони-
ческой думе.

— Доля солдата, — вмешивается в
беседу юный Вестфалей, — меня не
прельщает, хотя предки моих родителей
не раз обнажали мечи. Отдаю должное
Эммериху. Он выбрал себе эффектную
роль на сцене жизни.

Эдгар двумя пальцами касается ме-
ста, где _в будущем предстоит появить-
ся усам и где сейчас вьется лишь лег-
кий бронзовый пушек. Этот жест маль-
чик перенял у отца и пользуется им,
лишь когда изрекает мысли, по его
мнению, особо глубокомысленные.

— Что такое жизнь, друзья? Театр,
подмостки. Кто мы? Не более, как ак-
теры. Следует избрать роль и испол-
нять ее искусно. Всякая игра имеет
приятности и трудности, всякая приносит
славу, если исполняется хорошо. Грах
будет солдатом, но каким? Мы видим,
как одну и ту же роль исполняют по-
разному.

Маркс звонко смеется.

— Предвижу, — говорит он, — как
потрясут твои реляции напыщенные
сердца наших педагогов. Виттенбах не-
избежно прослезится над подобным мо-
нологом.

Гонг возвещает конец перемене.

4

Дом, где жил советник юстиции Ген-
рих Маркс с многочисленной семьей,
находился на Брюккенгассе под 664-м
номером.
Фасад дома не выделялся ничем осо-
бенным. Единственным малоприметным
украшением были латинские цифры над
входной дверью, служившие как бы
метрической справкой: дом был постро-
ен в XVIII столетии и принадлежал
церкви св. Лаврентия. Монахи сдава-
ли- его внаймы среднего достатка чи-
новникам из княжеского управления.
Дом не насчитывал в числе своих обы-
вателей ни одного сколько-нибудь при-
мечательного человека. Сотни подоб-
ных домов незаметно возводились в
Трире, служили нескольким поколени-
ям и, разрушаясь, уступали место са-
ду, винограднику, мостовой или стро-
ению, более соответствующему нуждам
времени.

В 1805 году, после введения в дей-
ствие кодекса Наполеона по всей Рейн-
ской области, конфискованные церков-
ные земли и недвижимости пошли с мо-
лотка. Советник Михаил-Кристьен Да-
гароо дешево купил дом на Брюккек-
гассе. Стремясь получить большую при-
быль, оборотливый домохозяин произ-
вел надстройку и отгородил помещень-
ица в нижнем этаже, где вскоре обос-
новались две лавчонки. Во дворе, за
флигелем, Дагароо разбил небольшой сад.

Зимой 1618 года адвокат Маркс и
его жена, приискивая новую квартиру,
зашли на Брюккснгассе. Домохозяин
отпер им нежилой дом и, подняв глухие
ставни, повел внутрь Первая дверь ве-
ла в комнату, слабо освещенную двумя,
окнами, по достаточно изолированную
и вместительную, чтоб служить каби-
нетом. Генрих Маркс, учитывавший все
увеличивающуюся адвокатскую практи-
ку, остался доволен помещением. Однако
в домашних делах решающее слово име-
ла его жена

Прежде, чем осматривать второй
этаж, флигель и сад, госпожа Маркс
ложе л.ала увидеть кухню.

— Для доброй хозяйки, какой я же-
лала бы быть, очаг — основа семей-
ного благополучия, — заметила она, с
гРУДом протискиваясь беременным жи-
вотом в узкую дверь.

Дагароо уверенно прошел следом за
ней. Он знал, что кухня заслужит

одобрение каждой немецкой матери се-
мейства. плита была выложена кафе-
лем и, несмотря на свои размеры, оста-
вляла свободным значительное про-
странство. Генриетта Маркс мигом на-
полнила ее людьми — поварихой и гор-
ничной, исполнявшей также обязанно-
сти судомойки и прачки.

Вдоль пустых стен она поставила
шкафы с фаянсовой посудой: на полках
засинели десятки неподвижных одино-
ких мельниц, выведенных на тарелках
голландского сервиза, полученного в
приданое.

7 щательпо вычищенные медные ка-
стрюли и черные чугуны озарили кух-
ню острым металлическим светом.

Генриетта Маркс замечталась, но
внезапно забота свела ее брови.

— А где колодец, господин Дага-
роо? — спросила она, уверенная, что
нащупала слабое место.

Домохозяин в ответ раскланялся и ,с
величайшей предупредительностью уве-
ренного в победе человека отворил угло-
вую дверь, которая, по первому впеча-
тлению, ве\а па небольшой мощеный
дворик. За дверью находилось нечто в
роде круглого чулана. Дагароо поднял
фонарь, и госпоже Маркс осталось толь-
ко одобрительно вскрикнуть: колодец
был в кухне.

Искусная домохозяйка мгновенно
оценила подобное преимущество. Она
не поленилась опустить в колодец вед-
ро — и дождалась, покуда Дагароо вы-
тащил его полным свежей водой.

Осмотр верхнего этажа, где предпо-
лагались спальни и детские, и флигеля,
предназначавшегося для слуг и гостей,
занял немного времени. Прилегающий к
дому сад оказался достаточно большим,
чтоб в нем резвились дети, цвели гол-
ландские тюльпаны и немецкие настур-
ции. Из сада открывался замечательный
вид на гору св. Марка, под которой
протекает Мозель.

Генрих Маркс задержался во вну-
треннем мощеном дворике, по обе сто-
роны которого шли балконы, соединяв-
шие главный корпус с флигелем. Рас-
краска и резкой узор деревянных пе-
рил были навеяны Востоком! Такие бал-
кончики часто встречались в замкнутых
дворах Алжира и Туниса. Кто мог за-
нести этот рисунок в 1 рир? Дагароо
не знал этого.

Дом на Брюккенгассе был взят в
долгосрочную аренду семьей Маркс.
В этом доме 5 мая 1618 года у госпо-
жи Маркс родился третий ребенок,
названный ."-арлом-Генрихом.

Карл-Генрих родился в углевой ком-
нате второго этажа, выходящей окна-
ми на Брюккенгассе. С большого ди-
вана темной карельской березы, слу-
жившего кроватью, Генриетта смотре-
ла, как впервые купали ее второго сы-
на. Отец умиленно рассматривал чер-
новолосое дитя.

Мальчик в течение года жил в ком*
нате матери. Потом его сменил родив-
шийся в 1819 году Герман, — Карла
перевели к старшим брату и сестре.

Количество детских крозаток неиз-
менно возрастало в доме под номером
664-м на Брюккенгассе. Генриетта вос-
питывала детей внимательно и строго.
Достаточно просвещенная, она знала,
что воздух, чистота и правильный рас-
порядок дня помогут укрепить их здо-
ровье. Звание матери и жены, возла-
1авшее на госпожу Маркс множество
обязанностей, казалось ей величествен-
ным. I енриетта с детства готовилась к
«ему. В родном Нимвегене, медлитель-
ном голландском городе, ее жучили уто-
мительно-сложному искусству охрани-
тельницы домашнего очага. Дом гол-
ландца — в особенности женская поло-
вина — закрыт для посторонних. 1 оль-
ко родственники и короткие друзья
вхожи туда. Окна нимвегенских домов
завешаны ' тяжелыми гардинами, и
жизнь их обитательниц тиха, строга и
уныло-благонравна.

Образы бессловесных библейских су-
пруг были на протяжении многих веков
идеалом для каждой женщины в высо-
кочтимой семье Прессбург, происходив-
шей от ученых раввинов, некогда бе-
жавших от религиозных преследований
из Венгрии.

Генриетта умела искусно штопать,
стряпать, стирать, пеленать новорожден-
ных. Она изучала религиозные ритуалы

и ждала замужества, чтоб посещать жен-
ский загон в синагоге и зажигать свечи
в канун субботы. Древние легенды о
возвышении и падении Израиля глубоко
ее волновали.

Каждое утро она слышала, как, на-
дев полосатый талес, отец ее Исаак бла-
годарит сурового еврейского бога за то,
что тот создал его мужчиной. Генриет-
та считала это справедливым. Она ни-
когда не жалела, что родилась суще-
ством презренным, т.-е. женщиной. Жре-
бий жены и матери казался ей блажен-
ным. Она готовилась к нему с неистов-
ством. Ее тело и руки были сильны и
готовы для родов, для любой работы
Она читала всегда с определенной
целью, чтоб знать и тем предотвратить
пороки своих будущих детей, чтоб доб-
рым поведением, советом, экономией
укрепить благосостояние будущего мужа.

Исаак Прессбург был добрый отец,
но не дело дочери—выбирать мужа.
Генриетта, по примеру своих бабушек,
могла стать женой раввина. Ей при-
шлось бы тогда обрить волосы, одеть
рыжеватый грубый парик с нитяным
пробором и вести жизнь традиционно-
замкнутую и полную женских унижений.
Но случай спас ее от старых вдовцов,
деспотических раввинов и купцов. Моло-
дой трирский адвокат, человек широко
образованный, свободомыслящий и кра-
сивый. женился на ней. Генриетта Пресс-
бург и Генрих - Гиршель Маркс соста-
вили дружную пару; Генрих относился
к жене с подчеркнутым уважением.

Девять раз склонялись с нежным
любопытством над новорожденным ди-
тятей адвокат и его жена.

5

Карл, забежав из школы домой, чтоб
предупредить, что идет к Вестфале-
нам, узнал от сестры  офи об ожидав-
шемся приезде брата матери, дяди
Иоганна. Во флигеле спешно готовили
комнату гостю. В столовой Карл столк-
нулся с матерью, повязанной пестрым
фартуком. Крайне озабоченно она пере-
считывала столовое белье, погрузив ру-
ки в белую пену из салфеток и скатер-
тей. Дяде Иоганну решено было устро-
ить торжественный семейный обед.

В виду сумятицы и треволнений
Карл легко получил разрешение
уйти вместе с Софи к знакомым.

В начале Римской улицы Карла
окликнул рослый, пожилой мужчина, оде-
тый весьма нарядно, хотя и’ по моде
прошлых лет. На нем был заметный
камзол салатного цвета с золотыми пу-
говицами и узенькие коричневые брюки.
Карл узнал Эдуарда Монтиньи—книго-
торговца, у которого несколько лет тому
назад брал уроки чистописания — без
особого однако успеха. Отстав от
сестры, он пошел проводить бывшего
учителя до его лавки. Монтиньи был
издавна известен трирцам своей говор-
ливостью: поймав слушателя, он бес-
церемонно забрасывал его вопросами,
на которые имел обыкновение отвечать
сам.

— Как почерк?

— Никуда не годен.

— Проказничаешь ?

— Сознаюсь

— Читаешь классиков?

— Недостаточно.

— Здоровье госпожи Маркс?

— Превосходно.

Так как Маркс не пытался перебивать
его, господин Монтиньи успокоился и
заговорил плавно.

— Удивительное время, фантастиче-
ские открытия. Уверен, что старый кры-
сы из гимназии Фридриха-Вильгельма
не удосужились посвятить в них учени-
ков. Я, старый книжный червь, давно
изгрыз фолианты Овидия, Платона и
отлично знаю все государственные ме-
роприятия Сервия Туллия, однако же
иду в ногу с веком и предпочи-
таю всем героям Плутарха господ
Гауза и Вебера, которые в Геттин-
гене применили недавно электромаг-
нитный телеграф, соединив обсерва-
торию с физическим кабинетом. Длина
1.000 метров. К движению магнитной
иглы, двигаемой посредством индук-
тивного электричества, ученые приспо-
собили алфавит., который дал им воз-
можность понимать друг друга. А, ка-
ково? Ты недостаточно интересуешься

достижениями техники, мой мальчик.
По—верь Эдуарду Монтиньи—техника
и ничто другое даст человечеству равен-
ство, свободу и братство.

Харл чуточку нахмурил брови.

— 1 ехника?—переспросил	он недо-

верчиво.

Но Монтиньи уже думал о другом.
Его мысль прыгала, подобно кузнечику.

— Берне пишет в прошлогодних па-
рижских письмах, что в Германии не
умеют понимать значения общественно-
го мнения и потому народ—ничто. Мо-
нарх подменил государство. Я добавлю:
Меттерних же подменил и монарха.
Если наши монархи, т.-е. господа
Меттернихи, еще нс разогнали пред-
ставителей сословий хлыстом, как это
некогда сделал Людовик XIV, то
только потому, что они так тихи, что
лишают правителей даже этого удоволь-
ствия.

— Эдуард Монтиньи—якобинец и
гордится этим,—напыжившись, произнес,
учитель чистописания.—Я почти готов
простить Наполеону его подлую аван-
тюру за то, что он разбудил Рейнлан-
дию и, сам того не желая, научил нас
чтить революцию и свободу.

— Да, Карл, если я и не научил тебя
писать буквы достаточно красиво и чет-
ко, я, может быть, поселил в твоей ум-
ной голове кой-какие думы. Во мне
французская кровь, которая мешает дре-
мать пытливым размышлениям.

Карл с облегчением увидел перед со-
бой зызеску и витрину книжкой торго-
вли Эдуарда Монтиньи.

6

Семьи советника юстиции и советни-
ка прусского правительства были издав-
на знакомы. Софи стала закадычной
подругой Женни, добрые отношения
связывали и одноклассников—Карла и
Эдгара.

Юношу Маркса в большом, несколь-
ко безалаберном вест фа ленском доме
привлекало изобилье книг и умная бесе-
да хозяина, всегда внимательно и дру-
желюбно встречавшего школьного това-
рища Эдгара Каролина внушала Кар-
лу равнодушное почтение своей холодно-
ватой сдержанностью и барскими по-*
вадками, но Людвига он любил и ста-
вил почти так же высоко, ка к своего отца.

Младшая дочь Вестфа ленов была че-
тырьмя годами старше *Каола и почти
достигла совершеннолетия ко времени
перехода его в последний класс гимназии.

Бывало, в детские лета, всегда сме-
лый и далекий от смущения Карл, за-
бившись в угол гостиной, дожидался,
покуда, сопровождаемая матерью, де-
вушка не сойдет к карете, чтоб ехать на
бал.

Подобно детям Вестфаленов, Карл
знал историю этого видного рода.

Жена советника прусского правитель-
ства, происходившая из скромной дво-
рянской семьи, чтила и в совершенстве
знала генеалогию Вестфаленов. В про-
тивовес весьма демократическому мужу
она любила порассказать о предках.

Иногда по вечерам, когда дом спал,
Каролина вынимала из ларца, украшав-
шего каменный выступ ее будуара, посе-
ревшее письмо бабушки Людвига, Жсн-
ни Питтароо Шотландская аристократ-
ка, будучи на склоне лет, высокопарно
описывала историю своей семьи. Бун-
там, восстаниям, плахе и костру отдали
дань ее неспокойные предки.

Первым в этом грозно.м параде мя-
тежных аристократов, поднявших меч на
корону, выступал Арчибальд Аргайль.
Е-о имя воскрешало перед Каролиной
хмурую феодальную Шотландию
XVII века, зубчатые дворянские усадь-
бы, глухие пастбища и унылые морские
просторы,

Тщетно Карл Первый пытался подку-
пить шотландского лендлорда, даровав
ему титул маркиза и осыпав дарами и
льстивыми грамотами.

Страстный, суровый пуританин остал-
ся непреклонным: он поддержал англий-
ский парламент в борьбе с беспутным,
расточительным королем.

В дни кромвелевской диктатуры Ар-
гайль считался опорою пресвитериан в
Шотландии.

После реставрации он кончил дни на
плахе, как государственный изменник и
цареубийца.

Каролина умела с чарующей увлека-
тельностью рассказывать историю сына
первого маркиза Аргайля

Арчибальд Аргайль-младший провел
мрачное детство в одном из поместий
отца в шотландской глуши.

Соратник Кромвеля мечтал воспитать
сына великим полководцем для гряду-
щих пуританских войн. Но революция
пегибла, Карл Второй подписал старше-
му Лргайлю смертный приговор и кон-
фисковал его земли. Арчибальд-млад-
ший остался сиротою. Пресыщенный мо-
литвами и вязкой шотландской скукой,
он отправился в Лэндон, где охотно
сменил пуританское черное платье на
вышитый пестрый камзол, в который
рядилась челядь восстановленного на
троне Стюарта.

Сын погибшего революционера под-
дался на заигрывания двора и, пре-
льстившись богатством, которое обещал
ему вернуть король, присягнул на вер-
ность английской короне. Двадцать лет
прожил маркиз Аргайль в праздности
в английской столице. Его мотовство,
пьянство, дуэли и многочисленные при-
ключения в далеких путешествиях поро-
дили немало легенд.

Казалось, баловню двора была обес-
печена спокойная смерть в кругу семьи
на кружевом убранном ложе, под парче-
вым балдахином. Однако в 1681 году
Аргайль навлек на себя немилость гер-
цога «Йоркского Он был непоправимо
оклеветан, судим и приговорен к смерти.

Друзья помогли ему бежать. С той
поры беспечный характер и поведение
Арчибальда переменились. Он стал
скрытен и религиозен, остриг кудри,
облачился в темное, почти монашеское
платье, опоясанное однако шпагой. Ко-
гда Иаков Второй разрешил ему вер-
нуться, Аргайль, миновав Лондон, вы-
садился в Эдинбурге, где скоро возгла-
вил антиправительственный заговор.

Шотландские мятежники признали в
сыне воскресшего отца, имя которого
все еще служило символом восстаний.

Во время войны с Англией Аргайль
слыл доблестным полководцем, но побе-
дить могущественного соседа Шотлан-
дия не смогла. Арчибальд был взят в
плен и казнен в 1685 году на Эдин-
бургской площади.

Анна Кембель-оф-Орчард — бабушка
советника фон-Вестфалена по матери—
происходила из рода Лргайлей. Она
вышла замуж за эдинбургского священ-
ника, доктора Джорджа Вишард-оф-
Питтароо, чей предок был чтим в Шот-
ландии не менее знаменитых Арчибаль-
дов.

В годы борьбы за реформацию, когда
в католических шотландских храмах слу-
жились неистовые мессы, а на площадях
пылали инквизиционные костры, прадед
эдинбургского священника Джордж
Вишард-оф-Питтароо, восетавший про-
тив католицизма, был об'явлен ерети-
ком ц сожжен. Ему едва минуло 30 лет.

В 1546 го?ду случился неурожай и
падеж скота в Шотландии, и голодав-
ший, одичалый народ радовался сож-
жению еретиков, надеясь умилости-
вить жертвоприношением разгневанного
бога.

Мать Людвига Вестфалена—Женни
Вишард-оф-Питтароо—была на редкость
статная и красивая женщина с волоса-
ми цвета прозрачнейшего янтаэя, прису-
щего только шотландкам.

Христиан-Генрих-Филипп Вестфаль,
сын брауншвейгского почтмейстера, по-
знакомился с Женни в лагере герцога
Фердинанда, где она гостила у сестры,
жены командующего английским вспо-
могательным отрядом. Вестфаль был
молод, отважен, считал, что жизнь со-
стоит из ряда мишеней, которые следует
пробивать без промаха. Дженни стала
главной целью его жизни. Молодые лю-
ди, тайно помолвленные, расстались, об-
менявшись клятвами; она- обещала
ждать, он — смести все препятствия к
их союзу. Сын скромного почтмейстера
не был покуда ровней дочери барона

Однако исключительные способности
Филиппа Вестфаля, мужество и знания
в военном деле обеспечили ему быстрое
возвышение. Герцог Брауншвейгский,
который руководил в войне с Людови-
ком XV операциями йа западной гра-
нице Германии, назначил его своим
тайным секретарем и военным советни-
ком.

По мнению современников, стратеги-
ческие проекты Вестфаля не уступали—
по дальновидности и учету действий
противника — Фридриху Второму, счи-
тавшемуся лучшим стратегом своего вре-
мени.

Он добился того, что стал вс главе
генерального шта^а своего герцога и
так умело повел военную кампанию про-
тив французов, что английский король
предполагал назначить его генерал-
ад’ютантом армии. Вестфаль отказался
Он лишь согласился ради любимой де-
вушки на пожалованное ему дворянство.

В 1764 году почтмейстерский сын за
неоценимые услуги Брауншвейгскому
герцогству получил баронский титул и
стал называться Вестфалеко.м.

Год спустя он женился на Женни
Питтароо. /

В 1792 году Филипп умер, оставив
четырем сыновьям весьма незначитель-
ное наследство и замечательную «по
обилью книг библиотеку Людвиг полу-
чил "математические книги, тщательно
подобранные отцом и дедом.

Женни Питтароо-Зестфален, пережив-
шая мужа, завещала детям фамильные
драгоценности и серебро с гербом Лр-
гайлей, подробно выписанное родослов-
ное древо и повесть о жизни отважных
предков.

7

Дилижанс из Кобленца запаздывал,
и дядю Иоганна ждали не ранее суме-
рек. На втором этаже дома Марксов, в
комнате, где родилось семеро их детей,
собралось за круглым столом неболь-
шое женское общество: госпожа Маркс,
две ее приятельницы и Софи, которой,
по молодости лет, не полагалось прини-
мать участия з беседе замужних дам.
Девушка, забившись в уголок дивана,
вышивала кошелек.

Генриетта угощала кофе и рассып-
чатыми пряниками, пахнущими лимо-
ном, секрет приготовления которых со-
ставлял ее гордость. Разговор за столом
вращался вокруг трудностей воспитания
дочерей.

Госпожа Шлейг, мать двенадцати де-
тей, считалась совершеннейшим автори-
ютом этого дела. Внешне она была при-
мечательна лишь своеобразием нарядов,
в осооенности чепцоз, которые масте-
рила сама, что, по ее .мнению, приноси-
ло значительную экономию в семейном
бюджете. Пристрастие госпожи Шлейг
к шуршащим материям граничило с по-
роком и с лихвой поглощало суммы,
остававшиеся от некупленных головных
уборов. Редкая худоба позволяла ей но-
сить не менее трех тафтовых юбок под
поплиновыми платьями цвета мозель-
ских маков. Каждый шаг госпожи
Шлейг сопровождался шуршанием, ко-
торому позавидовал бы шныряющий в
прирейнских рощах ветер. Сегодня че-
пец на лысеющей голове эксцентриче-
ской дамы должен был напоминать о не-
укротимости пенящегося водопада: гос-
поже Шлейг удалось достичь «того, что
куски материн в предельном беспоряд-
ке, подобно брызгам мутной пены, то и
дело падали на щеки, глаза и плечи.

Она непрерывно попразляла чепец и
через плечо хозяйки старалась загляды-
вать в зеркало, висевшее в простенке
между двух окон. На коленях госпожи
Шлейг, в углублении многочисленных
шелковых юбок, лежало рукоделие, без
которого трирские гражданки не ходи-
ли в гости.

— Я не сочувствую балам и сожалею,
что, во вред нашим дочерям, они были
столь часты в эту зиму,—говорила го-
спожа Шлейг.

— Ныне балы—то же, что и маска-'
рад, на котором неизбежно господствует
вольность. I анцованьс, может быть, и
невинная забава, оно даже полезно Для
телесного упражнения и ловкости, но
для чего, скажите, приглашать на бал
всякого, на ком порядочный фрак, для
чего этому фраку разрешается обнимать
невинные создания и глазеть на них
столь сладострастно. 3 наш век моло-
дые люди редко бывают благонравны.
Чего только они не читают, чего толь
ко не видят вокруг! Господа Всстфа-
лен, нахожу я, не желая быть злоречи-
вой, а только справедливой, недостаточ-
но строго воспитывает Женни. Л девуш-
ка уже на выданьн. Боюсь, Генриетта,
вы избрали дурной пример для своих

дочерей. Женни бывает на всех балах,
что при ее красоте и знатности таит
страшные опасности. Чем кончится это
для барышни, боюсь предрекать, но ду-
маю, она не сделает хорошей партии.—
и негодующий чепец госпожи Шлейг
заерзал на темени. Софи не решилась
поднять глаза от вышивания и закуси-
ла губу, чтоб не засмеяться

— Вы несправедливы к Вестфа ле-
кам,—отвечала Генриетта Маркс,—Жен-
ни—подруга Софи, и я никогда не за-
мечала в ней ничего, кроме скромности,
учтивости и добродетельности. Она
резва и начитанна и, пожалуй, склонна
к экзальтации. Но не такое теперь вре-
мя. Мои дочери читают книги своих
братьев, и мой муж считает это разум-
ным. Мы конечно были другими в юно-
сти... Женни Вестфалей—дитя нового
поколения, но она, тем не менее,—неж-
нейший бутончик ..

— Ах, — поморщилась госпожа
Шлейг, — я должна сказать, что нс
верю простоте аристократов. Все же
она — баронесса. Простота ее — при-
творство. Увидите, как прелестная
.Женни, выйдя замуж за какого-нибудь
знатного богача, из бутончика превра-
тится в напыщенный пион. Видывали
мы таких. У з^ает ли она вас и Со-
фи тогда, милая госпожа Маркс? Ба-
рышня не заносчива, но это конечно
не натурально и происходит от хитро-
сти. /’азве то, что она все еще не на-
шла себе жениха, не говорит о дально-
видности и расчете?

— у, в девятнадцать лет можно
повременить, не к спеху надевать фа-
ту, — ответила госпожа Маэкс, косо
посматривая на дочь. Разговор за сто-
лом начинал казаться ей неподходя-
щим для молодой девушки.

— В Кёльне,—продолжила она, ста-
раясь возобновить разговор, — в ор-
кестре оперы на арфах играют теперь
женщины.

— Сожалею об их несчастных мате-
рях!— содрогнулась госпожа Шлейг.

— Напротив, мне кажется это хоро-
шим почином, — вмешалась, оживив-
шись, Софи и, не взирая на укоризну
в глазах матери, продолжала: — Во
Франции, более того, в лавках торгу-
ют приказчицы, нанятые со стороны.

— Даст Бог, Трир это минует, — с
достоинством возразили ей дамы. —
Подобный соблазн недопустим для на-
ших сыновей. Главное, эти девицы счи-
таются в обществе в роде как бы по-
рядочными...

Впервые в беседу вмешалась жена
пастора Якова" Гроссмана, лицо кото-
рой напоминало насмешнице Софи
сдобную булочку с пятью изюминками,
вдавленными на места глаз, носа и рта.

— В Кёльне, — начала она,—опять
заживо погребли женщину.

Госпожа Гроссман тщательно подби-
рала и коллекционировала мрачные
истории и приносила их с собой, рас-
кладывая и выхваляя, кай. коробейник
свой товар.

Ее усердными стараниями на трир-
ском кладбище было возведено особое
помещение, где покойников держали три
дня до погребения, с звоночком на гру-
ди, на случай, если они не мертвы, а на-
ходятся в летаргическом сне.

Генриетта, суеверно избегавшая раз-
говоров о смерти, попыталась огра-
диться от мрачных россказней, солгав,
что знает о кёльнском происшествии,
но пасторша не сдавалась.

— Не может быть, дорогая, вы име-
ете в виду случай с почтальоном, но
это устарело. Я только сегодня узнала
на остановке дилижанса то, что хочу
вам сообщить. История воистину изу-
мительная. Представьте, какой-то купец
второпях схоронил жену. Однако вор,
прельщенный перстнем и платьем усоп-
шей, разрыл могилу — и что бы вы
Думали? Он так дернул палец мнимо-
умершей, что привел ее в чувство!
Муж, говорят, поседел от ужаса, ко-
гда покойница вернулась домой. Он
конечно принял ее за привидение.
Кстати, слыхали ли вы о таинственном
призраке, который ускорил смерть ста-
рухи Рутберг?

Генриетта Маркс велела Софи за-
жечь лампу и убрать со стола остав-
шийся кофе: это был знак к расстава-
нию. Гостьи встали и, прощаясь, обло-
бызали приятельницу. Неистово шур-

ша тафтовыми юбками и раздуваясь,
как воздушный шар, спускалась по
лестнице госпожа Шлейг. Впереди нее,
непрерывно оборачиваясь и торопясь
досказать страшный случай в город-
ской мертвецкой, бежала коротышка
Г россман.

8

По поручению отца, занятого разбо-
ром дела в суде, Карл и Герман под-
жидали дядю Прессбурга у почтовой
городской станции, где останавливались
дилижансы междугородного сообщения.
Опаздывавшая карета, запряженная че-
тверкой, появилась наконец из-за угла
Мясной улицы. Измазанный грязью и
пылью кузов, перекосившаяся дощечка
«Кобленц—Трир», выбившиеся из сил
лошади —все говорило о дальнем, труд-
ном пути.

Дядя Иоганн, издали узнав сыновей
сестры, бодро махал им синим плат-
ком, которым повязывал горло, остере-
гаясь простуды. Выгрузив вещи, он об-
нял мальчиков и заговорил с ними на
не совсем правильном немецком языке,
с резким голландским акцентом. Постро-
ение фраз и произношение напомнили
Карлу мать, так и не одолевшую язы-
ка страны, в которой она жила после
замужества. Голландский дядюшка ве-
село расспрашивал о родственниках и
передавал поклоны из Нимвегена. Го-
сподин Прессбург был весьма доволен
путешествием, в особенности останов-
кой в Кёльне.

— Прекраснейший город, — повто-
рял он, передавая впечатления, касав-
шиеся главным образом бойкой торго-
вли на рынках и в лавках. В Бонне
Иоганн ночевал, а в Кобленце после
обеда успел осмотреть достопримеча-
тельный дом, где родился сам Меттер-
них.

Недалеко от дома приезжий вдруг
остановился и, оглядев Карла с ног до
головы, хлопнул его по- плечу.

— Шалун, — сказал он довольным
басом, — ты действительно становишь-
ся мужчиной и, кажется, остепенился с
той поры, как я был здесь в послед-
ний раз. Помню, шли мы тогда с Ген-
рмхом по этой же улице, как вдруг из
того переулка, с горы, выскакивает
тройка. Ты длинным прутом с ловко-
стью заправско"о кучера погоняешь се-
стренок. Бедняжки выбиваются из сил,
но бегут. Признайся, ты был в отноше-
нии их маленьким тираном. Чтобы за-
ставить тебя рассказывать нескончае-
мые фантастические истории, девочки
готовы были даже с’едать пирожки из
грязного теста, которые вы лепили.

Карл улыбался, вспоминая вместе с
дядей недавнее, но уже минувшее дет-
ство. Мысль его была и осталась не-
угомонной и подвижной, как ртуть, но
поведение изменили годы.

— 1Ы, купец, каков? — вспомнил
Иоганн Прессбург о Бермане.

Узкогрудый, сутулый, бледнолицый,
с синеватыми прозрачными ноздрями
худого носа, чахоточный юноша являл-
ся полной противоположностью брату—
широкоплечему крепышу на широких,
устойчивых, но несоразмерно с мощным
туловищем коротких ногах.

Насколько жаден к жизни, остер, не-
спокоен, полон трудно обуздываемый
сил был Карл, настолько вял, просто-
душен и кроток — Герман. От наблю-
дательного дяди не скрылось различие,
и он мысленно одобрил шурина Ген-
риха, чутко различавшего свойства де-
тей и направлявшего их по разным до-
рогам.

На Брюккенгассе прибывшего встре-
тила Генриетта и, не дав ему опомнить-
ся, повела двором во флигель, где в за-
ранее приготовленной комнате уже сто-
ял в большом фаянсовом тазу кувшин,
полный теплой воды.

Деревянная кровать за ширмой, ис-
кусно собранная самой хозяйкой, обе-
щала путнику великолепный ночной от-
дых. Ни одного углубления не было на
огромных, взбитых пуховых подушках в
необыкновенно белых крахмальных на-
волочках голландского полотна. Их за-
тмевали две атласные перины с просте-
ганными девическими инициалами вла-
делицы: «Г. П.» Кто-то, повидимому
заботливая Софи, поставил на коври-
ке пару мягких бархатных туфель. <
кресла свешивался шлафрок, а на ноч-

ном столике, подле подсвечника и томи-
ка Руссо. — знак внимания самого
Генриха Маркса, — лежал сборчатый
ночной колпак. Ни в капоте, ни в кол-
паке господин Прессбург не нуждался,
так как всюду возил свои. Томик Рус-
со он взял с осторожностью и, побояв
шись, как бы нечаянно не закапать его
воском свечи, спрятал в шкаф.

Господин Прессбург вымылся, обла-
чился в серый сюртук, белый жилет и
белые брюки, напомадил голову наду-
шенным медвежьим жиром и, подняв-
шись по розово-зеленому балкончику на
второй этаж флигеля, прошел к сестре.

Генрих Маркс все еще не возвращал-
ся из суда, и все обитатели дома вни-
мательно прислушивались, не стукнет
ли наконец входная дверь.

Ужин, к которому пригласили трир-
скую родню Марксов, назначен был на
восемь часов. До этого Иоганну пред-
стояло поздороваться с многочисленны-
ми детьми Генриетты. Она сама гордо
ввела по-праздничкому разодетое по-
томство. Софи, Карл и Герман, как
старшие, были избавлены от того, что-
бы представляться родственнику.

— Вот моя тезка — Генриетта, она
была .малюткой, когда ты видел ее в
последний раз,—начала госпожа Маркс,
выталкивая вперед застенчивую, хруп-
кую девочку в тюлевом платьице, из-
под которого спускались к туфлям сбор-
чатые крахмальные панталончики. —
Дитя мое, поцелуй дядю. Не находишь
ли ты, Иоганн, что она низкоросла для
своих четырнадцати лет? Луиза одного
роста с ней, хотя моложе годом.

Луиза разнилась от сестры не менее,
чем Карл от Германа. В ней не былой
следа робости. Не дожидаясь материн-
ского приказа, она сама звонко поце-
ловала дядюшкину щеку и, уверенно
улыбаясь, уступила место маленькой
Эмилии. Это была крошечная красави-
ца, с изумительной по точности про-
порций фигуркой, с большими нежны-
ми глазами под челкой темных волос.
Иоганн Прессбург нс мог скрыть сво-
его восхищения, чем раздосадовал се-
стру: госпожа Маркс считала вредным
оказывать предпочтение кому-нибудь из
своих детей и постоянно упрекала му-
жа в его неумении скрыть пристрастие
к любимцу Карлу.

Эмилия затмила маленькую сестрен-
ку Каролину, которую мать с трудом
вытащила из-за кресла.

— Сделай реверанс, детка, и будь
смелее, — ободряла Генриетта младшую
дочурку. — Девочка родилась в год
смерти своего брата, бедняжки Мори-
ца-Давида, моего первенца, — продол-
жала она со вздохом. — Бог однако
вознаградил Нас в этой утрате Эдуар-
дом.

П >добно Каролине, застенчивый Эду-
ард прятался за материнской спиной.
Восьмилетний последыш четы Марксов
был слабым ребенком с признаками зо-
лотухи и рахита.

Обласкав племянников и племянниц,
Иоганн Прессбург принялся за дележ
голландских кофейных леденцов.

Дети с визгом окружили его. I эль-
ко маленькая задумчивая Каролина ото-
шла в сторонку, предпочтя Карла дя-
дюшкиным гостинцам.

Старший сын и меныпая дочь Ген-
риетты очень любили друг друга.

Внезапно все смешалось вокруг.
Хлопнула входная дверь, и с криком:
«Идет!» — детвора, позабыв сласти,
бросилась в прихожую. Даже Софи,
Карл и Герман не усидели и по при-
вычке, сохранившейся сызмальства, по-
бежали вниз.

— Я, я—первая!—кричала Луиза.

— Нет, я! — со слезами в голосе
вторил Эдуард.

Иоганн вопросительно посмотрел на
сестру.

— 1 от из детей, который первый
встретит отца, получает право сидеть
возле него за обедом, так завелось у
нас давно, — ответила она нето с до-
садой, нето с гордостью.

Окруженный со всех сторон детьми, с
Каролиной на руках, в комнату вошел
Генрих Маркс. Уцепившись за его
пиджак, сбоку плелся заплаканный
Эдуард. Лицо Луизы отражало три-
умф. Отец широко улыбался детям,
но привычный, наблюдательный взгляд
Генриетты мгновенно отгадал встрево-

женное настроение мужа. Она отослала
меньших детей.

— История с марсельезой в «Кази-
но» действительно не обошлась без по-
следствий. Пруссак довел дело до Бер-
лина, и, кажется, весь чиновный мура-
вейник столицы занялся нами. Сего-
дня с меня потребовали об’яснений,
подвергнув чуть ли нс допросу. 1 ахо-
вы нравы, таково время. Не знаю, в
чем можно обвинить меня Я всегда
был расположен к Пруссии более моих
рейнских соотечественников, но эпоха
благородной королевы Луизы прошла,
и в консерватизме нашего монарха я
вижу громадную опасность укреплению
немецкого единства, которое так нам
нужно. — Он устало замолчал и при-
нялся долго вытирать пыльное лицо
платком. Разговор супругов прервали
родственники, собравшиеся г ужину.

Пришли тетушки Бабста и Э< тер, се-
стры Генриха. Обе они жили вне Три-
ра с мужьями, чо весною неизменно
посещали братьев. Явился и Яков
Маркс. Второй брат Генриха, С амуил,
был местным равзином и не посещал
семью, ушедшую от иудейства.

Бабета и Эстер олицетворяли добро-
ту и суетливую заботливость по отно-
шению к сзоим близким. Различие бы-
ло лишь в том, что одна отличалась
пессимизмом в то время, как другая
всегда верила в наилучший исход вся-
кого дела.

Гетки громко требовали отчета о
здоровьи семьи, точно не видели их
очень давно

— Софи, золотце. Я надеюсь, милый
Эдуард вполне здорьз? — громко во-
прошала Бабста.

— Боюсь, Эми не послушалась меня
и вчера не перевязала порезанный паль-
чик.

И в то время, как Эстер находила,
что у детей усталый вид ц Генриетта
похудела, Бабета оценивала все с про-
тивоположной точки зрения

— Дети превосходно поправились,
Генрих, — говорила опа, поглаживая и
целуя многочисленные щечки и локо-
ны, — Генриетта никогда не была упи-
таннее и здоровее.
Брат советника юстиции торопился
поверить свои заботы -просительно ев-
рейской общины в 1 рире. Иоганн Пресс-
бу эг слушал его с большим интересом,
Генрих одиноко курил у окна.

— Неурядицы, споры в св >ей сре-
де — пустяки по сравнению с притес-
нениями правительства. Существование
наше становится все более тяжелым,—
говорил Яков Маркс, прерывая себя
многозначащими вздохами.

— Невольно вспоминаешь с сожале-
нием наполеоновское господство, — то-
гда мы на время почувствовали себя
свободными, теперь же нам то и дело
грозят полным лишением прав.

— Оставаясь евреем, ты все же не-
мец, — с укоризной прервал брата Ген-
рих».

— Более того, ты, человек, родиной
которого была всего одна улица, можешь
взять себе отечеством не город, не
область, но всю Германию. 1 ы можешь
располагать своими чувствами и отдать
себя служению всей великой империи.

— о я — раб, — вспыхнув отве-
тил Яков.

— 1 олько рабы могут по-настояще-
му оценить блага свободы, но они, увы,
предпочитают смрад гетто.

— Я нередко думаю, милый Ген-
рих, — сказала веселая Бабета, вынув
рукоделие и усаживаясь подле ’.'офи,—
что ты был прав, отказавшись нести
тяготы иудейства, йе желая обрекать
свою семью на мучительное унижение
и тяжелую нужду. Бог один и формы
служения ему—безразличны. В просве-
щенный век надо уметь преодолевать
предрассудки. Никто из людей нашего
поколения не осуждает тебя.

— Еще бы,—отозвался Яков Маркс,
состроив гримасу, — кто же осудит,
когда переход евреев в иную веру'при-
нял такие невиданные доныне размеры.

— । ут дело не в иной вере,—раз-
драженно сказал Генрих Маркс и ти-
хонько подтолкнул заслушавшегося бе-
седой Карла к дверям.

Ужин ждал в столовой.

Прошло около десятилетия со време-
ни крещения детей Гекриха-Гиршсля
Маркса. Сам советник юстиции перешел

в лютеранство за несколько лет до то-
го, летом 1817 года. Обряд над ним
совершил священник оккупационных
войск Мюленгоф, бывший также окруж-
ным проповедником.

Для ученика Руссо и Вольтера, каким
был Генрих, не могло быть различия
между иеговой и Христом. Просвещен-
ный философ, он внутренне одинаково
был чужд иудейству и хрйстпанству.
Свидетельство о крещении давало одна-
ко еврею право жить и работать.

После овладения Рейнской областью,
прусское правительство пыталось не
только ликвидировать равноправие, вве-
денное французами, но и лишить евре-
ев права занимать правительственные
должности. Нежелание отказаться от
профессии и глубокое равнодушие к ре-
лигиозному культу, стремление сбросить
навсегда кандалы реакционной и кос-
ной иудейской ортодоксии, требовавшей
от? членов своей общины, согнанных в
гетто, выполнения мрачных, потеряв-
ших смысл, стеснительных ритуалов,
привели адвоката Маркса, сына трир-
ского раввина, к лютеранскому священ-
нику Мюлснгофу, который охотно при-
писал к своей общине нового члена.
Убежденный прусский патриот Генрих
поедпочел евангелическое вероисповеда-
ние, всего двадцать лет назад укрепив-
шееся в 1 рире. Око возлагало наимень-
шие религиозные обязательства и к тому
же укрепляло связи адвоката с высшим
прусским чиновничеством.

3 Трире, в первое десятилетие прус-
ского господства, отношения между
бюргерами и пришлым начальством со-
здались самые тесные и дружеские.
Впоследствии многое изменилось.

Крещение остальных членов адвокат-
ской семьи было однако отложено по-
чти на семь лет. Причиной отсрочки
являлась семидссятилетняя мать Генри-
ха, дочь и вдова раввина- Горькими
сетованиями и слезами встретила она
переход сына в евангелическое вероиспо-
ведание Ради нее медлил Генрих с кре-
щением своих детей. В мае 1623 года
мать его умерла: препятствие устрани-
лось. Семнадцатого августа 1824 года
все дети советника юстиции стали лютс-
ранами. Карлу минуло шесть1 лет.
Несколько друзей и коллег Генриха
Маркса были восприемниками новооб-
ращенных.

Дольше всех сопротивлялась переме-
не религии Генриетта. Искренней, при-
митивной набожностью и привержен-
ностью обрядам, именно тем, чего нс
существовало для всесторонне образо-
ванного Генриха, осложнилось для нее
крещение. Она боялась кары и пресле-
дований со стороны мстительного из-
раильского бога.

Несколько поколений раввинов, на-
следницей которых она была, казалось
ей, грозили проклятиями и тащили на-
зад, в тьму средневековья. Она привык-
ла быть еврейкой,—зажигать свечи в
пятницу, поститься в судный день,
праздновать «праздник лампад» и об-
ливаться слезами над жалобным при-
читанием своих предков: «На реках ва-
вилонских сидели мы, наши арфы висе-
ли на плакучих ивах...»

Генриетта сопротивлялась, долго и
упрямо, однако выбора не остава \ось.
Муж и дети безвозвратно ушли от
иудейства. После пятнадцатимесячного
колебания, только в конце 1825 года,
госпожа Маркс приняла новую веру, и,
наперекор былым сомнениям, очень ско-
ро, ища заступничества у нового бога
против мести старого, стала ревностной
лютеранкой. Не умея жить без рели-
гии, она с радостью узнала, что кирха
мало чем разнилась от синагоги. Подра-
ставшие дочери, в особенности Софи,
ничего общего с религией иудейских
предков не имевшие, послужили матери
проводниками в новую церковь. Одна-
ко, покуда был жив Генрих, его влия-
ние спасало Генриетту от религиозного
ханжества. Переход в лютеранство,
весьма распространившийся среди рейн-
ских евреев, не помешал чете Марксов
состоять в самых близких и дружествен-
ных отношениях с бывшими единовер-
цами.

9

В воскресное утро, после завтрака,
Карл позел голландского дядюшку на
прогулку по Триру.

— Никто из нас не может сравнить-
ся с Карлом в знании истории города,—
гордо сказал присоединившийся к ним
Генрих Маркс. Карл просиял. Прогул-
ка с отцом доставляла ему всегда наи-
большее удовольствие. Отца и сына
связывала страстная любовь и дружба.

— Не Забудьте зонтики, утро черес-
чур розовое,—посоветовала Софи, свя-
зывая букеты из свеженарезанных в
саду нарциссов и сирени.

Погода была чрезмерно, насторажи-
вающе хороша. Небо, подпираемое со
всех сторон холмами, казалось фарфо
ровым блюдом, на котором взбитыми
сливками лежали неподвижные облака.
Было душно и тихо.

Что может быть уютнее, беспечнее и
веселее небольшого затерянного в дубо-
вых и сосновых лесах города в летнее
праздничное утро?

Принаряженные зажиточные горожа-
не, непрестанно обмениваясь поклонами,
улыбками и замечаниями, без конца
прогуливаются по главной улице—Си-
меонштрассе. Генрих Марье то и дело
приветствует кого-нибудь из своих дру-
зей и их жен.

Вот Ха.махер, видимый издалека, бла-
годаря маскарадной вычурности бархат-
ного костюма и шляпы, то и дело спол-
зающей с взлохмаченной тевтонской го-
ловы. Он возвращается из церкви чин-
ный, напыщенный и красный. Возле
старинной кузницы с лепными-фигура-
ми и латинскими изречениями советник
юстиции натыкается на оживленно бе-
седующую пару: Шлейг, только-что вер-
нувшийся из Кёльна, громко рассказы-
вает адвокату Ленсу свои впечатления.
За ними, в такт размахивая маленьки-
ми пышными зонтиками, идут жекы.

— От спектаклей,—заглушая мужа
и проезжавшую карету мощным голо-
сом и шуршанием юбок, говорит г-жа
Шлейг,—кам остается многого желать.
Пока актрисы не перестанут перемиги-
ваться с молодыми господчиками в то
время, как молятся на сцене богу, по-
ка пьесы не будут выбираться рачитель-
нее — и только те, которые не вредны
нравственности, — до тех пор они не
могут быть полезны нашим дочерям.
Госпожа Ленс меланхолически подда-
кивает.

Генрих Маркс, Карл и Иоганн Пресс-
бург, раскланявшись с дамами, прохо-
дят мимо и, обогнув «Дом трех коро-
лей», построенный в XVII веке, оказы-
ваются па Г хокенштрассе. Перед ними—
арка с воротами, ведущими в еврейский
квартал.

— Здесь,—говорит Карл дяде,—жи-
ли наши предки, трирские раввины.
Среди них были люди замечательные
и по-своему ученые. Бабушка нс раз гу-
ляла с нами, детьми, по гетто- Дед,
Маркс Леви, когда получил раввинское
звание, жил недалеко от Глокенштрас-
се. Впрочем, судя по рассказам тетуш-
ки Эстер, живущей во Франкфурте-на-
Майне, в трирском гетто давно исчез-
ли нравы еврейских улиц тех городов,
где господствует не французское, а
прусское уложение.

— Это верно,—подтвердил Генрих,—
там все еще живо средневековье. Вряд
ли можно найти улицы более мрачные,
а дома более сырые, чем за стеной ев-
рейского квартала. На ночь запираются
ворота, и вне гетто евреям запрещено
ходить по тротуарам, чтоб не осквер-
нить прикосновением христиан Все это
не касается господ Ротшильдов, кото-
рые давно предпочли принять пригла-
шения европейских королей,—и Генрих
не досказал, взглянув на противополож-
ный тротуар. Опираясь на суковатую
трость, там стоял Виттенбах, закинув
голову и прикрывая цилиндром глаза.
। рирскнй историк созерцал небо. Ули-
ца была узка, дома высоки, и директору
гимназии нелегко было дать заключе-
ние о погоде.

— Горизонт ясен, но облака ползут
с востока, следовательно, надо ждать
грозы не позднее полудня,—сказал он,
очнувшись и разглядев Марксов. Ему
представили господина Прессбурга.

— Карл, друг мой,—сказал юноше
старик Виттенбах,—пъаджи путеше-
ственнику Рог1а К'щга. Эти черные воро-
та, как ты знаешь, назывались раньше
Марсовыми и защищали с севера рим-
ский город Трир.—Директор гимназии
собирался повернуть к Главному рын-

ку, где в воскресные утра прогуливалась
добрая половина городского населения,
но советник юстиции в учтивейших вы-
ражениях попросил его показать чуже-
земцу достопримечательности города.

Местный летописец сдался. Трир и
его история составляли главный интерес
в жизни старика. Виттенбах повел по-
чтительно внимавшую ему компанию в
Рог1а Кщга. Полуразрушенные башни,
как две неровные скалы, соединялись
верхушками, образуя под собой двой-
ные ворота.

Иоганн Прессбург не нашел в памят-
нике римского господства ничего особо
привлекательного. Проводник Гёте по-
смотрел на него с состраданием и не
удостоил ответом,

— 1 рир бесконечно стар,—сказал ди-
ректор гимназии, демонстративно повер-
нувшись к отцу и сыну Марксам.—Суще-
ствует легенда о том, что он старше
Рима на целую тысячу лет. На знаме-
нитом Красном доме, что около Дит-
рихштрассе, построенном в 1664 году,
есть надпись—плод этой легенды. Карл,
повтори надпись, ты отвечал мне ее на
уроке зимой прошедшего года.

— «Ап1е Когоап! 1гепеп8 згеШ аптз
тП1е Регз1е1 е(: ае!егЬа расе — сгиа! иг.
Ашеп!»—сказал Карл, морщась. Пре-
вращение прогулки в экзамен раздра-
жило его.—До Рима стоял 1.000 лет.
Да существует он впредь и наслаждает-
ся вечным миром. Аминь!—перевел он
дяде, не знавшему латыни.

— Прекрасно сказано. Да существует
он впредь и наслаждается вечным ми-
ром,—повторил Виттенбах.

— Два тысячелетия стоит город, со-
зданный до нашей эры, названный в
честь римского императора Августа Тре-
варорум,—продолжал старик, переходя
на декламационный тон.—Ноги потомков
касаются следов далеких предков. Два
тысячелетия прошло и пройдет, мы
умрем, а Трир все будет жить. Я гово-
рил господину Гёте более сорока лет
тому назад то же, что говорю вам сей-
час. И вот нет господина Гёте, нс будет
меня, не станет даже маленького Кар-
ла, но века не сокрушат старую разва-
лину Рог1а К’^га. Знаете ли вы, госпо-
дин голландец, чю в четвертом веке эта
тихая обитель стала резиденцией рим-
ского императора и по роскоши не усту-
пала вечному городу. Кёльн был в три
раза меньше 1 рира... Какие силы дви-
жут историю! Свидетелем каких собы-
тий станет еще наш зольный Рейн?..
Кто прославит старый Трир...—Виттен-
бах погрузился в раздумье.

— Неужели больше Кёльна?—про-
должал удивляться Прессбург.

Генрих Маркс уже досадовал на се-
бя, предвидя утомительное старческое
многословие.

Трирский историк привел спутников
к громоздким развалинам некогда ог-
ромных римских терм.

Цепкие травы и нежный шиповник
проросли в груде камней.

Дядя Прсссбург осторожно присел на
острие камня и решил противопоста-
вить богатым летописям Трира истори-
ческие заслуги родного Нимвегека.

— Мы тоже не бедны старым хла-
мом,—сказал он важно.—Родной город
твоей матери, Карл, а моей сестры, го-
ворят, построен Юлием Цезарем. Впро-
чем я не охотник до старины и всякой
ветоши. Деловой человек теперь едва
успевает итти в уровень со своим веком.
Нас, голландских купцов, сейчас боль-
ше занимает вопрос о том, как скорее
кончить споры с Бельгией. Пусть себе
отделяется от нас, по покупает голланд-
ские товары.

Внезапно, откуда-то сбоку на римские
термы полил дождь.

Истые трирцы оградились зонтами и
поспешили найти убежище под сводами
античных бань. Не прошло и двух ми-
нут, как раздались неистовые раскаты
грома, и небо превратилось в темный
курган, схоронивший солнце. Замета-
лись молнии, откуда-то налетел обезу-
мевший теплый ветер. Стемнело.

— Виттенбах на этот раз угадал за-
мыслы погоды.—рассмеялся Генрих
Маркс. Зонт вырвался из рук совет-
ника юстиции и вприпрыжку поскакал
по лужам. Карл бросился спасать его,
что было не легко. Вода струилась по
камням, отмывая потрескавшуюся мо-

заику. Деревья роняли свежие листья
на старые плиты.

— Нам остается, подобно древним,
совершить омовенье—бассейны полны
влаги,—продолжал советник юстиции,
прилаживая непослушный зонт в углу-
блении между камнями.

Небо, как добрый брандмейстер, про-
должало окатывать знойную почзу лю-
тым потоком воды.

К словам природы будь не глух

К ты узнаешь ход светил,

И дух твой будет полон сил...—
начал Виттенбах, приведя в полное
смятение Карла

Притворившись, что не слышит дирек-
тора гимназии, Карл решился на хит-
рость.

'— В девятом веке,—начал он громко
и быстро.—норманны нагрянули на
Трир и жестоко расправились с жите-
лями. После разгрома город превратил-
ся в ничтожную горную деревушку.
Руины, пепелища, кладбища служили
горьким напоминанием о сломленном
могуществе.

— Мой Друг,—вмешался Виттенбах,
мгновенно позабыв «Фауста». — Упадок
всегда чередуется с расцветом.

Иоганну Прессбургу пришлось выслу-
шать, как могущественные епископы
возродили город, превратив его в место
религиозного паломничества и торговли.

Город аккуратно отдавал дань сме-
нявшимся векам.

Трир, расположенный между Фран-
цией и немецкими княжествами, неод-
нократно менял властителей. Во время
тридцатилетней войны его жители, по
воле своего князя, сражались то на сто-
роне Франции, то Испании, то Герма-
нии.

— Остальное, истинно важное с ис-
торической точки зрения, — говорит
Виттенбах, высовывая голову из - под
свода, чтобы проверить, не стихла ли
гроза, — относится к поре, когда в Трир
пришли французы.

— Отлично помню авгус.тозский день
1794 года, — отвечает ему Генрих
Маркс. — Мне было двенадцать лет.
Вместе с мальчишками квартала я по-
бежал к реке, чтобы видеть подступаю •
Щие войска неприятеля. Путь им был
открыт. Французы шли, распевая мар-
сельезу. Барабанщики отчаянно громы-
хали в такт песне. Наши горожане жда-
ли демонов либо ангелов, но пришли
добродушные крестьяне в солдатских
мундирах, весьма похожие на мозель-
ских виноградарей.

— Великие дни,—вздыхает Виттен-
бах.— согда господин фон-Гёте был в
Трире, я имел мужество защищать пе-
ред ним франков и иу революцию. Яко-
бинцы были отзажные люди, но Ро-
беспьер завел их слишком далеко... Фран-
цузские войска вступили в наш город
всего через каких-нибудь две недели по-
сле термидора.

Карл вмешивается в разговор.

— Жирондисты умели критиковать
гору, но никогда, насколько я знаю, не
противопоставляли ей своего плана.

— Птенцам рано судить орлов. У те-
бя есть еще время разобраться в этом
и уж тогда изрекать свои суждения,—
сурово отвечает Вкттенбах.

Так же неожиданно, как начался,
прекращается трирский дождь. Усталое,
вспухшее небо опоясывает радуга. Бы-
стро сохнут угрюмые лужи. Песок, как
губка, впитывает влагу. Весело распе
вают птицы. Старый Трир, оглушенный
грозой, отряхивается и шумит.

Ш’.епая по мокрой земле, Генрих,
Иоганн и Карл направляются домой.

14а перекрестке советник юстиции бе-
рет под руку директора гимназии и за-
медляет шаг, чтоб несколько отстать от
сына и Прессбурга.

— Скажите мне, каковы успехи маль-
чика в школе?—напряженно спрашивает
отец.

— Во-первых, ужасный почерк. Учи-
тель древних языков непрестанно жа-
луется на его каракули, во-вторых, я за-

метил у Карла весьма ошибочное и па-
губное пристрастие к перегруженности
мысли, к особой изысканности языка,
которая, по-моему, неизменно затумани-
вает смысл. Не думаю, чтоб средний
годовой балл был у него выше тройки.

Виттенбах покидает советника юсти-
ции и скрывается за дзерью винной
лавки. Пересохшее горло историка жа-
ждет мозельского вина.

На Симеонштрассе, недалеко от со-
бора. Марксы замечают Эдуаэда Мон-
тиньи. Ок в раздумьи ищет способа
перейти улицу, не замочив узких ту-
фель с пряжками. Букинист переминает-
ся с ноги на ногу. Он больше, чем ко-
гда бы то ни было, похож ка аиста.
Хвостами его светлого фрака играет ве-
тер. Карл учтиво окликает бывшего
учителя. Высоко закидывая обтянутые
узкими темными брюками ноги, Мон-
тиньи бросается к друзьям. Он в боль-
шом возбуждении и забывает поэтому
задавать вопросы и отвечать на них.

— Доброе утро, доброе, утро,—кри-
чит он, доставая из кармана небольшую
коробочку. — Я уверен, господа, вы еще
не знаете о последнем достижении века.

Монтиньи с торжеством вынимает
деревянную палочку и чиркает о поверх-
ность коробки. Отсыревшая спичка не
зажигается. Он пробует другую, третью.
Генрих Маркс машет зонтиком в знак
нетерпения. Прессбург готов засмеять-
ся. Букинист бледен, и Карл отводит
глаза, чтоб не огорчать бывшего учи-
теля. Но внезапно десятая спичка не-
уверенно зажигается и горит, как ма-
ленький факел

Карл облегченно вздыхает.

— Каково! — торжествует Мон-
гиньи. — Просто, экономно, удобно.
Верьте мне, мы стоим на пороге удиви-
тельнейших открытий и происшествий.

(Продолжение следует)
Единство

Роман

ГЕОРГИЙ НИКИФОРОВ

(Окончание ')

Водопроводчик Шмакин, распустив
пьяные губы, сидит под свихнув-
шейся на сторону березкой с по-
мощником своим, корейцем Ли-сяном. В
левой руке Шмакина—жестяная само-
дельная манерка, в правой—железный
стаканчик из двухдюймовой газовой
трубы. Шмакин бормочет:

— У ей, Лыс анка, у такой сучки, му-
жей в любом бараке. Ей господи, не
вру. Теперь она, значит, с Ватутиным,
эт-жа у нас просто Ей господи! На,
хлебни малость, Лысанка, и чтобы ни
динь-дон. Понял?

—1 Не пию, — мотает головой Ли
сян.

— Ну, смотри, друг, себя обманешь.

— Не пию...

— Хороший ты мужик, а никуда
опосля этого не годишься, правду тебе
говорю. ы чего на бабу вытаращил-
ся? Хоть, состватаю? 1ы пойми, ази-
ят, чорт! Расейская баба—во! Никому
отказу нет. Эх, да и хороша баба—а!

Ли-сап молчит. Жужжат сизобрюхие
мухи, густо пахнет помойной прелью.
Шмакин икает.

— Вот, к примеру, все вы, китаезы,
работящий наэод, а фа миль и у вас —
ну, прямо никуда! Прямо матерные фа -
мильи. Правильно я говорю?

— Ты пияный человек, Петра Ива-
ныч.

— Ну вот, ежели бы я не в своем
уме, а пьян — это для просветленья.

А, ты как понимаешь? 1о-то!.. А фа-
мильи у >вас матерные, и не динь-дон!
Все говорят. Ну, ты мне скажи на про-
бу матерную фамилью. Я сразу отга-
даю, какая фамилия, ей-господи!

— Матерной фамилия жорееса не
имеет.

— Как не имеет! — пьяно посмеива-
ется Шмакин. — Рассказывай! А я те-
бе говорю — сам слышал матерную фа
ми лью.

Шмакин выпивает стаканчик водки,
закусывает зеленым луком и долго ду-
мает, припоминая матерную фамилию,
и 'наконец выговаривает:

— Сики-каки! Эт-жа что образует-
ся? Одна сплошная гадость, хуже ма-
тершины. Л ты говоришь! Вот оно ка-
кое дело, Лысанка, Пропадать с такой
фамильей •человек должен, и ни динь-
дон...

«Пьянка несознательных рабочих и
полный гулёшь с женской стороны, что
замечено при бараке номер шестой и
отфиксировано для докладу тов. Штра-
пову» — записывает Ершов.

Капововчик Ватутин, задрав ноги в
грязных сапогах, лежит на топчане
уборщицы Ульяны, на животе его —
гармонь. Ватутин бездумно уставился
в потолок, и под его закорузлыми паль-
цами гармонные лады выговаривают:

Гарна-тыр, гарна-тыр, гарна-тыр.

Ульяна шлепает (босыми ногами по

О См. «Новый мир», КН. КН. 1—3 с. г.

мокрому полу:
И. ах, пайду плясать.

Доски гнуться...

— Микит, милай, обласкай!

Ульяна валится рядом с Ватутиным,
вся рассолодевшая от духоты и выпив-
ки

Ватутин обрывает плясовую, блажен-
но мычит и отряхивает курчавую бо-
роду, и снова берется за гармонь.

И-эх. зачем ега ночь

Гы-ак была хороша,
Не болела бы гы-рудь,
Не страдала б дуЛа..

Водопроводчик Шмакин, заслышав
надрывисто-визгливую цеснь Ульяны,
роняет голову к левому плечу и, за-
жмурившись, дирижирует, и по щеке
его ползет медленная слеза, и ничего
водопроводчику Шмакину не нужно.

— Вот, брат Лысанка, песня какие
бывают, — говорит он, раздирая осоло-
вевшие глаза. — Как ты такую песню
Споешь? Никак не споешь, потому язык
у вас фактицки неправильный, как хошь
говори!

Нс найдя около себя Ли-сяна, Шма-
кин хочет подняться и не может; зад
гьяного водопроводчика отяжелел, и
Шмакин, бормоча ругательства, долго
и беспомощно возится среди мусора в
пыли; наконец, исхитрившись, он стано-
вится на карачки, ползет к березке, це-
пляется за ствол и, расшарашив ноги,
медленно поднимается.

— Лысанка, веди меня спать, и ни
динь- дсщ.

Заботливая и сильная рука подхва-
тывает Шмакина.

— Товарищ Ершов, отведите его в
барак, — распоряжается чей-то раздра-
женный и повелительный толос.

— Меня? — удивляется Шмакин —
Меня отвести? Ах, ты...

Водопроводчик отшвырнул Ершова,
поднял правую ногу, прицелился к
дверь барака и шагнул, твердо ударяя
каблуками сапог о землю, но, растопы-
рив руки и хохоча, тут же упал лицом
в пыль.

— Пьяный человек очень плохо, —
слышит Ш.макин и моментально садит-
ся, и глаза его останавливаются на ли-
це инженера Эйхгорна.

Острые кончики усов колят скулы.
Строгая фуражка военного образца, ру-
ки за спиной играют перчаткой.

— Очень плохо! — обидчиво повто-
ряет Шмакин слова Эйхгорна. — А, мо-
жа, я сплошь всю неделю не спамши
гнал? Гы как можешь говорить плохо?!

— Ла ну тебя к чорту!—шумит вес
тот же раздраженный и повелительный
голос. — Веди, Ершов! — и секретарь
горкома комсомола Фирсов, парень
упругий и ловкий, в военной тужурке,
застегнутой на все пуговицы, подхваты-
вает водопроводчика под руки и толка-
ет в об’ятия Ершова.

Эйхгорн делает полуоборот в сторо-
ну директора Луганина, человека с же
лезиым лицом, упрямым носом и широ-
ко развернутой грудью. Луганин коре-
наст, невысок и плотен. Он держит ру-
ки в карманах брюк, и в глазах его
сквозит явное любопытство к собесед-
нику и насмешливое поощрение. «А ну,
ну! — смеются глаза. — Посмотрим,
что ты еще отчубучишь!»

Но Эйхгорн молча, одним движением
головы приглашает Луганина в барак,
где пахнет едким дымом плохой ма-
хорки и потом сопревших в тяжелой
обуви ног.

Эйхгорн идет впереди. Каждый топ-
чан, скамья, табуретка -- всё прилипа-
ет к глазам Эйхгорна. И мухи (чорто-
ва бездна мух!), и тараканы (тысячи
семей!), и клопы (миллионные армии!)
жужжат, шушукаются в углах, выгля-
дывая из щелей топчанов и стен, при-
ветствуя или опасаясь человека в фу-
ражке военного образца, с отточенными
кончиками усов, с трепещущей перчат-
кой в руке за спиной.

Железное лицо Луганина подергива-
ется, упрямый нос следит за направле-
нием глаз Эйхгорна.

I у журка на груди секретаря комсо-
мола Фирсова расстегивается, корни
буйных волос прически источают пот.

За спиной Эйхгорна, чуть ссутулив-
шись, идет помощник директора по ад-
министративно - хозяйственной части
Кондрат Шабалин.

Все ждут слова Эйхгорна и таят
мысль, что Эйхгорн, может быть, обой-
дет бараки молча, да как будто слов и
не нужно. Фирсов уже приободряется и
тянет к выходу, Шабалин чувствует се-
бя виновным и озлобленно сопит. Мол-
чание становится невыносимо тяжелым,
и первым не выдерживает молчания
Фирсов. С комсомольской горячностью
он пускается в разговорную чащу уверт-
ливых слов.

— Наш комсомольский актив прово-
дит двухнедельник чистоты, мы дадим
пару лозунгов, обязательных для каждо-
го комсомольца, например: «Чистота
и аккуратность — первые признаки
культуры». Немножко длинно, ну, да
ничего, зато понятно... И можно еще
ударный лозунг: «Грязь — враг социа-
лизма».

— Лозунги, лозучти, — недовольно
бурчит Шабалин. Побывал я кое-где за
границей и совсем не видел лозунгов, и
удивлялся умопомрачительной чистоте,
боялся плюнуть на мостовую, стыдился
бросить окурок папиросы.

Луганин круто остановился, глаза его
сузились, он кратко сказал:

— Проводи то же здесь, с лозунга-
ми или без лозунгов.

— Угу, — кивнул Шабалин и улыб-
нулся Эйхгорну, и, должно быть, Эйх-
горн понял улыбку и тотчас же загово-
рил, заботливо строя фразы:

— Слова, которые известны вам, не-
обходимо очень помнить: «Советский
рабочий хочет жить с покрытием всех
своих материальных и культурных по-
требностей и :в смысле продовольствен-
ного снабжения, и в смысле жилищ, и
в смысле обеспечения культурных и
всяких иных потребностей. Он имеет на
это право, и мы обязаны обеспечить ему
эти условия». Э~о правда, и это пер-
вое есть условие. Рабочий, отдыхающий
хорошо, рабочий, который приобретает
культурные навыки, будет лучшим в
производстве. Организация рабочей си-
лы есть организация труда, строитель-
ство в стране вашей, которое колоссаль
но, итти должно во фронт с культур-
ным строительством. Гак?

И Луганин, слушавший очень внима-
тельно, и Шабалин, и секретарь горко-
ма ВЛКСМ Фирсов утвердительно
кивнули.

Потом около бараков долго еще кру-
жили двое: один был молод и стремите-
лен и, разговаривая, как будто рас-
швыривал перед собой невидимые чу-
жому глазу загородки.

— Что ты. товарищ Шабалин, дума-
ешь, мы сами не знаем, что нам делать?
Ну, чего ты смеешься? Обязательно
нужно, чтобы нам напоминали речи во-
ждей приезжие люди. Стыдно ведь!

— Не горячись, Алеша. Утихни,
немец праз.

— Ну, да, я ничего и не говорю. Я
только говорю, зачем он так говорит,
будто диктует ученикам.

— Загнул, Алеша. Это у тебя от
излишней горячности, — смеется Ша-
балин.

— Еще что?

— И еще от избытка самонадеянной
молодости, и если на чистоту, так да-
вай уж вину поделим, и я возьму на
свою долю три четверти, потому что
забота о квартирах для рабочих вхо-
дит в круг административно-хозяй-
ственной части.

По давнишней привычке своей Кон-
драт Шабалин подбирает слова приме-
нительно к тому, каков собеседник. Сей-
час говорит старичок, и тон его поучи-
тельно-покровительственный, и слова
особые под комсомол:

— Понял, Алеша? — говорит он, —
ну, и точка. Пойдем шамать, и нечего
бузу тереть, ты — парень энергичный
на все сто, и все вы — ребята свои в
доску, разрешим данный вопрос кол-
лективно.

Июльским вечером, когда часы бьют
восемь, но еще солнце лижет небо, со-
брались в клубе двести человек и пар-
тийцев, и комсомольцев. Председатель-
ствовал секретарь парткома Гаранин, и
в президиуме находились Шабалин,
комсомолка Инна и секретарь горкома
комсомола Фирсов, и как только Гара-
нин позвонил, Фирсов вскочил со сту-
ла, взбил прическу и расстегнул тужур-
ку. Доклад свой начал он так:

— Безобразие, товарищи коммунисты
и товарищи .комсомольцы!

1 ут он взмахнул кулаком и стал при-
водить примеры безобразий, в чем они
заключались и кто в них повинен; го-
ворил он тридцать минут, позабыл в
увлсчонии свое обещание уложиться в
эти тридцать минут и попросил про-
длить время, и одна половина собрания
кричала: «Довольно, всё ясно, чего ка-
нителить», а другая (комсомольская)
вопила: «Продлить, дайте высказаться,
безобразие!» И Фирсову дали еще пять
минут. За это время он успел сооб-
щить, как ему было стыдно, что ино-
странный спец Эйхгорн напомнил ему
слова из партийной науки и что комсо-
мольцы должны служить на строитель-
стве проводником социалистической
культуры и вплотную заняться внепро-
изводственным бытом рабочих.

Потом выступал помощник директора
по административно-хозяйственной ли-
нии Кондрат Шабалин.

— Бараки засорены чуждым элемен-
том, — сказал он, — рвачами, прогуль-
щиками и лодырями, и уже идет под-
лейшая агитация за уход со стройки -и
за снижение темпов работы.

Шабалин обращается к комсомолу, и
слова его меняются: «Вот что, ребят-
ки, довольно прсгь, будем действовать,
нечего вола вертеть: надо дело ставить
на ять. (В сторону коммунистов.) Сле-
дует сознаться, товарищи, некоторые из
членов и кандидатов труса празднуют,
бегут со стройки, не выдерживают труд-
ностей; это позорнейшее явление необ
ходимо вытравить из нашей среды раз
и навсегда, что же касается жилищных
затруднений, предлагаю следующее ме-
роприятие: насиженные квартиры и кар-
касные дома освободить и перебраться
в бараки, жить бок о бок с рабочим,
быть к нему ближе, входить во все его
нужды, культурно воздействовать на
него». Шабалин передохнул, вспомнил
Эйхгорна и повторил его слова: «Наше
социалистическое строительство должно
итти во фронт с культурным строитель
ством, эти два фактора неразрывны».

После речи Шабалина поднялся Га-
ранин и об’явил, что поступило предло-
жение прения прекратить, и зачитал
резолюцию, и резолюция имела боль-
шое воздействие.

На другой день при солнце и ветре
около бараков происходило переселение

народов. Двести пятьдесят коммунистов
и комсомольцев переселялись из квар-
тир и каркасных домов в бараки, и
двести пятьдесят выброшенных из ба-
раков лодырей, прогульщиков и шинка-
рей уходили по дороге на Верхне-
уральск.

Комсомолка Катя поместила в стен-
газете «Путь энтузиаста» карикатуру
на озлобленных шинкарей, лодырей и
Пьяниц, Инка бегала по казармам, на-
водя чистоту, распоряжаясь бригадой, и
в бригаде той работала врач Боголепо-
ва, тридцати пятилетняя женщина, ти-
хой красоты и тихого нрава, поповская
дочь Настасья Дионисьевна. И ват как
она рассуждала: «Слава богу, я еще
жива и буду жить, и, может быть, при-
дет счастье, ежели остерегаться того,
• о чем говорит иногда сердце. Полные
груди хотят ласкового прикосновения,
а может быть, 1И поздно уже думать об
этом? Шабалин Кондрат Антонович,
кажется, человек серьезный, и хорошо
бы пожить хорошей, полезной и спокой-
ной жизнью, но ведь об этом не ска-
жешь ему, а человек западает иногда в
память и надолго остается там». Мысли
перебивает Инка, она пришла с ком-
сомольцами, их всего четверо, но ка-
жется, что в барак ввалился целый
взвод, так вдруг стало крикливо я ве-
село, и женщина в тридцать пять лет
позабыла все свое, стала оживленней
двигаться, много смеялась и кричала,
чтобы перекричать других. Потом слу-
чилось так, что она уже командо-
вала:

— Вася, принеси воды! Володя, раз-
жигай плиту, Катя, выметай из углов
паутину, товарищ Луканина, выбрасы-
вай на улицу тюфяки!

Комсомолец Василий Певцов бежал
с ведрами за водой, Володя Фрейн
разжигал очаг и грел воду, Катя сни-
мала полынной метелкой паутину, Лу
ганина таскала тюфяки

— Об чем я толкую? — посасывая
трубку, спрашивал садовод Прокоп
Фуклеев конюха Файзуллу Бакирова.—
Я об» том, брат, толкую, что человек все
для себя делает единолично, вот оно
какое положение, Бакирьгч.
Брюхастый Бакиров злобно вертел
желтыми белками глаз и согласно по-
матывал головой, и в ухыбке его рас-
цветало полное удовольствие.

— Гы! шайтан человека делал, не
бог делал, и шайтан судьба на его
жизнь положил, Ай жизнь, сапсем не-
хороший жизнь пошел, человек нынча
крути-верти живет.

— Об чем я толкую? — спова спра-
шивал Фуклеев. — Я об том толкую, что
казармы в роде нужника были, а те-
перь, гляди ты, как- прынцам в них
жить.

— Тыри лошадь бырал, вода возить.

— А что ты думаешь? Чистота,
брат, воды требует, не больно им са-
мим-то охота во вшах ночевать.

Собеседники, сидя в воротах конюш-
ни, долго смотрят в сторону бараков ,на
суету комсомольцев, и каждый думает
свое и вспоминает только о своем. Солн-
це окатывается вниз, солнце поднима-
ется каждый депь вверх. Что собесед-
ники знали и что они видели за шесть-
десят пять лет? И кому они расска-
жут об этом, да и найдутся ли такие,
которые захотели бы слушать?

Очи сидят и думают, думают стар-
ческими мозгами о том, что ничего луч-
ше нс было той жизни, где они остави-
ли след свой.

— Элекстричество, — выговаривает
Фуклеев, не вынимая изо рта труб-
ки, — хе-хо! Вот, значится, еду я из
городу Уфы до самого села Дувана,
еду, брат, и на трех подводах жестяные
лаппы везу и, значится, две бочки Ка-
расину. Что я за дорогу передумал —
уж и не скажу теперь, пропаду аль не
пропаду? Все мои денежки на ланпы
растратил, целых полторы сотни. И вот,
значится, да, приезжаю домой, отпря-
гаю лошадей, а к возам никого ненод-
пущаю. Вечером паужинать сели, саль-
ную плошку зажгли, батька косится на
меня с большим сумлением и, не стер-
ня, спрашивает: «Чего привез, Проког.,
что не кажешь?» Я тут и говорю: «Чего
привез, батя, ты, отродясь, не видел».
Старик осерчал да за возжи, я—мырь
в двери и во двор, добыл ланку, запра-
вил, как быть, самую большую, засве-
тил в сенцах и с полной люми,нацией

шасть в избу, гак что было, брат, уму
непостижимо! Батя на пол мимо лавки
сел, с маменькой чуть родимчик не
приключился, а сестрица моя из избы
шеметом и крик на всю улицу подня-
ла. «Прокоп, — кричит, — живую звез-
ду поймал». Хе-хо! Все село сбежалось,
и тут засветил я для форцу две ланпы,
гляди, мол, не жалко, а кто хочет для
своей надобности заиметь, пущай рупь
несет, лаяпочки, говорю, пятилинейные,
с фитилем, с пузырем, с карасином и
с полным, значится, моим обучением.
И вот, брат, как зачали у меня рвать, —
ст тыщи ни одной нс осталось. Поп
приехал, мою висячую за пятишну тор-
говал. Вот какие богатые времена те
были...

— Хорошай деньга делал, — одобря-
ет Бакиров Файзулла.

— А еще бы тебе! — смеется Фу-
клеев.—Я те ланпы По пятиалтынно-
му покупал, прикинь, какой капитал в
карман положил.

— Кыапитал,—вздыхает Бакиров, —
какой такой кыапитал тыща рубля?
Вот кыапитал, — Бакиров хлопает ла-
донью между животом и грудью и, вы-
пучив желтые белки глаз, смотрит на
Фуклеева с презрением, и тогда у Фу-
клеева проясняется память:

— Мне, значится, с тобой не тягать-
ся, я свою жизню обсказываю

— Мой кыапитал счет терял, — го-
ворил Бакиров, — мой тыща голов копь
имел. Давно дела был, кто зиаит, а?
Мануфактурный магазин в город  ро-
ицк имел. Кустанай-да имел, Челяба-да
имел, Петропавлока да .имел, кто зпа-
ит, а?

— Чего говорить, просторная жиз-
ня была, — сочувственно вздыхает Фу-
клеев, — каждый свою судьбу ладил и,
значится, стирался.

Больше им не о чем было говорить,
и Файзулла Бакиров пошел в конюшни
задать корму лошадям; в конюшнях он
бил и истязал лошадей за тысячу голов
своих, отобранных у него за время ре-
волюции. Лошади храпели, перебирали
разбитыми ногами, подрагивали всей
чесоточной шкурой и высоко задирали
головы, жмуря от боли слезоточивые
глаза.
На улице раскрылась вечерняя заря
праздничной голубизны, две горсточки
мелких облаков, присмирев, сочились
солнечной кровью.

Бакиров Фаизулла утолил сердце и
теперь запрягал лошадь в тряский хо-
док для горного инженера Ардатова.

Фуклеев Прокоп утаил улыбку, креп-
ко закусив прокуренные усы, в своем
рассказе он опустил маленькую по-
дробность: последние лампы были про-
даны по рублю пятидесяти копеек за
штуку, и в Уфу ездил Фуклеев четы-
ре .раза «Хе-хо! Вот как было дело» —
смеялся старик обесцвеченными глазами.

Около бараков комсомольцы пели
песни, и Володя Фрейн плясал с Инной
Луганиной в широком кругу ребят, и,
когда собралось не менее двухсот че-
ловек рабочих, коммунистов и комсо-
мольцев, пришел секретарь парткома
Гаранин и открыл митинг, и Ашурков,
инспектор охраны труда, произнес речь
на тему: «Вошь, клопы и блохи —
злейшие враги строительства».

— Выметенные, вычищенные и про-
дезинфицированные бараки проветрива-
лись, пахло больницей и сухими трава-
ми.

1 орный инженер Ардатов, трясясь в
плетеной корзине ходка, проехал мимо,
читая кучеру Бляблину I Ьгканору лек-
цию о вреде беспробудного спанья:

— Семичасовой сон после работы
восстанавливает силы организма, две-
надцатичасовсй, напротив, расслабляет
мускулы и разжижает мозги. Пойми,
дурья голова, ты проспишь половину
своей жизни, состаришься раньше вре-
"мени, лицо твое будет в морщинах, ин-
теллектуальные способности упадут до
минимума. Что ты говоришь? 1 овори
отчетливей. Чорт знает, что такое! Ты
уже потерял голос, это — доказатель-
ство твоего непробудного спанья. Сколь-
ко тобс лег, дураку? Ах, чорт возьми,
двадцать восемь лет! В твои годы Эдис-
сон был уже знаменит, он спал не бо-
лее пяти часов ъ сутки, ему восемьде-
сят с лишком лет, и он еще юношески
бодр, а почему? Потому, что живее и
трудится по стэого установленному ре-
гламенту. Ты понимаешь ли что-ни-

будь в этом? Эдиссон культурно энер-
гичен! И это — самое основное в че-
ловеческой жизни, в особенности в на-
шей стране, строящей социализм. Уве-
ряю тебя, что' I1иканора Бляблина, та-
кого, как ты есть, не пустят в социа-
лизм, да ты его проспишь, чорт тебя
•возьми, или, что хуже, угодив в социа-
лизм по недосмотру, загадишь его,
как несознательная свинья.

Меринок трусил по бездорожью к
горе Атач целый час, кучер Никанор
Бляблин изредка помахивал кнутом и
клевал носом, досыпая недосланное за
сутки; проехали Ай-Дарлы, Ардатоз
все еще говорил, Никанор подремывал, а
меринок трусил да трусил, зная до
рогу напамять и не нуждаясь в упра-
влении. Никанор очнулся после арда-
товского толчка в загорбок, поглядел
вслед Ардатову, слез, позевывая с ко-
зел, разнуздал меринка и пустил, не
распрягая, пастись, а сам лег в буйную
поросль ромашки и, задремывая, поду-
мал: «И охота же людям работать в
такую духоту, да еще ночьми работают,
идолы оглашенные».

Люда работали при свете прожекто-
ров. гусеничные экскаваторы по склону
горы Атач упорно прорабатывали путь
горизонтальными уступами от вершины
к подошве, подбираясь к коренным ру-
дам.

Паровоз, отдуваясь и пыхтя, толкал
пустые платформы в гору, подсовывая
головной вагон состава под вращаю-
щийся экскаватор с радиусом действия
в десять метров.

Ардатов бегал по шестиметровым
уступам отвалов, рискуя свалиться. Вни-
зу, под ногами Ардатова, то и дело
кланялся большеголовый экскаватор,
нагружая платформы, стучал электро-
мотор и кричали горнорабочие, вырав-
нивая вручную поверхность. Черпая
пыль дымилась в лучах прожекторов.

— Двести двадцать пять тысяч топн,
двести двадцать пять тысяч тонн, —
бормотал Ардатов и, натолкнувшись на
машиниста паровоза Ахалина, прочел
ему лекцикн^насчет того, что при такой
медленной подаче платформ под рас-
сыпную руду работа будет стоить вчет-
зеро дороже, и никаких двухсот два-
дцати пяти тысяч тонн в положенный
срок они не выработают, и что летние
работы по добыче .рассыпных руд бу-
дут продолжаться всего лишь сто пять-
десят дней.

Ахалин слушал краем уха, он счи-
тал себя ответственным .за паровоз и
находил, что ему пет никакого дела до
того, сколько инженер Ардатов пред-
полагает добыть руды.

— Вы не разоряйтесь, Геннадий Па-
влович, я в этом деле пришей-присте-
бай, на то инженер Арысь существует,
с ним и .калякайте, а то с Эйхгорном,
он теперь во зсс дыры свой пос сует.

— Погоди, ты чего это, друг мой, от-
лыниваешь?

Ардатов поспешно сполз по отвалу
вниз и затараторил:

— Успешность в работе зависит от
самих рабочих, и никто, ты слышишь,
никто пе может отговариваться, что он
тут не при чем. Да, да, миллион раз да!
Максимум энергии, максимум заботли-
вости, зот как должен рассуждать ка-
ждый рабочий, бесперебойность подачи
вагонов к экскаваторам зависит от то-
го, как быстро оборачиваются составы,
а на па довозе сидишь ты. Ну, ну, по-
жалуйста, не делай такой кислой фи-
зиономии.

— Ну, ежели машинисты плохо ра-
ботают, установите бремсберги, Генна-
дий Павлович, вот что я вам скажу, и
нечего тут кричать и размахивать ру-
ками, — сердито бормочет Ахалин и
лезет в паровозную будку, и отводит
душу с кочегаром: «Пристал, как бан-
ный лист, чорт его дери!»

— Куда ты суешься с бремсберга-
ми? — горячится Ардатов. — Что ты
понимаешь в этом? — вопит он убе-
гая. — Куда годятся твои несчастные
бремсберги нри такой огромной добыче
руды? — вопит он, наскакивая на мо-
ториста-экскаватора Барсукова. — I _ет
уж, сделай одолжение, не рассуждай, а
работай, вот что я тебе скажу, дорогой
друг, да, да, миллион раз да, иначе
разговор будет коротким, раз-два — и
на черную доску. Ах, вас этим не за-
пугаешь? Тогда к чортовой матери со
строительства, нам лодырей не нужно.

Задыхаясь, отирая пот, Ардатов с
недоумением разглядывает спину копо
шащегося у тросовых блоков Барсуко-
ва. Мотор бешено работает вхолостую,
ковш экскаватора, разомкнув железную
пасть, уткнулся в россыпь породы. Сжав
крошечные, почти детские сухие кула-
ки, Ардатов, подобно токующему глу-
харю, принимается прыгать и кружить-
ся вокруг моториста. Чувствуя свою
вину, пытаясь скрыть смущение, а
главное, желая показать, как он огор-
чен, Барсуков неистова ругается.

— Провалиться тебе, будь ты три-
жды неладен, измучил в отделку, окаян-
ная сила!

— Не задерживай! — орет маши-
нист Ахалин, пользуясь случаем по-
казать свое усердие.

Барсуков с остервенением бьет мо-
лотком по стальному пальцу блока. Ин-
женер Ардатов, не выдержав, бараба-
нит .кулаками по спине Барсукова, то-
гда Барсуков бросает молоток и, расте-
рянно улыбаясь, начинает оправды-
ваться.

— Заело, Геннадий Павлыч.

— Заело? — кричит Ардатов. — У
тебя тут вот заело, — тычет он сухим
пальцем в лоб Барсукова, — смазывать
надо, смазывать, спишь, чертова оря-
сина, пропадать мне с такими работни-
ками, пропадать! Под суд отдадут, под
суд! Вредительство, явное вредитель-
ство!

Оттолкнув Барсукова, инженер вы-
ключает мотор и ослабляет трос.

Машинист Ахалин торжествует.

— 11у, вот, — смеется оп, — у бед-
ного Ванюшки и В... камушки. Или,
как говорится, стоп кобыла, здесь кабак.

Заметив усилие Ардатова, который
пытается сдвинуть блок, Ахалин ослаб-
ляет подшипник, выбивает стальной па-
лец блока и швыряет его под ноги Бар-
сукова

— I ляди, голова-тереха, задрало...

И Барсуков, и Ахалин работают. Вор-
ча и переругиваясь, они уже наперебой
стараются показать свое усердие, и че-
рез пять минут задранный палец блока
опилен, и застучал мотор, и заскреже-
тала железная челюсть ковша, загребая
РУДУ-
Летняя ночь вползала вверх во усту-
пам выработки, жирная синева ночи
лезла широкой грудью на острые стре
лы огней, и там, где отступали прожек-
тора, оставалась мелкая осыпь электри-
ческих лампочек, сиротливо мигавших
в глубоких колодцах тьмы, и Ардатов
прокрадывался к огонькам неожиданно,
и голос «го, насмешливо-ласковый, на-
крывав врасплох.

— Беседуете, дорогие товарищи? -Ну,
ну, беседуйте, беседуйте, ночь длинная,
успеете еще наработаться, и я кстати
отдохну с вами.

Ардатов присаживался на выступ ва-
луна с явным намерением послушать,
о чем говорят рабочие, чтобы петом
прочесть им лекцию о трудовой дис-
циплине, о лентяях (которые конечно
же не угодят в социализм) и дармо-
едах.

Проходило несколько томительных се-
кунд тишины и безмолвия, -и вот уже
по всей площади выработки, по всем
отвалам и разрезам под захлебываю-
щийся треск пневматических перфора-
торов, под стукоток моторов экскавато-
ров, под лязганье и пыхтение парово-
зов идет перекличка.

— Нажми, робята, сксроговоритель
дозирае-.

Поутру пыль застилала солнце, ночь
стекала с горы Атач в ложбины, лег-
кий ветерок освежал потные лица.

С первой сменой на буровых работах
появлялся Эйхгорн. Чисто выбритый, е
нафабренными усами, играя за спиной
перчаткой, он озирал взрытую и взо-
рванную гору, которая лежала .в вер-
шине своей ровными пластами, как ги-
гантский слоеный пирог с железной на-
чинкой. И рабочие, проходя мимо этого
молчаливого человека в фуражке во-
енного образца, невольно подтяг.пва
лись, и движения их в работе были от-
четливы, как на маневрах, и перегово-
ры кратки.

— Этот, что ли?

— °н-

— Чорт...

— Ничего, как полагается.

— Да ведь оно того, с нашим бра-
том, как говорится, держи ухо востро.

— Не больно разговорчивый.

— Зато глазастый.

Эйхгорн стоял и молчал, не обращая
внимания на людей и на то, о чем го-
ворил ему начальник строительства
Магнитогорского металлургического за-
вода Луганин. Горы дышали перед Эйх-
горном .в пыли и пепле, в дыму и в
солнце.

— Революция... — пробормотал он
изумленно, и мысли его досказали
остальное: «...революция земли в не-
виданно богатой стране и революция че-
ловеческого духа».

Шестидесятилетний инженер видел в
дыму и 'в солнце города, не сравнимые
по великолепию ни с какими городами
всего мира; он видел людей, которые не
хотели рассуждать о величайших труд-
ностях своего победного шествия. Шли
миллионные, армии, -уверенные в своей
победе, они -гибли в провалах и .лико-
вали в вершинах. В пыли и грязи, за
едаемые вшами, трясущиеся -в лихо-
радке, в тифозном бреду, шли в мир
сытых, чтобы вырвать из цепких рук
их голодных, шли и кричали: «Да
здэавствует свобода трудящихся!»

«Революция земли и человеческого
духа!» Взрыты горы, и дымятся уже ты-
сячи заводов, разрушаются города, и на
месте, их вырастают новые, прорываются
скалы, и ложатся стальные рельсы, пре-
граждаются речные пути и орошаются
пустыни.

— Революция, — отчетливо прого-
ворил Эйхгорн, и руки его, лежавшие
за спиной, опустились здоль тела, и
человек поднял голову и выдвинул
грудь, как будто приготовился итти
вровень с развернутым фронтом боевой
армии. Слова, остававшиеся без внима-
ния, коснулись его слуха. Крепко око-
лоченный чело-век, едва достигавший
приплюснутой кепкой плеча Эйхгорна,
рассказывал, засунув руки глубоко в
карманы брюк:

— В истории земли двести лет —
мгновенье, а в нашей, человеческой,
это — большой пробег, и бывает, что
земля может изменить свой облик до
неузнаваемости, как железо в матрице
штамповального станка.

Луганин посмеялся одними глазами,
и на груди его чуть поднялся и вздох-
ну л широкий в полоску галстук. Быв-
ший котельщик хотел быть хорошо по-
нятым и достигал этого простыми сло-
вами. Прищурив полинявшие за сорок
лет голубые глаза, он говорил:

— Здесь вот (Луганин повел рукой,
захватив в размах Магнитную, Ай-
Дарлы, Атач и другие рудоносные го-
ры) лет приблизительно около двухсот
до нашего времени появился однажды
предприимчивый такой человечек —
купец Мясников, большой смекалки му-
жик, настоящий деляга; побегал он
тут, по этим вот горам и пригоркам,
пощупал землю и арендовал ее у орен-
бургских казаков. Казаки в те времена
были полными хозяевами этих земель,
они имели табуны коней, занимались
для себя земледелием, селились по реке
Яику, нынешнему У ралу, ближе к сте-
пям, и совсем не имели в голове мыс-
лей насчет того, чтобы разрабатывать
какиечо железные горы; они уступили
эти горы Мясникову и еще смеялись
тогда: вот, дескать господь дурака
послал, за каменные горы деньги пла-
тит, какая в камне корысть? А Мясни-
ков потирал руки. «Вы, казаченки, обо
мне заботу оставьте, я,—говорил он,—
фабричку в этих местах сооружу». И
действительно, основал завод в Бело-
рецке за девяносто километров отсю-
да; пришлый народ потянулся к горам
добывать для Белорецкого завода ру-
ду, и работали на Мясникова, доста-
вляя эту руду на лошадях, по пятаку за
пуд. И тащились коноьозчикп от за-
вода к рудникам по двое с половиною
суток, а в два конца пятеро суток ухо-
дило По дороге стояли кабаки, шло
разливное пьянство, и гуляли грабеж
и разбой. Вот как начиналась ураль-
ская металлургическая промышленность.
Теперь мы имеем на Магнитной шесть-
десят тысяч рабочих; тут будет социа-
листический город с дворцом культу-
ры, с парками и театрами, с детскими
садами и учебными заведениями, с до-
мами отдыха и больницами. Завод 'бу-
дет иметь вначале восемь, а потом де-
сять доменных печей с суточной про-
изводительностью пятьсот- и. шестьсот
тонн на домну, рабочие установят во-

семь коксовых батарей по шестьдесят
девять печей каждая.

Луганин говорил все это так, как
говорят о вещах привычных и, пожа-
луй, немножко будничных; он замол-
чал, когда на горе Атач гулко лопнули
четыре взрыва под ряд.

— Ардатов, — об ясннл Луганин.

— Ардатов, — повторил Эйхгорн и,
помолчав, сказал, играя за спиной пер-
чаткой: — Америка имеет, известно ли
сам, доменные печи в Огайо, диаметр
горна которых 'четыре тысячи пятьсот
миллиметров, суточная производитель-
ность — восемьсот пятнадцать тонн.
Т ак?

— Так, — подтвердил Луганин.

— Германия, — продолжал Эйх-
горн, — завод Тиссен в Гамборне,
имеет производительность суточную де-
вятьсот двадцать тонн. Гак?

— Так.

— Задача, вами поставленная, есть
догнать и перегнать. Так?

Железное лицо Луганина было спо-
койно, глаза затвердели в узком разре-
зе век.

— 1еред вами, Фридрих Карлович,
вещественное доказательство решения
нашей задачи, — сказал он, — наша
магнитогорская домна будет работать с
суточной производительностью в тыся-
чу триста тонн чугуна.

— О-о! Так, так, — впервые за все
время улыбнулся Эйхгорн. — Горы эти
перевезти туда, — указал он в сторо-
ну выраставших из леров доменных
кожухов.

— Восемьсот вагонов, сто пятьдесят
паровозов, двести пятьдесят километ-
ров железнодорожного пути для это-
го, — отвечал Луганин, спускаясь к
стройке социалистического города.

Дома, целый ряд домов, кварталы
фундаментов, улицы переплетенных ле-
сов, горы камня .и бревен, звон топо-
ров и дробный стукоток молотков, гро-
мыхание кровельного железа, известко-
вые ямы и целые бунты мешков с але-
бастром, холмы песку.

— Сам ходит, ребята!

— У него глаз зоркай.
И уже кто-то машет обляпанным из-
весткой картузом, машет приветливо-
дружески.

— Лионтий Лсксандрыч, добро здо
рсвье. с хорошей погодкой!

— Здсро ю, 11рохорыч Сегодня дей-
ствительно потише Ну, как движется
дело, Прохорыч?

— Идеть, куда из наших рук де-
нется.

Большеголовый, с разлатой бородой
Прохорыч. штукатур-десятник, тут же
и покрикивает:

— Ходи, ребята, веселей, разгннай
си...

За поворотом сразу зыперли четы-
рехэтажные корпуса с широкими про-
валами окон, с балконами, как гнезда,
с шершавыми стенами, по которым не
прошелся еще «мастерок» штукатура.

Солнце вливалось с горы Дальней в
леса стройки, как золотая река, про-
рвавшая плотину; ветер в это утро ми-
новал Магнитную, было жарко, пахло
смолой и свежим раствором извести.
Где-то в густой путанице лесов пел оди-
нокий, чуть надтреснутый тенорок.

И-ех> ни я, ни мине, Да молодца.

Должно быть, жил человек где-ни-
будь за Волгой в ковыльных степях, в
камышевых зарослях, около озер, и вы-
учился кричать по весне у перелетных
журавлей.

Луганин Постоял, послушал и улыб-
нулся, и захотелось уйти за уза л ы, где
обязательно лежат луга и пахнет поле-
вой кашей, и там стоит вот этот город,
по улицам которого шел о,н, и город
точь-в-точь похож на тот, что разграф-
лен чертежником технического бюро по
замыслу генерального плана Магнито-
горска.

«'Нет, этим как-раз немца и не прой-
мешь» — припомнил Лугаиии Эйхгор-
на, и ему захотелось вернуться и рас-
сказать инженеру о том, что еще име-
ются Караганда, Дкепрострой, Кузнецк-
строй. Сталинградский тракторный, Ни-
жегородский автомобильный, Челяб-
строй. Луганин перебирал в памяти все
новостоойки пяти летнего плана, и со
глаза суживались, утаив торжествую-
щую мысл ь„

Луганин обогнул гору щепы и му-
сора, он думал о том, что неплохо бы
еще украсть часок на прогулку по стро-
ительству, но загроможденная лесами
улица неожиданно оборвалась, и ди-
ректор очутился на замусоренной пло-
щади, где предполагалось разбить парк,
и директора увидели как-раз те, кому
он был нужен в этот у~ренний час, и
зсе, кто бы ни подходил к нему, обра-
щались с просьбой что-то раз’яснить,
дать указание, разрешить вопрос, и вот
ок должен был отвечать, как будто в
его памяти хранился особый запас от-
ветов для всех начальников: цехов.
Глаза Луганина с особой режущей хит-
рецой ощупывали каждое лицо и про-
никали в замыслы этих людей. Кто-то
уже притворялся непонимающим, кто-то
уже пытался увильнуть.

— Видите ли, Леонтий Александре
ВИЧ...

— Знаете ли, товарищ Луганин...

И Луганин знал, видел и думал
только о том, чтобы заставить этих
людей работать, не приказывая им.

— Очень хорошо, Яков Данилович,
что вы приступили к кладке стен дом-
ны номер первый. Имейте в виду, стен-
ки горна должны быть выложены из
шамотных полуторных кирпичей.

Начальник доменного цеха Герштейн,
подергивая тоненькую ленточку вязано-
го галстука, отходил, а за спиной Лу-
ганина очередной секретарь уже запи-
сывал вопросы, ответы, указания и со-
веты.

— В бараки переброшено двести
пятьдесят коммунистов и комсомоль-
цев, Леонтий Александрович.

— Правильно, одобряю, товарищ
Фирсов. А с культработой что
слышно?

Фирсов одним движением руки рас-
стегивал все пуговицы тужурки

— Нажимаем, Леонтий Александро-
вич,.

— Любопытно было бы познако-
миться с планом, это реальнее нажи-
ма. Что? Очень хорошо, если при-
шлешь...

Гут вмешивается Страпп, посвисты-
вая кончиком лозинки и беспечно улы-
баясь, он говорит:
— Покуда Фирсов «культурно» на-
жимает, рабочие пьянствуют; приме-
ром тому водопроводчик Шмакин, убор-
щица Ульяна и консвозчик Ватутин

Фирсов краснеет и моментально за
стегивает тужурку на все пуговицы...

«Замечательный инженер, высокой
марки спец, не плохой коммунист, —
думает Фирсов,—1но, честно рассуждая,
хорошо бы треснуть его по морде».

— У вас обширная осведомленность,
Рудольф Эдуардович, — отмечает Лу-
ганин, — и прекрасная память, вы
знаете каждого по фамилии.

•..трапп смотрит в лицо Луганина не-
винно-беспечными глазами; две пары
глаз встречаются и, не одолев друг дру-
га, медленно расходятся-

Луганин внимательно выслушивает
начальника прокатного цеха Эммануила
Берера; Страпп отыскал в толпе редак-
тора газеты «Магнитогорский комсо-
молец» Пронина.

— Иван Григорьевич, — говорит
Страпп, — удели мне минутку внима-
ния, очень прошу тебя,—и рука Стран-
на нежно ложится на талию редактора.
И Пронин уже покорен, и двое людей
уходят к заводоуправлению, идут они,
как старые закадычные друзья, один из
них высоко забросил черную, англо-аме-
риканскую бороду, другой, в русской
рубашке, с непокрытой головой, выста-
вил под солнце широкий с зализами
лоб.

В кабинете, за стаканом чая, в обста-
новке очень мирной, Страпп, перебирая
.ырванные листики блокнота, читает
Пронину две статьи; одна из них назы-
вается «Очковтиратель», другая—«Мни-
мобольной»,

Очковтиратель—это, оказывается, на-
чальник коксовального цеха Евгений
Павлович Щукин, человек с будничными
глазами, а мнимобольной—Сизов, на-
чальник чугунолитейного цеха.

«Человек саженного роста, — читает
Страпп,—с могущественной грудью го-
риллы, стоит голый у доктора в прием-
ной и старается убедить его, что он, Ви-
кентий Сизот, тяжко болен; доктор вы
стукнвает грудь Сизова, мнет ему живот,
ощупывает мускулы и, не найдя ничего

подозрительного, прописывает из дели-
катности, лишь бы не обидеть богатыря-
пациента, невинное—сирунус фрага-
рнс ). Получис лекарство, Сизов тотчас
же выбрасывает его в помойное ведро,
будучи твердо уверен, что болезнь его
неизлечима и он отроду .несчастный
страдалец, и никакие лекарства ему уже
не помогут. Уверив себя в этом, «страда-
лец» не заглядывает на работы, делает
одно упущение за другим, отстает в тем-
пах и валит всю вину на рабочих, кото-
рые-де его :не понимают и которых он
не понимает.

Дело нашето социалистического строи
тельства требует энергии, умелой рас-
порядительности и сметки; эта элемен-
тарная истина, увы, неизвестна инжене-
ру Сизову, он ждет, видимо, соответ-
ствующего внушения. Что ж, над» по-
лагать необходимое вяу?пе.чие будет ему
дано со всеми вытекающими отсюда по-
следствиями...

Стоглаз».

— По-моему, неплохо, товарищ Сто-
глаз,—смеется Пронин.—Что имеется
етце?..

— Еще немножко хроники...

Страпп торопливо перебирает запи-
си курьера Ершова, тут же переписы-
вает их на машинке и передает редак-
тору газеты.

— Кое-что иллюстрационное,—гово-
рит он, — пьяная сценка с участием во-
допроводчика Шмакина и уборщицы
Ульяны в присутствии главы строитель-
ства товарища Луганина и консультанта
инженера Эйхгорна. Луганин тут конеч-
но не при чем, Эйхгорн тем более, но
там были еще «рядов -й Бугульминско-
го полка» Шабалин и секретарь комсо-
мола Фирсов, и надо в конце концов за-
ставить людей встряхнуться. Довольно
резолюций по улучшению быта рабочих,
пора их проводить в этот быт. Так?

— Так, — согласился Пронин, при-
нимая стран позский материал и наблю
дая тонким глазом репортера за лицом
помощника директора, за его неподходя-
щей к разговору беспечной улыбкой.

“) Земляничный сироп.
«Вот и пойми тут этого человека»—
размышлял он уходя,—то ли в нем скеп-
тик сидит, то ли хороший деловой ком-
мунист с навыками англичанина?

11ропин задержался в приемкой, его
интересовали 'посетители. Они только-
что начинали собираться и в ожидании
своих пяти .минут делового .разговора с
начальником толпились, беседуя вполго-
лоса, ходили вдоль стен, курили, сидя
вразвалку, или, сбившись в углу, спо-
рили шепотком; тут полновластным хо-
зяином был Кузьма Ершов, он распоря-
жался, чтобы все было «в аккурате», он
строго следил за порядком и следил за
расписанием приема.

— Товарищ. Ашурков! Вам! Пожа-
луйте...

И Ашурков, инспектор охраны тру-
да, проходил в кабинет. Часам к четы-
рем или .к пяти, когда уже все пройдут
через приемную и- кабинет, Страпп то-
ропливо записывал что то на листиках
блокнота, а Кузьма Ершов, пригото-
вляя обычные «закусоны», рассказывал
не без гордости подметавшей приемную
дежурной уборщице, что он, Ершов, да
еще товарищ Страппов самые сурь-езные
рычаги .в строительстве.

— И, окромя всего прочего, я хрени-
кёр,— уже открыто похвалялся Ер-
шов,—а хрсникёр, ежели разобраться в
корне, есть человек, запнеующий все на-
глядные происшествия, .которые проте-
кают в окружающей жизни! Поняла?
Я например так вот посмотрю па тебя,
как ты ведешь обиходную чистоту, и
сейчас же отфиксирую в памятной книж-
ке для доклада товарищу Страппозу Ра-
дольфу Игардовичу. Вот кто я есть, еже -
ли заглянуть ко мне -в существо.

Уборщица немедленно проникалась
уважением к Ершову и старалась изо
всех сил угодить, и убирала, и мела чи-
ще; когда же она уходила, Ершов при-
никал ухом к дверям кабинета, чтобы не
прозевать, когда позовет его Страпп, и
слышал Ершов внятный, но непонятный
разговор.

— Жизнь все-таки становится чуточ-
ку интересней, когда ее чем-нибудь сда-
бриваешь или наполняешь беспокой-
ством; это очень занятно, честное слово!

И соцстроительство ни капельки от это-
го не пострадает. Я собираю людей и,
так сказать, «на пробу» говорю: «Доро-
гие товарищи! |На свете имеются два
вида гениальности: гениальность от
идиотизма и гениальность чистого со-
держания, без какой бы то ни было при -
меси...» Гншина... Все недоумевают. Я
продолжаю; «Гениальность от идиотиз-
ма обычно в большом прославлении, ге-
ниальность же чистого содержания на-
ходится |в .забвейии или в вагоне. Чем
это обгоняется, товарищи? (  тг сле-
дует длительная пауза.) Это обгоняет-
ся тем, что -капиталистический .мир об-
наглел в своей -самоуверенности и, об-
наглев. возрастил гениальность от са-
моуверенности. Гм! Самоуверенность же
и есть распространенный вид идиотизма.
11онятпо ли вам все это? Хотя, если
вам угодно, я могу -взять для настояще-
го -моего рассуждения что-нибудь по-
проще...» .Но уже все поняли, все сме-
ются и довольны моей речью чрезвы-
чайно. Я ,же думаю, чорт меня возьми
совсем, -что знание здорово-таки развра-
щает людей, во- и всё.

Страпп смахнул в ящик стола испи-
санные листики блокнота.

— 1 оварищ Ершов,—.крикнул он.—
Кузьма Семенович!

И все другое повторилось с неболь-
шими изменениями.

1 ак работали, позабывая отмечать
дни, потому что дни вливались в ночь,
как вливается расплавленный чугун в
литейный двор и, медленно остывая,
гаснет, и приходит новое утро, будто
остаток прошедшего дня, -и все уже на
своих местах, то-ссть те же люди шести-
десятитысячной армии, участвующей в
ожесточенном бою. В этой армии были
храбрецы, были смелые, но ра» четливыс
бойцы, были раздумчивые рядовые я
водились обычные доморощенные лен-
тяи, и хоронились за прикрытиями
трусы.

Жаркое лето -с суховеями, с пылью и
душным цветением лебеды оставило
желтые -морщины по склонам гор, солн-
це пыталось еще (взбираться выше Ай-
Дарлы, но, обессилев, в тот же час ска-
тывалось за увалы, и тогда выползали
большеголовые тучи, ложились влажной
грудью на горы и мелко слезоточили, и
все звуки были необыкновенно шлёпки-
ми, как будто под удары молотков и то-
поров подкладывали мокрые, тряпки.

— Пошла-шоехала,—'говорил редак-
тор «Магнитогорского комсомольца»
Пронин, поглядывая на плаксивые стек-
ла окон, и заказывал поэту Володьке
Фрейну бодрые стихи.

Фрейн обегал стройку, насыщаясь
вдохновением, возвращался, сушил мок-
рое пальтишко, пил чай, отогревая по-
красневшие на холоду руки, и принимал-
ся строчить. Шли под руководством
Эйхгорна монтажные, работы кауперов
домны номер первый, и стихи у Володь-
ки Фрейна складывались так: «Рука
ученого Эйхгорна легла у доменного
горна».

Комсомолец теребил путаную причес-
ку, останавливал блуждающие глаза в
оконном простенке, прислушивался к
возне литкружковцев в соседней комна-
те и к запевам ветра на улице, перечер-
кивал первую строку и начинал сыз-
нова:

Гудки взревели!

Как вчера идут ударные бригады...

— Как вчера, как вчера!..- -'бормотал
поэт,—.как вчера каупера и 'бригады—
рады.

«Творчество требует уединения,—ду-
мает Володя Фрейн,—а где тут уедине-
ние? Да еще, может, это самое уедине-
ние есть вредный разрыв с массами».

Еще раз всё перечеркнул, и взяла его
непосильная для девятнадцати легшего
парня горесть. «Какой я к чорту поэт,—
метались Володькины мысли,—да и
нужно ли писать стихи, да и ничего из
меня не выйдет, да еще учиться надо».
Уткнулся Володока Фрейн ;в широкие
мысли об искусстве и не одолел их, за-
валился с огорчения спать на жестком
диване, рассчитывая на то, что хорошие
рифмы .во сне придут, как и бывало с
ним, когда очень уставал от многодумья.

Сырой вечер свалился на стройку. Ин
женер Эйхгорн, не укладывавшийся в
рифмы комсомольского поэта, стоит в

лесах домны номер первый, нафабрен-
ные усы его размочены дождем и сло-
маны ветром, они лежат, как разбежав-
шиеся в разные стороны часовые стрел-
ки, один ус повис над строгим ртом,
другой еще держится под скулой, и от
того лицо Эйхгорна похоже на лицо
подгулявшего фельдфебеля, и никакой
важности на лице незаметно; Эйхгорн
не. держал рук за спиной и не играл
перчаткой, да ,и перчаток у него не бы-
ло, а военного образца фуражка осела
и скомкалась в полях.

«Слава богу, обрусел»—заметил про
себя начальник доменного цеха Гер-
штейн и удовлетворенно подергал хво-
стик вязаного галстука. Грохот котель-
ного железа и треск молотков падали
ливнем, котельщики клепали металло-
приемник. Вверху конусообразной печи
по лестницам и переходам бегали рабо-
чие, спотыкаясь на осклизлых подмостях.
Комсомольская ударная бригада монти-
ровала каупера, люди сталкивались в уз-
ких пролетах, и бойкая ругань их осыпа-
лась вместе с грохотом и звоном котель-
ных молотков', вместе с треском и скре-
жетом лебедок и цепей дерриков. Морос-
ливый дождь проникал во все закоулки,
ветер широко расплескивал лимонный
свет электроламп, и домна, окутанная ле-
сами, казалась огромным костром, плы-
вущим по разливу чеоной реки, к тому
же кто-то кричал: «Подкладывай!», и не-
медленно рассылался усиленный треск
молотков, и мелкие искры, щетинясь,
падали в глубокие пролеты лесов.

Кожаная тужурка Эйхгорна в извести,
по щекам сползают тонкие грязные .ру-
чейки, голос хрипл.

— Покажите, важно очень, Яков Да-
нилович, футеровку печи.

Герштейн улыбается, зная свое дело
на-зубок, он подозрительно косится на
Эйхгорна, и услужливая мысль уже под-
сказывает ему.

«Ах, вот как! Нс доверяете мне, же-
лаете контролировать, сделайте ваше
одолжение, контролируйте».

Эйхгорн задыхался и потерял уже
военную выправку, он нагибался, чтобы
не стукнуться, цеплялся за переклади-
ны, чтобы пролезть, прыгал через про
леты, чтобы не свалиться, а Герштейн,
идя 'впереди, не уставал приглашать и
предупреждать.

— Пожалуйте сюда, Фридрих Кар-
лович, остороЖ|Ней, Фридрих Карло-
вич.

Ударные бригады комсомольцев и ра-
бочих с акробатической ловкостью пови-
сали на лесах, бегали по переходам, цеп-
лялись за подвесные люльки, скатыва-
лись по осклизлым доскам. Комсомолец
Василий Певцов носился, как угорелый,
с раскаленными до взвара заклепками,
работая на подноске; Катя Домогарова,
в широких мужских штанах, просален-
ных и рваных, устроившись верхом на
перекладине лесных скреплений, расче-
канивала шов брони металлоприомника;
на скомканную кепку и на стеганую фу-
файку комсомолки Домогаровой осыпа-
лась сверху железная окалина из-под
молотков клепальщиков. Слесарь Стру-
ков, работая около кауперов, повиснув в
люльке на двадцатиметровой вышине,
кричал:

— Катюха, закрой рот, заклепку про-
глотишь.

Монтер Ксения Самокатова, сверяя
разбивку просверленных дыр на соеди-
нительных фланцах, хотела быть стро-
гой и со всей доступной для двадцати-
двухлетней комсомолки важностью «вы-
кала».

— Товарищ Струков, попытайтесь
быть серьезным и не мешайте работать
другим.

— А? Чего ты? Не слышу!—при-
творялся Струков глухим и, смеясь, кри-
чал комсомолке Домогаровой:—Эй, Ка-
тюша, взгляни, обогрей! Работа—не
медведь, в лес ,не уйдет...

Сотни молодых глоток кричали враз-
нобой, и крики переплетались со свистом
пара под’емных кранов, со скрежетом
сверл и звоном железа. Только в до-
менной шахте, где двое бельгийцев-
кладчиков возводили футеровку печи,
было глухо, как в погребе, и сами бель-
гийцы, опытные мастера, при обращении
к русским помощникам, обходились не-
внятным бормотанием: «Сказали, нэ то,
сказали это». Они очень обрадовались
появлению Эйхгорна и вперебой заго-
ворили, одолевая вопросами старого ин-
женера.

— }а-)а!—кратко отвечал Эйхгорн
на все вопросы, не находя, видимо, нуж-
ным давать об’яснения этим людям, ко-
торых считал виновниками смерти свое
го старшего сына Эбертардта, погибше-
го под Антверпеном.

Герштейн, миролюбиво улыбаясь,
стоял рядом и теребил хвостик плетено-
го галстука; вдруг он замечает нервно
подергивающиеся усы Эйхгорна, и через
минуту растерянные бельгийцы переста-
ют говорить и вытягиваются: Эйхгорн
черенком молотка выбивает узкотелый
огнеупорный кирпич верхней кладки; он
делает это молча, но уже всем понятно,
в чем дело: тщательная кладка впритир-
ку -не удовлетворяла его, швы казались
слишком толстыми. Эйхгорн засучил
руказа, очистил кирпич и, положив слой
раствора, втиснул его в промежуток,
оставив тонкий шов.

— Вот это, как говорится, тютелька
в тютельку!—вслух восторгнулись рус-
ские кладчики.

И сразу, перебивая друг друга, заго-
ворили бельгийцы, но Эйхгорн уже
Осматривал укладку чугунных холодиль-
ных плит, тщательно измеряя стальной
миллиметровой линейкой зазоры. Он
считал излишним давать об'чснення
бельгийцам.

Спускаясь потом в подвесной люльке
и осматривая клепаный кожух домЯы,
ок сказал, обращаясь к Герштейну:

— Мастеров своих готовить вам необ-
ходимо Т ак ?

— Так,—согласился I ерштенн.

Ветер шел широкой грудью, ветер
свистал в лесах стройки, скулил в элек-
тропроводах и переплетах под’емни-
ков, облака остеклянели, сразу захоло-
дало, дождь перестал моросить, грязное
месизо под ногами подернулось хрупки-
ми стрелками мороза, и к полночи, ко-
гда заступала на работу третья смена,
закружились в свете фонарей первые
снежинки.

Инженер Эйхгорн увидел в зеркале
свое исполосованное грязными ручьями
лицо и пошел умываться; потом он дол-
го сидел около спиртового кофейника,
пил чай и бормотал изредка что-то не-
внятное по-немецки. На его столе акку-
ратными стопками лежали книги, блок-
ноты и чертежи: Эйхгорн вырвал листик
из блокнота, с полным обозначением в
левом верхнем углу его звания, имени и
фамилии и на листике блокнота напи-
сал:

«Сын мой, любезный Готлиб!

Россия—величайшая в мире страна и
величайшая республика, которая живет
сейчас единой мыслью стать техниче-
ски могущественной и экономически не-
зависимой. Здесь широчайшие замыслы
строительства осуществляются много-
миллионным народом, здесь высокий
труд и творчеств, пользуются полным
уважением.

Любезный сын мой Готлиб, страна,
где можно трудиться во имя высоких
идей освобождения, — благословенная
страна. Ты разумно поступишь, если
приедешь сюда, где найдешь широкое
применение своим знаниям.

Фридрих Эйхгорн».

Инженер повернул выключатель, в
широкое окно его комнаты заглянул ты-
сячеглазый Магнитогорский металлур-
гический завод; на улице густыми
хлопьями валил снег. В этот час комсо-
молка Домогарова Катя разбудила Во-
лодю Фрейна.

— Третья омепа, вставай!—скоман-
довала она, и комсомольский поэт поза-
был о стихах. Чорт знает почему выско-
чили из головы все ловкие и зазвони-
стые рифмы. Нахлобучив кепку и под-
няв воротник ватной тужурки, он вы-
бежал на улицу с такой быстротой, как
будто тысячи рабочих третьей смены
ждали его приказаний. Комсомолец слы-
шал голоса, веселую ругань и переклич-
ку торопливых людей, он догонял и пе-
регонял идущих впереди и все еще по-
мальчишески воображал, что он быстро-
ходный курьерский паровоз, а все дру-
гие—медлительные товарные; Володя
Фрейн выбирал чью нибудь опину и,
стремительно настигнув, быстро выно-
сился вперед, едза удерживаясь от того,
чтобы не засвистать. Так он обогнал
секретаря горкома Фирсова и был пой-
ман за поху и остановлен.

— Приехали московские артисты, че
рез пару дней организуем вечер,— со-
общил Фирсов.—Да ты чего моргалки
вытаращил, не понимаешь, что ли?

— Я, нет, я понимаю,—широко от-
крыв рот и задыхаясь, ответил Фрейн.

— Ну, .и вот, раз понимаешь, зна
чит, действуй и гони стихи об нашей
стройке; не подкачай, Володька, слы-
шишь? Убью всенародно!

Рыча и фыркая, медлительно ползли,
осмотрительно выбирая дорогу, грузо-
вые автомобили, звякало полосовое же-
лезо, пахло едким перегаром бензина и
Тонкой свежестью молодого снега. Ра-
бочие вливались в леса стройки, как
черные ручьи, стекающие с гор.

На двадцати пятиметровой высоте, ку-
да лезли каупера, комсомольцу Фрейну
было совсем не страшно; свет электриче-
ских фонарей в вихревом полете снежи-
нок переливался разноцветными искра-
ми, и казалось комсомольцу, что плы-
вет оп в звездном небе на таинствен-
ном корабле, и грохот жехеза достигал
сюда, точно шум прибоя, и зычный го-
лос котельщика Тараса Гринько был
воспринят, как голос капитана, отдаю-
щего команду.

— Эй-’эй, ходу пароходу!

Снег и острый ветер, обжигавший
лицо, одолевал Воходьку Фрейна, паль-
цы прилипали к железу, ноги стыли в
легких ботинках.

— Эй-эй, ходу пароходу!

Комсомолец Фрейн крутит перенос-
ный вентиляторный, гоон, и щетинятся
нагретые до вэзара заклепки, и бегает
комсомолец, подавая заклепки, и уже не
чувствует острого ветра, и ноги его го-
рят, потеют ладони рук, ватная тужур-
ка становится невыносимо тяжелой. К
чорту тужурку! Он вешает ее на пере-
кладину и бегает, бегает. (Между про-
чим, стихи и рифмы выветрились окон-
чательно из головы комсомольца.) Если
Василий Певцов, смененный им поднос-
чик, годазал в час до ста заклепок,
так он, 1-олодька Фрейн, ударник и ком-
сомольский поэт, сумеет подать сто два-
дцать, сто пятьдесят, чтобы оправдать
свои же собственные боевые стихи.

Внизу потрескивают «собачками»
ручные лебедки, внизу, в лесах домны и
по всей площади завода,—Володькины
друзья-приятели, знакомые и незнако-
мые. . (ыхтят (паровозы, делая частые
отсечки, (позванивают шпинто(нами ваго-
ны, орут во всю ширь (глотки составите-
ли, дудукают стрелочники. Кепка на го-
лове Фрейна с'ехала козырьком на ухо,
длинные волосы взмокли, и пот засти-
лал (глаза. Еще час-два, и поднимется
над стройкой иконописная заря тонкой
синевы и ослепительного 'блеска: фона-
ри гаснут. По лесам взбирается началь-
ник Магнитостроя Луганин; он идет
впереди Герштейна и Фридриха Эйх-
горна. Он останавливается как-раз там,
где работают клепальщики, и комсомо-
лец Фрейн слышит.

— Успеем, Яков Данилович?

1 ерщтейн шарит рукой за бортом
пальто, отыскивая кончик галстука, и
отвечает Лутанину Эйхгорн.

— . 1ва с половиной месяца есть срок
для того достаточный.

— Футеровка газоогводов ..—заикает-
ся Герштейн и начинает перечислять
трудности; железное лицо Луганина по-
дергивается, плаза скрываются в уз-
ких щелках; Луганин, сунув руки в кар-
маны, делает полный оборот кругом, как
волчок, сорвавшийся с круто заведенной
пружины. Напирая грУДью, он говорит,
не повышая голоса.

— Домна должна быть задута к сро-
ку, Яков Данилович!

— 1 1К,—подтверждает Эйхгорн.

— Гак,—нечаянно выпалил комсомо
лец Фрейн, пролетая с искрящимися за-
клепками,

Луганин, должно быть, услышал. Об-
ходя работы, он широко улыбается и
удовлетворенно постукивает молотком
по (клепаным швам доменного кожуха.

Теперь впереди идет Эйхгорн; острые
усы его оказались коротко остриженны-
ми, а на голове вместо обычной фураж
ки военного образца сидит круглая ме-
ховая шапка с наушниками.

Комсомолец Володыка Фрейн встре-
чает первую смену, он возвращается
«товарным». Чистый снег лежит во всей
своей свежей невинности, еще нетрону-
тый, и следы на снегу отчетливы, и Во-
лодька норовит итт.и по ручью только-
что проторенной тропинки. Пусть не

требуют от Володьки стихов, стихи (на-
писаны им на лесах домны, сейчас он
придет в (редакцию «Магнитогорского
комсомольца» и перепишет их, вот и
всё, не очень большая мудрость—стихи.
Если нужно, оп может настрочить целую
поэму; сейчас вот придет в барак, не-
много отдохнет и соберется с мыслями.
Эх, если бы ребята знали, 'какой у ноге
богатый материал для поэмы...

В бараке тепле и чисто, а за окном
лежит снег, и стекла окон чуть трону-
ты морозной прошивкой. За столом хо-
зяйничает Катя Домогарова. «Очень и
очень приятно»—думает Фрейн. Умыв-
шись и .приведя в порядок спутанную
прическу, он подходит к столу с важ-
ностью человека, который знает себе
цену. Ведь в конце концов, ежели рас-
суждать диалектически, вопрос дирек-
тора .был задан не только (начальнику
доменного цеха Герштейну; этот вопрос
относился также и к нему, подносчику
на (клепальных работах домны номер
первый, к комсомольскому поэту Влади-
миру Фрейну.

— Хошь пошамать Ч, Володька?..

— Что?

Комсомолец садится к столу и недо-
уменно озирается. Катя Домогарова хо-
хочет.

— Ой, какой ты малохольный, Во-
лодька, угорел, что ли?

Владимир Фрейи не отвечает, он пе-
режевывает кусочки холодного мяса, за-
пивает хлеб теплым чаем.

Крадутся буквы на бумагу,
И слов узорный соткан след.
Стихи в колонны строчек лягут
Во славу пройденных побед...

«Конечно, последнюю строку придет-
ся переделать,—думает комсомолец.—
«Во славу» не годится, тут нужно ка-
кое-то другое, ударное слово».

Подыскивая ударное слово, он клюет
носом и едва разнимает отяжелевшие
веки. ушах—дробный стукоток молот-
ков и жужжание вентиляторов, гудят
ноги, и тяжелеют плечи, а кто-то уже
кричит зычным голосом командира:
«Эй-эй, ходу пармсоду». Подчиняясь

Э Шамать- - медленно итти. В данном слу-
чае это слово употреблено в смысле — поесть.
приказанию, комсомолец нагревает за-
клепки и бегает, бегает; железные листы
кожуха домны, нарастая, выпирают из
лесов; тогда подносчик Володька Фрейн
ставит на подмости лестницу и взби-
рается к клепальщикам, но и лестницы
нехватает, и Володька лезет по газоот-
водам, а газоотводы—.как черные свечи.
Теперь Володьке Фрейну всё видно, и
строительство как будто собрано в ши-
рокую белую окатерть рачительного му-
жичка, который нынче расчесал скомкан-
ную бороду, продрал глаза и, разглядев
окружающее добро, сразу определил
свое богатство, и, определив, сказал
хитренько: «Бет мы ужо посмотрим, кто
кого», и комсомолец Владимир Фрейн
всем своим вдохновенным (поэт обязан
быть вдохновенным) существом зг.вопил
вслед за мужиком: «Правильно! Кто
кого!»—и рубанул рукой наотмашь.
Рубанув, он звякнул клещами по газоот-
водам, заклепки со звоном полетели
вниз. Вдохновенный Володькин восторг
был >в ту же секунду омрачен внушитель-
ным шлепком Кати Домогаровой.

— Чортов перепел, ты чего же ста-
канья бьешь?—рассердилась девица.

— А это, как говорится, «кашку сло-
пал и чашку об пол»,—заметил маши-
нист Ахалин-

Володька, очнувшись, отер ладонью
сладкую слюну, проспал, оказывается,
целых полчаса, уронив отяжелевшую
голову па руки. До третьей смены еще
чертова уйма времени, и можно насочи-
нять стихов сколько угодно.

— Разбил, та.к подбери,—по-хозяйски
приказывает Домогарова,—посуды на
вас не- наготовишься...

Володька послушно собирает осколки
стакана, бросает их в помойное ведро
и уходит к своей постели.

За стеной барака гуляет .морозный
день. Комсомолец косится на окно и
припоминает свое детство, коньки, са-
лазки, отмороженные уши, 'веселую дра-
ку с беспечными приятелями тех дней,
и девятнадцатилетнему Владимиру
Фрейну уже смешны детские забавы,
радости и огорчения. Нынче ему напле-
вать, будут у него этой зимой салазки,
ледянка и снежная гора или не будут.
Он хорошо наигрался около домны, ра-

ботая на клепке кожуха, и единствен-
ное желание выспаться дороже всего на
свете. Но все же Володька Фрейн за-
каз принимает и стихи изготовит во-
время. Точка.

Проходит еще два дня («пара дней»,
как говорит Фирсов), и московские ар
тисты готовятся к вечеру, и клуб с
утра до вечера наполнен мечтательным
бульканьем рояля, заносистым визгом
скрипки, легкомысленным говорком бая-
на, самодовольным покашливанием ар
тистов и восторженным попискиванием
заводской детворы, затаившейся в тем-
ных углах клуба.

Деловитый Фирсов, затащив в ком-
нату заведующего клубом Инку Лугани
ну и секретаря парткома Гаранина, раз
вивает следующую по замыслу своему
идею

— Жирно будет, дорогие товарищи,
если все сразу: и кино, и музыка, и раз-
ные артисты с пением; рабочих нужно
привлекать разумно.

Фирсов одним махом расстегивает пу
гэвицы тужурки, взбивает прическу и
принимает позу, будто перед ним тысяч-
ная толпа слушателей и все конечно
боятся проронить слово.

— Во-первых, у нас уйма вопросов
культурно-бытового и производственно-
го порядка. Записывай, Инка. Жил-
строительство — бараки и соцгород.
Пьянка и хулиганство. Записала? Стро-
чи дальше. Сквозные бригады, уста-
новление срока пуска домны номер пер-
вый, фундамент домны номер второй,
усиление ударных бригад, бункерная
эстакада...

Гаранин тоненько свистнул, нарушив
пафосность минуты.

— Давай отменим развлекательный
вечер, Алеша, — сказал он, пытаясь
утаить иронию,—и назначим просто про-
изводственное собрание; Инка заберет
своего дядька с планами и программами,
ты окажешь вступительное слово, дирек-
тор сделает доклад, я заготовлю резо
люцпю

Гаранин по природе своей был скло
нен к расчетливой деловитости и не тер-
пел разброда мыслей и действия, отлич
ко зная, что даже для достижения одной
пели нужно ке малое количество рушить
загородок, и не мог терпеть Гаранин
личности, действующей по «расейскому»
правилу: «Хватай, лови...»

— Принято, Алеша?—спросил Гара-
нин, притупляя тем самым скрытую иро-
нию.

Фирсов в ту же минуту осекся и по-
тускнел, Инка ободряюще хохотнула:

— Один вопросик, пожалуй, подни-
мем,—сказала она.

— Вопросик о домне номер первый,—
выделил тему Гаранин.—Один такой
вопросик займет часа два. Да-с, дорогой
товарищ Фирсов, а при нашей разго-
ворчивости (Гаранин без иронии мину-
ты прожить не мог) мы, пожалуй, и в
четыре нс уложимся.

Фирсов заскучал, об этом свидетель-
ствовала его застегнутая на вес пугови-
цы тужурка.

— Да ведь вы... Эх, вы!—отмахнулся
Фирсов и, встретив глаза Инки, рас-
свирепел.

— Ты тоже с ним? Очень хорошо,
так и об'явим всенародно: комсомолка
Луганина желает развлекаться. Ага!
Не нравится? А мне наплевать!

— Алешечка, «не волновайси»,—
остановил его Гаранин.—Ну, да, хотим
развлекаться, и ничего грешного тут
нет. Установи идеологический сейсмо-
граф, никаких колебаний не обнару-
жишь,—Гаранин позевнул, как бы удо-
стоверяя зевком непоколебимость пра-
воты своей. Вопрос о вечере был решен, •
и раз ярившийся Фирсов как будто бы
смирился, но, уходя, намекнул Инке, что
ежели, дескать, рабочие стосковались и
жаждут развлечений, так это ему по-
нятно, потому что они не имеют домаш-
них артистов, как иные прочие комсо-
молки.

Инка хотела обидеться, но веселые
брови прыгнули вверх, она толкнула
Фирсова в загорбок, и Фирсов сразу
смяк.

Вечером все скамьи и стулья, все ко-
ридоры и проходы клуба были забиты
народом, и даже на барьерах, как на на
сести, сидела веселая магнитогорская
молодятина.

Подвыпивший водопроводчик Шма-
кин обильно потел во втором ряду и

одолевал друга своего корейца Ли-сяна
просвещенскими разговорами.

— У нас, брат Лысанка, вс< по-на-
стоящему обосновалось, слобода для
трудового народа, а в иных не наших
державах один утешительный разговор
и мифический факт. Вст к примеру ты:
существенный азиат был, а у нас со
всеми прочими на равной ноге и любо-
му можешь звиздануть по морде, ежели
за правду, и все скажут: молодец Лы-
санка, потому как дерется за свою рабо-
чую линию на всех фронтах и бьет бур
жуев наповал понял?

Ли-сян согласно покачивал головой,
трудно подбирая подходящие для ответа
слова, и покуда Шмакин говорил, раз-
бередив сердечный пыл ненависти к
буржуям, и раздувал душевную теплоту
к другу своему Ли-сяку, подняли зана-
вес, и в пустоте сцены возникла плот-
ная фигура директора.

— Уговорила-таки дядька,—шепнул
.'аранин в затылок Инке.

— Фирсов опеоедил.

— А-а-а...

Оглушительный треск аплодисментов
и раскатистый гул прервали Гаранина,
директор приближался к веселому пояс-
ку огней оампы, .и тут почти из-под ног
директора, проколесив по-петушикому,
выскочил Фирсоз, он пробежался паль
цами правой руки по борту тужурки,
но петель не отстегнул, рука перескочи-
ла на прическу, поднялась выше и за-
мерла над головой.

— Считаю митинг открытым. Слово
предоставляется директору комбината
товарищу Луганину,—без передышки
выкрикнул Фирсов и нырнул за спину
Луганина как-раз в тот момент, когда
тот ступил в разлив огней.

— Омман!—рявкнули в задних ря-
дах-—Даешь представленье!

Луганин чуть прищурил глаза. Перед
ним качались головы, как поплавки на
поверхности потревоженного пруда. Он
стоял наверху и случайно обнаружил
перекошенные неистовыми криками рты,
и улыбнулся, и немедленно на улыбку
эту ответили улыбкой сотни пар знако-
мых глаз, рты замкнулись.

— В моем распоряжении тридцать
минут,—сказал негромко Луганин. — В
эти тридцать минут я кое-что расскажу
о Магнитогорске.

Сунув руки в карманы брюк и слегка
пошевеливая плечами, он продолжал го-
ворить.

— Ну, какой же он оратор, ей-бо-
гу!—заметил машинист Ахалин.

— Господи, шестьдесят тысяч рабо-
чих! я первый раз слышу.

— Правильно, лодырей хоть отба-
вляй.

— Мы должны, мы обязаны! А нам
кто обязан ?

— Эх, вот это чешет!

— Даешь ударные бригады! Да
здравствует комсомольская!

— 1 вой дядек, Инка, мастер гово-
рить, это настоящий оратор, ты погля-
ди,, что делается.

— Почему комсомольцы? А мы
где?—рвется котельщик Гринько к бо-
ковой лесенке на сцену.

— Батюшки! Ведь он говорит уже
целый час!

— А ты испугался?

— Есть ударные бригады, желающие,
подходи!—-вопит Шмакин.

— Сиди, Петра Иваныч, ты пияный
человек.—уговаривает Ли-сян водопро-
водчи ка.

— Уйди, Лысанка, разражу.

Луганин кончил, он ушел, уверенный
в победе, и его провожали грохот апло-
дисментов и гул голосов, и все сбились
к передним рядам и лезли через стулья.

Человек за кулисами с солидным ли-
цом и не менее солидным портфелем
покачивал головой и наконец решитель-
но об’явил.

— Нет! Я привык говорить, когда
меня внимательно слушают, когда я уве-
рен в хоро,шо организованном собра-
нии. Между прочим, не скажете ли вы,
товарищ Фирсов, где мне отыскать
инженера Климентия Станиславича
Арыся ?

Фирсов распахнул полы тужурки.

— Инженер Арысь уехал в Карталы,
товарищ Навалихин, он уехал как-раз
в тот день, когда приехали вы.

— Ла, так, так...

Навалихин прислушался к шуму и
выкрикам собрания, поморщился и по-
жевал губами.

— . оварищ Фирсов,—сказал он,—
на таком ответственнгм участке социа-
листического строительства, каким явля-
ется Магнитогорск, дисциплина рабо-
чих должна быть образцовой; я ехал
сюда, будучи уверен, чт,о у вас именно
так и должно быть, но, к сожалению,
я наблюдаю нечто обратное. Пожалуй-
ста, не перебивайте и дослушайте, я
рассчитывал встретить другой прием,
соответствующий не только моему поло-
жению, но также и тому, что я как
представитель центра имею определен-
ные задания и считаю (необходимым про-
вести ряд серьезнейших бесед с мест-
ными рабочими, поднять их энтузиазм,
их самосознание и наконец напомнить
им их обязанности перед социалистиче-
ским отечеством.

Фирсов застегнул тужурку на вес пу-
говицы и взметнул прической.

И опять:

— Позвольте, дорогой товарищ, Фир-
сов, я еще оказал не всё, я обязываю
вас, как устроителя сегодняшнего ми-
тинга, прекратить недопустимы!: беспо-
рядок, водворить тишину и предупре-
дить собрание, что будет говорить пред-
ставитель центра товарищ Навалихин, я
полагаю меня должны знать здесь, не
правда ли? Идите, товарищ Фирсов, я
жду вас...

Водопроводчик Шмакин, взобравшись
иа стул и держась за барьер оркестра,
кричал:

— Здоров.-, молодцы магнитогорцы!
Говорю я, водопроводный спец Петровен
Шмакин (отлипни, Лысанка), говорю
я за наше строительство и ни динь-дон,
чтобы все работали, как полагается, без
оттяжки времени, как доказывал ди-
ректор. Кто говорит «.неправильно»?
Кто есть такой, покажись на полный
вид.

Шмакин оглядывает возбужденные
лица рабочих и, не найдя противника,
кричит торжествуя.

— Лысанка, пролезай (ближе. Будем
соединяться в ударную бригаду.

Выкрики водопроводчика Шмакина
развеселили рабочих; все сбились к
первым рядам, и кто-то уже предлагал
выбрать Шмакина председателем комис-
сии по ударничеству и соревнованию.

— , I авай, Петро,ьан, накручивай!

— Я закручу, у меня чтобы ни динь-
дон...

Фирсов появляется на фоке занавеса.
«Ага,—думает он, — Шмакин опять
назюзюкался, надо будет устроить об-
щественный суд, надо будет поставить
вопрос о пьянке».

Фирсов хочет унять Шмакина и бес-
помощно озирается, и в (волнении рас-
стегивает полы тужурки, в толпе он за-
мечает слесаря Струкова, подмигивает
ему .и красноречивым жестом отдает при-
казание. И вот уже здоровенный Стру-
ков, расталкивая то.шу, лезет к Шмаки-
ну, подбирается сзади,.

— Ты вот чего, ты дчнь-дэн, да не
додон.

Струков поднимает водопроводчика
поперек туловища и уносит на место,
точно куль муки. Посмеявшись^ рабочие
успокаиваются; Ли-сян угоьариваог
Шмакина, и сразу наступает тишина,
все ждут появления артистов; но тут
неожиданно взвивается занавес и по-
середине сцены, в свете огней, все зрят
рослого человека, в ловко сшитом костю-
ме с толстенным портфелем в руках. Все
спервоначалу принимают его за артиста,
но человек, вздернув голову, стоит мол-
ча и слегка покачивается на 'носках, и
Фирсов, удивившись его неожиданному
появлению, обращается к зрителям.

— Слово предоставляется товарищу
из центра Навалихину.

Навалихин делает два шага вперед,
ищет место, где удобнее было бы поло
жить перегруженный портфель, и, не
найдя столика, вешает его на зыбкую
поддержку декораций. Навалихин по-
вторяет давнишнюю, вызубренную речь:

— 1 оварищи рабочие! Материали-
стическое осмысливание происходящих
событий является непременным обяза-
тельством каждого сознательного гра-
жданина Союза Советских Социалисти-
ческих Республик. Рост революционного
движения во всем мире и загнивание
буржуазной идеологии, как отживающей,
является неоспоримым доказательством
того, что век господства капиталистиче-

ской системы, общественно-экономиче-
ских отношений приходит к своему ло-
гическому завершению. Неумолимый за-
кон истории, диалектически развиваясь,
повисает дамокловым мечом над короля-
ми бирж, банкирами, .над владельцами
фабрик и заводов. Идет новый власти-
тель мира—пролетариат. Он перестроит
мир наново, изменит лик земли...

Проходит полчаса, Навалихин толь-
ко-что развернулся, он только еще за-
махнулся на историю возникновения
семь?! и частной собственности, он гово-
рил, припоминая лучшие годы своей ад-
вокатской деятельности, и, полузакрыв
глаза, видел перед собой лица, застыв-
шие в глубоком внимании к его блестя-
щей речи; голос Навалихина то зами-
рал, понижаясь до артистического шопо-
та, то, поднимаясь, гремел под высоким
потолком и обрушивался оттуда на слу-
шателей. Навалихин любил потрясать
аудиторию и в этот час жалел только
об одном, что в числе слушателей нет
его жены и нет высокого начальства, ко-
торое могло бы оцените его блестящее
красноречие. Ах, ведь тогда он за-
катил бы пятичасовую речь.

— I оварищи! Иллюзорный мир
вдохновенных мечтателей рассыпался в
прах, как только в этот мир проникла
практическая мысль.

— Ур-ра!—рявкнул кто-то в задних
рядах. И вдруг человек, дремавший у
блока, со свистом опустил занавес, и
на парусиновом полотне застыла гнев-
ная тень с растопыренными, как черные
стрелы, пальцами.

Чере.з десять минут за неожиданным
занавесом гусю прокашливались басы,
гнусавили тенора, посвистывали скрип-
ки, раздумчиво шепелявила гармонь, и
Фирсов уже не появлялся и не об 'являл
«слово предоставляется», и каждая ми-
нута до- выхода артиста была высоко
напряженной, люди грохали в нетерпе-
нии ногами, .шлепали ладонями, и все
процеживали именно эту минуту как на-
слаждение нестерпимой остроты, и хо-
тели одного, чтобы это поскорее кончи-
лось и подольше не кончалось. 11а ко-
нец—было это за час до третьей сме-
ны— завклубом Сычев выходит, поти-
рает руки и делает улыбку многозначи-
тельную и чуточку таинственную, как
гостеприимный хозяин, который припас
для дорогих гостей под конец столо-
панья особо вкусное блюдо. Сычев так
и сказал:

— А сейчас, товарищи, я угощу вас
баянистом, баянист особый, он играет и
поет, и сам песни сочиняег. И так, то-
варищи, виртуоз, баянист, певец и со-
чинитель 'Пестернин!

И появляется бывший дьякон Инно-
кентий 1 унява, ныне виртуоз-баянист,
певец и сочинитель товарищ Шестернин,
и Настя Боголепова, за отдаленностью
лет, не узнает его. Гунява непомерно ва
жен и на груди е.го белая, отполирован-
ная крахмалом ссрочка и строгий чер-
ный галстук, брюки без единой склад-
ку, тщательно отутюженные, и поблес-
кивают лакированные носки ботинок.

Ская, Гунява говорит; он говорит
все то же, что говорил в начале своей
артистической карьеры-

— Товарищи, наше  пролетарское ис-
кусство не просто развлекательное искус-
ство, оно прежде всего о рганизующее
начало в сознании трудящихся масс.
Т еперь, когда >к у л а к и - б о г а ч и
жадной сворой не расхищают
наш радостный труд, весь тру-
довой народ воспрянул и возликовал. И
его ликование я изображаю на музы-
кальном инструменте «баян», который
ныне—на передовой линии пролетарско-
го утешения во всех отраслях. Сейчас,
дорогие товарищи, я опою под аккомпа-
немент гармонии популярную пролетар-
скую песнь в моем вольном переложе-
нии—««Смерть на посту».

Гунява ответил на хлопки слушате-
лей тройным поклоном, прижав ладонь
к сердцу, потом сел на стул и бойко
пробежался пальцами по клавиатуре гар-
монии. Потом откинул голову, выдержал
паузу и запел. Голос у Гунявы все тот
же, широта необ’ятная, и песня все
та же:

Окрасился месяц багрянцем,
И в домнах чугун клокотал,
Руда, покоренная нами,
В огне обращалась в металл.
Но вот, как огромная лава,
Плеснул вдруг чугун на песок,
Оч в грудь бригадира ударил,
Свалив пролетария с ног.

1I вздрогнули сильные плечи
Под этим ударом стихийным,
И молвил борец, затихая:
«Как жалко, умру беспартийным».

За стенами клуба плыла снежная
муть, и электрические фонари полоссва 
ли снежные сугробы. В ночь эту, покры-
тый пылким инеем мороза, прибыл на
станцию Магнитная пассажирский по-
езд, и старый инженер Фридрих Эйхгорн
встретил сына Готлиба. Отец привел
сына к себе з ма ленькую комнату обще 
жития, и они говорили о Германии до
первой смены. Зимнее утро, окованное
тридцатиградусным морозом, медленно
поднималось за окном

— Сегодня гидравлическое испытание
колодцев водопроводного кольца домен-
ного цеха,—сказал старый Эйхгорн и,
одеваясь, снисходительно добавил:—Ты,
может быть, отдохнешь, Готлиб?

— Нет, я слишком долго отдыхал,—
ответил сын, и они уже не упоминали
больше о 1 ермании.

Ершистый мороз колол щеки и осе-
дал мелкими крупинками на усы и рес-
ницы, слезились плаза, и в заморожен-
ной тишине было хлюпким дыхание. Же-
лезный кожух домны 'Номер первый
оплывал сединой мороза, стропила над
литейным двором белели, будто ребра
закоченевшей земли. У вентильного ко-
лодца водопровода, бросив газовые клю-
чи, мастер Шмакин, покрякивая, бился,
согреваясь «по бокам» с помощником
своим Ли-сяном, обучая корейца русской
борьбе с моровом. Человек в полушуб-
ке и в охотничьих сапогах, с мертвой ло-
зиной подмышкой, обирал англо-амери-
канскую бороду, поскрипывал сапогами
на утоптанном снегу, делал замечания.

— Гнчпе, Ли-сян, тише, удар в сол-
нечное сплетение может вывести бой-
ца из строя.

— Ксрсйса джиу-джица бокс,—отве-
чал разгоряченный Ли-сян, сбивая
Шмакина с ног коротким ударом.

Шмакин плюхался в сугроб, вскаки
вал и кричал:

— Давай, давай, заходи, наскакивай
Лысанка, бей, не робей!

— Инженер, помощник директора по
технической части,—указал Эйхгорн сы-
ну на человека в полушубке. И человек
в полушубке обернулся, шагнул навстре-
чу и подал руку:

— Страпп,—назвал он себя сыну
Эйхгорна.

Утро тяжко покряхтывало, раздирая
слежавшиеся облака, взвыла далекая си-
рена перекачечной станции, и загудел
водонапорный бак: Шмакин прекратил
бой и, звеня газовыми ключами, побе-
жал к разводящей линии подачи воды.
Вверху наклонного моста домны номер
первый застучали вперебой молотки.
Отирая морозные слезы, начальник до-
менного цеха Герштейн, цепляясь за пе-
рила, спускался вниз с бункерной эста-
кады.

— Нег уж, так я больше не играю,—
сказал он, хлопая себя меховыми рука-
вицами по бокам.

— Ну, ладно,— посмеялся Страпп,—
могу вас утешить, дорогой Яков Дани-
лович, вот ваша смена.—Страпп шевель-
нул в сторону Готлиба кончиком лозин-
ки.—Он моложе вас, и ему поспособней,
да, ему поспособней лазить по верхам
эстакад и наклонных мостов, вы позна-
комьтесь с .ним и познакомьте его с про-
граммой работ. Желаю вам успеха, Яков
Данилович. Гидравлическое испытание
колодцев водопроводного кольца вре-
менно передоверьте нам с Фридрихом
Карловичем.

Эйхгорн немедленно козырнул Гер-
штейну, приложив руку в толстой шер-
стяной варежке к меховой шапке с на-
ушниками, и старый инженер улыбнулся
при этом, улыбкой своей покупая у
Герштейна доброе расположение к свое-
му сыну.

— Все будет хорошо,—поняв улыбку
Эйхгорна, сказал Страпп.

Готлиб с каждым шагом под’ема по
наклонному мосту от смеси тельного от-
деления к сорокадвухметровой турме
чувствова \ усиливающуюся игру сердца:
ему казалось; что соседние грубы кок-
совальных батарей будут продолжением
его пути, в вершине этих труб искри-
лась колкая осыпь инея, и оттуда, че-
рез сквозные облака, просачивались тон-
чайшие струи злого ветра.

— Вот, ос-ановимся здесь,—смешно
щдепая смерзшимися губами, прогово

рил Герштейн,—дальше пет перил, а
по дощатому пастилу, мне, извиняюсь,
не пройти. Стара стала, слаба стала.—
Герштейн перекосил рот, сделав попыт-
ку улыбнуться — Ну, вы осматривай-
тесь тут, господин, господин молодой
человек.

И Готлиб Эйхгорн остался один и
долге следил за покачивающейся в снеж-
ных сугробах полусогнутой фигурой
торо-пливого Герштейна.

Сборка ферм наклонного моста подви-
галась медленно; инженер Готлиб Эйх
горн следил за ползающими на подвес-
ных лесах рабочими, слышал их невнят-
ное переругивание, звон гаечных ключей
и удивлялся тому, что эти люди могут
еще работать, выдерживая тридцатигра-
дусный мороз. «Неизвестная страна и
неизвестные люди>:—подумал он.

Покрытые снегом горы, а .в низине,
как в мраморном бассейне,—корпуса це-
хов, трубы и башни, и циикопое небо,
совсем неподвижнее, исполосованное мо-
розом. Внизу—звон железа, тяжелый
грохот грузовых автомобилей, разметы
черного дыма и змеиное шипение пара,
и свист паровозов. Площадь завода в
семьдесят квадэатных километров была
в движении. Площадь гудела, ахала и
стонала, скрежеща железными ребрами
стройки, и всюду, где бы ни останавли-
вался зоркий глаз инженера, суетились
рабочие. Готлиб видел их на эстакадах,
на крышах заводских корпусов, на вер-
шине башен, на воздушных мостиках и
переходах. Влево, выпирала черная туша
домны номер первый, там было настоя-
щее смятение, там нарастали шум и
крики. Скользя по настилу моста, под-
няв воротник пальго, Готлиб опустился
вниз. Гудел водонапорный бак, мороз-
ный ветер взметывал снежную пыль,
задыхаясь и крича, бежали рабочие.
Жирные клочья дыма волоклись по
крышам корпусов и оттуда стекали з
сугробы. И кто-то ругался, проклиная
мороз, ветер и дым.

У начала разводящей линии подачи
воды, около вентильного колодца, со-
бралась толпа. Напором водь: выбило
крышку колодца, в?да, вскипая, ползла
под ноги рабочих, и рабочие, ворча^ раз-
мыкая круг, отступали, и по кругу ме-
тались двое—водопроводчик Шмакин и
помощник его кореец Ли-сян.

— Ах, а я был 1почти уверен, что
здесь произошел пожар,—сказал Гот-
либ, останови вшись за спиной отца.

— 1 ам вырвало фланец соединитель-
ного1^ колена,—кивнул Эйхгорн в сторо-
ну колодца.

— Если бы можно было перекрыть,—
раздумчиво сказал Страпп, — пере-
крыть и...

— Перекрыть!—завопил пробегав-
ший Шмакин, осененный внезапно воз-
никшей мыслью:—Перекрыть и ни динь-
дон!

И, шлепая тяжеловесными сапогами
по разбрякшему от воды снегу и не
обращая внимания на крики рабочих,
Шмакин двинулся к вентильному ко-
лодцу, и следом за ним неотступно ша-
гал его помощник Лн-сяя. А 'водонапор-
ный бак все еще гудел, и никто не дога-
дался сообщить о случившемся на пере-
качечную станцию, насос в сто лошади-
ных сил продолжал гнать воду. Круг
рабочих смыкался, люди уже не обра-
щали внимания на воду, и по кругу бе-
гал теперь секретарь горкома ВЛКСМ
Фирсов. Бегал и ругался.

— Доски, тащите доски, какого же
вы чорта!

Шмакин сел на доски и посмотрел на
выпирающую пупом воду из вентильно-
го полутораметрового колодца.

— Ну, и что же?—шопотом спросил
Готлиб за спиной Эйхгорна.

— Не знаю,—ответил Эйхгорн, по-
тирая побелевшие на морозе щеки.

Здруг Шмакин сбрасывает полушубок
на руки Ли-сяна. Страпп роняет лози-
ну и> не разбирая дороги, устремляет-
ся к колодцу, и в первый раз лрцо его
передернулось в страхе и смятении. Во-
допроводчик Шмакин, гукнув, погрузил-
ся в колодец...

Одна, три, пять, десять, пятнадцать
секунд. Пуп воды медленно оседал, на
поверхности показалась дымящаяся го-
лова Шмакина. Нагнувшись, Страпп
рывком вышвырнул водопроводчика из
колодца. Подрагивая от волнения, Фир-
соз совал в мокрые усы Шмакина чай-
ную чашку спирта.

— Пей, пей,—кричал, он,—ах, чорт!
ах, что б тебя...

А зода в вентильном колодце все
еще продолжала вздыхать, и, покуда шу-
мели и суетились около Лмакина, Ли-
спе молча сбросил короткий полушубок
на доски и с бесстрастным лицом ух-
нул в воду, и, когда он вылез из колод-
ца, руки его прилипали к скобам, оста-
вляя розоватый налет на железе, ио
вода в колодце уже стояла не шелох
нувшись, а выплески из колодца подер-
нулись хрупким налетом мороза. Фир-
сов подскочил к Ли-сяну. Кореец забол-
тал головой и, отстранив руку комсо-
мольца, решительно произнес:

— Не пию...

И побежал, побежах скорой рысью в
котельную воздуходувной станции вслед
за водопроводчиком Шмакиным, и
одежда его, схваченная тридцатиградус-
ным морозом, гремела, как жестяная.

В этот именно день, после первой
смены, курьер Ершов, возвращаясь к
себе, встретил по дсроге секретаря гор-
кома ВЛКСМ Фирсова, и Фирсов, к
удивлению Ершова, вел под руку пьяно-
го водопроводчика Шмакина, и Шма-
кин, еле ворочая языком, лепетал:

— П-перекрыть и ни динь-дон, вот,
Алешечка, как я понимаю. Правильно
аль нет?

— Правильно, Петр Иваныч, пра-
вильно!— соглашался Фирсов.

— Ну, и-'и вот, и я, значит, мырь и
ни динь-дон, готово дело, а-а ты гово-
ришь — пойдем накупаться.

Кузьма Ершов услужливо подскочил
к Фирсову.

— Опять наклюкался? Дозвольте,
товарищ Фирсов, я его утихомирю.

— Отойди! — сурово прикрикнул
Фирсов и, любовно обняв водопровод
чика Шмакина за талью, прошел с ним
в барак.

Острая поземка ластилась у ног, лез-
ла зо все щели и передувала тропинки,
дымились горы в снежной пурге, и то-
щий ломтик месяца едва пробивался в
звездной сутолоке и наконец, обесси-
лев, свалился за широкую спину пух-

Новый мир», кн. № 4

13
лого облака и уже больше не показы-
вался.

Вернувшись к себе, Готлиб сказал,
недоумевая, огцу своему:

— Очень странно все это, и я ничего
не заметил такого, что можно было бы
назвать восхищением или удивлением.

— Ты говоришь о сегодняшнем слу-
чае у вентильного колодца?

— Да, я говорю именно об этом.

Старый .инженер Эйхгорн подумал
немного и улыбнулся, и улыбка его бы-
ла удивительно ясной.

— Этому удивляемся только мы, —
ответил он.

Очень хорошее утро было на другой
день — тишина, сумрак и тепло (неда-
ром свалился месяц за широкую спину
пухлого облака). Ветер обмяк и загу-
стел, кричалй вороны, и отсырели
облака.

- Готлиб встретил первую смену на
бункерной" эстакаде; он захотел быть
первым тут, и в это утро совсем не было
времени поговорить с отцом о Герма-
нии. Формы железных устоев эстакады,
переплеты наклонного моста, заболтов-
ка и кропление, — асе это вызывало
недоверчивую улыбку молодого инже-
нера. Готлиб переменил размер болтов,
игравших в просверленных дыръях
скреплений; он потребовал тщательной
пригонки угольников ферм и в первый
раз, козеркая русскую речь, поругался с
бригадиром, но, когда кончился день и
явилась вторая смена, всем уже было
ясно, что немец — человек глазастый
и, хотя молодой, зато, как говорится,
«на семи сидел — десять вывел».

Играли в лохматом сумраке вечера
электрические фонари, и каждая тень
казалась живой. Готлиб стоял под эста-
кадой, наблюдал снизу за уклоном
верхнего настила, железные переплеты
проносились на блоке над его голозой,
и стрекотали стальные молотки, и ка-
залось, что кто-то невидимый отдает
команду и что этот невидимый коман-
дир есть ок, Готлиб Эйхгорн. Но моло-
дости хотелось похвастаться перед от-
цом, похвастаться хотя бы тем, что по-
ругался с бригадиром и настоял на
своем.

— Эй, эй, берегись!

Опасность в работе — привычная
опасность. Г отлиб Эйхгорн отступил
только на один шаг, и к ногам его,
ткнувшись острым ребром в снег, упал
тяжелый угольник скреплений.

— Та ви ошень карашо умейт рабо-
тать!— крикнул Готлиб и тотчас же
стал взбираться наверх эстакады, чтобы
наблюдать и распоряжаться, и, если по-
требуется, показать, как нужно рабо
тать.

Первые дни своей работы Готлиб,
встретив вторую смену, считал себя
свободным и возвращался к себе, и
подолгу ожидал отца, прислушиваясь к
запевам зимней метели и к трескучей
походке мороза- Была потребность в
разговоре, было желание поделиться
впечатлениями, но Эйхгорн приходил
поздно и, придя, заставал сына в по-
стели-. И тихо улыбался старый инженер
спящему, сыну, которого убаюкали чу-
жие песни сибирских ветров. Готлиб
бормотал в полусне слова приветствия,
не подымая головы; но утром он уже
не хотел опаздывать, а вечером не торо-
пился и уходил вместе со второй сме-
ной. И если встречался с стцом, то
вдруг оказывалось, что для разговора
совсем н'е оставалось времени, — двое
людей отделывались короткими фраза
ми, при чем Готлиб непременно упоми-
нал об эстакадах, и старый инженер
пытался рассказывать о домнах.

— О, я еще могу работать, — гово-
рил отец.

— О, я научился, как надо рабо-
тать, — говорил сын.

Проходит три недели, лицо Готлиба
черствеет, руки покрываются тонкими
прожилками впившейся в тело ржавчи
ны, и растут затвердевшие бугорки у
корней (пальцев, белье приторно пахнет
потом и керосином. Отец наблюдает за
сыном, сын улыбается отцу.

— Гы еще молод, отец.

— Ты очень возмужал, Готлиб.

Проходит еще две недели. Под вы-
мерзшим небом ясно, и уже чувствуется
солнце, такое многообещающее, хотя
еще очень острое и холодное. Рудольф
Страпп вновь приобретает беспечную
улыбку; он идет к доменному цеху и
весело посвистывает танкой лозиной, и
его губы полнокровны, и лицо разрумя-
нено; оно — как вставленное в черный
ободок англо-американской бороды; за-
глядывая через ободок бороды в лицо,
стараясь поймать блуждающие но сто-
ронам глаза Страппа, Инка говорит:

— Нечего сказать, хорошенькие подо-
брались у тебя инженеры.

— Л-а, да, да, — охотно соглашается
Страпп и Мгновенно забывает слова
комсомолки Лугаииной и говорит о том,
что видит:

— Сегодня хорошее небо, я, как бар-
сук, нюхаю воздух и чувствую весну.
Дым из труб идет прямо, значит, будет
хорошая погода, воробьи собираются в
стаи, деревья чернеют

Номер газеты «Магнитогорский ком-
сомолец» плещется в руках Инки.

— Вот не угодно ли. «Очковтира-
тель» и «Мнимобольной»; таких работ-
ников, Рудольф, нужно гнать со строи-
тельства.

— Степи, степи, голубые тени, за-
блудившиеся березы, за увалами — ко-
локольный звон!..

— Что такое?

— Я не помню, кто говорил так, я
об этом не думаю, —отвечает Страпп,—
и я согласен, что таких работников
нужно гнать со строительства. Кто это
написал? Хо-хо! Это очень хорошо:
«Очковтиратель» и «Мнимобольной».
У автора бойкое перо.

Инка читает на ходу обе заметки,
следит за тем, как их воспринимает
Странп, и наконец говорит:

— Все это тебе безразлично, должно
быть ?

— Ну, вот. какая ты, — улыбается
Страпп,—напротив, я так вниматель-
но слушал, что могу повторить обе за-
метки слово в слово.

— Что же ты думаешь?

— Разве я еще не сказал?

Инженер Страпп останавллгвается,
приподнимает фуражку и очень при-
ветливо кланяется Эйхгорну и его сы-
ну 1'ртлибу, и когда они проходят мимо,
он обращается к Инке:

— Ты заметила, какой у Эйхгорна
сын? Этот красивый и мужественный
молодой человек.

Комсомолка Инна Луганина отрица-
тельно качает головой.

— Нет, я его не заметила...

— Очень плохо, — говорит опечален-
ный Страпп. — Это красивый и
мужественный молодой че-
ловек. Ну, до свиданья, Инка, иди,
сегодня мы едва лй с тобой встретимся.

Он проводил ее вое еще опечаленны-
ми глазами. «Как это так, девица в
двадцать лет не чувствует приближения
весны?» (Положим до весны еще дале-
ко. но все таки ) Тут Страпп посмеял-
ся, проследив за игрой своих мыслей:
«Должно быть, сломан какой-то клапан
восприятия, ежели девица в возрасте
Инки не чувствует сильного человека.
Ну, чорт меня возьми, я вовсе однако
не хочу быть щедрым и уступать ее,
хотя она может итти, куда ей вздумает-
ся; человек трезвого рассудка не всегда
самый интересный».

— Всего хорошего, товарищ Лугани-
на!— кричит Страпп вслед Инке.

Он поднимает голову, точно коман-
дир перед проходящими рядами парада,
он переходит железнодорожные пути
внутризаводского сообщения и в тече-
ние одной только минуты наблюдает за
тем, как инженер Климентий Арысь с
улыбкой торжествующего победителя
в'езжает на открытой платформе в де-
по. Арысь кричит, приветствуя рабо
чих.

Страпп не смог удержаться, чтобы
не улыбнуться,—очень уж важный
вид был у Арыся, и Страпп помахал
ему фуражкой.

Центральная электрическая станция
в солнечном огне. Стекла оконных пе-
реплетов — сплошь во все этажи, и от-
туда стреляют тысячи крошечных лучи-
ков, щетинясь и сверкая. Около стан-
ции толкались маневровые бестендср-
ные паровозики, развозя на платформах
строительный материал. Паровозики
озабоченно посвистывали, перекликаясь
с теми, кто работал на засылке тран-
шей, кто лазил по лесам стройки, с те-
ми, кто просто развозил на лошадях не-
нужный мусор.

«Вот здесь где нибудь работает коно-
возчик Ватутин»—припоминает Страпп
героя заметки Кузьмы Ершова и про-
ходит дальше. Он плутает по переплет-
ным тропинкам, заглядывает в ремонт-
ные мастерские, минует материальные
оклады, и впереди Свраппа, и позади
него—разговор

— Ну, братцы, и чорт!

— А что, вот это и есть настоящий
начальник.

— Да уж будь здоров и благодарю
покорно!

Ноет вагонная ось в несмазанном
подшипнике, визжат разноголосо бан
дажи, вписывая рельсовое закругление,
со звоном падают железные швеллера
и тавровые балки, разгружаемые для
эстакад и перекрытий. Страпп остана-
вливается и слушает.

— Раз-два, сильно!

— Раз два, дружно!

— Раз-два, раз!

А за стенами заводских корпусов
уже работают высокой частоты и точ-
ности электромоторы, и Страпп, ула-
вливая знойное пение их, удовлетво-
ренно улыбается.

Перед Стоаппом высятся железо-бе-
тонные башни силоса. Рядом из смеси-
тельного отделения к башне турмы под-
нимается наклонный мост для д®ух
транспортеров. Страпп взыскательными
глазами пробегает по стопягидесятимет 
рсвой длине моста: вдруг он замечает
нечто нелепое, какую-то скомканную
тень на освещенной солнцем стене тур-
мы, тень, промелькнув, нырнула вниз,
и в то же мгновенье замерла звонкая
россыпь молотков, и послышались кри-
ки работник, и по вымерзшей земле за-
гудел тяжелый топот ног.

Солнце цедило ласковые и чуть сон-
ливые лучи сквозь решетчатые перепле-
ты устоев; бойкая стайка воробьев, оку-
нувшись в золотой разлив, взмыла
вверх, отчаянно чирикая.

Фридрих Эйхгорн обошел доменный
двор; сушка домны шла удовлетвори-
тельно; еще неделя, и старый инженер
может приступить к испытательному
дутью и к выплавке чугуна. Об этом он
говорит пришедшему начальнику до-
менного цеха Герштейну, но Герштейн,
смущенно покашливая, слушает и нс

слышит его; он что-то бестолково бор-
мочет и немедленно убегает. Эйхгорн в
удивлении пожимает плечами,—таким
Герштейна он видит впервые, и Эйх-
горн, недоумевая, переходит доменный
двор, он слышит крики рабочих и тре
вожно озирается. Со стороны турмы
появляется Страпп, и за его спиной,
сгорбившись, мелко семенит Герштейн,
семенит как-то боком, то быстро наго-
няя С траппа, то отставая. В почтитель-
ном отдалении перекликались рабочие.

— Челдыкин! Вася! Видал, друг,
какая несчастья?

— Жив?

— Дурак! Борода — с ворота, ум —
с калитку. С этакой-то высочичы?

Шаги Страппа медлительны, как буд-
то этот человек раздумывает: а не вер-
нуться ли ему? Лицо его без игры, ою
мертво лежит в ободке черной бороды.
Наконец Рудольф Страпп, с большим
усилием передвигая ноги, подходит к
Эйхгорн у.

В ближайшей окружности ни одного
звука. Под солнцем шелушится снег,
медлительный дым из труб в безветрен-
ном воздухе стоит неподвижно.

Страпп приближает мертвое лицо свое
к лицу Эйхгорна.

— Что хотите сказать зы?—спра-
шивает Эйхгорн.

— Ваш сын умер, — медленно выго-
варивает Страпп, — он разбился...

Мертвое лицо Страппа, качнувшись,
отодвинулось. Эйхгорн бросается в сто-
рону турмы, где на камнях и тавровых
балках лежит труп его сына, и Страпп,
этот человек с расчетливыми движения-
ми и беспечной улыбкой, в этот час
потерял и то, и другое; он устремляется
за Эйхторном, и когда останавливается
Эйхгорн, останавливаегся и Страпп.

— Нет, я не пойду туда, — говорит
Эйхгорн, — я только-что видел его жи-
вым, я не хочу видеть его мертвым, и,
согнувшись, он проходит дальше; он
идет в заводоуправление, и, опережая
Эйхгорна, шагает Страпп. Но старый
инженер заблудился: сила его отчаяния
была такова, что он сразу же потерял
направление и только вечером, проплу
тав десять часов, пришел наконец к за
водоуправлению, и все время за ним
неотступно следовал Страпп. Перед ка-
бинетом Луганина Эйхгорн задержи-
вается; тогда Страпп, отодвинув курье-
ра, открывает дверь, и старый инженер
п роходит в кабинет.

Человек с железным лицом, уже осве-
домленный, поднимается из-за стола; у
него странно подерги1ваются крепкие
губы, и широко открываются глаза.

— Сын мой умер, — тихо произносит
Эйхгорн и задерживает дыхание, и ко-
лени его огибаются и дрожат; он они
растся на спинку кресла, потом сткиды 
вает голову и выпрямляет спину.—
С 'кажите честь сыну, — твердо говорит
Эйхгорн, — разрешите похороните его
здесь, на территории завода.

Небо в голубых переливах, и дни ста-
новятся все шире.

Тридцать первого января (какой это
был день — весенний или зимний, —
определить было нельзя) около домны

номер (первохй собирались ударные
бригады рабочих и комсомольцев, и
все видят высокую фигуру инженера
Фридриха Эйхгорна: он прям, сух и
строг. Рядом с ним сменят директор Лу-
ганин, Рудольф Страпп и начальник
доменного цеха Герштейн. Луганин,
щурясь, оглядывает группу сменных
инженеров и представителей газет; он
улыбается секретарю горкома ВЛКСМ
Фирсову и водопроводчикам Шмакину
и Ли-сяну (Шмакин в этот день расче-
сал бороду и принарядился), и нако-
нец Луганин останавливает тонкие гла-
за на лице мастера доменного цеха;
мастер Федорченко вытягивается и за-
мирает; кивком головы Луганин раз-
решает дутье, мастер стремительно
повертывается и дает сигнал на возду-
ходувку.

Сегодня, тридцать первого января
тысяча девятьсот тридцать второго го-
да, задута первая магнитогорская домна.
Архангельск

ИВАН ЕВДОКИМОВ

Часть третья

(Продолжение 1)

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
а матросом Угольским пошли от
самого Судоремонтного завода.
В то время как Лавдовский,

Снятков и Первушин после своих вы-
ступлений постарались затереться в
толпе и перейти на другие места, Уголь-
ский, потный и красный от волнения,
точно он вышел из горячей бани, в не-
которой понятной растерянности от
удачной и приветствуемой речи, как-
раз вылез в тот же угол, где стоял до
того. Два ближайших к матросу челове-
ка переглянулись...

На улице Угольский вспомнил о не-
обходимой осторожности. Но уже было
поздно. Он быстро пошел, свернул в
соседний переулок, проскользнул через
проходной двор, сделал обратный ход—
два человека упорно и настойчиво пре-
следовали его.

Так трее ’юдей кружили по городу
около часа. Угольский ощупал в карма-
не браунинг. То же сделали наблюдате-
ли. Но они уже успели наткнуться в
этих шатаниях из улицы в улицу, из пе-
реулка в переулок на своего товарища.
Матрос оглянулся на перекрестке и за
метил эту дружную троицу, которая те-
перь начала ускорять шаги и прибли-
жаться к нему.

Приходят такие своевременные мыс-
ли... «Три гада»—мгновенно мелькнуло
в сознании. И вдруг Угольский тоже
иронически усмехнулся и подумал, что

’) См. «Новый мир», кн.кн. 1—3 с. г.

гады могут встретить незанятых помощ-
ников на любой из следующих улиц. Та-
кое скопление уже походило на облаву.
Из нее почти не было выхода.

Между тем, повидимому, троице лов-
цов начинала надо.едать отчаянная гон-
ка, и сыщики почувствовали усталость
Опи были только охотниками за дичью,
которая пока ускользала и не подпус-
кала к себе на верный выстрел. Им ни-
чего не угрожало впереди. Наоборот,
их ожидала выгодная удача. Угольский
не уставал. Могучее матросское здо-
ровье и выдержку он накопил в долгих
и опасных плаваниях. Поперек дороги
Угольского встала сама неизбежная
смерть, которую он пока благополучно
обходил, по которая уже настигала его
и могла добиться своего. Страх увели-
чивал выносливость и помогал здоровью.
Угольский такчкрепко и твердо шагал,
точно он сегодня еще не ходил и мог
легко, играючи, обойти весь город
столько раз, сколько бы понадобилось.

I роица переменила тактику.- Погон
щики стремительно разбежались в раз-
ные стороны. Один бросился наперерез.
Угольский понял. Опи хотели руково-
дить его направлением. Они - действи-
тельно обкладывали его, как обклады-
вают зверя на охоте. Недоставало толь-
ко флажков. Но их с успехом заменяла
тесная и узкая жилая стройка.

Угольский решил не даваться. Смерть
приближалась. Навстречу ему с револь-
вером в руке мелкими-мелкими шажка-
Яи бежал плюгавенький, рыженький,
пестренький человек-юла, вьюн, с кро-
х/отушной головенкой. Он намеревался
остановить или повернуть обратно
огромного, широкоплечего, как старин-
ный шкап, Угольского.

— Сдавайся!—услышал матрос писк-
лячий голос противника.—Остановись!
Застрелю!

И он взмахнул револьвером.

«Прямо»—пронзил страх мозг матро-
са. «Опрокинуть гада»—уже на бегу
стала ясной и отчетливой мысль. Чув-
ство самосохранения управляло Уголь-
ским, как исправный рычаг машиной.
Пискун не успел опустить курок и вы-
стрелить в надвигавшегося на него че-
ловека, который, казалось, был выше и
массивней его втрое и мог просто за-
топтать ногами, словно встречались би-
тюг и захудалый конек.

Пискун не успел, но зато не опоздал
Усольский. Он убил эту цепляющуюся
за него тварь наповал. Она точно не
посмела даже после смерти загородить
ему путь. Прежде чем свалиться, она
мелко-мелко засеменила к забору.

Угольский прорвался. Хотя улица
была невдалеке от окраины и довольно
пуста, но выстрелы сразу же были
услышаны. Из маленьких домишек,
одеваясь второпях, держась из осторож-
ности от шальной пули у ворот, у кры-
лечек, высыпало много народа. Он с
любопытством и сочувствием наблюдал
за убегавшим почему-то от двоих людей
молодым парнем.

Но сочувствие было непродолжитель-
ным.

— Вор! Вор! Держите вора!—заво-
пили погонщики, догадавшиеся, чем
привлечь на свою сторону подворотных
и, подкрылечных зевак. Они указывали
на Угольского пальцами и очень умело,
делая озабоченные и расстроенные от
бессилья лица, просили помощи. Они,
как собак, спускали на матроса любо-
пытствующих обывателей. Знакомые
«Ату его!» подействовали. Улица вос-
прянула от замешательства. Бабы, ребя-
тишки, пожилые и молодые мужчины за-
суетились и оставили свои наблюдатель-
ные стоянки. Люди хлынули на дорогу.
Вооружались чем попало. Откуда-то

появились палки, вальки, колья... Люби-
тели-охотники стремглав добыли из
квартир охотничьи берданки. Улица
страшно и зловеще ощетинилась.

— Товарищи!—напрасно кричал изо
всей мочи Угольский.—Неправда! Это—
сыщики!

— Вот чем берет!—вопили погонщи-
ки.—Держи, держи! Уходит!

— Товарищи!—ревел уже в ярости
Угольский.—Вы мне мешаете! Я вас
убью! Мне нельзя стрелять!

Улица ошалело гналась за ним.

— Вор! Вор!—гремело сзади и спе-
реди.

Под ноги Угольскому швыряли палки
и колья, стараясь задержать его. Вда-
ли, на кресте двух уличек, уже чернела
густая толпа, поджидавшая его с рога-
то поднявшимся над ней дреколием. В
вора палили из берданок.

Угольский в последней попытке спа-
стись вдруг свернул с дороги и воежал
в одни настежь раскрытые ворога. Он
был уже в западне. Двор оказался
замкнутым.

Угольский прижался к стене некоего
ветхого сараюшки и поджидал, трудно
переводя расстроенное от сумасшедшей
беготня дыхание. Толпа вгорячах во-
рвалась за ним. Он наставил браунинг.

— Товарищи!—попытался Угольский
уговорить обманутых добровольцев.—Я
бегу от агентов контрразведки! Что вы
делаете!

— Ловкач! Гляди, какой ловкач! —
пронзительно взвизгнула одна баба в
монашеской одежде.—Воры они завсе-
гда находчивые! Прикинутся и не знай
чем! По роже видать,—вор! Гляди, у
него глаза бегают!..

Толпа шевельнулась, точно ее под
толкнули в бок, и опасно загудела. Она
была сбита с толку и не способна по-
нять происходящее. А потому она бы-
ла раз’ярена и почти напоминала стаю
псов с оскаленными зубами, готовую
растерзать этого, в чем-то провинивше-
гося человека, смевшего к тому же за-
щищать себя от ее справедливой мести
револьвером.

— Чего же вы не берете его!—воз-
мущенно крикнули враз подоспевшие
сыщики и одновременно выстрелили в
Угольсксго.

Матрос ответил,

Голпа с грохотом и ревом повалила,
поползла обратно в ворота, пряталась
на дворе за поленницу дров, за помой-
ный ящик...

Но Усольский был уже принужден
поднять левую руку и прикрывать голо-
ву от летящих в него полепьев, камней,
кольев... Он затравленно передвигался
вдоль стенки сараюшки и увертывался
от ударов-

В тот последний миг, когда он заме-
тил неторопливо направляемое на него
с высоты поленницы дуло берданки, у
него остался один патрон. Хотя уже
сильно темнело, но отсвечивающий снег
боролся с темнотой. Угольский разгля-
дел одного из своих преследователей,
приложившегося к ложу берданки. Тот
взял ее у какого-то добровольца, чтобы
собственпооучно выполнить грязное
дело.

Угольский опередил казенного стрел-
ка.

— Негодяй!—крикнул он.—У меня
осталась только одна пуля для себя.
Жалко, что она нс достанется тебе!

Сыщик выпалил. Но Угольский уже
упал от собственного выстрела.

В боковуше у Микулкина радовались
успеху сегодняшних собраний и нс
вспомнили об отсутствующем товарище.
Судьба его не вызвала сомнений позже,
раз он исчез... Микулкин молчаливо
сделал в воздухе круг и как бы затя-
нул его накрепко.

— Походит,—мрачно сказал Лавдов-
ский.

Неразрешенные временным прави-
тельством митинги послужили интервен
там и белогвардейцам подходящим пред-
логом к невиданной еще расправе со
своевольным населением.

— Пройдемся каленым железом по
спине!—сказал граф Люберсак Торн-
хиллу, генералам Марушевскому и Мил-
леру, когда они на другой день сошлись
обменяться короткими мнениями о про
исшедшем.—Пройдемся, не торопясь,
чтобы сначала железо накалилось без-

упречно, и., уже после него чтобы нс
было никаких колебаний в действи-
тельности этой меры!

— Да, — поддержал Торнхилл, —
страх—благодетельное средство против
мятежей. Надо только пугать по-насто-
ящему Смерть!..

— Я'не сомневаюсь,—отрывисто про
молвил Миллер,—повальные обыски,
облавы, аресты дадут  нужные резуль-
таты. Надо взять больше!.. Это убеди-
тельнее. И пример нагляднее. Брать за
каждое слово. Расстрел, само собой ра-
зумеется! Расстрел и каторга! Не пло-
хо... соблюсти... законность! Осудить
публично!

— А я прошу разрешения,—угодли-
во добавил Марушевский,—осуществить
мой... так сказать... бескровный проект-
воззвание о добровольном очищении
области всеми желающими покинуть та
ковую! Я уверен в спасительности этой
чистки! Это—массовое... действо!.. Я,
короче говоря,—с подчеркнутой лука-
востью в голосе играл генерал,—об’.яв
ляю себя... мобилизованным па работу
в обывательских низах! Мы там по-
ищем легковерных. О! Они найдутся!
Все-таки не мешает освободиться от
каждого лишнего языка, умеющего л о
потать... чего мы никак не можем за-
претить обычными способами!

— Главное,—опять проворчал гене-
рал Миллер, резко и отрывисто,—всех...
без разбору! Рабочий, большевик,
меньшевик, эсер, всякий там социа-
лист и... просто протестант. Мешают
все. Следовательно... устранить всех!

Председатель союза транспортников
комитетчик Теснанов и меньшевик Ку-
рочкин, и эсер Вавилов оказались в од-
ни и те же часы в одной тюремной каме-
ре. Соседние помещения наполнялись
без промедления. Суд скорый и реши-
тельный, как полагается, с прокурором,
с вызовом подставных или запуганных
свидетелей, выделил Тесяанова с това-
рищами из всех других обвиняемых.
Формула генерала Миллера—расстрел
и каторга—была соблюдена, хотя и в
несоразмерной пропорции. 1снераль-
скос сердце дрогнуло в последнюю ми-
нуту и забилось некоей благодарностью
за прошлые деяния Курочкина и Вави-
лова с помощниками: им дали только
каторгу. Теснанов и другие умерли в
подгородной архангельской местности
Мхи в те торопливые и последние се-
кунды перед поднятием трапа на паро-
ход, на котором каторжан отправляли
в мудьюгские казематы.

— Безлюдеем,—горько сказал Лав-
довский Микулкину,—так скоро никого
не останется...

Старик глубоко подумал и нашелся:

— Весна каждый год бывает. Яблоня
стоит с одними сучьями, а, глядишь,
прошибло лист и... погодь обваливается
круглое яблоко! От нас корешки, не-
бось, привились кой-где. Мы и сами не
знаем, в какой земле взошли семена!
Мы ведь, хоть и люди, а в роде цвету-
щих деревов Пушок с зернышком эг
тополя подхватит ветер и уносит... А,
куда он уносит, того дереву не положе-
но знать. Мы, Лавдовской, неистреби-
мые, —серьезно- и проникновенно сказал
Микулкин,—миру не стоять, ежли по
нему перестанут ходить рабочие! Л
ежли они не перестанут топтать землю,
тс дураками не останутся. Больно ведь
нетрудная механика выйти из дураков!
Особливо рабочему. Его сама жизнь
учит.

Микулкину было невдомек, что в тот
вечер, когда Лавдовский по занятости
не мог пойти на свиданье с радиотеле-
графистом Ивановым и послал вместо
себя старика, доверии ему потаеннейшее
из потаеннейших дел. Все уже неотвра-
тимо и определилось. Микулкин пропер
от «дворца трудящихся» через весь
город и пришел к середине вечерни -в
назначенную церквушку. На условном
месте у задней стенки за печкой никого
не было. Старик отстоял службу и по-
плелся домой.

Он был, как старая, испытанная ли-
са, не раз уходившая от охотников,
осторожен -и хитер.^Ему поручил Лав-
довский в случае собственного провала
поддерживать связь с Ивановым. Ста-
рик только однажды видел телеграфи-
ста и навсегда запомнил его лицо, фи-
гуру и даже походку. Микулкин пе мог

ошибиться и не распознать нужного че-
ловека.

Входя в церквушку из стеклянных
приглушенных дверей, старик наткнулся
на другого, подобного себе старца. И,
когда тот уставился на него, точно он
обязан был осматривать каждого вхо-
дившего, Микулкин и совершил неосто-
рожность. Покуда старики неловко
толкались в тесноте, Микулкин скосил,
ищущий глаз, куда следовало, не нашел
Иванова и отвернулся.

Микулин достаточно хитро и усердно
молился невдалеке от старца. Но
видно было какое-то особое напряжение
в его по виду равнодушной ко
всему и только занятой молитвой фигу-
ре. Как будто ухо его настороженно ло-
вило всякий скрип открываемых дверей,
впускающих новых богомольцев. Он
оглядывался в меру, как делали
и другие.

Любопытствующий старец проводил
Микулкина до самого «дворца трудя-
щихся», и, когда хозяин запер свое
крылечко, а потом вздул тусклую лампу
с отражателем в мастерской, провожа-
тый приблизился, заглянул в слепые
окна, поднялся на крылечную ступень
ку, достал из кармашка очки, чиркнул
внутри коробка спичку, как делают ку-
рильщики на ветру, и запомнил полу-
стертую надпись на ржавом клочке
жести: «Сапожник И в а п Ми-
ку л к и н».

«Настойчивый в православии чело
век,—'подумал насмешливо согляда
тай,—далеченько ходит старик молить-
ся, не жалеючи старых ног! Хе-хе! И
чего право трудится: сколько церквей
поблизости!»

Тот же микулкинский провожатый,
малость изменив свое обличье другой
одеждой и нахлобученной до глаз шап-
кой, принес сапожному мастеру на
следующий день развалившиеся ботин-
ки в починку. Микулкин не взял их за
невозможностью превратить развалины
в какой бы то ни было сносный и но
сильный вид- Микулкин сурово и всерд-
цах понукал заказчика зря не отнимать
времени у заваленного работой мастере
вого. Старец с приветливой улыбкой
оглядел стены мастерской и поощри-
тельно одобрил:

— Ныпче в редком доме найдешь
святых угодников Зосиму-батюшку и
Савватия, особенно у мастеровых!

— Почему так редка? — притворно
обиделся Микулкин.—И у мастеровых
на отличку?

А старец, наклоняясь к самому его
уху, возбужденно зашептал:

— Большевиков все испугались, свя-
тые изображения — в печки, новых не-
скоро и достанешь, а мастеровщинка
всегда была бсскрестница!

— Не всякая!—важно сказал Ми-
кулкин, не показывая своих смеющихся
глаз.

Но тому и не нужно было смотреть:
он по всему шмыгнул пронзительными
глазами, заметил дверь в боковушу че-
рез распахнутые двери в соседнюю ком-
нату, когда подходил к простенку и
разглядывал картину с соловецкими чу-
дотворцами.

— Один живешь? — словоохотливо
любопытствовал он в сенях.—Одному
да еще старику... печально. Некому,
поди, и старость успокоить?

— А водка на што! — засмеялся с
противным чувством Микулкин. — С
устатку хвачу чайный стакан, вот тебе
и... молодей! Хоть за бабой беги!

— Хе-хе!—проблеял старец, вылезая
па крыльцо. — Неунывающий человек!
Водка она... срам, но и... утеха! Жалко,
сапожки у меня не взял в починку: ско-
ро начнутся ростепели, как тут
быть? А выкидывать нрдьзя трудом
нажитое!

Разговорчивых посетителей ходило
много, этот не наособицу.

И вре пошло своим чередом. Ирине
Евгеньевне так и не удалось видеться
чаще с мужем.

— Где ваш муж? — повелительно
спросил агент контрразведки, явивший-
ся середь ночи с несколькими подруч
ными, уже рывшимися в квартире.

— Не знаю, — привычно ответила
женщина,—у меня каждый месяц быва-
ют обыски, и мне задают один и тот же
вопрос.

— Бы его укрываете? Предупре-
ждаю, это послужит обвинением против
вас.

— Мне все равно, — тихо, дрогнув-
шим голосом, почти прошептала она.

— У вас недавно умер сын?

Ирина Евгеньевна как будто не слы-
шала.

— Отец навещал его? Вы не хотите
отвечать? Хорошо, Ио вы, может быть,
скажете, когда в последний раз виде-
лись с Борисом Михайловичем Лавдов-
ским?

Агент, ухмыляясь, держал наготове
перо, чтобы записать в протокол до
знания.

Ирина Евгеньевна пересилила отвра-
щение к развязной и самодовольной ма-
нере агента, с которой он, подрагивая
ногой, сидел на стуле и, отвалившись
на спинку, нагла рассматривал допра-
шиваемую.

— В прошлом году в июле месяце,—
сказала женщина, — больше я его не
видела. Он бесследно исчез...

Агент вдруг пришел в большое ожи-
вление и трепет.

— А скажите, — захлебнулся он ог
предстоящего наслаждения, — если бы
вы знали, где он находится, вы бы нс
стали тогда укрывать его ат нас? Вы
бы сказали?

Ирина Евгеньевна с краской в лице,
внезапно вспыхнувшей и погасшей,
гадливо бросила:

— Конечно нет!

— Значит, вы разделяете его воззре-
ния,—вытянулся вперед агент с жадным
вниманием, — или умолчали бы, как
жена... мать его... покойного ребенка?

Ирина Евгеньевна, как ошеломленная
тяжелым ударом, закрыла от боли гла-
за, стиснула на груди руки, чтобы удер-
жать их от рокового взмаха, и резко
швырнула;

— Да, разделяю! И это главное. А
потом уже жена и... мать!!!

На агента это не произвело реши-
тельно никакого впечатления, он не уди-
вился и даже раньше ответа отвернулся.
Он только закончил допрос и, делови-
то собирая бумаги, с иронией сказал:
— Вам придется проехаться с нами...
Совсем недалеко .. Однако сегодня за-
поздалый мороз... Оденьтесь, хак сле-
дует. Мы за простуды арестованных не
отвечаем.

А потом он внезапно подошел к ней
совсем близко и с едкой насмешкой
протянул:

— Я теперь могу вас утешить, как...
вдову. Местопребывание вашего мужа
нам известно Он нашелся. Гак что вы
можете не считать его бесследно про-
павшим!..

Ирина Евгеньевна все еще верила,
что агент только издевался над ней,
чтобы вынудить от нее признание. Так
повторялось нисколько месяцев под ряд.
Она недоверчиво повела на него глаза.

— Вы не верите?—наступал с ехид-
ной усмешкой агент.—Вам кажется, что
ваш... герой... ха-ха... неуловим? Мы
просто сбиваем вас?.. Напрасно^ Лав •
довский находится у нас... вместе... с
некоторым... плешивеньким старичком,
ст которого,—он наблюдал, как стра-
дальчески изменилась в лице женщи-
на,—от которого... пахнет... кожей! Вы
понимаете... я говорю по необходимо-
сти... одними намеками...

Ирина Евгеньевна начала неловко и
подавленно одеваться, словно она сра-
зу разучилась, как это делают.

Лавдовского взяли у Микулкииа. Ста-
рик вскочил первым на властный стук
в крыльцо и во все окна. Микулкин раз-
будил товарища.

— Попали! — прошептал старик —
Слышишь, ломятся? Должно быть, мы
сильно разоспались. Кулаки у землячков
заболят. Управься ты тут с бумажка-
ми всякими, покеда я лампу зажигаю...
полчаса и затяну на крыльце с отпо-
ром...

Лавдовский с теплым, подбодряющим
чувством слышал тягучий, заспанный,
равнодушно-спокойный голос Микул-
кина:

— Сейчас, сейчас, погодишь! Чево
двери с петель выставляете? Кто-о там?
У меня сын-пьянчужка прежде так-то
дубасил в крыльцо да хлестал по рамам
по ночам! Неужто он с того света при-

шел! Стой, стой, не дергай па себя
дверцы! Ах ты, мать-честная, никак не
ошарю засова! Вс, во... нашел!..

Лавдовский успел проглотить не-
сколько крохотных лоскутков бумаги с
записями, опасными для оставшихся на
свободе. товарищей. Он был готов ко
всему. Его вывели в мастерскую и по-
ставили рядом с Микулкиным. Старик
вышел на крыльцо не прежде, чем на
тянул на себя худое и вытертое паль-
тишко

— А, старина,—превесело пошутил
тот .высокий офицер, который арестовы-
вал раньше Иванова,—ты уж на ходу-!
Предчувствовал дорогу? Когда ты
ухитрился?

— Я, видишь, заше благородие, —
серьезно ответил Микулкин, — смерть
боюсь сквозняков! Иначе, как не в
обутке и не прикрывшись, не выхожу
на крыльцо!

Многолюдная стража язвительно
усмехнулась.

— Вот ты какой!. — неопределенно
воскликнул офицер.

— 1 1кой уж, хе-хе, нескладной уро
дился!—просто и внешне добродушно
заключил разговор старик.

В ту минуту он поднял глаза на
бледного и гордого Лавдовского, кото-
рый с удивлением разглядывал на сте-
не раньше не замеченную им картину
со скачущими на конях генералами и
главнокомандующими.

ч— Борис,—вдруг Микулкин громко
окликнул товарища, пока офицер не-
сколько растерялся от неожиданности и
прозевал запретить разговаривать аре-
стованным,—давай, милый, простимся!

Офицер закричал на них тогда, когда
они крепко обнялись и поцеловались.

В контрразведке Лавдовский не про-
изнес ни одного слова. Там применяли
к нему все ухищрения и навыки прослав 
ленной на весь мир образцовой фран-
цузской полиции и все методы англий-
ского Скотланд-Ярда. Лавдовский вы,-
нес и вытерпел мучения, не раскрыв рта
для слов, кроме невольных стонов К
нему привели Ирину Евгеньевну, Он
нежно и горько улыбнулся ей. Она
дрожала, плакала и не могла сдержать-
ся, как ни старалась.

— Скажите ему, чтобы он не смел
молчать!—крикнул граф Любсрсак.—А
то я заставлю и вас пройти через те
же... мытарства!

Ирина Евгеньевна окаменела на ми-
нуту. Лавдовский с презрительной гри-
масой смотрел на раз' гренного графа.

— Это не поможет,—наконец сухо к
уклончиво произнесла она, — мой муж
мне никогда не давал унизительных со-
ветов!

Лавдовский довольно кивнул жене.

Допрос Микулкина был короток. Не-
видимому, желая у старика найти мень-
шую вину или просто не веря в нее, или
рассчитывая проявлением снисходитель-
ности задобрить Микулкина и выведать
от него то, что еще контрразведке
могло быть нс открыто, у него спро-
сили:

— Ты только давал квартиру для
собрания? За деньги? Ты не понимал,
что делаешь? Гебя обманули? Да? I ы
никогда раньше не имел никакого дела
с большевиками? Скажи—и ты можешь
рассчитывать на меньшее наказание,
чем большевики.

Микулкин не заставил себя ждать.

— Нет, зачем же вы ко мне под’ез-
жаете с хлебом и с солью,—ясно и не-
поколебимо, с привычной усмешкой ска-
зал старик,—я хочу помереть с моими
товарищами. Я с вами не хочу жить на
одной планете. Ненавижу вас! Всю
жизнь смотрю на бедность и наглядел 
ся. Любого богача по ухваткам знаю Я
за тех, кто за бедных против богатых.
Притта наголо: противу вас, разбойни-
ки!

Когда в ту же ночь Лавдовского с
Надей Асенковой, Христиансеяом и с
Микулкиным вывезли за город и уже
поставили в ряд в глубокой и широкой
земляной выемке, и уже хотели завязать
глаза белыми повязками, Лавдовский
внезапно усмотрел среди контрразвед-
чиков Ефима Петровича.

— А, доктор!—крикнул покровитель-
ственно Лавдовский, как хорошо знако-
мому, но провинившемуся перед ним че-
ловеку.—Вы все за той же работой? По
своей специальности? Уже констатируе-

те смерти после белых расстрелов? Ва-
ляйте, валяйте! Только делаете ошибку!
1 у же работу надо бы вам делать у нас!
Заблудился, старик! Жалко!

Ефим Петрович не сводил с него вы-
таращенных глаз.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Комитет подпольщиков был расстре-
лян. Обезглавленная партийная органи-
зация однако не умерла. Самоотвержен-
ная, напряженная работа подпольщиков
не могла пропасть. Напрасно ненасыт-
ная контрразведка не гасила огней по
ночам в своих трудолюбивых застенках.
Она беспомощно вылавливала пооди-
ночке вес новых и новых большевиков.
Она уже не гналась за точностью опре-
делений в «образе мыслей». Все ее
жертвы равнялись по большевикам.

Домовладельческие квартальные ко
митеты производили оптовую заготов-
ку инакомыслящих. В Архангельске нс
осталось яи одного домишка, куда бы не
заглянул дозорный и проверяющий
глаз. Контрразведка как бы произвела
всеобщую перепись населения, заменив
привычные статистические рубрики о
возрасте и происхождении особыми руб-
риками о каторге и смерти. Поголов-
ные обыски, как высокая весенняя вода,
заливающая приречные деревни, охва-
тывали улицу за улицей.

Но ничего не изменилось. Подгнивая,
жил ненавистный строй, видели и дума-
ли, и чувствовали люди, умирали не-
осторожные и промахнувшиеся, умира
ли одни, приходили другие, на фабри-
ках, на заводах, в армии и флоте по-
являлись новые, замкнутые, не связан-
ные друг с другом ячейки и кружки.
Ими никто не руководил, они не имели
с партией никаких связей. Смерть шла
по пятам, она сумрачно подстерегала
каждое движение, она внимательно и
беспощадно следила из потайных окон
контрразведки, как всевидящий и везде-
сущий соглядатай.

И все же неустрашимые одиночки бо
ролись с неравным противником. В
тюрьме, на улицах, на базарах, на пло
щадях, в городе и в деревне, на море и
на реках—везде и всюду эти одиночки
будили спящих, вели работу среди недо-
вольных, об’единяли их, находили не-
исчерпаемые запасы горючего, готового
вспыхнуть и взорваться.

Советская власть возвращалась пока
в сознании... И только в ней видели
избавление от черного, как траурное по-
крывало, чужестранного и наймитского
гнета.

И эта затаенная мысль об избавлении
была так нетерпелива и настойчива, что
изобретательность в средствах борьбы
генерала Марушевского вполне оправда-
лась.

На предложение находчивого генераг
ла свободно покинуть пределы Северной
области откликну хось . до шести тысяч
человек. Это были, повидимому, самые
наивные из людей! Генерал радостно по-
тирал руки от удачи. Заработали сорти-
ровочные канцелярии. Контрразведка
щедро отбирала и оставляла за собой
простодушных беглецов. Строились на-
спех новые тюрьмы. 1 енерал Марушев-
ский хохотал. Находка была в полном
смысле редкостная.

Но поощряемая откровенность граж-
дан могла быстро прекратиться, едва
бы обнаружился подвох и обман.

И вот, действительно, трубя на весь
город об от’езжающих, назначены были
сроки, в которые предстояло отправле-
ние в Советскую Россию.

На фронтовых линиях, в разных ме-
стах, появились значительные партии
легковерных путешественников. Джем-
ми Сноуден видел одну такую.

В один из весенних вечеров недалеко
от Плесецкой к окопам, занятым шот-
ландскими стрелками и частью, отдель-
но, белыми русскими,подошли триста-
четыреста человек с легкой дорожной
поклажей. Среди них наполовину были
женщины с грудными и малолетними
детьми. Партию сопровождал взвод
солдат и двое офицеров. Необходимые
переговоры с красными быстро закон-
чились,

Джемми Сноуден наблюдал, как
толпа рвалась вперед.

Он обратил внимание и на то, что пе-
реход через фронт был намечен как-раз
от окопов, занятых русскими. Шотланд-
ские стрелки любопытно выглядывали

из своих опостылевших им норок, пото-
му что обе враждующие линии—белые и
красные—затихли, как был тих этот ве-
сенний, теплый, точно густой от радост-
ной прели земли, благодатный вечер.
Вдали виднелись красноармейцы, под
жпдающие новых советских граждан.

Офицеры дали сигнал трогаться. И
тут толпа замешкалась. Вдруг многие с
тревогой оглянулись назад. Пошли мед-
ленно и недружно только некоторые, а
остальные переминались с ноги па ногу
и не решались.

— Что за раздумье!—гаркнул оглу-
шительно и грубо один из офицеров.—
Вон она, Советская Россия,—и он пре-
небрежительно -ткнул пальцем вперед.—
Итти, так итти! Сами туда захотели! На
попятный не должно быть никого
Поздно! Нам некогда с вами возиться
впустую! Ма-а-рш все сразу!

От офицерского крика заплакали на-
пуганные дети. И этот плач еще сильнее
смутил толпу. Красноармейцы оживлен-
но махали руками и звали. Толпа, рас-
качиваясь, вошла в проволочные за
граждсния. Она осторожно псрехезала
через проволоки. Люди помогали друг
другу. Мужчины брали чужих детей и
подавали руки женщинам. Джемми
Сноуден слышал надсадный ноющий
плач, который постепенно удалялся от
окопов. Миновав заграждения, толпа,
уже не оглядываясь, все ускоряя и
ускоряя шаги, понеслась по неровной
местности.

Вот тут едва и не произошло столкно-
вения между белыми русскими и шот-
ландскими стрелками.

Вдруг офицеры, доставившие партию,
переглянулись, и старший из них на-
хмурился.

— Взвод,—резко приказал он,—пли!

Толпа шарахнулась, дико закричала,
свалилось двое, трое, люди, как срублен-
ные до колен, внезапно упали, поползли,
начали прятаться за кочками, детский
плач стал пронзителен, отчаян и неуте-
шен...

— Охотники! — завопил офицер. —
Стреляйте на выбор! Нечего жалеть эту'
советскую сволочь! Чем меньше оста-
нется, тем лучше! Таково распоряжение
высшего начальства! Пусть они получат
от пас прощальное приветствие!

Но охотников нашлось немного. Вя
ло и редко стреляли солдаты из окопов
Старался только пришлый взвод, успев-
ший однако дать всего несколько зал-
пов.

По советской линии прокатилось воз-
мущение. Взбешенные красноармейцы,
стоя во весь рост, не щадя себя, откры-
ли беспрерывный огонь по белым. При-
шлые офицеры и солдаты скрылись в
окопы. Началась дикая кутерьма...

Охваченная ужасом толпа, над голо-
вами которой неслись железные струи,
уже не выдержала невольной останов-
ки. Толпа распространялась по всему
широкому полю и стремительно, с под-
нятыми для чего-то руками, бежала к
красным. Многие из нее не добежали-..

Так генерал Марушсвский устраивал
проводы з Советскую Россию наивных
добровольцев! Но несколько таких опы
тов не оправдали себя. Фронтовые сол
даты обнаруживали явную неохоту рас-
стреливать безоружных и обманутых лю
дей. Тотчас глаза и уши контрразведки
насторожились. Другие партии отпра-
вляли в безлюдных местах, где проще и
без ненужных свидетелей особо подо •
бранные отряды конвоиров устраивали
смертную потеху над уходившими..

Но были и такие, кто без согласия и
без разрешения генерала Марушевского
покидал до времени ненавистные пре-
делы белой области.

Так поступил приреченский партизана
ский отряд.

Петр Самойлович Петрыгин на то
был и кулацким верховодом в волости,
чтобы видеть дальше своей ватаги.

После удачливой схватки с артелью
Миронова, Осколкина и Петрушкина,
покончив Ковалькова в лесу и разделав-
шись с Максимом Селезневым, Петры-
гин, нс откладывая, принялся за чистку
Приречного. Тут ему был простор! Гут
он каждого знал, точно бы копался в
собственной душе. Неукротимый лазеч-
ник простить себе не мог ошибки, кото-
рую сделал, поверив обманчивой тихо •
сти и кротости Максима Селезнева.

Там с большим подозрением он отнес-
ся теперь к самым незаметным и по ви-

ду благонамеренным мужикам. Петр
Самойлович, точно по списку, хранимо-
му цепкой памятью, мысленно вызвал
на одиночный допрос всякого ближнего
и дальнего соседа, вспомнил о нем все
за десять лет назад и был несказанно
придирчив. В беспощадной ярости он
почти ополовинил Приречное: сомни
тельных мужиков вывезли в Архан-
гельск,

Со всей волостью было труднее, но и
с ней, может быть, не так чисто, а бла-
гополучно справились. Петр Самойлович
отпраздновал волостную чистку настоя-
щим парадом.

В одно из летних воскресений—про-
шел уже год, как избавились от совет-
ской власти,—возле петрыгинского дома
с раннего утра начал собираться кулац-
кий отряд. Почти во всех без исключе-
ния деревнях нашлось по одному, по
двое белых бандитов. Волость была не
без зажитков. Обеспеченный мужик во-
дился з ней испоксн века. А в какой
деревне его не оказалось, там наняли
мужичков из прихлебателей. Оказались
и такие. Петр Самойлович не без
умыслу пабрал свой отряд изо всех де
ревень. Он научился у большевиков
об’сдинять население и подражал им.
Так петрыгинская шайка и называлась
«отряд приреченских ратников».

Петр Самойлович с ружьем за плеча-
ми, с охотничьим патронташем вышел к
своему отряду, когда в церкви ударили
к обедне. Бслобандпты сняли шапки, пе-
рекрестились и дружно приветствовали
Петрыгина. И что особенно было при-
ятно Петру Самойловичу — все, как
один, повесили ружья и патронташи
по-командирски.

— Как это, ребятушки, говорится,—
предовольно засмеялся Петрыгин,—на-
стоящим начальством... Сми-и-р-но, что
ли? Ну, да мы и без того - свое дело-
смекаем! Мы и грудкой до церкви
божьей дойдем и... помолимся!

Но тогда многие в угоду почтенному
полководцу старательно зашумели напе-
ребой:

— Нет уж, коли не так, так вот
этак! Петр Самойлович, ты наперед сту-
пай! Быдто и не в чушки играем, а те-
бя ставим па попа! За твоей спиной бу-
дем шагать!

— Смехота!—даже сконфузился Пе-
ъоыгин и... с хитринкой добавил:—А...
сж>ду перечить нельзя! Становлюсь,
становлюсь!

Кулацкий отряд отстоял обедню, по-
том отслужил «благодарственный моле-
бен в честь освобождения волости от
крамолы» и послал самому генералу
Миллеру длинное постановление «о за
щите родины против супостатов-боль-
шевиков». В заключение изрядно вы-
пили и закусили с церковным причтом
в сельской школе, где вскладчину был
устроен праздничный стол, однако без
мяса и без рыбы, так как воскресенье
приходилось на успеньев пост.

Петр Самойлович показывал себя до
вольным только на народе. Удачи и за-
тишье продолжались недолго. Красные
партизаны внезапно исчезали и так же
внезапно об’являлись : о же случилось
и теперь. Они начали нападения сразу
в нескольких местах. 1 ам вспыхнула
кулацкая ветряная мельница, стоявшая
на отлете от деревни, там пожгли ку-
лацкие сеновалы, там подкололи кулац-
ких коней в ночном, там поймали воз-
вращавшегося на лошадях из города
церковного старосту кулака Евстигне-
ева, убили его и сбросили с моста в
речку, а кучера отпустили с крепко за-
тянутым веревкой на шее мешком из-
под овса.

При всей находчивости Петра Самой-
ловича ему не пришло в голову, что он
опять был обманут, И кем же? Не-
счастным бобылсм-кучсришкой Корчаги-
ным.

— Эт, что же вы делаете мне
петлю,—укоризненно сказал Корчагин
Оско\кину, когда все было -кончено с
Евстигнеевым, и его, плывущего по
речке, течение крутило, точно корегу с
обрубленными наполовину сучьями, —
как же я покажусь в селе? Придумы-
вайте что-нибудь... для отвода глаз!

— Иди с нами, вот и все!—восклик-
нул Осколкин.

— Да ну вас, куда я пойду!—даже
рассердился Корчагин. — Я за себя не
отвечаю. Я... человек невоздержной! У
меня запой! Я.. человек тихой... Я и

боязливой! Ружья в руки не бирал! Я
втихомолку пособлю!..

— Эх, ты, тихомолка дурацкая! —
плюнул Осколкин и растерянно взгля-
нул по сторонам.—Я чтой-то ничего не
придумаю!

Но тут догадался сам Корча!ин и ве-
село оскалил белые и мелкие, словно у
ребенка, зубы.

— Катись!—крикнул он и взялся за
вожжи.—Нашел! Прогневайте! Некогда!
Надобно печальное лицо сготовить!
Расспросов-то сколько будет!

Телега тронулась.

— Да ты скажи, чорт!—потребовал
Оско \кин сердито.—На чем порешили-
то? Тпру!

— Затпрукал!—огрызнулся	Корча-

гин—А вот на чем—гляди!

Он поспешно вывалил на дорогу овес
из мешка, встряхнул рядно от лишних
зерен и натянул на голову. Партизаны
захохотали. А Корчагин, стараясь при-
глушить голос, хрипло сказал из мешка:

— Около .деревеньки Телушкова я...
так-то сболокусь, в телегу лягу, лошад-
ку незаметно попридержу у отвода... Тут
меня мужички и откроють! . Хе-хе!

Вдруг Корчагин суетливо и беспокой
но схватился за мешок, запутался, ста-
раясь его скорее содрать с головы. Но
он- не успел. Звонкое и заразительное
чихание раздалось из мешка.

— Чудище! — загрохотал Осколкин,
давясь от смеха.—О, беда с тобой! Ро-
жа-то, рожа какая! Ровно пол возле су
сека в амбаре! Встряхнись, чучело ого
родное!

Партизаны подхватили смех, весело и
приветливо разглядывая вылезшего из
мешка Корчагина, который теперь тоже
заливался радостным хохотком и отпле-
вывался от набившейся в рот овсяной
шелухи.

Партизаны озоровали. Это было бы
ничего и уже привычно, для поимки их
и для борьбы с ними Петр Самойлович
и сколотил кулацкий отряд. Но беда з
том, что вскоре Миронов, Осколкин н
Петрушкин опять напали на Приречное
Миронов и Петрушкин не ушли. Их
поймали за гуменниками приехавшие из
Архангельска вербовать' добровольце з
в славяно-британский легион четверо
офицеров и пристрелили. Красный от-
ряд понес сильное поражение, потеряв
сразу двух главарей, а все-таки он напа-
дал уже с силами втрое большими, чем
раньше.

Недр Самойлович не обольщался по-
бедой. На этих же днях из волости
скрылись двадцать мужиков и безвест-
но пропали. Петрыгин догадался.

— Ох!—вздыхал и гневно стискивал
кулаки Петр Самойлович, беседуя с по-
пом.—Ох! Какая зараза! Пошеура хо-
дит по всем волостям. Волости красне-
ют, быдто яблоко на яблоне зреет,
сперва один бочок красной, потом крас
нота пошла дальше, и... все зарумяни
лось! Ты, батя,—сердился он, — худо
проповедуешь! Как это баб не угово-
рить? Мужику и не уговорить бабы? А
через баб в любое мужицкое сердце до-
рога! Ты, батя, нажми! Мстри, тебе
первому ответ, приди эти душегубы-
антихристы на старые квартиры! На-
добно домокра их раздавить!

Петр Самойлович не стал сидеть до-
ма. «Отряд приреченских ратников»,
соединившись с другими подобными от-
рядами, кинулся на охоту за красйы-
ми. Кулаки решили уничтожить начисто
партизан, чего бы это пи стоило. Кста-
ти заново разделались с мужиками, ко-
торые после последней проверки в чем-
либо неосторожно промахнулись и обна-
ружили подозрительные шатания.

Отряду Осколкина пришлось трудно.
Противнику не надо было скрываться.
Он действовал открыто и снабжался
всем необходимым. Краскые партизаны
вынуждены были уже беречь патроны и
не всякий день видели хлеб. Отряд про
бивался несколько раз из таких плот-
ных и безнадежных облав, из каких, ка-
залось, можно вырваться только счаст-
ливым случаем.

Осколкин вел товарищей из глубоко-
го тыла неприятеля к фронтовой линии.
Кулаки нажимали. Впереди предстояли
преграды, во много раз опаснее настоя-
щих.

— В огород забрели, товаришши!—
невесело говорил Осколкин.—Меж че-
тырех стен! Ни тпру, ни ну! Береги пу
лю на красный день!

Но вскоре обрадованный Осколкин
готов был кружиться волчком, так и
погибнуть от непроходимой беды и не
пожалеть об этом!

Красных партизан загнали в неболь-
шой лесок и охватили, точно высокий
забор окружает дом. А ночью Сетр
Самойлович с сыновьями чересчур по-
надеялся на свою охрану. Осколкин еще
с вечера ползком выбрался на опушку,
выглядел стоянку пстрыгинского отря-
да вблизи болотца и решил ударить в
это место.

В самую темень ночи тише, чем па-
дает лист, партизаны постепенно скопи-
лись невдалеке от противника. Гам чуть
дымился малосильный ксстрйшко. Во-
круг него сидело несколько человек. Лю-
ди казались такими маленькими, словно
ребята в ночном. А что могут сделать
ребята? Перепугать их ничего не стоит.
Но партизаны ясно различали, что сто-
рожа не расставались с ружьями. Вро
вень с головами, поставленные между
ног и приваленные к плечу, торчали ко-
роткие дула.

— Не трепышись, товаришши!—шеп-
тал Осколкин, слыша несдерживаемое
от волнения дыхание.—Пускай задрем-
лют, а то... и слягут. I оды все походи
на пластунов... поползем...

Большинство партизан были еще не-
давно солдатами. Подкарауливание не
приятельского дозора было знакомо, как
и способы пластунов застичь врага
врасплох.

Партизаны томительно следили за
Осколкиным, больше, чем за людьми у
огня. Командир лежал впереди на брю-
хе, точно умер, подолгу не шевелился и,
нс отрываясь, наблюдал.

И партизаны дождались. Костришко
затухал Сначала в него подбрасывали
ветки. I {адосло. Людей становилось
меньше Некоторые прилегли на бок,
опираясь на локоть. Усталость и без-
долье морили. Локоть изменял. Боро-
лись и сонно укладывались на землю.
Костришко тлел уже не выше подкошен-
ной травы. Было неясно— -бодрствовал
кто-либо из дозорных или все полегли.

— Сделам перебежку на брюхе, —
шепнул Осколкин,—вон до того куста.
Тревоги не будет,—значит, наша иавер-
ху. Зашумят... поднимайсь и беги .в лоб!
В темноте пуля кривая. Только щелкнет!
Не бойсь зря! Петрыгин Петька, поди,
один не спит. Да он, старый чорт, и хи-
тер хотя, а з глазу у него востроты
прежней нету!

Партизаны беззвучнее дождевых чер-
вей переползли до намеченной останов-
ки. Вражеский лагерь безмолвствовал...

— Меньше половины осталось,—еще
тише шепнул Осколкин, и его слова пе-
редали шопотом по цепи.

Партизаны чуточку передохнули от
неудобного передвижения.

— А ну еще один загон,—прошеле-
стело в ушах каждого,—бей в самую гу-
щу! Действуй прикладами. Совсем не
пали. Кто ножом, кто саблей! Оглоушим
сразу!

Ползуны заторопились, и шум уси-
лился. Вдруг резко за костром вскочил
человек, и его узнали по голосу.

— Вставай!—взревел Петрыгин.

Тотчас он грохнул из берданки.
Кисть огня метнулась во мраке и погас-
ла. Но лагерь едва-едва приподнялся.

— А, кровопийца!—торжествующе и
пронзительно закричал Осколкин и
опрокинул Петрыгина прикладом.

Деревянный стук многих прикладов,
как на молотьбе стук цепов, только тяж-
ко и глухо наполнил ночь

— Дождался своего часа!—дико и
звонко, ликуя, почти поя, голосил Ос-
колкин и трижды с упоением сунул
нож в живот Петрыгпну.

Смятый лагерь неистово вопил, не
сопротивлялся, кто мог—бежал, выли
засасываемые болотом, раненые ножами
люди, катались по земле' и стонали.
Растоптанный костер, умирая, зловеще
вспыхивал...

Все нападение продолжалось какие-
нибудь две три минуты.

— Бери ружья и патронташи!—гром-
ко приказал Осколкин.—Не оставляй ни
одного! Взяли? Будет! За мной!

Со всех сторон к петрыгинскому от-
ряду спешила помощь. В нескольких ме-
стах кулаки успели зажечь факелы из
беоесты и подняли их на высоких пал-
ках. Гопот ног, как от огромного кон-
ского табуна, раздавался в ночи. Повсю-

ду вырубались огни бесполезных вы-
стрелов.

— Товаришши!—восторженно выкри-
кивал Осколкин, поспешно уводя пар-
тизан. — Скорей, скорей! Эт ударчик!
Добрались-таки до Петрыгина! Я ему
распластал проклятое брюхо: для него
только падаль и жила! Тысячи народу
сожрал! Не сосать ему больше чужой
крови! Бегом, товаришши! Погоня будет
лютая! Самое нутро им вырезали! Ка-
тайся по лугу, кулачки! Подсидели мы-
таки волостных ратпичков!

Кулаки преследовали весь остаток
ночи, покуда не запнулись о несколько
отставших в изнеможении партизан. На
них пала вся кулацкая злоба и нена-
висть...

С беспрерывными боями, с убылью в
людях близко к половине, Осколкин
наконец перешагнул белую линию фрон-
та и соединился в первым попавшимся
красноармейским полком.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Два лагеря не походили друг на дру-
га. Очи не походили и на Пинеге, и на
Печоре, и на Двине, и под Онегой, и
под Плесецкой, и в Карело-Мурманском
крае. Чернолесье и смешанный лес.

В летние месяцы девятнадцатого года
это и сказалось до очевидности.

Шестая красная армия, все еще недо-
статочно сильная, чтобы броситься на
врага и сломить его,—Советская Россия
была занята на более опасных фрон-
тах,—стояла против хмурой, бурлящей
ст раздоров белой армии и против глу-
боко сосредоточенных в себе войск ин-
тервентов. Шестая красная армия толь-
ко уперлась на некоторых назначенных
ей рубежах и сдерживала врага, как
взнузданного коня. (.'на не дразнила
его и нс подгоняла, не поднимала над
ним кнута, чтобы норовистый конь
раньше времени не встал на дыбы Ше-
стая красная армия, укрепляясь и по-
полняясь из неисчерпаемых людских за-
кромов трудовой страны, похожих па
океанские просторы, спокойно и уверен-
но дожидалась своего неизбежного дня.

Враг просыпался от хмури и сосредо-
точенности рывками. Словно вдруг его
толкало вперед, он вскипал, кидался,
счертя голову, проглатывал большие пу-
стые пространства, завязал в них, изне
мсгал и выдыхался. I ак в горячности
охватывает напруженными руками сла-
босильный и азартный землекоп желез-
ную бабу, которой бьют сваи на по-
стройках, и норовит ее одолеть, и норо-
вит ее сдвинуть с места. Руки его сколь-
зят и ползут, он цепляется ногтями, за-
дирает их, он весь полон упорства и
напряжения, по скоро он надрывается
и... бессилеет.

«Архангельский партотряд» и крас-
ноармейцы, охранявшие Плесецкую, так
привыкли к боевой обстановке, что пре-
небрегали Опасностью. Враг мог поза-
видовать этим полуоборванным, на три
четверти в дырявых опорках, а то и
просто босым красным воинам. За
трое суток до того они совершили ше-
стидесятпкилсметровый путь лесом по
тропе, почти сплошь загроможденной
буреломом. Они тащили на себе ору-
дия. Теперь были забыты все тяготы
похода.

Враг, как всегда внезапно,—разведка
сообщала о противном,—повел артилле-
рийский обстрел позиций красных. Бе-
логвардейские бронепоезда настойчиво
выбрасывали тяжелые снаряды. И в это
время защитников охватило самое не-
уместное и озорное веселье. Значи-
тельная кучка красных вздумала поку-
рить. Собрались вместе. Грузно ложи-
лись снаряды и взрывали глубоко зе-
млю, точно делали котлован для какой-
то постройки. Шутки и смех не умолка-
ли. Еще издали был слышен свист не-
сущегося снаряда.

— Этот чемоданчик тебе, Васька! —
кричал с хохотом молодой и разбитной
партизан Снятков своему юному тов*-
рищу.

— А этот тебе!—орал Васька и по-
казывал дерзким пальцем па прибли
жающуюся смерть.

— Ну тя, посторонись!—шутил по-
жилой красноармеец Феоктистов, смеш-
но отклоняясь на сторону от перелетев-
шего снаряда и как бы отмахиваясь от
него, при общем удовольствии куриль-
щиков, дымящейся цыгаркой.

И мгновенно шутки пресеклись. Один
чемодан угодил не на выбор по Снятко-
ву и Ваське, а грохнулся в самую тес-
ную и беззаботную грудку.

— Ах вы, несчастные болваны!—с
жалостной дрожью в голосе и с возму•
щением закричал комиссар Елкин, вы-
бегая из за прикрытия.—Наигрались!
Нашутились! Молодечество дурацкое!
Носилки, носилки, ротозеи!

Легло трое убитыми и семнадцать ра-
неными.

— Кому это на пользу, чорт вас
возьми!—горько кипятился Елкин.—Ко-
го удивить захотели храбростью? Это ке
храбрость, а охальничанье! Храбрость
всегда бывает на пользу! Г те Звонков?

— А я... здесь!—с неловкой ухмыл-
кой отозвался Звонков, раненный
осколком и с усилием вылезавший из
ямы, сделанной снарядом.

Несмотря на печальное происшествие,
Елкин был не з силах сердиться.

— Бот те на!—плюнул комиссар. —
И тебя понесло на перекурку?! Наде-
лали долов!—и он бережно подхватил
Звонкова.—Дойдешь? Ишь, как хлеще г
кровь! Прямо заливает рубаху!

Раненых торопливо выносили из-под
огня оставшиеся в живых товарищи.

Федюков особенно жалел парнишку
Сняткова. Он стоял над убитым и почти
плакал.

— Угораздпло-таки вьюна... под ма-
шину!—жалобно воскликнул он и фырк-
нул носом, и тотчас безнадежно за-
бурчал.— Не поможет! Опять забудут
урок! Такой уже народ., неразборчи-
вой! Пустосмешки! Себя не берегут.
Ровно в колдовство верят! Нс попа-
дет-де... мимо пролетит!.. Ан и размоз-
жило!..

А через какую нибудь неделю, когда
легко раненые уже выписывались из ла-
зарета и грусть по убитым товарищам,
подобно тающему вдали дымку от ухо
дящего парохода, теряла остроту, забу
бенный отряд снова едва не попался в
еще большую беду.

Партизан вели Елкин и Федюков.
Звонков не оправился. Неприятель
упорно наступал с раннего утра. Парти-
заны получили приказ ззять автомат
«Шеша», обойти противника на левом,
колеблющемся, фланге и ударить ему з
тыл. Рассчитывали на ослабление удара
и на возможность паники у белых.

«Архангельский партотряд» запоздал
Красноармейцы нс устояли. Они ото-
шли на три-четыре километра. Партиза-
нам пришлось догонять белых, которые,
невидимому, следовали почти на пле-
чах отступавших и старались не дать
последним укрепиться на повой пози-
ции.

Партизаны кинулись лесом обратно
Где-то далеко щелкали редкие ружей-
ные выстрелы.

Когда отряд, казалось, достаточно
близко подобрался к противнику, Елкин
решил разведать местоположение его.
Комиссар вышел на дорогу, пролегав-
шую по лесу, и огляделся. Справа, в
километре от разведчика, двигалась ка-
кая-то колонна солдат. Но чья? Рас-
смотреть было невозможно. В горячих
сборах перед выступлением комиссар за-
был свой плохонькой, с одним разби-
тым очком, бинокль. В сомнениях,—от-
ступает ли своя колонна или это дви-
жутся резервы к проскочившим передо-
вым частям белых, в том и в другом
случае партизаны обогнали, — Елкин
спрятался за кужлявой елью и хотел
подпустить колонну в достаточную для
глаз близь.

Но еще не расположился по-настоя-
щему разведчик, как заметил вышедше-
го из лесу человека, который шел в том
же направлении, что и колонна, только
далеко опередя ее. Комиссар живо
спрыгнул в придорожную канаву и
укрылся за густой зарослью. Он слы-
шал, как тревожно расстучалось сердце.
Мысль о приближении врага возбудила
в нем все силы. Елкин просунул сквозь
ветки винтовку, предусмотрительно об-
ломал сук, торчавший против дула, да-
же оборвал лишние, мешавшие правиль-
ному прицелу листочки. И тут же спо-
хватился. Сознание подсказало ему, что
выгоднее было сначала определить, кто
идет, а затем уж, не вспугивая врага,
привести I. дороге весь партизанский
отряд и подсидеть всю колонну.

Человек оказался в форме санитара-
красноармейца. Ок неожиданно остано-
вился, поглядел тревожно вперед, огля-

нулся назад и, свернув в лес, почему-то
начал возвращаться. Елкин с некоторым
разочарованием узнал своего, хотел бы-
ло крикнуть ему, но не рискнул сделать
это: он опасался-;—не было ли где заса-
ды противника? Неосторожный крик
мог повредить делу

Елкин досадливо выбрался из зарос-
лей.

— Наши отступают,—сказал он че-
рез некоторое время, найдя своих пар-
тизан,—примкнем к ним... Никакого
теперь обхода не выйдет. Чорт их знает,
куда они идут!

Партизаны, не торопясь, приблизи-
лись к дороге. Тогда Федюков смутил
комиссара.

— Ты глазам своим веришь?—огоро-
шил его Федюков.“Под санитара-крас-
ноармейца—не хитрушка оболочься! И
мы так делывали!

Елкин прислушивался к словам луч-
шего из партизан. Он сразу понял его
подозрения.

— Не может быть?—все же усо-
мнился он. — Ты почему думаешь?

Федюков серьезно уставился на по-
двигавшуюся колонну, покачал головой
и уже тише сказал:

— Больно солдаты шлепают мед-
ленно. Быдто озираются. 1 ак люди не
отступают. Надеть проверить!

Елкин согласился. Фсдюкова он оста-
вил с отрядом, а сам с двумя партиза-
нами поспешил на разведку.

Скоро густой молодой березняк у
придорожной канавы непроницаемо
встал между головой колонны и дозор-
ными. Треск сухой ветки под ногой вы-
дал партизан.

— Стой! Ни с места!—требователь-
но и угрожающе раздались голоса.

А Елкин почему-то сразу убедился,
что подозрение Федюкова было оши-
бочным, пришел в озлобление от ненуж-
ной канители с двойной разведкой, со-
рвал в пылу шапку, бросил се оземь и
развоевался:

— Трусы! Сволочи! Вам бы только
удирать! Не могли полчаса лишних вы-
стоять!..

Через секунды стало ясным, что на-
поролись на белых. Лязгнули многочис-
ленные затворы.
— Молчать!—пронизал насквозь рез-
кий окрик.—Бросай оружие! Выходи!
Рота...

Партизаны не дали ему досказать
«пли» и поневоле оказались на дороге.

— Руки вверх!—скомандовал офицер
и потянулся отобрать винтовки.

Елкин увидал перед собой острый
частокол штыков. Они были направле-
ны против троих партизан, точно боро-
на, поставленная на ребро.

1 оварищи совершенно подотчетно, не
желая расстаться с оружием, начали
поднимать то одну, то другую руку.

Офицер на момент ошалел... Солдаты
удивленно и смешливо раскрыли рты...
Выручил Федюков.

— О-о-о-й! — гаркнуло десятками
глоток, и партизаны вывалились на до-
рогу.

Колонна вздрогнула, опешила...
•Елкин использовал замешательство,
сделал бешеный по скорости прыжок в
сторону, товарищи повторили это дви-
жение, многие пули наугад пронесло ми-
мо—н разведчики были спасены. А Фе-
дюков тоже использовал по-своему три
прыжка. Дорога освободилась..,. Парти-
заны выпустили по белым очередь из
«Шоша» и бросились вдогонку за ко-
миссаром.

— Что я тебе говорил,—укоризненно
ткнул пальцем в комиссарский карма-
шек на груди, в котором хранилась пар-
тизанская клятва, уравновешенный Фе-
дюксв.—Я таперича все понял. Болячек
нарядился под нас потому, что нас же,
партизансв, боялся!

— А мы его!—засмеялся довольный
комиссар.—Значит, квиты!

— Значит!.. — неопределенно про-
ворчал Федюков.

На другой день в лазарете Звонков
пренебрежительно кастил Елкина:

— Вояка! Гебе с таким доверием век
в дураках быть! Этак ты мне всех пар-
тизан уложишь в гроб!

Комиссар усмехался. Вскоре «му
пришлось усмехаться и над Федю но-
вым. Непогрешимый и осторожный пар-
тизан не отстал от других. Во время боя
в лесу, где столкнулись с обеих сторон
немалые силы, бой продолжался весь
день, красноармейцы и партизаны бес-

прерывно продвигались и гнали сильно
упиравшегося противника, Елкин слу-
чайно воззрился на Фьдюкоча и затем
уже начал следить за ним.

Федюков шел впереди комиссара за
несколько десятков метров. 1 о, что де-
лал Федюков, так не походило на того,
что Елкин не верил сам себе. Партйзан
сегодня проявлял непонятное отсутствие
мужества. Федюков иногда прятался за
кусты и подолгу застревал там. Комис-
сар с большим неудовольствием отнес-
ся к поведению партизана. Трусость его
не подлежала сомнению. Если бы Фе-
дюков укрывался за толстыми ствола-
ми сосен, как делали другие, это было
понятно и нужно, но партизан бессмыс-
ленно укрывался под мелкими елочка-
ми и в траве. Конечно он потерял рас-
судок от страха!

Под вечер белых выбили из лесу и
далеко отбросили в поле на старые по-
зиции в овраге. Тогда только подозри-
тельный и недовольный комиссар, осво-
бодившись, нашел время подойти к Фс-
дюкову, чтобы уличить его в недостой-
ном поступке.

Тут Елкин с еще большим недоуме-
нием углядел, что оба кармана федюков-
ского пиджака были странно оттопыре-
ны. Точно на боках у партизана отросли
большие круглые шишки или он для че-
го-то засунул в карманы неуклюжие
березовые губы. Комиссар, не говоря
ни слова, полез в федюковский карман,
наткнулся на что-то холодное и -скольз-
кое и неприятно выдернул руку. Он вы-
тащил смятый рыжик.

Федюков, гордый от своей находки,
ударил по сбоим'карманам и радостно
сказал:

— Гриб прямо на подбор! Смерть,
люблю рыжички! О! Набухал! Я ж те-
бя угощу, погоди! Похлебку такую сва-
рим—красота!—Федюков вкусно облиз-
нулся.—Соленье было б еще лучше, да
не до соленья!

Елкин, поддразнивая, укорил Федю-
кова:

— Так ты, значит, сражался? Боль-
ше рыжики искал!

Федюков даже удивился.

—- Мыслимое ли дело,—серьезно про-
бурчал он,—пропустить... такую благо-
дать? Сраженье не уйдет, своим чере-
дом, а и рыжики своим чередом! Жал-
ко вот,—попеременно заглянул в карма-
ны партизан,—малость раздавил гри-
бы. Г \яди, какая у этого шляпка? Быдго
старое золото потускнело. А как выто-
чена—на стачке не сделаешь лучше!

И он протянул Елкину ядреный, плот-
ный, действительно как вычеканенная
толстая медаль, рыжик. Федюков и ко-
миссар заинтересованно принялись раз-
глядывать его.

— Эх, лукошко бы на руку,—грустно
сказал Федюков,—и шастай по лесу!
На всю зиму можно набрать. Урожай
ныне на грибы! А эти... проклятые ме-
шают!

^едюков небрежно показал винтов-
кой в сторону белых.

Шестая красная армия не знала уны-
ния. Она шла по страшному смертному
полю с такой же уверенностью в себе,
с какой в дни передышек, в благополуч-
ные дни пренебрегала опасностью, была
бодра и весела и даже не оставляла хо-
зяйственных забот. Гак опытный мастер
стоит у станка, и он не растеряется от
перебоев в работе машины, остановит
ее, снова пустит и наконец добьется
правильного хода. Шестая красная ар-
мия была едина, как ржаное поле.
Гам рожь выше, там ниже, там
прокрапил полосы сорняк, но налитое
зерно всюду.

Красноармейцы не уважали солдат
белой армии и считали их ниже себя,
потому что они не понимали собствен-
ных своих выгод, они дрались с крас-
ными, в то время как должны были
соединиться с ними и повернуть оружие
против общего врага—угнетателя всех
трудящихся.

Шестая красная армия спокойно пе-
реносила все невзгоды, всю бедность:
она чувствовала, что все испытания вре-
менны, что за ней—такое большинство,
которое победить было нельзя, как
нельзя было победить и ту правду, за
которую Красная армия добровольно
переносила все страдания. Шестая крас-
ная армия верила в свою неизбежную
победу. И в этом была се подавляющая
противника сила.

Джсмми Сноуден поднимал голову...
В это второе лето так изменились почти
все товарищи стрелка, что они уже не
скрывались и не прятались друг от дру-
га. Долгая и мрачная зима, тяжкий по-
ход в метели и дикие морозы, редкие
удачи и беспрерывная топотня на одном
месте без всякой веры в свои малочис-
ленные и одинокие армии, гнетущая
догадка, что командование не имело ни-
какого плана экспедиции и неизвестно
чего дожидалось на этой чужой, ско
ванной льдами земле, а главное тесный
и непривычный постой в крестьянских
лачугах вместе с нищими и голодными
мужиками, вместе со скотом преобрази-
ли и шотландских стрелков, и амери-
канцев, и французов.

— Мы воюем против тех, кто хо-
чет, чтобы эти нищие мужики имели
каждый день хлеб,—говорил америка-
нец.—Почему нас послали препятство-
вать этому доброму делу? И кто нас
послал?

— А разве мы не те же бедняки, как
и эти крестьяне?—спрашивал Джсмми
Сноудсп.—Мы только более опрятны и
более избалованны. Но разве каждый
из нас не зависит от своего хозяина?
Разве кусок ростбифа и белый хлеб наш
хозяин не может вырвать у пас из са-
мого рта? Нам говорят—мы защищаем
этих несчастных? Но от кого? Чем мо-
гут поживиться от них большевики?

— О! Зато От них могут поживить-
ся купцы, фабриканты, заводчики и все
буржуа вместе, — саркастически вста-
влял француз.—Это—готовая рабочая
сила, забитая и жалкая! Товарищи по»
несчастью, наше великолепное командо-
вание прекрасно знает, чего оно хочет.
Большевики уничтожили своих эксплоа-
таторов. Мы этого еще не сумели сде-
лать. Мы, французы, несколько раз про-
бовали и были биты! И наши, и ваши
эксплоататоры привели нас сюда на за-
щиту своих ближних родственников, ко-
торых здесь потрепали и... лишили на-
следства!

— Следовательно,—продолжал Джсм-
ми Сноуден,—нас используют гро-ив
час же самих. Мы не состоим в родстве
с богачами. Если наше командование
связано родственными интересами с
русскими купцами и капиталистами, то
мы связаны с русскими мужиками и ра-
бочими. Наше командование господ-
ствует над нами на фронте, подобие то-
му, как над нами господствует хозяин
з тылу.

— Я полагаю, это— -одно и то же!—
восклицали попеременно француз и аме-
риканец.

Но они еще не делали вывода, ко-
торый напрашивался сам. За них го-
ворили белые солдаты, стоявшие рука
об руку с ними против красных.

Летом девятнадцатого года, как не-
проходящая гроза в небе, над белым
фронтом раздавались беспрерывные рас-
каты грома. Иностранные солдаты ви-
дели, что они могли надеяться только
на себя. Рядом с ними сидели те же рус-
ские мужики и крестьяне, которые бы-
ли и напротив. Их разделяла только не-
воля. Завтра соседи шетландских стрел
ков, американцев, французов, успев
вырваться из окопов и перебежав про-
странство между вражескими линиями,
от своих проволочных заграждений до
проволочных заграждений красных, по-
ворачивались лицом обратно и превра-
щались в противников. Белые солдаты
нехотя, как бы сговорившись не причи-
нять сильного вреда своим настоящим
товарищам под красным флагом, нехо-
тя и лукаво изображали борьбу с ними.
А на самом деле они, не отрываясь,
глядели в их сторону и нетерпеливо
искали случая уйти туда.

И под Плесецкой, и под Онегой, и на
Двине, и на Пинеге лето было тревож-
но. Белые солдаты не выдерживали дол-
гой затяжки. То тут, тс там, кучей,
ордой, без нужной сноровки и выдерж-
ки, точно внезапным снарядом распот-
рошило землю, и люди взлетали кверху,
поднимались полки, батальоны, роты...
Нерасчетливых мятежников усмиряли
поодиночке. Но все же, не многие счаст-
ливые полки и батальоны, и роты, изу-
веченные, выбитые часто на треть и
больше, меняли белый фронт на крас-
ный.

— Они решительно нс хотят воевать
с большевиками!—сказал Джемми Сноу-
ден в большой компании стрелков и
американцев, стоявших под Обозерской.

Там тслько-что шестой белый полк
поднял восстание, занял несколько
блокгаузов, но отряд австрийцев, рота
французского иностранного легиона и
польская рота подавили его. Шотланд-
ские стрелки и американцы, выведенные
на временный отдых из боев, были на-
готове и не понадобились.

— Мы должны,—подхватил сосед-
стрелок,—силой заставлять наших со-
юзников драться с красными!

— Мы и воюй, и усмиряй!—возму-
щенно крикнул третий.

Иностранцы наперебой торопились
поделиться волновавшими их чувствами.

— Кто же мы? Карательная экспе-
диция?

— Мы будто бы защищаем каких-то
неизвестных нам людей, они нас об этом
не просят, в нашей защите не нуждают-
ся, мы их... насильно защищаем!

— Наоборот, оии желают нам ги-
бели!

— Мы — незваные гости! Они пра-
вильно хотят защиты от нас!

— А этим большевики занимаются!

— Мы скоро будем разбиты и ра-
зогнаны по лесам. Мы не пополняемся
новыми силами, а красные растут на
глазах.

— Опи могут считать в своей армии,
за немногим исключением, всех белых.

— И резервы—партизаны.

— Мы в. горящем доме. У нас с бо-
ков огонь. То одна степа горит, то дру-
гая.

— А не так ли следует поступать
и... некоторым... другим?

— Если не так, то домой нам давно
пора!

— Надо-прекратить борьбу в чужом
доме! Жильцы разберутся сами!

— Если мы не можем помогать нашим
товарищам, то зачем мы будем помо-
гать уничтожать их!

Британская и американская главные
квартиры не были глухи к своевольным
и опасным заминкам в своих армиях.
Солдаты явно заболевали... Пример
«русских варваров» заражал...

Генерал Айронсайд вел уже счет зло-
вещим признакам. На спокойных и пока
еще покорных лицах солдат пробегал
тревожный тик. -завтра лица могло
исказить бешенством и негодованием.
Были случаи, когда в Архангельск
возвращались отдельные иностранные
части, самовольно покинув позиции.
Кое-где контрразведка пронюхала о под-
польных ячейках. По рукам передава-
лись на всех языках неизвестного про-
исхождения воззвания... Разложение на-
двигалось, как неизбежна и неустрани-
ма была новая северная зима.

Генералу Айронсайду пришлось ско-
ро обменяться взаимными услугами с
генералом Миллером

Иокширский полк английской пехоты
получил приказ оставить Мурман и от-
правиться на Онегу. Английские солда-
ты уперлись. Они собрали митинг и от-
казались воевать. Командование пере-
полошилось. Между солдатами и офице-
рами протянулась тоненькая стартовая
ленточка, которая вот-вот должна была
порваться... ' грожал открытый бунт...

Полк замер и уже ворчал, как рассер-
женный, но еще до конца не растравлен-
ный зверь. 11а этот раз помогли белые.
Пулеметы на шоссе, обращенные в сто-
рону иокширскпх пехотинцев, образу-
мили их и заставили подчиниться. По-
ка!..

Генерал Айронсайд понял. Поняли это
и в Лондоне, и в Вашингтоне, и в Па-
риже.

Джемми Сноуден с товарищами мед-
ленно и трудно освобождался от заблу-*
ждений. Солдатская шинель, воинский
устав, необходимость оберегать свою
жизнь и для этого уничтожать другую,
жизнь противника, препятствовали ро-
сту сознания.

На родине другие Джемми, возврати-
вшиеся со всех фронтов, имевшие свобод-
ный досуг оглянуться назад и проду-
мать свое поведение, заставшие свои до-
машние очаги разрушенными, в нищете
и прахе,—как награда за войну,-—ско-
рее разобрались в том, что происходи-
ло у полярного моря.

Рабочие всех европейских стран, где
можно было поднять свой негодующий
голос, настойчиво, изо дня в день, из
месяца в месяц, требовали возвращения
на родину последних десятков тысяч об-
манутых Джемми.

Чернолесье шаталось . Грозно бор
мотали ели и сосны последние преду-
преждения...

И Лондон, и Вашингтон, и Париж
сконфуженно, тая горечь поражения,
свертывали потрепанные флаги. И... да-
ли сигнал к отступлению. Генерал Ай-
ронсайд стал готовиться к отплытию.

Шестая красная армия подстерегала.
Ее звали па помощь придавленные, но
уже поднимающиеся с земли белые сол-
даты. Шестая красная армия приняла из
рук в руки переданный ей Чскусвский
район и город Онегу. Красные разорва-
ли сухопутную связь белогвардейцев с
Мурманом. Онежский фронт на Архан-
гельск через .Красногорское был от-
крыт.

1 Приближалась расплата.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Временное правительство старатель-
но очищало всю Северную область от
несогласных граждан. Работа эта была
не нова. Оно только продолжало ее на
правах наследования от верховного
управления.

Энесы, эсеры и меньшевики, вкусив-
шие верховной власти в первые месяцы
после сдачи Архангельска, заложили
крепкие основы. Архангельская губерн-
ская тюрьма, заброшенная при больше-
виках, снова ожила. К ней вернулась
былая угасавшая слава. И эта новая
слава даже превзошла старую. Верхов-
ное управление энергично и умело напол-
няло тюрьму. При самых родинах своих,
когда еще министерские портфели пах-
ли свежей кожей, «демократы» и «со-
циалисты» дали сигнал по всей области:
«Члены губернских и уездных исполни-
тельных комитетов советов рабочих и
крестьянских депутатов и их комиссары
арестуют ся, а также арестуются и те
члены волостных комитетов, арест ко-
торых будет признан необходимым мест-
ной властью».

«Необходимым» признали повсюду
За девятнадцать месяцев белого влады-
чества через архангельскую губернскую
тюрьму прошло 12.000 заключенных
(записанных), безвестно пропавших ни-
кто не считал.
Сигнал был услышан в каждом об
ластном уголке. Уезды не удали губер-
нии. Во всех областных тюрьмах за то
же время перебывало 50.800 узников.

Но кто же может знать, сколько лю-
дей перебывало по мелким арестным по-
мещениям в уездах и в прифронтовой
полосе? Кто мог видеть и запоминать
увозимых в метельные ночи по деревням
и селам? И... не возвратившихся?!

Временное правительство пропустило
через тюремные двери десятую часть
всего населения. Из этой десятины ты-
сячи встали под винтовочные дула и
пали.

Архангельская губернская тюрьма,
как и следовало ей быть в «столичном»
городе, являлась примерным образцом
для уездов.

Глава правительства Николай Василь-
евич Чайковский с товарищами обста-
вил ее во всех отношениях. Когда-то,
будучи сами подпольщиками (почему
они были ими?), министры вспомнили о
старых знакомых- На месте сыскались
испытанные тюремные слуги николаев-
ской империи. Штат архангельской гу-
бернской тюрьмы был стремительно об-
новлен.

Безработный при советской власти,
мастер и знаток тюремного дела
В. П. I умберт воспрянул. Ему заплати-
ли содержание за все время «безрабо-
тицы» и назначили Гумберта начальни-
ком тюрьмы. Он быстро пошел в гору
и скоро возвысился до заведующего
областным тюремным отделом. Пустую-
щее место в Архангельской тюрьме за-
нял, хотя и меньший специалист, Бра-
гин, но вместе со своим помощником Ле-
бединцем они вполне заменили Гум-
берта, пройдя ту же дореволюционную,
царскую выучку. Старший надзиратель
Мамаев, он же Мамай,—палач в одной
из южных царских тюрем,—украсил без-
упречные штаты.

1 юрьма наполнялась жильцами Гуда
первыми пришли одиночки-большевики,
пойманные в городе и нс успевшие
скрыться в подполье, члены рабочих за
водскпх комитетов, служащие совет-
ских учреждений, матросы с затоплен
ных ледоколов «Святогор» и «Микула
С елянинов ич» и прочие безыменные лю-

ди. Камеры переполнялись впятеро про-
тив нормы.

Верховное управление имело неисчер-
паемый улов. Оно не поддана хось на-
плыву. Архангельская губернская тюрь-
ма обросла филиалами. Гут и обнару-
жилась желательная находчивость тю-
ремщика Гумберта. Он умел разыскать
помещения. Подвалы таможни, концен-
трационные лагери для военнопленных
па Быке и Бакарице, больничные отде-
ления в Кегоострсзе и больничном го-
родке, и даже сам старый броненосец
«Чесма» посхужил первостатейному и
неотложному делу.

Прошло только три педели. Верхов-
ное управление захлебнулось. Филиалы
уже не принимали новых квартирантов.
Не могло же верховное управление за-
нимать одну архангельскую улицу
за другой и расселять в малоприспосо-
бленных обывательских домишках ты-
сячные скопища опасных и неблагона-
дежных крамольников!

Их вообще следовало убрать из го-
рода! Очи пугали даже под запором!
Даже голодные, даже вшивые, боль-
ные, даже умирающие от цынги и ти-
фов! Там, где трудились прославленные
тюремщики Гумберт или Брагин, или
Лебединец, а при них всегда неподкуп-
ный на крики жертв палач Мамай, нс
могло быть сытых, чистых, здоровых и
незамученных арестантов!

1 юремщики твердо и непреклонно
служили контрреволюции.

Верховное управление не допускало
никаких перебоев в государственной
машине. Оно окинуло пристальным
взглядом карту своих владений и не
стало долго утруждать себя в поисках
более подходящего места.

Ласковый добрячок и старый бородач
(таким считало его немало людей), по-
хожий на церковного старосту, умилен-
ного благолепием своего храма, Нико-
лай Васильевич Чайковский и соглас-
ные Маслов и Дедусенко, и Лихач тот-
час же остановились на удобном и уеди-
ненном песчапсм островке Мудьюге,
расположенном в Двинской губе Белого
моря.

Все было ясно и понятно. Самые за-
коренелые большевики, которых не ело-
мила гумбсртовская мертвая хватка, ко-
торые конечно подстерегали всякую
оплошность правителей и могли восполь-
зоваться ею, и могли восстать в центре
города, и вместе со своими еще не вш-
ловленными дочиста сторонниками на
воле причинить непоправимые беды бе-
лому правительству, нуждались в укром-
ном местожительстве!

Мудьюгская каторжная тюрьма, прав-
да, названная для начала «Лагерем для
военнопленных», увеличила жилую тю-
ремную площадь.

Адмирал Викорст имел право этот
день—день рождения мудьюгского за-
стенка — считать лучшим из лучших
дней своей жизни! Вот когда унылый,
необитаемый, продолговатый, как щука,
островишко, болотистый и низенький,
на два, на три метра выше воды, с
мрачным леском на средине, комариное
пристанище, наконец то будет исполь
зован и оценен, как должно!

Мудьюг, который вскоре назовут
Островом смерти и с этим наименова-
нием он останется навсегда, теперь был
не нужен адмиралу Викорсту. Он вы-
годно сдал его англичанам: мудьюгские
батареи замолчали и... островок запу
стовал! Но вот еще раз Мудьюг до-
блестно оправдает себя! Да не пропадет
ни пяди самой неудобной земли у бе-
лых!

Верховное управление избавлялось от
неприятного и беспокойного соседства с
большевиками, хотя бы и запертыми по
казематам. Оно послало на Мудьюг,
чтобы оправдать кличку «Лагерь для
военнопленных», кроме большевиков и
сочувствующих коммунистам, бывших
красноармейцев, молодняк, служивший
з Красной армии до переворота самые
малые сроки. Верховное управление не
доверяло никому, кто только не был с
ним вплотную!

Верховное управление позаботилось
занять арестованных «полезным тру-
дом». Их заставили построить и'обору-
довать все помещения, карцеры-зем-
лянки^ очистить от леса всю площадь
лагеря и обнести ее двумя рядами про-
волочных заграждений высотой более
трех метров. Арестованные строили се-
бе будущие могилы!

Верховное управление за рвение и
усердие получило одобрение от британ-
ской главной квартиры, но... друзья-
союзники предпочли сами охранять ото-
бранных из всех тюрем мудьюгскпх за-
ключенных. «Русский дух» там нашли
лишним и ненадежным. Французский
сержант Лерне с французским гарнизо-
ном лагеря, даже с доктором-францу-
зом,—белогвардейцев допустили только
в качестве переводчиков,—вступил во
владение мудьюгской каторгой.

Временное правительство, сменившее
основоположников тюремной стройки,
тщательно усвоило первоначальные
опыты и, все более и более совершен-
ствуясь, поддержало на высоте как обя-
зательные для себя традиции царских
тюремщиков.

Но и оно сделало свой вклад. Оно
разыскало в подвластной ему области
совершенно ни для кого недосягаемый
угол. Отсюда уже большевики никак не
представлялись вредными!

Временное правительство пошло даль-
ше временного управления. Последнее
еще считало Мудьюг достаточно удален-
ным от Архангельска. Диктатор генерал
Миллер, покрывавший собой; как шап-
кой, послушных молодцов министров
временного правительства, мерял рас-
стояния по-своему. Мудьюг показался
ему одной из архангельских окраин.

На Мурманском побережьи Ледови-
того океана нашли Иоканьгскую бухту.
О Иоканьге до сих пор знали и слыха-
ли только немногие поморы, и то как о
проклятом и безотрадном месте. Гут ни
днем, ни ночью не переставало бушевать
ледяное море, океанские ветра свободно
неслись на голые, без единого деревца
скалы, землю никогда не отогревало
солнце, и на сотни километров вокруг
не было жилья человека.

Сюда з наскоро сколоченные из фа-
неры бараки и в несколько землянок,
осыпанных щебнем, в короткое время
вывезли зссх мудьюжан, всех наиболее
подозрительных и смелых заключенных
из разных белых тюрем. Тысяча двести
заключенных населили Иоканьгу. Они
были брошены в бараки и землянки, по-
хожие на чуть отогретые дыханием лед-
ники.
Бывший начальник нерчинской тюрь
мы Судаков, не расстававшийся с тол-
стой некрашеной палкой, к одному кон-
цу которой был приделан кусок железа,
а к другому петля из кожаного черного
ремешка, продетая на руку, оказался
единственным хозяином Иоканьги.

Временное правительство обезвредило
сотни яростных своих врагов. Отсюда
некуда было бежать: сотки километров
мхов и пустыни болот отделяли заклю-
ченных от людей. Суша и оксан были
непроходимы. Все иоканьгекие каторжа-
не, даже самые выносливые, были обре-
ченными смертниками.

Здесь мерзлая и каменистая земля
нс принимала мертвецов. Их складыва-
ли в заброшенный подвал в одну общую
братскую могилу, которая за немногие
месяцы Накопила сотни трупов. Здесь
была, восемнадцатичасовая ночь, в ко-
торую по неограниченной никем и ни-
чем блажи Судакова товарищи обязаны
были безмолвно лежать на земляных
полах, текло и капало со стен, в кро-
хотные окна с полувыбитыми стеклами
сквозь щели дули неистовые ветра. Во-
семнадцать часов заключенным не раз-
решались никакие движения в бараках
и землянках. Конвой обладал правом за
малейший шорох или шопот открывать
пулеметную и ружейную стрельбу по
арестантам

Генерал для поручений при главноко-
мандующем всеми русскими вооружен-
ными силами на северном фронте гене-
рал-лейтенант Мурашевский не удоволь-
ствовался Иоканьгой и пошел на нес
только по крайней нужде. Его неосу-
ществленные проекты были обширны и
всесторонни.

Накануне ухода союзников он собрал
на совещание начальника губернии
Н-агриновского, военного прокурора Со-
ловьева, тюремщика Гумберта и пред-
ставителя союзной контрразведки еса-
ула Самсонова. Решена была разгрузка
Архангельска и его окрестностей.

В секретном докладе главнокоманду-
ющему генералу Миллеру были ^ска-
заны общие основания о судьбе четырех
тысяч заключенных и разработаны по-
дробные схемы распределения их по ме-
сту жительства.

Общие основания.

«Всех лиц, заведомо опасных или не-
благонадежных, вывезти на острова Бе-
лого моря, где высланные могли бы
оставаться под малочисленной охраной
и не погибнуть, будучи предоставлен-
ными сами себе, при условии снабжения
их запасом продовольствия, рабочим
инструментом и необходимым материа-
лом, за исключением леса (I снсрал
Марушевский предполагал, что выслан-
ные, не получив леса, устроят себе зем-
лянки и пещеры!)

Островами, пригодными длч выселе-
ния на них, являются остров Анзерск
(вблизи Соловецких островов) и остров
Кондо (Онежская губа)».

Распоряжения и действия,
которые следует немедлен-
но выполнить:

«I. Начальнику губернии сделать рас
поряжения с том, чтобы имеющиеся на
Кондоострове и Анзерском острове по-
мещения, пригодные для первоначаль-
ного водворения в них высылаемых аре-
стованных, теперь же были счищены.

II. Предупредить командующего фло-
тилией Северного Ледовитого океана о
предстоящей перевозке на Кондоостроз
и на остров Анзерск арестованных.

III Предупредить его же о необходи-
мости подготовить судно и экипаж, ко-
торые временно могли бы нести службу
охраны острова Анзерска.

IV.	Просить союзный разведыватель-
ный отдел (контрразведку) теперь же
приступить к сортировке военнопленных,
если понадобится, прикомандировав ему
для этой цели необходимое чисто рус-
ских офицерО'В.

V.	Сортировку произвести по прила-
гаемой схеме.

VI.	В виду опасности, которую пред-
ставит для мезенского и печорского
фронта высадка в тылу их всех мезен-
цев и печорцев из числа солдат славя-
но-британского легиона . и военноплен
ных без предварительного отделения в
их среде порочных элементов,—просить
главнокомандующего экспедиционным
корпусом о том, чтобы сортировка
военнопленных и солдат славяно-бри-
танского легиона и дальнейшая их
участь были бы решены согласно при-
нятой комиссией схеме».

Главнокомандующий генерал Миллер
утвердил проект целиком, размашисто,
пачертав на нем два слова: «Испол-
нить. Согласен».

Но грянувшие внезапно события по-
мешали осуществлению обширных начи-
наний белых генералов. Масштабы
пришлось сузить. Удовольствовались
Иокачьгой.. Но она вполне заменила
Мудьюг—Остров смерти.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Дневник писаря тюремного
отдела Назарова.

«Ага! Попались! Будет теперь вам
выучка! Заря законного правопорядка
восходит над нашей заблудившейся
страной! Ка-а-к их звизданули англича-
не! Раз-раз—и не копайся! Помелом вы-
мело проклятый сор! Настает светлое
христово воскресение! Праздничек гос-
подень! Кончено и мне укрываться в
подворотне. Опять я на старой службе.
Теперь я могу с гордостью отрекомен-
доваться в любом обществе: Василий
Васильевич Назаров, писарь тюремного
отдела при временном правительстве Се-
верной области. Под настоящей своей
фамилией я могу получать корреспон
денцию, и на дверях квартиры мне не
возбраняется прибить дощечку с пол-
ным титулом. Еге ге, Василий 11азаров,
да ты не понапрасну в свое время удрал
из Великого Устюга! Малость переждал,
подрожал, помыкался, и жизнь обстро-
илась не надо лучше Хи-хи! Я даже
повышение получил от революции. Был
не писарем, а писаришкой в велико-
устюжской тюрьме, а нынече полный
писарь в центральном ведомстве. И
оклад другой- Жена Манечка в испуге
Отговаривала сразу об’являться из Пе-
репелкина в Назарова, а я не послу-
шался и достал из-под полу старый
паспорт. Манечка в боязни, как бы сно-
ва не пришли большевики,' а я ей ска-
зал, что этого не будет и не может
быть, потому что англичане нс только
наших большевиков, но они победили
даже немцев. А те большевиков, как

домашних собачонок, на цепочке водят.
Нет, дело беспрогарнос! Видать насто-
ящих хозяев: с тюрем начали. Тюрьма,
это—сила. Государство без тюрьмы —
зсе рав!но, что армия без полководца.
Наш тюремный отдел нужен всему на-
селению Спи спокойно и пи о чем не
беспокойся, мирный гражданин: тюрьма
тебя охраняет от мелких воришек, от
громил и убийц, от большевиков, от
красноармейцев и партизан и от всех
неблагонадежных элементов- Заведую-
щий нашим тюоемным отделом не кто-
нибудь, а сам В. П. Гумберт. До рево-
люции персона и нынче сам себе с усам!
Этот тюремные порядки знает и нс
подкачает службой. Он себя покажет
большевичкам и всяким брандахлыстам
около них, что значит к нему попасть в
лапы. Хи-хи! Крепкий кулачок у Гум-
берта! В губернской тюрьме одни зна-
менитости— -Брагин, Лебединец, Мамай,
Воюшин, Трубников. Что ни человек,
то тюремная звезда. Они видали виды.
Они через свои руки пропустили тыся-
чи арестантов и знают все их подлые
повадки наизусть. Легче мне сделаться
заведующим тюремным отделом, неже-
ли оных людей провести и задобрить.
А каков Судаков? Он прежде был по-
мощником начальника каторжной тюрь-
мы в Сибири, а в тюрьме этой под его
началом ходило пять тысяч каторжан.
Это д^ло! У этого размаха хватит на
всю Россию! Время-то какое пришло,—
революционер на революционера вос-
стал! Наши архангельские социали-
сты—говорят, они знавали и Мамая, и
Судакова—нынче взялись за ум, и са-
ми же позвали на помощь знатоков тю-
ремного дела. Зови, зови, голубчики,
провинитесь — и на вас будет та же
управа. Тюрьма—это строгая мать: она
исправляет и успокаивает человека, не
покорному же — могила.

V"

Сегодня я разбирался в списках от-
бывающих наказание в губернской
тюрьме и наткнулся на одно дело. Тай-
ный большевик Вихраев, матрос с букси-
ра «Святая Елена», втюрился с пач-
кой прокламаций. Оказывается, боль-
шевики эти до того ловкачи, что как их
ни ловим п ни бьем, а не можем вырвать
с корнем. Где-то, дьяволы, под землей
живут. Основали типографию. Для лю-
бопытства я списал печатными буква-
ми прокламации на этих маленьких
листках меньше моей тетради и наклею
их сюда. Под старость будет занятно
почитать о своей жизни, как она прохо-
дила и какие главные события расстра-
ивали душу наблюдателя тюремной
жизни.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Ко всем мобилиз у е м ы м.

Товарищи!

Идет гражданская война, льется
кровь. С одной стороны, в этой борь
бе—наши братья, рабочие и крестья-
не Советской России, геройски отста-
ивающие свою и вашу свободу и не-
зависимость, с другой—собравшиеся
со всех углов России капиталисты,
остатки царского чиновничества и
офицерства, опирающиеся на штыки
международного капитала, уничтожив-
шие все завоевания революции, об -
явившие борьбу рабочим и крестья-
нам.

Первые—наши братья, наши осво-
бодители. Вторые—наши враги, наши
злейшие эксплоататсры, стремящие-
ся снова закозать нас в цепи рабства,
снова жиреть от нашего каторжного
труда, от наших слез и пота.

Но колеблется почва под ногами
наших врагов; чувствуют они, что на-
стает час торжества наших братьев,
наносящих им удар за ударом, час,
который будет часом расплаты за
весь гнет, за вес преступления, ча-
сом их гибели.

Союзные войска — основа их си-
лы—уже колеблются или начинают
понимать всю подлость и обман их
правительств, заставляющих их вое-
вать на стороне угнетателей против
угнетенных, своих же братьев,—кре-
стьян и рабочих.

Еще меньше уверенности в мест-
ных русских войсках. Но, защищая
свои капиталы и власть, наши угне-
татели—с союзниками во главе —
неслыханными жестокостями, дисци-

плиной кнута и нагайки, расстрелами,
как рабов, гонят вас в бой против
наших же братьев—рабочих и кре-
стьян Советской России.

И вот снова мобилизация. Сотни
нас—призванных—будут оторваны ст
мирного труда, от своих семей, за-
перты в казармы, а потом брошены в
братоубийственную борьбу, в которой
мы будем гибнуть во славу междуна-
родного капитала и наших монархи-
стов, наших тиранов.

Нет, товарищи, довольно обмана!
Мы уже поняли коварные, жестокие
замыслы наших врагов, им не удаст-
ся направить нас на советских рабо-
чих и крестьян!

Но силы наши не следует растра-
чивать преждевременно, не нужно по-
ка выступать открыто, на что навер-
ное рассчитывает мобилизующая нас
подлая шапка. Не будем поддаваться
их провокации!

Мы явимся на призыв, возьмем
винтовки в руки, но не для того, что
бы воевать с нашими братьями из
Советской России, а только для то-
го, чтобы в нужный момент помочь
им в борьбе с общим врагом.

Долой братоубийственную бойню!

Долой международную шайку капи-
талистов!

Долой правительство предателей!

Да здравствуют самоотверженные
борцы за полнее раскрепощение от
власти международного капитала —
рабочие и крестьяне Советской Рос-
сии!

Мы ждем вас, мы с вами!

Арханг. ком. российской коммуни-
стической партии (большевиков)».

Не унимаются! Написано мудрено и
до сердца не дойдет. Наши дурошлепы
богородицу не понимают, не только та-
кие завирушки да завитушки. А нам
хлебушка, а наш домик исполняется,
отбою нет. Ох, надуватели. И как это
народ не понимает, и как это за ними
народ—и не мало—идет, на что надеют-
ся, и кому сладок хлеб при большеви-
ках? А ведь они все врут. А раз зрут,
значит, мы их в порошок стираем!
Помаленьку обучаем уму-разуму. По
губернии. По уездам. Читаю донесения
и начитаться не могу. Находятся и пер-
восортные дураки. Ох, и шлют они нам
жалобы на верных слуг правопорядка!
Видишь, обижают-де, нс за что аресто-
вывают, сажают в кутузки и убивают.
1 ак и надо! Собаке — собачья смерть.
У нас хотят найти защиты? А мы в от-
вет на эти жалобы шлем награды и по-
ощрения нашим разудалым молодцам.
Сорная трава — из поля вон! Недавно
поддели пятерочку членов пинежского
уездисполкома. Сцапал их прежде оби-
женный большевиками один лесопро-
мышленник и торговец из города Пине-
ги Кобылин. Ну и потешился он вс
славу над прохвостами! Повели их буд-
то бы на допрос в штаб. Малость дали
взашей. Комиссары идут... Думают, ни-
чего, обойдется. Стервец Кобылин под-
пустил этакой слезы в голос, выгова-
ривал за старое и усовещивал, ругал с
добротой, будто старик жучит молодо-
го. Идут полем по снегу и молчат. А
тут на пути — речка. Кобылин заране
велел сделать прорубь. Тут он и пока-
зал себя грозой. «А ну-ка, — гово-
рит, — дорогие комиссары, разболо-
кайся! Крестить вас буду!» Те глаза вы-
таращили от такой перемены в обра-
щенья. Нс хотят Жмутся. Конечно
одежу с них стащили насильно и голые
руки связали на спине. «Прыгай, — кри-
чит Кобылин, — окунайся, нечистая
сила! Ныряй, водяные комиссары?' А
ну же, один за другим! На нас вы езди-
ли, так теперь — наша очередь!»
Дрогнут на холоду, молчат и не дви-
гаются. Пришлось поторопить голуб-
чиков Спесь сбили прикладами. Под-
кололи штыками. И на штыках спусти-
ли под лед.

Бывают и занятные случаи. Гут мы
з канцелярии вчуже посмеялись над
иностранцами. В деревне Пучугс англи-
чане забрались в один крестьянский
дом. Старик-хозяин на лавке спал, а
старуха сидела и пряла лен. Деревню
только-только заняли. Стали у стару-

хи допытываться о красных, сколько-де
их, куда ушли и тому подобное. Нашли
у кого спрашивать, у безмозглой ста-
рухи! Но и знать солдатам нужно.
Вдруг англичанин и полюбопытствуй
у бабки в шутку; «А нет ли, — гово-
рит, — в дому большевика?» Всякое
бывает: может, сын в партизанах, то-
гда сразу с руки разделка! Старбснь
возьми и обрадуйся. «А вон, грит,
большак на лавке лежит. У нево и рас-
спрашивайте. Он — хозяин». Англи-
чане прозваний наших ке знают. Ду-
мают, большевик. Старичка разбудили
и кончили. Со слов старухи все это за-
писано и прислано в Архангельск. Чев<?
тут сделаешь: вышла промашка. Ниче-
го. Старику было лет 70, и так оста-
лось недолго жить.



В губернской тюрьме едва не произо-
шел бунт. Будь начальство послабее,
могла получиться неприятность. В
камеры набито пароду столько, сколь-
ко войдет подсолнух в ведро. Ясно,
арестанты спят на полу. Матрацы и по-
стели им еще давать, негодяям! А пара-
ши в камерах двадцативедеряые. Выно-
сят по тюремным правилам раз в сутки.
] 1араши текут через верх. В нескольких
камерах оказались неуживчивые посто-
яльцы... Хи-хи! Середь ночи они нача-
ли бить оконные стекла. На улице мо-
роз. Хуже себе сделали. Воздух гло-
тали какой-нибудь час-другой, а за
битье стекол получили по пятнадцать
дней карцера. Все равно ничего не до-
бились. Нельзя изменять раз заведен-
ных правил! Дай арестантам в рот па-
лец, всю руку отхватят. Раз попали в
тюрьму — подчиняйся и слушай, а не
поднимай нос кверху. Приезжала ко-
миссия и признала распоряжения на-
чальника тюрьмы правильными.

Паек у нас жесткий для арестантиков.
Нс наберутся преступники жиру. Хлеба
260 граммов и жидкая бурдишка из
разных крупок. Л в супике плавают при-
гарпнки от горшка —: четыре ножки и
два рожка. Попросту тараканы. Кормить
еще их по-человечески! Голодают. 1 ут
я шел и видел: арестантов выгнали в
город на работы, роются в помойных
ямах возле купца Нчелина, отыскивают
с’естные отбросы. 1 о-то: голод — не
тетка.

В губернской тюрьме — цынга, тиф,
кровавый понос. В городской думе не-
кий доктор Уваров посмел критиковать
тюремные порядки. Теперь сам не рад.
Сидит в 16-й камере. Говори, да огля-
дывайся.

2*4^24

Некогда долго с вами возиться. Нын-
че сопровождал я ревизию тюремного
отдела в бараки больничного городка.
I ам сыпняк. Манечка велела осте-
регаться. Я остерегался и с’ездил бла-
гополучно, вшей не привез, а видел их
много на больных. В бараках, как в
ночлежном доме или в губтюрьме, в са-
мой большой камере. Больными заняты
все коридоры. Мы едва прошли. В од-
ном бараке выздоравливающий арестант
заявил претензии на старшую сестру-
Ночью-де умирало двое арестан-
тов, звали-звали сестру, а она послала
звальщиков к чорту, — и люди умерли.
Ну, этот теперь не выздоровеет. Гум-
берт выслушал и улыбнулся. Старшая
сестра сказала: «Жалобщик в бреду, а
те двое были безнадежны и должны
были умереть в эту ночь». В покойниц-
кой ревизия нашла много трупов. Смрад.
За это Гумберт, зажимая нос, долго
распекал администрацию, как за халат-
ность. А я нс нахожу ничего особенного:
умирает столько, что не доходят руки.

С Мапечкой у нас произошло круп-
ное недоразумение. Ужасно эти жен-
щины жальчивые существа. Манечка
особенно. Сколько я ей ни втолковывал,
что каждый патриот должон вносить
свою лепту для поддержания законного
правопорядка, кто чем умеет и на что спо-
собен, она не согласилась. Мы крупно
разговаривали, она потом плакала, а я

не мог уснуть до одиннадцати часов но-
чи при всем моем старании в сложении
и вычитании до ста единиц. Первые два
действия правил арифметики — самое
лучшее средство от бессонницы. А тут
не помогли. Мы на кровати отверну-
лись друг от друга, и Манечка заткну-
ла около моей спины одеяло, чтобы я
не прикасался к ее спине. А и дело-то
не какое-нибудь семейное, а посторон-
нее. Мне не доводилось видать настоя-
щий расстрел. Я полюбопытствовал и
выпросился у начальства. Казнили одну
молоденькую большевичку. (Очень не-
дурна лицом и всем прочим, — я так и
сказал Манечке. А не ревность ли у
женушки?) С непривычки мне сначала
нс понравилось: никакой торжествен-
ности, а как будто на поверку вышли.
С полчаса дожидались тюремного на-
чальства и офицера. Солдаты цыгарки
курили и посмеивались промеж себя.
Большевичка стояла у каменной стены
на дворе, ниоткуда нс видать: ни с ули-
цы, пи из арестантских окоп. Притаи-
лась и помалкивала. И тоже очень про-
сто вела себя, наподобие солдат. На-
чальники пришли, когда надоело стоять
впустую. Офицер подошел к больше-
вичке и стал ей прикалывать на грудь
клочок белой бумажки, который он по-
добрал на дороге, покуда подходил.
Это — для верного прицелу. А боль-
шевичка не согласилась. Мы ахнуть не
'успели, а она рубаху на груди разорва-
ла да как крикнет на весь двор:

— Вот моя грудь, стреляйте, негодяи!
Застрелили конечно и без бумажки.
Мне после этого начальник тюрьмы ска-
зал:

— Чего зря смотришь, Назаров, ты
бы сам попробовал. Нам человек нужен.
С солдатней громоздко. Кого без суда
отправляем на тот свет, приходится
один-на-один кончать!

Что я за дурак от такого пригла-
шенья начальства отказываться? С тех
пор без меня, как без рук. Манечке я
же не все говорю: надоест рассказы-
вать, только начни. Проговорился ме-
жду прочим. О.ча меня и охаяла,

— Этого бы еще нсхватало, — рез-
ко забранилась Манечка, — как тебе
не стыдно? Был простым писарем, а
сделался палачом. И палачом то не по
неволе, а по своей охоте.

— Манечка, — крикнул я, — не про
износи таких позорных слов. При ис-
полнении служебных обязанностей чи-
новник не бывает палачом. Это — долг
службы.

— Палач! Палач!—еще громче ме-
ня закричала Манечка. — Хорошо де-
тей у иас нет, а то на улице задразнили
бы ребята! Нашел, чем хвастаться, ры-
ло поганое. Тошно смотреть. Не дотра-
гивайся больше до меня своими гряз-
ными покойницкими руками!

Ничем не мог образумить слепую жен-
щину, затвердила свое и не осилить.

— Писал бы, писал бы, дурак, —
находясь в слезах, выла она горько и
жалобно, — покажись сызнова боль-
шевики, самое большое, стали бы жить
под чужим паспортом, опять бы подде-
лал, а теперь найдут, не простят, сам
себя погубил. Сам тешился муками дру-
гих, и над тобой потешатся.

Вот страх какой перед большевика-
ми! Не думал, что в собственной жене
найду осуждение правого поступка.
Обойдется: давно спаены общей жизнью.
Жалость хороша в семейном очаге, а к
преступникам какая же может быть жа-
лость? И законом она не дозволена.

Прочитал в газетах приказ главноко
мандующего генерала Миллера: «Город-
ским головой холмогорской городской
управы предоставлены в мое распо-
ряжение на военные надобности 20.001)
рублей, собранные среди торгово-про-
мышленного класса г. Холмогор. Про-
шу городского голову холмогорской го-
родской управы господина Гребнева и
торгово промышленный класс г. Холмс
гор принять мою глубокую благодар-
ность за оказываемую помощь нашей
моходой армии». Таких бы псбохьше
сынов родины! Городской голова Греб-
нев и наше тюремное ведомстве не оста-
вляет без внимания. На пасху и на
рождество всему тюремному персоналу
холмогорской тюрьмы были выданы ст
пего в награду за усердие копченые
окорока.

Получил за сверхурэчные работы
по составлению схем размещения аре-
стантов в вбласти отрез шикарной
английской материи. Что за материал!
Англичане — царственная нация! От-
рез помирил меня с Манечкой. Заперла
отрез в сундук и обмякла, и подобрела.
Вдобавок и жалованья прибавили. Ви-
дит, служба моя ценится!

Военно-полевой суд каждую ночь
заседает в тюрьме. Это для устрашения
и исправления всех. Замечено: аре-
станты не спят и томятся,—всякий пре-
ступник думает: «А не моя ли очередь?»
Когда надзиратель загремит ключами
возле камеры, — все уже иа ногах. Мы
открываем дверь и подолгу молчим, —
так приказано, — не слыхал еще такой
тишины, а потом уж и берем, кого на-
добно. Кто останется в живых, тот не
забудет таких ночек. Под винтовками
часто плачут старики и бабы. Моло-
дые — те озорничают. На-днях прикон-
чили красного атамана Ларионова с
пятью красноармейцами. Большевики
работали ^а Печоре. Малая горсть, а
страху нагнали на всю Печору. Ларио
нов не забыл про свое атаманство и под
расстрелом. Господин офицер вежливо
предложил смертникам завязать глаза
повязкой. Ларионов на это господину
офицеру ответил грубостью:

— Если тебе стыдно, то закрой ею
свои глаза!

Двумя залпами уложили всех, кроме
Ларионова. Вижу, весь в ранах, качает-
ся, а стоит. Пришлось самому господи-
ну офицер} в упор застрелить его из
револьвера. Ну, к чему все эти выкри-
ки? Кому они нужны? Пустые слова!
Для простых солдат это все делается,
сбить их! О, жизоты: помирают, а но-
ровят напакостить! За три дня до этого
один матрос в одиночке запел больше-
вистский гимн. Меня послали проучить
певчего. Я убил глупого певчего на ме-
сте. Потом его, уже мертвого, для фасо-
ну вынесли на двор, поставили к степе
и сделали в нега один залп.
Вчера расстался с жизнью больше-
вик-подпольщик Рязанов. У самой мо-
гилы он обернулся и во вес горло за-
кричал:

— Да здравствует Советская Феде-
ративная Республика!

Мы ему поздравствовали! Часа на
три отвели обратно в тюрьму. В могил-
ку пришлось принести на руках

Манечке я не говорю ничего о рас
стрелах, чтобы не расстраивать ес. Она
у меня чувствительная и видит нехоро-
шие сны после рассказов. Познакомь я
ее с нашей работой в позапрошлую
ночь, опять у меня с Манечкой могли
случиться нелады и крупный разговор.
А было большое дело... Казнили пра-
порщика-изменщика с двенадцатью
солдатами. Установили мы их у могилы.
Один был болъной и не стоял на ногах
и всех задерживал. Я его столкнул в
могилу живьем. Все равно один конец.
Когда повалились на него другие, он
закричал. Пришлось в груду без разбо-
ру стрелять. Начали закапывать. Он
снова подал голос, и мы услышали из
могилы:

— Товарищи! Я знаю, кто нас зака-
пывает... ведь я еще живой!

Это мы-то товарищи! Гусь свинье не
товарищ!

В Яренском уезде капитан Орлов
вместе со своей супругой очищает об-
ласть поголовно от всех большевиков, их
жен и детей, и прочих родных. Ларионо-
ва с бражкой мы получили, капитан Ор-
лов доканчивает на месте всякую ме-
лочь. Капитанша, сообщил в -юремпый
отдел один аноним, идет по женской
части, нс щадит даже беременных баб.
А как же иначе? Яблочко от яблони не-
далеко падает!

Служба моя не позабыта началь-
ством. Я получил производство в млад-
шие помощники самого Судакова в ка-
торжную тюрьму на Мудыоге. Союзни-
ки вероломно ушли за море. Все было,
кнжется, хорошо. Большевиков побе-
ждали, несмотря на все хитрости тех, а
союзники внезапно собрались и поеха-
ли. Нс, говорят, справимся и без них.
Главнокомандующий знает, что делает!
Не подставил бы свой лоб зря, если бы
не был уверен в непобедимой своей си-
ле. Тюремное ведомство при нем—в пер-
вой руке. У него полное согласие с на-
шим начальством. И вера в нас, как в
самого себя.

***

Едва уговорил Манечку не гнушать-
ся Мудьюгом. Ей наговорили, что там
комарщ. заедят. Но я ей сказал: какие
комары осенью, — и она согласилась со
мной.

М у д ь ю г.

Печальная местность. В Архангель-
ске лучше. Но здесь я другим челове-
ком становлюсь. Повыше, чем прежде.
На мне новая форма. Василия Василь-
евича Назарова можно признать за
офицера. Только темносипяя фуражка
с светлосиним кантом—знак тюремно-
го ведомства. Мы с Майечкой перед
от’ездем снимались в фотографии и за-
казали полдюжииы кабинетных карто-
чек. Я сижу, а Манечка облокотилась
ко мне на плечо и прислонила свою го-
ловку к моей голове.

Приглядевшись, я скажу:

— За Судаковым не пропадешь!
Мы сдружились, — и он полюбил меня,
как родного. Вместе с ним будем ста-
раться на благо родины!...............

Писать больше не о чем: на Мудьюге
спокойно, ровно на погосте.

(Окончание следует)
Гурса
А. ВОРОНСКИН
Часть третья

(Продолжение ')

«И демон дум мен» треножит».
Байрон.

"Влечет к брегам безвестным
новый день».

Гете,

I.	Исход

За неуспехи и за худее поведение
меня лишили казенного содержа-
ния. Мама сняла мне угос со
столом за пять рублей в месяц на Вто-
рой Долевой улице у земского стати-
стика Михал Палыча Орловского. Еще
со мною у него жил шестиклассник-се-
минарист Бенедиктов, существо добро-
душное и ленивое. Посещал он семина-
рию изредка, больше по вдохновению,
обычно же валялся на дырявом диване
и мог спать круглые сутки. Бенедиктов
не умел говорить, а оглушительно рычал
необычайно низкой октавой, стеснялся
своего рыка, прикрывал рот ладошкой и
свертывал набок голову; получалось не-
что совсем невразумительное и чревове-
щательное. Эти предохранительные ме-
ры делу не помогали, и Бенедиктов
утверждал: он уже дважды лишался
выгодной партии «со взятием»,—неве-
сты пу]гались его октавы и наотрез отка-
зывались от жениха. К Бенедиктову не-
редко приходил его друг и товарищ
Терлецкий, тоже шестиклассник. Этот
веселый повеса шатался по духовным и
чиновникам, у кого были на выданьи
дочери, опивался и об’едался у них, вел

') См. «Новый мир», кн.кн. 1—3 с. г.

положительные и подробные разговоры
о приданом и во-время улизывал.

11аш квартирохозяин, Михал Палыч,
тоже в свое время прошел бурсацкий
искус. Отец Орловского служил дьячком
з приходе на полтораста дворов, имел
пристрастие к спиртуозному и любил
говаривать, что ему из -за пьянства не-
когда даже рюмку водки выпить; еще
любил он горы, но видел их только во
сне Пьяный псалмопевец погиб в сви-
репый бурун. Спустя год умерла и Ми-
хайлова мать. Семилетнего сироту взял
к себе в губернский гоэод дядя, стар-
ший брат отца, столоначальник духов-
ной консистории.

Дядя изводил малыша колотушками,
но еще больше пустосвятством и пусто-
словием, боялся простуд и даже летом
ходил в шерстяном и ватном, а от гро-
зы прятался с головой в подушки. Спу-
стя два года Мишутка был принят
«на казенный кошт» в духовное учи-
лище, чему очень обрадовался, но со-
вершенно неосновательно, ибо бурса по-
истине показала ему небо с овчинку.
Самым прочным воспоминанием ст тех
лет осталась у Мишутки порка. По-
роли его в числе иных прочих неуклон-
но, с поучениями, с молитвами, пороли
с остервенением, не жалея ни своих рук,
ни тощего Мишуткина тела.

Мишутка убежал от старательных
«духов», но его водворили в суровый вер-
тоград, где для окончательной остраст-
ки попотчевали лозой с таким усерди-
ем, что долго неудачливый бегун бре-
дил пс ночам и рвал на себе рубашонку
и штанишки. За духовным училищем
последовала семинария. В семинарии еще
не изгладилась память о героической
Поре, когда там управлял мних Иеро-
ним. Именно он подвергнул порке буду-
щего писателя Левитова за чтение
«Мертвых душ», и тот больше месяца
пролежал в больнице без памяти. Ор-
ловского тоже пороли и в се-
минарии, нс без памяти он не отле-
живался, з чем бесспорно сказались
последствия «эпохи великих реформ»,
общечеловеческого прогресса и новых
просвещенных и отрадных предзнамено-
ваний. Из семинарии Орловский вышел
с ощущением и с убеждением, что мир
есть порка и дранье. Таксе философи-
ческое миропонимание мешало бурсаку
определиться «по духовной линии».Ор-
ловский застрял учителем в глухом се-
ле. Здесь его не одну зиму заносили
спежчые сугробы, засыпали злые вьюги,
заливали половодья, одолевали комары
и всякая гнусь, трясли лихоманки, из-
водили одичалое одиночество, мужичья
нищета, рабство, мрак, угнетали тоска
наших полей и безотрадность родимых
просторов и далей. За превратные мне-
ния Михал Палыча преследовали поп,
староста, становой, соседние помещики.
Орловский, примеру отцов своих, за-
пил. Однако, у нето хватило сил во-
время оглянуться. Оглянувшись, увидел
он, что погибает, бросил учительство,
перебрался в город и в поисках работы
больше года шлялся по трущобам и по
ночлежкам.

В мое время Орловский служил зем-
цем и .прирабатывал уроками. Он остал-
ся бобылем, и его трудно было предста-
вить семейным. На окраине горевала
двоюродная сестра у пего, вдова, с тре-
мя малолетками, и добрую долю своего
заработка Михал Палыч отдавал ей.

Сперва я очень боялся Михал Палы-
ча. Скуластый, сутулый, нескладный,
косолапый, в преогромных очках, он по-
давлял меня своей угрюмостью, отры-
вистой, грубоватой речью, нелюдимо-
стью и взглядами исподлобья Я скоро
узнал, что Михал Палыч иногда «сры-
вается», запивает. Тогда происходят с
ним разные разности. Однажды он в ре-

сторане, проходя мимо стола, где ве-
село обедали и выпивали молодые люди
и дамы, ни с того, пи с сего захватил
всей своей пятерней пригоршню риса с
тарелки, недолго думая, отправил рис
за корсаж некоей актрисе и был бит
помянутыми молодыми людьми со-
вместно с лакеями и служителями оного
ресторана. В другой раз он забрался в
карету, в ней заснул и был обнаружен
владельцем кареты, губернатором, уже
по дороге домой. Губернатор до того
растерялся, что довез Михал Палыча до
губернаторских своих палат и даже не
сдал его на с’езжую приставу, а при-
казал лишь протрезвить и отправить во-
свояси. Чаще всего Михал Палыч при-
ходил в себя где-нибудь в ночлежке,
обобранный и раздетый собутыль-
никами, случайными и подозритель-
ными приятелями. В недолгом времени
я и сам воочию увидал загулявшего Ми-
хал Палыча. В подпитии он оказал себя
нисколько не страшным, даже слово-
охотливым и склонным к любопытным
рассуждениям и заключениям. Нетрез
вый Михал Палыч мне поведал, что
есть писатели-шестидесятники; они —
«за народ», против всякой неправды.
Многие из них обучались в бурсе; эти
писатели—не чета разным сочинителям
стишков про розы .и морозы, про небе-
са и чудеса, про балконы и чудные
пежки. Больше других из шестидесят-
ников он ценил Помяловского.

— Что ты читаешь?—сказал Орлов-
ский, застав меня за «Арканзасскими
трапперами» Купера.— Ерунда, брат, пу-
стейшая пустяковина! Не духовная пи-
ща, а бумажные змеи, игрушечные мель-
ницы! Ты, брат, других сочинителей чи-
тай... Постой, я тебе сейчас покажу, ко-
го нужно читать...

С высокой полки Михал Па-
лыч достал увесистую книгу в
темном .коленкоровом переплете, подо-
шел к столу, обдавая сивухой и табаком.

— Вот, послушай — сказал, он в ну
шительно и поглядел на меня поверх
очков, сдвинутых низко на нос.—«Мы
сочли за необходимое, — читал он с
расстановкой, — предупредить читате-
ля, что если он слаб на нервы и в ли-
тературе ищет развлечения и элегант-
ных образов, то пусть он не читает мою
книгу... Мы покажем вам разврат глу-
бокий, невежество поражающее, где не
знают, что такое земля, солнце, лупа,
ветер и т. п., и, как скоты, смотрят на
явления жизни и природы; покажем
бедность, до того облежавшуюся, что
потеряно и притуплено чувство страда-
ния от нес; покажем забитость неисход-
ную, покажем подлость и низость души
закоренелую... Полюбуйтесь!.. Нет, ко-
му не следует, пусть не читает моей по-
вести!..» И показал, показал!—с неожи-
данным азартом воскликнул Михал Па-
лыч и даже стукнул кулаком по столу.—
«Очерками бурсы» показал и осталь-
ным показал! Но... преждевременно по-
гиб... от запоя, в нищсте-с! Похоронить
было не на что, да-с!..

Михал Палыч подошел к окну и по-
рывисто распахнул раму. Повеяло ве-
черней октябрьской прохладой.

— А почему погиб, почему не прожил
даже и тридцати лет, спрошу я вас, су-
дарь? — Орловский опустил крупную,
кудлатую голову и зашагал из угла в
угол по комнате, натыкаясь на стены.

— А потому погиб, потому загубил
младую жизнь свою, что попытался
честно прожить! А знаете ли вы, уважа-
емый, что значит честно прожить?. Мир
ведал безумцев, бунтарей, проповедни-
ков, мучеников, вожаков, фанатиков. Ве-
лики их дела, самоотверженна их жизнь!
Нс... полная, совершенная честность им
неведома, да-с! Не-ве-до-ма! Настоящая
честность—она без иллюзий, без мира-
жей, без прикрас... Посмейте взглянуть
на человека, каков он есть, без выду-
мок, без мечтаний! Сумейте поглядеть
на мир без эстетик, без этого—«как
хороши, как свежи были розы!..» Попро-
буйте, сударь вы мой, и тогда убеди-
тесь, насколько это затруднительно,
насколько тяжело и прискорбно! Нече-
го тешить себя романтикой, мечтаниями
об осчастливленном, подчищенном че-
ловечестве, нечего услаждать себя ве-
рой и надеждой, неизвестно, на чем по-
ложенных, обличениями вещей невиди-
мых, чарами, утопиями и сновидениями
наяву! Довольно! Пора, давно пора по-
знать суть жизни без вымыслов! Прав-
да глаза режет. Ничего, пусть

режет! Честнее! Скорее рассеется
морока!.. Заметьте себе, сударь: в оте-
чественной нашей литературе Помялов-
ские — явление редкое и даже невидан-
ное. Их до сих времен не оценили еще
по-настоящему. Гоголь, Толстей, До-
стоевский, Белинский, Г ерцен, Черны-
шевский, Михайловский, Лавров и мно-
гие другие были одержимы вероуче-
ниями, догматами, миражами. Каждый
из них по-своему украшал мир на свой
образец, всякий одевал его з ризы, ка-
дил ему ладаном. Один поклонялся
розге и крепостному праву, другой —
системам Фурье и Сен-Симона, Гегелю,
третий признал совершенством Платона
Каратаева, четвертый утвердился на
православии, пятый открыл свой закон
неустанного и отрадного совершенство-
вания человеческого рода и так далее,
и тому подобное. А наши неотесанные
бурсаки — Помяловские, Решетниковы,
Левитовы — никаких богослужений не
совершали, ладаном нс кадили, фимиам
не воскуряли и душистых гвоздичек в
нос себе не клали для приятного запа-
ха. Они прямо брякнули правду, без
-вранья и виляний. Согласен, невежли-
во, грубо; в хорошем, в образованном
обществе не полагается бухать прямо
в лицо, во всеуслышание, что на сердце
и на ум легло! Неучтиво! Да где же
этой самой учтивости было обучаться!
Увидали же неотесанные бурсаки округ
себя мерзость запустения, кромешный
мрак, гадов ползучих, жалкое челове-
ческое отребье, трепещущую и стражду-
щую человеческую плоть, брюхатых,
жирных пауков, тарантулов, раздувших-
ся горой!.. Да... Это после них, это позже
их славные, но наивные люди соорудили
мужика-общинника, правдолюбца, го-
тового водворить на земле рай и всякое
благоволение. Дьячковские да кухар-
кины сыны этим сомнительным делом не
занимались. Из мужика идола не дела-
ли. Почитайте, сударь, Николая Успен-
ского; он в босяках тупым ножичком
зарезался; или кого-нибудь другого из
них почитайте: жестоко, мрачно, горько,
но зерно,-но справедливо; без выду-
мок.. Ог правды и опились. Узревший
правду — не бога, а правду — должен
умереть. Воистину! Взглянуть то суме-
ли открытыми глазами ча мир, а вы-
нести зрелища не смогли... того... очень
уж неказистое привиделось им зрели-
ще. Оттого и до высшего искусства не
дошли. Высшее искусство, оно, брат,
требует некоего благоголучия, жирка,
сибаритства, идейных и жизненных
удобств, прибавлений к действительно-
сти, вымыслов, а невежам нашим было
не до того; они, как увидали действи-
тельность, 1нашу, российскую, родчую,
так над ней и застыли... Ну, и того!..

Михал Палыч произнес все это с не-
ожиданным для меня под’емом, даже со
страстью, топчась по комнате и ломая
пальцы; оборвав речь, он тяжело осел
в обшарпанное кресло, осунулся,
лицо у него потемнело, он забылся. Оч-
нувшись, глухо вымолвил:

— ... Страшновато!.. У жизни вид,
словно у Вия. Хома Брут взглянул и
не выдержал... тут на него и наброси-
лась нечистая сила... И волшебный круг
не помогает... Со сказкой жить легче, в
сказке — выход из безотрадности, сказ-
ка создает новый мир.. Самсе трудное
жить по заповеди: «Нс сотвори себе ку-
мира...» Иной идолопоклонничает уто-'
пиям, иной — науке, иной — искус-
ствам, иной человечеству, страданию, бо-
гу на небе или на земле... кто во что
горазд. А я вот не признаю, це хочу
никаких идолов. Стыдно-с идолэлоклон-
ствовать... Не хочу на мир, на людей
накидывать покровов. Да... А ерундов
ские выдумки про ягуаров, про Кожано-
го Чулка, про пампасы ты, братец,
брось... Узнай правду земли, какая
есть она...

... Я перестал дичиться Михал Палы-
ча и стал запоминать его рассуждения.
Больше всего я любил его слушать, ко-
гда он бывал только «на взводе». То-
гда он говорил даже увлекательно. Поз-
же наступало тяжелое опьянение, Ми-
хал Палыч начинал бессвязно бормотать
и ругаться. Бенедиктов уводил его в
другую комнату и старался уложить в
кровать. Удавалось это не легко.
Орловский без шапки и пальто скры-
вался иногда и ночевал где-то в каба-
ках и в притонах, откуда являлся е
истерзанном и непотребном виде. Я
очень жалел Михал Палыча хорошей,

детской жалостью и сильно привязался
к нему. Михал Палыч это чувствовал,
и в его грубоватостях находил я к себе
расположение.

Удивительно, как иногда во-время
случаются встречи с нужными людьми!
Михал Палыч мне нужен был в ту пе-
ру, чтобы я легче и скорее смог освобо-
диться от того, что стало мне сильной
помехой. Он разрушал увлечение Майн-
Ридом, Жюль Верном, мои детские пред-
рассудки. Он был маловер по преиму-
ществу. Такие маловеры в те годы не-
редко выходили из стен бурсы. Орлов-
ские видели зорко, видели .много тем-
ного, отвратительного. В деревне они
жили рядом с крестьянским разорени-
ем; в городе, не говоря о дру-
гом, уже одна бурса недалеко от-
стояла от босяцкого и бродяжьего
дна. Маловерами Орловским помогали
делаться и писатели-шестидесятники.
Дальше этого большинство Михал Па-
лычей, однако, не пошло, хотя глаза их
и впрямь были открыты; мешала им
мелкомещанская среда, алкоголизм, дере-
венское недоверие, российская лень, по-
кладистость и целый ряд иных многораз-
личных обстоятельств. Михал Палычи
прозябали в провинциях, в нищих углах
и к сорока годам обычно гибли от пьян-
ства. Впрочем, Орловский — об этом
дальше — не был чужд и некоторым
другим «знаменьям времени»,

... Я не жалел, что лишился «казен-
ного кошта». Тайное сообщество тугов-
душителей с осени к боевым действиям
не приступило. Другое начинало нас за-
нимать. Из нашего круга я и Стальное
Голо с Чугунным Гашником первыми
подвергнул и сомнениям веру отцов. Я
был набожным подростком. Еще в ран-
нем детстве меня пленил Христос, плени-
ли его проповеди с богатых и бедных, о
саддукеях и фарисеях, тайная вечеря, мо-
ление о чаше в Гефсиманском саду, крест-
ные страдания. Я также нс знал, как мо-
жет существовать вселенная без творца,
я боялся дьявола и аггелов его, страш-
ного суда и возмездия. С озорством
тугов-душителей моя вера легко ужи-
валась. Перед выступлениями йогов я
обычно просил бога об удачном окон-
чании дела. Я просил помочь нам очи-
стить «ладовую у эконома, угостить
камнем Кривого или Красавчика, «вы-
садить» стекла у Гимсхи. За помощь я
обещал отплатить поклонами и свечкой
в целый пятак. Когда дело сходило с
рук, я добросовестно исполнял обета
ния. Надзиратели, преподаватели, бур-
саки, вероятно, удивлялись, наблюдая
у меня припадки религиозного усердия.
Им и в .голову не приходило, что Вер-
ховный Душитель воздавал «божие бо-
гови» после некоего ушкуйпого действа.

Богослужения и обряды я не любил,
но из духовного пения у меня было лю-
бимое: «Свете тихий», «Слава в выш-
них богу», «Разбойника благоразумно-
го», «Воскресни, боже», «Волною мор-
скою», а 136-й псалом, плач пленных
евреев на реках вавилонских, я читал
наизусть, пожалуй, чаще многих самых
любимых стихов: «на вербах, посреди
его повесили мы наши арфы. Гам пле-
нявшие нас требовали от пас слов пес-
ней, и притеснители наши — веселья:
пропойте нам из песней сионских. Как
нам петь песнь господню на земле чу-
жой... Блажен, кто возьмет и разобьет
младенцев твоих о камень!..»

Меня подчиняла и удивляла непо-
средственная, дикая и мрачная сила
библейской ненависти.

Религиозное охлаждение началось с
ряда вопросов. Бывает ли творение без
творца? Ответ гласил: творения без
творца не бывает. Мир создан. Кем со-
здан мир? Он создан высшим сущест-
вом. Это понятно, но понятно только
на первый взгляд. «А кто же создал это
высшее существо? — начинал я спра-
шивать себя. — Бога никто не созда-
вал, он сам все создал; он — вечный,
всемогущий, вездесущий». Но это не от-
вет, а лишь отнесение вопроса куда-то
дальше, во мглу, попытка отвечать, не
отвечая. Не лучше ли сказать: мир сам
вечен; вечно он создает сам себя,
организуется, разрушается и опять со-
здастся. Зачем помещать дух над ми-
ром, вне мира, разрывать мир на два
враждебных начала? Дух не над миром,
а в нем, он сам—лишь часть целого.

Меня учили: мир во зле лежит; в
природе, в человеческом естестве таится
первородный грех. Но я смотрел на

царственное блистание звезд, на свет-
лые облака, на темные ели и сосны, на
игры детей и не мог понять, в чем же
тут грех. Я любил природу. О.ча ка-
залась мне невинной и благородной, и
я говорил себе: не может быть, чтобы
во всем этом -заключались трех и про-
клятие.

И еще многое питало теперь мои со-
мнения. Я .видел ,в родном селе торгов-
цев, купцов; при ссыпке ржи, овса они
обвешивали крестьян, отпускали им гни-
дой товар, обманывали и обирали их.
Этих обирал считали опорой церкви и
отечества. Их ставили в пример, уважа-
ли их, первыми подпускали к кресту, им
выносили просфоры. Я видел в то же
время нищих, убогих, калек, обойден-
ных, несчастных, и мне делались понят-
ными слова древнего .экклезиаста, ука-
занные Михал Палычем: «Праведник
гибнет в праведности своей, нечестивый
живет в нечестии своем... иной человек
трудится со знанием и успехом и дол-
жен отдать человеку, не трудившемуся».
Как же всему этому попустительствует
бот, справедливый и всемогущий? От-
вета не было...

... Михал Палыч спрашивал:

— В какой день бог сотворил солнце,
луну и звезды?

— Он сотворил их в четвертый день.

— В библии написано: «И был день,
и было утро, день вторый». Мог ли день
смениться утром, если бог еще не успел
создать, солнца, луны и звезд? И какой
свет светил до четвертого дня?..

Я молчал, сбитый с толку. Бенедиктов
рычал с дивана:

-- Под светом надо понимать эфир.

Михал Палыч щурил близорукие гла-
за, брал со стола очки, но их не на-
девал, а, подержав, откладывал в сто-
рону.

— В библии нет ни одного места с
упоминанием об эфире. Понятие эфира
выработано позже физиками. Если да-
же допустить, что по библии в первый
день бог создал эфир, то отчего же
происходила смена дня и ночи до со-
творения небесных светил?

Бенедиктов, ие меняя Обложения, ни
даже взгляда, устремленного на пото-
лок, опять рычал:
— Дни творения, о, юноша, надо по-
лагать за целые эпохи.

Михал Палыч щипал «добролюбов-
скую» бороду.

— Для чего целые эпохи называть
утром, днем? Если эпоху назвать про-
сто эпохой, это будет не менее ясно, не
правда ли?

Я соглашался: «Да, это — сущая
правда».

Орловский шутил над терновым го-
ревшим и не сгоравшим кустом, над
рассказом, как Иисус Навин остановил
бег солнца; он утверждал, что в Геф-
симанском саду апостол Петр вел себя
презренным предателем, и благодушное
отношение к этому его предательству
со стороны евангелистов едва ли по-
хвально. После таких шуток и насмешек
Михал Палыч просил в бурсе язык
крепче держать за зубами.

Колкости и замечания моего кварти-
рохозяина и надзирателя делали •свое
дело, но, понятно, веру больше все-
го расшатывала бурса: зубрежка
текстов, бездушное преподавание, докуч-
ные и утомительные стояния на мо-
литвах, на всенощных и обеднях. Сто-
ило вспомнить, что Тимоха, Халдей,
Кривой, Красавчик, Коринский призва-
ны внедрять в нас начатки веры — и
от религиозных откровений воротило с
души.

Не отставал от меня и Любвин. Он
больше вел подкопы под обряды и та-
инства. Сопя и почему-то задыхаясь,
он спрашивал:

— ы отрекался от сатаны?

— Отрекался при крещении.

— Мог ли ты это делать, если тебе
шел третий или четвертый день от ро-
ждения?

— Не знаю, — отвечал я беспечно.

— Этак, пожалуй, и курица может
отрекаться от сатаны, она даже смы-
шленей трехдневного младенца

После такого заключения Стальное
Тело с Чугунным ^ашником погружал-
ся в размышления.

Он предпочитал, впрочем, «опыты».
Сочинил молитву дьяволу, шептал се
на службах и ждал, не поразят ли бо-
гохульника силы небесные. «К тебе,
вельзевул, взываю в преисподнюю и в

ад кромешный. Продаю тебе душу свою
отныне и до века» — так начиналась
молитва. Причащаясь постом, Любвин
задержал во рту частицу даров и по-
спешил выплюнуть ее в уборной; по-
временив над отверстием, он бурк-
нул: «Ерунда преестествснная!», сел по
своей надобности, сорвал нательный
крест и выбросил его без раздумий.
Спустя несколько дней приятель за-
брался ночью в церковь и безуспешно
пытался взлома-ь свечной ящик: хотел
проверить, пройдет ли безнаказанно
святотатство..

... Порой я начинал, однако, стра-
шиться своих сомнений. Кругом все ве-
ровали в бога, в угодников, говели, при-
чащались, молились, надеялись на по-
мощь свыше, боялись дьяволовых коз-
ней. Недаром же все это делалось и
делается! За верой—мудрость неисчис-
лимых поколений. К чему я испытую
грозные, неведомые силы? В моменты
тоски или когда постигали меня неуда-
чи, невольно хотелось м.не молиться,
искать защиты. Вставал образ распя-
того на кресте, и снова, и опять меня
поражала мысль, что мир спасется и
очистится страданием. Люди, общество
не приемлют праведное и справедливое.
Путь лучших — путь креста, путь пору-
гания. Истину вешают на крест, над
ней издеваются, ее заушают. Я с но-
вым удивлением вглядывался в христа и
уже осуждал свое неверие и свои недав-
ние сомнения. Бурса была столь сера,
убога, что меня тянуло к миру над ми-
ром. Я вспоминал замечания Миха л Па-
лыча и, изумленный, видел и находил,
что эти замечания, доводы, соображе-
ния против веры теряют надо мною
власть свою. Разум делался бессиль-
ным. Было нечто его необоримее. И то-
гда я сдавался. С трепетом шептал я
на коленях во время обедни вслед за
о. Василием, нашим, духовником, запри-
частную молитву:

— Вечери твоея тайные, днесь, сыне
божий, причастника мя прии.ми: не бо
врагом твоим тайну повем, ни лобзания
дам ти, яко Иуда, но, яко разбойник,
исповедую тя: помяни мя, господи, во
царствии твоем!..—Торжественная по-
эзия этой молитвы, магия слов и ритм
ее, точно заклятие, подчиняли меня. Все
существо мое испы тывало напряжение и
потрясение; в забвении я ничего уже не
видел и не слышал, приобщаясь к чему-
то безымянному и безвестному. Брезжил
темный, желанный покой...

Я опять делался набожным. Я .просил
господа простить меня, давал обеты, на-
лагал на себя энитимию — читать по
десяти, по двадцати раз «Отче наш»,
«Верую», «Царю небесный», не шеве 
литься во время чтения, не сводить глаз
с иконы. Я боялся происков и соблазнов
дьявола, страшного суда, трубного гла-
са. Любимой моей молитвой было сти-
хотворение Лермонтова. «Я, матерь бо-
жия, ныне с молитвою...»

Вспоминал я тогда сестру Лялю, ее
преждевременное увяданье, страдальче-
ские глаза, бледную, бессильную улыб-
ку с горечью вокруг рта, обреченность
ее... Неведомыми путями все это соче-
талось с озорством, с хулиганством.

Я воссоздаю сейчас посильно свой
отроческий религиозный мир между
прочим и для того, чтобы отметить
лишний раз и сказать:, мир этот не
простой, мир этот сложный, и нужно
умело к нему подходить и его разру-
шать. Пропаганда безбожья — дело
трудное, гибкое, а у нас сплошь и ря-
дом рубят с плеча и скользят но по-
верхности только...

Приступы религиозные сменялись
равнодушием, равнодушие — новыми
сомнениями...

... На книжной полке у Михал Палы -
ча нашел я «Реалистов» Писарева, ста-
тьи Добролюбова и Шелгунова. Я не
осилил их; но усвоил: критиков назы-
вают нигилистами. О -нигилистах я был
наслышан: они убили царя-освободите-
ля, мутят мужиков и подговаривают их
бунтоваться, «ничего не признают», «ни
бога, ни чорта»; они в очках, они длин-
новолосые; режут лягушек, читают уче-
ные книги, отчего у них ум за разум за-
ходит; нигилисты утверждают: «человек
произошел ст обезьянки, у него нет
никакой души»; к тому же они скры-
ваются от полиции, приклеивают себе
бороду и усы; нигилистов ловят, сажа-
ют в тюрьмы, ссылают на каторжные

работы, а порою и .вешают. Других све-
дений о нигилистах я не имел. Статьи
Писарева и Добролюбова были трудны,
не об’яснили лучше нигилистов, но за-
ставили о них думать, заразили задором
и потребностью перечить.

Михал Палыч и Бенедиктов в подпи-
тии нередко певали песню: «Прогремела
труба, провалила толпа». Я заучил
песню наизусть, нс не понимал, ксгс
казнили на кровью смоченном помосте.
Кто был Валерьян, чье имя прозвучало
в толпе, когда палач поймал кудри и
показал всем лицо? Я спросил о Ва-
лерьяне Михал Палыча. Он невесело
усмехнулся, потеребил бороду.

— А что ты думаешь сам: с ком
поется в песне?

— Думаю, в песне поется о разбой-
нике.

Михал Палыч с силой вскинул за
голову руки, хрустнул пальцами.

— Ты, браток, смышленый... Только
в бурсе этой песни ты не пой. В бурсе
петь ее не полагается.

Я с недоверием поглядел на Михал
Палыча: было видно, он почему-то на-
до мной подсмеивается, лукавит и прав-
ды сказать не желает.

... Изредка к Орловскому заходил
светловолосый, веселоглазый знакомый,
Иван Петрович. Орловский обращался е
ним почтительней, чем с другими, а
у Бенедиктева при Иване Петровиче да-
же пропадала сонливость Иван Петро-
вич говорил мягко, нс уверенно и власт-
но, подолгу не засиживался, часто уеди-
нялся с Михал Палычем в угло-
вую комнату и, уходя, заглядывал
из окна на улицу. Случилось, Иван
Петрович не застал ни Орловского,
ни Бенедиктова. Он ждал их, дымя
папиросой и шурша газетным листом.
Мне не терпелось; я преодолел робость
и спросил о Валерьяне Иван Петрович
размашисто бросил газетный лист на
койку, положил одно колено на другое,
сцепил пальцы и, медленно покачиваясь,
точно и ясно молвил:

— В песне поется о народовольце Ва-
лерьяне Осинском. Его казнили за
борьбу против царя и господ. Только
голову с него не снимали; его повесили.
Песня сложена сначала про другого, про
поляка, позже ее стали петь про Осин-
ского. Осинский хотел, чтобы крестьян-
ству и всему рабочему люду жилось не
голодно и не холодно, чтобы не было
больше холопов...—И далее Иван Петро-
вич кратко рассказал о террористах, о
Народной Воле, об убийстве Алексан-
дра Второго... Вот она, новая вера!.. Лю-
ди, ей одержимые, тоже шли крестны-
ми путями, но не за странную правед-
ность и не за рай, а за обойденное че-
ловечество здесь, на земле. Я сознавал
себя уже посвященным в страшную
тайну, более 'таинственную, чем евха-
ристия и миропомазанье; делался как
бы соучастником отважных и самоотвер-
женных бойцов. Жизнь приобретала но-
вый смысл, и Иван Петрович на глазах
преображался в существо, отличное ото
всех, кого я до сих пор видел и с кем
встречался... Вот она, новая обетованная
земля, земля ханаанская! Я смотрел на
нее детским взором с далеких Моавит-
ских гор. Сделалось страшно. Может
быть, я почувствовал тернии новых пу-
тей и их неотвратимость для себя! Мо-
жет быть, я инстинктом предвидел бу-
дущее и трепетал, и жаждал, и чаял!..
Иван Петрович вынул часы, поднима-
ясь, бросил на меня внимательный
взгляд.

— А ты, мой друг, не болтлив?

Не зная, чем угодить, заверить, от-
благодарить его и чем похвалиться, я
поспешно и гордо ответил:

— Туги-душители не выдают тайн.

— Туги-душители? Какие туги-ду-
шитсли? — с недоумением и с заметным
беспокойством спросил Иван Петро-
вич. Я невнятно и сознавая неумест-
ность рассказа, сообщил ему о тугах.
Иван Петрович покачал головой, преве-
село рассмеялся, обнял меня за плечи.

— Занятно! Туги-душители — ку-
тейники! Чудесно! Пора, однако, этих
тугов бросить. Дела поважней есть,
друг мой. Заниматься тебе ими, правда,
рано; пока ты больше читай. У Михал
Палыча есть превосходные книги...
Только отстал он лег на двадцать. Ну,
и страсти у него нету...—Иван Петро-
вич заглянул в окно, ссутулился и,лег-
ко ступая, вышел.

Когда возвратился домой Михал Па-
лыч, я долго и длинно к нему пригля-
дывался и ночь провел в мутных и бес-
престанных сновидениях. На другой день
в бурсе за дровами я собрал тугов-ду-
шителей. Я дал обещание Ивану Пе-
тровичу «тайны» не разглашать, но она
меня распирала; да и мог ли я смол-
чать перед тутами? Я взял с приятелей
погибельную клятву и, задыхаясь, вы-
палил:

— Нигилистов видал, ей богу!

О нигилистах ноги душители тоже
были немного наслышаны. Меня ми-
гом взяли в узкое кольцо.

•— И самого главного нигилиста тоже
видал, — продолжал я хвастать. Я и
вправду решил, что Иван Петрович—
«заглавный». Вождь дславсров и дако-
тов, Бурый Медведь, Серега Орясинов,
спросил

— В очках синих и в длинных во-
лосьях?

— Нет, без очков синих и без длин-
ных волосьев...

Делавер убежденно об’явил:

— Без синих очков и без длинных во-
лосьев нигилистов не бывает.

Я растерялся. И верно: я и не поду-
мал, почему Иван Петрович не носит
очков и не отпустил себе волос. Непоря-
док. Скрывая смущение, я рьяно набро-
сился на Ссрсгу. Много эн знает! По-
чему каждому нигилисту нужны очки?
Неужели нигилисты все подслеповатые?

— Понятно, не все! — поддержал ме-
ня Т оубчевский.

— А какой из собя главный ниги-
лист? — полюбопытствовал ревниво
Оперативный Начальник, Витька Бого-
явленский.

Туги-душители жадно глядели мне в
рот. Они ждали потрясающих описаний,
подробностей. Я не мог, я не имел сил им
противиться.

— Здоровенный дядя, — ответил я,
будто хотел сказать: не нам чета.

— Глазами так и рыскает направо и
налево. Видать — маху не даст. Лоба-
стый-прслобастый. Волосищи, бороди-
ща, усищи! В руках толстенная палка
и книга в черном переплете.

— В паль те? — осведомился дело-
вито Тоубчевский.
— В пальте, в шапке, в сером баш-
лыке.

— В валенках иль в сапогах?

— В сапогах, без галош. — Галоши,
мне показалось, нигилисту вовсе не
подходили.

— А у него плед был? — осведомил-
ся Стальное Г ело.

Я не знал, что такое плед, но почув-
ствовал: плед главный нигилист обяза-
тельно должен иметь.

— Плед у него был, ей-богу!

— Л какой он, этот самый плед?—
спросил Витька Богоявленский.

— Так... вообще, — раз’яснил я, не
зная, куда деть глаза. Ах, как подво-
дил меня Иван Петрович: все у него
было не в порядке!

—‘Плед, это — большой шерстяной
платок, — пришел мне на помощь не-
ожиданно Петя Хсрошазский.

— Да, да, плед — большей шерстя-
ной платок. — подтвердил я тоном не
укоснительным.

Витька Богоявленский вдруг брякнул:

— Никогда не поверю, чтобы ниги-
листы кутались в платки! Что они —
бабы какие-нибудь! Ерунда!

— Нет, брат, бывает, — заметил я
неуверенно. Вон и Петька знает о ни-
гилистячьих пледах.

— А ты с нигилистом о чем-нибудь
разговаривал? — угрюмо вмешался в
опрос вождь делаверов и диких дако-
тов. Я посмотрел на приятеля с прене-
брежением.

— Кой о чем поговорил.

— Врешь! — молвил вождь дакотов
и высморкался на снег.

— О Валерьяне Осинском слыхал?—
спросил я Серегу многозначительно.—
Был главарем нигилистов на всю Рос-
сию и на заграницу. Полиция прямо с
ног сбилась, никак с ним не могла упра-
виться.

— Л поймала?

— Поймала напоследок. Повесили
его. О нем запрещенная песня есть:
Где ж преступник? А вот. Он на пла-
ху идет смелой поступью, молодецкою...»

— Карам ба, и в бок пику Острогла-
зой Лисице! — изрек Витька, видно, в
знак того, что больше у него нет сомне-
ний в правдивости моего рассказа.

— Что же нам делать теперь? —
растерянно опросил Петя Хсрсшавский.

В самом деле, из моего рассказа о
нигилистах надо было делать какие-то
выводы' для сообщества тугов-душите 
лей. Но какие надо было делать выво-
ды, никто не знал.

Туги долго и подавленно молчали.

— Надо всем стать нигилистами, —
вымолвил я без внутренней, однако,
уверенности.

Еще поговорили. Обязали меня со-
брать с нигилистах подробные сведения.

Нс по себе мне было, что я налгал
об Иване Петровиче и нарушил слово,
но очень хотелось возвеличить нигили-
стов и поразить ими воображение иогов-
душителей...

Иван Петрович зашел к нам на
квартиру дней через десять. Михал Па-
лыча он опять не застал: Бенедиктов с
простудой отлеживался в семинарской
больнице. Иван Петрович заметно был
Хмур. Он не присел, нс снял пальто и
шапки; побарабанив пальцами по столу,
испытующе оглядел меня.

— Вот что, уважаемый.... — он мед-
ленно что-то соображал... — Вот что,
друг мой... Ждать мне Михаила недо-
суг... Ты передай ему: Владимира взя-
ли, я должен немедленно отсюда уехать.
Пусть Михаил почистится и посидит по-
дольше дома. Понял? Не забудь. По-
втори... Ну, вот... Смотри, никому ни
гуту. — Иван Петрович подошел к
дверям, взялся было за ручку, но по-
чему-то замешкайся, отошел от дверей,
сел рядом со мной на диван, где обычно
валялся Бенедиктов.

— Есть, понимаешь, одно дельце,—
сказал Иван Петрович таинственно и
снизив голос до полушопота — Дельце
того... довольно щекотливое... Сходить
нужно в одно место и сказать одной
женщине то же самое, что и Михаилу.

— Могу сходить... В один миг сле-
таю, честное слово!

На улице прохожий захрустел сне-
гом. Иван Петрович прислушался, встал,
заглянул в окно. От лампы с матовым'
абажуром на стол, зазаленный учебни-
ками и запачканный чернилами, падал
неяркий свет. Какими ненужными пока-
зались начатки, октоихи, хрестоматии,
руководства! И как захотелось помочь
Ивану Петровичу й его друзьям! Я го-
тов был очертя голову делать все, что
он приказал бы мне. Иван Петрович
опять сел на диван.

— Сейчас надо сходить? — Я едва
сдерживал дрожь.

— Сходить надо сейчас... Только, ви-
дишь ли... прежде зсего посмотреть на-
до: освещено или не освещено крайнее
левое окно. Если в окне нет света, захо-
дить в дом не следует. Л если свет есть,
надо поглядеть дальше, стоит ли на
окне горшок с цветами. Понял?

— Все понял, Иван Петрович! Ва-
шей знакомой тоже надо почиститься?

— Ей тоже надо почиститься, — под-
твердил он, впадая в рассеянность. Меж
тем я бросился в переднюю одеваться.

— А что будет означать, если в окне
не увидишь горшка с цветами?

— Это будет означать, что «ее» взя-
ли, — ответил я без запинки, точно
на урокс, уже одетый. Иван Петрович
заулыбался, дал адрес. Итти надо было
на Покровскую улицу к слушательнице
фельдшерских курсов, Надежде Нико-
лаевне. Я готов уже был отправиться,
но тут Иван Петрович опять задержал
меня.

— Подожди, — молвил он с колеба-
ниями. — Пожалуй, я схожу сам, хотя
у меня и нет времени. Чего доброго, еще
попадешь в лапы охранникам. Не дело
это. Рановато тебе с ними путаться.

Тогда я, едва не плача, стал упра-
шивать Ивана Петровича, чтобы он раз-
решил сходить с поручением. Не по-
мню, что я ему говорил, как убеждал
его; страстная ли моя мольба, или соб-
ственные его затруднения тому помогли,
но только ок мне уступил. Он дал еще
несколько наставлений; я плохо их
слушал.

— Ну, прощай, сынку. Не верь па-
пашкам и мамашкам. Не живи пропис-
ными истинами. Остальное приложит-
ся... опешу на вокзал...

Было около восьми часов вечера, ко-
гда я вышел на улицу. Я закутал го-
лову башлыком, виднелись глаза
да нос. Редкие прохожие, казалось, при-
глядывались ко мне, а мимо будочников

я шмыгал, затаив дыхание. Однако, со-
бою я владел вполне. Сноровка тугов-
душителей пошла на пользу. Я оказал
неправду Ивану Петровичу: не все по-
нятно мне было в его поручении. Что
означало: надо почиститься? Да... да-
леке не всегда отличался я догадливо-
стью. Я понимал, что «почиститься»
надо было условно, но какие именно
действия имелись в виду? Я углубился
в догадки и не заметил: на меня пряме-
хонько шествовал Тимоха Саврасов. По
шапке с круглым, плоским верхом, по
кожаным галошам, по пальто он легко
распознал бурсака.

— Стой! — зычно крикнул Тимоха
и преградил путь здоровенной су-
коватой палкой. Я ужаснулся. Неужто
не выполню я поручения? Я втянул
сильней голову в зоротник и в башлык,
с необычайной прытью и ловкостью
проскользнул мимо Гимохи и скрылся
за ближайшим утлом. Тимоха кричал
вдогонку, я бежал что было мочи. Я
был уверен, он нс успел меня разгля-
деть.

На Покровской улице нужный мне
дом я нашел без затруднений. Дом был
деревянный, одноэтажный, уединенный.
Пэ обеим его сторонам и напротив тя-
нулись заснеженные заборы. С сердеч-
ным колотьем я отыскал крайнее ле-
вое окно. Окно было освещено. Стоит
ли на подоконнике горшок с цветами?..
Неудача!.. На дворе сильно подморози-
ло, снег и иней запушили стекла. На-
прасно заходил я справа и слева, взби-
рался и старался удержаться на тумбе.
Я готов был заплакать. Какую про-
машку допустили нигилисты! 1 уги-ду-
шители так бы не опростоволосились!..
Вдруг за воротами на дворе послыша-
лось лошадиное ржанье. Я отбежал на
противоположную сторону улицы и
вновь забрался на тумбу. Лунный свет
играл на снегу холодными, зелеными
блестками. От построек лежали синие
тени. У низкого крыльца, обвешанного
ледяными сосульками, тоже зеленовато-
зловещими от луны, маячили два кон-
ных городовых. Забор был невысок, и
я отчетливо их видел через него, Горо-
довые сидели на лошадях ко мне спи-
нами. Крутые крупы лошадей почти ка-
садись друг друга Вот оно что! Я ми-
гом соскочил с тумбы, притулился к
тополю и нс мог отвести от городовых
глаз. Я понял: в квартире обыск, и
нужно скрываться, но непонятная сила,
странное и болезненное любопытство
удерживали меня на месте. Улица пора-
жала пустынностью. Неожиданно сдела
лось ясным, что значит «почиститься».
Надежда Николаевна должна была уни
чтожить или подальше схоронить за-
прещенные книги и письма. Ведь я тоже
«чистился», когда ожидал обыска в
бурсе. Нс поручение! Но поручение Ива-
на Пегровича!.. Нужно же было мне
запоздать!..

... Дверь на крыльце распахнулась;
группа людей, человек .восемь или де-
сять, стала спускаться с лесенки. Я за-
шагал вдоль улицы. Ватага людей тоже
вышла за ворота и скоро псровнялась
со мной. Люди опешили, точно боялись
погони. Штатские, городовые, во главе
с приставом, окружали молодую жен-
щину, худощавую, небольшого роста, в
полупальто, отороченном по бортам чер-
ным барашком, в черной каракулевой
шапке и с черной каракулевой муфтой.
Фонарь осветил также матовое ее ли-
цо, большие, сильно блестящие темные
глаза и тяжелую кипу волос, с начеса-
ми на уши. Пряча подбородок в муфту,
арестованная шла ровно и спокойно мел-
кими женскими шажками и словно бы
не обращала внимания на конвойных.
Пристав, приземистый и узловатый,
руки раскорякой, шел впереди, выпятив
грудь. Он был при исполнении слу-
жебных обязанностей, он вел государ-
ственную преступницу. Самодовольство
распирало его с головы до пят. Пешие
городовые громыхали сапожищами,
смотря себе под ноги. Лишь позднее
заметил я двух дюжих жандармов, двух
молодцов, рядом с женщиной — они
держали сабли наголо. Конные замы-
кали шествие. Два человечка, один в
поддевке, другой в дубленом полушуб-
ке, юлили туда и сюда, давая круги, то
забегая вперед, то переходя на троту-
ары, то семеня позади. Во всем этом
было нечто роковое, зловещее и таин-
ственное. Было также удивительно, что
хрупкую, слабую женщину конвоирует

столько людей, к тому же и вооружен-
ных. Вот они какие, нигилисты! Я спе-
шил за арестованной и старался в ме-
лочах напечатлеть в себе ее образ. Ни
на миг я не усомнилья. что арестован-
ная была Надежда Николаевна. Она
продолжала итти, наклонив голову,
спрягав подбородок в муфту. В ху-
дых, заостренных чертах се лица, за-
темненных мраком, в наклоне головы, в
легкой и точно потерявшей вес фигуре
ее, в ее движениях, в поступи одновре-
менно сочетались женственность, над-
менность, сила и слабость. Я шел за ней,
зачарованный, со стесненным дыханием.
Никогда за всю свою жизнь нс смотрел
я на женщину с таким преклонением, с
восхищением и с лучшим состраданием!
Надежда Николаевна была, как все; она
походила на моих сестер, на знакомых,
на тех, кото я встречал на улице, и з
то же врем? она была особая, ото всех
отличная. Куда «они» ее ведут? По-
нятно, «они» ее ведут в тюрьму. Мо-
жет быть, в тюрьме ее будут бить,
истязать, пытать? Я вгляделся в конво-
иров. Я не заметил на их лицах ни
ожесточения, ни зверства. Скорее эти
лица были безучастны... Сколько време-
ни ее продержат в тюрьме? Я читал и
слыхал с пожизненных узниках, умирав-
ших от сырости, от недостатка воздуха,
тепла, пищи, сходивших ст одиночества,
от тоски и скуки с ума! Слыхал я, что
государственных преступников у нас дер-
жат в каменных мешках, куда опуска-
ются .полы, разверзаются плиты и где
их навеки погребают. Я содрогнулся...

- . Я сошел с тротуара и приблизился
к конвею, поровнялся с арестованной.
Нс отнимая от лица муфты, Надежда
Николаевна взглянула на меня. Долж-
но быть, она поняла меня: она повела
плечом, что-то горячее пролилось на
меня из ее глаз, милое и прощальное...
Спазма сдавила мне горло...

— ... Эй, кутейник? Что надо? Иди
доедать кутью свою!

Городовой схватил меня за плечо и
отшвырнул в сторону. Я упал около тро-
туара, а, когда поднялся, ватага скры-
лась за углом. Уже затихли шаги и кон-
ский топот, уже прошло еще сколько-то
времени, а я все стоял и не сводил глаз
с места, где в последний раз мелькнуло
матовое лицо и муфта...

Михал Палыч был уже дома. Не раз-
вязывая башлыка, я передал ему, что
поручил мне Иван Петрович. Я расска-
зал далее об аресте Надежды Никола-
евны. Выслушав меня, Михал Палыч за-
шагал по комнате и стал неизвестно к
чему трогать вещи: возьмет чернильницу
и тут же рассеянно .поставит ее на
прежнее место, повертит в руках каран-
даш, положит, опять возьмет. Почему-
то отметилось, Михал Палыч очень ло-
бастый. Признаюсь, я ждал от него по-
хвал и благодарности, но Орловский
скоро затворился в своей кОмнате.
«Нужно ему почиститься»—старался я
себя успокоить; хотел подглядеть в щель
около дивана, но что-то меня удержало
от подглядывания. Я долго не засыпал.
Далекими, чужими и ненужными пока-
зались мне герои Майн Рида, Купера,
Буссенара. Обществе туг ов-душителей
тоже больше не привлекало меня к се-
бе. Свою судьбу, свое грядущее я ви-
дел воплощенными в хрупкой, но само-
уверенной фигуре, окруженной молод-
цами с саблями наголо! Мне представи-
лось, будто с шайкой отважных нигили-
стов я спасаю Надежду Николаевну из
тюрьмы. За нами погоня, мы удачно
отстреливаемся и скрываемся в заповед-
ных лесах у староверов. Я делаюсь ата-
маном нигилистов. Направо и налево
мы сокрушаем жандармов, приставов,
исправников, поднимаем на бунт мужи-
ков. Надя со мной, Надя моя, един-
ственная!..

Тимоха на улице меня не узнал. Ми-
хал Палыч взял строжайшее слово о
происшествиях молчать. На этот раз я
слово сдержал. Случилось же все это в
1898 году. Тогда исполнялось мне три-
надцать лет...

... Поручение тугов-душителей со-
брать новые сведения о нигилистах я
постарался добросовестно выполнить. Я
искал ответа в книгах на полках Орлов-
ского, но книги были не по плечу мне.
Я расспрашивал о нигилистах Михал Па-
лыча и Бенедиктова. Бенедиктов рычал
что-то невнятное, нес околесицу, а Ми-
хал Палыч советовал больше читать по

физике, по химии и биологии. Наклон-
ностей к этим наукам я не обнаруживал,
а в математике был я и туповат. Я
искал дела, и в деле и знаний, а дела
не было. Советы Михал Палыча рас-
холодили нас, и нилистами об’явить мы
себя не решились.

После рождественских каникул меня
за исправное учение и поведение опять
приняли «на казенный кошт». Михал
Палыч и Бенедиктов перебрались на
другую квартиру, далеко на окраину, и
потерялись из виду.

,л. Вместо романов Майн Рида и Ку-
пера я стал все больше увлекаться Не-
красовым. Любовь к Некрасову заронил
в меня и в некоторых других моих
сверстников-бурсаков учитель латинского
языка Ефим Никанорыч Спасский. Был
сн низкорослый, кряжистый, кособокий
и кособрюхий: огромную голову с боро-
дищей во всю грудь он держал тоже
склоненной на сторону; туловище имел
длинное, а ноги торчали толстыми-пре-
толстыми коротышками. Спасский был
обременен семьей — народил пятнадцать
сынов и дочерей! Ходил обшарпанный,
в сальных пятнах, в перьях и пуху. Эн
требовал от нас зубрежки, на двойки
отнюдь не скупился, поблажек не давал
и начальства всякого боялся. Вот этот
самый латинист и преклонялся пред
Некрасовым. Улучив на уроке свобод-
ных от спроса и об’яснений десять-пят-
надцать минут, что всего чаще выпада-
ло в конце месяца, Ефим Никанорыч
откладывал журнал и учебник, косился
на дверь—не видать ли Халдея—и из
широченных и глубоченных карманов
извлекал потрепанную книжку. Тут он
таинственно, с виновным и заговорщиц-
ким видом глухо басил: «А не почи-
тать ли нам... того... стишков немного...
ублажительных . будто недолго и до
звонка...» Он собирал в комок бра-
дищу с сильной проседью и сначала ти-
хо, а потом все отчетливей и громче,
все напористей, тверже вычитывал
нам, как искали мужики, кому
хорошо жить на Руси. Увлекаясь, Ефим
Никанорыч держался одной рукой за
бородищу, точно за некий столб и
утверждение истины, другой в такт
рифмам с силой стучал крепким кула-
ком о кафедру, притоптывал ногой, хит-
ро щурился, прикидывался простофи-
лей, бойко бросал соленое, крепкое про-
стонародное словцо, негодовал, смеял-
ся, смотря по ходу действия.

— Вот это поэт! — говаривал Спас-
ский, с сожалением и с глубоким вздо-
хом захлопывая книгу после ззонка
и, прихрамывая, направлялся к две-
рям.

В земском складе мне удалось купить
самому Некрасова, и спустя несколько
дней я наизусть знал «Размышления у
парадного под’езда», «Страду», «Ма-
шу», «Рыцаря на час». Я забыл о Пуш-
кине, о Лермонтове, о Жуковском. Я
шептал стихи Некрасова на уроках, в
часы занятий, уходил на задворки и там
сочинял мотивы и, нужно ли скрывать,
я, оголтелый бурсак и душитель, пла-
кал втихомолку, стыдясь скупых своих
слез. И долго в отроческие и юноше-
ские годы не было для меня поэта вы-
ше Некрасова. Тогда-то я вспомнил
опять и о деде своем — пропойце, и о
разбойничьих песнях, какие он мне ко-
гда-то певал, и о Кудеяре, и о Черном
Спасе, о страннице Наталье, об Але-
ксее, о соседях-мужиках, обо всем дет-
ском и нужном з жизни, что дала мне де-
ревня и что во мне смяла и заглушила
бурса Халдея и Тимохи Саврасова. Я
вновь увидел: за стенами бурсы есть
другая, трудовая Русь, оброчная, го-
лодная, измордованная. Найти ее в те
годы помог мне Некрасов и, как это ни
странно, Спасский Ефим Никанорыч,
почитатель чинов и начальства, донима-
вший нас двойками и бездушными скло-
нениями.

Великим постом бурсаков перевели в
заново отстроенное трехэтажное зда-
ние, пахнувшее иззесткой и лаком от но-
вых парт. На освящение приезжал ар-
хиерей. Вне очереди нам выдали визит-
ные пары. Переход в новое помещение
в моей памяти совпадает с переломом и
б бурсацком быту. Старая, исконная бур-
са выветривалась новыми ветрами. Ста-
ли жить опрятней, меньше и озоровали.
Тиранию четвертоклассни1ков ограничи-
ли. Кор инскому архиерей запретил

«колдовать». Хабиб ушел в семинарию.
Даже Тимоха Саврасов сделался будто
обходительней. Халдей мрачно отсижи-
вался в сырой и темной квартире. Да,
что то новое, освежающее врывалось в
бурсу, подтачивало бурсацкие устои.
1 ероические времена бурсы миновались
безвозвратно. Все это, понятно, еще не
меняло совсем бурсацкого обихо-
да. До этого было еще далеко...

В третий класс перешел я по пер-
вому разряду. На летние каникулы мать
вместе с Лялей взял?» меня к дяде-под-
полковнику. Дядя, вдовец, жил в ла-
герях под Курском с дочерью Верой,
институткой, моей ровесницей, и с сы-
ном Митей, кадетом, года на два меня
моложе. Неподалеку занимал дачу ге-
нерал, плюгавый старикашка, мышиный
жеребчик. По вечерам к генералу при-
езжали пестро одетые и шумные жен-
щины. Денщики уверяли, что «старого
кобеля» навещают «таковские». Потеш-
но было смотреть, как генералишка се-
менил около «таковских» сухими и тон-
кими ногами, шамкал, брызгал слюной
и тряс лошадиной головой, из’еденной
старостью и пороками. Старый селадон
галантно протягивал руку-мумию, по-
могая выйти «пташке» из коляски, и
будто вел «пташку», на самом же деле
еле еле волочился за ней. Однажды он
растянулся на ступеньках крыльца,его
поднимали. Багровый от удушья, мутно-
глазый и лупоносый, он пытался ще-
риться беззубым, сморщенным ртом, а
«пташка» и ад ютант отряхивали пыль
с широких его брюк в красных лампа-
сах. Порою из открытых, яоко освещен-
ных окон его дачи слышались рояль,
шансонетки, смех, визги. Женщин уво-
зили пьяных. Денщики не стеснялись их
обирать. При всем этом генерал отли-
чался вздорностью, был заносчив и бес-
толков, путал приказы и распоряжения,
горячился, порол несносную дичь. Сол-
даты и офицеры его ненавидели, изде-
вались за глаза, и было странно зидеть,
как вытягивались они при встречах с
ним и делали «во фрунт», козыряли и
«ели его глазами»: генерал брезгливо
жевал губами и солдатам никогда не
отвечал на отдание чести.
Ходил к дяде столоваться сухопарый
дылда, штабс-капитан, молчаливый,
унылый и до того скучный, что обеден-
ное время при нем тянулось до одуре-
ния. Воинские его доблести и геройства
были никому неизвестны, но зато было
известно, что он «обожал» землянику с
молоком; и .верно, когда он лакомился
земляникой, то от удовольствия даже
хрюкал и пищал. Любитель земляники
гордился, что не читал ни Пушкина, ни
Лермонтова, ни 7 олстогс; он называл
их бездельниками. Прослышав о (Каком-
нибудь писателе, щтабс-капитан прежде
всего справлялся, военный или не воен-
ный этот писатель, и, когда узнавал, что
штатский, даже обижался: стоило зани-
мать «шпаком» его внимание!

Рядом со штабс-капитаном обычно
сидел поручик Новаковский, тихоня,
скромник, большой поклонник Чехова.
С рассказами Чехова приходил он и
обедать. К столу часто приглашались
и другие офицеры; дядя, трудолюбивый
законник, отличался хлебосольством.
Разговоры велись непритязательные: о
перемещениях и повышениях по служ-
бе, о рапортах и приказах, о маневрах
и карточной игре, о скандалах в офи-
церском собрании и пьяном дебошир-
стве, об орденах и парадах, о солдатской
лености и тупости, о мундирах, о разных
штабных слухах.

Лагерную скуку разгонял я ссорами с
сестрой Верой. К тринадцати годам ин-
ститут благородных девиц сделал ее
истеричкой и сумасбродкой. Из-за лен-
ты, из-за пятна на цслатье поднимала
она целый несудом, диковинный ералаш,
топала, кричала, запиралась в спальной,
не выходила к обеду. Она притворялась
гордячкой, недотрогой, кичилась инсти-
тутом, болтовней по-французски, назы-
вала меня мужиком, «ужасным», пре-
зрительно щурилась и отказывалась со
мною рядом садиться. Среди ночи Вера
будила горничную, принуждала ее ло-
житься вместе с собой: ей, Вере, при-
снился страшный-престрашный сон, буд-
то за ней гонялся солдат Филька, она
че может спать одна. Утром я уверял
Веру, что V горничной паразитов нс
оберешься; Вера визжала, колотила в
дверь ногами, требовала немедленного

моего от’езда. Я делал из бузины насос,
вернее, большой шприц, подкараулив
кузину, пускал в нее струю воды. Вера
риала платье, волосы, а однажды, вы-
веденная из себя моими насмешками,
бросилась на станцию; ее поймали, ко-
гда она садилась в загон ехать неизвест-
но куда. Наступало перемирье, У Веры
была незаурядная музыкальная память,
слух и гибкие пальцы. У рояля она теря-
ла свои причуды. Лицо ее делалось то-
гда простым, детским; выпуклый лоб
со взбитой чолкой разглаживался от
капризных и нетерпеливых складок. Я
упрашивал ее играть любимые музы-
кальные фразы. Больше всего я любил
восточные мотивы. Я никогда не уста-
зал их слушать. Эта любовь сохранилась
во мне и поныне. Вера чаще всего, не-
смотря на недавние ссоры, охотно и с
чувством исполняла мои просьбы. После
игры мы мирно стучали шарами з кро-
кет. Вера называла меня милым бра-
тулькой, а спустя час кричала, что ни-
когда, никогда! она больше со мной не
помирится и никогда, никогда! не
сыграет мне ничего, ничего, ничего!

Брат Веры, Митя, держал сторону
сестры. Жили мы с ним, однако, соглас-
но. (Но к Мите приехал гостить Коля
Боровицкий, тоже кадет, мой однолеток,
и с ним я не поладил. Боровицкий, чер-
ноокий и чернобровый, красивый, спо-
собный, первый ученик, уже успел вы-
работать себе твердые правила: «честь
мундира» и сословное достоинство за-
прещаю’т запросто обращаться с солда-
тами, с денщиками; учиться надо, что-
бы получить диплом; лучше служить при
штабе, а еще лучше — в гвардейском
полку. Люди разделяются на военных
н штатских; военные — настоящие, про-
чих можно терпеть. О женщинах Коля
говорил, точно о лошадях. К нам при-
ходили его приятели, тоже кадеты. Коля
стеснялся говорить им, что я бурсак и
кутейник, а если ему в том приходилось
признаваться, ок утверждал, что меня
переводят в гимназию. По утрам юн
приглашал к нам в комнату горничную
- 1ашу, девушку лет двадцати.

— Паша, помогите мне надеть брюки!

Паша натягивала на него парусино-
вые брюки.
— Застегните, Паша! — командовал
Боровицкий, когда дело доходило до
пуговиц .в ширинке.

— Что зы, барин! — умоляюще про-
сила Паша, стоя перед Колей на коле-
нях, краснея и оправляя волосы.

— В чем дело? — притворно уди-
влялся Боровицкий. — Вам не задаром
платят деньги, Паша. Я прошу вас за-
стегнуть пуговицы, только и всего.

Паша, пунцовая, дрожащей рукой за-
стегивала пуговицы, между тем Коля пе-
ремигивался с Митей, либо непристой-
но шутил.

За обедом, случилось, он посмеялся
над Некрасовым, заявив, что Некра-
сов — поэт сопливых мужиков. С раз
дражением я сказал, что Некрасов —
не чета разным бездельникам. Коля
спросил, кого я считаю бездельниками.

— Считаю бездельниками вас, всех
военных, — выпалил я, кажется, неожи-
данно для самого себя.

Звон ножей, зилок, ложек за столом
прекратился. Офицеры, человек пять
Или шесть, подняли головы от тарелок,
поглядели на меня, переглянулись. Дя-
дя тоже строго на меня посмотрел, взял
салфетку, вытер поспешно усы, что-то
хотел сказать, но смолчал: был он не
из разговорчивых. Мама меня оборвала:

— Не говори глупостей!

— Почему считаешь ты нас бездель-
никами? — с вызовом опять спросил
Коля.

Я созназал неуместность своих заяв-
лений, но уже не смог от них воздер-
жаться.

— Военные ничего не делают, не до-
бывают, а живут на мужичьих хлебах.—
( кучный штабс-капитан уставился на
меня рачьими глазами, жесткие усы у
него зашевелились, он фыркнул, отры-
висто, точно командуя на плацу, из се-
бя выдавил’

— Драть надо... вместе со стихопле-
том!..

— Выйди из-за стола, — приказала
мать. Вдогонку мне что-то ехидное бро-
сил Боровицкий.

Спустя дня дза я уехал из лагеря к
дяде Изану.

... У него решил я проверить расска-
зы о привидениях. Меня надоумили в
бурее, что для проверки надо трижды
в полночь посетить кладбище. Сельское
кладбище за ригой, за омегами и скир-
дами, на суглинистом пригорке, упира-
лось в глубокий овраг со студеными
ключами. Около полуночи я тихо вы-
шел из амбара, где спал, и крадучись
пробрался на зады. Теплая, непробуд-
ная ночь нависла над окрестностями. Я
дрожал от страха и уже жалел, что по-
кинул нагретую постель. Ничего не
стоило возвратиться, укрыться с голо-
вой и слушать, засыпая, пение первых
петухов, но упрямство толкало меня впе-
ред. Я перелез через кладбищенский
плетень. На деревянных крестах клочь-
ями висела темь, могильные холмы по-
ходили на горбы неведомых существ,
ушедших в землю. Отовсюду слышались
шорохи: будто что-то пробегало з тра-
ве, шмыгало, сновало и юркало, вози-
лось, выползало, свивалось и тут же
исчезало. Шевелились мохнатые кусты,
похожие на гигантских пауков, шевели-
лись кресты, точно люди с раскинутыми
руками, чтобы поймать и крепко вце-
питься; могилы набухали, опадали, кто-
то ворочался в самых исподних недрах
земли, огромный, неуклюжий, темный.
Вспоминались вурдалаки, мертвецы из
«Страшной мести», оборотни, нежить.
Еще страшнее мне стало. Ноги то де-
лались чугунными, и нехватало сил их
сдвинуть с места, то они сами, помимо
желания, готовы были нестись куда по-
пало, нестись бешено, ничего не разби-
оая. Внутренний холод сжимал сердце.
Я вес ждал, вот зет случится нечто
ужасное: с головы до пят пронзит ле-
дяная молния, потрясет что-то нестер-
пимое, после чего нельзя жить ни еди-
ного мгновения,.. Сколько времени про-
был я среди могил и крестов, не по-
мню; через плетень обратно перебрался
еле-еле и остаток ночи провел дурно, со
стонами и с выкриками, от которых
сам просыпался.

Днем я томительно ждал ночи. От-
ступать было стыдно перед собой. В
урочный час опять я был на кладбище.
Над оврагом сгустился туман; внизу
журчали ручьи. Мерещилось: кто-то.
машет лесной, мохнатой ручищей, вор-
чит, гукает... А вдруг и взаправду рас-
кроется вот эта могила, и мертвец с
синим, со вздутым лицом, с синими,
длинными ногтями потянется ко мне! Я
зажмурился и на миг почти потерял
сознание! И тут я стал молиться. Я
молился без слов, всем моим суще-
ством. «Но ведь я не верю больше в
бога»—укорял я себя в смятении. Вы-
держав кое как искус,. я нарочито мед-
ленно пошел меж крестов к выходу.
Около одной могилы я оступился и
едва не упал. И тогда до-нельвя пере-
пугался я и бросился бежать. Я бе-
жал, обезумев, спотыкался, падал И
спять бежал. Я задыхался и ничего не
видел перед собой. За мной гнались,
хватали, опутывали, преграждали доро-
гу, мне подсекали ноги, бросали меня
на землю; крутом вес летело, вихрилось;
неистовый шум и грохот бились в уши,
что-то облипало, мерзкое, жадное и
скользкое... Очнулся я у амбара... Дро-
жа, присел я на деревянную колоду.
Кудлатый дворовый пес Салтан с обрыв-
ком веревки на шее выполз из конуры,
лизнул теплым и мягким языком мне ру-
ку и стал тереть голову о колено. Я под-
нял глаза на небо. Оно раскидывалось не-
об’ятным, могучим пологом в вечном, не-
утомимом звездном круговороте. Жизнь
бессмертна! Как живо трепещут звезд-
ные миры! И после страхов, после ожи-
дания ужасного, после сумасшедшего
бегства и небо, и звезды, и черный се-
ребристый тополь с неподвижной, спо-
койной листвой, и темные капли росы
на траве открылись вдруг родными и
были, как дорогая ласка. Мир с нами!
Природа не радуется погибели живу-
щих... В великом жизненном потоке
смерть — только частность. Бояться
нечего и некого! Я обнял и прижался
к Салтану, он опять лизнул меня в ще-
ку...

В третий раз уже не надобно было
ходить ночью на кладбище. Я перестал
верить в привидения...

... Третий класс припоминается мне
туманно. Учился я исправно. Я смирился.
Смирились и другие туги душители. Мы
продолжали дружить; мы братски де-

лились книгами, подарками, гостинца-
ми, выручали друг друга из бурсацких
напастей. Жили своей обособленной
жизнью и в круг свой не приняли ни
одного сверстника. Нередко мы ссори-
лись, но ссоры легко и улаживались. Бы-
ло известно, кто чем живет. Когда с’сзжа-
лись в бурсу после каникул, первые дни
мы не могли наговориться вдоволь. У
каждого находилось, чем поделиться. Ги-
моха Саврасов и надзиратели тщетно пы-
тались внести разлад в наше содруже-
ство. 11ам не позволяли рядом занимать
парты, .койки, сидеть за одним столом.
На нас косились, и Тимоха не раз из-
девался открыто над «милыми, зака-
дычными дружками» и даже поносил
нас в речах. Наша дружба и от этого
не нарушалась. Один Шурка Елеон-
ский, Хамово Отродье, держался особ-
няком, приглядывался к нам неприяз-
ненно, и мы уже жалели, что приняли
его в свой круг.

Жилось убого и скучно. Разнообра-
зие внесли новый учитель по церковно-
му уставу Садовский и новый помощник
инспектора Фита-Ижица. Садовского
сразу прозвали Бараном. У него, силь-
но лупоглазого, были курчавые волосы
на голове, в мелких завитушках, и длин-
ная борода клином и тоже в завитуш-
ках. Скоро про Барана дознались, что
он владелец дачки, где с увлечением за-
нимается пчеловодством. Из этого увле-
чения и стали мы извлекать пользу. Бур-
сак имя рек, запустив занятия по уста-
ву, однажды вызывал в перемену из
учительской Барана.

— Василий Иванович! По личному к
вам делу. Отец развел в деревне пчел,
я тоже помогаю ему... Нс... дохнут
пчелы зимой. Дайте, Василий Ивано-
вич, почитать что-нибудь по пчеловод-
ству!

Баран делался мягким и ласковым.
Это верно: пчелы требуют знаний и
ухода. Отменно хорошо, что воспитан-
ники духовного училища заниматься
стали пчеловодством. Благопотребно,
благопотребно. За руководствами по
пчеловодству дело не станет.

Дня через два лентяй торжественно
похвалялся перед бурсаками означенны-
ми руководствами. Бурсаки с греготом,
басами и октазами, з одиночку и хором,
нараспев, по-церковному читали о рое-
нии пчел, о матке Хитрые плутишки
весело балагурили, и как бы вытянулся
нос у Барана, подслушай он хоть раз,
что про него говорилось в досужие ча-
сы! Но Баран ни о чем не по-
дозревал Мало этого Любитель ру-
ководств, улучив удобный момент, под-
катывался к Барану и выклянчивал у
него разные поблажки. Он, Голопят ов,
утомлен; недавно болел ангиной, увлек-
ся вчера до того руководством по пче-
ловодству, что, говоря по правде, не
приготовил ни одного урока, также и по
церковному уставу. Баран благосклонно
выслушивал эти разглагольствования,
давал отсрочки, легко спрашивал люби-
теля руководств, подсказывал сам от-
веты, прощал шалости. Тогда за первым
балбесом поспешал к Барану второй бал-
бес, третий.

— Василий Иванович! Охота почи-
тать руководство по пчеловодству!

— Василий Иванович! У нас колоды
потрескались. Охота почитать!..

— Василий Иванович! У нас матка
подохла. Охота почитать...

На ураках к Барану приставали с во-
просами о предпочтительности одних
сортов меда перед другими и о других
превосходных вещах, однако, весьма от-
даленных от церковного устава,—как
отправлять службы в страстную седми-
цу. Баран охотно и пылко распростра-
нялся о поучительных пчелиных повад-
ках. Курс церковного устава превращал-
ся в науку о пчеловодстве. На 
конец, пчеловодов в классе плоди-
лось так много, что начинала угро-
жать опасность «засыпаться». Тогда от-
давался приказ «погодить». Бурсаки
«годили», руководства возвращались
Барану, на уроках меньше допрашивали
его о пчелах. Спустя две-три недели
опять наступала пора повального увле-
чения руководствами по пчеловодству.
Удивительно, насколько был незадачлив
Баран! Прямо поразительно!

Не то получилось с новым помощни-
ком инспектора Фитой-Ижицей. Фита-
Ижица отличался хитростью и изворот-
ливостью. Правда, и у него имелись сла-

бости. Он до страсти почитал иностран-
ные слова.

— Ивановский,—говорил он бурсаку,
застигнутому им на задворках в часы
классных занятий,—Ивановский Стеган,
ты манкируешь своими оффициями. С
господином инспектором у тебя произой-
дут кардинальные дебаты... хе... хе...

Даже из русских слов Фита делал не-
что, звучащее по-иностранному. Заме-
тив в (классе, что крышка парты после
развлечений и забав протяженно-сло-
женного Аквилонова сорвана и валяется
на полу, Фита-Ижица, укоризненно ка-
чая головой, изрекал:

— Кхе, кхе... парту надо гвездивиро-
вать...

Рассказывали: два преподавателя за-
спорили на бутылку коньяку, возможно
ли так спросить Фиту, чтобы он ответил,
не прибегая к иностранным выражениям.
Спросили, далеко ли живет от бурсы
один из приходящих питомцев. Фита-
Ижица не затруднился.

— Интервал преблагорассмотритель-
сгвующий...

Иностранные слова он мешал со сла-
вянизмами, их часто сам сочиняя.

Эту слабость Фиты бурсакам на поль-
зу себе, ’однако, обратить не удавалось.
Фита-Ижица обладал редким даром сы-
щика, и можно пожалеть, что поприще его
было настолько неприглядное и узкое:
бурса не давала полного развития его та-
лантам. Фита-Ижица являлся ищейкой
по призванию. Он любил это дело, им
жил, им вдохновлялся 3 наше время ему
перевалило за пятьдесят. Он горбился,
задыхался от кашля, худ был и немощен,
не ходил, а семенил длинными, подгиба-
ющимися ногами, дежурил, обвязанный
компрессами, бинтами, украшенный пла-
стырями и чирьями. И за всем тем отли-
чался неукротимостью. Потирая руки,
точно голько-что вошел в теплое поме-
щение с мороза, Фита^Ижица мелькал
вс всех бурсацких местах, углах и за-
коулках. В сыске он обнаруживал даже
трогательную самоотверженность. Жало-
ванье Фита-Ижица получал скромное—
рублей тридцать пять или сорок. Из
скудных этих средств он уделил нужную
юлику на покупку подзорной трубы. Си-
дя у себя з комнате у окна на третьем
этаже, он из-за занавески целыми часа-
ми с помощью этой трубы обшаривал
окрестности: не сбежал ли какой-нибудь
бурсак без разрешения в город;
может быть, другой бурсак рыскает око-
ло уличных торговок в надежде что-ни-
будь слямзить с лотка, а третий всту-
пил в единоборство с гимназистом, а
пятый имеет просто подозрительный
вид. За бурсаками нужен глаз да глаз.
Пускай помогает девятнадцатый век, век
пара, электричества и техники! В работе
сыщика техника—первое деле!

На подзорную трубу бурсаки не раз
покушались, но успеха в рэм не имели.
Крепко держал ее за замком Фита-Ижи-
ца, любитель всего заморского. Даже и
туги-душитсли тут явно сплоховали.
Это уж так, никак не иначе.

Заказал также себе Фита-Ижица бо-
тинки с необыкневенно мягкими по-
дошвами. Как неслышно, как неожидан-
но он подкрадывался к бурсаку, к пар-
там, где питомцы предавались велико-
лепной лени и всякой изнеженности! По-
добно привидению, появлялся он в са-
мых укромных, в самых потаенных ме-
стечках. И какой приятный, прямо лас-
ковый свет излучался из очей Фиты-
Ижицы, когда «застукивал» оя страст-
ных игроков «в банчок», в перышки и
в иные недозволенные и предосудитель-
ные светские игры!

Никого никогда нс распекал Фи-
та-Ижица, не повышал он голоса,
не говорил грубых слов, не поучал
утомительно и нудно. Наоборот,
он выражался тихо и кратко. И ви-
новные тоже не спорили, не упрашивали
Фиту: знали они бесполезность подоб-
ных разговоров. «Попался, дружек, пе-
няй на себя. Я тут не при «ем». Память
на бурсацкие грешки у Фиты-Ижицы
была изумительная Утверждали, что
Фита-Ижица вел подробные дневники,
где трудолюбиво и пространно записы-
вались темные бурсацкие деяния. Надо
полагать, Фита-Ижица в своих литера-
турных занятиях испытывал творческие
под’смы и высокое вдохновение. Если,
в самом деле, Фита-Ижица не чужд был
литературных занятий, то, бесспорно, мы
многое потеряли оттого, что творения
этого Нестора, этого Пимена бурсы, не

дошли до нас. Сколь много в мире про-
падает бесследно наиценнейшего!..

Фита-Ижица жил отшельником и
подвижником. Никто не видел, чтобы он
принимал приятелей и знакомых. Неиз-
вестно, имелись ли у него родственники.
Он редко отлучался из бурсы и то
для одиноких только прогулок по набе-
режной, очевидно, для сыска. Охотился
он за бурсаками и в свободные от де-
журства часы; вставал по ночам,
утруждал себя обходами по спальням,
по классам, по двору. Пугали Фиту-
Ижицу дрекольем, камнями, гнилой кар-
тошкой, угрожали увечьями,—он был
непоколебим в своем рвении, не знал
ни отдыха, ни срока, терял на сыскной
работе последние остатки здоровья. Тря-
ся реденькой, седой бороденкой, похо-
жий на Кащся, неустанно, словно сразу
во многих местах, маячил Фита, являя
собою вид почти мистический.

Кружок наш боялся Ижицы. Пожа-
луй, отчасти благодаря ему мы так при-
смирели и даже стали подзубривать.
Искали мы случая свести с Фитой сче-
ты, но он был осторожен. Говорили, что
его побаивается даже Тнмоха. Таким
слухам в бурсе не удивлялись.

... Все. чаще и чаще шептались мы о
женщинах, о тайнах пола. Мы не доверя-
ли теперь простодушно рассказам Витьки
Богоявленского о любовных его победах
и одолениях, но слушали эти оассказы
с жадностью; после них у нас увеличи-
вались синяки под глазами. Следуя при-
меру Витьки, я также стал хвастать
своими успехами среди епархиалок. Из
повествований моих можно заключить
было, что успехи эти велики: за-
вел я немало знакомств с «девчонка-
ми», назначаю нм в епархиальном саду
свидания; они вздыхают по мне, я
вздыхаю по девчонкам. Подробностей об
этих свиданиях я не излагал, но по не-
которым небрежным намекам следовало,
однако, догадаться, что дело не
ограничивалось одними невинными
вздохами. Затрудняюсь сказать, на-
сколько серьезно принимались эти и
подобные россказни приятелями; вид
приятели имели ко мне располо-
женный, и Витька Богоявленский
даже подробно советовал, как надо
вести себя, дабы одержать решительные
и бесповоротные победы.

Епархиалок парами водили гулять по
Большой улице. Воскресными днями,
когда я с друзьями проходил мимо этих
пар, некоторые из епархиалок мне улы-
бались, как своему знакомому; зедь я был
сыном их учительницы. Понятно, я стал
еще более уверенно говорить о своих по-
хождениях и успехах. Я даже указывал
тугам-душителям епархиалочку, лет че-
тырнадцати, волоокую брюнетку, назы-
вая ее своей возлюбленной. Мне зави-
довали, по крайности, на словах. Чорт
возьми! Недурная подвернулась дев-
чонка!

Кое-что, я, правда, старательно' от ту-
тов скрывал. Я заставал иногда у мате-
ри ее знакомых с дочерьми, подростками
моих лет. Угрюмо и потупившись пода-
вал я им руку «лодочкой», спешил за-
сесть подальше за стол, оторопело с
гнусным видом уничтожал слоеные го-
рячие пирожки, притворялся, что очень
занят чтением, тупо молчал, а на вопро-
сы отвечал грубо, краснея, невпопад,
совсем по-дурацки. «Какой он у вас ди-
чок!»—говаривала матери иная Вера
Петровна, самодовольно оглядывая свою
Оленьку, спокойно и мило сидевшую за
чаем со сливками, между тем как я после
подобных замечаний делался еще больше
неприступным.

Бурса развивала нездоровую мечта-
тельность. Женщина считалась запрет-
ным, греховным созданием, существом
другого мира.Искусственность, застенчи-
вость, неумение просто и естественно се-
бя держать соединялись с грубостями, с
ухарством, с непристойными разговора-
ми, в сущности наивными. Правда за-
ключалась в том, что мы были не
настолько испорченными, насколько мог-
ло это представиться, если кому приве
лось бы послушать нас со стороны...

... Летние каникулы провел я у дяди
Николая Ивановича. По соседству жил
дьякон, от худобы похожий на сухой
стручок, Подрясник болтался на нем, за-
падал на животе, а на постном, измо-
жденном от разных болезней лице про-
ступал явственно череп, туго обтянутый

тонкой синей кожей. Дьякон держался
тишайше. У 'Николая Ивановича он
боялся переступить порог гостиной, дер-
жась обычно у притолоки, в дверях; при
этом он все складывал руки в горстку и
дул на них с осторожностью. Детей у не-
го не было, и в доме у него стояла тиши-
на, если только хозяин не «забавлялся»
на гитаре, которую он крепко любил.

Летом к начальнику станции приехал
двоюродный брат, молодой казак, чер-
нявый и статный парень. Он недурно иг-
рал на скрипке, познакомился с дьяконом
я стал бывать у него. Вечерами я при-
саживался в саду на скамью и слушал
дуэты. Казак однажды окликнул меня.
Он был покладистый, веселый малый и
с ним я, несмотря на различие в возра-
сте, сдружился, как со старшим братом.

На базаре несколько раз я встречал
казака с племянницей Елочкой, дочерью
начальника станции, гимназисткой. Я бе-
гал от них. Но случилось, после всенощ-
ной под воскресенье меня, казака и
Елочку притиснули к стене при выходе
из церкви. Казак представил меня Евоч-
ке. Я мрачно буркнул: «Очень приятно»,
сделал нелепое движение ногой, в давке,
впрочем, неприметное. Однако, вид я
имел неправдоподобный, Елочка не
удержалась, фыркнула и для деликат-
ности прикрыла рот ладонью. Мы вы-
брались на паперть.

— Совсем отдавили ногу!—промол-
вил я, отважно обращаясь к Елочке.

— Какая жалость!—ответила Елочка
с притворным сочувствием.

— Даже вспотел весь от духоты,—
усиленно поддерживал я разговор.

— Какая жалость!—прежним тоном
молвила Елочка и спрятала в платок по-
розовевшее лицо.

'Нечаянно я толкнул жену купца Фе-
дорова, хрупкую и жеманную.

Она оглянулась.

— Какие невежи! Того и гляди, заду-
шат!..

Румяный и полнощекий муж ее серди-
то на меня воззрился.

— Еще учатся в заведениях разных,
а на позерку растут слухами.

Я даже Зажмурился от стыда и
оскорбления и не знал, что делать с со-
бой. Но тут казак заслонил собою Фе-
дерева и спросил меня о трудностях
усвоения древних языков. С излишней
горячностью обнаружил я свою осведом-
ленность, У Елочки на щеках играли
обворожительные ямки; в тот момент
показались они мне предательскими. Рас-
ставаясь, казак пригласил меня вечером
на прогулку.

Долго размышлял я дома, итти или не
итти на прогулку, но в конце всех кон-
цов было решено, что надо исправить
невыгодное впечатление, какое, видимо,
произвел я на Елочку. Старательно на
чистил я ваксой сапоги, надел новую са-
тиновую голубую рубаху, даже втихо-
молку напомадился в спальной тети
Анюты: один вихор никак не пригла-
живался. С собой на прогулку я взял
младших братьев, Володю и Колю, не-
то «для храбрости», нето для того, что-
бы похвастать своими успехами среди
женщин.

Мы миновали кусты, осинник, выбра
лись на полотно и пошли к станции и к
базару. Вечернее солнце плавало в
жидкой позолоте. В дальних озерах и
болотах крякали дикие утки и на все ла-
ды заливались неистово лягушки.

— Идут, идут!—прошипел Коля, са-
мый из нас дальнозоркий.

От станции нам навстречу приближа-
лись: казак. Елочка, реалист Хазаро-
вич и две его сестры, гимназистки. Над
селом висела тонкая золотая пыль, и фи-
гуры людей, в ней расплываясь, каза-
лись очень большими. Я храбро двинул-
ся вперед, но скоро решимость меня по-
кинула, я дернул Володю и Колю за
рукава,—мы стремглав обежали с насы-
пи и залегли в кустах. Мы боялись да-
же приподнять головы. Позор, позор!
Мне стыдно было и пред собой, и пред
братишками... Эх, была не была! Я шеп-
нул Володе и Коле, чтобы они за мной
не ходили на насыпь, и вышел из за
кустов с видом обреченным, но реши-
тельным. Гулявшие подходили к забро-
шенной будке, когда я приблизился к
ним. Я громко откашлялся, дабы обра-
тить на себя внимание.

— Ах, это вы,-—сказал казак, играя
хлыстом. Он познакомил меня с реали-
стом и с его сестрами. Реалист был кур-
чавый юноша с приплюснутым носом. Се-

стер звали Соней и Рахилью. У Сони,
постарше, зеленые глаза, будто немного
косили, а младшая, Рахиль, лет двена-
дцати, еще совсем по-детски раскрывала
губы.

Я пошел рядом с Елочкой и все отво-
дил от нее глаза: какой-то подвох таили
они против меня. Преважно затеял я
разговор о Короленко, о 11исареве и
Добролюбове; я щеголял словечками:
«тенденция», «материализм», «атеизм».

— А я не люблю читать ученых
книг,—беспечно и откровенно призна-
лась Елочка. Пришлось просвещать
Елочку дальше. Я сказал ей положи-
тельно :

—• (На Пауке основано предвидение,
на предвидении—действие.

Эгу фразу Огюста Конта я вычитал,
должно быть, у Писарева.

— Скажите, какой вы ученый!—лу-
каво заметила Елочка и пристально на
меня поглядела.

— Это не вы у мостков шли нам на-
встречу и затем спрятались в кустах?

Недаром я не доверял глазам Елоч-
ки!..

— Нет, это нс я шел у мостков,—от-
ветил я несвойственным мне басом.

—• Вы втроем шли...

—• Никого со мной не было!—про-
бурчал я грубо.—И ни в каких кустах
я не сидел!

Елочка кусала былинку и колола щеки
со славным и нежным загаром. У ней
появились ямочки и начали пре весело
играть...

— Л нам всем показалось...

— Ничего подобного...

Слева раздался пронзительный
свист, и И!3-за кустов на насыпь вылезли
Володя и Коля. Ах, пропади они пропа-
дом, канальи!

У Елочки ямочки так и прыгали.

— Не понимаю, откуда они взя-
лись!—пробормотал я, наклоняясь и
притворяясь, что мне надо стряхнуть
сор с коленок. Пропал мой Огюст Конт,
пропали научные разговоры об атеизме,
прахом развеялись мои старания! Охотно
сбежал бы я с насыпи в кусты и уж не
вылез бы из них, будь неладны все эти
Елочки, Рахили и Сони! Я посмотрел,
насколько отстали казак, реалист и его
сестры. Они шли поодаль, они не видели
моего поражения. Это меня ободрило Да
и Елочка, видимо, сжалилась надо мной
и стала премило болтать. Из болтовни
этой я узнал, что Елочке исполняется
скоро четырнадцать лет и что она еле-
еле перешла в пятый класс. Она пригла-
сила меня на завтрашний пикник.

Ну, и досталось дома братишкам!
Это уж да!

... На другой день я пришел в сто-
рожку, когда там хлопотали Елочка,
Соня, Рахиль, казак ,и оеалист, Солнце
село, и небо отцветало нежнейшим пер-
ламутром. Ии к селу, ни к городу стал
я рассказывать, насколько трудно
учиться .в бурсе: чего стоит один цер-
ковный устав, >а древние языки, а ка-
техизис? Меня слушали невнимательно,
я догадался об этом слишком поздно.
Елочка заметила, что семинаристы все
философы. Я не был еще семинаристом,
но Елочкиной ошибки не исправил. По •
том я очутился рядом с Соней. Соня
сказала.

— Священники не любят нас, евреев.
Ваш дядя не знает, вероятно, о вашем
знакомстве с нами?

— Он знает о нем, — солгал я Со-
нс, нимало не смутившись.

— А у вас дома нас называют жи-
дами?

— Пет, никогда (не называют, — со-
лгал я опять, .солгал на этот оаз искоен-
но: хотелось, чтобы евреев никто не на-
зывал жидами.

Соня тихо промолвила:

— Это нехорошо так называть нас.

Я поглядел на ее сведенные брови, на
зеленые, лесные глаза, на умное и серь-
езное личико, горячо и поспешно вы-
молвил:

— Да, эго отвратительно.

В ту минуту я дал себе слово никогда
не называть евреев жидами. Почуди-
лось, Соня уже прошл а длинный и тяж-
кий житейский искус и уже знает мно-
гое, что мне еще неизвестно, и перед
ней я—точно ребенок перед взрослым
человеком.

В дверях появился высокий, худущий
дьякон с гитарой в парусиновом чехле.
Я был удивлен его появлению. Дьякон

тоже поглядел на меня с недоумением и
будто недовольно.

Сели за стол. С шутками и прибаут-
ками казак достал три бутылки вина.
Мне Пришлось занять место .рядом с
Рахилью. Меня распиоала гордость. Я
имею знакомых женщин, я сижу на пи-
рушке. Жалко, что всего этого не видят
славные иоги. Порадовались бы они за
своего Верховного Душителя! После ка
никул будет, чем потщеславиться. По-
жалуй, Витьке Богоявленскому придсгся
стать скромнее в своих непомерно лжи-
вых баснях! Но все же далеко мне до
реалиста и казака! Разве могу я так,
как они, просто и непринужденно,
балагурить, смеяться, шутить, го-
ворить	любезности Елочке, Соне!..

Но и	я, чорт возьми, не лы-

ком же шит!.. Неожиданно я вооб-
разил себя в средневековой таверне. Та-
верна скудно освещена факелами. Низ-
кие оводы потолка расписаны веселыми,
непристойными картинами. Старые, за-
плесневелые бочки с вином, рога, тяже-
ловесные кружки, бокалы... Плащи,
шпаги, пищали, собаки. Усы за ухо, чер-
ные перчатки!.. «Эй, старый хрыч, кри-
«воглазый горбун! Вина из самых старых
бочек! Вина и девочек!..» Тут взял я
храбро со стола бутылку портвейна, на-
лил себе добрый стакан. «Рахиль
Моисеевна, не хотите ли вина?» Рахиль
посмотрела на меня и точно меня не
поняла. Да, не хочет ли она вина? Нет,
опа не хочет вина. Рахиль покачала го-
ловой. Почему она не хочет вина? Она
нс хочет вина потому, что ей не позво-
ляют его пить папа и мама; и вза-
правду ей еще рано пить вино-: ведь не
исполнилось ей и двенадцати лет. Ка-
рамба и Сакраменто! Девчонка еще зеле-
на, чорт побери, девчонка еще не обу-
чена! Ничего, все придет в свое время!
«Да здравствуют юные жены и нежные
девы, любившие нас!» Девчонка .не мо
жет пить. Хорошо! Но я-то прополос-
каю простуженную глотку! Хлоп!.. Ви-
но, надо признаться, того... Откуда гы,
старая образина, достал такой, хе, хе,
дьявольски крепкий напиток? Прямо об-
жигает адовым пламенем. Вот это вин-
цо! Да немного кружит голову и даже
мутит! Весело кругом, но не совсем по
нятно, кто и что ^говорит. Надо взять
себя в руки. Вот это винцо в старой та
верне!., Ах, это вы, Рахиль? Вы спра-
шиваете, что оо мною случилось? Со
мною ни-чего не случилось! Понима-
ете... Я побледнел? Это вполне возмож-
но. Не лучше ли мне освежиться? По-
жалуй, лучше мне освежиться.., Какая
темь, Рахиль! Можно сломать голову.
Я чуть-чуть не упал. Отлично, пре-
восходно... Акации!.. Отлично, пре-
восходно! На |Небе звезды, много .звезд.
Они сегодня в 1кулак величиной... Звез-
ды сверкают во мраке их глаз... Но —
веселей молодецкля воля!.. Отлично,
превосходно!.. Где вы, Рахиль? Вы
здесь, Рахиль! Отлично, превосходно...
Немного закружилась полова. Я, пожа-
луй, присяду вот на этот пенек... Мне
что-то хочется сказать вам, Рахиль, но
я ничего не скажу вам, Рахиль! Я по-
думаю только про себя: вы нравитесь
мне, Рахиль. Да, вы, чорт возьми, нра-
витесь мне, старому гуляке! У вас, за-
ботливые руки, Рахиль! И когда вы
прикладываете их ,к моему горячему ли-
цу, отрадна мне их прохлада бывает!..
Спасибо, спасибо. Стало лучше. Болит
I олова, но и она скоро пройдет!..

Все это я говорил про себя, а не
вслух, Вслух я только поблагодарил Ра-
хиль. Мы сидели за сторожкой,
у кустов акации. Рахиль махала но-
совым платком перед моим ли-
цом. Опьянение быстро проходило, ко
меня еще сильно мутило, я ослабел, кло-
нило ко сну, Рахиль тревожно спросила:

— Раньше когда-нибудь вы пили
вино?

•— Понятно, раньше я пил вино.
— Вы много пили?

— Да, приходилось.

— Это нехорошо пить вино, и так
рано! Вы сделаетесь пьяницей. Я в пер-
вый раз вижу пьяного мальчика! Это
очень некрасиво!

— Бурсаки все пьют горькую. От-
бурсы непременно сопьешься.

— И вы тоже сопьетесь?

— Ия тоже сопьюсь.

Рахиль нагнулась, чистыми и чест-
ными глазами заглянула в мои глаза,
торжественно и проникновенно ст всего
сердца промолвила:

— Да!гге мне слово, что вы больше
не будете пьянствовать.

— Не знаю, — пробормотал я мрач-
но. — Впился... привычка... очень труд-
но...

Рахиль решительно перебила:

— /Нет, вы дайте честное слово, что
не будете больше пить.

— Попробую, — заявил я неуверен-
но... Боюсь, не выйдет дело... Привыч-
ка...

— Нет, дайте честное-пречестное сло-
во. .

— Не знаю... честное пречестное сло-
во...

—• Теперь — домой. У вас слипают-
ся глаза. Не боитесь один итти в ку-
стах?

Я-то боюсь! Ах, те знает еще Ра-
хиль, что я — Верховный Душитель!

Дома старый потаскун и залихватский
гуляка заснул мертвецким сном.

... Спустя несколько дней мы спять
собрались в сторожке. Пришел и дья-
кон, Я сильно стеснялся, памятуя не-
давнее (происшествие с вином. Никто о
нем мне не напомнил, только Елочка смо-
трела на меня чуть-чуть насмешливо. С
Рахилью я встретился еще раньше на
насыпи. Рахиль спросила, верен ли я
честному слову. Да, я ему верен, я не
запивал, но дается мне воздержание
трудно. Искушение велико. Не уверен,
смогу ли в дальнейшем оставаться
трезвым. Привычка... Наследствен-
ность... дед — алкоголик, да и отец вы-
пивал. Рахиль вздыхала всей грудью и
теребила золотистые косы. Она говори-
ла: хотя и трудно держать данное сло-
во, но я не должен его нарушать, Пить
водку или вино в мои годы нехорошо.
Да, это—верно.

Мы вошли в сгорсж/ку. Там чаевни-
чал,и. Дьякон держал-Тлюдце на расто-
пыренных костлявых /пальцах, выпив,
стакан опрокинул, замусоленный кусок
сахару бережно положил на донце и то-
ропливо взялся за гитару. Заиграли
старинный вальс. Я смотрел на Елочку,
на Соню, на Рахиль: они казались мне
теперь другими. Точно с них что-
то спало, какая-то житейская, обыден-
ная пелена... Зачем я обманывал Ра-
хиль? И она, и Елочка, и Соня —
правдивые и невинные, а я нечестно
ваду себя... Дьякон и казак уже играли
«В глубокой теснине Дарьяла», отрыв-
ки из «Кармен», андалузские и испан-
ские романсы, мазурки, русские песни.
Казак (водил смычком, улыбаясь Елоч-
ке, Соне, Рахили, с веселым и побед-
ным вйдом. Дьякон . сидел в затемнен-
ном углу; лица его почти было не раз-
глядеть, в согбенной опине застыла го-
речь; пакли волос спутанно и сиротливо
лежали редкими прядями на пле-
чах; из-под подрясника торчали за-
корузлые пыльные сапоги Захолуст-
ный отправитель треб, собиратель
по хатам грошей и подаяний,
вызывал из прошлого легендарную
грузинскую царицу Тамару; свое-
нравная цыганка пела про свободную
кочевую любовь, трещала кастаньетами,
обольщала тореадора. Под цветущим
небом Италии в великую древность уво-
дили развалины Колизея, обломки Фо-
рума; в узких улочках шныряли весе-
лые, беспечные, черноглазые итальян-
цы, облитые солнцем, пели пьяные пе-
сенки, а вдали сияло вечно юное, веч-
но прекрасное море... Мечетями, мина-
ретами вставал Восток... звучала древ-
няя, заунывная песня, колыбель всех
песен, о человеческой судьбе, о горах и
любви, о счастье, о сказках тысячи и
одной ночи. Было странно и трогатель-
но, что все это требовалось жалкому
церковному служке, окруженному непро-
ходимыми болотами и трясинами. Даже
ему нужен был целый обольстительный
мир!

Я задичился Рахили, Сони и Елочки
и простился с ними неуклюже.

Возвращался я домой вместе с дьяко-
ном. У наших огородов он глухо ска-
зал:

— А вы... того... не рассказывайте...
Пойдут суды и пересуды: дьякон, мол,
с евреями якшается. Оно и вправду:
не подобает духовному' лицу. Да что же
поделаешь: пристрастие к музыке имею.
Одна отрада и есть. Боюсь я, всего бо-
юсь. Отца Николая 'боюсь, старосты
церковного боюсь, купцов наших боюсь,
помещиков боюсь, мужиков, и тех бо-

юсь. С чужим, незнакомым человеком
где встретишься — и то боязно делает-
ся. Думаешь: как бы не вышло чего да
не случилось. Это с самого детства у
меня. От запуганности и страха и учил-
ся в семинарии без успехов, так что из
второго класса исключили, О. ректор
сказали: «Ты, семинар, главою скор
бен...» Вот... А музыка даже храбрым
меня делает. Слушаешь эдакое... душев-
ное, торжественное, и охота самому что-
нибудь свершить, на себя не похожее.
Ну, и жизнь музыкой украшается то-
же. Жизнь наша даже совсем неинте-
ресная... Какая там жизнь... Помрешь—
и через год никто о тебе и не вспомя-
нет. Да и вспоминать-то, по совести,
будто нечего... А музыка... она цену че-
ловеку поднимает... Нет, уж вы, пожа-
луйста, там у себя не проговоритесь...
Л то и -поиграть не придется. Дьяко-
ница моя тоже об этих похождениях
не знает... Я в будку-тс все задами про-
бираюсь: не доглядел бы кто ненаро-
ком.

... Почти ежедневно по вечерам вы-
ходил я теперь на полотно железной до-
роги. Я влюбился сразу в Елочку, в
Соню и в Рахиль. Елочка привлекала
девичьей лукавостью, ямочками, румян-
цем. Глядя на нее, казалось, что воздух
кругом розовеет. У Сони отмечались
лесные глаза, разумность, уменье
тихо и прелестно беседовать. В Ра-
хили, хотя она и была всех моло-
же, находил я заботливое, уютное, мате-
ринское. Я не знал, кому отдать пред-
почтение, и старался поровну делить
меж всеми ими свои чувства. Неверность
очевидна была и Елочке, и Рахили, и
Соне. Меи измены всех легче переноси-
ла Елочка: не огорчалась она, когда я
начинал больше, чем за ней, ухаживать
за Соней или за Рахилью. Она утешалась
реалистом, а еще чаще казаком. I точему
я думал, что я неотразим для Елочки,
неведомо, но я твердо в то верил. Со-
ня принимала меня дружески, снисхо-
дительно и ровно, напоминая больше
старшую сестру. Нередко она меня жу-
рила за бурсацкие повадки, за плохо
одернутую рубашку, за фуражку на
затылке; я подчинялся ей тем охотнее,
что своп замечания она делала для меня
нес ско рбитель но.

Рахиль меня смущала. Она наблюда-
ла порой за мной молча, исподтишка,
как бы меня изучая и осуждая. «Вы к
Сонс? — спрашивала она меня, когда
я приходил к Хазаровичам. — Где вы
были :вчера? У Елочки? Ходили ко все-
нощной? У нас большой сегодня празд-
ник? Поздравляю. А я думала, вы с
Елочкой провели вечер. Вы дружны с
нею. Елочка почти с ос сем взрослая,
скоро будег носить длинные платья..»
Мы усаживались в палисаднике на ска-
мью... «Интересно, за кого Елочка мо-
жет выйти замуж» — любопытствова-
ла Рахиль и раскрывала пухлые, пун-
цовые губы.

— Не знаю, за кого она может вый-
ти замуж. Может быть, за казака. Он
очень красивый. И лампасы у него.

— Да, он очень, очень красивый, —
подтверждала Рахиль, точно хотела ска-
зать: «Не то, что вы, замухрышка».

— Если они поженятся, — говорил я
деловит о и озабоченно, им придется хло-
потать перед архиереем: они — близкие
родственники.

Рахиль сорвала былинку и стала ко-
лоть ею себе руку.

— А вы могли бы жениться .на де-
вушке другой веры? Вдруг, ха, ха, ха...
вы влюбились бы в турчанку!

— Об этом я те думал... I Ьиятето, я
мог бы это сделать. Мне все равно, ка
кой веры. Только я никогда не же-
нюсь..

— 11осле семинарии вы сделаетесь
священником. Священники все женятся.

— Я никогда не сделаюсь священни-
ком: я не верю в бога...

Рахиль улыбнулась, бросила былин-
ку, снисходительно на меня поглядела.
У нее были крохотные ноги в коричне-
вых туфельках. Она ими слепка болта-
ла, не доставая немного до земли.

— Все так говорят, а потом все же-
нятся и выходят замуж. Вы тоже не-
пременно женитесь. Только на турчан-
ке... ха.. ха... ха... жениться вы побо-
итесь.

Э го было похоже и на насмешку, и
на вызов.

— Если я буду жениться, то, пожа-
луй, возьму какую-нибудь польку или
грузинку.

— Пожалуй... возьму... Скажите, ка-
кой уверенный! А может быть, н,и псль-
ка, ни грузинка за вас и не пойдет со-
всем... Думаете, вы очень красивый? По-
жалуйста, не воображайте: у вас толстые
губы, вы не умеете ходить, сутулитесь,
размахиваете руками. Это и- Саня за-
месила, а Елочка говорит, у вас непра-
вильные зубы. Голько глаза да волосы
у вас еще ничего себе.

Я небрежно заметил.

— Все может быть... в бурсе хоро-
шим манерам не учат...

— Я не о манерах говорю... о вас
я говорю... А вы уж и обиделись!

— Ничего я не обиделся. Мне все
равно.

— Вот и неправда... Это вы только
притворяетесь... Вы — ужасная притво-
ра и часто говорите неправду про себя...
Сами все причесываете волосы, они у
вас торчком растут. Это Елочка сказа-
ла...

Я смолчал. Рахиль искоса и опять с
вызовом поглядела на меня, ожидая от-
вета; не дождавшись, сильней заболтала
ногами, мускулы на лице у нее задро-
жали.

— Ну, не обижайтесь... — она пере-
кинула косу за плечо.

— Я не обижаюсь, — ответил я
глухо...

Молчание... Рахиль тихо, почти шо-
пе том, задыхаясь:

— Ля, по-вашему, красивая?

— Очень красивая, — сказал я, по-
медлив, угрюмо и грубо, давая, должно
быть, понять, чтэ не склонен продол-
жать сомнительный разговор.

Рахиль покраснела, тубы у нее задро-
жали. Она еще сильнее стала задыхать-
ся. Я не знал, куда деться, что делать
с собой.

— А чем я красивая? —выговорила
Рахиль еле-еле, с трудом шевеля губа-
ми и вся сжимаясь. Она зажмурилась.

«Зажмурюсь и я» — решил я с
отчаянием, зажмурился и мрачно про-
бормотал:

— Не знаю, всем красивая...
Открыть глаза или еще посидеть за
жмуримш'ись? Открсгла «опа» глаза
или не открыла?

— А я красивее Семи и Елочки? —
едва расслышал я лепет Рахили.

Нет, она сидит зажмуримшись, и я
буду сидеть еще зажму ри мшись.

— Пожалуй, вы красивее их.

Мы одновременно открыли плаза, но
притворились, будто не заметили, что
каждый из нас зажмуривался... С
более спокойным видом Рахиль сделала
гримаску.

— Опять — пожалуй... Очень вы
уж Важный...

С бал кона в пали саднив спускалась
мать Рахили.

— Что же вы, дети, не отзываетесь?
Пора ужинать...

... Я решил, что я влюбился в Ра-
хиль. Смущали ее годы... Можно лпа
влюбляться в двенадцатилетних? При-
помнились прочитанные романы. Утеши-
тельного ответа я з них не нашел. Но
вот же Витька Богоявленский влюблял-
ся и в десятилетних и даже имел с
ними предосудительные делишки. Вить-
ка привирает. Это верно, но есть и
доля правды в его рассказах. Я подумал
о тайне пола, о Рахили и даже вздрог-
нул: до того невозможным, немысли-
мым представилось мне то, что бывает
между мужчиной и женщиной, если
«это» отнести ж Рахили. Было обидно и
за себя, и за Рахиль. И в то же в.{>емя
я чувствовал смущение, томление, тре
пет. Какая-то властная сила, сильнее
меня, меня не спрашивая, заставляла
мучиться, раскидывала обольстительные
и жаркие картины, и в них Рахиль явля-
лась грешницей. Потом я каялся пе-
ред собой: воспитанный в духе христи-
анских (начатков и правил, лишенный в
бурсе естественного, простого общения с
другим полом, я осуждал себя и за увле-
чение Рахилью, и еще больше за свои
нечистые помыслы, хотя «это» и пред-
ставлялось мне нездешним счастьем,
выше, сильнее которого нет и ничего не
может (быть на земле.

С трудом (.треэбррол я себя, но, пре-
оборов, опять задичился и Рахили, и
Соки, и Елочки. Несколько дней я не

выходил на прогулки, а когда, не вы-
держав, вышел, то три первом же раз-
говоре с Рахилью был д о того невеж
лив, угрюм, груб, ненаходчив, чго она
отошла от (Меня и остаток прогулки про-
вела с братом и казаком.

Скоро мы помирились. Спустя не-
делю нас застала во время проулки
гроза. Елочка, Соня, казак и реалист
укрылись в сторожке. Рахиль и я отста-
ли от (них, и нам пришлось спрятаться
под небольшим железнодорожным мо-
стом. Слева, за рощей, во тьме гневно
блистали лиловые молнии с гигантски-
ми вспыхами. Гром грохотал и низвер-
гался грузными и мощными раскатами.
Пошел крупный черный дождь. Рванул
одичалый ветер, закрутился, засвистал в
ушах, застонал в проводах и сгинул
бандитом в мокрых кустах и в непривет-
ных полях... Дождь прекратился... Тя-
желая, глухая тишина повисла над зем
лей. Рахиль куталась в легкую шаль;
волосы у Рахили растрепались, она на-
спех их оправляла. По щекам скатыва-
лись крупные темные капли. Вдруг хлы-
нул ослепительный, грозный свет, над
самой головой треснул беоповатый удар,
раскатился, шарахнулся, разбился, рух-
нул грудой глыб и осколков. Рахиль
вздрогнула и бессознательно прижалась
к 'моему плечу.

— Боитесь? — шепнул я Рахили.

— Боюсь, —- тоже сполотом ответила
Рахиль.

В беспрерывных вспыхах молний, в
новых, неистовых раскатах грома мы
молча, зачарованные, смотрели Друг
другу в глаза. Что-то непередаваемое,
погибельное, прекрасное и обольститель-
ное, чтс-то пронзительное, смертельное,
упоительное и восторженное сковало все
тело. Неизвестно, сколько прошло так
времени. Дождь хлынул опять сразу ко-
сым ливнем, под ногами захлюпала вода.
Я пришел в себя, выбрал два камня,
встал на один, другой предложил Ра-
хили. Сверху кое-как нас защищал на-
стил (из бревен. Мы прислушивались к
шуму ливня.

— Вы в одной рубашке, у вас мок-
рые плечи.. — Рахиль • распахнула
шаль.
— Ничего, не холодно, — сказал я,
но от шали не отказался.

Мы прижались друг к другу. Волосы
Рахили касались -моих щек. сии пахли
свежей сыростью... Гак прошло минут
десять. Ливень -стал уставать.

— Через месяц я уезжаю учиться.

— Ия тоже уезжаю учиться в Воро-
неж. — ответила Рахиль.

Я освободился от Рахилиной шали.

«НуДкко непременно о'/ягниться в
любви» — решил я и испугался. Еще
ни разу я никому не об'я-сиялся в люб-
ви... «Да, сейчас об’яюнюсь ей в любви».
И скоса я поглядел на Рахиль. -.«Вот сей-
час, -сосчитаю до десяти -и об'яснюсь».
Я сосчитал до десяти, раскрыл даже
рот, но язык сделался стопудовым.
Опять я считал, и опять язык тяже-
лел. 11одбадривая, я корил себя за тру-
сость. Наконец, -в-се же для себя неожи-
данно, оторопело я выговорил с трудом:

— Пожалуй, если придется мне же-
ниться, я женюсь, Рахиль, только на
« /
вас одной.

Я взглянул ;на Рахиль и понял: то
страшное и прекрасное очарованье, ка •
кое -я недавно пережил, было моими
словами непорчено. Рахиль -быстро про-
шептала:

— Не говорите глупостей... все это
неправда... бы -считаете меня неумной
девчонкой.

— Нет, я вас такой не считаю, —
возразил я -с поспешной горячностью.

Рахиль глубоко вздохнула.

— Очень хочется |быть совсем взрос-
лой.

— 7 оже и мне хочется быть совсем
взрослым, хотя я и 'без того уже взрос-
лый...

— Вы не сделаетесь священником?

— Никогда не сделаюсь. Я это твер-
до -решил.

Рахиль дотронулась до моего локтя.
1 ром рокотал реже, на краю горизонта.
Вспыхивали зарницы. Почти неслыш-
но Рахиль промолвила:

— Подождите меня... мы подрастем...
это недолго... шесть-семь лет!..

Она стучала зубами. Заражаясь ее
состоянием и еле сдерживая дрожание
челюсти, я нев-нягно выговорил:

— Подожду...—Я не знал, что даль-
ше говорить, что делать... — Пойдемте
в сторожку,., дождь прекратился...

Я не посмел больше взглянуть на Ра-
хиль ни дорогой, ни в будке. Поспешно
я попрощался со всеми.

Разговор с Рахилью (представился не-
вероятным. Я дал Рахили обещание, я
связал себя с ней! Для чего, зачем? Это
же неправда, что я -женюсь на ней!..
Приду домой, напишу письмо, попрошу
освободить меня от обещания. Или, мо-
жет быть, лучше все эго превратить в
шутку, в шалость, -в болтовню? Не
^уехать ли к дяде Ивану?.. Вместе с тем
я гордился: да, я уже «как-никак» об’-
яснялся в любви, «как-никак» у меня
есть возлюбленная, «как-никак» я —
настоящий -мужчина; будет чем похва-
стать перед тугами-душителями. Муж-
ское тщеславие надувало меня индю-
ком... А в итоге всех итогов я (нахо-
дился в сумятице. ,Я чувствовал также:
в моих злоключениях повиина бурса;
она — в моей крови. Проклятая бурса!
Ни к Рахили, ни (К Соне, ни -к Елочке
не могу я подойти по-человечески: все
шиворот-навыворот... «В поле чорт нас
водит, (видно, да кружит по -сторонам...»
11о... я люблю -вас, Рахиль. Я люблю
вас, милая, славная Рахиль! Я люблю
вас, Рахиль. Вот я готов даже запла-
кать... Ах, что же делать? Что же мне
делать? Кто научит, кто поможет, кто
освободит меня от ненавистной бурсы,
от бурсы под моей кожей?!

... На горизонте трепетали огромные
зарницы, вестники грядущего!..

... Я больше не выходил на полотно
дороги... У меня хватило сил прсобороть
искушение. Я убеждал себя, что не
под стать мне, тугу-душителю, иметь де-
ло «с девчонками», бабиться, распус-
кать нюни.

В отдалении, из-за кустов, наблюдал
я иногда за канаком, Елочкой и Хоза
ровиками, как гуляли они. Показалось,
Рахиль все поглядывала на тропу, по
какой я обычно ходил... Казаку на его
вопросы, почему я не гуляю, я отвечал
что занимаюсь по арифметике. Дни
шли за днями, и все более невозможной
представлялась встреча с Рахилью.
... В те дни я вспомнил разговоры и
беседы Михал Палыча, встречи с Ива-
ном Петровичем, вспомнил Надежду
Николаевну, опять взялся за Некрасо-
ва, прочитал Решетникова к Засодим-
окого и стал внимательней пригляды-
ваться к деревенской живии. Довольно
забав, надо взять себя в руки! Многое
забытое и полузабытое из раннего дет-
ства по-новому представилось мне то-
гда.

... Еще при отце слышал я на кухне
рассказы о борзых, о гончих в имени-
ях У икс-неких и Петрово-Солово во. На
своры тратились крупные суммы. Поку-
пались, продавались, менялись необык-
новенные, чудовищною волкодавы. Со-
баки имели древнейшие родословные,
более разработанные, чем истории це-
лых округов. Знаменитые кобели и су-
ки гремели на губернии. Окрестным кре-
стьянам от них не было гни прс-хода, ни
проезда; собаки рвали одежду, терзали,
увечили, на владельцев их негде было
искать управы. Однажды спущенная
свсра набросилась 1на стадо овец и пе-
регрызла добрую их половину. В селе то
и дело передавали: Ивана Беспалых со-
баки у именья (сильно потрепали, а у
Плотниковых чуть-чуть не загрызли
трехлетнего Петяшку. Не мудрено, что
мне тогда казалось, будто барские со-
баки — главная напасть на селе.

Голодный девяносто первый год то-
же я не забыл Над родным селом, над
соседними деревнями в ту пору нависла
мулная хмарь. Черная оторопь бродила
по полям, по хатам, по гумнам. Избы
стояли с раскрытыми верхами; в рас-
пахнутые, кривые ворота виднелся пу-
стой двор. Дырявые плетни повалились.
Изможденная скотина еле передвигала
ноги. Почти ежедневно мимо нашего до-
ма проносили в церковь гробики с деть-
ми. Мужик нес гроб, охватив рукой,
подвязав его через плечо полотенцем:
шел спокойно, истозо, без шапки, из-
редка движением головы или черной от
работы рукой сбрасывая с глаз ветром
тронутую прядь волос, остриженных в
скобку. Убивалась, причитала мать;
плелась древняя старуха. В буру.чы, во
вьюжные ночи на колокольне тревожно
и низко гудели от ветров колокола: сто-

рож отбивал часы, а на другой день
истощенных, изморенных голодом лю-
дей находили окоченевшими где-нибудь
поблизости у омета, около гумна, в не-
скольких шагах от большака. Заносило
целые обозы, а хаты (засыпало до печ-
ных труб.

Пришел холерный (год. В селе у нас
холерных случаев было немного, но
опять я (видел: -мимо нас носили гроба
большие, длинные, от них веяло ужа-
сом. Рассказывали: «утречком» в дерев-
не Вознесенке Пахомовна вышла полоть
гряду, а ее и схватило, зачало коре-
жить. Помучилась Пахомовна да тут
же, между гряд, я представилась. Гово-
рили о (вымерших семьях, о заколочен-
ных хагах, о целых опустошенных де-
ревнях, о «дохту.рах» и «скубентах»,
отравителях воды в колодцах. Появи-
лось множестве бесприютных стариков,
етарух, детей. Ночью во гане мерещи-
лись кладбища, могилы, залитые (нега-
шеной известкой, скрюченные, сведен-
ные в страшных судорогах тела...

Еще припомнилось: по дороге .к род-
ным мы проезжали деревней. Вместо
хат торчали печи с почерневшими тру-
бами, подобные верблюдам. Валялись
бревна, слепи, доски, все обгорело, все
было черным-черно. Деревня пустовала.
«Что это, дядя Иван?» — спросил я
возницу. Иван (помахал кнутовищем,
равнодушно ответил: «Известно, стало
быть, погорели. Дочиста, дотла».

— А мужики где?

— Кто помер, а кто по людям по-
шел... Свет -велик...

Я удивился спокойному тону Ивана...

.. Во всем, что (виделось мне теперь
в деревне, было вымороченное, обречен-
ное, до-нельзя тоскливое и незащищен-
ное. Повсюду чувствовалась эта безза-
щитность. У Петровых сынок Ванятка
заболел и умер от каких-то необычай-
ных нарывов (на всем теле. У Сеньки
«захватило» горло, и тоже его уже ста-
щили на погост. У Дуняшки в ухо «ав-
черась» заползли тараканы, и она рев-
мяпревет, а ее (братишка Васятка ле-
жит в огневице. Где же справедли-
вость? Как бог допускает все это? И
л все больше и больше терял .в него
веру свою.
Но также я видел: беззащитность
господствует не у всех. Я, мои сестры и
братья, мои родные жили не столь без-
защитно. Мы жили куда лучше мужи-
ков. Еще лучше нас жили купцы на
базаре, хлебные торговцы, а лучше нас
и купцов жили крупные помещики.

В лавке купца Федорова, куда я за-
ходил . купить безделицу, заставал я
плюгавого мужичонку в рваном полу-
шубке, с торчащими клоками грязной
шерсти. Мужичонка, низко подпоясан-
ный кушаком, мял шапку, упра-
шивая Федорова сделать «божескую
милость», подождать «с деньжон-
ками» «самую малость», иначе ему, хо-
зяину, приходит «прямо зарез», однова
дыхнуть. Федоров по «хозяину» сколь-
зил холодными голубыми глазами и
ничего не отвечал. Приходил покупа-
тель, приказчик отпускал товар, Федо-
ров, если покупатель был из почтенных,
вел с ним неторопливую беседу и, каза-
лось, совсем забывал о мужичонке.

— Чего тебе,—обращался к мужику,
наконец, Федоров, словно впервые его
увидев.

— Насчет послабленьица... Явите...

— Уговор помнишь?.. Денежки счет
любят... Прикрой за собой дверь-то со
двора... Со двора, говорю... Эх, непо-
нятливый какой...

Мужичонка брел по базару с серым
лицом.

— Насчет понятнее у них не ищите,
не полагается, — говорил покупатель в
чуйке, подлаживаясь к Федорову. Фе-
доров неспеша полными пальцами в
кольцах и перстнях стучал на счетах.

Купцов наших я возненавидел с дет-
ства. Противны были их долгополые
кафтаны и сюртуки, суконные поддев-
ки, дубленые тулупы, расчесанные боро-
ды, сквалыжничество, елейность, возды-
хания, поминовения, продажа гнилого
товара.

Наперекор купечеству, хлебным тор-
говцам вставал передо мной величавый
и спокойный образ Назара Пашкова.
Жил он от нас верстах в трех, в не-
большой деревеньке. Было Пашкову за
семьдесят, но выглядел он еще
крепким. Кряжистый, дородный, вы-
сокого роста, плечистый, с окладистой

во всю грудь бородой, всегда чисто оде-
тый, он подчинял себе людей ладной, в
себе уверенной осанкой, неторопливой,
рассудительной речью, размеренными
движениями. Он был женат в третий
раз и, указывая на четырех рослых ядре-
ных и работящих сыновей, добродушно
шутил:

— Еж-е, .переживу их всех, с послед-
ней хозяйкой в придачу.

Жил он небогато, но в достатке. У
него не делились, и семья насчитывала
около сорока душ.

— Густо; еж-е, густо...

Приветливый и гостеприимный, он
ни перед кем не заискивал, ни у кого не
одолжался; начальство недолюбливал,
с купцами не дружил, а помещиков счи-
тал непутевыми. Только добро люд-
ское мотают.

В саду Пашкова от наливных румя-
ных яблоков в два мужицких кулака ло-
мались ветки; груши—баргамот—были
прямо об ядение... пасека, парной .сото-
вой мед — всего хватало. Мед подава-
ли гостям в расписных чашах вместе с
душистыми ломтями хлеба, выпеченного
на поду.

Казалось, Пашков все испытал, все
узнал ему нужное, нечем удивить его,
все он обсудил, взвесил, правдивый,
честный и мудрый. Он заставлял почти-
тельно себя слушать, и я иногда заме-
чал, что даже Николай Иванович, че-
ловек самолюбивый и гордый, с Пашко-
вым обращался, как со старейшим и
благословлял его по-особому истово.

Пашков был обломком старого нату-
рального деревенского уклада. «Чугун-
ка», базар, хлебная ссыпка этот уклад
разрушали. Базар с каждым годом от-
страивался, протягивались новые «кон-
цы», появлялись новые люди, обороти-
стые, дошлые, с бессовестными глазами,
с наглыми взглядами. Чуйки, поддевки,
старомодные сюртуки до пят, похожие
на лапсердаки, сменялись пиджачными
парами, шубами на лисьем меху. Мел-
кая торговля уступала место крупным
оборотам. С завистью рассказывали,
как в уезде хлебный торговец Урюпинов
за одну осень на пшенице, проданной за
границу, схватил «куш» около ста ты-
сяч, а торговец Финогенов тоже изряд-
но набил карманы на овсе. Один стал
торговать баскунчакской солью, отпра-
вляя ее вагонами, другой скупал лес
на корню, третий выгодно, за бесценок
приобрел помещичье имение, четвертый
«обладил» в соседней округе кирпичный
завод.

— Ого-го... — гоготал купчина Рун-
дуке в с арапником в руке и в каких-то
особых, чуть ли не сафьяновых сапож-
ках.

Детей теперь обучали в гимназиях и в
реальных училищах. Они приезжали на
каникулы и радовали родительские серд-
ца мундирчиками, светлыми пуговица-
ми, кантами, позументами.

Заводили кровных рысаков и на ка-
таньях старались друг друга обогнать,
с присвистом, с гиканьем, с оскаленны-
ми зубами.

В домах появились рояли, персидские
ковры, дорогая утварь, серебро, хру-
сталь, картины в зело юных рамах. Оте-
чественное, православное купечсс'ЛЕО
требовало выселения евреев, посылало
челобитные и ходатаев в губернию. Пус-
кали слухи про мацу, замешанную на
дегокой крови, про то, что все жиды в
тайном сговоре против престола и цер 
кви, опутывают страну хитроспле-
тениями и являются агентами нето
«англичанки», нето «немчуры», нето
«французишки». Стали наезжать тем-
ные дельцы, частные поверенные, (Не-
обыкновенные говоруны, вояжеры...

... А поля попреж(нему, как п встарь,
в крепостную перу, томили мужика
страдой; по колена з грязи мужики вяз-
ли с сохой, орали, непотребно ругались
на сивок, на саврасок, на весь мир, «(ис-
пивали» мутной и теплой «водицы»,
обедали «картохой», луком, квасом,
куском черного черствого хлеба, считая
селедку, тарань редким лакомством. На
окраинах села плодились убогие, хилые,
глиняные мазанки без единого деревца
и даже без огорода; избы дряхлели,
уходили в землю; рядом же вдруг, по
щучьему веленью, взмахивала железная
крыша кулака. Пахло разогретой смоля-
ной стружкой; в стороне раскорякой
плотно усажнзался помес~игель'ный ам-
бар с огромадным замчищем...

Я видел и крестьянское разорение, и
рост базара. А тут еще книги, Михал
Палыч, Некрасов. Зазвучали опять де
донские разбойные песни; злая неправ-
да крестьянской жизни мозолила гла-
за, да и свое, бурсацкое, житье-бытье >ие
внушало радости. И я все больше убе-
ждался, что нигилисты правы Смутно
я слышал о Чернышевском, он постра-
дал за мужиков. и его сгноил царь на
каторге.

... Нозое слово нужно было претво-
рять в дело. Прежде всего я попытался
ближе сойтись с деревенскими ребятами,
со сверстниками в раннем детстве. Но де-
ревенские ребята выглядели солиднее и
положительнее меня. Они рассуждали,
точно взрослые, и все о вещах, связан-
ных с трудовым сельским бытом. И вер-
но: они вставали вместе со взрослыми,
на заре или даже затемно, помогали в
ноле, на сенокосе, убирали рожь, овес,
задавали корм скотине, запасали
хзорост на зиму, ездили на станцию,
на базар, на мельни<|цу. Я не замечал в
них к себе зависти, к тому, что я чище
их был одет, был свободен от деревен-
ской работы, но я чувствовал, учение
мое они (считают делом пустым. Оки
принимали меня в свою среду, но как-то
насмешливо и (снисходительно. Слова
мои о богатых и бедных, что (крестьяне
кормят своим трудом помещиков, чи-
новников, церковь, купцов, кулаков,
оставались без ответа. Ребята почесы-
вали спины и переводили разговор на
разные деревенские происшествия, на
дезок. Это меня обижало, я умолкал.

Неудачны были и попытки убедить
взрослых, что им живется худо и что у
них много разных нахлебников и за-
хребетников. Больше всех меня огоро-
шил церковный сторож Яков, безлошад-
ный бедняк

— За такие, брат, речи в кутузку
представляют, — об’явил он мне реши-
тельно, щурясь и доставая кисет. — За
таких смутьянов, друг мой ситцевый,
награждают, ежели представишь по (на-
чальству... И то оказать, барам выгод-
но (мужика мутить. Он намутит мужика,
сам в сторону, втегулевку, поминай, как
звали-прозывали, а мужику взашей, му-
жику вшей в тюрьме кормить, мужи-
ку цепями звенеть. Слыхали... знаем...

После Яковлевой отповеди я решил
уйти в подполье. Я добыл копироваль-
ной бумаги и уединился в болоте. На
кривых ветлах, |В камышах, одолеваемый
мошкарой, я смастерил из досок непри-
хотливое логово. В поте лица, изловча-
ясь так и эдак, — стола у меня не бы-
ло, — я вдохновенно сочинил пламен-
ное воззвание к труженикам. Воззвание
не должно отличаться велеречием, и оно,
действительно, получилось у меня крат-
кое. «Вставайте, крестьяне, поднимай-
тесь! Довольно спать!.. — так начина-
лось оно безо всяких околичностей. —
Бейте всех живодеров—помещиков, куп-
цов, чиновников, офицеров, кулаков!
(Духовных я, должно быть, покривив
душой, пожалел.) Бейте их чем попало.
Устраивайте сами, без них, свою жизнь,
как хотите. Свобода или смерть! Долой
тиранов!..» — в таком примерно духе
составлено было мое кровожадное воз-
звание.

Призыв устраиваться по усмотрению
показался неопределенным. В каком
смысле устраиваться, на каких нача-
лах? Поразмыслив, я пришел к заклю-
чению: если свобода, пускай и будет
полная свобода. При свободе народ ни в
каких предписаниях не нуждается; сво-
бодный народ бесспорно меня умнее, он
разберется, какие ему завести себе по-
рядки. Тах убедив себя, я уже больше
нимало не беспокоился ни за народ, ни
за свободу, ни за порядки. Воззваний
было заготовлено с дюжину. Для гран-
диозного мятежа их словно бы и не-
хватало, но от копеечной свечи Москва
сгорела. На первое время хватит. Даль-
ше посмотрим.

Предстояло решительное об’яснение с
Рахилью. Забыл упомянуть: я с ней
к тому времени уже стал опять встре-
чаться. Первая встреча произошла не-
взначай, около станции. У обоих у нас
дрожали губы и голоса, но Рахиль скоро
овладела собой, тогда и я освоился
с ней. Теперь я решил ее привлечь
к потайному «общему делу» и назна-
чил ей свидание в кустах. Отправился я
на свиданье с предосторожностями: ста-
рательно избегал встреч и даже обошел

пеструю корову; она показалась мне по-
дозрительной. Я приседал, пригибался,
делал стойки, прислушивался, пригля-
дывался, то и дело проверял в карма-
не наличие своих выразительных вов-
з ваннй. «Нет, Якову меня не поймать!..»

Рахиль запоздала явиться, и я суро-
во отметил ей опоздание. Рахиль оправ-
дывалась: она не могла раньше притти:
мама усадила ее перебирать малину для
варенья. Поморщившись, я рассказал
Рахили про нигилистов и про стра-
данья мужиков. Жизнь мужиков я
изобразил по Некрасову. Ждать не-
чего. Время приспело. Общее дело
требует самоотверженных работников.
Согласна ли Рахиль помочь мне в
опасной борьбе против помещиков,
купцов, кулаков, против солдат, чи-
новников? В ближайший базарный день
мы раскидаем воззвания.

Рахиль меня слушала с ошеломлен-
ным видом. Припухлые губы у нее рас-
крылись. Для окончательной убедитель-
ности я показал Рахили заготовленные
воззвания. Читала их она так долго, что
терпенье мое стало истощаться. Нако-
нец Рахиль подавленно спросила:

— Торговцев хлебом тоже надо всех
перебить ?

— Жалеть не приходится. Они все—
кровопийцы.

— Значит, моего папу тоже мужи-
ки убьют? Папа ссыпает и продает
хлеб/

Этого осложнения я не предвидел.
Рахиль ждала раз’яснений.

Призвав на помощь все свое сообра-
жение, я раз’яснил ей:

— Так рассуждать нельзя: у одно-
го — папа, у другого — мама, у треть-
его — бабушка или дедушка. На это
нельзя обращать внимания.

— А если я не могу не обращать
внимания? И папа, и мама, и Соня, и
Мося, и все наши мне очень дороги...

Я непреклонно и сурово раз’яснил:

— Надо выбирать между ними и об-
щим делом.

Рахиль провела рукой по виску, сти-
рая с него пот. На открытой шее у нее
трепетала жилка. Я ждал, Рахиль дол-
го не давала ответа, потом заплакала и
вынула из-за пояса платок с розовой
каймой. Ока сдерживала слезы, как
могла, но они обильно мочили платок.

Имей дело с девчонками 1

— Не плачьте, — промолвил я угрю-
мо, глядя на ближний куст, облитый ве-
черними лучами; там беззаботно чири-
кали неугомонные птахи.

— Не буду плакать; это я гак, —
прошептала Рахиль и, действительно,
плакать перестала... —• Хорошо, я со-
гласна; давайте паши воззвания.

.Вот я и обратил 1В новую веру одну
душу. Для начала это недурно. Об-
щее дело подвигается вперед. Я пере-
дал Рахили несколько воззваний. Ра
хиль просила дать ей еще. Хорошо я,
значит, воодушевил ее. Тут я заметил,
воззвания мои нижем не подписаны. Да,
я опростоволосился. Какой смысл име-
ет 1раапрост]ранение их, если неизвестно,
от кото они исходят. Сомнениями я по-
делился с Рахилью. Она согласилась со
мной. Как же подписать воззвания?
Подпишем: союз кровавых мстителей.
Предложение подействовало на Рахиль,
видимо, неважно, но она почему-то не
возражала и только сказала, что подпи-
си она сделает сама дома.

— Будьте осторожны, Рахиль,—«учил
я се подпольным навыкам.

— Буду осторожна.

— Непременно измените почерк, под-
писывая воззвания. Жалко, что вы не
умеете твердо писать левой рукой. Впро-
чем, я тоже не умею писать левой ру-
кой...

Мы уговорились встретиться здесь,
на прежнем месте, после свершения об-
щего дела...

Утром я отправился свершать общее
дело. Базар собрался на славу. Вовы
ржи, яблок, дынь, арбузов, картофля
мешались с палатками красного товара,
с ларьками; манили к себе игрушки,
пряники, глиняные свистульки, лубоч-
ные книжки. Много добра лежало и
просто на дерюгах. Пахло пылью, дег-
тем, сеном, человечьим потом, ситным
хлебом, кумачом. Ржали лошади, блея-
ли овцы, мычали коровы, высоко взме-
тывался пронзительный поросячий визг.
Пестро, шумно, весело, людно.

11адо было незаметно раскидать воз-
звания. Дело это раньше представля-

лось мне легким, но на поверку
сразу обнаружились трудности. Оста-
вить воззвания на земле? Но бумажки
затопчут ногами. Раздать их по рука'м?
} {о за раздачей могут поймать и пред-
ставить уряднику или самому станово-
му. Огорченный, растерянный, толкался
я повсюду. I де-то моя Рахиль? Чудес-
ная Рахиль. Я люблю вас, Рахиль. Я
очень люблю вас, Рахиль... А если се
арестуют? Мне стало жалко Рахиль. Не
рановато ли втянул я ее в общее де-
ло? Но... свобода жертв искупительных
просит... Воззвания отягощали карман.
Пора было действовать... Нсхватало еще
одного: Рахиль распространит воззва-
ния, а .я не сумею.

Я стал вертеться возле телег. Улучив
сходную минуту, сунул бумажку в одну
из них, между кулями ржи. У телеги
стоял широкоплечий мужик с кнутом в
руке, без шапки, босой; ноги у него
были до того грязны, что, казалось, мой
их целый год — 1не отмоешь. Подсунув
листок, я зашел спереди лучше разгля-
деть, кого я хотел поднять на грозное
восстание. Мужик с «грязными ногами
неопеша вертел цыгарку, провожа я спо-
койными глазами проходивших мимо.
11а запыленном его лице недавний пот
оставил следы в виде засохших ру чьев.
Густая, соломен наго .цвета борода силь-
но свалялась, в ней застряли крошки
черного хлеба. Не таким представлялся
мне крестьянин, готовый к восстанию.
Решительно в нем ничто не ука-
зывало, будто он отзовется на воз-
звание и поднимется громить поме-
щиков и полицию. Слишком простецкий
был у него вид, простецкий и мирный...
Едва ли примкнет он к кровавым мсти-
телям! Едва ли!

Должно быть, я слишком пристально
разглядывал боевые свойства селянина.

— Что ты, милай, глаза на меня рас-
пялил? Или я с того света явился? —
Мужик показал ряд ровных и сильных
зубов.

— Я ничего... Очень ты мне нужен,—
ответил я упавшим голосом, стараясь
прикинуться беззаботным.

— Ничего... — заметил добродушно
мужик; он вынул из кармана спички,
«акурив, продолжал: «Ничего!.. Иной
пошныряет, глядишь, с воза полушубок;
упер, поминай, как звали... Да... по-
стой... Ты чьих будешь-то ? . Я тебя,
будто, в церкви анамеднясь видел, ей-
же-ей.

— Ничего ты меня не видел...—рас-
терянно пробормотал я, пятясь...

— Видал... верно слово, ведал... ты
у правого крыльца стоял...

Я поторопился скрыться в толпе. Не-
удача и неудача! И дело-то словно бы
простое, а ше повезло. Понятно, мужик
с грязными ногами на воззвание не отзо-
вется, но дело может :и того хуже обер-
нуться. Листок, возможно, попадет ему
в руки; возможно, он прочтет листок,
либо даст его прочитать кому-нибудь
другому, если сам неграмотный; воз-
можно, гут он вспомнит, как я вертел-
ся около ею воза, догадается, кто подсу-
нул листок, и донесет Хотел же сторож
Яков на меня донести... Листок надо
взять обратно... Я стал опять вертеть-
ся около воза. К беде моей мужик усел-
ся на кулях и, свесив ноги, безмятежно
созерцал базар, видимо, безотчетно ра-
дуясь погожему солнечному дню. Ре-
шительно син никуда не торопился. Бы-
ло даже непонятно, для чего притащил-
ся он на базар с возом. Другие едут
прямо к хлебным скупщикам и там ждут
очереди; иные ищут покупателя, вы-
глядывают, приглашают, торгуются, бо-
жатся, ругаются, требуют надбавки, а
этот лентяй, этот мужлан навалил на
телегу кулей и сидит себе на Них, точно
и впрямь ему незачем их продавать. О,
русская обломовщина!.. Долго вертелся
я около телеги. Наконец, к возу подо-
шел скупщик в парусиновом пиджаке.
Мужик неторопливо слез с воза и так
же неторопливо повел со скупщиком
разговор. Был момент: и скупщик, и му-
жик обернулись к телеге спинами, и я,
дрожа от напряжения ш страха, подо-
брался к кулям, схватил листок, смял
его в руке.

— Ты чго же это делаешь здеся, дуй
тебя горой, непутевого!..—гаркнул му-
жик. оглядываясь на телегу. Я со всех
ног бросился от телеги, стараясь сги-
нуть в толпе.

— Держи его, держи, лопоухого' —
услышал я за собой зычный крик

и прибавил ходу Кто-то попы-
тался схватить меня. Кто-то расто-
пырил руки. Я рванулся изо всех
сил, юркнул между людьми, обо-
гнул лавку со скобяным товаром, опять
замешался в толпу. Никто больше не
гнался за мной.

Удрученный неудачей, опасаясь мновь
повстречаться с мужиком, которого я
поднимал без успеха на восстание, я
отложил «общее дело» до времен не-
определенных и более благоприятны^...

... Но что с Рахилью, < -моей славной
помощницей? Обошлось ли у нее «об-
щее делА»? Где ты, моя верная подру-
га?..

Вечером произошло нетерпеливо ожи
даемое свиданье в кустах. Увиден Ра-
хиль на дорожном полотне, я хотел бы-
ло поспешить ей навстречу, но подполь-
ные правила, мною придуманные, заста-
вили меня сдержаться. Рахиль тоже, ка-
жется, мне обрадовалась. Желтые лу
чи вечернего солнца искрились в ее
волосах, и вся она казалась пропитан-
ной ими. Полевой легкий ветео трогал
пряди над ушами.

— Как сошло общее дело?

Рахиль помедлила ответом. Отбросив
прядь от глаза, промолвила:

—• Удачно сошло.

— Распространили?

— Распространила... А у вас как со-
шло общее дело?

— Мое общее дело тоже удачно со-
шло...

Я сказал это без заметного смуще
ния. Не признаваться же в неудачах пе-
ред девчонкой.—Воззвания распростра-
нил... вел среди мужиков беседы... ни-
чего... Слушали внимательно... согла-
шались...

Вдруг Рахиль вспыхнула вся разом,
опустила голову и отвернулась. Потом
она выпрямилась, приподняла покатые
и худенькие плечи, решительно на меня
взглянула и твердо вымолвила:

— Я сказала вам неправду... я... на
базар не ходила... ваши листки я все
разорвала...

— Почему же? — спросил я в смя-
теньи.

— Ничего этого не нужно... Мы не
доросли еще до общего дела. Я ничего
в нем не понимаю. Вам тоже им рано
заниматься... я почти всю ночь аге опа-
ла... все думала... вы на меня не оби-
жайтесь...

Солнце у края горизонта вышло из-
за тучи и брызнуло густейшим пучком
лучей, от залившись в глазах Рахили. В
них (плавились золотистые иокорки. Гла-
за были честны, правдивы и чисты...
Тогда и я признался:

— Я тоже вам сказал неправду... На
базаре я был, но у меня ничего не
вышло,—И я поведал ей без прикрас,
что случилось со мной около воза. Ру-
мянец не сходил со смуглых щек Ра-
хили, когда она слушала мои признания.
Выслушав, она лукаво пошутила:

— Хотела бы я поглядеть, какой вы
были около кулей... — она рассмеялась.
Я тоже рассмеялся... Заря багровым по-
логом сб'яла запад.

— А все же впереди червонное цар-
ство,—заметил я напыщенно, глядя на
закат.

— А все же очень хорошо, что все
так благополучно окончилось,—заметила
Рахиль и провела ладонями по щекам.

Возвращался я домой довольный. Ни-
когда раньше я не предполагал, что

иные признания своих проступков доста-
вляют отраду и успокаивают.

... Пора было в бурсу. Накануне от’-
езда, прощаясь, Рахиль чуть-чуть за-
держала мою руку в своей:

— Большой был тогда ливень под
мостом... — Она взглянула на меня и
тут же отвела глаза...

— Да... ливень и гроза были боль-
шие, — смущенно ответил я Рахили.

Молчание...

— Вы, пожалуйста, не пейте...—ска-
зала Рахиль глуше.

На мгновенье мне хотелось признать-
ся, что о своем пьянстве я налгал ей,
но я да том ей не признался; я сказал
угрюмо:

— Очень трудно отвыкнуть... при-
вычка и компания... постараюсь...

На другой день я проезжал через
мост, где укрывались мы от дождя. Сде-
лалось очень тоскливо...

... Мама и Ляля нашли, что я замет-
но изменился; стал обходительнее и
внимательнее, а угловатость моя сгла-
дилась. Тугам-душителям о Рахили я
ни словом не обмолвился.

«Новый мир>, кн. № 4

(Окончание следует)
Наука и жизнь

РЕНТГЕНОВЫ ЛУЧИ И РАДИИ И ИХ ПРИМЕНЕНИЕ В МЕДИЦИНЕ

Проф. М. И. Неменов

1

ткрытие рентгеновых лучей и ра-
дия произвело грандиозную ре-
волюцию в области знания.

Рентгеновы лучи и радий совершенно
изменили наши представления о строе-
нии материи; они совершенно пересозда-
ли физику как науку. Значение рентге-
новых лучей и радия для медицины и
биологии огромно. Рентгеновы лучи да-
ли возможность заглянуть внутрь живо-
го организма, изучить его анатомию,
физиологию при жизни, переоценить то,
что казалось нам на основании изучения
трупов абсолютной истиной. Рентгеновы
лучи и радий дали нам возможность
воздействовать на те или иные клетки
живого организма, судить о их роли.
Наконец рентгеновы лучи и радий сде-
лались могущественным лечебным фак-
тором, при помощи которого излечивает-
ся целый ряд наиболее тяжких заболе-
ваний и прежде всего раковые опухоли.
Если принять во внимание, что со вре-
мени открытия рентгеновых лучей и ра-
диоактивных веществ не прошло еще и
сорока лет, то становится ясным, какие
грандиозные перспективы открывает
кам изучение новой области знания
рентгенологии и радиологии.

2 Рентгеновы лучи

Осенью 1895 года Вильгельм-Кон рад
Рентген, бывший тогда профессором
физики з Вюрцбургском университете,
открыл «новые» лучи, а 23 января

1896 года ок сделал свой знаменитый
Доклад в физико-медицинском обществе
того же университета. Рентген' занимал-
ся в своей лаборатории изучением ка-
тодных лучей, изучением законов про-
хождения тока через трубки с сильно
разреженным воздухом. В лаборатории у
него находился экран (лист картона),
покрытый двойной солью—цианистого
бария и платины.

Рентген обратил внимание на то, что
всякий раз, когда он пропускал через
трубку с разреженным воздухом (так
называемую круксову трубку) от рум-
корфовой катушки ток высокого напря-
жения, экран вспыхивал ярким зеленым
светом. Это происходило и тогда, когда
трубка покрывалась непроницаемым для
видимых лучей света картонным футля-
ром. Таким образом, Рентген легко мог
сделать заключение, что из круксовой
трубки, когда через нее проходит ток
высокого напряжения, исходят невиди-
мые лучи, проходящие сквозь картонный
футляр и вызывающие свечение экрана--.
Эти невидимые лучи Рентген назвал
икслучами, а весь научный мир их
вскоре назвал лучами Рентгена.

На первом своем докладе об икс-лу-
чах Рентген привел и главнейшие свой-
ства этих лучей. Эти свойства сводятся
к следующему: 1) на том месте круксо-
вой трубки, где катодные лучи встре-
чают препятствие в виде ли стенок труб-
ки, или в виде специальной металличе-
ской пластинки, возникают нового рода
лучи; 2) эти лучи невидимы и могут
вызывать свечение, попадая на некото-
рые тела; 3) эти лучи обладают спо-
собностью проникать через плотные, не-
проходимые для лучей видимого света
тела. При этом они тем труднее про-
ходят, чем выше атомный вес данного
тела. Так лучи эти легко проходят че-
рез алюминиевую пластинку толщи-
ною в 1 мм. Гораздо труднее они прохо-
дят через такой же толщины пластинку
из меди. Еще более трудно они прони-
кают через такой же толщины пластин-
ку из свинца и т. д.; 4) эти лучи обла-
дают так же, как и лучи видимого све-
та, химическим действием; сии дей-
ствуют, подобно им, на фотографическую
пластинку; они оазлагают некоторые
иодистые соединения и т. д.; 5) они,
подобно видимым лучам света, распро-
страняются прямолинейно, и интенсив-
ность освещения ими обратно пропор-
циональна квадрату расстояния;
6) рентгеновы лучи обладают способ-
ностью ионизировать газы, т.-е. делать
непроводящие электрический ток газы
проводящими его. Это свойство указы-
вает на способность рентгеновых лучей
расщеплять электрически нейтральные
молекулы газа на положительные и от-
рицательные частицы.

Однако ни Рентгену, ни другим иссле-
дователям вплоть до 1912 года не уда-
лось обнаружить у рентгеновых лучей
основных свойств, характерных для ви-
димых лучей света. Эти основные свой-
ства—интерференция и дифракция, пре-
ломление и отражение. Это обстоятель-
ство не давало права считать, что рент-
геновы лучи по природе своей тожде-
ственны лучам видимого света. Однако
многие исследователи считали, что рент-
геновы лучи отличаются от видимых лу-
чей света только длиною своей волны.
Длина их волны в тысячи раз меньше
самых коротковолных лучей видимого
света. Интерференции, дифракции, отра-
жения и преломления, по мнению этих
исследователей, нельзя было обнару-
жить у рентгеновых лучей именно бла-
годаря этой чрезвычайно незначитель-
ной длине волны. Как известно, дифрак-
цию видимых лучей света мы опреде-
ляем при помощи так называемой ди-
фракционной решетки, представляющей

стеклянную пластинку, на которую на-
несено большое количество чрезвычай-
но узких щелей (или вернее желобков).
Необходимо, чтобы длина волны луча
приблизительно соответствовала бы ши-
рине щели, а так как, по теоретическим
вычислениям, длина волны рентгеновых
лучей в среднем должна равняться
Ю-8 —10 е см., то было совершенно
очевидно, что такой дифракционной ре-
шетки никакими искусственными сред-
ствами создать невозможно.

Однако благодаря гениальной идее
Лауэ этот вопрос в 1912 г. был разре-
шен Лауэ предложил использовать в
качестве дифракционной решетки есте-
ственный кристалл. По существовавшей
уже тогда теории Бравэ в кристалле
атомы расположены правильными ряда-
ми, и между ними имеются совершен-
но одинаковые промежутки. При помо-
щи теоретических вычислений можно
было считать, что промежутки между
атомами в кристалле соответствуют при-
близительно величине 10'8 — 10'9 см.,
т.-е. эти промежутки соответствуют при-
близительно предполагаемой длине вол-
ны рентгеновых лучей. И действительно,
Лауэ, пользуясь кристаллами как ди-
фракционной решеткой, получил фигуры
интерференции, аналогичные тем, какие
получаются от видимых лучей света при
пользовании искусственной дифракцион-
ной оешеткой. Этим было доказа-
но, что рентгеновы лучи пред-
ставляют собою по природе
своей лучи, совершенно то-
ждественные с лучами види-
мого света.

Незначительная длина волны, кото-
рой обладают рентгеновы лучи, объяс-
няет также их способность проходить
сквозь плотные тела, не задерживаясь
ими. Подобно тому, как лучи видимой
части спектоа не представляют собою
лучей одинаковой длины волны (напри-
мер лучи красные и лучи фиолетовые),
так и рентгеновы лучи не представляют
собою лучей одинаковой длины волнь!,
они бывают большей и меньшей длины
волны. Длина волны рентгеновых лучей
зависит от напряжения, которое было
приложено к электродам трубки. Чем
выше это напряжение, тем короче дли-
на волны рентгеновых лучей, и наобо-
рот. Лучи, отличающиеся короткостью
своих волн, обладают способностью лег-
че проникать сквозь плотные тела, чем
лучи, имеющие более длинную волну.
Лучи первого рода на практике называ-
ются лучами жесткими, а лучи второго
рода—лучами мягкими.

Открытие рентгеновых лучей относит-
ся к величайшим открытиям всех вре-
мен. Мы видели, что оно былр сделано
почти случайно. Однако эта случай-
ность только кажущаяся. Открытие
рентгеновых лучей было подготовлено
всем ходом развития физики и техники.
Открытие рентгеновых лучей было не-
возможно до развития учения об элек-
тричестве, до изучения катодных лучей,
наконец до создания мощных воздуш-
ных насосов. Эти все условия были на-
лицо, когда Рентген сделал свое откры-
тие. Еще до Рентгена Ленард работал
с трубкой Крукса при условиях, при
которых он несомненно имел дело с
рентгеновыми лучами; однако Ленард не
открыл рентгеновых лучей. Рентгену
поэтому принадлежит великая заслуга
гениального экспериментатора и наблю-
дателя: мимо него рентгеновы лучи не
прошли.

3.	Радиоактивные тела

Другое великое открытие, поразившее
мир вслед за открытием рентгеновых лу-
чей, было открытие радиоактивности.
Это великое открытие несомненно яви-
лось результатом открытия Рентгена. От-
крытие Рентгена толкнуло научную
мысль по определенному пути. Невиди-
мые рентгеновы лучи действуют на фото-
графическую пластинку, вызывают свече-
ние (флуоресценцию) различных тел.
Естественно, что физики стали искать
и в природе аналогичных явлений. Зна-
менитый французский ученый Бекке-
рель занимался исследованием свойств
тел, фосфоресцирующих под влиянием
солнечного света. Он изучал характер
излучения, испускаемого фосфоресциру-
ющими телами, он искал «темных», не-
видимых лучей. Для этой цели он под-
вергал действию солнечных лучей раз-
личные фосфоресцирующие тела и после

этого заставлял их действовать на фо-
тографическую пластинку, завернутую
в черную непроницаемую для видимых
лучей бумагу. В числе веществ, которы-
ми пользовался Беккерель, была также
и урановая смола. Желая поставить опыт
с нею, Беккерель приготовил завернутую
в черную бумагу пластинку и, урановую
смолу, которую он собирался подверг-
нуть освещению солнечными лучами.
Однако в течение нескольких дней не
было солнца, и урановая смола проле-
жала неосвещенной на пластинке. После
проявления пластинки она оказалась
освещенной, несмотря на то, что урано-
вая смола не подвергалась освещению
лучами солнца и пролежала на пластинке
в шкафу. Это заставило Беккереля сде-
лать заключение, что урановая смола
обладает способностью сама по себе,
не будучи освещенной другим источни-
ком света, испускать невидимые лучи,
способные проникать так же, как и
рентгеновы лучи, сквозь плотные тела
(черная бумага). Это открытие и обо-
значает собою открытие ряда радиоак-
тивных тел.

Главнейшие свойства радиоактивных
тел заключаются в их способности:
1) испускать невидимые лучи, 2) дей-
ствовать на фотографическую пластинку,
т.-е. вызывать химические реакции,
3) вызывать свечение различных тел—
фосфоресценцию и флуоресценцию,
4) ионизировать газы. Таким образом,
вышеупомянутые свойства радиоактив-
ных тел совпадают со свойствами рент-
геновых лучей. Однако дальнейшие
исследования показали, что радиоактив-
ные тела испускают не только лучи, по
природе своей сходные с лучами Рент-
гена, но еще два рода лучей. В общем
же радиоактивные тела испускают гам-
ма-лучи, совершенно сходные с лучами
Рентгена, но обладающие еще более ко-
роткой волной. Эти гамма-лучи так же,
как и рентгеновы лучи, представляют со-
бою электромагнитные колебания (вол-
ны) , как и видимые лучи света. Бета-лу-
чи, испускаемые радиоактивными телами,
представляют собою электроны—эле-
ментарные заряды отрицательного элек-
тричества,—и наконец третий род лучей,
испускаемых радиоактивными телами,
альфа-лучи, представляют собою элек-
трически положительные атомные ядра
элемента гелия. Соответственно природе
этих трех видов лучей они отличаются
и различной скоростью. В то время, ко-
гда гамма-лучи, сходные с лучами света,
имеют скорость, одинаковую с ним,
скорость бета-лучей меньше скорости
света. Альфа-лучи обладают очень ма-
лой скооостью. Совершенно различна у
гамма-, бета- и альфа-лучей способность
проникать сквозь плотные тела. В то
время, когда гамма-лучи проходят через
плотные тела гораздо сильнее, чем са-
мые коротковолные известные нам рент-
геновы лучи, бета-лучи обладают срав-
нительно малой способностью проходить
сквозь плотные тела. В то время как
гамма-лучи могут проникнуть через же-
лезный брус толщиной в 30 см., бета-
лучи могут пройти лишь через тонкую
алюминиевую пластинку. Альфа-лучи
задерживаются уже целиком листом
писчей бумаги.

Главными представителями радиоак-
тивных тел являются элементы; уран, то-
рий и радий. Наибольшее значение
имеет элемент радий, открытый Марией
Складсвской-Кюри в 1898 году. Благо-
даря гениальным исследованиям Резер-
форда, Кюри, Содди, Рамзая и др. в
значительной мерс выяснена сущность
радиоактивности. До этих исследований
казалось, что основной закон о сохране-
нии энергии колеблется. И действитель-
но, каким образом можно было объяс-
нить, что мертвые тела, как уран, радий,
торий, непрерывно, без применения
внешней силы испускают огромное коли-
чество энергии. Так, по вычислениям,
1 грамм радия, если превратить всю
испускаемую им лучистую энергию в
тепловую, в течение часа образует
133 калории. При этом средняя продол-
жительность «жизни» радия равна
2.5С0 лет. Таким образом мы в радии и
радиоактивных телах как бы имеем не-
исчерпаемый источник энергии, происхо-
ждение которого вначале казалось не-
ясным. Благодаря работам вышеупомя-
нутых исследователей точно установлен
источник этой таинственной энергии.
Энергия радиоактивных тел освобо-
ждается при постоянном распаде атомов,

из которых они состоят. Сущность ра-
диоактивности и заключается з том, что
радиоактивные тела подвержены посто-
янному атомному распаду, и при этом
освобождается внутриатомная энергия.
Радиоактивные элементы постепенно пу-
тем распада их атомов превращаются из
более сложных з другие, менее сложные
элементы. Одни радиоактивные тела
превращаются в другие в очень короткое
время, длящееся часами или даже ми-
нутами, другие, как радий, существуют
2.500 лет и даже, как уран,—8 миллиар-
дов лет. Совершенно очевидно, что, чем
выше радиоактивность данного элемен-
та, тем более короткое зремя он сущест-
вует. 1 аким образом, в настоящее
время доказано, ио крайней мерс для ра-
диоактивных элементов, что одни эле-
менты путем непрерывного испускания
альфа-, бета- и гамма-лучей постепенно
превращаются в другие элементы. I ак
например уран, превращаясь через раз-
ные промежуточные стадии в радий,
эманацию радия, полоний, в конечном
счете превращается в свинец. В свинец
же превращается другой основной радио-
активный элемент — торий. Таким
о б о а з о м альфа-лучи, испус-
каемые радиоактивными те-
лами, представляют <?о б о ю
фрагменты разрушенных
атомных ядер распадающего-
ся элемента; бета-лучи представля-
ют собою электроны, входившие в рас-
падающиеся атомы, а гамма-лучи пред-
ставляют собою лучистую энергию,
электромагнитные колебания, которые
являются результатом превращения осво-
бождающейся при распаде атома внутри-
атомной энергии.

4.	Современные рентгеновские
установки

За 35 лет, прошедших со времени от-
крытия Рентгена, техника сделала ог-
ромные успехи. Современные рентгенов-
ские установки, предназначенные для
исследования больных или для их лече-
ния, совершенно не похожи на ту прими-
тивную установку, при помощи которой
Рентген сделал свое великое открытие.
Вместо так называемой румкорфовой ка-
тушки, дававшей напряжение в несколь-
ко тысяч вольт, сейчас стоят мощные
трансформаторы, дающие напряжение в
сотни тысяч и даже миллионы зольт.
Вместо примитивной трубки, которая
впервые показала человеку рентгеновы
лучи, пришли сложные, мощные прибо-
ры, выдерживающие колоссальное на-
пряжение и беспрерывную работу в те-
чение многих часов и даже дней.

Современная рентгеновская установ-
ка в основном состоит: 1) из источника
тока высокого напряжения, 2) из рент-
геновской трубкг, являющейся источни-
ком рентгеновых лучей, 3) из штатива,
который держит трубку и на котором
помещается исследуемый больной. Этот
же штатив держит экра^ для просвечи-
вания или кассету для снимков. Кроме
тога, сюда относится целый ряд прибо-
ров, вспомогательных приспособлений
и т. д.

В настоящее воемя источником тока
высокого напряжения в рентгеновских
кабинетах является исключительно
трансформатор. Этот трансформатор
присоединяется к городской сети пере-
менного тока, дающей обычно напряже-
ние в 110- —220 вольт. Трансформатор
этот превращает электрическую энергию
городской сети, имеющей низкое на-
пряжение, в электрическую энергию вы-
сокого напряжения.

Как уже было упомянуто выше, со-
временная техника может строить транс-
форматоры, дающие напряжение в мил-
лионы вольт. Для обычной же работы
рентгеновских кабинетов требуется на-
пряжение от 100.000 до 250.000 вольт.

Важнейшей частью установки являет-
ся рентгеновская трубка—источник рент-
геновых лучей. Она представляет собой
либо цилиндрическую, либо посредине
расширяющуюся в шар стеклянную, а
иногда частью металлическую трубку, из
которой при помощи мощных воздушных
насосов удален весь воздух. В трубку
эту впаяны по длинной се осп с обоих
ее концов два электрода, состоящих из
чрезвычайно тугоплавкого металла—
вольфрама. Если соединить эти два
электрода с источником тока высокого
напряжения, то, как бы ни было высоко
это напряжение, электрический ток

внутри трубки проходить не будет: ток
через пустоту проходить не может.

Отрицательный электрод, катод, за-
канчивается спиралью из вольфрама же.
Эту спираль при помощи обыкновенного
электрического тока низкого напряже-
ния, подведенного извне, можно раска-
лить добела. При этом условии картина
меняется. Раскаленные тела испускают
из себя частицы отрицательного элек-
тричества—электроны. Для того, чтобы
получить рентгеновы лучи, нужно толь-
ко, чтобы эти электроны двигались с ко-
лоссальной скоростью от 100.000 кило-
метров в секунду. Когда несущиеся с
такой скоростью электроны встречают
на своем пути препятствие,- — в данном
случае положительный вольфрамовый
электрод (анод), — они часть своей
энергии превращают в рентгеновы лучи.

Таким образом, если к электродам
такой трубки, в которой отрицательный
электрод раскален, приложить высокое
напряжение, которое дают современные
трансформаторы, то можно сообщить
электронам, вылетающим из раскален-
ного катода, скорость, приближаю-
щуюся к скорости света, т.-е. к 300.000
километров в секунду.

Летящие с подобной скоростью элек-
троны, ударяясь в положительный элек-
трод, вызывают образование рентгено-
вых лучей. Эти лучи будут обладать тем
большей энергией, тем сильнее они бу-
дут проникать сквозь плотные тела, чем
быстрее будут нестись электроны.

Для целей исследования человеческо-
го тела нет надобности в очень сильно
проникающих рентгеновых лучах. Для
этой цели достаточно иметь напряжение
до 100,000 вольт.

Для целей лечения и для исследова-
ния металлов в промышленности нужны
более сильно проникающие лучи, и по-
этому здесь пользуются напряжением,
доходящим до нескольких сотен тысяч
вол ът.

5.	Исследь чание рентгеновыми лучами

Уже в первый год после открытия
рентгеновых лучей медицина и биология
стали энергично применять их как метод
исследования и лечения различных забо-
леваний, как метод для изучения раз-
личных биологических процессов. Вслед
за рентгеновыми лучами медицина ста-
ла применять для лечения также
и радий. Для исследования орга-
низма или части его пользуются ли-
бо просвечиванием рентгеновыми лу-
чами (рентгеноскопией), либо фото-
графированием. Изображения, получае-
мые при помощи рентгеновых лучей,
независимо, получаются ли они при
помощи рентгеноскопии, или рентге-
нографии, носят характер теневых изо-
бражений. Об’ект, например кисть ру-
ки, помещается при рентгеноскопии ме-
жду источником рентгеновых лучей—
рентгеновой трубкой и флуоресцирую-
щим экраном, который под влиянием
рентгеновых лучей светится яркозеле-
ным светом. Исследуемый об’ект (кисть
руки) поглощает известное количество
лучей и дает на светящемся фоне экра-
на тень. Однако тень эта отличается от
тени, которую мы получили бы, если б
вместо рентгеновой трубки был бы обык-
новенный источник света (электрическая
лампа), а вместо флуоресцирующего
экрана—выбеленная стена или лист бу-
маги. Поместив кисть руки при послед-
них условиях между источником света
и экраном, мы бы получили на послед-
нем абсолютную тень, которая давала
бы нам представление лишь о контурах
данного предмета. Внутренней струк-
туры предмета мы не получили бы.
Пользуясь же рентгеновыми лучами, мы
получаем сложную тень, тень не абсо-
лютную, благодаря тому, что часть лу-
чей прошла сквозь об’ект. Мы увидим
на экране внутреннюю структуру кисти.
Так, мягкие части кисти (мышцы, сухо-
жилия) легче пропускают рентгеновы
лучи, чем кости. В результате этого те
места экрана, к которым прилегали мяг-
кие части, будут светиться ярче, т.-е.
дадут менее интенсивную тень, чем те
места его, к которым прилегали кости,
значительно сильнее задерживающие
лучи. Эти места будут светиться менее
ярко, т.-е. дадут более интенсивную
тень. Анализируя более подробно тене-
вое изображение, полученное при помо-
щи рентгеновых лучей, особенно полу-
ченное при помощи рентгенографии, мы

можем установить более значительное
количество деталей, подробнее разо-
браться в структуре исследуемого об ек-
та. При помощи рентгенографии мы так-
же получаем теневое изображение, с тою
только разницей, что мы при этом фи-
ксируем это изображение на фотографи-
ческой пластинке. Части об’екта, кото-
рые поглощают больше лучей (кости),
на негативе дадут более бледное изобра-
жение, а те части его, которые легче
пропускают лучи, дадут более темное
изображение. Таким образом, на экране
или рентгенограмме можно легко отли-
чить мягкие части от костей, можно
разобраться в структуре кости. Если в
каком-нибудь месте нарушена целость
кости (перелом) или если кость при-
няла ненормальное положение в суста-
ве (вывих), то это без всякого труда
можно распознать. А между тем без
рентгеновых лучей это иногда бывает
чрезвычайно трудным делом благодаря
значительному кровоизлиянию в ткани
и сильной болезненности, которыми мо-
жет сопровождаться повреждение.

Переломы и вывихи встречаются
очень часто. Переломы и вывихи в боль-
шинстве случаев, если наружные покро-
вы (кожа, мышцы) не повреждены, не
представляют сами по себе очень тяже-
лого повреждения. При правильном рас-
познавании и лечении их обычно вос-
станавливается полная трудоспособность
пострадавшего.

Однако при неправильном распозна-
вании и неправильном лечении постра-
давший может навсегда остаться калекой
и совершенно потерять трудоспособ-
ность.

Рентгеновы лучи играют первостепен-
ную роль для распознавания и пра-
вильного лечения переломов и вывихов
костей. При помощи рентгеновых лучей
можно совершенно точно установить,
имеется ли налицо перелом, или вывих
кости. При этом точно определяется
место перелома, характер его, количе-
ство отломков и их расположение. Мож-
но установить, в каком направлении про-
изошел вывих кости. Это конечно имеет
колоссальное значение для лечения этих
повреждений.
Без помощи рентгеновых лучей невоз-
можно определить, правильно ли распо-
ложены отломки после наложения гип-
совой или другой неподвижной повязки.
В результате неправильного расположе-
ния отломков по снятии повязки, когда
кость срослась, может оказаться, что
больной остался калекой, например ко-
нечность может оказаться значительно
укороченной, ось — искривленной, су-
став—неподвижным, и больной навсегда
будет вынужден ходить на костылях.

При помощи рентгеновых лучей мож-
но видеть расположение отломков да-
же сквозь толстую гипсовую повязку, и
в случае их неправильного положения
можно дело легко поправить, пока кость
еще не срослась.

Вправление вывихов также чрезвы-
чайно облегчается, если предварительно
при помощи рентгеновых лучей опреде-
лить характер вывиха. После же впра-
вления можно установить, вправлен ли
вывих.

Правильное и своевременное распозна-
вание таких переломов, как переломы
позвонков или костей таза, может часто
спасти пострадавшему жизнь.

Как часто фабрично-заводскому вра-
чу приходится иметь дело с поврежде-
ниями, связанными с попаданием в тело
рабочих осколков металла, обломков игол
И т. д. Такие осколки часто приходится
удалять при помощи операции, так как
иначе пострадавшему может грозить на-
гноение, образование нарыва. Иногда
дело обстоит еще более серьезно. На-
пример при попадании осколка в глаз
своевременное извлечение этого осколка
может спасти больному зрение. А ме-
жду тем часто за повреждением одного
глаза следует воспаление и слепота и
другого.

В рентгеновых лучах мы имеем могу-
чее средство, позволяющее с величайшей
легкостью не только установить, что
осколок действительно находится в те-
ле: мы так же легко можем точно опре-
делить, где этот осколок лежит. Это
чрезвычайно облегчает и упрощает опе-
рацию удаления таких осколков или,
как их называют, инородных тел.

Из того, что было сказано, с очевид-
ностью следует, какое громадное значе-

ние имеет исследование рентгеновыми
лучами для военно-полевой медицины.
На войне мы имеем дело с массовым
травматизмом. Здесь мы имеем громад-
ное количество раненых, в теле которых
застревают всевозможного рода пули
и осколки снарядов, здесь массами
встречаются переломы и вывихи.

Нужно заметить, что при огнестрель-
ных переломах исследование рентгено-
выми лучами имеет еще большее значе-
ние, чем при обычных переломах. Пере-
ломы, получающиеся в результате огне-
стрельного ранения, дают много костных
осколков. Далее, переломы эти могут
быть расположены в любом месте любой
кости, а не на типичных местах, как
большая часть обычных переломов.

Поэтому каждый военный госпиталь,
даже на передовых позициях, должен
быть снабжен походным рентгеновским
кабинетом. Такие кабинеты устраиваются
или на автомобилях, или для больших
госпиталей, например для пропускного
госпиталя в специальном железнодорож-
ном вагоне. Само собой разумеется, чтц
такие кабинеты должны иметь свою соб-
ственную электрическую станцию, кото-
рая состоит из небольшого 5—6-сильно-
го бензинового мотора и соответствую-
щей динамомашины.

Посмотрим, каким образом возможно
распознавать при помощи рентгеновых
лучей болезненные изменения в легких.

Легкие представляют собою систему
пузырьков, заполняемых при дыхании
воздухом, поступающим через гортань,
дыхательное горло и бронхи. Бронхи
представляют собою цилиндрические воз-
духопроводящие трубки, древовидно раз-
ветвляющиеся и имеющие в своих конеч-
ных ветвях очень маленький диаметр.

Каждый такой конечный бронх закан-
чивается пузырьком, в который поступа-
ет воздух. В этих пузырьках имеется бо-
гатая сеть мельчайших кровеносных со-
судов, кровь в которых окисляется кис-
лородом поступающего воздуха.

Если просветить рентгеновыми лучами
нормальные легкие живого человека, то
они не дают почти тени, так как всю мас-
су легочной ткани в значительной степе-
ни составляют воздухосодержащие пу-
зырьки и воздухоносные трубки (брон-
хи). Стенки же бронхов состоят из хря-
щей, также чрезвычайно мало задержи-
вающих рентгеновы лучи. Видны только
отдельные, также разветвляющиеся тя-
жи. Эти тяжи, дающие тень на экране
или фотографической пленке, предста-
вляют собою крупные кровеносные со-
суды, снабжающие легкие и идущие па-
раллельно бронхам.

Совершенно другая картина получает-
ся тогда, когда легочная ткань поражена
воспалительным процессом, как например
туберкулез. При туберкулезе в началь-
ной стадии образуется очаг сравнительно
небольших размеров (величиной в орех и
меньше), состоящий из ткани, не содер-
жащей воздуха. Уже в свежем состоянии
на хороших снимках можно определить
такой очаг, так как он поглощает лучи
больше, чем окружающая нормальная
воздухосодержащая ткань. Часто такой
очаг, возникший в раннем возрасте, изле-
чивается, зарубцовывается, обызвест-
вляется и еще легче благодаря этому об-
наруживается при исследовании рентге-
новыми лучами, так как содержащаяся в
рубце известь дает резкую тень. Такой
очаг, обнаруживаемый у очень большого
количества людей, показывает, что очень
многие в раннем возрасте переболели ту-
беркулезом легких.

Но не всегда исход первичного зара-
жения туберкулезом является столь бла-
гоприятным. Нередко первичный тубер-
кулезный очаг, который обычно образу-
ется в детском возрасте, распространяет-
ся на более значительный участок лег-
ких. Туберкулезные бациллы попадают в
так называемые бронхиальные лимфати-
ческие железы, сопровождающие брон-
хи, поражают их, и через кровь распро-
страняются по всему организму, вызывая
заболевание костей, суставов, мозговых
оболочек и т. д.

У людей, перенесших з детстве тубер-
кулез и излечившихся от него, может
произойти повторение заражения, кото-
рое обычно протекает не столь бурно,
как в детском возрасте, и может иметь
более пли менее хронический характер.
В таких случаях легкое на более или ме-
нее значительном участке уплотняется,

лишается содержащегося в нормальном
легком воздуха благодаря разрастанию
туберкулезной ткани. Легкие в поражен-
ных местах в таких случаях утрачивают
характер воздушной легочной ткани и
становятся плотными.

Вследствие этого пораженные туберку-
лезом участки легкого задерживают
рентгеновы лучи в значительно большей
степени, дают более интенсивную тень,
чем участки нормального легкого.

В дальнейшем такие участки туберку-
лезного легкого могут из’язвляться, рас-
падаться. Распадающаяся ткань опреде-
ляется при кашле с мокротой, а в легких
образуются полости (каверны), запол-
ненные воздухом. Эти каверны также до-
вольно легко оаспознаются на фоне по-
раженной туберкулезом ткани легких.

Картины, сходные с туберкулезом лег-
ких, основанные на потере легочной
тканью своей воздушности, наблюдаются
также при воспалении легких, при раке
.легких и некоторых других заболевани-
ях. Однако, зная состояние больного в
каждом отдельном случае и имея перед
собой рентгеновскую картину легких»
врач может разобраться, с какой именно
болезнью он имеет дело.

Сердце и большие сосуды (аорта) при
ряде заболеваний (пороках, аневризмах)
изменяют свою нормальную форму и раз-
меры. Фигура сердца, хорошо видимая
на фоне воздухосодержащих легких, мо-
жет резко отличаться от нормы. По ха-
рактеру изменения формы и величины
сердца опытный рентгенолог может сде-
лать заключение о характере заболева-
ния.

Во всех вышеприведенных примерах
распознавания заболеваний при помощи
рентгеновых лучей возможны потому, что
сравниваются между собою ткани, обла-
дающие способностью в различней сте-
пени пропускать рентгеновы лучи. Если
бы мы захотели произвести рентгено-
гоамму с органов брюшной полости —
печени, селезенки, желудка и кише к,—то
мы немного могли бы увидеть на такой
рентгенограмме. Дело в том, что органы
брюшной полости приблизительно одина-
ково пропускают лучи. Кооме того, мас-
са органов брюшной полости сильно рас-
сеивает рентгеновы лучи, и мы поэтому
не можем получить контрастного изобра-
жения, по которому можно было бы диф-
ференцировать один орган от другого.
Еще в большей степени это становится
невозможным, если бы мы захотели по-
лучить на рентгенограмме изображение
головного мозга. Костная коробка черепа
заполнена равномерно поглощающей лу-
чи массой мозга. Последняя, хотя имеет
полости, но полости эти заполнены жид-
костью, которая в равной мере задержи-
вает лучи, как и масса мозговой ткани.
Научная мысль и здесь нашла выход.
И в этих случаях рентгенодиагно-
стика в настоящее время достигла
высокого совершенства. В настоящее
время разработан целый ряд методов
создания искусственных контрас-
тов между отдельными органами, между
отдельными тканями. Еще в 1904 году
недавно умерший мюнхенский рентгено-
лог Ридер предложил для исследования
желудка и кишечника заполнять их пи-
щей, смешанной с нерастворимой в соках
организма и, следовательно, неядовитой
солью тяжелого металла—висмута. В
настоящее время вместо висмута всеми
применяется сернокислый барий. Соль
эта имеет известные преимущества, так
как, помимо своей абсолютной безвред-
ности, она быстрее покидает организм и
стоит значительно дешевле, чем висмут.
Желудок, заполненный кашей или моло-
ком, смешанным в барием, делается чрез-
вычайно отчетливо видимым на экране
или на фотографической пленке, так как
он сравнительно с другими органами
брюшной полости сильно поглощает рент-
геновы лучи. Таким образом, становит-
ся видимым силуэт желудка и кишек.
Можно наблюдать за их движениями (пе-
ристальтика), за временем опорожнения,
можно видеть форму и положение желуд-
ка и т. д. Иначе говоря, можно изучать
анатомию и патологию желудочно-кишеч-
ного тракта на живом человеке. Совер-
шенно очевидно, что таким образом мож-
но также установить отклонения от нор-
мы, обусловленные различными заболе-
ваниями в функции и форме желудка и
кишек. Рентгенодиагностика сыграла ко-
лоссальную роль в распознавании забо-

леваний желудка и кишек. Язвы желуд-
ка и двенадцатиперстной кишки, которые
до применения рентгеновых лучей рас-
познавались чрезвычайно редко и лишь
выдающимися клиницистами, в настоя-
щее время при помощи рентгеновых лу-
чей могут быть распознаны почти во
всех случаях.

Чрезвычайно большое практическое
значение имеет распознавание рака же-
лудка в ранней стадии заболевания. 1 'ак
желудка, распознанный з самом начале,
может быть излечен при помощи опера-
ции. Между тем в более поздних стадиях
эта болезнь совершенно неизлечима. Ран-
нее распознавание рака желудка возмож-
но только при помощи рентгеновых лу-
чей. Имея это 1В- виду, можно понять, на-
сколько важным является исследование
оентгенозыми лучами при малейшем по-
дозрении на серьезное желудочное забо-
левание.

Раннее распознавание рака желудка
осложняется тем, что боли в начале это-
го заболевания могут отсутствовать. По-
этому очень важно, чтобы при жалобах,
относящихся к желудку и нспрекращаю-
щихся в течение некоторого времени,
больной обратился к врачу, а этот
последний не замедлил бы направить его
для исследования рентгеновыми лу-
чами.

Жалобы, которые должны обратить на
себя внимание, могут заключаться в чув-
стве тяжести под ложечкой, тошноте, по-
тере аппетита, исхудании, повторяющейся
рвоте и т. д.

Особенно нужно обратить внимание на
подобного рода жалобы, если они отно-
сятся к пожилому человеку.

Рак желудка в большинстве случаев
представляет собою опухоль (нарост),
вдающуюся в полость его. При заполне-
нии желудка бариевой кашей последняя
естественно не будет заполнять собою
той части полости желудка, которая за-
нята опухолью. Благодаря этому в фигу-
ре тень, которую дает наполненный ка-
шей желудок, будет место, пропускаю-
щее легко лучи, т.-е, на темной фигуре
фотографического изображения желудка
будет светлое пятно, соответствующее
раковой опухоли.
Распознавание рака желудка при по-
мощи рентгеновых лучей возможно уже
в очень раннем периоде заболеваний.

За последние годы при помощи метода
создания искусственных контрастов до-
стигнуты громадные успехи в области
рентгенодиагностики. Так, здувая при
помощи прокола воздух или кислород в
брюшную полость, сделалось возможным
дифференцировать друг от друга органы
брюшной полости — печень, селезенку,
Тючки—и распознавать опухоли и сраще-
ния внутри брюшной полости. Метод
этот, известный под названием пнев-
моперитонеума, совершенно без-
опасен и дает в соответствующих случа-
ях чрезвычайно много для распознава-
ния болезни. Так, автору впервые при
помощи этого метода удалось распознать
расширение (аневризму) брюшной аорты
и пузыри эхинококка (собачья глиста) в
брюшной полости.

Американский хирург Денди предло-
жил для исследования болезненных про-
цессов (опухоли, водянки мозга и моз-
говых оболочек) метод, состоящий з за-
мене спинномозговой жидкости, заполня-
ющей мозговые желудочки и простран-
ства между оболочками мозга, воздухом
или кислородом. Это производится путем
прокола между позвонками или непосред-
ственно через черепную крышку. При по-
ме щи этого метода' можно видеть мозго-
вые желудочки,их изменения, установить
опухоли мозга, скопление жидкости меж-
ду мозговыми оболочками и т. д. Метод
этот не безразличен. Но применяется он
обычно в таких серьезных случаях, где
приходится решать, производить ли боль-
ному мозговую операцию, или нет. Для
распознавания заболевания метод этот
даст чрезвычайно много-

В настоящее время существует ряд ме-
тодов, основанных на создании искус-
ственных контрастов, позволяющих лег
ко разобраться в ряде заболеваний спин-
ного мозга, почечных лоханок, мочеточ-
ников, полости матки и труб и т. д. Эти
методы неимоверно обогатили наши воз-
можности распознавать заболевания, ко-
торые раньше можно было распознать
лишь в исключительных случаях или ко-
торые вовсе не распознавались. Рентге-

нодиагностика проникла во все области
медицины, и в настоящее время обхо-
диться без рентгенодиагностики так же
невозможно, как существовать без же-
лезных дорог или без телеграфа.

б Лечение рентгеновыми лучами

Уже вскоре после открытия рентгено-
вых лучей было обращено внимание на
то, что лучи эти оказывают сильное
влияние на живой организм. Так, уже в
1896 году венский врач Фрейнд заме-
тил, что после освещения рентгеновыми
лучами воспаляется кожа и выпадают во-
лосы. Одновременно стали производить
опыты над действием рентгеновых лучей
на животных и на рас тения.

становлено было, что рентгеновы лу
чи подавляют рост растений и вызыва-
ют у животных, з зависимости от силы
освещения, воспаление кожи, ее из’чз-
вление и даже смерть самих животных.

Немецкий рентгенолог Альберс Шен-
берг открыл, что рентгеновы лучи дей-
ствуют не только на кожу, но и на вну-
тренние органы. При этом освещение мо-
жет быть з такой незначительной сте-
пени, что лучи не вызывают даже по-
вреждения кожи.

Альберс-Шенберг открыл, что особой
чувствительностью к оентгеновым лучам
отличаются половые железы. При осве-
щении половых желез животные или че-
ловек теряют способность производить
потомство. Пои этом однако половой ин-
стинкт сохраняется полностью, а, по
позднейшим исследованиям, половая воз-
будимость даже увеличивается.

Микроскопическое исследование поло-
вых желез освещенных и затем убитых
животных показало, что под влиянием
освещения погибают семенородные клет-
ки у мужских особей и яйцезые клетки
у женских. Те же клетки, заключенные
в половых железах, которым приписыва-
ется влияние на половой инстинкт и на
сохранение характера пола, рентгеновы-
ми лучами нс повреждаю~ся.

Установлено было, что сила поврежде-
ния в клетках организма зависит от си-
лы примененного освещения. Кроме того,
различные клетки организма поврежда-
ются рентгеновыми лучами неодинаково.
В то время, как—мы тслько-что виде-
ли—половые клетки под влиянием осве-
щения погибают, кожа, несмотря на то,
что она благодаря своему поверхностно-
му положению, естественно, освещается
гораздо сильнее, может вовсе не постра-
дать.

Установлена также индивидуальная
чувствительность отдельных клеток по
отношению к рентгеновым лучам. Впол-
не, повидимему, одинаковые клетки мо-
гут совершенно различно реагировать на
освещение. В то время, когда одни клет-
ки погибают, другие вовсе нс изменяют-
ся. Этим обстоятельством об’яскяется,
почему поврежденный рентгеновыми лу-
чами ооган или опухоль снова может воз-
родиться: оставшиеся после освещения
неповрежденными клетки являются ис-
точником этого возрождения. Так, жи-
вотное после освещения рентгеновыми
лучами половых желез может через неко-
торое время сделаться снова способным
к деторождению. Чтобы вызвать оконча-
тельное бесплодие, освещение приходит-
ся повторить.

Все живые ткани однако более или
менее чувствительны к действию рентге-
новых лучей, и всякую живую ткань
можно при помощи рентгеновых лучей
уничтожить. Все дело заключается лишь
в том, что одни ткани погибают от не-
значительного количества лучей, а дру-
гие требуют для своего уничтожения
очень интенсивного освещения.

К очень чувствительным по отношению
к оентгенсвым лучам тканям организма
относятся половые железы, кроветвор-
ные органы (селезенка, костный мозг,
лимфатические железы), кожа и особен-
но ее волосяные мешочки.

Существует много теорий, пытающих-
ся об яснить, каким образом рентгеновы
лучи действуют на ткани животного и
растительного организма. Ни одна из
этих теорий до настоящего времени не
может считаться вполне доказанной. Не-
сомненно то, что изменения, производи-
мые в тканевых клетках рентгеновыми
лучами, происходят в атомах и молеку-
лах, из которых построено всякое веще-
ство.

Можно себе вполне представить, что
рентгеновы лучи выбивают электроны из
состава атомов, наоушают связь между
отдельными атомами, что должно пове-
сти к гибели живого вещества.

По теории, защищаемой мной, под вли-
янием рентгеновых лучей ткани стареют.
Они быстрее проделывают свой жизнен-
ный путь и быстрее погибают. Ткани
под влиянием рентгеновых лучей изме-
няются, как это показывает микроскопи-
ческое исследование, таким же образом,
как они изменяются в процессе есте-
ственного старения. Микроскопическая
картина освещенного рентгеновыми луча-
ми яичка ничем не отличается от яичка
стареющего организма. Я поэтому счи-
таю, что, чем ближе находится та или
иная клетка к своему естественному кон-
цу. тем легче ее повредить оентгеновыми
лучами. Это конечно легче всего просле-
дить на одноклеточных организмах. Так,
старые культуры бактерий погибают от
рентгеновых лучей скорее, чем молодые
культуры. У женщины, ближе стоящей к
климактерическому периоду, легче вы-
звать при помощи рентгеновых лучей за-
пустение яичников, чем у женщины моло-
дой.

В основе всей рентгенотерапии, т.-с.
лечения при помощи рентгеновых лучей
различных заболеваний, лежат вышеиз-
ложенные основные свойства действия
рентгеновых лучей на живое вещество.
Действие рентгеновых лучей на живые
ткани по существу своему есть действие
местное. Иначе гсвооя, рентгеновы лучи
действуют главным образом на те части
организма, которые непосредственно' бы-
ли освещены лучами. Само собою разу-
меется, что при этом огоомное значение
имеет состояние организма в целом.
Вообще, лечение какого-нибудь болезнен-
ного очага в организме возможно лишь
тогда, когда этот болезненный очаг бо-
лее чувствителен к рентгеновым лучам,
Чем окружающие его здоровые ткани.
Иначе, разрушив болезненный очаг, мы
разрушили бы и здоровые, важные для
организма органы.

Пусть например мы имеем больного с
опухолью, расположенной внутри груд-
ной клетки, прилегающей к легким и к
сердцу. Если бы эта опухоль требовала
для своего уничтожения такого же коли-
чества рентгеновых лучей, как и кожа,
мышцы, легкие и сердце, то, уничтожив
эту опухоль, мы в такой же мере повре-
дили бы кожу, мышцы, легкие и сердце.
В результате мы конечно не вылечили
бы больного, а убили его. К счастью,
многие болезненные ткани значительно
более чувствительны к рентгеновым лу-
чам, чем здоровые ткани. В других слу-
чаях однако разница между чувствитель-
ностью здоровых и больных тканей бы-
вает очень невелика, особенно когда бо-
лезненный очаг расположен глубоко и
лежащие поверхностно здоровые органы
благодаря своему положению подверга-
ются более интенсивному освещению-
Вот здесь -тс и требуются большое искус-
ство, глубокие знания и опыт со стороны
врача-рентгенолога. Он должен уметь
осветить болезненный очаг так, чтобы
последний был уничтожен и, с другой
стороны, чтобы здоровые органы не по-
страдали сколько-нибудь существенно.

Па вышеупомянутых биологических
свойствах рентгеновых лучей основано
лечение целого ряда заболеваний, неред-
ко весьма тяжелых и не поддающихся
лечению никакими другими средствами.
!'ак, большинство кожных заболеваний
с успехом лечится рентгеновыми лучами.
Само собою разумеется, что излечение
бывает окончательным в тех случаях, ко-
гда заболевание вызывается местными
причинами. Г ак, хроническая экзема, воз-
никшая вследствие какого-нибудь посто-
янного местного раздражения (напри-
мер химическими веществами при про-
фессиональных занятиях), легко может
быть излечена освещением рентгеновыми
лучами. Но излечение это будет оконча-
тельным лишь в том случае, когда при-
чина, вызвавшая заболевание экземой
(раздражение химическими веществами),
будет устранена, если данное лицо боль
ше не будет подвергаться ее воздей-
ствию. Почти неизлечимая парша и чрез-
вычайно трудно излечимый стригущий
лишай вызываются особыми "рибками,
которые гнездятся в корнях волос и в
самих волосах, При помощи рентгеновых
лучей мы можем воздействовать на чув-

ствительные к ним клетки волосяных лу-
ковиц и вызвать выпадение волос. Вме-
сте с выпавшими волосами удаляются и
грибки, вызвавшие заболевание. В ре-
зультате очень быстро, уже после одного
освещения, наступает полное излечение.
Волосы снова отрастают. Конечно лече-
ние это требует умения и тщательности
со стороны врача. В настоящее время ле-
чение рентгеновыми лучами парши и
стригущего лишая является единствен-
ным рациональным способом лечения
этих болезней и чрезвычайно распро-
странено по всей территории Союза.
Есть целый ряд заболеваний желез внут-
ренней секреции, в основе которых ле-
жит повышенная функция этих желез.
Сюда относятся базедова болезнь, в ос-
нове которой лежит повышенная деятель-
ность щитовидной железы. Сюда отно-
сится тяжелое заболевание, известное
под именем акромегалии. Это заболева-
ние вызывается усиленной функцией при-
датка мозга. Симптомы этого заболева-
ния состоят в увеличении рук и ног, но-
са, языка, нижней челюсти и т. д. Увели-
ченный придаток мозга может давить на
перекрест зрительных нервов и вызвать
полную слепоту. Больные делаются
совершенно нетрудоспособными, стра-
дают от жестоких головных болей и т. д.
Если при базедовой болезни больного с
большим или меньшим успехом можно ле-
чить операцией, удаляя большую часть
щитовидной железы, то при акромегалии
благодаря недоступности придатка моз-
га операция является чрезвычайно опас-
ной и ненадежней. И при базедовой бо-
лезни, и при акромегалии, и при дру
гих аналогичных заболеваниях желез вну-
тренней секреции мы при помощи рент-
геновых лучей и радия достигаем в гро-
мадном большинстве случаев быстрых и
верных успехов. Рентгеновы лучи и гам-
ма-лучи радия понижают патологически
повышенную функцию этих желез, непо-
средственно действуя на клетки поражен-
ных органов. При лечении рентгеновыми
лучами симптомы базедовой болезни бы-
стро исчезают; больные прибывают в ве-
се и делаются работоспособными. При
заболеваниях придатка мозга (акромега-
лия) больные делаются работоспособны-
ми, и зрение быстро восстанавливается.
Рентгеновы лучи являются единственным
средством лечения белокровия, злокаче-
ственной гранулемы и ряда других болез-
ней, не поддающихся лечению никакими
другими способами. Правда, при этих бо-
лезнях очень часто наступает возврат,
но это зависит от характера этих забо-
леваний, причина которых до сих пор не-
известна. Эти болезни (белокровие, зло-
качественная гранулема) являются бо-
лезнями генерализованными, распростра-
ненными по всему организму, и благода-
ря этому бороться с ними чрезвычайно
трудно, Однако на более или менее дли-
тельное время больные оживают, их тру-
доспособность восстанавливается, они
чувствуют себя совершенно здоровыми.
Других же средств лечения у медицины
не имеется.

Совершенно исключительное положе-
ние рентгеновы лучи и радий заняли при
лечении раковых опухолей. Здесь этот
метод лечения в некоторых областях со-
вершенно вытеснил нож хирурга, а в
ряде случаев успешно с ним конкурирует.
Рак относится к самым страшным соци-
альным заболеваниям. Ежегодно на зем-
ном шаре от рака умирают миллионы
людей и при этсм в громадном большин-
стве случаев в возрасте полной трудо-
способности. По приблизительным под-
счетам, ежегодно в СССР от рака уми-
рает 160 тысяч человек. До открытия
рентгеновых лучей и радия нож хирурга
был единственным средством в борьбе с
этой страшной болезнью. Несмотря на
то, что хирургия за столетия своего су-
ществования достигла высокой степени
совершенства, она во многих случаях со-
вершенно беспомощна в борьбе с рако-
выми заболеваниями. Во многих случаях
раковая опухоль по своему положению
недоступна для операции (рак пищевода,
рак легких и т. д.). В громадном боль-
шинстве случаев раковая опухоль распо-
знается только тогда, когда она получи-
ла такое распространение, что операция
становится бесцельной. Далее нужно за-
метить, что нож хирурга является оруди-
ем обоюдоострым. Как бы ни был опы-
тен хирург, как бы рано ни производи-
лась операция, больший или меньший

процент больных раком погибает во вре-
мя самой операции или непосредственно
после нее. Лечение рака рентгеновыми лу-
чами и радием насчитывает всего около
30 лет. Возможности совершенствования
техники огромны, и если уже теперь, как
было сказано выше, рентгеновы лучи и
радий успешно конкурируют с хирурги-
ей, считающей веками свое существова-
ние, то нужно думать, что хирургия в
борьбе с раковыми заболеваниями имеет
весьма серьезного конкурента. Однако
нужно сказать, что успеху лечения рент-
геновыми лучами и радием положены
пределы в характере самих раковых опу-
холей. Как мы видели выше, лечение
рентгеновыми лучами и радием может
рассчитывать на успех лишь в тех слу-
чаях. когда клетки опухоли обладают до-
ста-очной чувствительностью к ним. К
сожалению, это бывает не во всех слу-
чаях. Есть опухоли, которые под влия-
нием рентгеновых лучей и радия расплав-
ляются, как снег от солнечных лучей. Но
есть и такие опухоли, а их немало, ко-
торые оказываются очень мало чувстви-
тельными. Чувствительность раковых
клеток к рентгеневым лучам и гамма-
лучам зависит от степени дифференци-
ровки этих клеток. Чем ближе эти клет-
ки стоят к мало дифференцированным
клеткам зародышевого организма, тем
чувствительнее они к рентгеновым лучам
и радию. Имеется группа опухолей, по-
ражающих преимущественно органы вну-
тренней секреции: полевые железы (яич-
ки, яичники), вилочковую железу, при-
даток мозга и т. д. Эти опухоли отлича-
ются, с одной стороны, чрезвычайной
злокачественностью вследствие своего
быстрого роста и распространения по
всему организму, а с другой стороны,
они отличаются чрезвычайной чувстви-
тельностью к рентгеновым лучам. Эту
группу опухолей, состоящую из клеток,
близко стоящих к зародышевым, я на-
звал эмбрио цитсмам и. Эти опухо-
ли не подлежат хирургическому лече-
нию, так как оно бесцельно вследствие
быстрого распространения опухоли и не-
возможности радикально удалить ее но-
жом. Эти опухоли даже в запущенном
состоянии могут быть уничтожены рент-
геновыми лучами. Рак матки является
чрезвычайно распространенным заболе-
ванием, которым заболевают жен-
щины уже в сравнительно молодом
возрасте. Радикальная операция ра-
ка матки является операцией очень
тяжелой, дающей очень большую смерт-
ность (20—30 проц.) уже во время или
непосредственно после операции. Опыт
большинства европейских и американ-
ских клиник и огромный опыт Государ-
ственного рентгенологического, радиоло-
гического и ракового института в Ленин
граде показывает, чао лечение рака мат-
ки рентгеновыми лучами и радием дает
лучшие результаты, чем хирургическое
лечение. Это касается случаев ранних,
где возможна операция. Само собою оче-
видно, что в случаях, где операция не-
возможна, единственным способом лече-
ния яв ляется лечение лучистой энергией.
Интересно отметить, что результаты ле-
чения рака матки 1 осударственного рент-
генологического, радиологического и ра-
кового института в Ленинграде занима-
ют в мировой статистике одно из самых
первых мест. Эти результаты выведены
из опыта лечения тысяч больных. Гро-
мадные успехи достигнуты как нами, так
и рядом европейских и американских кли-
ник при лечении рака языка. Рак языка
является чрезвычайно злокачественной
опухолью; хирургическое лечение, поми-
мо страшного увечья (удаление языка),
дает очень ничтожный процент оконча-
тельного излечения,Лечение радием дает
несравненно лучшие результаты. При
этом язык и функция его не страдают.
Однако имеются раковые опухоли, где,
как уже было сказано, лечение лучистой
энергией не дает результатов. Сюда от-
носятся прежде всего рак желудка, рак
грудной железы. Здесь пока еще безраз-
дельно господствует нож хирурга.

Нужно упомянуть еще об успехах, по-
лученных нами при лечении рентгеновы-
ми лучами язвы желудка и двенадцати-
перстной кишки. Наш опыт показывает,
что наилучшис результаты можно полу-
чить при хронической язве малой кри-
визны желудка. Это как-раз та локали-
зация язвы желудка, при которой опера-
ция дает очень мало. И здесь, как уже

было сказано выше, исследование рент-
геновыми лучами имеет огромное значе-
ние. так как оно не только дает нам воз-
можность распознать язву, но также ука-
зывает нам, по какому пути должно ит-
ти лечение.

7. Развитие рентгенологии в СССР

Сейчас же после открытия рентгено-
вых лучей, когда стало ясно, какое ог-
ромное значение лучи могут иметь для
медицины, в Европе и Америке возник-
ла новая отрасль науки, которая получи-
ла название рентгенологии. Врачи, физи-
ки, инженеры занялись изучением новой
проблемы. Один за другим зо всех евро-
пейских и американских странах откры-
ваются заводы для производства рентге-
новых аппаратов и принадлежностей к
ним. Начинается бешеная конкуренция
между отдельными капиталистами и от -
дельными акционерными обществами.
Широкой волной разливается реклама
различных капиталистических предприя-
тий, стремящихся проглотить друг дру-
га. Больницы и клиники наводняются
рент гсновскими аппаратами, которые
услужливые фирмы нередко ставят да-
ром, лишь бы составить рекламу своей
продукции. Взапуски открываются част-
ные рентгеновские кабинеты, рассчитан-
ные на зажиточного и богатого пациента.
Ко времени империалистической войны
рентгенологическая техника достигла уже
высокой степени развития. Потребности
империалистической войны в свою оче-
редь дали толчок развитию рентгенов-
ской индустрии з Европе и Америке.

В царской России рентгенология на-
ходилась в полном загоне, в совершенно
зачаточном состоянии. Многие крупней-
шие больницы столиц не имели рентге-
новских кабинетов. Исследование или ле-
чение рентгеновыми лучами было совер-
шенно недоступно для широких масс на-
селения. Рентгенологов-специалистов по
чти не было. Не было и в помине про-
изводства рентгеновских аппаратов, так
как спроса на них почти не было, а за-
граничные фирмы быстро удовлетворяли
немногочисленных пскупа гелей.

Советская власть в первые месяцы
своего существования оценила все огром-
ное значение рентгенологии для разви-
тия науки и народного здравоохранения.
В самом тяжелом 1918 г. Народным ко-
миссариатом по просвещению был осно-
ван в Петрограде Государственный рент-
генологический и радиологический инсти-
тут. Перед этим институтом были по-
ставлены следующие задачи:

1.	Изучение природы рентгеновых лу-
чей и радия и действия их на человече-
ский, животный и растительный орга-
низм.

2.	Изучение способов применения
рентгеновых лучей и радия для исследо-
вания и лечения различных болезней.

3.	Создание кадров образованных спе-
циалистов в области рентгенологии.

Таким образом, Рентгенологический и
радиологический институт в Ленинграде
является одним из первых об’скточ со-
циалистического строительства.

Опыт создания большого научно ис-
следовательского института по вопросам
рентгенологии целиком себя оправдал.
Институт поставил научно-исследователь-
скую работу на недосягаемую до тех пор
высоту, создал первые кадры научно-об-
разованных рентгенологов, дал мощный
толчок для развития научной и практи-
ческой рентгенологии во всем Союзе.

Еще в 1920 г. коупный научный ан-
глийский журнал «Ланцет» писал: «В
разгаре событий, которых не знал мио,
большевистская Россия сумела создать
Рентгенологический институт Неужели
мы, англичане, останемся позади?» Да,
можно сказать автору: «Это так».

У нас за созданием первого крупного
научного центра оентгенологии последо-
вало создание и других научно-практиче-
ских центров этой науки в союзных рес-
публиках и крупнейших промышленных
городах. Уже теперь редко встретишь
даже небольшую больницу в городе, где
не было бы рентгеновского кабинета-
'же имеются значительные кадры рент-
генологов-специалистов, обслуживающих
эти кабинеты. На очереди стоит вопрос о
широком проникновении практической
рентгенологии в сельские районы.

Быстро подросшая с 1926 года потреб-
ность в рентгеновских аппаратах для ле-

чебных учреждений Союза и отсутствие
собственного производства этих аппара-
тов заставили правительство ввозить
значительное количество аппаратов, рент-
геновских трубок и принадлежностей
из-за границы. Это поставило пе-
ред хозяйственными органами СССР
ребром вопрос об организации производ-
ства аппаратов, рентгеновских трубок и
других принадлежностей.

И действительно, в Ленинграде снача-
ла на электровакуумном заводе, а затем
на заводе «Светлана» было организовано
производство рентгеновых трубок в до-
вольно широкий размерах. В Москве ор-
ганизован Рентгеновский завод с обшир-
ной производственной программой. Этот
завод строит рентгеновские аппараты. В
Ленинграде производство рентгеновских
аппаратов организовано на заводе «Бу-
ревестник».

Но, несмотря на то, что московский за-
вод выполнил свою пятилетнюю програм-
му в 2Ц года, потребность в рентгенов-
ских аппаратах столь велика, что наше
производство далеко нс может ее в на-
стоящее время покрыть.

Следующая важнейшая задача — со-
здание достаточного количества высоко-
квалифицированных кадров.

В ленинградском институте готовятся
научные кадры рентгенологов, ведутся
систематические курсы для специализа-
ции и совершенствования врачей. На
Украине и в Грузии при всех медицин-
ских вузах имеются кафедры рентгено-
логии. Эта наука преподается студентам.

В 1930 г- при старейшем медицинском
вузе—в Военно-Медицинской академии —
организована самостоятельная кафедра
рентгенологии. К сожалению, это един-
ственная кафедра в РСФСР, так как при
других вузах нашей республики нет ни
одной кафедоы рентгенологии. Нужно
надеяться, что бурно развивающаяся но-
вая отрасль науки и нас гойчивые требо -
вания жизни заставят Государственный
ученый совет и Наркомздрав пересмо-
треть этот вопрос и вести обязательное
преподавание рентгенологии во всех ме-
дицинских вузах.
Писатели о писателях

ЭНЕРГИЯ

А. Белый

1

Критика есть потребность ска-
заться; ее стихия — взволнован-
ность;	критик—правофланговый

читательского фронта; его дар—редчай-
ший; он одолел трудную науку чтения;
читать — нелегкое дело. Умение чте-
ния — ключ к творческой подоплеке;
оно — сотворчество; миссия критика —
не во внешне педагогических указаниях
о том, как надо писать и как не надо, и
не в суб’ективных вкусовых суждениях,
а в показе писателю таких особенностей
его, которые не всегда самому писателю
ясны; писатель ждет ответов на вопро-
сы, им подымаемые, критик, этот право-
фланговый читательской массы, в силу
энергии восприятия раскрывает дейст-
вие творения себе, писателю и читате-
лю; слово критика — резолюция писа-
телю: со стороны коллектива; писатель
не может творить без коллектива; но и
критик—не критик, если он скороспе-
лые и только головные суждения, не
согретые сердцем, выскажет от себя, а
не от коллектива читателей, ибо его ре-
золюция—результат такого же расши-
рения личного «я», как и творчество пи-
сателя; если он не сотворец, он — явле-
ние паразитизма; он выступает с под-
ложным мандатом от читательских масс;
его суд и расправа — водворение авто-
кратического террора там, где должна
выявиться социальная солидарность.

Мало было у нас нормальных крити-
ков; но когда такой критик являлся
(критик-читатель, а не неправедный

судья), он становился вождем, имев-
шим значение, даже большее, чем иной
писатель (Белинский, Чернышевский);
вспомним: Рескин в свое время отверз
глаза всей Европе, показав по-новому
на полотна художников дорафаэлевско-
го периода живописи; и Белинский, и
Рескин были лишь нормальными крити-
ками: критиками-читателями.

Стихия критики — та же энергия
творчества; и она, как всякая энергия,
«выражает... одну сторону движения —
действие, но не противодействие» (Эн-
гельс «Диалектика природы»1); крити-
ка из только противодействия — анти-
социальное зло.

Художественное произведение опреде-
ляется менее всего внешними недостат-
ками, а выявлением нерва творчества,
подобно тому, как не случайным пры-
щиком определяется впечатление от
встречи с человеком. Одно из действу-
ющих лиц романа «Энергия», Коль-
ча, — сутул, угловат, с толстыми губа-
ми; но в глазах его выражение гру-
сти и строгого восторга, В
громадном и по значению, и по об ему
произведении Гладкова много угловато-
стей; и оно в иных штрихах выглядит
«быковато» (слово автора); но
сквозь все проступает выражение, кото-
рое я бы определил словами Гладкова
о Кольче; целое его — строгий во-
сторг перед строительством СССР, с
нотой грусти о том, что не всем ясно:

') Эпиграф к роману Гладкова.
строительство — выражение и другого
строительства, которое роман Гладкова
имеет заданием показать: «Что тут та-
кое?» — «Человек — творится» (Гё-
те. — «Фауст»).

В умении оправдать так, как еще
никто не оправдывал обе цитаты эпи-
графа,—незабываемое значение нового
романа; он для данного отрезка време-
ни — роман эпохальный по многогран-
ности,, уму, мастерству; он заражает чи-
тателей энергией своего восторга; но и
пред являет к читателю ряд строгих тре
бований; надо доработаться до (понима-
ния того нового качества, которое он
вносит в нашу литературу; и энергия
восторга, и грусть, электрызпрующие
роман, — убедительны до,., победитель-
ное™; грусть, сопутствующая востор-
гу, есть грусть о , том, что медленен,
труден реальный процесс перетирания
людей друг о друга, что он сопровож-
дается трагическим пожаром сознаний:
«новый», загаданный нам человек —
луч, вспыхнувший, как перегорающее в
нас страдание. Но показ Гладковым
процесса рождения из огня — доказ.

Пристально вчитавшись в роман, уже
читанный в «Новом мире», я со сму-
щением убеждаюсь в том, до какой сте-
пени в нас нет подлинной культуры чте-
ния; чтению надо бы еще более учить-
ся, чем даже писанию книг; критика—
культура медленного чтениями это я
испытал на себе, -пристальный перечит
романа «Энергия» мне явил ею как бы
возрожденным «фениксом» над пеплом
первого восприятия; и я почувствовал
себя в строгом восторг е.—в том
самом, который сквозь грусть пережи-
вает один из персонажей романа; если я,
старый и умудренный опытом чтенья
читатель, почувствовал себя на минуту
Кольчей, — это значит: энергия «Энер-
гии» настолько передалась мне, что я,
прочтя несколько кондачкозых выска-
зываний о романе, забуйствовал; мне
захотелось воскликнуть: «Осади назад,
товарищ критик».

Критика, каким бы юпепифит^мом она
ни отличалась, как профессия, есть все-
таки действие раскрытия зерна худо-
жественного произведения, а не «.проти-

водействие» ему; я — :не критик; но,
как писатель и как читатель, имею пра-
во на высказывание в том случае, если
критик, этот правофланговый читатель-
ского .коллектива, оказывается стоящим
на уровне, до которого не шадает и ря-
довой читатель; такой критик — не-
нужное средостение: между читателем
и писателем.

2

Отблеск будущего на любом пред-
мете сознания — свойство нашей эпохи;
озаренный предмет выглядит иначе, чем
неозаренный; труднее всего говорить
об отблеске, которого не возьмешь в ру-
ки; отблеск будущего на сегодняшнем
дне не в том только, что мы ощупыва-
ем, но и в том, что мы (Видим, как не-
ощупываемсе (зрение — еще более тон-
кий орган, чем грубое осязание); и это
следует помнить, когда говоришь о
литературе и ее направлениях; у нас
нет направлений, адекватных эпохе; и
грубо говорить: это направление соот-
ветствует эпохе, а это не соответствует;
есть отдельные страницы, отражающие
отблеск эпохи; под «направлением» я
разумею художественные группировки;
разнообразие и-х необходимо, но в пере-
варке, в лаборатории новых качеств,
пока данных в процессе, а не в про-
дукте.

Роман Гладкова неукладываем в
гроба школьных определений.

Вчера говорили о более и менее пере-
довых приемах искусства; одно время
приемы Лефа казались передовыми; спо-
рили много и о спецификуме внешних
приемов пролетарской литературы. Но
ранжир по приемам не определил ху-
дожника слова в современности, потому
что прием не говорит ничего о тем, что
я называю проблеском; «проблеск» —
не в 200-процентной, рассудочно подан-
ной социальной благонамеренности; он—
в энергии импульса, в электрофикации
переорганизующегося любого приема;
реальна только эта энергия правдивого
движения вперед.

А ранжир группировок и школ с от-
метками школам есть в наши дни—яв-
ление непонимания задач критики.
Поясню мсю мысль.

Вчера казалось: словесные достиже-
ния Хлебникова, Маяковского опереди-
ли язык, на котором писаны произведе-
ния хотя бы... Эмиля Золя; и в них
сосредоточена энергия самого слова, как
таковсго; успех первых произведений
Пильняка заключался в том, что Пиль-
няк учился языку усвоением вчера пе-
редовых «приемов»; казалось ясным:
Сергеев-Ценский не владеет приемами
этими; следовательно: его язык—от-
стает.

Эти предрассудки должны быть за-
бракованы при разгляде произведений,
выходящих з наши дни; с подобными
критериями не разберешься в романе
«Энергия», сила которого — в энергии
внимания к новому качеатзу, выступа-
ющему на любом об'екте, как отблеск
на окнах; «Энергия» — произведение
ультра-левое, а язык его «заумью» не
кричит; штамповым подходом «крити-
ки» в кавычках не откроешь в нем тех
богатств и преодолений, которые отде-
ляю" автора «Энергии» от «Цемента»,
выдержавшего в Германии 26 издаг
иий; движением вперед писатель со-
здал ряд затруднений для банальной
критики: как котировать, по какой гра-
ни строить заключения о «гротеске»,
которого «грех» — многогранность, ка-
жущаяся сперва мелкограннсстью; но
«мелкогранность» и даст тот переливча-
тый отблеск, которому крыловский пе-
тух предпочел «пшеничное зерно»; для
скольких мещан свободная торговля
есть это зерно; а строимые гиганты—
ненужные буомндские зерна.

Явление, столь действующее в рома-
не, трудно определить в терминах вчера
бывших группировок и школ; роман не
уложишь на Прокрустово ложе ни пре-
емственности, ни приема. Как сопоста-
вить «Энергию» ну хотя бы с «О-кей»
Пильняка. Генезис обоих произведе-
ний — в противоположных школах; ко-
гда-то Пильняк учился словечкам у Ре-
мизова, динамике и чегкости плака-
та — у футуристов; генезис установит
у мастера, давшего блистательный
«О-кей», связь с Символистами.

Казалось бы: автор «Энергии» свя-
зан с традициями, чуждыми школам,
повлиявшим на Пильняка; при поверх-
ностном сопоставлении «Энергии» с
другими романами встает и Драйзер мо-
нументальностью, диссертационностью
тем; вспоминается и поэзия труда Ь ро-
манах Золя («Углекопы»); наконец: в
медленном разверте темпов, в кажущей-
ся фотографичности Гладкой связан с
традициями русского натурализма про-
шлого века; в эпопейяости, в проблеме
компановки сцен и человеческих отно-
шений, в огромном количестве действу-
ющих лиц, в отсутствии центрального
героя есть что-то от школы Толстого;
сюжет «Войны и мира» — не интрига,
а именно война и мир; у I ладкова «ге-
рои» как бы вытцерблены на серых
отвесах котлована, имеющего принять
Днепр; здесь герой — котлован во зссм
своем чудовищном и прекрасном вели-
чии; и он — образ нашего сегодня;
вчерашцяя «Россия» в нем — оскален-
ная яма для принятия электризующего
пада воды.

Подобные сопоставленья не очерчи-
вают «Энергии»; в ней иные .из эле-
ментов, взятых от творчества Драйзера,
Золя и Толстого, даны в сварке их с
иными приемами; у Гладкова действует
химизм сложения новых качеств; и
ошибки Гладкова, и новые его достиже-
ния обусловлены динамикой сложения
романной формы, по отношению к ко-
торой и «О-кей» Пильняка, и «Це-
мент» Гладкова же — достижения уже
вчерашнего дня.

Праздное дело сравнивать Гладкова
с Золя по признаку натурализма; со-
циально, морально, художественно воз-
дух «Энергии» не тот, что воздух рома-
нов Золя; прочтя «Энергию», я потя-
нулся к Золя; мне стало душно, в его
романах не оказалось разреженности; в
них не действовал присущий Гладкову
отблеск, там в ползучем натурализме,
наследии буржуазной культуры испари-
лась динамика; я бы назвал Гладкова
реалистом-инструменталистом, встраи-
вающим звук трудовой работы с музы-
кальным размахом сердечного ритма;
человек явлен Золя или в жирах ком-
форта, или в раз’еде его машинами.
Здесь же звучит тезис: «В двигателе. .
не просто моторная сила, а перевопло-
щение человеческой индивидуально-
сти...», талантливый музыкант, Кон-
стантин, племянник начстрся, перенес-
ший руку с клавишей на машины, уви-
дел «человечность механических
процессов». Дядя его, дирижер работ,
с ним согласен: «Рассуждения твои от-
мечаю, как... этап в твоем развитии...
ты, Костя, создай оркестр из кранов»;
антиномия меж «психикой» и краном
разрешена в «'психику» машин, в «ор-
кестр» кранов; Константин всем суще-
ством уже осознал: «формы Бетховена
требуют новых воплощений»; а дядя его
утверждает: «Наше настоящее—это бу-
дущее, и в образах грядущего больше
подлинного трепетания, чем в наших
днях»; тут и непереступаемая граница
меж двумя реализмами; выражусь афо-
ристически: у Золя «психика» порой пе-
рерождается в «психу»; у Гладкова же
и «психика», и косный склероз гранитов
разрежены в музыкальном их сочета-
нии; рука человека плавит железо; же-
лезо же изливает в человеческий мускул
всю силу свою; и то — отблеск буду-
щего: социалистический реализм допу-
скает и ноту романтики. При всем ма-
стерстве Золя в романтике своей —
только сентименталист.

И нет, — не в школе Толстого коре-
нится 1 ладкоз.

Аналогия с последним лишь в том,
что оба писателя над мелким рисунком
жестовых деталей допускают широчай-
шие обобщения: у Толстого — о чело-
веке, как таковом; у Гладкова — о че-
ловеке, рождающемся в социализм;
иные жестовые характеристики у Глад-
кова — тоже от Толстого (разлет
макинтоша Вихляева, вздоог боовей у
Балееза, малярийный озноб Хабло, нар-
котические глаза Бубликова и т. д.);
при ближайшем разгляди и жесты, и
интонации Толстого и Гладкова каче-
ственно различны; и иначе дана пробле-
ма жизни и смерти; у Толстого-худож-
пика жизнь человека определяема его
смертью; уничтожение подкрадывается
к каждому; и можно сказать сама про-
блема самосознания у толстовских ге-

роев поднята страхом смерти (у Анны,
князя Андрея, Иванд Ильича и т. д.).

У Гладкова люди умирают—из жиз-
ни: «страх смерти родился у
домашнего очага»; «человек
не боится смерти, когда он
выходит за пределы себя са-
мо г о»; «смерти в ее старом,
отживающем значени и... н е
может быт ь»; «понятие смер-
ти— нелепо»; жизнь обусло-
вливает характер смерти»;
толстовские люди едят, жестикулируют,
мыслят от домашнего, раздутого зо все-
ленную, очага, показанного с невероят-
ною силой; но этот очаг у героев 1 лад-
коза становится источником страхов и
ужасов; ужас — реакция эгоцентриче-
ского сознанья на озущий сознание это
социальный Переворот, рождающий но-
вую личность: ценой смерти старой;
устами своего «философа» Гладкоз го-
ворит: «Секунда — самая зловещая
бацилла для мозга»; «жуткое — только
в моем первобытном сердце»; и то же
говорит другая героиня, Феня, способ-
ная «вести за собою... полки»: «жизнь—
чудесна»; Фене «все кажется крылатым,
простым и милым»; она «изумленно
прислушивалась к себе»; ее «я» — ра-
диоаппарат, принимающий депеши новой
социальной действительности; она дана
в ветре: смеется, «задыхаясь от ветра»;
ужасы — себяощущения представителей
умирающего класса (слова Мирона).

Тенденция Гладкова—антитезис тол-
стовской; у Толстого тенденция: каж-
дое рисуемое лицо поднести к носу чи-
тателя до возможности увидеть и
кожные поры; тела Толстого огромны;
огромны их отправления. Прием, кото-
рым показывает свою портретную гал-
лерсю Гладков, обратен Толстому1);
она подана сперва издалека: видишь,
как в удалении, какие-то маленькие фи-
гурки, едва разглядываемые в би-
нокль; они’ копошатся на дне гигантско-

*) Противопоставляя приемы Гладкова при-
емам Толстого, я не строю на этом противо-
поставлении никаких художественных оценок;
7 олстой для меня и был, и есть недосягае-
мый по совершенству художник слова; здесь
сопоставление — лишь прием оттенить одну из
особенностей творчества Гладкова.
го котлована средь клыкастых отвесов
и напоминающих скорпионов машин;
зритель—над ними: где ему разглядеть
суетливое копошенье фигурок с нека-
зистыми, трудно запоминаемым!И фами-
лиями? Балеев, Байкалов, Шагаев, Вих-
ляев, Ватагин, Осокин, Борзяй и Ре-
пей, и Кельна, и Васяй и т. д.; их труд-
но запомнить; под коркой пропекаю-
щего и закрывающего их загара подана
личная характеристика их; а все жесто-
вые ретуши кажутся спеова лишь блед-
ным сопровождением к произносимым
словам; суть видится в остро и умно
поднимаемых положениях, растущих из
скрещенья диалогов; но детально разра-
ботана умственная жизнь фигурок; ярка
энергия, эманация их мозговой жизни;
вот первое впечатленье от первых глав:
«Умно написано. Филигранная раз-
работка лозунгов наших дней — по
характерам, классовым подходам, спе-
циальностям. Какая градация разно-
образных мастей коммунистов и спецев-
инженеров (и вредителей, и ударни-
ков)». Сила художественного живомыс-
лия сперва заслоняет жест; захватывает
идеологическая композиция в самом че-
редовании сцен.

Лев Толстой — величайший мастер
композиции; но композиция Толстого
лепит группы физиологически разрабо-
танных личностей; биологию их Толстой
подает гениально; мировоэзрительно же
герои его — однодумы. Композиция
у Гладкова лепит напряжение мировоз-
зрительной энергии каждого в его пере-
варке, в пересечении с другими, в дина-
мике. Герои Толстого богаты стихиями;
герои у Гладкова кажутся сперва не-
яркими в жизни, ибо жизнь их
выявлена в богатстве живомыслия. Ро-
ман Гладкова необыкновенно умен по
сравнению с рядом современных рома-
нов, где герои порою показаны, точно в
умственном ослаблении; они ярки, ко-
гда... рыгают, ругаются, напрягают мус-
кулы; но они тусклы, когда философ-
ствуют: философия их поэею — плакат,
пропись.

У Гладкова нет прописей: умственно
ярки и коммунисты (Мирон, Бай-
калов, Цезарь), и спецы (Кряжич,

Стрижевский и даже Бубликов, и даже
Хабло); Гладков показывает светлые
умы и злые умы, но всегда — умы;
композиция сцен очерчивает диспут пе-
рестраивающихся мировоззрений, вы-
званный уже «досягнувшим» почти до
каждого лучом, брызнувшим из будуще-
го, луч дает на каждом особый отблеск,
о котором так трудно сказать: его надо
почувствовать; мало произведений, столь
остро выдвинувших об’ектом художе-
ства кризис старых мировоззрений под
действием лучей из будущего; вот
в чем корень новизны в офермленьи
сюжета; роман — еще и диссертация с
перестраивающихся индивидуальных со-
знаньях и в среде коммунистов, и в сре-
де спецев.

Лучи, дающие отблеск, — культурная
революция.

3

Но этот же отблеск сперва как бы
погашает ряд старых приемов в трак-
товке лиц; сперва они кажутся утоплен-
ными в мелкогранности; видишь их ко-
пешню: на дне котлована; и они—как
заляпаны: жидким цементом и шелуша-
щейся лицевой кожурой (следствие пе-
репека); они все одинаково угловаты;
неспроста любимые слова Гладкова:
быковат, быковато, бычится.
Ситный — быковатый (I, 1); у меге
«изуродованное лиц о»; Дубяго
похож на Шевченко; т.-е.: тоже—бы-
коватый; у Байкалова нос—топор;
Кольча—сутул, угловат,' с толстыми
губами; у Вихлясва сизый нос в чешуе;
и он тоже ходит быковато, хрустя
сапогом; у мужиков — «з а д... тяже-
лей башки» (II, 2); ударник Про-
коп «з а б ы ч и л с я» (II, 2); водо-
лаз покорно «забычился» (VII, 2);
Чубук «бычится» и бьет кулаком
(VI, 1) ; Васяй—коренастый крепыш,
красные руки (VI, 1); Бочка—рябая,
плотная; и даже сон Татьяны: «п о-
бы чьему тревожно мычи т».

Вот что впервые разглядываешь в би-
нокль, фиксируя кучу издали подан-
ных фигурок; лица их не имеют тонко-
го выражения; у Вихлясва лицо — опа-
ленное; у Матвея—«лицо обожженное»;
у Водкина лицо облупленное и шерша-
вое; он — «обмозолен... борьбой»; у
Шалнина тело цвета кофе; у оубли-
кова — лошадиные зубы; парень
показывает резцы грызуна (11,2),
у Кольни видишь надбровии цы: у
Валеева — неприятные, шерша-
вые з о л о с ы; телесный ряд как бы
сперза заключен з общие скобки быко-
ватости и дубоватости (опять антино-
мия Толстому).

Но яркая острота умственных выявле-
ний каждого почти из героев (быкова-
тость —прием, оттеняющий энергию
мысли) дана в разработке не столько
глаз, сколько взглядов; глаз, как искря-
щийся пункт, опреде\яемый линией
взгляда,— вот чем компенсирована по-
данная угашенной яркость толстовского
телесного движения, взгляд глаза—зсе
у Г аадкова; как умеет он разнообра-
зить разговор глаз. И—как разны гла-
за. У Байкалова глаза—«ж а д н ы е до
жизни»; у Вихляева они — «как у
ночной и т ицы» (II, 1); у Ша-
гаева—в ы п у х л ы е: и он ими то к о-
лется, тс прилипает (III, 2);
«прилип., колючими глазами»;
«влип глазами»; опять-таки — уко-
лолся ими (в сцене с Миронсм); у
Шепеля — «холодные глаза»
(IV, 2); у Бубликова—«и а р ко т и ч е-
ские»; у отца Прокопа—острый огонек
в льдистых степных глазах; у Фени в
минуты волнения глаза—синие; у Вод-
кина они «выцвели» (VI, 1); особенно
разработаны балеевские глаза (Балеев—
сложная натура) ; глаза эти и пронизы-
вают «искрами огненной бронзы»
(VII, 1), и хрупкие, как стекло, — они
могут греметь; у Кряжича — «ц е п-
к и е» глаза; у меняющегося Мирона
глаза начинают брызгаться «лукавыми
капельками»; у Баранникова, когда он
улыбался, откровенные глаза играли го-
рячими каплями (X, 2); у литейщика
Макухи — «т е л я ч ь и» глаза.

Чудесно разработан разговор глаз,
дорисовывающий сюжет оомана; тема
вредительства впервые подносится раз-
говором глаз: Шагаев показывает гла-
зами: «Есть вредители!» Мирон отвер-
гает это—глазами; и глазами же вы-

дает себя в том, что и он верит: вреди-
тели таки есть; одна грань повествова-
ния написана не словами, а монологами
глаз; и как это ново и тонко. Глаза —
везде; и они все вбирают в себя: и
Кольча носит Феню в глазах; а Ми-
рсну больно смотреть на Феню: она —
отблещивает; и это различие в воспри-
ятии—характеристика. Даже вода, за-
сасывая Мирона,—глазастая (V, 4) ; у
нее глаза — «зернистые, о п а л о-
в ы е, к а к у с т р е к о з ы» ( V, 4) ; да-
же муха уставилась «виноградными п о-
лушариями глаз». Глаза у Глад-
кова—смеются, надеются, отчаиваются;
вот: «липкие глаза, обреченные на
казнь, выли» (X, 3); а вот Кольчу
«ослепил смех» ее глаз; а вот «степные
глаза с яростным оскалом» (X, 2); а
вот в глазах «кричал ужас».

Глаза, как двери, разверзают впер-
вые подоплеку гладкозских героев, по-
данных вначале в обезличке загара,
выдавая в каждом и сложную личную,
но вчерашнюю жизнь, на которую пал
котлован, бросая тени смерти из про-
шлого; именно: из эгоцентризма выбле
щипает глазами новая личность, вспоен-
ная солнечным ветром будущего. И —
понимаешь: показ фигурок как мелких—
удачный и вовсе новый, трудно дости-
гаемый художественный прием, способ-
ствующий выявлению гигантских потен-
ций человека; человек—гигант будуще-
го—дан в каждом: солнечным младен-
цем; и даже не младенцем, а солнечным
зайчиком, играющим на погашенном,
старом теле вчерашнего его быта; он-
то и есть ускользающий от точного
учета отблеск.

Люди, разрывающие котлован для
установки в нем гигантских фундамен-
тов,—люди, стооящие социализм; ком-
мунисты и не коммунисты,—они пока-
заны в процессе линьки; прошлое схо-
дит облупленной кожей с них; только в
глазах, сквозь кожуру, высзеркнули воз-
можности к новому зрению; постепенно
в процессе укоренения приобретаемых
навыков силою будущего в новом свете
подходит к ним прошлое, различное в
каждом; в умении постепенно ввести это
прошлое в переварку Гладков показал
себя сильным мастером. Так в цент-
ралъную, социальную тему (взаимоот-
ношенья людей) вводится и вторая те-
ма: показ индивидуальной психологии
из социальной; прошлое нс умирает, а
возвращается преображенным; гернило
социальной действительности для сколь-
ких выкидывает не огонь опаляющий, а
огонь оживляющий.

Сперва имеете впечатление: маленькие
в смысле обычного «психологизма» фи-
гурки тематикою показа их усилий пе-
реродиться выходят из рамок показа че-
ловеческой личности нашими классика-
ми; углубления классиков—в гипертро-
фии эгоцентризма: вселенные Достоев-
ского и Толстого («я» и «тело мое»)
показаны Гладковым маленькими, поки-
нутыми хибарками с распахнутыми две-
рями, едва позволяющими разглядеть
инвентарь покинутых обиталищ; бывшие
обитатели, герои очагов, показаны раз-
битыми о тверди утссоз; Сольнес-
Кряжич ), герой эпохи военного комму-
низма, Мирон, мечтающий «создать
твердую, всеохватывающую
систему труда» и «н а ч с т р о я»
Балеев, воображающий, что он «Соль-
неса» преодолел, чувствуют одинаково
растерянность и ужас перед косматым
гранитом, претворяемым в чудо кон-
струкций; одинаково над всеми взлетаю-
щий верх ^котлована как бы стирает все
протончения человеческой личности;
«великая» з прошлом, она унижена раз-
махом предстоящих заданий; ее памят-
ники — брошенные инвентари хибарок,
видимые едва (у Достоевского масштаб
их огромен). Где бюст былой личности?
Не кокон же он из облупленной кожи.
Вчерашний «герой» увиден несуществу-
ющей гусеницей, в коконе заключенной;
он, если он нс вылетит бабочкой,—уже
прах.

Отсюда—кажущаяся мизерность фи-
гурок с потушенной жизнью, выявляю-
щих свои социальные тезисы в умней-
шем контрапункте борьбы их друг о
другом; они бы казались абстрактными,
если б не отблеск в глазах; все прочее—
как в тисках; и оттого: движения быко-
ваты.

1) Сольнес — герой драмы Ибсена «Строи•
тель Сольнес».

По мере ж того, как пафос строи-
тельства рассвобождает их к возмож-
ности жить, в отблеск нового их бытия
постепенно всасывается и «богатство» их
жизней как личностей: с Балеева спа-
дает ледяная маска от контакта с рабо-
чею массой; из-под нее бархатно, музы-
кально развертываются жесты сердеч-
ных движений,—вплоть до разговоров с
ребенком; и Мирон от ощущения по-
гасшей, испепеленной жизни, таимой
под ледяной выдержкой, от неприятия
шаловливого жизненного избытка Фе-
ни, впервые увидев ее (V, 1), начи-
нает оттаивать; и как тонко, что этот
процесс в нем не переходит в обычный
«роман»; Феня—новая, в него влитая
энергия: плавления; увидев, как она
«горела на солнце и на нее больно бы-
ло смотреть» (V, 1), он омолодевает:
и речью на заседании, и борьбой с Кря-
жичем, кончающейся сближением, и
игрой в мяч с мальчонком, и неожидан-
ным союзом с Валеевым; Феня—энер-
гия, отблеск; и «бабочка», знаем, из
«кокопа»—вылетит; для Мирона «ко-
кон»—эпоха военного коммунизма, пе-
ренесенная в настоящие дни: честолю-
бие, вражда к интеллигенции, привычка
повелевать («должен лопнуть, а вы-
полнить»); ему дана отповедь: чело-
века надо уважать; он учится
уважению; кожура сползает с Мирона;
мы видим его в кот.'це романа потрясен-
ным: будущее ему вернуло вчерашнее,—
Ольга, жена, центр его испепеленной
жизни, возвращена ему

Тот же процесс происходит с Кряжи-
чем, инженером-интеллигентом, не пони-
мающим заданий советской власти; он
честно кричит об этом на заседании:
«Если социализм будет построен на...
грязи... я такой социализм отвергаю»;
он видит в нсвсрящсм ему Мироне ком-
чванство. Но Кряжич впаял в строи-
тельство свои силы; творец не может
вредительствовать; этого не понимает
Мирон; Байкалов разгадывает в «буян-
стве» Кряжича — ребячество; оно нс
опасно. Мирон и Кряжич противопоста-
влены, как зенит и надир; между ними
электричество, способное явить молнию;
оба поданы внутри котлована; кот-
лован—перестраиваемая в СССР Рос-
сия; Кряжич же нс остался в Европе,
где ему делали выгодные предложения;
ясно: мина с Запада, угрожающая кот-
ловану, уничтожает и Кряжича; попытка
вовлечь его во вредительство произво-
дит в нем изрыв; но это—взрыв старых
каркасов, в которые заклепан Кряжич;
это —разрыв оболочек «гусеницы». отде-
лявших Кряжича от отблесков новой
жизни: «Я перестал понимать действи-
тельность» (V, 2)—говорит он в нача-
ле романа; наткнувшись на мину вреди-
телей, он начинает по-новому видеть
всех людей: лютость кажущейся воажды
(Мирон) посылает ему поддержку; вме-
сто воображаемой слежки (Татьяна) он
видит любящую и тайно его охраняв-
шую душу.

4

Кряжич и Мирон—правофланговый и
левофланговый: внутри котлована; меж
ними—градация лиц; перевороту в Ми-
роне и Кряжичс соответствуют сдвиги
людей к точке центра, которая—ось ра-
бот; здесь, в сварке людей,—лаборато-
тория новых индивидуальных качеств; в
показе лаборатории Гладков возвышает-
ся местами до лучших страниц психо-
аналитика Достоевского; бред Кряжича,
преследуемого вредителем Бублико-
вым,—чудо психоанализа; глава «Фос-
форический шелкопряд»—одна из луч-
ших глав; ужас Кряжича перед жуткой
бабочкой-шелкопрядом напоминает ужас
Ипполита перед скорлупчатым насеко-
мым («Идиот»); здесь ультрареалисти-
ческая тема Г хадкова изумительно овла-
девает контрапунктом не выпирающих
наружу мелочей, как бы спрятанных в
тень и не видимых при поверхностном
чтении; тем сильней они углубляют
рельеф сюжета, выступая из тени при
пристальном чтении; в умении кемпони-
розать предметные мелочи, в умении вы-
секать из них обертоны Гладков скли-
кается и с Гоголем: как у первого тон-
ко дан ларчик Чичикова, чубарый конь
тройки и т. д, так 1 ладков играет
скликами обертонов (шелкопрядом,
ершиком волос Бубликова, белочкой Ба-
лееза и т. д.).

По мерс того, как глаза, данные
сперва искрами взглядов, разгораются у
1 ладкова в показ строящегося нового
человека внутри «кокона» (эгоцентри-
ческой личности), начинают живеть в
жестикуляционной игре и лица героев;
с яркой экспрессией разработаны верх-
ние части лица: неуклюжий Коль-
ча, показав свои толстые губы и заме-
чательные надбровницы, реализует в
жестах первично данное выраженье ли-
ца—сочетание «грусти с суровым
восторгом»; нервную чуткость Ва-
леев выдает игрою и дергом «крылышка
брови»; оно—«плюшезая гусен и-
ц а»; морщина над лезой бровью Миро-
на выдает его угнетенность; с самого
начала романа у Фени лицо «толкну-
лось в сердце»; зубы же радостно «мет-
нулись в стекло»; Стрижсвский об’яснсн
тем, как он «красиво показывает зубы»
(VIII, 3), как «блещет молодыми зу-
бами» (XIII, 2) в то время, когда в
глазах его—«злоба»; Бубликов ужасает
ожесточенными искрами, прыщу щи ми е
ерцгика черных волос и т. д.

Сначала неразличимые, выщерблен-
ные па гранитах, полуотворенные с ни-
ми фигурочки барельефа к середине ро-
мана изваяны в неповторимые скульпту-
ры; и, кончая роман, с иными из них
расстаемся, точно с друзьями; и их не
забудешь.

Огромная заслуга романа и в том, что
з показе деталей встает показ морально-
го пафоса, живущего в человеке; обо
всех строителях котлована (кроме вре-
дителей) можно сказать тезисом рома-
ниста: человек дела выше чело-
века с л оз а; Гладков явил не только
умных людей, — людей и сердечных:
сердечных по-новому (беру сердечность
не в смысле мещанской сентиментально-
сти) ; личные выражения их нам стано-
вятся близкими, милыми; человек золи
показан в любви; но тепло любви — в
луче будущего; грандиозен комплекс ма-
шин котлована; еще грандиозней про-
цесс высечения в человеке воли любви
из силы (а нс из немощи). Роман Глад-
кова есть не только показ, но доказ те-
зисов, что энергия есть «действие,
нс не противодействие» и что
энергией дела «человек тво-
рите я».

Нет главного героя в романе; герой
творим всеми зараз в лаборатории кот-
лована, которая есть его колыбель; а
материнский организм ого—градация пе-
ретираемых жизней; этот новый человек
есть отблеск, пока не имеющий телес-
ного быта; сам котлован,, как образ, про-
тянутый в будущее, еще не достроен; он
в нашем «сегодня»—разрываемое «вче-
ра», Есть минуты, когда котлован ужа-
сает; чудовищные машины не могут оси-
лить его; они бездействуют во время
аварии; надо переродить и машину, чтоб
одолеть котлован; она должна полу-
чить печать человека, перерождающего
механический темп ее в ритм; о том меч-
тают: Балеев, Мирон, Константин, бро-
сающий рояль, чтобы музыкой пальцев
переродить движение рычагов; Вихляев,
нс изживший в себе народника,—в ужа-
се от машин; он умеет работать с людь-
ми, а нс с этими чудовищами; страх пе-
ред машиною — слабость его; проблема
одушевленья машин ему чужда, как и
Шепелю, его антиподу; последний самую
симфонию человеческого сознанья выво-
дит из рычага; он—примашинивает че-
ловека, не понимая: машина, перевезен-
ная с Запада к нам, без вложенья в нее
нового содержания,—лишь опасный про-
рост капиталистической хватки в со-
циалистическом творчестве, способный
механизировать жизнь; ее механизация
на Западе—следствие порабощения ее
капиталом; Шепель и Вихляев—чудес-
ные работники, но с нестертыми пред-
рассудками; отвлеченный идеализм и
обездушенный механицизм отступают
от проблем ритмизации, что сказы-
вается на темпе работ, ибо понятие тем-
па — понятие ритма, а вовсе не метра.

Новое соединенье с машиной возмож-
но лишь в новой организации человече-
ского труда, во введении человеческого
коллектива снизу в органы управления;
и Валеев, и Мирон одинаково понимают
то, чего не могут понять Шепель и
Вихляев; но они не знают, как конкрет-
но утроить темпы; и этим пользуются
вредители; Галеев чувствует силу в тех-
ническом персонале из спецев; но тот

вскормлен буржуазным механицизмом;
спецы не верят з творчество масс, могу-
щих-дс хаотизировать темпы, сломать
машины; а Бубликов, пользуясь этим
моментом, ломает смысл формул изго-
товленья бетона, чтобы вредительство
переложить на массы; Балеев солидари-
зируется со спецами и, стало быть, с
механицизмом, нашей революции чу-
ждым.

Мирон, мечтающий о переорганизации
системы труда, правее Балесва; но его
уязвимая пята: он понимает диктатуру
масс в разоезе тактики 19-го года; не
веря в творчество спецев, нс понимает,
что одним принудом к новым темпам без
качественного измененья сознания—тем-
пов не достигнешь никак; у него нет
умения войти в душу спеца; и плановое
строительство, и движенье рабочей руки
определяемо взаимным энтузиазмом: и
спецев, и рабочих масс; из двух состав-
ных элементов рождается химический
синтез; из хлора от хлора не перейдешь
к соли; для этого нужен натрий, кото-
рого нехватает Мирону так именно, как
Балееву нехватает хлора.

С изумительной четкостью дана раз-
работка этого тезиса в ряде сцен и в
ряде типоз; в ней—позиция романа с
его драмами и достижениями; и мысли,
и дела определимы одним: исканием
ритма к завоеванию котлована; вое
вбиты в него и показаны выщербленны-
ми на гранитах до... мимикрии грани-
там; этот прием первичной неразличи-
мости превращается в пристальном чте-
нии в тонкую портретную живопись, з
неповторимость каждого типа.

11адо всем господствует котлован.

Сперва он показан издали, в лучах
заходящего солнца, когда «лучились...
созвездия огней строительства» (I, 1)
да виделась издали «голубая водонапор-
ная башня» (I, 1). Вскоре он явлен
из мрака ночи раз’ятием под ногами; по
нему ползают дымно и «дышат зеле-
ные... хвосты прожекторов», освещая
обляпанных бетоном рабочих и «стран-
но маленькие» бадьи; лучи вспыхивают
на «пегом бетоне» (II, 2); слышится
рокот машин; несет «болотною...
прелью»; экскаватор—«гигантский бого-
мол»—«спускает длинную шею» и «по-
гружает зубастый ковш в груды...
обломкоз» (II, 1); «на изломах света
И тьмы»—толпежнос движенье ра-
бочих кепок; на скалах тени рабочих,
«как... птицы» (II, 3).

Так из ночи встал котлован, куда
«вползет вода», он пустует, сезонники
разбегаются; Мирон чувствует беспо-
мощность среди них; ему жутко, как
перед штурмом крепостной позиции;
она—ззята. Кольча с рабочим ударни-
ком Прокопом одерживают победу; во-
жак сезонников, Матвей, переходит на
их сторону; великолепно подано рато-
борство Матвея с Прокопом; Прокоп по-
лоняет Матвея; вокруг дуэта—квартет:
Мирон, Кольча, Репей и Вихляев;
3-я главка второй главы—психологиче-
ский секстет, определяющий точку пере-
лома работ; в нем шесть действующих
лиц выявлены в композиции: индивиду-
ально мы мало их знаем еще; таков ме-
тод подачи1 героев автором: сперва в
трио, в секстете, в дуэте, на Фонс стро-
ительства, лишь в третьей главе, в дуэ-
те Мирона с Шагаевым, в теме вреди-
тельства, вычерчивается яснее фигура
Мирона, отделяясь от прочих; но окон-
чательно вскрывается он лишь после
события с утопанием; Феня его вывлек-
ла из зоды; утопание образно подчер-
кивает опасность Мирона: утонуть в
своем испепеленном прошлом; Феня
ведь и открыла глаза ему на конкрет-
ные задачи культурной революции.

Котлован, доминирующий надо всем,
впервые явлен здесь в дневном блеске—
в минуту аварии (прорыв воды): под
солнцем, «изуродованные отколы...
остроребрые массивы» (IV, 2); «скалы
выпучивались разрывами»; шипел «пар...
глубоко в яме . да хрюкала камнями чу-
довищная химера»; над «зеленою
грязью»—«пагоды бычков», запах ка-
менной (солнечной) гари от «клыка-
стых» гранитов (VII, 1). Вдруг «стре-
лы кранов залетали з суматошливом
беспокойстве»; все зашевелилось от люд-
ских масс; авария: из дна «хлестали
рыжие фонтаны» (VII, 1).

Дико сурова поэзия котлована, штурм
позиции превращается в штурм всех по-
зиций, потому что вредительством про-
таранено дно: начстроя Балеев шагал

по «развороченному взрывами дну, по
отшлифованным гранитным наплывам...
Из сумеречных грязных пещер... журча-
ла по камням вода... и уже .. порожисто
курлыкала маленькая речка..,»; «с ка-
ждым шагом он чувствовал, что погру-
жается в тишину, в пустынность... кот-
лован стал... шире и глубже... скалы
выпучивались... Перфораторы... замолка-
ли внезапно, и Балееву стало нс по се-
бе: он здесь один, маленький, беспомощ-
ный, на дне этих громад»; он «испыты-
вал... оторопь перед... скалами... потух-
ший кратер, дикий горный цирк, пыла-
ющий солнечным жаром... Что это?
Мстит природа человеку? Граниты нс
поддаются массовым усилиям человече-
ского труда. Бурильные станки обеззу-
бели... В этой душной ямине его шаги
стонут... а людей нет... ему... страшно...
работы парализованы... отовсюду смо-
трит на него катастрофа. Она—неотвра-
тима... Никогда он не чувствовал себя
таким беспомощным и ненужным... Кру-
вгение. Гибель. Ужасный провал его
жизни..,» (IV. 2).

Авария с вытекающим из нее экстрен-
ным заседанием, поднимающим тему
вредительства, — переломный момент;
это—удар по строительству, вызываю-
щий сдвиг в сознании каждого (кроме
явных вредителей); сдвиг сбросил про-
тивопоставленных друг другу Балеева и
Мирона в «зеленую грязь» дна; выба-
рахтызаясь из нес, они выбарахтали кот-
лован в усилиях перестройки и работ,
и себя; в усилиях этих выявилась под-
линная натура каждого; вычертились и
вредители; на Кряжича наброшена тень:
авария случилась в его участке, а он
зарекомендовал себя, как противник со-
циализма, он и переживает наиболее
глубокую трагедию, из которой в конце
романа выходит, заряженный энтузиаз-
мом.

В показе этой трагедии Гладков вы-
явил себя мастером.

Кажущаяся «обезличка» фигурок,
брошенных пачками в глаза читателю,
пропадает, как туман, вместо которого
теперь видишь умение показывать про-
блеск нового человека в каждом; у ка-
ждого—свой подход к коммунизму; нет
ничего в показе от штампа; и дефекты
романа скорей в мслкобисерности, взы-
вающей к пристальности разгляда: до
боли в глазах; но усилия читателя увен-
чиваются успехом; можно было бы лишь
попенять 1 ладкову за го, что он не
слишком идет навстречу читателю, не
облегчает этих усилий для правильно-
го восприятия темы; скорее утруждает;
но это понятно: художественные и соци-
альные задания Гладкова и новы, и
трудны; невольно в роман переносится
самая лаборатория добывания автору
нужных красок; и он является перед на-
ми нс в позе величия, а, так сказать, в
рабочем фартуке; трудность чтения
иных страниц — в том, что не всегда
найден ракурс подробностей, и в том,
что внимание загромождено деталями
не одинаковой ценности.

Повторяю: недостатки искупаются
тем, что выносит из романа читатель, нс
убоявшийся клыкастых и шерстких зуб-
цов письма; роман—неоконченный кот-
лован; но он волнует: над тысячами
подробностей пост мягкий отблеск, и
то—автором увиденные прорези нового
человека; ждем его увидеть во втором
томе; но и то, что показано в первом,—
останется в памяти.

5

’апестрив глаза множеством брошен-
ных фигурок, на протяжении двадцати
двух глав автор не оставляет ни одну из
них; в каждой главке несколькими,
вскользь брошенными штрихами прори-
совывается каждая; к концу романа—
галлерея портретов, из которых многие
нарисованы с большим мастерством; при-
ведем для примера хотя бы несколько
из них, чтобы читатель видел искусство
кисти, развитое автором.

Вот—Мирон; он стоит перед нами в
застывшем напряжении: его скулы твер-
деют; на заседании у него холодное и
жесткое лице с глубокими впадинами на
щеках (?, 1); угнетение сказывается в
морщинке над левой бровью (III, 1);
испепеленное прошлое давит его; его по-
рыв выявляется в абстрактном максима-
лизме; на заседании парткома, требуя
темпов, он кричит на товарища: «Дол-
жен лопнуть, а выполнить»; взгляд его

на спецев—суров; когда Балсев на за-
седании бросает вызов сторонникам ма-
ксимальных темпов, Мирон спокоен и
строг: «он не обращал внимания на Ва-
леева: точно его и не было»; в инже-
нере Величко для него живет утилизи-
руемый «свирепый мерзавец» (V, 3);
он грубо на пляже толкает его босою
ногой; Кряжич для него — неуличен-
ный предатель; мягкий Вихляев бросает
ему: < 1 рудно с вами жить, товарищ
Мирон» (II, 1); глядя на сезонника
Матвея, Мирон думает: «Убить может...
зверски», не угадывая в нем завтрашне-
го ударника; средь рабочих он—свой;
средь крестьян и спецев—чужой.

Он силится выглядеть сухо-трезвым;
Шагаев иронизирует: «Радуюсь твоей
выдержке»; под личиной спокойствия
кипит огненный темперамент и честолю-
бие: Мирон изучает немецкий, мечтая с
будущем своем лидерстве над немецкими
пролетариями. Темперамент рвется из
него в угловатых порывах; угловато и
нетактично его замечание Шепелю: «По-
чему вас не любят инженеры, товарищ
Шепель?» (IV, 3). Даже чутко высле-
живающий предателей Шагаев действует
на Мирс-на кошмарно, хотя он отрицает
«кошмары»; это — понятие, «созданное
обреченным классом» (V, 1 ) ; пребес-
тактно бахает он Шагаеву, что он, Ша-
гаев,— предатель своего класса.

Мирон принципиально не верит в пе-
рерождение интеллигента, электризиэуя
Кряжича неверною мыслью, будто хо-
тят искоренить самую формацию старых
спецев; Мирон до утопанья сам пребы-
вает в некоторой обреченности: он дол-
жен переорганизоваться; пересмотреть
ряд тезисов, необходимых на войне, где
Мирон убивал людей (между прочим
убил отца Фени, приняв его за насиль-
ника) ; ценный его темперамент пода-
влен; он прорывается криво, например в
подходе к Фене: то, что Мирона пленяет
в ней, есть готовность итти навстречу:
от сердца к сердцу; он больно «ощутил...
наготу Фени» (V, 1); позднее себе
признается он: «Я ее не уважал до сих
пор» (XI, 3), он не видит, что в под-
сознании он любит жену, полагая, что
с нею все порвано; он имеет нелепую
авантюру с Пашей, не мотивированную
ничем, кроме истинно товарищеских от-
ношений.

В Мироне склеротизирована психоло-
гия эпохи военного коммунизма; и кро-
ме того: он неспроста вышел в отца,
перед которым испытывал такой же
ужас, какой испытывал перед ним его
Кирюша, от него убежавший; жена,
Ольга, упрекала Мирона: он-де игнори-
рует проблему нового социального бы-
та, считая, что забота об этом—«упа-
дочное настроение» (II, 1). Не это ль
«упадочное» (в представленья Мирона)
настроение и стало центральным в 30-х
годах: в проблеме строительства куль-
туры социализма.

Мирона бесит суровая непреклон-
ность отца Прокопа не столько потому,
что тот—саботажник из убеждения,
сколько потому, что вероятно и в нем
копошится нечто от непреодоленного в
себе и когда-то ужасавшего его «отца»;
не случайно Мирон едва не тонет; гла-
застая вода отовсюду уставлялась на не-
го; и ноги его она тащила в бездну; в
какую же? В бездну прошлого. Кряжи-
ча топила заоконная тьма, из которой
вылезал Бубликов; Мирона же топило
его упорство.

Тонко на этот четко суровый облик
набрасывает Гладков смягчающие и пе-
рерождающие Мирона краски: в сценах
игры в мяч с мальчонком, в сцене с Фе-
ней; вот уже «брызжет лукавыми ка-
пельками из глаз» его; а когда со
смертью Байкалова прервана связь с
лучшим прошлым, то Мирон впервые
испытывает глубокий взрыв в душе;
«перехватывала горло клокочущая струя,
и он с удивлением чувствовал, что он...
не может бороться с собою: он смеялся
и плакал... Это—рубеж в его жизни...
Начинается новая жизнь...» (XI. 4).

Первая строчка новой жизни—выза-
ренное прошлое: жена, Ольга, верну-
лась; и ласково ему говорит: их прошлая
жизнь, казавшаяся самоотречением, «на
самом деле—самолюбование»: «Видели
далекое, а насчет близкого были сле-
пы... Вот в чем прорыв нашей жизни,
Мирон»; открылось: он—любит жену;
и она ему говорит: «Любовь-то настоя-

щую выстрадать надо... И я знаю, что
наша с тобою любовь самая правдивая
и крепкая». Силу увидеть прошлую
жизнь в подлинном свете Мирон по-
черпал из заревого отблеска, павшего на
него; он уже полюбил нового человека в
каждом, впервые увидев в Фене его;
смерть Байкалова передала ему, как за-
вет: смерть есть всегда смерть
из жизни; импульс Байкалова ликви-
дировал то в его жизни, на чем лежала
печать противоположного лозунга:
жизнь из смерти.

Феня показана в жизнеощущении,
противоположном Мирону; их противо-
положность при сходстве миросозерца-
ний поднимает тему двух поколений; Фе-
ня с рождения уже новая; она — сол-
нечна; Мирон не понимает ее; ему боль-
но смотреть на нее; он смутно чувствует
в ней мятежный порыв; лишь потом
сознает он, что Феня «способна вести
за собою... полки»; она вся насквозь
музыкальна, ритмична, светла м легка;
ее героизм непроизволен, как музыка,
ставшая ее природой: она точно играет;
следствие ее «игр»—достижения; с той
же легкостью выволакивает она Миро-
на из омута; «игры» ее сплетены со
строительством; Балеев, видя ее такой,
изумлен (сцена у телефона) : в его гла-
зах брызнула бронза; она и в его пси-
хологии—момент, способствующий пере-
рожденью; у нее вовсе детские руки,
желтоволосая «кудрявая головка маль-
чишки», напоминающая курчавую овчин-
ку, дымящуюся на солнце, и шустрые,
удивленные глаза, которым хочется ша-
лить и которые становятся синими, ко-
гда она «изумленно прислушивалась к
себе»; она смеется, «задыхаясь от ветра»;
эта желтоволосая девочка, с носом-«не-
доростком», с разрезом век, скошенным
к переносью, явлена в охвате ветра и
солнца; ее юбчонка постоянно треплется
в ветре, прилипая к телу; вспыхами сол-
нечных пятен играет фигурка ее; то «пле-
чо... воспламенилось блеском» (VI, 1),
то от солнца «на нее больно было
смотреть» (V, 1); Мирон щурит глаза;
Кольча смело «носит ее в глазах», ибо
он, вопреки толстым губам, в ритме с
ней; он—тоже «восторженность»; у нее
«восторженность» легкая; у Кольчи —
строгая; нс ее восторженность ведет его
за собой; Мирон—человек с трудной на-
тугой; он отстает от них.

«Полужесты» Фени поданы ритми-
ческим росчерком; в ней нет угловатости;
она—овальна; она порхает между утеса-
ми; «вся она.,, худенькая, но крепкая, с
узким тазом, с узким перехватом талии.
Она была похожа на мальчишку» (V, 2);
Мирон удивляется, как легко разре-
шает она вопросы: «Педагогическое зна-
чение седовласых биографий для нашей
юности часто имеет отрицательный по-
казатель».

Мирон: «Эго—уже юнчванство».

«— Мы прошли... школу... Она часто
бьет по самолюбию стариков...»

«Школа» ее—школа в ней; она учит-
ся, когда «изумлённо прислушивается к
себе»; она действует из интуиции, кото-
рую Мирон считает «слепою совой»; а
Феня и «сварганкла» манифестацию, и
больше поняла язык Кряжича, чем Ми-
рон; она чутка к красоте: «Стоит оку-
нуться в этс море огня, и сгсришь... без
остатка». Мирон вспоминает: «По этим
холмам я зел свой отряд. Здесь я был
два раза в битве с белогвардейцами».
Феня: «Только тогда орудием борьбы
была смерть, а теперь — жизнь». И
«кудрявый барашек на голове янтарно
переливался.. живыми колечками... она
не смотрела на Мирона, а изумленно
прислушивалась к себе, не отрыва ясь 1 от
пламенной реки»; из водных стихий,
клекочущих омутами для Мирона, она и
вытащила его; тогда «Мирон... впервые
увидел ее».

«Какая удивительная штука... жизнь...
даже ужасы ее неотразимо прекрасны»:
это потому, что все ей «кажется крыла-
тым, простым и милым» (V II, 1); и от-
того чистым; она удивляется, что Ми-
рон конфузится своей и ее наготы в
сцене утопания и спасения: «Чего он
конфузится?» Она и ше понимает, что
Мирон больно ощутил ее наготу (V, 4 ;
верно Коаьча пережил бы этот момент
«крылатым, простым и милым»; Ми-
рон—нет; и потому сна легкими жеста-
ми отвела от себя увлеченность Миро-
на; и, как в солнечном луче, упархивает

от Мирона в музыку своего пути; Коль-
ча следует за ней.

Феня необыкновенно удалась автору;
она писана сквозными красками, как
играючи; в ней нет сентиментальности.

Иным дан Балеев; в разработку его
вложено много труда; фигура его ин-
крустирована подробностями.

Балеев: высокий, широкоплечий; по-
ходка—с размахом шага; белая панама;
волосы и борода грубые; острый нос —
недобрый клюв; сдержан, деликатен,
вежлив, корректен, но сух; иногда гово-
рит с резким раздражением; усмехается
вздрагивающими усами; требует строго-
го порядка на заседаниях; дает говорить
не белее пяти минут; любит чистоту;
борется за проведение ленинского ло-
зунга об электрофикации: одновременно
борется за независимость аппарата от
общественных организаций; подсмеива-
ется над героем Ибсена, строителем
Сольнесом, хотя уязвимой пятой его в
первой половине романа является этот
Сольнес; он весь—твердость с издрогом
Художественной чуткости; не глядя, все
охватывает; борется с таимой в себе
добротой; его считают бездушным; в
математическом бесстрастии силится он
утаить свой порыв, смеясь, что не по-
нимает музыки: «Я знаю... музыку из
первоисточников, музыку взрывов ме-
талла»; он слышит «симфонию труда» и
предлагает сделать «концерт из кранов»;
Константин утверждает: «Дядя—чуткий
к музыке».

Эта сложная жизнь выявляет себя и
в глазах, и в лицевых мускулах; по «су-
дорогам его морщин и бровей на лбу»
читают его настроение; у него «крылыш-
ко» брови дергается плюшевой гусени-
цей в то время,, как глаза становятся
«твердыми и хрупкими, как стекло»;
так и кажется, что они загремят, как
ледяшки; в них—то отсвет перламутра,
то огненной бронзы; баритон голоса, по-
падая в стекло пустого стакана, хру-
стально звенит; в солнечно-дымном бле-
ске Балеев «огненно-прозрачен»; он
вспоминает им любимого Ильича, как
тот брал его под локоть, а он чувствовал
биение сердца; Ильич «смеялся искрами
зрачков» (IV, 1), называя его чудаком
за откровенное признание, что он не
умеет сразу бороться на двух фронтах:
политическом и техническом; но напор
катастроф (прсрыв, пожар) заставил-
таки его соединить оба фронта; из ис-
пытания, которое он вынес на дне кот-
лована, он вышел радостно смелым, пе-
рерожденным и открыл заседание, ве-
село потирая руки к недоумению пер-
сонала.

Сложная эта натура прекрасно пода-
на; это она в кажущемся противоречии
с собой поднимает над котлованом звук
музыки, сопровождаемый отблеском:
«звонкая тишина» (I, 1); киноаппарат
«трещит крыльями стрекозы» (I, ');
«низкой струною запела сирена» (VI, 1);
«металлическая дробь клепальных ма-
шин... звенела струнно и напевно»
(XII, 1); роями «бронзовых мух пе-
ли... сверла бурильщиков»; и глухим ба-
рабаном оркестра рокотали компрессоры
(IV, 2) и т. д.

Музыкальность и симфоничность —
лейтмотив Валеева, утверждающего, что
он музыки не понимает; но он же
утверждает, что не любит ребят, нежно
прикасаясь к «сизому зверку», белочке:
«Ну, иди, зверушка. Иди, погуляй, по-
шали» (III, 1); он смутил неожиданной
ласкою Шепе ля; он ходил к его больной
девочке; подолгу всерьез разговаривал с
ней. Он видит все; и все понимает; но
делает вид, что глядит мимо, «зоркими
всплесками глаз» прислушиваясь к ин-
женерам, перед ним—сцена взаимных
оскорблений Кряжича и Вихляева; он
же не реагирует, с усмешкой поглядывая
на Кряжича; а когда над тем собира-
ются тучи, он просит Бсрзяя поддер-
жать Кряжича.

Валеев дан в раме ответствующего ему
быта: в белом кубе кабинета, который
Валеев нервно переживал: здесь сажен-
ные стекла, солнечные отражения, шка-
фы из «золотого дуба»; за окнами «че-
канится перспектива» (IV, 1); вдруг
взлетает в ней «великолепное, седое де-
рево» дымов; и из него—«кучи камня...
летят веером из облаков» (IV, 1); это—
взрыв.

Над всем романом музыкально и мощ-
но звенит фигура Валеева.

Я бы мог без конца продолжать по-
каз типов: прекрасный типаж; даны
умные, зоркие, острые, новые люди..Но
место не позволяет мне инсценировать
портретную галлерсю Гладкова.

6

Роман—сплетение нескольких, само-
стоятельно прослеживаемых повествова-
тельных нитей; одна—тема работ; она
дана зигзагистой кривой падений и взле-
тов; размах взлетов растет; в десятках
сцен I ладков показал себя умелым
жанристом (трудности, победы ударни-
ков, рабочие бригады детей, инженеры
на черной работе, приезд германских ра-
бочих и т. д.) ; вперебой с этой темой—
показ вредительства; здесь Гладксв вы-
ступает мастером рассказа; тема вреди-
тельства поднята с первых страниц, как
неуловимо тревожная атмосфера; выпол-
зания этой темы напоминают вышмыги-
ванье и вшмыгиванье отвратительных
уховерток из трещин гранита, расцве-
ченного отблеском.

Еще вначале Мирон воскликнул:
«Какая-то сволочь без промаха здесь
работает» (III, 1); но читателю предо-
ставлено право самому догадаться, кто
здесь вредитель. В глазах Шагаева
«метнулся... угрожающий намек», и он
«прилип к глазам Мирона», а Мирон не
принял намека («Ты даже в пустоте ви-
дишь.. тени»); автор раздваивает нас
недоверием Мирона к догадке Шагаева;
разговор продолжен игрою в шахматы;
Шагаев, точно дурачась, бросаег: «Сего -
дня... произошло самовзрывание оксили-
квитов» и «есть многое на свете, друг
Горацио»; и вдруг делает угрожающий
жест: «оба влипли друг другу в глаза и
застыли, как в столбняке» (III, 1); фи-
гура возбудителя подозрений, Шагаева,
явлена из тьмы: дымящимся призраком;
лейтмотив—мельканья его пред Миро-
ном из заокенноге мрака—везде прове-
ден: «во мраке дымилась фигура Ша-
гаева» (III, 1); «во мраке еще дыми-
лась фигура Шагаева» и т. д.; она ме-
тается и перед пожаром; она исчезает во
мрак (в четвертый раз), соскочив с по-
жарного мотора за шапкой, сорванной
ветром; из мрака доносится возглас:
«Шапка нужна, чтобы скрыть ею мы-
сли».

Первый разговор о вредительстве дан
немым жестом; вырастает ряд лиц, на
которых может пасть подозрение: Хабло,
Кряжич, Стрижевский, прислуга Хабло;
< трижевский—сочетание бледной бар-
ской непроницаемости с оскалом «моло-
дых зубов» (при седине). Жутко явле-
ние из ночи двух военморов перед Ре-
пеем, рассматривающим в тоске непри-
ятных белых бабочек-шелкопрядов; бе-
лый шелкопряд фигурирует поздней в
бреде Кряжича, которому кажется, что
шелкопряд рвется к нему из заокбнной
тьмы, шелкопряд—фиксация этого бре-
да, как красный цветок у 1 аршина в
рассказе того же названия; и как тонко,
что задолго до этого бреда этот же
шелкопряд посещает Репея, подозрева-
ющего, что коммунист Хабло — не
Хабло; Репей выходит в ночной сумрак:
на крыльце в свете электричества кру-
жевные белые бабочки-шелкопряды
«прилипали к стене». Репею становится
грустно; тотчас в калитку вошли двое:
в белых кителях; один—великан, дру-
гой—карлик, они ищут Хабло; один не-
внятно бросает: «Пойдешь направо —
коня потеряешь, налево—голова с плеч»
(V, 4); им отворяют дверь; прислуга
Хабло, перед этим вынюхивавшая и
высматривавшая, «задохнулась, ахнула»;
заговорили на незнакомом я з ы -
к е; тогда-то и осенило Репея: «вдруг
Хабло—тоже не Хабло»; мы уже знаем:
незнакомцы—вредители, а Хабло — их
агент; но Хабло автором скрыт.

Напряжение наше растет, потому что
авария—результат появления «велика-
на и карлика».

После аварии на Кряжича падает
тень; но мы уже знаем: предательство
не в нем, а около; оно силится п р и-
л и пнуть к нему так, как белые ба-
бочки прилипали к окну; ярко про-
ведена немая пантомима перед заседа-
нием; выныривает без всякой связи с
уже поднятой темою инженер Бубли-
ков; и тоже прилипает: к Кряжи-
чу; он дан жутко: квадратная, черная
борода, сердитый ершик, на всем про-
тяжении романа отблещивающий элек-
трическим светом; Бубликов суетится,

гримасничает, сварливо обрывая инже-
неров; и липнет к Кряжичу; у него ло-
шадиные зубы и «наркотические» гла-
за; что-то в нем от кошмара, воплощен-
ного в явь; он впивается в Кряжича,
точно клещ; Кряжич чувствует к нему
смесь отвращения с ужасом; Бубликов
нето ловит его с поличным, нето подми-
гивает какою-то сделкой; Шагаев пере-
хватывает глазами их немой разговор;
вдруг сн бросает Бубликову: «Крысы
живут... во всяких темных местах»
(VIII, 1); Бубликов «мгновенно спря-
тал от него свои наркотические глаза,
повернувшись к Кряжичу»; «и зашептал
ему что-то на ухо, прихлопывая ладонью
по красному сукну. Кряжич отпрянул от
него, и в глазах его метнулся ужас... Все
удивленно повернули к нему глаза, кро-
ме Стрижевсксго», омертвевшего в своем
бесстрастном достоинстве; сцена эта
очерчена с удивительной тонкостью; она
оставляет возможность думать: Бубли-
ков нарочно компрометирует Кряжича,
выдавая его; и можно думать: у Кря-
жича тайные связи с Стрижевскпм, ко-
торый бесстрастием борется с изумле-
нием прочих, выручая Кряжича, подо-
зреваемого Мироном; бредом выглядит
жест продолжающего липнуть Бу-
бликова; он что-то пишет на блокноте и
подает Кряжичу бумажку; тот отдерги-
вается, «точно от ожога», потом выры-
вает бумажку, читает; во все время за-
седания Бубликов лозит глазами каждое
движение Кряжича.

Поведение Бубликова об’ясняется
после пожара; уже сдернута мертвая
маска, «Xабло», — с неХабло.

Тогда Бубликов, главный вредитель,
врывается в квартиру Кряжича; его на-
храп—бред: сцена подана в красках
Эдгара По или Вилье де-Лиль-Адан а:
«рваный» звонок Бубликова поднимает
в Кряжиче ужас; Бубликов ему непоня-
тен; ои давно уже ломится в его душу;
он в ней зажил монстром.

Вот он со своим «искристым» ежи-
ком; он бьет глазами, вынимая пакет
с двумя тысячами; пакет орет ужасом;
гут об’ясняется смысл записки, сунутой
Кряжичу на заседании; в ней искалече-
на формула консистенции бетона в це-
лях вредительства; Кряжич принял ее
за шутку; но шутка мучила. Бубликов
угрожает: в случае чего Кряжич гибнет
первый; Бубликов намекает: Балеев-де с
ними. Кряжич его выталкивает.

Разговор Кряжича с Бубликовым
услышан из окна Татьяной, все время
озабоченной состоянием Кряжича; Бу-
бликов провалился (эн взят з 1 ПУ); но
он вылезает из бреда Кряжича о фосфо-
рическом шелкопряде; Кряжичу кажет-
ся: Бубликов из заоконного мрака пол-
зет на него; и появляется тот же к
окну прилипающий шелкопряд, что и в
сцене явления иностранных агентов:
жирная, белая, неприятная бабочка пле-
щется в искристых нитях и «рвется в
комнату»; за ней—«ужас безмерности»,
в которой доселе погибал Кряжич; его
«нейтральность» теперь предстала ему
совредительством; два человека стояло
около него: Бубликов и Борзяй —«чорт»
и милый мудрец, в нем живущий, как
голос совести. Это—момент перерожде-
ния Кряжича, после которого он распа-
хивает окошко; исчезла бабочка, нет,
зот она; но она стала обычной.

• Кряжич тащится на рассвете к Бор-
зяю: поведать все; Борзяй ждет Кря-
жича; он нарочно расшучивает его ужас.
Результат перерождения Кряжича—его
встреча с Мироном.

Не останавливаюсь на подробностях
интриги, разоблачаемой исчезновением
Бубликова и арестом уличенного Хабло;
Стрижевский нарочно недораскрыт; он,
может быть, и явный вредитель: подо-
зрительно его отрицание поджога, его
быстрое исчезновение в Москву (может
быть, с докладом инженерному центру).
В сцене с Ьалеевым показан он весьма
неказисто; может быть, он лишь осве-
домлен о вредительстве, не принимая
участия в нем; а может быть, не снисхо-
дит до дум о нем; как бы ни было: он
делу не нужен; он—лишний придаток;
его отстранят; это видно из приема его
Балеевым (великолепная сцена).

7

Чтобы понять силу Гладкова, как ху-
дожника-мастера, стоит лишь прочесть
главки, рисующие утопание Мирона или
пожар; стихии воды и огня — стихии

I ладкова; он описывает огонь и воду,
как если бы он сам и горел, и тонул.
Например: Мирон плывет через Днепр;
и видит: «рыжие холмы, мерцающие
огнем... плыли быстрее» него; река «без
всплесксз застыла, изрываясь водоворо-
тами со звоном и урчанием»; водоворо-
ты ломали... тело» Мирона; вдруг—«ту-
гой удар взрыва из глубины»; около
Мирона «зазвенело и закурлыкало»; во-
да «зашалила с ним»; «он увидел, что
она живая, непонятная в своей жизни...
глазастая, и глаза у нее слож-
ные, зернистые, опаловые, как
у стрекозы. Она смотрит на него
отовсюду»; у бычков она горою «пучи-
нилась»; «и впервые изнурительно про-
шла через сердце мутная волна»;
«тошно плыл песчаный берег»; «нес-
лось... навстречу... черное море плотов»;
«казалось, что навстречу течению... плы-
ло какое-то животное и буравило
медовый блеск воды»; это —
камень: «рука два раза скользнула по
его налимьему ) боку»; «ноги его
рвануло в сторону» (V, 4).

До чего правдива эта картина, подан-
ная в новых красках; так еще никто не
описывал воду, описывается обычно по-
верхность воды; Гладков подает жуткую
тяжесть водных масс и мощь ее дей-
ствий на весь организм; так может
знать воду тот, кто на себе испытал ее
силу.

Я бы мог привести ряд страниц о по-
жаре; картина огня и жег его даны еще
ярче: «Летели пламенные доски... в
вихрях искр и дыма» (XII, 2); «ветер
хлестал его по лицу— Мимо красной по-
земкой... неслась... земля» (XII, 1);
«трескучий жар ошпаривал пожарных»
(XII, 2); «кровавые траектории... раз-
летались в дыму»; «взметы пламени...
ревели... Воздух горел и выл» (XII, 3);
«угольки летали, как мухи, в вихре и
вьюге»; они «прыгали по рубашке и
отскакивали, как горошины»; «ожег уку-
сил руку»; «трескался череп»; «вспых-
нул... яркими... язычками кудрявый во-
рох стружек»; ребята «заплясали на
нем»; парни «елозили по нем» (XII, 3)
и т. д.

*) Разрядка моя. — А. Б.
В многогранном романе ’ ладкова на
ряду с мировоззрительным контрапунк-
том и сложным типажем одна грань ри-
сует стихии природы; но природа Глад-
кова вкомпанозана в целое.

Вот как воспринимаются автором по-
ля, обстающие котлован; «шоссе хлеста-
ло^ ветром; «суслики свистели з звон-
кую тишину»; «застойно дымилась
пыль» (1, 1). Вот день: «седые запахи»
стихий; пахло «конопельной
прелью крапивы»; мухи «сверкали
зелеными или фиолетовыми
искрами»; «река оранжево горела»,
плавясь «невесомо, без всплес-
к о в». Или: «дубок наполовину
горел солнцем, а наполовину
чернел, как опаленный. На
траве пласталась тень в
огненных горошинках. До-
рожка вползла под дубок и
п о т у х л а—с тала пепельн о-ф и о-
летовой. У ствола лежал
черствый валу н... золотыми
искрами звенели бронзовые
мух и».

Какая сила и концентрированность!
«Бронзовые мухи», «опаленный дубок»,
потухшая, ставшая пепельно-фиолетовой
дорожка изумительно вводят в палящий
день у реки; особенно — черствый
валун. Тургенев, Гончаров видели
природу не так; так мог ее увидеть ! о-
голь, этот основоположник в трудной
науке: науке глаза.

Некоторые особенности языка Гладко-
ва сталкиваются и с Гоголем, и с экс-
прессионизмом.

У Гладкова энергетичны глаголы (у
Гоголя — тоже); обычно сказали бы;
«домики видятся»; Гладков говорит:
«пластаются»; сказали бы: «вода вой-
дет в берега»; Гладков говорит:
«в п о л з е т» в берега; перспектива
«чеканится» (IV, 2), (у Гоголя;
цороз «обксвывает» землю); лопатки
«мызгаю т» (IV, 3) ; «щ е к о т а л»
улыбкой (VIII. 1), (у Гоголя: «моргал»
усами); огонь «замахал» (XII, 1).
(у Гоголя: дед «отхватал» апосто-
ла) ; у 1 ладкова: лицо «т о л к н у л о с ь»
в сердце (I, 1); кепка «клюнул а» в
окно; (у Гоголя: из глаз «вытяну-

л и с ь» клещи); у Гладкова, как у Го-
голя: глаза «воют» (X, 2), огни «до-
га т » (II, 2), день «г р е м и т» (IV. 2),
машины «хрюкаю т» камнями. «В ы -
д ю ж и т ь », «ч в о к а т ь», «м ы з 
гать», «бычиться» — эти глаголь-
ные формы в своем динамическом на-
пряжении подобны гоголевским « оме д-
в е д и т ь», «к у с т и т ь с я», «о мно-
г о л ю д и т ь» (толпы беженцев «о мно-
го л ю д и л и» города) и т. д.

У 1 ладкова интересные эпитеты,
сформированные опять скорее по прин-
ципу Гоголя, Маяковского, «ем по прин-
ципу Пушкина, Толстого и других наших
классиков: «зубастый» ковш (11,1),
«седые» запахи (IV, 2), «выщелк-
нуты е» ребра, «выщелкнуты е»
скулы, «взыскательный» нос,
« к л у б а с т ы е » сады (VII, 1),
«клыкасты й» гранит, «р ваны й»
хрип рожка (XII, 1), «рваный»
звонок (XI. 1), «т о л п е ж н о е»
движение, «к о л ч е ч о г а я» самокрити-
ка (II, 2) ; последнее — очень по Го-
голю; и отсюда же сложные эпитеты,
(как у Гоголя и Маяковского): «худ о-
д ы р ы е», «т у г о з а д ы е» мужики
(II, 2) , «и с к р о г о л о в ы й» мальчонок
(IX, 1); эпитеты порой очень тонки;
голос, «тронутый пылью» (II, 1), (у
Гоголя; «продолговатая растяжка
голоса») и т. д.

Много мускулистых слове«ек: «н а д-
бровниц ы>| (I, 2), «ажур лесов»
(V, 1), «толчок губ» (X, 1), «ду-
дочки свистков» (XII, 1) и т. д.

Мускулиста речь рабочих-сезонников:
«катись колбасой» (II, 3); «не знаешь,
какая оказия бунтует в человеке»
(II, 3); «ф а к т и ц к о е дело» (II, 2),
«зад у вас тяжелей башки» (П, 2),
«еще мужнину вонь не выдуло» (II, 2)
и т. д.

Бледнее речь культурников и комсо-
мольцев, хотя и в чей ряд ярких слове-
чек: «Что за болтология» (Репей) ;
«машинная чума» (Вихляев); Ми-
рон: «я жду от тебя, когда ты наконец
выдохнешься» и т. д. Особенность речи
советских культурников—в афористиче-
ской заостренности; очи у Гладкова
стреляют тезисами, из которых можно
бы составить сборничек афоризмов:
«Люди... не родятся, а делаются»
(Кольча); «Не надо отчаяния настояще-
го включать в будущее» (Татьяна); «се-
кунда, продолженная в бесконечность,
это между прочим—страсть, воплощен-
ная в мысль»; но Балеев полагает
обратное:	«Мысль, воплощенная з

страсть», и т. д.

В целом слово Гладкова—крепко и
образно; образы—протонченны: экска-
ватор — «гигантский богомол»; кто на-
блюдал странную позу этого насекомого
на заре, тот оценит сравнение; соломен-
ная шляпа деда напоминала «нимб»
(X, 1).

При помощи яркого организма срав-
нений Гладков умело лапидаризирует
сложный диалог героев, ведя два диало-
га: словесный и жестикуляционный;
жест углубляет словесный диалог, вно-
ся интонацию; в этом сила Гладкова.
Однако, нашелся критик, которому ме-
шает то, что отделяет художественное
произведение от языка приказной стро-
ки; хроникер—не критик: задача кри-
тика—раз’ясиять; хроникер не способен
на это; зачем же он занимается не сво-
им делом. «Беда, коль пироги печи нач-
нет сапожник». А вот В. К. в «Веч.
Москве» принимается рассуждать по по-
воду романа Гладкова: «Прием, посред-
ством которого создаются такие образы,
очень прост... Этот прием механического
соединения привычного предмета с ка-
ким-нибудь заковыристым... упрощает
конечно творческую работу автора... В
большинстве своем образы, построенные
таким образом (?!!), выходят нешибко
грамотными по части русского языка».

Шибко ли грамотно сказать: «обра-
з ы, построенные таким образом»?
Товарищ! Поучитесь писать элементар-
но гладко. Не вашим ли языком пред-
лагаете вы заменить язык Гладкова?

8

Сказав столькое с положительных сто-
ронах нового вклада в нашу литерату-
ру, я должен сказать и о существенных
недостатках его; главный из них. автор
сделал все, чтобы затруднить читателю
подступ к залежам ценностей, в роман

вложенных; ценности эти подобны
ископаемым, которых читателю надо с
усилием поднять к восприятию; ибо
множество мелких натуралистических
подробностей, переходящих в ненужный
фотографизм, отвлекают от основной и
социальной, и художественной тенден-
ции; приходится продираться сквозь
них, как сквозь цепкий кустарник;
умнейшие рассуждения ряда героев под-
час страдают излишеством слов; при
размере типажа следовало бы ограни-
чить слово десятков ораторов; надо бы-
ло бы с большей энергией синтезировать
линию диалогов, сжимая в ракурсах ее;
интереснейшие, острейшие, нужнейшие
тезисы порою засорены излишними от-
ступлениями.

И в данном виде роман для внима-
тельного читателя представляет боль-
шую ценность; но, чтобы понять един-
ственность этой ценности, надо употре-
бить работу отсеиванья песка ог золога;
роман—золотой прииск; можно было бы
читателя разгрузить ст работы промыв-
ки золота.

И с художественными подробностями
нс везде обстоит благополучно, многое
не нравится мне в словесном оформле-
нии; как-то: весьма неудачна постоянная
апелляция к слову «жирный»; Гладкову
слышится «жирный» запах травы
(VII, 1); у него цветы есть «жирная»
пена (V, 1) , облако «жирно» кл'убилось
в «звонкой тишине» (I, 1), опять-таки
«жирные» взлеты дыма (XII, 2) и
т. д.; я понимаю, что этим словом он
разумеет тяжесть зрительного восприя-
тия, противопоставленную «звонкой»
легкости неба; но при чем тут предста-
вление «жирный», «жирно», которым ко-
зыряет Гладксв. Я бы мог привести ряд
таких, по-моему, безвкусиц.

Кроме того: мастера кинематографии
учатся владеть композицией времени,
оперируя с такими понятиями, как закон
кратных отношений между частями по-
казываемых фильм; они доходят до тон-
кого анализа приемов монтажа; они раз-
личают: монтаж метрический, ритмиче-
ский, тональный и интеллектуальный;
автор крупного литературного произве-
дения з показе своего материала должен
его умело и смонтировать; он должен
интегрировать свои монтажи в монтаж
целого. В иных случаях Гладков в ро-
мане себя показал талантливым монти-
ровщиком; например восьмая глава,
смонтированная в трех главках, всесто-
ронне охватывает переломный пункт ра-
бот: ожидание инженеров, сцена спора
Мирона с Дубягой; две сценки пересе-
каются в третьей, которая и есть, соб-
ственно, содержанье главы; заседание
дано в обстании всех его вызвавших
обстоятельств; монтаж автора здесь
использовал средства художественного
«кино»; и оттого: мы теряем при чтении
представление о времени; все три сце-
ны, взывающие к почтенному времени,
даны в цельном моменте; ибо время
здесь воспринимаемо кругом; оно кусает
себя за хвост; его как и нет. Так же
смонтирован пожар; длительность его,
захватывающая две сцены, сведена к
точке тем именно, что в пожар вкра-
плен важный дуэт меж Хабло и Мирен-
ном; отчетливый монтаж главы, тракту-
ющей о жизни и смерти и данный в
столке разности психологий Байкалова
и Мирона,—в правилах художественно-
го «кино», у которого есть, чему по-
учиться писателю.

Иначе обстоит дело с рядом главок,
рисующих восстановленье работ и рост
их темпов; темп изображения быстро-
ты темпов отстает от них; это зави-
сит от организации материала; его на-
до сжать во времени втрое более
быстром, чем данное автором; время по-
каза удлинено; и от этого удлинения
времени показ работ не на уровне темы.

Художник кино, смонтировав сцены,
после просмотра их меряет ленту метра-
ми и режет ножницами; для него время
восприятия сцен и соотношение частей
времени — одно из главных орудий для
получения эффекта восприятия. Этим
эффектом отчасти владеет Гладков; но
тут именно ему нужно многое одолеть.
Я посоветовал бы талантливому мастеру
слова для будущих своих достижений
учиться монтажу и типизации у совре-
менного режиссера и у кинопостановщи-
ка, чтоб избежать опасностей статиче-
ского натурализма, преодолеваемого им
в динамизм социалистического реализ-
ма; преодоление это еще у него не везде
проведено.

Впрочем последний роман Гладкова
являет собой такой шаг вперед, задачи,
им ставимые, так новы и сложны, что
загромождение их подробностями и зна-
ки лабораторной работы, перенесенные в
текст, вполне понятны; я лично предпо-
читаю некоторую шершавость Гладкова
многим чудесам ловкости письма, в ко-
торых акробатика перегоняет новое сло-
во и в которых новый курбет при дрях-
лости акробатирующего тела производит
весьма неказистое впечатленье. Но все
же хотелось бы, чтобы и заурядный чи-
татель (не спец чтения), пройдя сквозь
сложности чтения, преподнесенные ему
автором, остановился б перед новизной
перспектив, показанных романом Глад-
кова, из которого веет ветер подлинной
революции культуры. Перспективы эти
увенчивают труд чтения.

Ждем с нетерпением второго тома.
Литература и искусство

1. Б. Коваленко--О „Последнем из Удэге*. А Фадеппа. 2. Письма Бальзака

1.	О „ПОСЛЕДНЕМ ИЗ УДЭГЕ/ А. ФАДЕЕВА

Б. Коваленко

I

рудно писать о «Последнем из
Удэге», как й вообще о еще не'
законченном произведении, тем

более, если это произведение значитель-
но и сложно и если оно в уже опубли-
кованных главах часто только подводит
к ряду проблем и ряд проблем обещает
развернуть в дальнейшем.

К тому же нужно отметить, что вто-
рая часть «Последнего из Удэге» гово-
рит о значительном творческом росте
автора сравнительно с более ранней,
первой, опубликованной в 1930 г., о
выработке новых творческие-: особенно-
стей и усовершенствовании старых. Ав-
тор значительно развивает характери-
стику типов, намеченных в первой ча •
сти, вводит ряд новых типов (семей-
ство Риммеров, Хлопушкина).

На основании опубликованного отрыв-
ка романа нельзя еще предвидеть, как
именно раскроет автор сущность тех или
иных своих героев в последующих ча-
стях романа, в каком направлении ра-
зовьет тему, как и насколько правильно
разрешит поставленные проблемы. Од-
нако и опубликованная часть «Последне-
го из Удэге» представляет большой ин-
терес с творческой точки зрения, —она
обогащает творческий опыт советской
литературы и поэтому заслуживает все-
стороннего анализа.

Бесспорно, что к роман}' «Последний
из Удэге» следует подходить, как к ли-

тературному факту крупного идейно-ху-
дожественного значения с учетом всей
совокупности его особенностей, предста-
вляющих определенное творческое един-
ство. Поэтому всякая попытка свести
анализ романа к обсуждению какой-либо
детали, взятой вне связи с остальными
составными элементами произведения
(например особенностей стилистики),
обречена на теоретическое бесплодие и
па абстрактно-схоластические выводы.

1	зорчсство А. Фадеева проблемно.
Еще в «Разгроме» он поставил целью
показать силу революции даже в момент
ее временного частичного поражения,
историческую закономерность развития
и конечной победы революции в борьбе
со старым капиталистическим обще-
ством, коллективный героизм революци-
онной массы и ее волю к борьбе за осу-
ществление исторической закономерно-
сти революции. Вот почему, несмотря на
трагический конец «Разгрома», в рома-
не нет уныния и пессимизма: яркая кар-
тина поражения революционного отряда
не расхолаживает, а мобилизует для
дальнейшей борьбы, создает уверенность
победы. В «Последнем из Удэге» А. Фа-
деев поставил одной из задач (если ос-
новываться на его предисловии к ро-
ману) показ родового общества в пе-
риод пролетарской революции.

Уже первая часть романа говорит о
том, что А. Фадеев не ограничился уз-
ко тематическими рам-ками показа толь
ко родового быта племени Удэге и
участия Удэге в ревомоции, автор по-
шел по линии выявления всей сложности
процесса пролетарской революции в от-
сталой области, где специфика запоздав-
шего в своем развитии русского капи-
тализма и его методов хищнической экс-
плоатации выступает особенно ярко,
так же, как и формы «сожительства»
этого капитализма с феодализмом. Ав-
тор показывает и особенно специфиче-
ские формы эксплоатации отсталых на-
родностей, и сохранившиеся почти в
первобытной чистоте остатки -родового
строя, и капитализм новейшего импе-
риалистического типа, и зарождение, и
развитие революционного движения
пролетариата, и процесс пролетарской
революции, и роль различных прослоек
крестьянства и мелкобуржуазной интел-
лигенции в революции.

Первая часть романа «Последний из
Удэге» композиционно напоминает «Раз-
гром». Мы имеем в центре рейд пар-
тизанского отряда. 3 процессе разверты-
вания рейда намечаются отдельные ти-
пы, частично однородные, но не тожде-
ственные с типами «Разгрома» (парти-
заны —крестьяне и интеллигенты).

Автор хотел сочетать показ рейда с
углубленным анализом психологии цен-
тральных для первой части романа пер-
сонажей с зарисовкой «массового быта»
партизанског? движения и племени
Удэге.

Эти особенности сказались и на ком-
позиции первой части: чувствуется не-
которая разобщенность отдельных глав,
общая замедленность развития действия,
перегрузка описательного материала и,
иногда, слишком детализированный ста 
тический психологический анализ. 1.
этой точки зрения нужно особенно от-
метить в «Последнем из Удэге» метод
раскрытия психологии Сережи, тем бо-
лее, что автор уделяет Сереже в первой
части романа непропорционально боль-
шое внимание.

Писатель представляет Сережу как
мелкобуржуазного интеллигента, при-
мкнувшего к революции. Автор хочет
показать особенности психологии Сере-
жи—индивидуализм, самолюбование, ро-
мантическую идеализацию действитель-

ности и влияние классовой практики
пролетарской революции на эту психо-
логию (на основании имеющегося ма
териала нельзя оказать, превратится ли
Сережа в пролетарского революционера
или останется временным -попутчиком ре-
волюции). Желая дать тип Сережи в
процессе его развития, А. Фадеев слиш-
ком много места уделяет показу, как сам
Сережа понимает себя и действитель-
ность, не всегда раскрывая классовую
специфику его сознания и мелкобуржу-
азных особенностей его психологии, —
склонности к индивидуалистическому
психоанализу, нарочитую неясность и
туманность представлений и пережива-
ний, увлекаясь излишней психологизаци-
ей в показе особенностей типа, в частно-
сти оттеняя элементы подсознательного
в психологии Сережи.

«Заметив Сережу, он (ребенок Крин-
кина. — Б. К.) с балованым любопыт-
ством, несколько даже нагловато ус~а-
вился на него своими понимающими вы-
пуклыми, как у отца, глазами. В них
было примерно следующее выражение:
«А, у тебя ружье? А ведь ты тоже еще
мальчик?.. Да ты брось представляться,
ведь я понимаю вес, что ты о себе ду-
маешь и кем ты хочешь казаться, я
мог бы рассказать о тебе немало стыд-
ного...» Сережа отчужденно покосился
на него».

А. Фадеев правильно отмечает основ-
ную черту буржуазного (и мелкобур-
жуазного) сознания — склонность к
фальши, психологической «позе», со-
знательное и несознательнее стремление
ложными представлениями о действи-
тельности подменить или замаскировать
ее реальную сущность.

Эту основную особенность буржуазно-
го сознания во всех его отражениях, на-
чиная с бытовых отношений и кон-
чая философией, прекрасно вскрывает
М. Горький в «Климе Самгине». Эту же
особенность в тесной связи с классовой
практикой и в классовю значимых про-
явлениях демонстрирует А. Фадеев во
второй части «Последнего из Удэге» в
процессе показа семейства Гиммеров и
окружающей его среды. В первой же ча-
сти анализируя психологию Сережи,
Л. Фадеев сбивается на излишнюю пси-
Хологизацию, приводящую в частности к
известной статичности этого анализа,
что отразилось также на композиции и
на стилистических компонентах рома-
на. Эти особенности анализа психологии
Сережи отчасти переносятся и на показ
Других типов первой части романа, —
Сени Кудрявого, Мартемьянова, — они
являются ключом к пониманию основ-
ных недостаткоз первой части романа.

Разумеется, автор не ограничивается
и в первой части указанными особенно-
стями характеристики психологии Сере-
жи и отчасти Друг IX персонажей.

Мы имеем у А. Фадеева, правда еще
неразвернутую, наметку целого ряда ти-
пов руководителей и рядовых участни-
ков партизанского движения, ряд массо-
вых удачных зарисовок партизанского
движения, а также типов хунхузов, бы-
та Удэге. Эти зарисовки очень далеки от
примитивного бытописательства. Зари-
совки А. Фадеева говорят о высоком
уровне осмысления материала, об уме-
нии показать классовую специфику опи-
сываемой среды и массовых типов.

А. Фадеев например довольно подроб-
но и иногда 1не без элементов статич-
ности показывает быт Удэге.

Отмечая сохранившиеся в условиях
родового общества привлекательные чер-
ты психологии и морали свободолюби-
вых Удэге (коллективизм, честность,
мужество, гостеприимство), он подчер-
кивает отсталость этого быта, социаль-.
ную бесперспективность родового обще-
ства.

С точки зрения такого марксистского
понимания сущности родового общества
А. Фадеев показывает его экономиче-
скую отсталость (кочевое охотничье хо-
зяйство) , обрекающую родовое обще-
ство па особо хищническую эксплоата-
цию со стороны торгового капитала и на
голодное существование, вскрывает всю
тяжесть грязного, некультурного быта,,
начиная с показа характерного своей не-
чистоплотностью кушанья «еяйни» и
кончая дикими религиозными обычаями
и чертами физического вырождения.

А. Фадеев наконец дает еще, очень
легкую в первой части, наметку перспек-
тив внекапитал1И1Стического развития от-
сталого народа па основе завоеваний

пролетарской революции (переход к
кедлости и к новым формам хозяйство-
вания), показывая пробуждение револю-
ционного сознания у передовых одино-
чек (Сарл) и у коллектива Удэге — в
эпизоде митинга, на котором, после до-
вольно хаотического по форме изложе-
ния, по все же убеждающего массу до-
клада Мартемьянова Удэге решают под-
держать советскую власть и послать сво-
их представителей на с’езд советов.

Такой же реальный, выявляющий
классовую специфику материала, и по-
каз хунхузов у А. Фадеева, Он вскры-
вает отсутствие революционной идеи у
хунхузов, что резко отличает этих наем-
ных военных бандитов от знающих свои
цели борьбы за пролетарскую револю-
цию и уверенных в победе партизан.
Неуверенность в своем деле, кабальная
зависимость от «хозяина» — воена-
чальника — накладывает отпечаток за-
битости, подневольности на хунхузов. В
небольшой сцене встречи хунхузов с
партизанами А. Фадеев образно выявил
основное классовое отличие партизан от
хунхузов: партизаны сознательно борют-
ся за деле социального и национального
освобождения широких трудящихся масс,
хунхузы служат нанявшему их вое-
начальнику и являются слепым орудием
в его руках (грабеж мирного населения,
взимание военных налогов).

Уменье ,выбрать классово значимое,
Дать идейно-художестзенное обобщение
материала характеризует массовые сце
ны и типы А. Фадеева, несмотря на на-
личие отдельных недостатков, с кото-
рых еще будет итти речь при анализе не-
которых творческих особенностей романа.

Революционная сознательность и ор-
ганизованность, дисциплинированность—
вот основные черты, которые отличают
партизанское движение его лучшую про-
летарскую партийную часть и лучших
руководителей от анархиствующих эле-
ментов, отражающих мелкобуржуазные
влияния, и от элементов классово чуж-
дых, в роде сына барышника Казанка,
примазавшихся к этому движению. Ко-
миосар отряда Сеня Кудрявый, предсе-
датель ревкома Сурков представляют
эту основную линяю партизанского и
революционного движения в отличие от
недиоцип лакированного, непр.изнающего
руководства ревкома, анархиствующего
начальника партизанского отряда Глад-
ких.

Автор отчетливо подчеркивает пре-
имущество и идейное превосходство боль-
шевистской линии, уменье руководите-
лей движения применять большевист-
скую тактику к конкретной обстановке.
Об этом свидетельствует например вы-
ступление Суркова против оппортуни-
стической ошибки части руководителей,
сдерживающих массы ’ Сучакских рудни-
ков от революционной активности, и
против «авангардистских» установок
другой части руководства, пытающейся
вызвать несвоевременное восстание, что
могло привести к разгрому рабочего ко-
стяка движения.

( днако в первой части романа проле-
тарский костяк движения показан еще
недостаточно развернуто. В особенности
это относится к характерно пике отдель-
ных типов большевиков (предревкояа
Сурков, рабочий Кирпичев), показан-
ных лишь бегло и в отдельных, иногда
разобщенных, эпизодах.

II

А. Фадеев в «Последнем из Удэге»
раскрывает сущность большинства ти-
пов преимущественно путем показа их
в классовой практике, выявляя в про-
цессе этого показа все новые стороны
того или иного типа.

Возьмем для примера харахтеристипсу
Казашка младшего

В начале романа он дан как декласси-
рованный элемент с отчетливо выражен-
ными мелкобуржуазными (ячестве, хва-
стовство) и эксплоататорскими чертами
(издевательство над Бусырей, выпра-
шивающим для того же Казанка пищу).

В ходе действия романа полнее рас-
крывается классовая сущность дезорга-
низаторской расхлябанности Казанка,
вредящей партизанскому движению. В
эпизоде встречи с хунхузами отчетливо
показана разлагающая роль Казанка,
нарушающего дисциплину в весьма от-
ветственный момент непосредственной
близости красного отряда к хунхузам, и
наконец в конце первой части из разго-

вора Казанка с своим отцом (барыш-
ником) мы узнаем, что Казанок —
вполне определившийся классовый враг,
который сознательно примазывается к
партизанскому движению, чтобы ис-
пользовать его в интересах собственной
карьеры и, может быть, в интересах от-
ца-барышника. С откровенным циниз-
мом отец и сын рассуждают о тех вре-
менах, «когда нк вешать будут», и о
том, .что шкура Казанка-сына в этом
случае будет спасена.

А. Фадеев берет тип в его всесторон-
нем развитии, вскрывает классовый ге-
незис того ил и иного героя, показы-
вает, что особенно ценно, рост про-
летарских революционеров в
процессе классовой борьбы

В этом отношении вторая часть рома-
на дает много материала для понимания
сущности персонажей, выведенных в пер-
ь ой части, иногда по-новому освещая их.

Во второй части мы знакомимся, пра-
вда с недостаточно разработанной, со-
циальной биографией пролетарского ре-
волюционера'Суркова, в прошлом «ку-
харкина сыча», гимназиста, перенесшего
ряд унижений со стороны буржуазной
филантропии, прошедшего суровую шко-
лу жизни, политически оформившегося
з процессе революционной борьбы.

Писатель рисует и. незаметную био-
графию скромной гимназистки из го-
родской бедноты Хлопушкиной, кото-
рая в конце второй части представлена
уже оформившимся партийным работни-
ком.

Л. Фадеев в опубликованной части
романа еще сравнительно мало отводит
места показу основных большевистских
кадров революционного движения. Го-
раздо больше внимания он уделяет про-
цессу развития интеллигенции типа Се-
режи, Дены. Вс второй части романа
автор детально освещает условия вос-
питания Лены, отмечает процесс форми-
рования ее психологии и мировоззре-
ния, особенности ее психологии, харак-
терные для мелкобуржуазной интелли-
генции, — склонность к индивидуали-
стическому психоанализу, романтическую
мечтательность, оторванную от реальной
действительности, релпгиовно-мистиче-
ск.ие и «жертвенные» настрбения, при-
ведшие Лену к своеобразному «хожде-
нию в народ», .в люмпенскую трущобу
большого города.

Подробно описывает автор процесс
формирования сознания Лены под пе-
рекрестным влиянием тепличного буржу-
азного воспитания и демократической
городской среды (господская «прислу-
га», школьные товарищи типа Хлопуш-
ки ной, влияние брата и отчасти отца).

Весь этот мате]«пал Л. Фадеев ис-
пользовьгвает для выявления нарастания
конфликта сознания Лены как предста-
вительницы мелкобуржуазной демокра-
тической интеллигенции с буржуазным
окружением (Риммеры) в условиях обо-
стрения классовой борьбы и разверты-
вания пролетарской революции. Однако,
углубившись в анализ «тайников ин-
теллигентской души», автор допускает,
так же, как и при характеристике Сере-
жи, излишнее психологизирование, и
элементы статичности в детализации по-
каза индивидуалистических сторон пси-
хологии Лены в большей адерс, чем это
нужно для раскрытия классовой приро-
ды типа и для мотивировки конфликта
Лены с семейством Гиммеров и с бур-
жуазным обществом вообще.

Правда, нужно отметить, что матери-
ал биографии Лены А. Фадеев исполь-
зовывает для развернутого разоблаче-
ния буржуазного бьгга, морали, буржу-
азного сознания, беря их в тесной связи
с классовой практикой. Автор .вскрывает
социальные контрасты капиталистиче-
ского города, отчасти показывая их от
себя, отчасти через восприятие Лены, на-
чиная с впечатлений раннего детства
Лены. Попавши девочкой, после смерти
матери, к родственникам Риммерам, е
семью крупного капиталиста, Лека чув-
ствует себя чужой в обстановке безвкус-
ной «купеческой» роскоши, паразитиче-
ского бездельничания, презрения и нена-
висти (Новоиспеченных «аристократов»
денежного мешка к «бедным», сочетае-
мой с отвратительной в своем лицеме-
рии филантропией (благотворительные
вечера «на оборону»).

Ложь, обман, лицемерие — такова
маска, сознательно и несознательно на-
тягиваемая «человеком» капиталистиче-

ского общества для того, чтобы при-
крыть и «облагородить» хищнический
оскал своей экоплоататорской и парази-
тической сущности.

«Если в каждом слове и поступке ма-
тери Л^на чувствовала правду, то в
каждом слове и поступке тети Сони ока
чувствовала фальшь и лицемерие. В мед-
лительной мягкости ее движений было
что-то разученное, ставшее уже для нее
естественным. Она не улыбалась, а ста
вила улыбку, не плакала, а слезоточила,
не изумлялась, не грустила, не радова-
лась, не презирала, а только делала изу-
мленные или грустные, или радостные
глаза и губы. Это была изнеженная хо-
рошей жизнью стареющая кошка». «Бла-
городные» символические стихи Тапоч-
ки для избранных и поездки в публич-
ный дом, мечты о «прекрасной даме» и
сифилис, «благотворительные базары» и
животная расправа «отца семейства»
1 (иммера над забастовщиками, «нежная
любовь» изящного золотопогонника
Л антового к Ле.че и трусли вая подлость
торжества над плененными пролетария-
ми — таковы неразрывные черты «еди-
ного» образа буржуазии, таков ее «идей-
ный» и культурный облик.

«Дело», нажива, контрреволюция для
защиты «дела» от диктатуры прэлетари
ата — вот «естественный порядок», при-
знаваемый буржуазией и определяющий
ее «бытие».

«Основную цель и смысл своей жизни
Гиммер видел в том, чтобы заниматься
делом. Похуделом Гиммер подразумевал
всякое занятие, которое приносит в ко-
нечном счете большее количество денег,
чем то, .которое вложено з него. Л день
ги эти нужны были Гиммеру главным
образом для того, чтобы вкладывать их
в новое дело, которое должно было при-
нести еще больше денег. А зачем все
это нужно было ему, Гиммеру, об этом
он никогда не задумывался и удивился
бы, если бы кто-нибудь опросил его об
этом».

Характеризуя Гиммера, А. Фадеев не
придерживается схематизма и нарочи-
той тенденциозности.

Он не боится показать Гиммера в
кругу семьи, — Гиммер у него гораздо
умнее окружающей его среды: он видит
бесперспективность и никчемность своих
наследников.

Однако ошибочно было бы понимать
Гиммера как пассивную жертву об’ек-
тивных условий капиталистического об-
щества.

Стоит вспомнить расправу Гиммера
пад забастовщиками, ею торжестве по
случаю победы контрреволюции, его
гневные тирады, преисполненные нена-
вистью и презрением к «пошлякам» и
«кривлякам» из буржуазно-демократи-
ческих кругов, организовавших неудач-
ные для буржуазии массовые выборы в
думу, чтобы увидеть в нем волевого ак-
тивного и непримиримого классового
врана из разряда тех, которые, по сло-
вам Горького, не сдаются и которых уни-
чтожают.

Это именно классовое качество -'прс-
деляет Гиммера, оно определяет и его
быт.

А. Фадеев вскрывает связь личного
с общественным и подчиненность лич-
ного общественному в семействе Гимме-
рой и окружающей их среде, разоблача-
ет сущность общественных и личных от-
ношений буржуазии, преобладание об-
щих классовых интересов над частными
разногласиями (например сцена «лобза-
ния» черносотепца-аятисемита капитали-
ста Скутарева с евреем Гиммерам).

А. Фадеев разоблачает Гиммеров и
буржуазию в целом путем противопо-
ставления ее пролетарскому революци-
онному движению и его участникам. Мы
имеем во второй части романа интерес-
ную, но еще неразработанную па метку
типа Хлопушкиной, Алеши Маленького,
Суркова, ряд блестящих массовых сцен
пролетарского революционного движе-
ния, отражающих глубокое знание авто-
ром реальной действительности.^

Таков эпизод, выборов в думу в ра-
бочем районе, где А. Фадеев дал ряд
характерных массовых типов, такова кар-
тина шествия арестованных красногвар-
дейцев и сцена похорон убитых револю-
ционеров. Мощь пролетарского коллек-
тива, приводящего в смятение торже-
ствующую буржуазию, сила революции,
даже потерпевшей временное пораже-
ние, сила классовой ненависти (рабочий
отшвырнул ногой букет, брошенный по-

хоронной процессии из дома Риммеров),
связь революции с широчайшими рабо-
чими массами, окружающими любовью
и активной поддержкой борцов за дел'
своего класса — все это прекрасно вы-
ражено у А. Фадеева в массовых сце-
нах пролетарской революции и свиде-
тельствует с высоком идейно-художе-
ственном уровне трактовки материала:
«Военный комиссар рабочих был пленен
и связан, и двести человек в черно-се-
рой колонне шли, окованные сталью
штыков, зачумленные ог порохового ды-
ма, едва волоча ноги. Юноши, пожилые,
совсем уже старики, они шли, пленен-
ные грузчики, металлисты, ткачи, камен-
щики., резчики по дереву. Их руками
бы ха сделана мостовая, по которой они
шли, дома с балконами, мимо которых
они шли, ружья, которые были напра-
влены на них, одежды, погоны и серьпи
на людях, смотревших на них в бинокли.
Они шли мимо набившего балконы жир-
ного, накрашенного и напудренного мя
са, полного ненависти к ним и страха
перед ними. Могучее дыхание любви
десятков тысяч таких же грузчиков,
ткачей, металлистов, чьи спины искри-
вились от труда, чьи дети чахли от не-
доедания, чьи жены старились над сти-
ральной доской, — их мощное теплое
дыхание окутывало и сопревало плен-
ных и устилало им шаг».

Сила разоблачения буржуазии, дра
матичеокое напряжение классовой борь-
бы, умение передать мощь революции,
защищающей интересы широких трудя-
щихся масс и рост пролетарских рево-
люционеров в классовой борьбе — тако-
вы особенности «Последнего из Удэге».

III

Я уже говорил о том, что вторая
часть «Последнего из Удэге» показыва-
ет значительный творческий рост автора
сравнительно с первой. Этот творческий
рост прежде всего выражается в белее
глубоком и многогранном отражении
классовой практики пролетариата и
процесса пролетарской революции, в на-
сыщенности романа социальна ценным
фактическим материалом и в умении
обобщить этот материал, выбрать из
него значительное и характерное.
Композиционно вторая часть романа
состоит из серим эпизодов, связанных с
биографией .Лены. Автор умеет художе-
ственно и в то же 'время экономно пока-
зать каждый эпизод в отдельности, а
также связать эти эпизоды в единую
картину, последовательно раскрывающую
различные стороны классовой действи-
тельности. Благодаря такому построению
второй части романа мы, знакомясь с
индивидуальной историей Лены, позна-
ем однов.ременно сущность буржуазного
воспитания и морали (детство Лены),
буржуазной любви (отношения Лапто-
вого к Лене, характеристика друзей Лап-
тового и молодых Риммеров), получаем
представление о буржуазной демокра-
тии (участие Лены в перевыборах ду-
мы), о разнообразных формах классовой
практики буржуазии (расправа старого
Гиммера с забастовщиками, белогвар-
дейский переворот). Каждый эпизод
второй части романа как бы посвящен
особой стороне классовой действитель-
ности, но конечно эти эпизоды связаны
в одно целое внутренней связью, при
чем по мере их развертывания нарастает
увязка всего этого богатого материала
с показом основной . линии непосред-
ственной революционной борьбы проле-
гариата против буржуазии. В этой осо-
бенности композиции романа заложен се-
крет внутренней динамичности действия
романа, отличающейся от «динамично-
сти» внешней, ст «кинематографическо-
го» мелькания лиц и событий (впрочем
и кино отходит в ряде случаев от такой
внешней «динамики»).

Эта внутренняя динамика, основан-
ная на глубоком и действенном показе
материала, характеризует и манеру рас-
крытия типов у А. Фадеева (во второй
части романа).

В частности нужно отметить метод
раскрытия сущности типов путем после-
довательного показа ряда характерных
и социально значимых психологических
деталей, выящляющнх типичные и глу-
боко классогзые, но в то же время инди-
видуальные, характерные именно для
данного персонажа черты. А. Фадеев
умеет подметить такие существенные
особенности того или иного персонажа
и ярко их выразить.

«Когда Эдита Адольфовна ходила
или сидела, верхняя часть ее длинного
корпуса подавалась вперед, а нижняя от-
ставала немного, точно она всегда стре-
милась к чему-то духом, по отставала
телом». Таков индивидуальный и в тс
же время собирательный образ «класс-
ной дамы», с ее подхалимским «экста-
зом» по отношению к влиятельной па-
тронессе Гнммер. А вот для сравнения
показ одной из определяющих сущ-
ность типа психологической детали Сур-
кова, будущего революционера, незави-
симого и самолюбивого юноши, сына
сгоревшего в расплавленном литье рабо-
чего.

«Мастер то и дело просил его повер-
нуться или поднять руку, и Сурков по-
ворачивался и подымал руку. А если
мастер в озабоченности пытался своими
руками придать ему нужное положение,
Сурков, не глядя на мастера, отстранял
его руки и сам принимал нужное поло-
жение».

Подобные детали, если брать их не
изолированно, а в совокупности всех вы-
веденных автором психологических осо-
бенностей типа, дают этому типу развер-
нутую индивидуальную и классовую ха-
рактеристику. Показ персонажей в тес-
ной связи с классовой практикой при
большей индивидуализации типов ха-
рактеризует вторую часть «Последнего
из Удэге». Эта особенность, также сви-
детельствующая о творческом росте ав-
тора, становится заметной и при анализе
глубины характеристики классово близ-
ких и психологически сходных типов, на
пример Лены и Сережи.

Характеристика Лены, правда, также
не лишена некоторой психологизации, но
Лена показана *в гораздо более крепкой
связи с разнообразными сторонами клас-
совой практики, чем Сережа, который в
первой части романа охарактеризован
более ограниченно, главным образом в
отношении к своему внутреннему инди-
видуалистическому мирку. В первой части
романа классово близкие типы слишком
похожи один на другого, их индивиду-
альные особенности (Сережа, Сеня Куд-
рявый) выявлены мало и к тому же да-
ны главным образом в различии биогра-
фий, в статичных самохарактеристиках
персонажей. 1х> второй части классово
родственные типы (семейство Гиммеров,
Ланговой) - богаты индивидуальными
особенностями, показанными в действии
и через действие.

Эти особенности характеристики типов
нашли свое отражение и в различии диа-
лога первой и второй части романа.

В первой части романа диалог мало
удавался, отличался статичностью, недо-
статочной красочностью и индивидуали-
зацией. А. Фадеев недостаточно выяв-
лял через диалог характерные индиви-
дуальные особенности типа, оттенял эти
особенности иногда при помощи мало
художественных приемов, злоупотребляя
элементами натуралистического и худо-
жественно - нет ипизированного ж аргона,
пересыпая речь персонажей словечками
в роде «плепровождает», «ваккурат», «се
лето», «бают» (речь Боярина), часто
разбавлял диалог длинными «исповедя-
ми» героев, автохарактеристиками, вос-
поминаниями прошлого, изредка ожи-
вляя эти «монологи» репликами слуша-
теля или его «встречными» сентен-
циями.

Это стремление героев непременно
рассказать читателю о себе на ряду с
многочисленными авторскими отступле-
ниями от основной темы и злоупотребле-
нием показом малозначимых психологи-
ческих деталей ослабляло силу диалога.

К тому же автор часто пытался выра-
зить отношение персонажей к рассказу
собеседника детальным показом пере-
живаний одного, а то и обоих героев по
поводу рассказанного, статичным анали-
зом их психологической реакции, взаим-
ными оценками.

I икими статическими описательными
деталями отягощается например разго-
вор Сережи с Казанком, соображениями
Сережи о том, с каким именно смыслом
сказал Казанок, что он подумал, что
имел в виду, говоря ту или иную фразу.

Разговор Мартемьянова с Сурковым
по прямому проводу и сообщение о при-
езде сестры Сережи вызывает у послед-
него развернутые ассоциации, начиная с
воспоминаний детства и кончая мысля-
ми о том, как Лена будет чувствовать
себя на селе «в этом своем балом платье
с короткими рукавами». Развернутое

комментирование своих и чужих выска
Зываний и поступков., характерное для
героев первой части романа, замедляет
темпы развертывания действия, сказы-
ваясь и на особенностях диалога.

Во второй части романа мы имеем жи-
вой и в то же время психологически на-
сыщенный индивидуализированный об-
разный диалог, характеризующий на ря-
ду с высказываниями автора тот или
иной персонаж, вскрывающий суще-
ственные и типичные черты этого пер 
сонажа. Можно привести примеры кон-
кретной и в то же время выявляющей
типичное характеристики героев через
диалог, в том числе показа эпизодиче-
ских типов романа, которые потом боль-
ше в романе не встречаются, — в его
опубликованной части,—но тем не ме-
нее запоминаются надолго

Гаков тип большевистского комисса-
ра по просвещению, охарактеризованный
в его диалоге с Сережей после неудач-
ного для Сережи собрания гимназистов,
попавшего под влияние реакционных эле-
ментов.

«Собрание почти единогласно прого-
лосовало за прекращение забастовки и
исключение Сережи из гимназии. Сере-
жа видел, что за его исключение голо-
совал и Еремеев.

— Что — сынки, что — папаши!..—
раздувая ноздри, говорил комиссар,
вместе с которым Сережа шел с собра-
ния. — Ик лучшему; по крайности
ясность. Ишь, как поделились!—гово-
рил он как будто даже в восхищением

Сережа, сунув руки; в карманы, шагал
рядом, полный бессильной злобы к то-
варищам, с которыми прожил и про-'
учился около семи лет.

У здания совета они распрощались.

— А ты не унывай, товарищ моло-
дой. — сказал комиссар, пожимая Сере-
же руку, — найдешь себе дружков по-
крепче, а это тебе будет в роде закалки

— Их стрелять надо, — глухо сказал
Сережа.

— Кой-кого следовало б и постре-
лять, — охотно согласился комиссар, —
да всех не перестреляешь... Ты заходи к
нам почаще. И тех ребяток, шесть чело-
век, ты разыщи и тоже скажи, чтоб за-
ходили. Ребятки, правда, не больно
храбрые, да ведь можно сделать.

— А я их не запомнил, — растерян-
но сказал Сережа.

Комиссар некоторое время с удивлени-
ем смотрел на него.

— И зелен же ты... — сказал он с
ВеСеЛОЙ укоризной.

И к величайшему удивлению Сережи
комиссар достал из кармана пиджака
блокнот и заставил Сережу, переписать
всех из своего блокнота, в котором были
не только имена и фамилии этих товари-
щей, но и кто где учится. Сережа так и
не мог вспомнить, когда комиссар успел
сделать это».

В этом кратком отрывке ярко выра-
жен и психологический контраст расте-
рявшегося, непривычного к борьбе юнца,
стихийного еще революционера Сережи
и уверенного в себе и в силе своей пар-
тии, привыкшего действовать большеви-
ка, ярко выявлена в частности путем уже
художественного (в отличие от первой
части) использования жаргона сущ-
ность психологии рядового бойца рево-
люции, его классовая сознательность,
выросшая на основе революционной
практики, когда интересы общепролетар
ското дела ставятся выше личных эмо-
ций и личной запальчивости (разговор
о том, кого следует пострелять), его
инициативность и находчивость, умение
использовать и неблагоприятную обста-
нлзку в интересах партии (записная
книжка).

На той же странице мы найдем «мо-
нолог» (письмо) Костенецкого — отца
Сережи, — оценивающего то же собы-
тие. Это письмо и содержанием, и сти-
лем отражает совсем другую индиви-
дуальность примкнувшего к большев!И-
кам революционера-интеллигента, вы-
ходца из эсеровских и либерально ин-
теллигентских кругов, несколько напы-
щенного и себялюбивого идеалиста.

«Мой юный друг! Изчестие твое не
явилось для меня неожиданностью. Ко-
нечно дело здесь совсем не в Еремееве.
Созревший плод падает с дерева не по-
тому, что подул ветер, по сильный ветер
срывает с дерева и незрелые плоды. Гы
знаешь, что я никогда не фстишировал
так называемого образования. Самое

главное для меня, чтобы человек был
честен. Но если уж говорить совершен-
но искренне, то я вое-такн не думал, что
это случится так скоро, и немножко
взгрустнул: вот ты уже и большой, а я
старый..» Не говоря о личных особенно-
стях большевистского комиссара и ста
рика Костенецкого, интересно, что пер
вый подходит к событию в первую оче-
редь с точки зрения того, какое отноше-
ние это событие может иметь к резолю-
ции, второй в форме морализаторских
сентенций анализирует, какое отношение
к его личности имеет- факт самоопреде-
ления Сережи в революции.

Характерен и диалог Лены с Ланго-
вым накануне белогвардейско"о перево-
рота, где Лена своей непосредственной
правдивостью в подходе к любви ставит
в тупик Лангового, привыкшего к фразер-
ству и позе, к искусственной идеализа-
ции своего чувства, свойственного бур-
жуазному сознанию.

Иногда А. Фадеев подчеркивает пси-
хологический конфликт или контраст
резкой натуралистической деталью.
Именно так он оттеняет состояние Лены
после аборта и ее переживания, углуб-
ляющие разрыв между Леной и буржу-
азной средой Гиммеров. « 1 еперь там
играли другие деги, она слышала их
звонкие крики и мягкий тогот нрг по
аллее, а она, взрослая, умная, полная
зрелых сил и возможностей, глотая пыль
и морщась от боли, тряслась мимо на
грязной извозчичьей пролетке—одино-
кая, униженная и окровавленная, как
сука».

1 акие подчеркивания определенного
положения или основной мысли автора,
идеи того или иного образа, часто вы-
деляются у А. Фадеева и графически
при помощи «разрядки».

Гак подчеркивает А. Фадеев «любо-
пытство и страх» Гим мерой при виде
шествия арестованных красногвардейцев,
«выражение подлости» у В. Ланго-
вого, конвоирующего Суркова, «выраже-
ние ненастоящности, само-
званства» у переодетой нищенкой
Лены и т. д.

А. Фадеев рассказывает просто и ху-
дожественно, он не гонится за внешней
занимательностью романа, за изощрен-
ной усложненностью фабулы, за исклю-
чительными типами и ситуациями, ставя
целью показ типичных людей в типич
ныл обстоятельствах, ориентируясь на
идейную художественность, в корне от-
личную от безыдейной, по выражению
Маркса, «гладкой формы», которая
является достоянием литературных эпи-
гонов.

А. Фадеев ставит в центре задачу
углубленного и об’ективного правдивого
показа действительности, не навязывая
читателю своего отношения к действи-
тельности, В то же время (и тут нет ни-
какого противоречия) А Фадеев—пи-
сатель глубоко партийный, воплощаю-
щий в художественных образах партий-
ную большевистскую идейность и пар-
тийное отношение к действительности.
А. Фадеев умеет оригинально и худо-
жественно говорить о самых «обыден-
ных» «публицистических» вещах (о месте
Гиммера в производстве, о сущности ка-
питалистического общества, поддержи-
вающего Гиммеров), силою художе-
ственного обобщения и художественной
выразительности превращая нарочито
«публицистические» тирады в органиче-
скую составную часть развернутого ху-
дожественного образа. Такова разверну-
тая характеристика Гиммера, зани-
мающая целый раздел (десятый) вто-
рой части романа и потому не под-
дающаяся цитированию.

Образ у А. Фадеева крепок и мону-
ментален, он продуман до мельчайших
подробностей, он вызывает тонкие и раз-
нообразные ассоциации, показывает
изображаемый предмет или событие все-
сторонне и многогранно Правда, такой
развернутый образ (особенно в первой
части) иногда несколько тяжеловесен и
статичен, но во второй книге романа
А. Фадеев в значительной степени пре-
одолевает этот недостаток, умело соче-
тая психологическую глубину образа с
динамичностью выражения.

Динамичность сообщает образу у
А. Фадеева эмоциональная насыщен-
ность, внутренний пафос и глубокий ли-
ризм, который характерен и для показа
классовой борьбы во второй части ро-
мана, и для образов, взятых из такой
«нейтральной» области, как природа.

В зарисовках пейзажа у А. Фадеева
много воздуха и света, много простран-
ства, внутренней теплоты и чувства, ха-
рактерного для восприятия близкого к
природе здорового индивидуума. Удэге
Сар л при виде богатства природы «ис-
пытывал такое чувство, точно все это
росло из него».

Это любовное отношение к природе,
ощущение связи с ней характеризует и
самого А. Фадеева;

«Но так прекрасны были солнеч-
ные долины, веером распро-
стершиеся перед ним, точно
перья гигантского павлиньего хвоста,
радужные концы которого спускались ъ
голубую воду, и так приятно было
ощущение усталости, влаж-
но г о в е тр а и а щ е к а х, тяжести вин-
честера — настоящего охотничьего вин-
честера ,— за плечами, а глазное, так
еще свежо, так ново было все, что
он пережил за последние недели,—весь
их страннический путь через леса, пере-
валы, болота, таинственные ночи
у кэстр в, полные безликих
шорохов, трепета совиных
крыл, далекого звучания па-
дающей воды пли осыпающе-
гося щебня; ночи на заброшенных
хуторах, |на туземных стойбищах, п а х-
нущихдымо м и невыделанной
кожей; золотист о-р о з о в ы й ту-
ман по утра м, за которым внезап-
но открывались зеленеющие
пашни, поднятые с весны по-
скотины. шумные села, кипя-
щие вооруженным народом
б ,у р н ы е Крестьянские сход ы,
вереницы под в о д—беспрерывная
смена лиц и событий, ,в которой особен-
но весело было л звать на себе быстрые
любопытные взгляды из-под какого-ни-
будь ситцевого платочка,—т а к моло-
дой волнующе н е о б ы ч я о б ы-
ло все это, что мимолетное разочаро-
вание тут же покинуло Сережу, и сме-
шанное чувство восторга, беспредметной
жалости, любьи ко всему овладело им».

Этот образ относится к числу наиболее
композиционно усложненных, однако и
через эту излишнюю усложненность про-
бивается лирическое эмоциональное от-
ношение героев А. Фадеева и самого
автора- к природе, умение ощущать тай-
гу и эмоциальпо передать это ощуще-
ние, что характерно для большинства об-
разов природы в «Последнем из Удэге».

«Было очень росисто и холодно, но
веяло уже терпким, свинцовым и сла-
достным запахом зацветающих рододен-
дронов».

А. Фадеев не просто показывает при-
роду, — он переживаег ее нюансы, он
берет природу в теснейшей связи с че-
ловеком и в отношении к человеку.

В построении образа А. Фадеев стре-
мится художественно отразить множе-
стве разнообразных признаков предме-
та, иногда даже за счет динамичности
образа (в первой части романа). Однако
эта черта, преодолеваемая во второй ча-
сти романа, так же сочетается у А. Фа-
деева с поисками художественной про-
стоты, что отражается и на построении
частей развернутого образа.

В частности художественно прост и в
го же время изобразительно ярок и эмо-
ционален у А. Фадеева эпитет.

«Больше месяца бродили они по си-
неющим тропам, по немым таежным про-
селкам» или: <В отверстие меж потол-

ком и крышей глянули на них облитая
солнцем осиновая роща и очень яркий
клочок голубого неба».

А. Фадеев стремится к сочетанию
максимальной конкретности образа с ти-
пичностью, эмоционального лиризма с
богатством смыслового содержания^ и
идейной насыщенностью.

Основной для творчества А. Фадеева
принцип художественной простоты и
правдивости, максимального соответ-
ствия об’вктивной и по-партийному по-
нятой действительности сохраняется и в
построении сравнительно второстепен-
ных компонентов османа. А. Фадеев ста-
вит целью всестороннее раскрытие в ху-
дожественных образах диалектики клас-
совой практики пролетариата, выявляет
классовую сущность и противоречия ти-
пов. определенные их ролью в классовой
борьбе, показывает действительность и
типы в процессе их развития.

Разобранные выше основные особен-
ности творчества А. Фадеева дают воз-
можность, несмотря на отдельные недо-
статки, рассматривать А. Фадеева как
видного представителя социалистическо
го реализма.

2.	ПИСЬМА БАЛЬЗАКА

Перевод и примечания Павла Сучотина
(Окончание ')

XX

Госпоже де-Бальзак, в Париж 1
Ангулем, 19 июня 1832.

Дорогая мама,

Ведь ты должна была получить от
меня письмо как-раз обе всем том, о чем
ты спрашиваешь в своем письме ст 16-го,
полученном мною сегодня. Там я объ-
яснял тебе, почему я больше не пишу
писем и почему не могу их писать; по-
вторять этих объяснений не стану 2. > о,
что ты говоришь о моем молчании, это
одна из тех вещей, которые, как ты вы-
разилась, заставляют и меня держаться
обеими руками за сердце; трудно пове-
рить, чтобы я производил столько, сколь-
ко поонзвежу, под давлением самой су-
______!__ <

>) См. <Новы6 мир», КН. дн. 2 и 3 с. г.

ровой необходимости; затем, для писа-
ния мне нужно больше времени, чем я
имею в своем распоряжении: наконец,
отдыхаю я только для того, чтобы снова
браться за перо. Поэтому следовало бы,
милая мама, чтобы мы раз навсегда уста-
новил}? соглашение, иначе я вынужден
буду наотрез отказаться ст всяких пись-
менных сношений.

Каксгсты ждешь ст меня ответа отно-
сительно торговца фуражом? Боже мой!
Я работаю день и ночь, чтобы зарабо-
тать деньги и рассчитаться с ним. Я ука-
зал тебе, к какому времени закончу
«Разговоры между одиннадцатью часа-
ми и полночью» и «Битву», если только
ите заболею; после этих двух книг я сде-
лаю «Трех кардиналов». Эти три сочи-
нения с лихвой покроют все, вместе с
томом «Озорных сказок» и томом «Фи-
лософских рассказов».

Имея получить деньги только через
сорок дней, ничего не моту сделать до
этого срока; так ;всем и отвечай; если
только не гародать все за бесценок и не
пустить меня нагишом, как Иоанна-крс-
стителя, я не зижу (Никакого другого
средства добыть деньги.

Дама с рукописью—интриганка; ть:
можешь ответить, что у меня нет време-
ни читать чужие сочинения.

Вообще говоря, почему ты во всех
случаях не ссылаешься на мое отсут-
ствие и на мое (Возвращение?..

I ак вот, моя добрая мама, приехал я
сюда третьего дня вечером; вчера я от-
дыхал, потому что дорога по такой жаре
сильно меня утомила, — ведь я прошел
пешком в полдень от Саше до Гура.

А нынче утром я собрался было
храбро наброситься на работу, 'как при-
шло тзос письмо и совершенно выбило
меня из (колеи. Как ты думаешь — поле-
зут ли в голову артистические мысли,
когда вдруг видишь картину собствен-
ных бедствий в твоем живописном изо
бражении? Как ты думаешь — если бы
я этого не чувствовал, разве я работал
бы так?

Я. уже говорил тебе, со слезами на
глазах и с содроганием сердечным, что
мне немыслимо сдать рукописи раньше
10 августа, а 10 августа у нас будет ты-
сяча восемьсот франков. Прикинь, смо-
жешь ли ты там, в Париже, привести все
в порядок к этому времени. Если у меня
не будет денег, >ну, что ж, пусть меня
преследуют судом, и я заплачу издерж-
ки; эти деньги обойдутся очень дорого.

Ты видишь, что (все зависит от моей
работы, самой усидчивой, а моя рабо
та — от моего спокойствия.

Вдруг Госселен не пришлет мне кор-
ректур— вот будет славно! Ведь это
повредит моей репутации! Я сотру все
наши договора с лица земли! Сочинение,
которое я послал ему ’, стоило мне
тридцати дней и пятнадцати ночей, и
мне понадобятся по крайней мере две
корректуры. Ожидаю их с нетерпением.

Встаю я в шесть часов вечера, правлю
«Шуанов», потом работаю над «Битвой»,
с восьми до четырех утра, а в течение

дня исправляю то, что сделал за ночь;
вот моя жизнь. Знаешь ли ты человека
более занятого?..

Прощай, добрая моя мама. Сделай не-
возможное,— со своей стороны я тоже
это делаю. (Моя жданы—непрерывное
чудо. Обнимаю тебя от всего сердца и с
большой грустью, потому что делаю тебя
столь же несчастной, как несчастен я сам.

XXI

Госпоже Лауре Сюр в и ль. в
Париж

Ангулем, август 1632.

Моя добрая и горячо любимая Лаура,
Получил твою записочку и, несмотря
на усталость, не могу не ответить тебе.
То, что ты пишешь о бедной маме, тро-
нуло меня до слез. Я не смею писать к
ней; вчера я послал ей несколько слов и
никогда не сумею выразить всего, что
чувствует мое сердце.

Спасибо, сестра; преданность близких
сердец приносит нам такое утешение! Гы
вернула мне энергию, которая до сих пор
помогала мне преодолевать жизненные
невзгоды. Да, ты нрава, я не остано-
влюсь, я буду итти вперед, я достигну
цели, и когда-нибудь при тебе произне-
сут мое имя вместе с именами великих
людей нашей страны.

Но сколько надобно усилий, чтобы до-
биться этого! Они разбивают тело, при-
ходит усталость, а за ней — упадок
духа.

«Биографическая заметка о Луы Лам-
бере» — произведение, в котором я хо-
тел помериться с Гете и Байроном, с
«Фаустом» и «Манфредом», и поединок
еще не кончен, корректуры еще не вы-
правлены. Не знаю, выйду ли я победи-
телем, но четвертый том «Философских
рассказов» должен быть решительным
ответом моим врагам и должен дать им
почувствовать мое неоспоримое превос-
ходство. Поэтому надо простить бедному
художнику его усталость, его отчаяние,
а особенно временный отход от всего, что
не имеет отношения к его предмету.
«Луи Ламбер» стоил мне столько труда!
Сколько сочинений пришлось мне пере-
честь, прежде чем написать эту книгу!
Быть может, когда-нибудь он направит
пауку по новому пути Ес\и бы я Сделал
и.э него работу чисто научную, он при-
влек бы внимание мыслителей, а сейчас
они на него и нс посмотрят. Но если слу-
чай забросит его к ним в руки, они, мо-
жет быть, заговорят о нем...

Я считаю «Луи Ламбера» прекрасной
книгой. Наши здешние друзья пришли
от нее в восторг, а ты знаешь, что они
меня не обманывают,

К. чему опять толковать о развязке?
Гы ведь знаешь причины, заставившие
меня на пей остановиться. Гы вечно че-
го-то боишься. Такой коней правдоподо-
бен и даже слишком оправдывается
грустными примерами: разве не сказал
доктор, что безумие всегда стоит у по-
рога высоких умов, которые слишком на-
прягают свои силы?

Надеюсь скоро закончить «Битву» и
«Разговоры между одиннадцатью часами
и полночью». Денег, которые я за это
получу, должно хватить на все. После
такой большой и непомерной работы я
сделаю путешествие пешком. Это мне не-
обходимо для здоровья. Затем я где-
нибудь найду себе пристанище и вместо
отдыха начну писать «Трех кардина-
лов», перемежая их с коротенькими
озорными сказками. Это все, что я
могу сделать до зимы; зимою же, если
положение мое не изменится, я решил
писать пьесы и помочь выкарабкаться
бедной маме. Ради нее я пожертвую
своим политическим будущим *; только
ничего не говори ей.

Еще раз спасибо тебе за письмо, и
прости бедному художнику упадок духа,
заставивший тебя его написать. Я сделал
первый ход и играю крупно. Нужно не-
прерывно совершенствоваться Мои кни-
ги — единственный ответ, который я со-
бираюсь дать начинающим травить меня.

Пусть их критика не очень тебя тре-
вожит; она — хороший признак; о по-
средственностях не спорят...

Да, ты права, успехи мои очевидны, к
мое адское мужество будет вознагражде-
но. Убеди в этом и маму, дорогая се-
стра; скажи ей, чтобы она подарила мне
свое терпение; ее самоотвержение ей за-
чтется. Я верю, что когда ни будь придет
слава и окупит вое. Бедная мама! Во-

ображение, которое и я от нее унасле-
довал, все время перебрасывает ее с се-
вера па юг и с юга па север; танке путе-
шествия утомительны; мне ли этого не
знать!

Скажи маме, что ,я люблю ее, как в
детстве. Слезы душат меня, когда я пи-
шу эти строки, слезы нежности и отчая-
ния: я предчувствую будущее; и такая
материнская преданность будет нужна
мне в день моего торжества. Когда же он
наступит?

Хорошенько заботься о нашей мате-
ри, Лаура, во имя настоящего и во имя
будущего.

Что до тебя и до твоего мужа, то ни-
когда не сомневайтесь в моем сердце;
если я не могу вам писать, тс будьте
снисходительны и никогда не вменяйте
мне в вину моего молчания; говорите
себе: «Он думает о нас, он беседует с
нами». Слушайте меня, добрые друзья
мои, вы — моя самая давнишняя и самая
верная привязанность!

Освободившись от долгих размышле-
ний, от утомительных трудов, я отдыхаю
в нашем сердце, как в чудесном месте,
где ничто пе тревожит меня.

Когда-нибудь, когда мои сочинения
достигнут высоты, вы убедитесь, что
нужно было много часов, чтобы столько
продумать и написать; вы отпустите мне
тогда все грехи и простите мне эгоизм
не человека (у человека его нет), а эго-
изм мыслителя и труженика.

Прощай, добрая сестра моя. Сегодня
я отдал тебе время, которое собирался
посвятить письму к госпоже де-Кастри.
Но она обойдется и так; ты — прежде
всего.

Скажи маме, что я не пишу к ней
лично, но что здесь она найдет самые
нежные излияния сердца; скажи много
нежных и дружеских слов своему мужу
от имени его брата по сердцу,
и большое тебе спасибо, что сообщила о
состоянии дел.

Обнимаю тебя, милая утешительница,
приносящая мне надежду, и целую тебя
с нежной благодарностью; письмо твое
оживило меня; прочитав его, я весело
закричал ура и воскликнул: «Вперед,
солдат! бросайся в самый бой!»
XXII

Госпоже д е-Б альзак, в Париж
Э., 27 августа 1632

Мея добрая и превосходная мама!

Вчера я ответил тебе наспех, а потом
впал в глубочайшее умиление, перечиты-
вая твое письмо, и обожал тебя... Чем
я отплачу тебе, когда я отплачу тебе, и
смогу ли я когда-либо отплатить тебе
любовью и радостью за все, что ты для
меня делаешь? Сейчас могу только вы-
разить тебе глубокую благодарность.
Путешествие, которое ты дала мне воз-
можность совершить, было мне крайне
необходимо — я чрезвычайно нуждался
в рассеянии. Я падал под бременем уста-
лости, которую причинил мне «Луи Лам-
бер»; я просидел над ним много ночей
и так злоупотреблял кофе, что стал ис-
пытывать боли в желудке, доходившие
до судорог. «Луи Ламбер», может быть,
образцовое произведение, но он стоил
мне дорого: полтора месяца отчаянной
работы в Саше и десять дней в Ангу-
леме. Зато «некоторые друзья», может
быть, найдут, что я кое-чего стою.

Благодарю тебя от всего сердца за
все твои старания избавить меня от жи-
тейских забот; моя любовь к тебе, все
возрастающая, не из тех, что выражают-
ся словами. Такой упорный труд должен
увенчаться состоянием; я тем более на-
деюсь на это, что вижу сейчас мало та-
лантов, которые оставались бы без воз-
награждения. Что касается славы, то и в
ней я начинаю не слишком отчаиваться.

Милая мама, мне приходится утешать
тебя, как и себя самого, мечтаниями!..
Некий молодой человек прошел четыре
лье, чтобы со мной повидаться, узнав,
ч^о я на Пороховом заводе, а люди из
Конституционного клуба говорили, что
если я хочу быть депутатом, то они вы-
ставят мою кандидатуру, несмотря на
мои аристократические убеждения.

Правда ли это? А вдруг меня пойма-
ли? Не знаю, но это подкрепляет мою
надежду; остается только сделать еще не-
сколько усилий и запастись храбростью.

Мне уже восемь дней как лучше; ко
мне возвратилось вдохновение, которое
со времени падения покинуло мЪня; ко-

фе больше не оказывало на меня ника-
кого действия. |Я в ударе и собираюсь
много работать, — здесь спокойно.

(Возможно, что я сделаю путешествие
по Швейцарии пешком, но во всяком слу-
чае только после напечатания «Битвы»
11 «Разговоров». Сходи же к 1 осселену
и скажи, чтобы он поторопил типогра-
фию. У меня душераздирающее желание
поскорее напечатать четвертый том «Фи-
лософских рассказов».

Береги свое здоровье, мама; ты должна
жить, чтобы я мог расплатиться с тобой.
О, как бы я расцеловал тебя, если бы
ты была здесь! Как благодарен я доб-
рым сердцам, которые избавляют меня
от неприятностей и своей любовью облег-
чают мне путь! Но я вынужден не-
устанно бороться с судьбой и не всегда
располагаю временем, чтобы выразить
свои чувства. Сейчас мне не хочется про-
пускать ни одного дня, не сказав тебе,
какую любовь вызывает во мне твое
самоотвержение. Своих дегей произво-
дят на свет по нескольку раз, — прав-
да, мама? Бедные матери, достаточно ли
вас любят? Когда же я стану гением,
таким же высоким, как лорд Байрон и
! ете? Когда же, наконец, займу я вы-
сокое место и доставлю тебе столько же
наслаждения, сколько сейчас доставляю
тебе беспокойства?..

Целую и обнимаю тебя с радостью;
пойми все, чего я тебе не пишу.

XXIII

оспоже Лауре Сюрвиль, в
М о н г л а

Париж, суббота. 12 октября 1833

Милая моя сестра,

Ведь ты понимаешь, что я не мог го-
ворить при Эжени. Я должен расска-
зать тебе все мое путешествие.

Я нашел там все, что может польстить
тысячам тщеславий животного, именуе-
мого человеком, самую тщеславную раз-
новидность коего составляет, несомненно,
поэт. Но что я говорю? Тщеславие! Нет,
совсем не то! Я счастлив, очень счаст-
лив — и мыслях, ыбо пока все обстоит
по-честному. Увы! проклятый муж пять
дней не оставлял нас ни на секунду. Он
переходил от юбки своей жены к моей

«Новый мир», кн. № 4

20
жилетке. Городок маленький, и женщи-
на, да еще знатная иностранка, не может
сделать там ни одного шага, чтобы се
не видели. Я был, как на угольях.
Сдержанность мне не к лицу.

Самое главное — это то, что нам два-
дцать семь лет, что мы восхитительно-
прекрасны, что у 1нас самые красивые
черные волосы в мире, нежная и очаро-
вательно-тонкая кожа брюнеток, что у
нас обольстительная ручка и наивное
двадцатисемилет нее сердце; настоящая
госпожа де-Линьоль1, безрассудная до
такой степени, что чуть было нс броси-
лась мне на шею при всем честном на-
роде.

Не говорю тебе о колоссальных бо-
гатствах. Что значат они перед совер-
шенством красоты, которую я могу срав-
нить с одной лишь княгиней Бельджойо-
30 2, только гораздо лучше? нее том-
но-блуждающие глаза, а когда она смо-
трит в одну точку, они наполняются сла-
дострастным блеском. Я опьянел от
любви.

Не знаю, кому рассказать об этом.
Конечно, не ей, важной даме, ужасной
маркизе, которая, пронюхав о моем путе-
шествии, скатывается с высот своей гор-
дости и объявляет мне приказ притти
повидаться с ней у герцога Ф.; и не ей,
бедной, простой и очаровательной бур-
жуазке, которая совсем, как Бланш
д Азэ 3. Я отец, — вот еще одна тайна,
которую я тебе хотел поведать, и повин-
но в этом славное существо, создание са-
мое наивное, какое только можно себе
представить, упавшее, как цветок с не-
ба; она приходит ко мне украдкой, не
требует ни переписки, ни забот, и гово-
рит: «Люби меня год, а я буду любить
тебя всю жизнь» ‘,-

14 не ей, самой дорогой, которая ис-
пытывает ко мне больше ревности, чем
мать к молоку, которым она кормит
своего ребенка5. Она нс любит «чуже-
странку» именно потому, что «чужестран-
ка», невидимому, пришлась мне как-раз
по акусу.

И, наконец, не той, которая требует
своей ежедневной порции любв^ ,и ко-
торая хотя и сладострастна, как тысяча
кошек, но не изящна к не женщина.

Итак, это тебе, добрая сестра моя.
давний товарищ моих горестей и слез,
рассказываю я о своем счастья, чтобы
ты похоронила его в глубине своей па-
мяти. Увы! я не могу никому хвастать-
ся своими похождениями, исключая тех,
что 'касаются юспожи де-Кастри, —
ведь она нс боится гласности. Я не хочу
никому доставлять неприятностей своей
откровенносотью. Поэтому сожги пись-
мо.

Так как мы долго «ще не увидимся—
ведь я наверное отправлюсь в Норман-
дию и в Ангулем и вернусь еще раз в
Женеву, чтобы повидаться с «ней», —
то я непременно должен был написать
тебе несколько строк, сказать тебе, что,
наконец, я счастлив. Я совсем как ребе-
нок.

Боже мой, как прекрасна эта долина
Травер, как чудесно Бьенское озеро!..
Можешь себе представить, — сидя там,
мы услали мужа, чтобы он позаботился
о завтраке; но мы были на виду, и вот
в тени большого' дуба она украдкой да-
ла мне первый поцелуй любви. По-
том, так как наш муж приближается
к шестидесяти годам, я дал клятву
ждать, а она — сохранить для меня свою
руку, свое сердце.

Разве это не мило: вырвать мужа, ко-
торый представляется мне похожим на
башню из Украины, :и проделать шесть-
сот лье, чтобы соединиться с возлю-
бленным, тогда как он, чудовище, про-
делал всего сто пятьдесят?

Я шучу; ,но если знать, сколько у ме-
ня здесь дел и работы, то мои сто пять-
десят лье стоят шестисот моей невесты.
Право, она прелестна! Она рассчитывает
разыграть в Женеве серьезную болезнь,
которая потребует помощи г-на Дюпюи-
трена, и разжалобить этим русского
посла, чтобы он дал разрешение на въезд
в Париж, куда она жаждет попасть и
где женщина может быть свободна, как
на торе. Тем не менее, я очаровал мужа;
на будущий год постараюсь освободить
себе три месяца. Я поеду на Украину,
и мы обещали друг другу великолепное
и чудесное путешествие в Крым, кото-
рый, как ты знаешь, неведомый край,
куда не—ездят туристы, и который, гово-
рят, в тысячу раз красивее Швейцарии
и Италии. Это — азиатская Италия.

Но до тех пер сколько работы! Запла-
тить долги! Стать еще более известным!

Был вчера у Жерара. Мне были офи-
циально представлены три немецких се-
мейства — одно из 1Груссии, другое из
Франкфурта, третье из Вены. Они це-
лый месяц ходили к Жерару, чтобы
встретить меня и сказать мне, что у
них только обо мне и говорят, что по
ту сторону французской границы начи-
нается для меня потрясающая слава и
что через год-два работы я стану во
главе всей литературной Европы, зай-
му место Байрона, Вальтер Скотта, Гете,
Г офмана

Право, это были добрые немцы, и я
поддался соблазну поверить им. Это
придало мне бодрости, и я собираюсь
пустить в публику и в завистников трой-
ной залп. За эти две недели я одним
махом окончу «Эжени Гранде», сделаю
«Приключения одной счастливой идеи» ’
и «Католического священника» — один
из лучших моих замыслов. За этим по-
следует прекрасный третий десяток а
потом я поеду за наградой в Женеву,
предварительно заплативши большую
часть долгов. Так-то, сестра.

Я, наконец, вернулся к зимнему обра-
зу жизни. Ложусь в шесть часов вечера
с обедом в желудке и сплю до половины
первого. В час я встаю, Огюст* сует
мне чашку кофе, и я без передыха рабо-
таю с часу ночи до часу дня. За два-
дцать суток такой жизни 'можно здоро-
во наработать.

Прощай, дорогая сестра. Если муж
твой приехал, скажи ему, что «Приклю-
чения идеи» подвигаются, и что он, мо-
жет быть, прочтет их в Моигла, потому
что я, может быть, пришлю Вам жур-
нал, в котором они будут напечатаны,
если вы пробудете там до конца месяца

Дело с «Очерками нравов» 9 в самом
разгаре. Тридцать три тысячи франков
авторских,—это заткнет как-раз все боль-
шие дыры. Гогда мне останется только
начать выплату долгов маме, после чего
буду чувствовать себя превосходно. На-
деюсь уплатить вам к концу месяца
остающуюся тысячу франков; но если

мама захочет сразу получить все про-
центы, я буду вынужден отложить пла-
теж до первой половины ноября.

Ну, прощай, милая моя сестра. Если
у тебя ость сердце, ты ответишь мне.
Какого чорта вас понесло в Мовгла?..
Впрочем, вы вольны делать, что вам
нравится, и это не упрек, это — любо-
пытство; между братом и сестрой это
простительно. Тысяча нежностей. Ты
больше не будешь говорить, что я тебе
не пишу.

Между прочим, боль в боку продол-
жается; но у меня такой жуткий страх
перед пиявками, перед припарками и'пе-
ред тем, как бы опять не свалиться и
не потерять возможности закончить то,
что мне хочется, что я это дело откла-
дываю. Если боль станет слишком силь-
ной, то придется повидаться с доктором
или с магнетизмом.

Аддио, аддио! Тысяча прекрасных (ве-
щей. Выправляй хорошенько «Врача»
или, вернее, указывай мне все места, ко-
торые покажутся тебе скверными, и
«клади большие горшки в маленькие»,
то есть, если что-нибудь можно сказать
в одной строчке вместо двух, то пробуй
переделывать фразу.

'1Грощай, сестра.

XXIV

Госпоже Зюльме Каро, в Ан-
гулем

Париж, конец декабря 1833.

Боже мой, для друга, знающего, сколь-
ко Вы вкладываете в каждый стежок
своей вышивки, — что за чудесный по-
дарок, что за драгоценный знак памя-
ти! Тысячу раз спасибо!

Ничего не могу возразить на Вашу
критику \ кроме того, что факты гово -
рят против Вас. В Гуре есть владелец
колониальной лавки, у которого восемь
миллионов; г-н Эйнар, простой разнос-
чик, имеет двадцать; раньше у него было
тринадцать миллионов золотом, он по-
ложил их в 1814 тоду на книгу, по пя-
тидесяти шести франков, и получил та-
ким образом двадцать. Тем не менее, в
следующем издании я уменьшу состоя-
ние Гранде на шесть миллионов; а в
Фрапеле отвечу Вам по порядку на все
Ваши замечания, за которые весьма Вам
признателен. Быть может, Вы убедитесь,
что точка зрения автора — это одно, а
точка зрения читателя — другое. Но ни-
чем не выразить мне своей благодарности
за материнские заботы, которыми ды-
шат Ваши замечания.

Боже мой, сага! не вините себя; впе-
чатления души, такой благородной и
высокой, как Ваша, всегда правильны,
особенно, если она живет в одиночестве,
полном мыслей, которое еще больше ее
возвышает. Да, можете рассчитывать, что
я приеду в Фрапель и, кажется, в обще-
стве госпожи де-Берни; вчера по приез-
де я нашел ее такой больной, что пере-
жил сильнейшее беспокойство; сейчас я
в мучительной тревоге. Эта жизнь так
тесно сплелась с моей! О, никто не мо-
жет составить себе правильного предста-
вления об этой глубокой преданности,
которая неустанно меня поддерживает и
залечивает все мои раны! Вы должны
кое-что знать об этом, ведь Вы так хо-
рошо понимаете дружбу. Вы, такая доб-
рая и сердечная. Как только беспокой-
ство мое пройдет, я напишу Вам. Зара-
нее благодарю Вас за приглашение ее
в Фрапель. Там, среди Ваших цветов
и Вашей тихой деревенской жизни, —
если будет необходимость в выздоровле-
нии, а я смею надеяться на обратное,—
к ней возвратится и жизнь, и здо-
ровье.

Простите, что пишу так нескладно, но
я, право, очень обеспокоен и вчера толь-
ко приехал. При виде госпожи де-Бер-
ни все сердце во мне перевернулось. Ты-
сяча дружеских благодарностей. Погру-
жаюсь опять в труды. 25 февраля по-
явится двухтомное издание «Очерков
нравов»; напишите мне, куда их по-
слать—на Пороховой завод или уже в
Фрапель. Привет Огюсту. Моя «Сера-
фита» подвигается. Мои лучшие поже-
лания майору, которого я искренне
поздравляю с отставкой. Поцелуйте в
лоб Ивана ’ и примите от меня самый
нежный привет. Прощайте — Вы, ко-
торую я никогда не забываю.

Глубоко преданный Вам.

XXV
Госпоже Лауре Сюрвиль, в
Париж

Саше, 1834.

Дорогая сестра,

Мне сегодня очень грустно, и эта
грусть, наверное, вызвана чьим-нибудь
горем. Не случилось ли чего плохого с
кем-нибудь, кого я люблю? Может
быть, больна мама? Г де мой добрый
Сюрвиль? Здоров ли он телом и ду-
шой? Есть ли у вас известия от Анри1?
Хорошие ли известия? Не больна ли
ты, или одна из твоих малюток? Сооб-
щите мне поскорее о всех, кто мне до-
рог.

Мои театральные опыты подвигаются
плохо, и пока придется от них отка-
заться. Историческая драма требует
больших сценических эффектов, которых
я не знаю ,и которые, скорее всего, мож-
но изобрести только в самом театре, с
помощью искусных актеров. Что касает-
ся комедии, то Мольер, которого я хо-
тел бы взять за образец,—мастер, при-
водящий меня в отчаяние; нужны дни
и дни, чтобы напасть на что-нибудь в
этом духе, а мн^ постоянно нехватает
времени. Кроме того, надо преодолеть
бесчисленные трудности,*чтобы осилить
какую-нибудь сцену, а у меня нет вре-
мени работать ногами и локтями; доста-
точно одного образцового произведения,
подписанного моим именем, чтобы пере-
до мною открылись двери театра, но до
образцовых произведений мне еще очень
далеко. Чтобы не компрометировать се-
бя, мне надо бы было найти подстав-
ное лицо; на это пришлось бы терять
время, а самое обидное то, что я не
имею возможности его терять. А жаль:
эта работа, более выгодная, чем мои
книги, скорее позволила бы мне выйти
из затруднений. Но я уже давно ме-
ряюсь силами с несчастьями. Я не раз
их побеждал и надеюсь победить еще.
Если я сдамся, то, значит, этого хотело
небо, а не я сам.

Живость, с какой ты откликаешься на
мои горести, могла бы научить меня не
говорить тебе о них; но где средство не
изливать перед тобою моего переполнен-
ного сердца? Однако, это нехорошо;
чтобы переносить все терзания писатель-
ской жизни, нужно крепкое сложение,
которым вы, женщины, нс обладаете.

Я работаю больше, чем хотел бы; что
делать! Когда я работаю, я забываю
свои огорчения, и это меня спасает; но
ты—ты ничего не забываешь! Есть лю-
ди, которых оскорбляет во мне эта спо-
собность, и они усиливают мои муче-
ния, не понимая меня.

Мне следовало бы застраховаться,
чтобы в случае моей смерти маме оста-
лось небольшое состояние; когда я рас-
плачусь со всеми долгами, останутся ли
у меня средства еще и на эти расходы?
Посмотрю по возвращении.

Вдохновение, которое, бывало, пробу-
ждало во мне кофе, проходит теперь
очень быстро; кофе дает моему мозгу
только две недели возбуждения; возбу-
ждения рокового, ибо оно причиняет мне
жестокие боли в желудке. Впрочем, от
этого же страдает и Россини.

Лаура, я утомлю всех меня окружаю-
щих, и это будет неудивительно. Какой
писатель жил иначе? Но сейчас я отдаю
себе отчет в том, что я собой предста-
вляю и что буду представлять.

Какая же нужна энергия, чтобы со-
хранять здравый ум. когда сердце так
страдает! Работать день и ночь, видеть,
как ко мне постоянно пристают, тогда
как для работы мне нужна монастыр-
ская тишина! Когда же она у меня бу-
дет? Хоть один день? Должно быть,
только в могиле!.. 1 огда мне воздадут
должное,—хочу надеяться!.. Впрочем, са-
мое высокое вдохновение всегда посеща-
ло меня в часы величайших страданий;
значит, оно еще посетит меня.

Кончаю; мне слишком грустно. Такую
преданную сестру небо должно было на-
градить более счастливым братом.

- XXVI

Госпоже Зюльме Каро, в Фр а-
п е л ь

Париж, конец ноября 1834.

Но, сага, Вы совершенно напрасно де-
лаете из меня нето негодяя, нето вель-
можу! Никто из моих друзей не хочет и

не может понять, что работы у меня
прибавляется, что мне нужно сидеть над
ней восемнадцать часов в сутки, что я
прячусь от Национальной гвардии, ко-
торая меня убьет\ и что я сделал так,
как делают живописцы; придумал услов-
ные знаки, которые сообщаются только
тем, у кого до меня серьезное дело. Я—
вельможа! Итак, по Вашей милости я
попал в разряд людей, у которых безжа-
лостные, строго определенные доходы и
которые не могут Позволить себе ниче-
го из того, что делают люди попроще,
живущие на свой капитал Кроме обыч-
ной работы, я завален делами, за мной
тащится хвост неприятностей, которые
мне приходится расхлебывать. Пятьде-
сят тысяч франков сгорели, как солома,
и за мною еще четырнадцать тысяч дол-
гу; это гак же значительно, как выпла-
ченные мною двадцать четыре тысячи,
потому что для меня мучителен самый
долг, а не размер его Мне нужно еще
шесть месяцев, чтобы раскрепостить свое
перо, как я раскрепостил уже свой коше-
лек; и хотя у меня есть еще долги, но
доходы этого года наверняка дадут мне
возможность с ними расплатиться. Впро-
чем, я постоянно должен: эти пятьдесят
тысяч франков—аванс, который мне да-
ли под продукты моего труда.

Я Преуспел больше Вас: я сказал
Огюсту, что ему не следует пускаться в
путешествие. Ок теряет время. Он не
хочет видеть, что в искусстве самое глав-
ное—усвоить себе технику. В литерату-
ре, в живописи, в музыке, в скульпту-
ре нужно десять лет работы, чтобы по-
нять синтез искусства и его материаль-
ный анализ. Хорошим живописцем бы-
вают не потому, что видели страны, лю-
дей и т. д.; можно написать с натуры
дерево и создать великое произведение.
Он гораздо лучше бы сделал, если бы
два года бился с красками и светом в
своем углу, как Рембрандт, который не
выходил из дому, чем носиться в Аме-
рику, чтобы вывезти оттуда жестокие
разочарования, которые он присовокупит
к своим политическим убеждениям.

Ваше письмо печально, и это огорчает
меня. Я все время надеюсь повидаться с
Вами и доказать Вам, что ни время, ни
обстоятельства не изменяют Оноре в
отношении тех, кому разрешается так
его называть.

Вог уже три года, как я не читаю
журналов и живу ;в святом неведении
того, что обо, мне говорят; поэтому я
принял Ваше пожелание относительно
критики только, как доказательство
дружбы.

Да, лечитесь, а что касается Ивана,
то его нужно как можно скорее изъять
из той среды, где он находится; чтобы
из него вышел человек, ему нужно быть
с людьми; надо, чтобы он узнал кое-
что, кроме прелестей родительского до-
ма,—поверьте мне. Принужден простить-
ся с Вами. Надеюсь скоро получить воз-
можность спокойно поработать недельки
две в Фрапелс; не странно ли, что я бу-
ду продолжать там сочинение, которое
начал в первый мой приезд туда,—«'Це-
заря Биротто»?

Ну. тысяча приветов коменданту. Его,
наверное, очень беспокоит фурункул,—
он так лю&ит лежать на диване. Поце-
луйте от меня Ваших мальчишек. Что до
Вас, то Вы знаете, какого счастья я Вам
желаю. Я был бы очень рад увидеть Вас
в конце месяца; но может случиться, что
важные денежные дела заставят меня
поехать сначала в Англию, а потом уже
в Берри. Дай бог, чтобы я привез отту-
да го, на что рассчитываю.

Адрес мой все тот же: госпоже вдове
Дюран, улица Батайль, 13.

XXVII

Герцогине де-Кастри, в Па-
риж.

Париж, март 1835.

Сударыня,

Все первое издание «Отца I орио» про-
дало еще до объявления о выходе: я
пришлю Вам только второе. «Серафи-
га» подвигается, она появится в послед-
них числах месяца. Это сочинение, ра-
бота над которым была подавляюща и
ужасна; я проводил и продолжаю про-
водить над ней дни и ночи. Я делаю,
разделываю и переделываю; но через
несколько дней все будет решено: либо
я вырасту, либо парижане не поймут
меня. И так как насмешка обычно заме-

няет у них понимание, то я надеюсь
только на отдаленный и запоздалый ус-
пех. Произведение мое оценят в дале-
ком будущем и, так сказать, частично.
Кроме того, я думаю, что оно будет лю-
бимой книгой людей, которые любят
теряться в бесконечных пространствах.
Там есть глава VIII, озаглавленная
«Путь к богу», которая навсегда привле-
чет на мою сторону истинно верующие
души.

Как можете Вы думать, что я на ули-
це Кассини?.. Я гораздо ближе к Вам,
а может быть, гораздо дальше,—смотря
по тому, как себе представлять. Мне не
нравится Ваша печаль, и я хорошенько
разбранил бы Вас, если бы Вы были
здесь. Я положил бы Вас на большой
диван, где Вы были бы, как фея в своем
замке, и сказал бы Вам, что в этом
мире нужно любить, чтобы жить; а Вы
не любите. Сильное чувство—хлеб для
души, и если душу не питать, то она
слабеет, как тело. Душа и тело связаны
такими тесными узами, что страдание
одного вызывает страдание другого.

Не могу писать Вам длинной пропове-
ди, потому что надо работать, у меня
столько дела! В месяц мне нужно сде-
лать столько, сколько другие не могли
бы сделать в год и больше. Говорю Вам
о себе, надеясь, что Вы будете говорить
мне только о Вас; таким образом мы
обменяемся мыслями. Вчера я выходил
по неотложным делам и видел две ка-
рикатуры на меня работы Дантана. По-
шлите же за ними к Сюссу и скажите
мне, смешные ли они. Через несколько
дней буду позировать художнику, ко-
торый просил у меня разрешения напи-
сать с меня портрет; я имел слабость
согласиться. Все это довольно мелочно,
не правда ли? и это кажется еще ни-
чтожнее, когда только-что витал в небе-
сах с мистиками.

Высокий образ женщины, обещанный
в предисловии, которое Вы находите ед-
ким, наполовину сделан: это носит за-
главие «Лилия в долине». Может быть,
я преувеличиваю, но мне кажется, что
над ней будет пролито много слез: ко-
гда я пишу, я сам иногда принимаюсь
плакать. Эго сочинение будет послед-
ним из «Философских очерков». Каждое
Произведение будет завершаться статуей
Совершенства на земле, представленной
произведением в целом и его частями;
йотом &то Совершенство воссияет на не-
бе. Мне думается, что это—великая
мысль, нужно только суметь выразить
ее с искусством и мужеством. Я начал
«Лилию в долине» несколько месяцев
назад. В один прекрасный вечер я яв-
люсь к Вам с этой книгой, и если Вы
будете плакать, нс пеняйте на меня.

Г ысяча нежностей за Ваши цветы,
которые приносят мне столько ласки;
но я хотел бы еще больше. Однако, про-
щайте.

XXVIII

 осподину Эдмонду Верде,
книгоиздателю, в Париж

Бена, ноябрь 1835.

Е моих разговорах, касающихся в осо-
бенности моих трудов, Ваше имя, друг
мой, произносилось здесь не раз, и мне
задавали о Вас немало вопросов

Я отвечал на них рассказами о Вашей
преданности, о Ваших добрых услугах,
и мой ангел 1 разделяет всю мою сим-
патию к Вам. Она любит Вас, и вы-
ходит, что мы любим Вас вдвоем. Под-
ле этого дорогого существа ко мне вео-
нулось все мое воображение и все мое
вдохновение.

51 уже окончил «Серафиту» и почти
дописал «Воспоминания двух молодых»;
рассчитываю привезти Вам готовую ру-
копись. Недели через две буду в Пари-
же и вручу Вам все это.

Поверьте, друг мой, что теперь мы
связаны с Вами на жизнь и на смерть,
потому что Вы — мой Арчибальд Кон-
стэбл '2: Вы обладаете всей его чест-
ностью и всей его преданностью.

В один прекрасный день—а день этот
приближается—Вы, как и я, составите
себе состояние, и наши коляски встре-
тятся .в Булонском лесу, к досаде всех
завистников—В аших и моих.

Весь Ваш.

XXIX

Господ и нуЭмилю Реньо, ре-
дактору «X роник де Пар и».

Саше, понедельник, июнь 1836.

Дорогой Пеликан,

Все шло4 превосходно до вчерашнего
вечера. Когда я гулял в парке, меня хва-
тил удар, от которого я еще не оправил-
ся. у меня все время шумит в голове.
3 понедельник я приехал в Саше; во
вторник отдыхал; в среду меня потащи-
ли на прогулку по окрестностям, и Ту-
рень так оживил меня, что в четверг,
пятницу, субботу и воскресенье я зачал
«Погибшие мечтания» и написал сорок
первых листов \ Этот поток работы, без
сомнения, и бросил мне кровь в голову;
но сейчас мне много лучше. По всей
вероятности, я закончу «Погибшие меч-
тания» в будущую субботу. Я думаю,
это составит девяносто листов, и я хо-
рошо сделал, что начал с этого, тогда
«Кабинета древностей» будет достаточ-
но, чтобы заполнить два тома для вдо-
вы Беше, она же госпожа Жакилья. Она
не заслуживает того, чтобы я дал ей
«Наследников Буаруж»2. Это сочине-
ние вместе с «Цезарем Бироттс» попол-
нит кассу Верде, а «1 >рпеда» пойдет
своим чередом в «Хроник де Пари». На
год мне хватит.

Настоящее письмо, старый Пеликан,
имеет целью сообщить Вам, что Ваше-
му старому Мару8 были бы весьма по-
лезны сто франков иль’ пятьдесят экю;
закончив «Кабинет древностей» и, воз-
можно, «Се человек», я очень хотел бы
посмотреть Шенписо и Шамбор *, кото-
рые мне' по пути. Пока же, серьезно, я
буду в Париже не раньше 8 июля. Как
поживает Жюль Санд о > I ысяча при-
ветов великолепному )рекмеру и изящ-
ному Шодзэгу. Не забудьте также Бе-
тюна ,и Левеля; Вы можете даже риск-
нуть и вогнать в краску прекрасную гос-
пожу М.. которая, если бы захотела ос-
мотреть вместе со мною замки ( уреия,
не пожалела бы об этом дивном путе-
шествии.

Надеюсь, что все в порядке и что Вы
будете вести дела до 8-го. Скажите
г-ну Сержану, что в этот день я буду
в Париже с. рукописями, и мы поступим
с отвратительной и вздорной, неблаго-
дарной и неделикатной вдовой, как с
Бюловом 0 и его присными.

Весь Ваш
Мар.

Р. 5.—Скажите от меня тысячу лю-
безностей, как Вы умеете их говорить,
госпоже Д. Что касается Верде, то я
хотел бы, чтобы «Погибшие мечтания»
пошли ему,—уж очень они здорово сде-
ланы! Если 1^м понадобятся акции
«Хроник де Пари», возьмите у Бетюна,
которому я продал бы свои; я уехал,
настолько пораженный быстротой каре-
ты, что не дал Вам акций, а, куда девал
ключи,—не помню.

Наконец, старина, надо будет при-
слать мне два номера «Хроник», где по-
мещено начало «Кабинета древностей»,—
их у меня нет. Если Бетюн не согласит-
ся на этот обмен, напишите мне, и я
приеду на три часа в Париж.

Скажите, пожалуйста, доброму Шар-
лю де-Бернару, что мне нужно будет для
«Погибших мечтаний» небольшое стихо-
творение, довольно высокопарное, в ма-
нере лорда Байрона; это должно счи-
таться лучшим произведением провин-
циального поэта; в стансах, алексан-
дрийским стихом или смешанными стро-
фамй— это как ему угодно. Он сделает
мне этим большое одолжение, потому
что у меня нет времени. Еще мне нужно
что-нибудь в духе «Беппо» и «Намуны»
или «Мардохея» Мюссе, но цельный от-
рывок стихов в сто. Первое стихотворе-
ние должно состоять из двух куплетов.

XXX

Госпоже Зюльме Каро, в Ф р а-
п е л ь

1838.

Г-ну де-Бальзак, Жарди, через Севр
( Сена-и-У аза).

Вот мой адрес на очень и очень дол-
гое время, трижды дорогая, потому что
ром мой почти готов, и я б нем живу.
Три комнаты одна над другой: внизу
гостиная, на первом этаже спальная, а
на втором—мой рабочий кабинет: все

это соединяется приставной лестницей и
составляет жилище Вашего друга. Во-
круг дома, на кусочке земли.в один па-
рижский арпан1, вьется дорожка, окру-
женная стенами; ее обсадят цветами, де-
ревьями и кустами,только в ноябре ме-
сяце. Затем, на расстоянии шестидеся-
ти футов, здание, где помещаются ко-
нюшни, сараи, кухни и прочие службы,
большая квартира и комнаты для при-
слуги; вот Жарди.

Жердочка, на которой я торчу, как
попугай, сад и здание служб—все это
расположено в самой середине долины
Виль-д'Аврэ, но в Севрской общине,
бок о бок со станцией железной дороги
в Версале, позади парка Сен-Клу, на по-
ловине косогора, с южной стороны; са-
мый чудесный вид на свете, великоле-
пие, которое будет увито клематитами и
другими ползучими растениями, краси-
вый источник, будущий мир наших цве-
тов, тишина и еще сорок пять тысяч
франков долгу! Вы понимаете! Да. без-
умный шаг сделан окончательно и беспо-
воротно! Не говорите мне, все это нуж-
но оплатить, и вот я опять просижи-
ваю все ночи за работой.

Я был в Сардинии’, я не умер, я
нашел тысячу двести франков, о кото-
рых я догадался, но женевец уже завла-
дел ими при помощи ЬщНеНо геа!е. от-
правленного за три дня до моего при-
езда. У меня закружилась голова, и все
было кончено. Я пробыл там три меся-
ца, заканчивая дела графа Висконти,
чтобы путешествие мое не было беспо-
лезным, и возвратился месяц назад,
обремененный долгами, трудами и
развлечениями. Каждый клочок земли',
который .мне хочется иметь, принадле-
жит десяти владельцам, следовательно,
десять контрактов, десять сделок. Я в
осином гнезде и могу снимать с себя
только пс одной осе. Когда-нибудь я
расскажу Вам о своем путешествии;
право, любопытно!

Я осаждаю сразу театр и литературу,
драму и книгу. Этим я хочу объяснить,
почему не писал. Вам: но могу Вам ска-
зать, что мне доставил большое удово\ь-
ствие Ваш знак памяти, достойный дру-
зей Мономот апы
Я знаю о приезде Огюста; он пере-
жил много разочарований, и мне хоте-
лось бы, чтобы он нашел здесь все, что
я ему должен,— гем самым я докажу, что
знаю цену такому другу, как он, и тако-
му сердцу, как его. Это самое первое
мое обязательство; хотя я зажат суро-
вой нуждой, которая с самого моего ро-
ждения не расстегнула на своей сталь-
ной одежде ни одной пуговицы, я ве-
рю в свою работу больше, чем когда-ли-
бо; мне обещано двадцать тысяч фран-
ков ст одного театра за пьесу, которую
я сейчас пишу, и я организую свои дра-
матургические работы в крупном мас-
штабе, ибо в них настоящий источник
дохода. Книги не дают больше ничего.

Вот бюллетень о моем состоянии. Все
стало хуже—и работа, и долги. Мне
только немного дешевле жить и ближе
к Парижу, чем в тех местах, где я жил
раньше. Десять минут и десять су пре-
провождают меня туда в любой момент.
Я больше не боюсь ни визитов, ни по-
мех, я у себя дома. В этом все счастье.
В этом образе жизни я почерпнул новую
энергию, потому что я хочу жить именно
так — одиноко, но спокойно, чего бы это
ни стоило. Все здесь устроено как для
обыденной, так и для изящной жизни,
для жизни с друзьями и для жизни вда-
ли от ложных чувств. В пятистах шагах
от Жарди начинаются версальские леса,
куда я хожу гулять пешком. Вы нс мо-
жете себе представить, как все свежо,
красиво и как все будет прекрасно вокруг
меня через несколько лет; но нужно за-
рабатывать отчаянные деньги.

АсНю, сата В другой раз напишу
поподробнее. Сегодня я спешу. Хотел
только ответить на нежное пожатие Ва-
ших ласковых рук, а намарал почти че-
тыре страницы; но как же можно пос~у-
пить иначе с сестрой! Горячо желаю,
чтобы удалось то, о чем Вы говорите, и
по моему письму Вы, увы, можете ви-
деть, почему... Теперь, когда я хочу под-
ражать Фрапелю, я больше не поеду ту-
да отдыхать; .но я буду приезжать ту-
да, чтоб повидаться с Вами, и буду
иметь ту заслугу, что меня будете при-
влекать там исключительно Вы. Я- ис-
пытывал некоторые угрызения сове-

сти, когда отходил там от Парижа и
дазал отдых моему утомленному мозгу.

Поцелуйте Йорика з лобик. 1 ысяча
прекрасных вещей коменданту. Не за-
будьте поклониться от меня нашему дру-
гу Периоласу, когда будете ему писать-
Вам же с благоговением целую руки и
больше нс упоминаю о дружбе, которая
Вам известна. А<Мю, а У1УеНеГ81. Ска-
жите коменданту, что теперь я могу
требовать, чтобы Мне платили визитом
за--визит. У меня есть комната для дру-
зей или, вернее, будет—штукатурка еще
не просохла, жить в доме сыровато, и я
здесь вопреки запрещению врача.

Всем сердцем Ваш.

XXXI

Господину маркизу де-Кюс-
т и н ’, в Париж

Севр, 10 февраля 1839.

Дорогой маркиз,

Я совершенно неспособен судить с
людях и вещах, которые мне нравятся,
и лучше бы было. не писать Вам об
«Этели» через два дня после ее прочте-
ния—я слишком чувствителен к красо-
там, чтобы обращать внимание на недо-
статки, хотя недостатки, как будто бы,
есть: но это, как мне кажется, несовер-
шенства композиции, т.-е. дело ремеслен-
ное; мне больше нравится видеть в Вас
писателя, чем сочинителя.

Я особенно был поражен этой 'пре-
красной борьбой двух характеров, из
которых один облагораживает другой;
это кажется мне тем более прекрасным,
что «Беатриса», над которой я сейчас
работаю, имеет тот же сюжет, но пере-
вернутый: преступную женщину (я бе-
ру это слово в обывательском смысле)
облагораживает любовь молодого чело-
века, облагораживает горе, как Этель
облагораживает [ астона. Ваша книга
должна ужасно нравиться женщинам;
она написана человеком, непосредствен-
но чувствующим, наслаждающимся каж-
дым часом своей жизни, понимающим
внутреннюю борьбу страстей. Победа
любви над чувственностью — велико-
лепная мысль, и Вы правильно прово-
дите ее; мне хотелось бы, чтобы это со-
чинение было написано по-старинке, в
ваде романа в письмах; но в наше вре-
мя понятно, что Вы предпочли пове-
ствование. Журналисты ие отдадут
Вам должного. Они раздвинут, на-
сколько возможно, красные бархатные,
занавески, за которыми Вы, как Ти-
циан, поместили Вашу Венеру, и они
сделают свое дело, эти евнухи фелье-
тона.

У меня нехватило бы храбрости кри-
тиковать книгу, где через каждые две
страницы попадаются такие вещи, как
например: «Надежда—воображение не-
счастных». Для меня это вся моя жизнь
в трех словах; это больше, чем моя
жизнь, это—се метафизика, это то, что
дало мне силы жить и что поддерживает
меня до сих пор.

Вы принадлежите гораздо более к
литературе мысли, чем к литературе об-
разов; в этом Вы—наследник XVIII ве-
ка, у Вас наблюдательность, как у Шам-
фора 2, и остроумие, как у Ривароля 3,—
в коротеньких отрывистых фразах. Мне
жаль, что Вы нс начали с описания Ва-
шего парижского света, не прервали его
прибытием Этели и не рассказали о том,
что произошло в Англии, а оттуда не
обратились к развязке. Вам больше не
нужно переделывать «Этель»; это я го-
ворю о рукописи1, а 1не о напечатанном,
об очередном романе, который Вы напи-
шете, а ;не об этом. Кроме того, «Этель»
есть то, что она есть. Возможно, что Вы
своей манерой покорите публику; но та-
кой способ письма дает, как говорят тор-
говцы, вещь менее «авантажную», менее
ласкающую 'глаз.

Для меня эта книга—анаграмма Эте-
ли: эго «чай» для человека с умом и
сердцем. Сидишь себе у камелька и .сма-
куешь чудесную жидкость, и злословишь
по поводу Англии—а я эго обожаю;
произносишь уничтожающий приговор
людям, которых терпеть не можешь; пре-
возносишь до небес добрые сердца, кото-
рые любишь, и все время любуешься
мадонной работы великого мастера ко-
торая висит перед тобой в великолепной
раме и к которой постоянно обращают-
ся твои взоры.

Госпожа де-Френь — очаровательное
создание. Г астон недостаточно легкомы-

слен. Если госпожа Монтлери суще-
ствует, я хотел бы отстегать ее хлыстом.

Не передавайте от меня привета Са-
варди, когда его увидите, и знайте, что
я Ваш должник за несколько радостных
часов, усыпавших цветами серую ткань
моей трудовой жизни. Мне кажется, что
я умру, так и не рассчитавшись с Вами.

XXXII

 осподину Анри Бейлю, в Па-
риж

Виль-д’Азрэ, 20 марта 1839.

Милостивый государь,

Я уже прочел в «Кснститюсьонсле»
отрывок из «Монастыря», который за-
ставил меня совершить грех зависти. Да,
меня охватило недоброе чувство по про-
чтении этого великолепного и правдиво-
го описания битвы, о каком я мечтал для
«Сцен из военной жи'знп», самой труд-
ной части моего труда; этот кусочек ме-
ня восхитил, огорчил, очаровал, привел
в отчаяние. Говорю Вам это чистосер-
дечно. Вы сделали это, как Боргоньоне 1
и Воуверман2, как Сальватор Роза3 и
Вальтер Скотт. Не удивляйтесь поэтому,
что я хватаюсь за Ваше предложение, что
я посылаю за книгой, и рассчитывайте на
честность, с которой я скажу все, что
думаю. Отрывок сделал меня требова-
тельным, и Вам можно выдавать вексе-
ля любопытства, не опасаясь разорения.

Я—читатель такой ребячливый, такой
восторженный, такой снисходительный,
что совершенно не могу высказать свое
мнение тотчас по прочтении: я — самый
мягкий критик на свете, и не придаю
значения пятнам, которые нахожу на
солнце; хладнокровие и способность рас-
суждать приходят ко мне лишь через не-
сколько дней.

Тысяча нежных приветов.

XXXIII

Ему же

Виль л'Аврз, 6 апреля 1839.

Милостивый государь,

Никогда не следует откладывать удо-
вольствие. которое можешь сдела-ь чело-
веку, доставившему удовольствие тебе.
«Монастырь»—превосходная и прекрас-
ная книга; говорю Вам это без лести,
без зависти, потому что я не мег бы
этого написать, и можно искренно хва-
лить то, что сделано нс в твоей манере.
Я пишу фрески, а Вы сделали итальян-
ские статуи. Во всем, чем мы Вам обя-
заны, есть движение вперед. Вы помни-
те. что я говорил Вам о «Красном и чер-
ном». хак вот — здесь все оригинально
и ново.

Мои похвалы совершенно искренни.
Мне тем более приятно писать Вам эти
строки, что многие другие, которых счи-
тают остроумными, дошли до состояния
полней литературной дряхлости.

А вот Вам не критика, а замечания.

Вы совершили огромную ошибку, на-
звав Парму; нс нужно было называть ни
страны, ни города, и предоставить вооб-
ражению узнать принца Маденского и
его министра или других. Гофман все-
гда повиновался этому закону, не имею-
щему исключений среди правил рома-
на,—он, самый фантастический из писа-
телей! Оставьте все неопределенным, как
сама жизнь, и все станет жизненным;
когда же Вы называете Парму, это не
оставляет никакой работы уму.

Есть кое-какис длинноты; я их нс осу-
ждаю, до них нет дела умным людям,

высшим существам: они за Вас, и это-
го достаточно; но я говорю о стаде ба-
ранов: оно отойдет прочь. После перво-
го тома длиннот уже нет. На этот раз
Вы были совершенно точны, Ах, это
прекрасно, как итальянский язык, и если
бы Макиавелли написал в наши дни ро-
ман, это был бы «Монастырь».

За всю свою жизнь я написал немно-
го хвалебных писем, поэтому можете ве-
рить в то, что я имею удовольствие го-
ворить Вам. Если превосходные каче-
ства книги позволят Вам рассчитывать
на скорейший выпуск второго издания,
то нужно иметь смелость, за счет раз-
вития некоторых мест в конце, сократить
длинноты в начале. Эго слишком корот-
ко, если принять в соображение Гасса и
его велеречивость. Потом недостает плот-
ских черт в изображении некоторых пер-
сонажей: но это пустяк, несколько штри-
хов.

Вы объяснили душу Италии.

Видите, я не в обиде на Вас за ложь,
которую Вы написали на присланном
мне экземпляре и которая заставила ме-
ня нахмуриться. Я не боюсь, что Вы
сочтете меня за человека вульгарного, и
знаю все, чего мне недостает, и Вы тоже
это знаете; об этом мне и надо гово-
рить. Видите—я говорю с Вами, как с
другом.

Примечания к.письмам Бальзака

XX

1.	Летом 1832 г., когда Бальзак путешест-
вовал, чтобы иметь возможность спокойно
работать, его мать жила в Париже у Лауры
Сюрвшль и вела все его дела с издателями.

2.	Вот что писал Бальзак матери в преды-
дущем письме: «Ты требуешь, чтобы я писал
тебе подробно; но, бедная ма.ма, разве ты еще
не знаешь, как я живу? Когда я в состоянии
писать, я работаю над рукописями; когда я
не пишу рукописей, я думаю о них. Я ни-
когда не отдыхаю; как мои друзья не знают
этого?..»

3.	Здесь идет речь об одной из «Озорных
сказок».

XXI

1.	Как-раз тогда Бальзак собирался выста-
влять свою кандидатуру в качестве депутата.

XXIII

Это письмо было напечатано в первом со-
брании писем Бальзака в сильно сокращен-
ном и «проредактированном» виде. Настоя-

щий текст был впервые опубликован Шпель-
бергом де-Левежулем в его книге «11п гогпап
б’атопг», откуда он нами и переведен.

1.	Героиня романа Лувэ де-Кутрей «Лю
бовные похождения шевалье де-Фоблаза».

2.	Герцогиня де-Кастри.

3.	Героиня одной -из «Озорных сказок» —
«Отпустимый грех».

4.	У этой неизвестной женщины Марши, ко-
торой посвящена «Эжени Гранде», родилась
от Бальзака девочка. Роман прекратился
очень скоро.

5.	Здесь ре«ь идет о г-же де-Берни.

6.	От этого произведения был написан
только пролог.

7.	«Озорные сказки» издавались десятками.

8.	Слуга Бальзака.

9.	«Очерки нравов девятнадцатого века».

10.	«Сельского врача».

XXIV

1.	По поводу «Эжени Гранде».

2.	Старший сын г жи Каро.
XXV

1. Младший брат Бальзака, доставлявший
семье много вецриятмсстей.

XXVI

1. Бальзак не хотел вести службы в На-
пп опальной гвардии и много лет уклонялся
ог нее; власти его за это преследовали и в
1836 году он попал на шесть суток под арест.

XXVIII

1. Ганская, будущая жена Бальзака, для
свидания с которой он ездил в Вену.

2. Издатель и верный друг Вальтер Скотта..

XXIX

1.	Подразумеваются листы писчей бумаги.

2.	Так назывались сначала «Два брата, или
провинциальные холостяки».

3.	Прозвище Бальзака среди близких дру-
эеи

4	Местечки на Луаре, где сохранились зам-
ки, построенные в первой половине XVI века
королем Франциском I.

5.	Сандо Жюль (1811—1883) — французский
романист, описывавший нравы мелкой бур-
жуазии.

6.	Бюлоз, владелец «Ревю де Пари», без ве-
дома Бальзака послал рукопись его романа
«Лилия в долине» в Петербург, где она и бы-
ла напечатана до появления в Париже. Баль-
зак возбудил против Бюлоза дело и выиграл
его

XXX

1.	Парижский арпан равняется 3.420 кь.
метра.м.

2.	В Сардинию Бальзак ездил Для очеред-
ной «спекуляции»—-'эксплоатации каких-то
минеральных богатств в копях, вырытых на
острове еще древними римлянами. Дело это
кончилось неудачей.

3.	Местность в Восточной Африке.

XXXI

1.	Маркиз Адольф де-Кюстин (1790—1857)—
автор многочисленных путевых очерков и ме-
муаров, между прочим известных советскому
читателю записок о николаевской России
1339 г. Романы его ничем не замечательны.

2.	Шамфор Себастьян (1741 — 1794) — фрак
цуз'ский писатель-моралист, особенно знаме-
нитый своими афоризмами.

3.	Риваролг Антуан (1753—1801)—памфле-
тист, ядовито' осмеивавший своих современ-
ников.

XXXII

1.	Боргоньоне Амброжио (ум. ок 1535) —
итальянский художник, знаменит своими
фресками в Милане.

2.	Воуверман (1620—1668) — знаменитый
голландский художник-баталист.

3.	Сальватор Реза (1615—1673) — знамени-
тый итальянский художник. У него ость пре-
красные картины сражений.
Книжное обозрение

1. Л. НИКУЛИН—„Записки спутника,, „Рреия, пространство, движение" Ив ж. Оксенова
2. Г. ТАРПАН — „Матросы', „Черноморцы" П. Березе- а.

Л. Никулин, — «Записки спутника», «Бре-
ля, пространство, движение». (Автобиографи-
ческий роман.)

Тема «молодого человека»—дворянина и
•буржуа прошлого века — в наши дни заново
поставлена или, вернее, воссоздана М. Горьким
в редактированной им серии романов от Ша-
тобриана до Бу львер-Литтона и По.Тя Б)рже.
Зтот своеобразный литературный монтаж при-
близил к нам и оживил пестрый ряд обра-
зов, отражающих восход и падение далеких
поколений, связанных с судьбою целых клас-
сов.

Но материалы к «Истории молодого челове-
ка» можно (и следует) искать не только в
«художественной» литературе в строгом смыс-
ле слова, но и в произведениях так называе-
мого документального жанра. Та.к, «Былое и
думы» Герцена дают для познания мыслей и
настроений либерально-революционной дво-
рянской интеллигенции много? из того, что
нельзя найти в нашей классической художе-
ственной литературе. И если мы обратимся к
нашей эпох?, если будем искать наследников
«молодого человека XIX столетия» в нашем ве-
ке, то мы их найдем не только, скажем, в лице
безвольного, социально обессиленного интел-
лигента Андрея Старцова (в романе Федина
«Города и годы»), но и в тех, еще немногих,
«подлинных» документах эпохи, очерках и ме-
муарах, примером которых являются послед-
ние произведения Л. Никулина.

Никулин, автор ряда очерковых книг и
авантюрных романов амперные заговорил «во
весь голос» в своих мемуарах—«Записки спут-
ника» и «Время, пространство, движение».

Мемуары Никулина построены таким обра-
зом, что юность героя и его зрелые годы со-
ставляют фабулу ромаип «Время, простран-
ство, движение» (термин «рсмап» в данном
случае является условным), тогда как мате-
риал гражданской войны и Афганистана
(1918—1922 гг.) вошел целиком в «Записки
спутника». В общем же оба произведения
представляют собою одно целое.

Герой Никулина принадлежит к числу тех
представителей мелкобуржуазной интеллиген-
ции, которые в эпоху реакции пытались при-

нимать (или принимали) то или иное участие
в революционной работе, хотя бы в качеств?
«попутчиков» революции. Он не был чужд
политике в свои школьные годы, прошедшие
в Одессе: «Брошюры «Буревестника» и «Мо-
лота» «Коммунистический мани реет», «18 брю-
мера Луи-Наполеона», романы «Марсельцы» и
«Овод» были библиотекой моего сверстника.
У него была и потаенная библиотека, отпе-
чатанные на тончайшей бумаге нелегальные
женевские издания, старые прокламации, но
вое это было в отрочестве».

Одн-ако сосредоточиться на социально-поли-
тических вопросах для 14-летнего подростка в
годы реакции, наступившей после 1905 года,
было нелегко, несмотря на то, что семья и
родные нашего героя были не чужды полити-
ке, были связаны с политическими эмигран-
тами-изгнанниками и «называли Плеханова
просто Георгием Валентиновичем и Кропотки-
на—Петром Андреевичем». Семейное окруже-
ние героя никулинских записок было типич-
ным порождением некоторых кругов буржуаз-
ной и мелкобуржуазной интеллигенции,
«платонических социалистов», нередко сводив-
ших крупнейшие принципиальные вопросы к
вопросам личных отношений (<тшк нельзя
разговаривать с Георгием Валентиновичам»).
Для людей подобного круга наступление реак
ции было тяжелым 'испытанием прочности их
воззрений, испытанием, которого многие ко-
нечно не выдержали.

В воспоминаниях Никулина закреплено
много живых образов эпохи реакции. Тако-
вы например П. Н. Староградский, редактор
либеральной газеты и автор прекраснодушных
фельетонов, любимец молодежи и друг начи-
нающих литераторов; другой, не менее пре-
краснодушный мечтатель, О. А. Слепцов, в
прошлом — морской офицер и народоволец,
политический эмигрант, умерший в Париже в
марте 1917 года с газетой в руках. Здесь и
другие крупные фигуры — обрюзглый и
пьяный Куприн, железный спортсмен Уточ-
кин, больной трагический актер Мамонт Даль-
ский, обреченный на скитания по провин-
циальным подмосткам и в 1918 году ставший
«анархисток». Кстати, фигура Дальского Яо-
является в нашей литературе уже вторично
(ом. «Восемнадцатый год» — вторую часть
«Хождения по мукам» А. Н. Толстого).

На историческом фоне тех лет, когда «Пле-
ве и Дурново скрутили страну веревкой, Сто-
лыпин крепко обмотал веревку с свою нерв-
ную дворянскую руку» (Блок), развертывают-
ся судьбы героя записок и его сверстников 'И
однокашников. Среди последних—трагическая
судьба некоего Мити Калошкикова, несущего,
как .проклятие, свое (происхождение от попа-
черносотенца и кончающего с собою в Пари-
же в 1911 году; в своем роде не менее трагич-
на блестящая внешне судьба Пети Иванова,
мирового пианиста, вознесенного на вершины
славы и преждевременно—к сорока годам—
одряхлевшего в цепких руках своего импрес-
сарио и секретаря подозрительных личностей
«интернационального» типа.

Автор перебрасывает своих героев из цар-
ской России в Париж 1910 года, «мирный»,
старый Париж, на улицах которого еще можно
было встретить «стада коз с пастухами-са-
воярами, странствующих бродячих певцов, их
несложные мелодичные песенки...» Страницы,
посвященные старому Парижу и довоенной
патриархальной Франции, — лучшие в ро-
мане. Менее интересны описания Парижа
1929 года,, вероятно потому, что в нашей ли-
тературе уже создался 'известный стандарт
изображения всех этих 1послев'0е-нных дельцов,
рантье, ресторанных владельцев и биржевых
спекулянтов.

«Время, пространство, движение» открывается
картиной Мовккы 1922 года,—первых лет нэпа.
И здесь обращает на себя каше внимание
одно обстоятельство. Очень большое место и
много своеобразного пафоса уделено Никули-
ным в .этой главе изображению некоего Иоси-
фа Саркисовича Арутюнова (иначе Йошки)—
профессионального спекулянта, четыре раза
проделавшего «круг» от миллионера до нищего.
В Москве 1922 года ета личность является в
одной 'ив своих наиболее благополучных
«шжтасей» в качестве фактического хозяина
«салона Терезы Петровны» (и самой «Тересы
Бай», по паспорту Баевой). В этом салоие со-
бираются бывшие и будущие эмигранты, —
картина сама по себе довольно колоритная.
Но дело в том, что пропорционально внима-
нию, уделенному азтором данному «герою»,
последний вырастает едва ли не в централь-
ную фигуру этой главы, при чем автор не
всегда находит верный тон в повествовании об
его «подвигах», почти любуясь им, хотя бы и
с известной долей иронии, как ве, линолеатным
в своем роде образцом человеческой ловкости,
жадности и наглости.

В трактовке образа Йошки есть нееюМ|Неи-
ный налег романтики, но не революционной,
а скорее реакционной.

Именем.., Ларисы Вейснер начинается пер-
вая страница. «Записок спутника», им же за-
канчивается эта книга, вся написанная под
знаком этого имени Обаяние Ларисы Рейс-
нер — человека, писательницы и бойца—Дей-
ствительно так велико, что появление книги

восшэмиианий, посвященных ее образу, пред-
ставляется нам совершенно оправданным и
целесообразным.

Образ Ларисы Рейснер освещает своим ро-
мантическим блеском страницы «Записан
спутника». Оттого эта книга и отличается той
внутренней цельностью, которая 'Свойственна
произведениям, пронизанным одной больший
мыслью. Между автором и основной героиней
«Записок спутника» легко установить глубо-
кое духовное родство. И здесь' раскрывается
характерная черта «молодого человека XX сто-
летия»: его любовь к романтическим моментам
революции, интерес к необычным, причудли-
вым сочетаниям и ситуациям, которыми были
в особенности богаты годы гражданской вой-
ны,—будь то строфа персидского поэта на
бланке кО'М’Иксара морского генерального шта-
ба или черный колючий хлеб на тарелках
адмиральского сервиза., или наконец караван
советского посольства на Хезарийской дороге,
в сердце древней Азии, где еще до сих пор
стоят минареты, воздвигнутые великим за-
воевателем Тимуром. Эти черты роднят авто
ра «Записок спутника» с Ларисой Рейснер, но
надо сказать, что стиль Никулина в этой
книге отнюдь не стремится к внешней «наряд-
ности», к нарочитым словесным эффектам.
Нет, стиль «Записок спутника» в общем доста-
точно прост, хотя и не лишен необходимого па-
фоса. Это ,в основном — эпическое повество-
вание, романтичность которого обусловлена в
значительной степени самим материалом.

Материал, собранный Никулиным ® '«За-
писках спутника», действительно говорит сам
за себя, — настолько он разнообразен и об-
ширен. Здесь и Украина периода германской
оккупации, и Москва 1918 года, и Балтийский
флот, и Петроград, .и Кронштадт 1920—1921 го-
дов, но наибольшее место отведено в книге
Афганистану, куда автор путешествовал в
качестве 'сотрудника щервого советского по-
сольства. В эту историческую ткань вплетены
автором многие образы людей самых различ-
ных социальных категорий и национально-
стей, ют балтийских матросов до афганских
сановников, при чем в этой книге автор точно
соблюдает должную пропорциональность в
изображении различных фигур. В этом 'смыс-
ле «Записки спутника» написаны значитель-
но строже и глубже, чем «Время простран-
ство, движение». Характерным в «Записках»
является—-в соответствии с общим романти-
ческим .духом книги —. интерес автора к ли-
цам необычным, так или иначе «экзотиче-
ским». Одним из подобных примеров может
служить фигура чекиста и поэта Георгия Ли-
фара, обрусевшего француза, расстрелянного
в Одессе интервентами, которые сравнивали
его в Сен-Жюстом. Но в этом образе нет той
литературщины, того влияния романтически-
приключенческсго жанра, которые мы отмеча-
ли выше—во «Времени, пространстве, движе-
нии» (образ Йошки).

В «Записках спутника» есть страницы, по-
священные лирическим воспоминаниям о годах
гражданской войны, — '-границы, .проникну-
тые грустью о прошлом, о невозвратном боевом
прошлом, унесшем с собою и молодость авто-
ра, и его боевых товарищей. Эти настроения
знакомы советской литературе, — им отдали
дань Светлов и Багрицкий, и они, эти настрое-
ния и воспоминания, человечески законны и
лирически оправданы, если не противопостав-
лены нашим современным делам и заботим,
как яркий контраст «скучному» настоящему.
Такого противопоставлении—ни явното, ни
подразумеваемого—нет у Никулина. «Записки
спутника» в целом—бодрая, оптимистическая
книга, говорящая о прошлом, но обращенная
к современности и к будущему. Конечно мож-
но найти в «Записках спутника» (так же, как
и в романе «Время, пространство, .движение»)
«некоторую долю сентимеиталь’нюс.ти, некоторую
склонность к театральности, некоторую пре-
тенциозность, 'Излишнюю чувствительность»—
наследственные «интеллигентские» качества,
не без оснований отмеченные самим Никули-
ным у Ларисы Рейснер. Но это говорит лишь
о том, что революционный романтизм, испове-
дуемый и создаваемый «'.молодым человеком
XX столетия», принадлежащим к поколению
Никулина и его социальной среде, ве свобо-
ден от некоторых психо-идеологических пере-
житков. Возможно, что писатель, родившийся
лет на десять позднее Никулина и прошедший
в юности иную жизненную и литературную
школу, иначе оформил бы аналогичный ма-
териал, дав ту же романтическую установку
в ином свете.

К мемуарам, а тем более касающимся срав-
нительно недавних событий, нельзя пред,
являть требований полной 'исторической об'-
ективности. Наоборот, как известно, вое про-
изведения мемуарного порядка так или ина
че деформируют и смещают черты событий и
лиц в меру авторского суб'ективизма. Ь вос-
поминаниях Никулина проходят два образа
революционных писателей, уже принадлежа-
щих истории: Лариса Рейснер и Маяковский
(последний главным образом в романе «Вре-
мя, пространство, движение»). Несомненно,
что их трактовка Никулиным суб’ективна. Но
и для нас еще не наступило время спокой-
ного «академического» изучения этих выдаю-
щихся исторических фигур, еще так недавно
бывших нашими современниками. Никулин от-
водит от себя возможные упреки в том, что он
канонизировал образ Ларисы Рейснер, но оче-
видно, что другие воюпоминаиия и материалы
внесут свои поправки и дополнения к этому
образу, хотя основное, надо полагать, оста-
нется 'незыблемым: Лариса Рейснер—прекрас-
ный образец человека, «стоящего на грг.ни ста-
рого и нового 1мира». О суб’ективизме Нику-
лина дают представление и некоторые его
мысли о Маяковском. Никулин останавливает-
ся па вопросе о внутренних конфликтах, пе-
реживавшихся Маяковским, на его «борьбе с
собственной песней»: «...Проклятое, терзающее
сердце соипание в смысле нечеловеческой
борьбы поэта лирического с поэтом политиче-
ским, поэта, превосходно владевшего тайной
прямого лирического воздействия и отказав-

шегося от приемов лирика-гипно-
тизера. А ведь и он мог разнежить
и усыпить своих читателей топо-
та мм и робкими дыханиями» (под-
черкнуто много.—И. О.). Весь склад поэтиче-
ского таланта Маяковского с самого начала
его работы решительно противоречит этой ха-
рактеристике. Мы нисколько не отрицаем на
личности лирической исты в творчестве Ма-
яковского, но его лирика и романтика, вплоть
до любовных тем, всегда перерастали узко лич-
ные рамки и органически сливались с боль-
шой общественной тематикой.

Инн. Оксенов.

Г; Тарпан. — «Матросы». Изд-ьо «Москов-
ское т-во писателей». 1932 г. Стр. 224. Ти-
раж 8.200 экз. Цена 5 руб.

Его же. — «Черноморцы». Изд-во «Москов-
ское т-во писателей». 1932 г. Стр. 190. Тираж
5.200 экз. Цена 4 руб. 40 кап.

В двух сборниках рассказав Г Тарпана дан
показ царского флота, героики матросских масс
в эпоху гражданской войны и героики «буд-
ней» Красного флота наших дней.

Несмотря на сюжетную разрозненность
этих рассказов, в них, то 'существу, раскры-
вается единая тема о моряке, который про-
шел исторический путь своего развития — от
забитого и приниженного .матроса царских
гловучих крепостей до сознательного ударни-
ка-краснофлотца,, укрепляющего оборанжпо-
собность пролетарского государства.

Писатель дает целый ряд эпизодов, в ко-
торых характеризуется царство мордобоя и
безнаказанного глумления над человеческой
личностью. «Ругань, подзатыльники и прочие
меры поощренья... применялись оптом и в
розницу». К этому сводилась «воспитательная
работа» ю матросскими массами. «Матросам и
собакам вход воспрещается» — эта красно-
речивая надпись у ворот бульваров со всей
откровенностью обнажала и подчеркивала ту
пропасть, которая лежала между «верхней»
и «ниж.ней» палубами царских кораблей Вме-
сте в тем это способствовало росту классово-
го сознЯция, активизировало политические
устремления команды. Революционное броже-
ние среди матрасов не улеглось даже после
подавления восстания на 'Кораблях Черномор-
ского флота в* 1905 вщ>;. Брожение вновь по-
степенно разрасталось и порой переходило в
открытые выступления.

И в по время, как комсостав все более и бо-
лее .начинает сомневаться в прочности своего
положения, растет уверенность масс в своей
силе, в своем праве на переустройство со-
вдальненпо литического строя: «Если посадить
всех матрасов, то караул держать будет .неко-
му. А. кабы посадить начальство, то карауль-
ные найдутся, потому матросов по о-рядоч-
но». К этой простой и вместе с тем глубокой
мысли пришел часовой Орел, стоя на карауле
у дверей камеры заключенных матросов. В
рассказе «Пяль дней в крепости» Г. Тарна.п
показывает, как эта мысль часового Орла
впоследствии была вопле щена в революцией-
лоо дело, как в 1917 году восставшие матросы
с оружием в руках разрешили ® свою .пользу
вековой опор с царизмом и буржуазией,

В целом ряде других рассказов сборника
«Матросы» («Атаман зеленых», «В камышах»,
«Денщик», «Разведка») повествуется о даль-
нейшем росте классового сознания матросских
масс з процессе их участия в гражданской
войне.

В рассказах Г. Тарпана имеется попытка
показа Красного флота в его многообраз-
ном развитии. На целом ряде конкрет-
ных примеров автор пыгаетс-я вскрыть про-
цесс борьбы старых и новых тенденций в
краснофлотской среде, процесс шровращеиия
старого матроса, «морского волка», с его от-
рицательными наклонностями к хулиганству,
измененному бравированию, в сознательных
краснофлотцев, участвующих вместе со все-
ми трудящимися СССР в борьбе за дело со-
циализма. В частности создание образа бес-
призорника Ваньки, попавшет-о во флот («На
крейсере»), имело целью подчеркнуть роль и
значение Красного флора в деле переделки че-
ловеческого материала, в деле воспитания но-
вого человека.

Вое это говорит о том, что Г. Тарпан в
своих рассказах затрогиваег весьма актуаль-
ные вопросы, что доя их разрешения он обла-
дает значительным материалом, большим зна-
нием и опытом флотской жизни. Однако пи-
сатель не всегда овладевает этим материалом.
Наоборот, во многих случаях этот материал
подчиняет себе художника. Сила памяти и
блокнота порой господствует над силой ху-
дожественного обобщения, вследствие чего
многие рассказы написаны в плаще лишь
военных хроник. Рассказчик очень часто за-
слоняет собой художника-мыслителя, в си-
лу чего основной упор делается на фабуле,
на изложении внешних событий и фактов
без раскрытия их внутренней сущности.

Отсюда—увлечение з отдельных случаях
жанром приключенческих новелл («Мина»,
«Изобретатель», «Атаман зеленых», «Ден-
щик» и др.). Отсюда же—некоторое любование
типажем «морского волка». Поэтому некоторые
рассказы с занятно развернутым сюжетом не
насыщены идейным содержанием, не сце-
ментированы и не прошнурованы ведущей
идеей. Скольжение по поверхности сюжета
без проникновения в глубь и сущность изоб-

раженной жизни- -основной недостаток обеих
книг Г. Тарпана, за исключением та,них рас
сказов, как «Товарищ», .в котором дан худо-
жественно-обоснованный показ колебаний и
срывов краснофлотца Мишина.

Недостатки единой направленности в расска-
зах Г. Тарпана отрицательно влияют и >на их
композицию. Многие из них перегружены из-
лишними эпизодами («Прореха», «По ста-
рым традициям»), повторными сообщениями
об одних и тех же .событиях («Днепропетров-
цы»).

Близкое знакомство автора с матросской и
краснофлотской средой позволило ему овла-
деть мггроажим жаргоном и «пецификюй ре-
чи краснофлотцев. По его рассказам можно
проследить эволюцию языка .военных моряков
за последние двадцать лет. Язык его героев
из сборника «Матросы» резко отличается от
языка героев другого сборника, при чем и те,
и другие отличаются яркостью и живостью
своей речи, богатой меткими поговорками и
словцами: «от спора до ссоры всегда можно
достать языком», «не погода, а кисель», «по-
лынь после меду горчей самой себя», «ласково
слово пуще дубины», «вода. Волги против Чер-
ного м'оря один кислый квас» и т. п. Встре-
чаются удачные метафоры и сравнения: «вол-
на рассыпалась букетом водяных колосьев»,
«броненосцы шли в кильватер, оставляя на
воде ровный след, словно большие тяжелые
утюги на синей морщинистой скатерти» и
т. п. Однако на ряду с этим следует отметить
отсутствие чувства меры при подборе и выбо-
ре мотафор, чрезвычайное увлечение переме-
тафизацией, что затемняет смысл повествова-
ния и создает .натянутость в сближении раз-
нородных ассоциаций: «набежавшая волна
захлестнула ослабевшую надежду, подняла ее
на гребень» и др. Иногда встречаются штам-
пованные образы, понижающие силу вырази-
тельности речи («корабли украсились гир-
ляндами огней», «шальная .мина»), неправиль-
ные обороты речи («кулаки показывали, что
близка граница, когда они могут быть пуще-
ны в ход», «дрожь пронизала голову, вернула
сознание и вынесла Васюкова на поверх-
ность», «толчок з плечо остановил погружа-
ние»).

В своей дальнейшей работе писатель дол-
жен преодолевать эти .недочеты.

П Ьерезов.

Издатель «Известия ЦИК СССР п ВЦИК»

А. И. Безыменский.
Ф. I . Гладков.

Редакция: В В. Григоренко.

И. М. Гронский.

Л. М. Леонов,

А. Г. Малышкин,
Г П. Сгавский.

Отв. редактор: И. М, Гронский.
ПРОВЕРЯЙТЕ билеты-

ПОЛУЧАЙТЕ ВЫИГРЕЯШИ

ЛОТЕРЕЙНЫЙ КОМИТЕТ
ЦЕНТРАЛЬНОГО СОВЕТА СОЮЗА ОБЩЕСТВ
АВТОДОР СССР
об'являет что ОФИЦИАЛЬНЫЕ ТАБЛИЦЫ

-й ВСЕСОЮЗНОЙ

АВТО-

Ж ЛОТЕРЕИ АВТОДОРА

ОПУБЛИКОВДНЫ:	№№ раз- рядов.	Города	Газеты	Год н число
ПРОВЕРЯЙТЕ БИЛЕТЫ- ПОЛУЧАЙТЕ ВЫИГРЫШИ	1 рая ряд 2 .  3  4	.  5  6	ж  7  8 9 ю , Й	.  12	.;<  13 14	ж  15 16 17 18	. .  19 ж 20 21 22 	Иркутск Хабаровск Смоленск Новосибирск Иваново Ленинград Москва Горький Сталинград Архангельск Ростов н/Дону Самира Свердловск Воронеж  • Уфа Алма-Ата Симферополь Казань Минск Харьков Тифлир . '-'у ,• Ташкент	«Эконом, жизнь» «Известия».. . . . «Эконом, жизнь» «Известия» . . . . «Эконом, жизнь» «Известия» . . • . «Известия» . . . . «Эконом, жизнь» «Эконом, жизнь» «Известия» . . . . «Эконом, жизнь» «Эконом, жизнь» «Эконом, жизнь» «Эконом, жизнь» «Известия» . . . . «Известия» . . . . «Известия» . . . . «Известия» . ... . «Известия» . . . . «Эконом, жизнь» «Эконом, жизнь» «Известия» . , : .	12/У 1938 7/П 1933 21/111 1933 9/1 1933  3/1У -1933 24/ХП 1932 11 и 12/111 1933  23/Ш 1933 15/111 1933 19/Х1 1932 11/1У 1933 28/111 1933 ЗОЛИ 1933 17/Ш 1933  20/1 1933 1/ХП 1932  27/П 1933 16/11 1933 12/Х 1932  2в/1П 1933 6/У 1933  7 /XI 1932

ТРЕБУЙТЕ ТИРАЖНЫЕ ТАБЛИЦЫ в сбернасч I

сах, Конторах Госбанка, в коллективах АВТОДОРА, в
случае отсутствия там, обращайтесь непосредственно
по адресу: Москва, Садовая-Кудринсная, 17, Лотерейный
комитет Автодора. Таблица будет выслана бесплатно.

ЛОТКОМ АВТОДОРА