Автор: Блюм А.В.  

Теги: история культуры   советский союз   история ссср   история государства   политическая история   цензура  

ISBN: 5-7331-0027-3

Год: 1994

Похожие

Культура и власть от Сталина до Горбачева. Цензура в Советском Союзе. 1917-1991.

Как это делалось в Ленинграде. Цензура в годы оттепели, застоя и перестройки 1953-1991

Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917 - 1991. Индекс советской цензуры с комментариями

Домашняя лаборатория 2014-06

Текст 
                    
А. В. Блюм

ЗА КУЛИСАМ И
„М ИНИСТЕРСТВА ПРАВДЫ“

ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ
СОВЕТСКОЙ ЦЕНЗУРЫ

1917—1929

Санкт-Петербург
Гуманитарное агентство
«Академический проект»
1994


ББК Ч 610.3-7

15ВЫ 5-7331-0027-3

© А. В . Блюм, 1994


СОДЕРЖАНИЕ
Введение: «Министерство правды» охраняет свои
т а й н ы ................................................................................ 5
ЧАСТЬ I. ОТ НЕОЛИТА ДО ГЛАВЛИТА .
. 19
П р о л о г ........................................
. 20
Гибель свободной прессы .
. 32
Политотдел Госиздата РСФСР . . . .
49
ЧАСТЬ II. «МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ» ВСТУ­
ПАЕТ В БОЙ . . .
.8 1
Как был создан Г л а в л и т ............................... 82
Органы Главлита и коммунистическая пар­
тия ........................................................................94
Предварительный контроль............................... 98
Карательная цензура. Главлит и ГПУ . . 105
«Министерство правды» защищает себя . ИЗ
Нарком просвещения и главный цензор
с т р а н ы ................................................................117
О чем нельзя писать: цензурные циркуляры 123
Главлит и частные издательства . . . 134
Главлит и ж у р н а л и с т и к а .............................. 151
Г лавреп ертком .................................................. 161
ЧАСТЬ III. ОТРЕЧЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА
. 177
Русская классика
........................................ 179
Литература и печать Русского Зарубежья 192
Советская литература .................................. 223
Детская литература ........................................ 224
ПРОТЕСТЫ ПИСАТЕЛЕЙ И УЧЕНЫХ ПРОТИВ
ЦЕНЗУРНОГО ПРОИЗВОЛА .
. 262
Вместо эпилога .
. 303
ПРИМЕЧАНИЯ •
. 310
3


ВВЕДЕНИЕ.
«МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ»
ОХРАНЯЕТ СВОИ ТАЙНЫ...
«За кулисами «Министерства правды» — названа
эта книга. Наш «самый лучший» и «самый проницатель­
ный» читатель в мире догадался уже, конечно, что на­
веяно название романом Джорджа Оруэлла «1984».
Главный герой этой гениальной антиутопии служил, как
мы знаем, в «Министерстве правды». Занималось это
замечательное, в своем роде учреждение переписывани­
ем и переделкой всех письменных и печатных докумен­
тов в соответствии с последними указаниями Старше­
го Брата, ибо, как гласили партийные лозунги, «Прав­
д а — это ложь», «Незнание — Сила» и «кто управляет
прошлым, тот управляет будущим, кто управляет на­
стоящим, тот управляет прошлым». Благодаря такой
постоянной информационной селекции и насаждаемого
«новояза» создается практически неограниченная воз­
можность властвования над сознанием людей и их по­
ступками. «Мыслепреступление» в тоталитарном об­
ществе должно стать, таким образом, «попросту невоз­
можным— для него не останется слов». Конечно, это
должно произойти не сразу, в будущем, но ведь к идеа­
лу нужно стремиться...
Поражают совпадения в самом механизме действий
оруэлловского министерства и реальной практике на­
шей отечественной цензуры, особенно, как может убе­
диться читатель, в советское время. Не менее порази­
тельны и символичны провиденья других крупнейших
писателей-антиутопистов. В романе Евг. Замятина «Мы»
«древние книги» гибнут и никем не читаются; в романе
Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» такие книги за5


перты в сейфе Главноуправляющего — прообразе столь
знакомого нам «спецхрана»: в «Приглашении на казнь»
Вл. Набокова все они сосредоточены в тюремной биб­
лиотеке и классифицированы таким образом, чтобы
нужные ни в коем случае нельзя было бы отыскать;
у Рея Бредбери в «451° по Фаренгейту» уже решитель­
но все книги объявлены вне закона и подлежат немед­
ленному сожжению.
Перефразируя знаменитый зачин «Анны Карени­
ной», можно было бы сказать, что все тоталитарные
режимы, как вымышленные, так и реальные, «похожи
друг на друга». Механизм грубого и циничного подав­
ления мысли, запечатленной в слове, уныло однообра­
зен, если не считать малозначащих деталей. Министр
«рекламы и пропаганды» Йозеф Геббельс записал в
своем дневнике: «Фюрер прославляет преимущества на­
шего режима по сравнению с либеральным. Мы воспи­
тываем народ в духе единого мировоззрения. Этому
служат кино, радио и пресса, которые фюрер называет
важными средствами руководства народом. Отказаться
от них государство не может никогда»1. Такой подход
к средствам массового воздействия на «ум и сердце»
подданных был, как мы знаем, сформулирован задолго
до «фюрера», в частности, в еще предреволюционных
работах В. И. Ленина и его соратников. В дальнейшем
он нашел законченное воплощение в практике. Сродст­
во двух режимов очень точно и выразительно отмечено
в стихотворении одного из лучших поэтов-сатириков
Русского Зарубежья Дона-Аминадо (псевдоним Аминада Петровича Шполянского (1888—1957)):
В смысле дали мировой
Власть идей непобедима:
— От Дахау до Нарыма
Пересадки никакой.
Слово, особенно слово свободное и независимое, из­
древле вызывало к себе ненависть властей предержа­
щих. Известный историк, философ и психолог Борис
Поршнев высказал однажды предположение, что язык
возник в первобытном обществе в качестве важнейше­
го средства противодействия, противостояния вожаку,
как средство своего рода «оппозиции». На какой-то не­
изведанной глубинной первооснове языку присуще со­
противление диктату, насилию. Как бы ни относиться к
6


этому парадоксу, совершенно ясно, что все репрессив­
ные цензурные институты возникли в ответ на изначаль­
но присущее слову чувство свободы и независимости.
Один из крупнейших писателей и публицистов рус­
ской эмиграции Роман Гуль в статье «Писатель и цен­
зура в СССР», опубликованной впервые еще в 1938 г.,
высказал очень точное суждение: «Немыслимо перечис­
лить всех писателей, уничтоженных диктатурой. Об
этом надо написать книгу, но только тогда, когда вскро­
ются все архивы КГБ, Отдела Пропаганды, Главлита.
И это будет одна из самых страшных книг»!2. И в этом
нет преувеличения: убиение мысли не менее страшно,
чем убиение человека. Это было известно древним муд­
рецам. Один из великих англичан XVII века, поэт и
ученый Джон Мильтон так писал в речи о свободе кни­
гопечатания «Ареопагитика» (1644): «...Убить хорошую
книгу едва ли не то же, что убить человека; убивающий
человека губит разумное создание, образ Божий; но тот,
кто уничтожает хорошую книгу, губит самый разум, га­
сит светоч Божественного образа ... мы должны быть
весьма осмотрительны, определяя наказание для оду­
шевленного труда деятелей общества, чтобы не расплес­
кать настоенную человеческую жизнь, которая содер­
жится и сохраняется в книгах; ибо в этом мы усматри­
ваем род человекоубийства, а то и мученичества, а
если речь идет о преследовании печати вробще — пого­
ловного избиения...»3.
Прав Роман Гуль и в другом: такая «страшная»
книга — мартиролог замученных книг и их авторов —
может быть написана только при условии доступа ис­
ториков к архивным документам, хранившимся за семью
печатями. Но есть ли возможность проникнуть «за ку­
лисы «Министерства правды»? Не говоря уже о деся­
тилетиях откровенного террора и ползучей тихой реак­
ции, получивших соответственно стыдливые и очень не­
точные названия, как эпох культа личности и застоя,
даже в последние годы, несмотря на «разгул демокра­
тии и гласности», «Министерство правды» по-прежнему
тщательно оберегает свои тайны. История политической
цензуры в бывшем уже СССР все так же остается од­
ной из самых табуированных тем. В этом смысле даже
такие одиозные структуры, как окончательно скомпро­
метировавшие себя органы политической тайной поли­
ции, охотнее стали предоставлять свои архивы в распо­
7


ряжение исследователей-историков. Видимо, механизм
убиения мысли представляет еще большую государст­
венную тайну, чем физическое истребление людей. Под­
линные документы советской цензуры стали появляться
буквально лишь в последние год-два, да и то в крайне
редких случаях.
Можно сказать, что главная проблема нашей ра­
боты— это проблема источника, вернее — проблема до­
ступа к нему. То, что в нормальном демократическом
обществе представляет для историка чисто техническую
задачу, хотя, разумеется, и требует от него профессио­
нальных знаний и умения ориентироваться в архивах,
в наших условиях вырастает в гигантскую, труднопрео­
долимую проблему. Наследники бывшего, казалось бы,
уже ликвидированного и расформированного Главлита
даже в последние годы пытаются убедить историков,
что документы советской цензуры не сохранились, унич­
тожены, уже давно утеряны. В течение многих лет ав­
тор этих строк и его коллеги получали ответы именно
в таком духе. Сейчас бывшие начальники цензурных
ведомств охотно дают интервью, в которых все так же,
как и прежде, пытаются убедить историков и общест­
венность в том, что цензурные ведомства действовали
«строго в рамках закона», сами документы не сохрани­
лись или, во всяком случае, не представляют особого
интереса. Один из высокопоставленных чиновников, от­
вечая на вопрос пытливого журналиста, поинтересовав­
шегося судьбой архивных материалов, явно слукавил:
«Их может и не, быть. Мы сами не можем найти, кем
было дано то или иное распоряжение, и когда, и ка­
кое...». Член коллегии Главлита В. А. Солодин — на во­
прос: «Не предполагает ли Главлит сделать достояни­
ем свою историю?» — ответил еще интересней: «Такое
намерение у нас в принципе есть. Я думаю, что это бу­
дет большим ударом для историков, которые говорят
об «ужасной» деятельности Главлита... Цензура не за­
губила ни одного по-настоящему талантливого произве­
дения» (подчеркнуто нами.—'А. Б.)4. Такое вот благост­
ное, либеральное, чуть ли не меценатское учреждение...
Он же пытается убедить читателей в том, что никогда
не существовало перечня запретных тем в печати, что
цензоры были «натасканы на ежедневные изменения
политической конъюнктуры... грубо говоря, в советское
время цензура руководствовалась передовой «Пр ав8


ды»5. Отчасти это так: как и оруэлловское «Министер­
ство правды», цензура руководствовалась последними
идеологическими веяниями и указаниями, но, как смо­
жет убедиться читатель, существовала и специально
разработанная программа цензурных действий, и осо­
бые «перечни тем, не подлежащих оглашению», много­
численные циркуляры, действовавшие в течение доста­
точно продолжительного срока.
Лукавит Солодин, утверждая следующее: «Подчи­
нены мы были только ЦК. Оттуда и получали указа­
ния», пытаясь откреститься от обвинений в сотрудниче­
стве с тайной полицией. «КГБ и Главлит, — утверждает
он, — две параллельные, конечно, неравнозначные по
масштабам, но независимые друг от друга службы».
Вот это уже явная неправда: как свидетельствуют об­
наруженные в архивах документы, две эти структуры
были столь тесно и нерасторжимо связаны между со­
бой, что провести меж ними грань порою представля­
ется невозможным. Иное дело, что обе они подчинялись
в области контроля за мыслью, печатью и литературой
идеологическим отделам ЦК.
Все же, несмотря на чинимые преграды и заслоны,
даже в годы «застоя» (а именно тогда я начал собирать
материалы для этой книги, не надеясь, конечно, что она
когда-нибудь появится в свет) мне удавалось проник­
нуть в «тайное тайных». Каким же именно образом?
Во-первых, благодаря счастливой, почти мистической
особенности архивного документа — способности «от­
кладываться», как говорят архивисты, в самых различ­
ных, порою неожиданных и, казалось бы, не имеющих
к цензурному ведомству непосредственного отношения
документальных архивных массивах. Все тайное, как
известно, рано или поздно становится явным. Приведу
лишь некоторые примеры. Начальником Главлита в те­
чение первого десятилетия его существования (1922—
1932) был П. И. Лебедев-Полянский (1881 —1948), ста­
рый заслуженный революционер, член РСДРП (б) с
1902 г., критик и публицист. Задавив литературу и при­
ведя ее после «года великого перелома» к единому зна­
менателю (во всяком случае, он всеми силами не за
страх, а за совесть пытался это делать), он удалился
на спокойную «академическую» работу, возглавлял ин­
ститут русской литературы,
писал ортодоксальные
статьи и исследования по истории русской революцион­
9


но-демократической и марксистской критики. За два го­
да до смерти — очевидно, по «совокупности заслуг» пе­
ред отечественной словесностью, он был удостоен зва­
ния полного академика. Все его бумаги после смерти
поступили в Архив Академии наук, и это позволило
предположить, что, возможно, учитывая некоторую пат­
риархальность нравов 20-х годов, среди них могут ока­
заться документы, связанные с его ревностным служе­
нием в Главлите. И это предположение полностью под­
твердилось: среди пятисот примерно дел, хранящихся в
его личном фонде, полтора десятка имеют заголовок:
«Дела по Главлиту», содержащих порою до 200—250
листов. Здесь были найдены отчеты по цензурным ве­
домствам, тексты его докладов на совещаниях работ­
ников Главлита, докладные записки, письма писателей
и ученых, протестовавших против жестокого самоуп­
равства цензуры и т. д.
Внимательно мною были изучены фонды тех учреж­
дений, которые имели то или иное касательство к цен­
зуре. В частности, множество документов было обна­
ружено в архивных фондах Наркомпроса, которому в
20-е годы подчинялся Главлит, Петросовета, редакций
журналов, издательств и т. д. Удалось найти и архив­
ные документы непосредственно цензурного ведомства
благодаря тому, что был получен, хотя и с трудом, и
не полностью, доступ к архиву Ленгублита за 20-е го­
ды. Ценность его не только в том, что в нем содержится
большой массив документов, связанных с преследова­
нием петроградской, а затем ленинградской печати и
литературы, но и циркулярные и иные предписания,
спущенные сверху по инстанции из самого Главлита.
В совокупности своей эти документы позволяют сейчас
восстановить более или менее полную картину тоталь­
ного насилия над печатным словом в те годы.
По причинам вполне понятным эти документы ни
разу не проникали на страницы печати. Более того, да­
же самое слово «цензура» с течением времени стало по­
степенно запрещенным применительно к советскому
времени: о ней можно было говорить, подразумевая до­
революционную эпоху или современное «капиталисти­
ческое окружение». Это, в частности, нашло отражение
в советских энциклопедических изданиях. Последняя
по времени статья о советской цензуре в изданиях та­
кого рода появилась как раз накануне «великого пере­
10


лома», во 2-м томе
«Литературной энциклопедии»
(1929), да и то запрятанной под словом «Главлит».
В ней даже указан был процент запрещенных рукопи­
сей, говорилось о количестве задержанных на границе
иностранных книг, журналов и газет. Вообще, следует
заметить, в 20-е годы, осознавая, видимо, свою «исто­
рическую правоту» и право на контроль, власти не
стеснялись публиковать — правда, только в официаль­
ных журналах (Наркомпроса, например)— некоторые
распоряжения по цензуре, инструкции, положения и то­
му подобный материал. В последнем же издании БСЭ
статья «Цензура» говорит лишь об ужасах царской и ка­
питалистической, ограничиваясь лишь несколькими стро­
ками о том, что «Конституция СССР в соответствии с
интересами народа и в целях укрепления и развития
социалистического строя гарантирует гражданину сво­
боду печати», ограничивая лишь публикацию в откры­
той печати тех сведений, «которые могут нанести ущерб
интересам трудящихся».
С начала 30-х годов слово цензура стала заменять­
ся эвфемизмами типа «горлит», «обллит», появился да­
же глагол «литовать», а сами чиновники стали назы­
ваться уже не цензорами, а уполномоченными или инс­
пекторами Горлита. Сакрализация слова, столь харак­
терная для российской традиции, достигла здесь своего
совершенства. В стране воцаряется не столько даже
«идеократия» — власть идей, сколько «логократия» —■
власть слов: насильственно внедряется оруэлловский
«новояз». Впрочем, это не было изобретением нового
режима: еще при Павле I, в 1797 г., вышло Высочайшее
повеление, предписывавшее писать и печатать вместо
слова «граждане» — «обыватели», вместо «отечество» —
«государство», а слово «республика» — вообще запре­
щено было употреблять. Любопытно, что новояз проник
даже в такие формализованные словесные структуры,
как в лексику предметных указателей к текстам произ­
ведений. Так, например, в постоянно переиздающемся
сборнике Политиздата «В. И. Ленин о печати» можно
обнаружить такую закономерность: если в издании
1959 г. еще можно найти слово «цензура» в предметном
указателе, правда не на самое это слово, а в сочетании
«царская цензура», то, начиная с 1974 г., оно вообще
отсутствует, хотя тексты остались прежними. В хресто­
матии «К. Маркс и Ф. Энгельс о печати. 1839—1895»
11


(М., 1972), в которую вошли яростные статьи молодого
Маркса о зверствах прусской цензуры, составители все
же постеснялись вообще исключить такую рубрику из
предметного указателя, но придали ей крайне любопыт­
ную, «классово» окрашенную формулировку: «Цензура
реакционная» (а что, бывает и прогрессивная?).
Не менее показательно отношение и к самому тер­
мину «цензура», и к самой историко-цензурной темати­
ке со стороны Главлита 70—80-х годов. Не только за­
прещалось писать что-либо о цензуре применительно к
советскому времени (об этом вообще не могло быть
речи!), но предписывалось свести до минимума—ж е л а ­
тельно вообще не упоминать — это криминальное слово
в историко-книговедческих исследованиях, посвященных
даже дореволюционной эпохе. Если в 60-е годы статьи
и публикации по истории царской цензуры появлялись
в печати довольно часто (в том числе и автора этих
строк), то в 70-х — первой половине 80-х годов в исклю­
чительно редких случаях: по моим подсчетам,' число та­
ких публикаций уменьшилось не менее, чем в десять
раз. Историки долго не могли понять истинную причи­
ну такой идиосинкразии к слову, пока не выяснилось:
она — в боязни охранительного аппарата,
что оно
неизбежно вызовет нежелательные аллюзии и паралле­
ли у советского читателя. Это, впрочем, имело под со­
бой некоторые основания: российский читатель всегда
был приучен читать между строк и вычитывать из ис­
торических исследований, относящихся, казалось бы, к
давно ушедшему времени, все то, что звучало на ред­
кость современно и актуально. Этому, конечно, немало
способствовала дурная бесконечность нашей истории и
ее фатальная (увы!) повторяемость.
Выяснилась еще одна любопытная деталь: оказы­
вается, непосредственной причиной, вызвавшей столь
негативное отношение власти к историко-цензурной те­
матике, была, как ни странным это может показаться
на первый взгляд,... «пражская весна» 1968 г. Своя ло­
гика, впрочем, здесь была: началась она именно с от­
мены цензуры и все дальнейшее, с точки зрения партий­
ных идеологов, было лишь следствием этого акта (ко­
лоссальный исторический сдвиг, произошедший в нашей
стране за последние 2—3 года, также во многом вызван
объявлением гласности в начале перестройки). Вот та'кой дурной пример и не должен стать заразительным,
12


лучше вообще не провоцировать советского читателя
публикациями, вызывающими «вредные» аналогии. Так,
например, в 1969 г. мною была написана для «Трудов»
института, в котором я работаю, плановая статья «За­
прещенные библиографические журналы конца XIX—■
начала XX в.», но в последний момент она была выбро­
шена. В соответствующих инстанциях редактору этого
тома посоветовали «посмотреть на эту статью сквозь
призму чешских событий». Редакторы систематически
вычеркивали из статей слово «цензура», рекомендуя
авторам заменить его каким-либо другим термином.
Вместо него в печати стали появляться эвфемизмы ти­
па «регламентация чтения», «контроль за печатным сло­
вом» и т. д.: каждый исхитрялся, как только мог. Дохо­
дило буквально до курьезов, которыми так богата ис­
тория российской цензуры. Вот характерный пример: из
книги моего учителя Б. В. Банка «Изучение читателей
в России (XIX век)» (М., 1969) слово «цензура» вооб­
ще было удалено. В одном случае, казалось бы, без не­
го обойтись уже никак было нельзя, поскольку необ­
ходимо было сослаться на статью В. В. Стасова «Цен­
зура в царствование императора Николая I»: автор
процитировал один из его указов, касающихся «издания
и распространения в простом народе книг, направляе­
мых к утверждению наших простолюдинов в добрых
нравах и любви к православию, государю и порядку».
Но нет, редакция и здесь нашла выход из положения:
в примечаниях мы не найдем ни имени автора, ни на­
звания его статьи, а лишь .ссылку на источник ее пуб­
ликации— «Рус. старина, 1903 авг., с. 423». Как рас­
сказывал мне сам автор книги, произошло это помимо
его воли и без его разрешения. Из приватных бесед со
знакомыми редакторами выяснилось, что издательства
получили негласное указание вычеркивать слово «цен­
зура» и как можно меньше печатать работ по этой те­
матике. Мои друзья и коллеги, занимавшиеся ею, при­
водили в разговорах со мною немало примеров и курь­
езов, подобных указанному выше.
Впадали и в другую крайность: редакции так назы­
ваемых «почвеннических», «патриотических» журналов
и альманахов постоянно отказывали авторам в публи­
кации статей и документов по истории царской цензу­
ры под тем предлогом, что они могут бросить тень на
дореволюционную историю России, которая представ­
13


лялась (и представляется) им безоблачной и благост­
ной. К 100-летию А. А. Блока (1980 г.) автор этих строк
подготовил для одного такого издания статью «Цензура
о раннем Блоке», но она была отклонена под весьма
примечательным предлогом6.
Редактор-составитель
блоковского сборника ответил мне в том духе, что, мол,
все это крайне интересно, но представляет собой дет­
ские игры в сравнении с тем цензурным террором, ко­
торый воцарился в России после октября 1917 года.
Этот миф, имеющий и сейчас хождение в некоторых
кругах интеллигенции, впавшей в романтический монар­
хизм, опровергается многими тысячами документов из
архива дореволюционной цензуры, письмами и статьями
классиков русской литературы. Не всегда, конечно, —
были периоды «оттепели» и цензурных послаблений, —
но в дореволюционной эпохе (скажем, царствование
Николая I, 80-е годы XIX в. и т. д.) были периоды, ког­
да цензура приобретала необычайно жесткий характер.
Конечно, это не означало, что в 1970 — первой по­
ловине 80-х гг. вообще не выходили работы по истории
дореволюционной цензуры. Князь П. А. Вяземский пи­
сал в свое время, что в России есть единственное сред­
ство против дурных законов—дурное их исполнение.
Кое-что появлялось в академических журналах, вышла
даже одна книга, затрагивающая историю цензуры в
пушкинскую эпоху (М. И. Гиллельсон и В. Э. Вацуро.
Сквозь умственные плотины. М., 1978). Видимо, специ­
ального главлитовского циркуляра на сей счет не су­
ществовало, а было наше знаменитое анонимное «есть
мнение». Многое зависело от самих редакторов и изда­
телей, которые, говоря словами Бориса Пастернака, не
все торопились «погибнуть от всеобщей готовности». Но
даже в разгар перестройки и гласности, в 1988 г., ор­
ганы Главлита не разрешили поместить слово «цензу­
ра» в сугубо специальном издании, вышедшем тиражом
всего в 900 экземпляров, в «Методических рекоменда­
циях историкам советской книги «История книги в
СССР. Двадцатые годы». По словам редактора этой кни­
ги, В. И. Харламова, с большим трудом удалось уло­
мать эти инстанции, чтобы они разрешили, хотя бы в
предельно кратком виде, сформулировать соответствую­
щий параграф: «Правовое регулирование печати. Соз­
дание Главлита. Резюме» (и все—-другие параграфы
занимают порой до целой страницы).
14


Наши очерки, за малым исключением, написаны на
основе большого массива архивных документов Главли­
та и других надзирающих за словом инстанций. Печат­
ных публикаций, посвященных интересующему нас пе­
риоду (1917—1929), очень немного7. Помимо указанной
выше статьи Романа Гуля, стоит упомянуть статью
Д. Лутохина «Советская цензура (по личным воспоми­
наниям)», вошедшую в XII том «Архива русской рево­
люции», издаваемого И. В. Гессеном (Берлин, 1923,
с. 157—166), ряд небольших заметок в эмигрантских
русских газетах. Частично затрагивается этот вопрос в
известной книге Глеба Струве «Русская литература в
изгнании» (Париж, 1984, 2-е изд.), в мемуарах русских
писателей-эмигрантов, выехавших из России или вы­
сланных насильственно из нее в 20-е годы. Сами совет­
ские цензоры мемуаров не пишут — в отличие от своих
дореволюционных собратьев или современных «рас­
стриг» из КГБ, а они были бы крайне интересны. Един­
ственное исключение — книга Леопольда Авзегера «Чер­
ный кабинет» (Тель-Авив, изд-во Хокен, без года), но
это воспоминания цензора, занимавшегося не контро­
лем за печатью, а перлюстрацией, почтовой корреспон­
денции.
Значительный интерес в последнее время проявля­
ют к этой теме зарубежные, преимущественно амери­
канские историки-слависты8, но, естественно, они бази­
руются не на подлинных главлитовских документах
(даже отечественным историкам пробиваться к ним
приходится с огромнейшими затруднениями), а на опуб­
ликованных литературных источниках: мемуарах писа­
телей, на собственном горестном опыте испытавших
тяжелую «отеческую руку» Главлита, материалах перио­
дики и т. д. Наиболее часто затрагивается в них исто­
рия так называемой «библиотечной цензуры» 20-х го­
дов, ибо тогда сведения о ней систематически и открыто
печатались в журналах, особенно в «Красном библио­
текаре»; вполне доступны перечни изъятых из библио­
тек книг, составлявшихся Главполитпросветом под ру­
ководством Н. К- Крупской. Три волны «очистки» биб­
лиотек от идеологически чуждой и «вредной» литера­
туры в 20-е годы (1923, 1926 и 1929 гг.) зафиксированы
в печатных источниках довольно полно. В наших очер­
ках мы почти не касаемся этой проблемы: она заслужи­
вает специального рассмотрения.
13


Один из крупнейших философов и публицистов Рус­
ского Зарубежья Георгий Федотов в статье «Трагедия
интеллигенции» тонко отметил такую особенность: «Ис­
тория русской интеллигенции есть весьма драматиче­
ская история и, как истинная драма, развивается в пя­
ти действиях»9. По аналогии можно сказать, что и ис­
тория советской цензуры следует канону классической
трагедии. В ней мы тоже можем обнаружить пять ак­
тов или действий трагедии: I. Октябрь 1917 — июнь
1922 гг. — когда, в «доглавлитовский период», власть
употребляла исключительно жесткие меры для подав­
ления «буржуазной», «кадетской», «эсеровской» и про­
чей враждебной печати, меры преимущественно кара­
тельного характера. II. 1922—1929 — от создания Глав­
лита до года «великого перелома», период Нэпа, когда
шел.поиск оптимального механизма подавления печати
с помощью превентивной цензуры. III. 1930—1953 —
годы тотального цензурного террора, полного торжест­
ва «утопии у влаоти». IV. 1954—1964 — десятилетие
первой хрущевской «оттепели». V. 1965—1985 — годы
так называемого «застоя». Но живая история не укла­
дывается, конечно, в эту классическую форму: с 1985 г.
начался и продолжается шестой акт драмы, свидетеля­
ми и участниками которой мы являемся. В августе
1990 г. был принят, после бесконечных дебатов, «Закон
о печати», отменивший предварительную цензуру. Но,
как мы все помним, в драматические дни августа 1991 г.
ГКЧП одним из первых же указов ввел жесточайшую
превентивную цензуру, запретив все газеты и другие
органы массовой информации, кроме откровенных реп­
тильных официозов — для собственного, так сказать,
«употребления». Многие западные корреспонденты бы­
ли поражены тогда тем, что в такой огромнейшей стра­
не, буквально на всем ее пространстве, новоявленные
спасители отечества заткнули в течение двух-трех ча­
сов рот «независимым» органам печати. Ничего стран­
ного в этом, впрочем, и не было: в нашей стране власт­
вовала не подлинная свобода печати, а милостиво раз­
решенная, дарованная сверху «гласность». Новые
диктаторы шли по накатанной дорожке, творчески ис­
пользуя опыт другого, удавшегося тогда, переворота —
октябрьского, который также начался с удушения сво­
бодной прессы.
Несомненно, научный и читательский интерес к ис­
16


тории цензуры в коммунистическую эпоху будет расти
и развиваться далее — по мере рассекречивания и от­
крытия архивов. Она всегда вызывала острый интерес
на Западе: в Лондоне выходил специальный журнал
«Индекс цензуры», там же в 1969 г. зарубежные слави­
сты и русские эмигранты организовали и провели науч­
ную конференцию на эту тему. Тронулся лед и в нашей
стране. В сентябре 1991 г. Библиотека Академии наук
СССР, Ленинградский отдел Института истории естест­
вознания и техники и другие организации провели пер­
вую конференцию по проблеме «Свобода научной ин­
формации и охрана государственной тайны», выпустив
тезисы докладов (Л., 1991; автор этих строк выступил
па ней с докладом «Литература Русского Зарубежья
под судом Главлита»), стали появляться отдельные за­
метки, а также воспоминания советских писателей, по­
вествующих о своем опыте «общения» с цензурными ин­
станциями 10.
Наша книга — первая в серии книг о советской цен­
зуре, которая, следует надеяться, появится в свое вре­
мя. Посвящена она первым двум «актам» драматиче­
ской истории беспощадного подавления мысли и печат­
ного слова. Время действия первого — октябрь 1917 —июнь 1922; второго — июнь 1922—1929 гг. Соответствен­
но им посвящены первая и вторая части книги. Учиты­
вая особенно настороженное и подозрительное отноше­
ние Главлита и других надзирающих инстанций к худо­
жественной литературе, автор счел нужным выделить
историю преследования ее в эти годы в отдельную,
третью, часть. В ней читатель найдет сведения о запре­
щенных или подвергшихся иным репрессиям рукописях
и опубликованных книгах писателей, как русских, гак
и зарубежных. Особое внимание здесь уделено цензур­
ной политике в отношении писателей-«попутчиков» и
эмигрантов.
Читатель, видимо, обратит внимание на то, что в
книге в основном использованы документы из Централь­
ного государственного архива литературы и искусства
в С.-Петербурге, но произошло это вовсе не потому, что
автор живет в этом городе. Им обследованы многие ар­
хивы Москвы, что дало в ряде случаев положительные
результаты. Но непосредственно архивный фонд Глав­
лита с 1922 по 1937 гг., по уверениям архивистов и да­
же согласно официальной справке бывшего Главлита,
17


утерян. Автор и его коллеги пытались выяснить обстоя­
тельства этой загадочной утраты, поскольку в нее труд­
но поверить, в бывшем КГБ СССР, но безрезультатно:
ответ тот же — документы утеряны.
В целях удобства пользования книгой и сокраще­
ния ее объема, ссылки на документы из наиболее полно
обследованных автором архивов помещены непосредст­
венно в тексте, сразу же после их цитирования. Наибо­
лее полно обследован первый из указанных далее ар­
хивов, фонд Гублита которого хранит главлитовские
циркуляры, предписания, инструкции, отчеты и т. п., что
позволяет на материале Петрограда — Ленинграда 20-х
годов реконструировать механизм и средства цензурного
контроля, общие для всей страны. Далее приводятся
условные номера архивов:
I — Центральный государственный архив литерату­
ры и искусства в С.-Петербурге.
I I —Государственный архив Российской Федерации
(ГАРФ — бывший Центральный государственный архив
Октябрьской революции и соцстроительства).
III — Центральный государственный архив в С.-Пе­
тербурге.
IV—'Центральный государственный архив РСФСР
(Москва).
V — Архив Академии наук (Москва).
VI
— Центральный государственный архив литерату­
ры и искусства (Москва).
VII
— Центральный государственный архив истори­
ко-политических документов в С.-Петербурге (бывший
Ленинградский партархив).
Например: I — ф. 31, оп. 2, д. 14, л. 8 — что означа­
ет: Центральный гос. архив литературы и искусства в
С.-Петербурге, фонд 31, опись 2, дело 14, лист дела 8.
Ссылки на документы из иных архивов и опублико­
ванные источники приводятся в примечаниях к разде­
лам и главам в конце книги.


ЧАСТЬ I
ОТ НЕОЛИТА ДО ГЛАВЛИТА


ПРОЛОГ
Читая курс истории рукописной и печатной книги
«будущим библиотекарям и библиографам, я, как и каж
дый, впрочем, преподаватель, сразу же старался вну­
шить студентам почтение к изучаемому предмету, гра­
ничащее с чувством почти мистического ужаса перед
его необъятным временным охватом. Уже на первой
лекции, представляя первый, так.называемый «досовет­
ский» перйод в истории ййигй,'я говорил 'примерно в
таком духе: если считать первыми дошедшими до нас
книгами иероглифические папирусные свитки Древне­
го Египта и глиняные клинописные таблички Ассиро—
Вавилонии, относящиеся к периоду позднего неолита,
то эта эпоха охватывает по крайней мере 6 тысячеле­
тий. Иногда я добавляю: «Если можно так сказать — от
позднего неолита до раннего Главлита». Но, если стро­
го говорить, я все-таки не совсем был точен, поскольку
Главлит (Главное управление по делам литературы и
издательств) был создан не сразу же после октябрь­
ского переворота, а спустя пять лет — 6 июня 1922 г.
С каким же результатом подошла отечественная пе­
чать— с точки зрения ее цензурно-правового положе­
ния— к октябрю 1917 г.? В самом кратком и обобщен­
ном виде мы и ответим на этот вопрос в «Прологе», для
«экспозиции действия»: это позволит лучше понять, что
сближало советскую цензуру с дореволюционной. Ли­
тература по истории так называемой «царской» цензу­
ры огромна1. Показательно, что сам монархический ре­
жим в определенные периоды дозволял писать о ней
(в отличие от нашего, запрещавшего, как мы выяснили,
время от времени писать работы по истории цензуры
даже свергнутого режима). Уже в 1892 г. вышел капи­
тальный труд А. М. Скабичевского «Очерки истории
20


русской цензуры» (1700—1863), изданный Ф. Ф. Павленковым. В дальнейшем интервал между выходом тру­
да и освещаемым периодом в истории цензуры все более
и более сокращается, пока, начиная с 1905 г., дозволе­
но писать уже о современном положении цензуры и та­
кие работы выходят, в сущности, синхронно с описывае­
мыми в них событиями, например, работа В. Розенбер­
га и В. Якушкина «Русская печать и цензура в прошлом
и настоящем» (М., 1905).
Контроль за мыслями человека насчитывает столь­
ко же тысячелетий, сколько существует письменная, а
затем печатная литература. Жалобы на стеснения мыс­
ли восходят к глубочайшей древности. Еще Тацит гово­
рил: «Они хотели бы лишить нас способности мыслить,
как лишили средств говорить, если бы можно было за­
ставить человека не думать, как можно заставить мол­
чать». В VII в. была сожжена арабами знаменйтая
Александрийская библиотека. Согласно легенде, такое
первое в истории массовое уничтожение книг соверше­
но было под таким универсальным предлогом: «Если в
этих книгах говорится то же, что и в Коране, — они бес­
полезны. Если иное — они вредны». Рукописные книги
с трудом все же поддавались жесткому централизо­
ванному контролю, иное дело — книги печатные (в'-Ев­
ропе с XV в.). Известно, что уже в этот, «инкунабульный» период книгопечатания создается официальная
церковная цензура, в следующем веке начинает выхо­
дить папский «Индекс запрещенных книг», прекращен­
ный только в XX в. Известна в дальнейшем яростная
борьба великих французских просветителей XVIII в. с
цензурой. События конца этого века (Великая француз­
ская революция, появление Конституции США и т. д!)
привели к либерализации и резкому ослаблению цен­
зурного гнета.
Конституция США вообще провозгласила полную
свободу слова и печати; в других европейских странах,
хотя и не всех равномерно и последовательно, посте­
пенно шло освобождение печати и главное — освобожде­
ние ее от самого страшного бича: цензуры предвари­
тельной, заменяемой, по мере развития демократии,
цензурой судебной или карательной. Несмотря на уст­
рашающее звучание этого слова, она была, разумеется,
предпочтительней цензуры, осуществляющейся в пре­
вентивном порядке государственными чиновниками.
21


Карл Маркс в молодости саркастически обличал инсти­
тут предварительной цензуры: «Деморализующим обра­
зом действует одна только подцензурная печать. Вели­
чайший порок — лицемерие — от нее неотделим; из
этого ее коренного порока проистекают и остальные ее
недостатки...»2. Интересно, изменил бы он свое отноше­
ние, придя к власти: ведь В. И. Ленин также гневно
обличал цензуру до революции, называя ее не иначе,
как «крепостной» и «азиатской»?
Дореволюционная Россия проделала примерно та­
кой же путь, с опозданием, правда, на одно-два столе­
тия. В допетровский период русской истории, когда, не­
смотря на появление печатных книг с середины XVI в.,
распространялась преимущественно рукописная книга,
институт цензуры практически не существовал. Особой
потребности в ней и не было, если учесть, что типогра­
фии находились исключительно в руках государства и
церкви. Отдельные эпизоды, впрочем, зафиксированы в
литературе, например, попытка введения превентивной
цензуры в середине XVII в., в эпоху борьбы официаль­
ной церкви с расколом. При Петре I, в пору необычай­
ного оживления светского книгопечатания, также забо­
тились только об «истинности» богословских сочинений.
В «Духовном регламенте» предписывалось: «Аще кто
о чем богословское письмо сочинит, и тое б не печатать,
но первее презентовать в коллегиум, а коллегиум рас­
смотреть должен, нет ли какового противного в письме
оном погрешения, учению православному противного»3.
Академические издания, начавшие выходить с
1728 г., подвергались предварительной цензуре в самой
Академии наук, но исследователями зафиксировано, тем
не менее, немало случаев вмешательства духовной цен­
зуры в лице Синода. Потребность в более или менее
систематическом и регулярном наблюдении за печатью
возникла, начиная с 1783 г., когда, по повелению Ека­
терины II, был принят «Указ о вольных типографиях»
и началось оживление книгоиздательской и журналист­
ской деятельности.
Одновременно
с разрешением
«... каждому по своей собственной воле заводить оныя
типографии, не требуя ни от кого дозволения...», указ
этот впервые
законодательно вводил обязательную
предварительную цензуру для решительно всех изданий.
Предписывалось «отдаваемые в печать книги свидетель­
ствовать» в управах благочиния (попросту— в полицей­
22


ских участках), «чтобы в книгах ничего противного
законам Божиим и Гражданским или же к явным со­
блазнам клонящегося издаваемо не было»4. Такое до­
полнение к указу вызвало крайне гневные и ирониче­
ские, первые в русской литературе, инвективы против
цензуры со стороны писателей. В главе «Торжок» книги
А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Моск­
ву» отмечено, что «запрещение в мыслях утщетит бла­
гое намерение вольности книгопечатания... Сия цензура
есть лишняя. Один несмысленный урядник благочиния
может величайший в просвещении сделать вред и на
многие лета остановку в шествии разума: запретит по­
лезное изобретение, новую мысль и всех лишит велико­
го. Цензура сделана нянькою рассудка, остроумия, во­
ображения, всего великого и изящного. Но где есть
няньки, то следует, что есть ребята, ходят на помочах,
от чего нередко бывают кривые ноги... Недоросль всег­
да будет Митрофанушкой...» Но любопытно, что сама
книга Радищева, подвергшаяся сразу же сожжению в
1790 г., вышла, тем не менее, с разрешения властей, но
петербургский обер-полицмейстер Н. И. Рылеев, поста­
вивший свою подпись на рукописи, явно ее не читал. «За
его крайней глупостью», дело против него лично не воз­
буждалось; сама же многострадальная книга Радищева
была сожжена, причем большую часть тиража сжег
сам автор. Как известно, Екатерина приговорила писа­
теля к смертной казни, «милостиво» замененной сибир­
ской ссылкой. Через два года (1792) был заключен в
Шлиссельбургскую крепость великий издатель-просвети­
тель Н. И. Новиков якобы за издание «противуправительственных» масонских сочинений. Эти первые жесто­
кие репрессии против писателя и издателя в России
были вызваны событиями Великой французской револю­
ции, опасениями, что «революционная зараза» проник­
нет в Россию. Вообще, заметим, и в дальнейшем рево­
люционные волны в Западной Европе крайне неблаго­
приятно отражались, прежде всего, на судьбе русских
книг и их авторов.
Незадолго до смерти, в 1796 г., Екатерина отменила
свой «Указ о вольных типографиях», которые были за­
печатаны и не работали до 1801 г., до воцарения Алек­
сандра I. «Дней Александровых прекрасное начало»
ознаменовано некоторой либерализацией цензурного
законодательства, вызвало ободрение литераторов, ко23


торые в пятилетие павловского царствования старались
«существовать неприметным образом», как выразился
в своих мемуарах Федор Вигель. В 1804 г. появился
первый цензурный устав. Цензура была передана уни­
верситетам, а цель ее была определена так: «...доста­
вить обществу книги и сочинения, способствующие к ис­
тинному просвещению ума и образованию нравов, и уда­
лить сочинения, противные сему намерению» (§ 2).
Предварительная цензура, тем не менее, была сохране­
на, хотя, по крайней мере, в уставе, задачи ее были,
сформулированы в смягченном, относительно либераль­
ном ;духе. Но, как и всегда, гораздо большую роль иг­
рали не пункты и параграфы устава, а «виды и намере­
ния правительства». Последние же, в силу крайней пе­
ременчивости Александра I и его политики, менялись
постоянно, а в последнее пятилетие его царствования
приобрели угрожающие для литературы, науки и вооб­
ще для культуры формы. Всевластие Аракчеева, раз­
гром университетов, осуществленный Руиичем и Маг­
ницким, все это крайне неблагоприятно отразилось на
книгопечатании, литература преимущественно сделалась,
рукописной. А. С. Пушкин, на себе испытавший тяже­
лую руку цензуры, написал в 1822 и 1824 гг. два «По­
слания к цензору», но увидели они свет только посмерт­
но, в 1856 г., да и то с пропусками. В первом из них он_
так обращается к цензору:
...А ты, глупец и трус! что делаешь ты с нами?
Где должно умствовать, ты хлопаешь глазами,
Не понимая нас, мараешь и дерешь;
Ты черным белое по прихоти зовешь...
Скажи, не стыдно ли, что на святой Руси,
Благодаря тебя, не видим книг доселе?...
Но еще более усилился цензурный гнет после вос­
стания декабристов, с восшествием на престол Ни­
колая I. В 1826 г. выходит переработанный министром
народного просвещения А. С. Шишковым новый устав
цензуры, который современники тотчас же назвали «чу­
гунным». Он был настолько жесток, что даже Николай I
не решился полностью ввести его и, к счастью, он про­
существовал недолго. Через два года вышел новый ус­
тав, несколько смягченный в сравнении с «чугунным»,
но тоже достаточно суровый. Предварительная цензура:
24


была изъята из ведения университетов, созданы были
особые цензурные комитеты в главных городах импе­
рии. Наблюдало за их деятельностью всесильное III от­
деление во главе с Бенкендорфом. Для этого времени
характерна множественность цензур: каждое ведомство,
каждый департамент, вплоть до какого-нибудь Главно­
го управления императорского коннозаводства, претен­
довало на предварительный просмотр рукописей, отно­
сящихся «до их ведения». Враждебно относился Ни­
колай I к журналистике: каждое новое периодическое
издание могло появиться в свет только с личного его
соизволения. На ходатайствах журналистов и издате­
лей, решавшихся начать выпуск журнала или газеты,
накладывались, как правило, «Высочайшие» резолюции
типа «Глупых журналов и без того много» и т. п. Были
закрыты такие журналы, как «Европеец», «Московский
телеграф», «Телескоп» и другие! Последний — за публи­
кацию знаменйтого «Философического письма» П. Я.
Чаадаева: сам автор, как известно, был объявлен «офи­
циальным сумасшедшим». Не менее известна и хорошо
изучена цензурная судьба произведений А. С. Пушкина:
многие из них, в том числе и такое знаменитое как
«Медный всадник», не смогли увидеть света при жизни
автора.
В 40-е годы мы наблюдаем некоторый откат в
цензурных строгостях, что, в частности, объясняет дея­
тельность В. Г. Белинского в «Отечественных записках».
Но с 1848 г. — опять-таки под влиянием революционных
событий, прокатившихся по Западной Европе, — начина­
ется самый, пожалуй, мрачный этап в истории русской
дореволюционной цензуры. Она показалась правитель'
ству слишком уж снисходительной, а печать — чересчур
вольной. Поэтому 2 апреля 1848 г. был учрежден тай­
ный сверхцензурный комитет, который должен был на­
блюдать уже за деятельностью самих цензоров. Таким
образом была учреждена двойная цензура — предвари­
тельная и карательная, но не по суду, а по усмотрению
тайной полиции. Даже официальный историк николаев­
ского царствования Н. К. Шильдер отметил в своем
труде, что «Комитет 2-го апреля 1848 г.» (как мы ви­
дим, он настолько был тайным, что не имел даже соб­
ственного наименования и назывался или по дате своего
учреждения или «бутурлинским» — по фамилии его
председателя, графа Бутурлина) «...привлекал, с ут­
25


верждения и именем государя, к ответственности как
цензоров, так и авторов за все, что признавал предосу­
дительным или противным видам правительства. Спра­
шивается: каким образом могла существовать при та­
ких условиях какая бы то ни было печать?»5. Эта эпо­
ха (1848—1855) получила имя «мрачного семилетия»
или «эпохи цензурного террора». Но и все николаевское
тридцатилетие Л. И. Гернси, эмигрировавший в 1848 г.
и основавший позднее «Вольную русскую типографию
в Лондоне», вполне заслуженно назвал «моровой поло­
сой» в истории России, а саму цензуру — «черным мед­
ведем», стоявшим на пути русской литературы. Цензур­
ные строгости, а точнее — зверства пришлись не по нра­
ву даже консерваторам-охранителям. Друг и соратник
Фаддея Булгарина по «Северной пчеле», Николай Греч
находил, что «...запрещенный плод вкуснее и приманчи­
вее», и очень своеобразно доказывал необходимость
смягчения цензуры: «Некоторая свобода тиснения бы­
вает очень полезна правительству, показывая ему, кто
его враги и друзья. Таким образом гнусные «Отечест­
венные записки», до 1848 г., могли служить лучшим те­
леграфом к обнаружению, что за люди Белинский, До­
стоевский, Герцен (Искандер), Долгорукий и т. п.»6.
Эпоха реформ 60-х годов началась с очередной ли­
берализации цензурного надзора, которая проявилась
сразу же после смерти Николая I, еще во второй поло­
вине 50-х. В печати замелькало новое слово «гласность»,
как и в начале нашей «перестройки». «В ряду подлежа­
щих переоценке и перестройке (это слово уже тогда по­
явилось.— А. Б.) учреждений едва ли не впереди мно­
гих .других, если не всех, стояла, конечно, цензура»,—
отмечал известный историк М. К. Лемке в 1904 г.7. В те­
чение почти десятилетия (1856—1865) различные, спе­
циально созданные для этой цели, комитеты и комиссии,
представляли на «благоусмотрение» государя различ­
ные проекты нового цензурного законодательства8. Но
и в это десятилетие узда, наброшенная на печать, бы­
ла значительно ослаблена: дозволено было обсуждать
в ней политические вопросы, особенно связанные с пред­
стоящей и свершившейся затем крестьянской реформой.
Стало просыпаться общественное мнение, появились
журналы, которые позднее стали называться «револю­
ционно-демократическими» («Современник», «Русское
слово», «Отечественные записки» и другие).
26


Камнем преткновения при обсуждении нового цен­
зурного устава был, конечно, самый кардинальный во­
прос: оставлять ли предварительную цензуру или заме­
нить ее судебной, карательной? Наконец, 6 апреля
1865 г. новый цензурный устав был утвержден на засе­
дании Государственного совета. Он был двойствен и
непоследователен, как и другие законы этого времени.
С одной стороны, предварительная цензура была отме­
нена, но с весьма существенной оговоркой — только для
книг, превышающих объем 20 печатных листов (иност­
ранных) и 10 — для отечественных. Была введена, как
горько шутили современники, «рублевая цензура»: кни­
ги для «простого народа» по-прежнему находились под
дамокловым мечом превентивности. Но и книги боль­
шого объема, уже после отпечатания всего тиража, дол­
жны были получить от цензуры «разрешительный би­
лет» на выход из типографий. В том случае, если в них
выискивался криминал, цензура должна была возбудить
дело против нее в судебных инстанциях. Такие книги
могли быть преданы уничтожению только после реше­
ния суда, и это был несомненный шаг вперед. Либе­
ральный состав присяжных заседателей порою оправ­
дывал книги и их издателей. Сведения о литературных
процессах, нередко — полные стенографические отчеты
«из зала суда» — проникали в массовую прессу, будо­
ражили общественное мнение. После ряда оправда­
тельных приговоров власти сочли «за благо» изъять
такого рода дела из ведения судебных палат и передать
их на рассмотрение особого «Комитета 4-х министров»
(1872 г.). Само цензурное ведомство было передано из
министерства народного просвещения в подчинение ми­
нистерства внутренних дел. Все решало именно оно, ибо,
как отмечалось позднее в одном из официальных доку­
ментов, «не имея в среде своей специалистов, которые
могли бы определить с полной точностью научное зна­
чение известной книги, Комитет, из опасения создать
нежелательную рекламу сочинению, предположенное
задержание коего станет, конечно, общеизвестно, обык­
новенно утверждал ходатайство по сему предмету ми­
нистра внутренних дел»9. Количество запрещенных
книг с этого года резко увеличивается. Одной из пер­
вых жертв стала вновь одна из самых многострадаль­
ных русских книг — «Путешествие...» А. Н. Радищева,
и это уже после отмены крепостного права, против ко27


торого он так резко выступил в свое время. Крайне по­
казательно, что одной из главных причин запрещения
и уничтожения книги, изданной П. А. Ефремовым в
1872 г., была критика им жестокостей цензуры: «Ав­
тор,— говорилось в постановлении, — в ожесточенных
выходках против цензурных учреждений старается за­
подозрить законодательную власть в эгоистических ви­
дах самосохранения»10. Читатель заметит, что и совет­
ская цензура крайне щепетильно относилась к самой
малейшей критике в свой адрес в 20-е годы.
Столь же противоречиво было цензурное положение
периодической печати. Хотя так называемые «толстые»
литературные журналы и были освобождены от пред­
варительной цензуры, для них было введено, тем не ме­
нее, казуистическое «правило трех предостережений».
Если в течение года журнал получал их, он закрывался
навсегда. Так погибли, в частности, журналы «Совре­
менник» Н. А. Некрасова и А. А. Панаева, «Отечест­
венные записки» М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Великий сатирик писал в «Сатирах в прозе»: «Глас­
ность в настоящее время составляет ту милую болячку
сердца, о которой все говорят дрожащим от радостного”
волнения голосом, но вместе с тем заметно перекосивши
рыло в сторону». Конечно: цензурных мерзостей в это
время было предостаточно. Сохранившиеся архивы
Главного управления по делам печати (ЦГИА) красно­
речиво свидетельствуют о сотнях запрещенных и унич­
тоженных книг, журнальных и газетных статей. Либе­
рально настроенная интеллигенция постоянно жалуется
на цензурные строгости, говорит о необходимости
«увенчания здания» реформ 60-х годов, в том числе и
правовой в отношении печатного слова. Однако оно
находилось в несравненно лучшем положении, чем преж­
де. Были тогда и свои «приливы и отливы», как, напри­
мер, ужесточение действий цензуры в «эпоху безвре­
менья» 80-х годов... Но все же радикалы и либералы
могли с помощью печати создавать и влиять на то, что
ранее отсутствовало в России, — общественное мнение.
Да и сам М. Е. Салтыков-Щедрин, несмотря на посто­
янные придирки и стеснения, мог публиковать свои про­
изведения и вести резко оппозиционный свой журнал.
Слова, приведенные выше, все-таки увидели свет при
его жизни.
Бурные события 1905 г. повлекли за собой и резкое
28


изменение правового положения печатного слова. По
октябрьскому манифесту была объявлена свобода
слова и печати, в 1906 г. появились «Временные пра­
вила о печати», отменившие, наконец, предварительную
цензуру для всех видов изданий, независимо от их объ­
ема и назначения. Новые правила были приближены к
европейским. Книги и другие издания могли быть те­
перь подвергнуты запрещению и конфискации исключи­
тельно в судебном порядке. Все политические партии,
включая и РСДРП (б), воспользовались новым законом
для массового издания агитационных брошюр, журна-,
лов и газет. Свобода печати была завоевана в резуль­
тате мощных революционных событий 1905 г. Это вы­
нуждены были признать и сами большевики. В. И. Ле­
нин писал позднее: «...Была завоевана свобода печати..
Цензура была просто устранена. Никакой издатель не
осмеливался представлять властям обязательный эк­
земпляр, а власти не осмеливались принимать против
этого какие-либо меры. Впервые в русской истории сво­
бодно появились в Петербурге и других городах рево­
люционные газеты. В одном Петербурге выходило три
ежедневных социал-демократических газеты с тиражом
от 50 до 100 тысяч экземпляров...»11.
После 1905 г., в течение «позорного», как он назы­
вал эту эпоху, «десятилетия», смог, во многом благода-.
ря отмене превентивной цензуры, состояться «серебря­
ный век» русской культуры. Не все, конечно, было тог­
да безоблачно и гладко в сфере печатного слова. Время
от времени происходило некоторое ужесточение цен­
зурных порядков: на газеты накладывались разоритель­
ные штрафы, некоторые из них закрывались, было кон­
фисковано свыше тысячи книг, в основном политических
брошюр, призывавших к насильственному свержению
существующего строя.
Но происходило последнее
большей частью с запозданием, когда основная часть
тиража уже успела распространиться. Как свидетельст­
вуют архивные документы, примерно в половине случа­
ев суд присяжных отвергал претензии цензуры и оправ­
дывал книгу и ее издателя. С 1912 г. стала выходить
большевистская «Правда», и хотя она несколько раз
закрывалась, тотчас же появлялась под другим назва­
нием, причем даже в годы Первой мировой войны.
В эти же годы была введена предварительная во­
енная цензура. Применялась она, хотя и крайне непо­


следовательно, и после февральской революции 1917 г.
В остальном же период между Февралем и Октябрем
можно считать самым свободным и благоприятным для
печати за всю историю России, как до, так и послеок­
тябрьской. 27 апреля 1917 г. Временным правительст­
вом был принят новый закон о печати, составленный в
духе самых либеральных западноевропейских, подпи­
санный первым его председателем кн. Львовым. В нем
провозглашалось, в частности: «Печать и торговля про­
изведениями печати свободны. Применение к ним ад­
министративных взысканий не допускается»12. Как из­
вестно, этим законом воспользовались даже самые край­
не радикальные партии, в том числе и большевистская,
уже открыто призывавшая к насильственному сверже­
нию законного правительства. Уже в апреле 1917 г. в
России выходило 15 газет этой ориентации, к осени их
количество возросло до 80. Хотя после неудавшегося
путча в Петрограде 3 июля 1917 г. некоторые из них,
в том числе и «Правда», были закрыты, многие все же
продолжали выходить в свет. Острый бумажный и поли­
графический кризис вызвал ожесточенную борьбу за до­
ступ к материальным ресурсам печатного дела. В. И.
Ленин уже тогда сформулировал тезис, легший в осно­
ву политики большевиков, когда они пришли к власти:
-«Государственная власть, в виде Советов, берет все ти­
пографии и всю бумагу и распределяет ее справедливо:
на первом месте—государство, в интересах большин­
ства народа, большинства бедных, особенно большинст­
ва крестьян, которых веками мучили, забивали и отуп­
ляли помещики и капиталисты... Вот такое распределе­
ние бумаги и типографий было бы справедливо и, при
власти в руках Советов, осуществимо без всякого тру­
д а» 13. Еще в сентябре он предлагал убеждать рабочих
и солдат в том, что необходимо закрыть все «буржуаз­
ные» издания и предать их суду. Он же предлагал и
меры насильственного захвата типографий, что частич­
но было осуществлено в Петрограде14.
Таков краткий, в силу необходимости, обзор поло­
жения печатного дела в дореволюционной России с точ­
ки зрения цензурно-правового законодательства. С та­
ким результатом подошло оно к октябрю 1917 г. В ис­
тории цензуры было много драматических страниц, не­
мало трагических эпизодов; забывать об этом не стоит,
как не стоит и романтизировать ушедшую эпоху. Но
30


все же мы заметим в российской истории известную за­
кономерность: хотя и очень медленно, неуверенно, крайне противоречиво и непоследовательно, в истории цен­
зуры мы замечаем, что шел процесс ее либерализации,
процесс постепенного сужения круга произведений пе­
чати, отданных во власть предварительной цензуры.
Россия шла по пути цивилизации, особенно в начале
XX в., и один из признаков этого — замена превентив­
ной цензуры судебной или карательной. В эпоху Вре­
менного правительства и она была отменена; в силу ца­
рившего тогда двоевластия, печать практически была
бесконтрольной. Этой ситуацией воспользовались боль­
шевики, развернувшие на ее страницах самую оголте­
лую и разнузданную пропаганду, обращенную преиму­
щественно к охлосу, ставшему питательной средой и ос­
новной силой свершившегося в октябре переворота.


ГИБЕЛЬ СВОБОДНОЙ ПРЕССЫ
После узурпации власти в октябре 1917 г. началось
систематическое и последовательное удушение свобод­
ной прессы, был объявлен и затем осуществлен на деле
небывалый, не сдерживаемый какими-либо законами
или нравственными нормами террор против нее. Харак­
терной чертой первого периода (1917—1919 гг.) было
все же то, что, захватив власть, большевики-ленинцы не
рискнули сразу же восстановить предварительную цен­
зуру, вернув в этом смысле страну во времена Ни­
колая I. И не потому, что они чего-нибудь или кого-ни­
будь «стеснялись»: после насильственного переворота,
разгона законного Учредительного собрания, бессудных
расстрелов, бесчеловечной системы заложничества, ор­
ганизации в 1918 г. концлагерей (они тогда так и назы­
вались), стесняться, кажется, уже было нечего. И не
потому, что до прихода к власти они резко осуждали сам
институт цензуры, а сам В. И. Ленин называл ее «кре­
постной», «азиатской», призывал сбросить «намордник
цензуры», постоянно возмущался тем, что русское об­
щество позволяет «полицейскому правительству дер­
жать в рабстве всю печать», призывал рабочих больше
«проявлять свою революционную активность по поводу
безобразий цензуры»1 и т. д. Борьба за свободу и неза­
висимость печати прокламировалась во всех партийных
документах, резолюциях съездов и конференций. Про­
грамма РСДРП (б), принятая на II съезде в 1903 г.,
обещала всем «неограниченную свободу слова и печа­
ти» в случае «победы пролетариата». Но, как хорошо
известно, общедемократические лозунги мастерски ис­
пользовались большевиками-ленинцами до и для захва­
та власти: в дальнейшем они были отменены как про­
тиворечащие «интересам трудящихся». В принципе,
.32


логика вооруженного переворота не противоречила бы не­
медленному и повсеместному введению тотальной пред­
варительной цензуры. Однако что-то все же смущало
первое большевистское правительство. Что же именно?
Во-первых, введение ее все же входило бы в 'слиш­
ком резкие противоречия с прежними лозунгами. За­
став действительно свободную печать, новым властям
пришлось до поры до времени терпеть «социалистиче­
скую» прессу, газеты меньшевиков и, особенно, эсеров,
без которых октябрьский путч, видимо, закончился бы
провалом. Напомним читателю, что первое советское
правительство было коалиционным, велась подготовка
к выборам в Учредительное собрание.
Поэтому до
6 июля 1918 г., до «левоэсеровского заговора», газеты
этих партий выходили практически беспрепятственно.
Во-вторых, крайне желательно было бы найти соот­
ветствующее идеологическое обоснование в трудах ос­
новоположников марксизма. Партийные публицисты
пытались найти хоть что-нибудь подходящее для этой
цели, но ничего не нашли, кроме утверждений Маркса
в его ранних работах, что «законы против свободы пе­
чати, карающие не за действия, а за образ мыслей, яв­
ляются террористическими законами, они есть не что
иное, как позитивные санкции беззакония», что «цензу­
ра так же, как и рабство, никогда не может стать за­
конной, даже если бы она тысячу раз облекалась в фор­
му закона», что «такой закон выступает как привилегия
правительства, противопоставляющего себя народу, ибо
истинные законы те, которые выражают не частные ин­
тересы одной партии против другой, а всеобщие инте­
ресы». Более того, он находил «радикальным излече­
нием цензуры» — «полное ее уничтожение, ибо негод­
ным является само это учреждение, а ведь учреждения
более могущественны, чем люди»2. На этом, как гово­
рится, далеко не уедешь...
Это с горестной наивностью констатировал позже,
в 1922 г., видный работник издательского дела и жур­
налист М. И. Щелкунов в статье «Законодательство о
печати за пять лет»: «Старые, привычные понятия о «ре­
волюционной свободе слова» были сильны и мешали
видеть надвигающуюся опасность. Отсутствовали и юри­
дические нормы карательного характера, и твердые
принципиальные указания, если не считать читаемой
между строк «Коммунистического манифеста» необхо2 -2 7 3

зз


димости изъять прессу из рук врагов пролетариата»3.
Вычитать из классиков марксизма можно было что
угодно; трудно сказать, что имел в виду автор, возмож­
но— главный постулат марксизма: «Коммунисты могут
выразить свою теорию одним положением: уничтожение
частной собственности». М. И. Щелкунов тут же пыта­
ется дать хоть какое-то обоснование карательной по­
литике в отношении независимой прессы (в дальнейшем
это уже не нуждалось в объяснениях): «Вероятно,—
пишет он, — наше подрастающее поколение, для кото­
рого произведения печати имеют наибольшее значение,
в свое время честно оценит положительные стороны (!)
ограничения печати в Советской России. Оно скажет:
«При борьбе за диктатуру пролетариата... наше Совет­
ское правительство, борясь с печатной агитацией про­
тив трудящихся, дало нам теперь возможность пользо­
ваться всеми благами истинно свободной страны».
Что ж, читатель сам может судить о том, насколько
точно сбылось это пророчество.
Помимо указанных выше причин, была еще одна»
пожалуй, самая существенная: особой необходимости в
предварительной цензуре не было в силу полной нацио­
нализации и реквизиции типографий в годы военного
коммунизма, установления жесточайшего контроля за
бумажными ресурсами. Книжная производительность
была снижена в 3—4 раза по сравнению с 1913 г., а в
самом книжном репертуаре доминирующее место зани­
мали брошюры агитационно-пропагандистского толка.
Вот почему в первые годы цензура носила исключитель­
но репрессивный, карательный характер в отношении
уже вышедших изданий.
Основной удар обрушился в конце 1917 — начале
1918 гг. на «буржуазные», «кадетские» органы печати4.
1. ДЕКРЕТ О ПЕЧАТИ

Это был первый закон новой власти, который пы­
тался дать хоть какое-то юридическое и теоретическое
обоснование начавшимся репрессиям против печатного
слова. Еще накануне переворота, в октябре 1917 г., был
совершен ряд разбойничьих налетов на редакции газет
и типографии. По приказу Военно-революционного ко­
митета Петрограда была разгромлена, в частности, и
захвачена типография «Русской воли». Джон Рид в из­
вестной своей книге «Десять дней, которые потрясли
34


мир», пишет, что еще «вечером (24 октября) отряды
красногвардейцев стали занимать типографии буржу­
азных газет и печатать сотни тысяч экземпляров «Ра­
бочего пути», «Солдата» и различных прокламаций...».
Он же, на второй день переворота, радостно писал: «Все
буржуазные газеты были сброшены с печатных машин».
Крайне примечательно, что «Декрет о печати» рассмат­
ривался в качестве одного из самых важнейших: он был
лоинят на третий день и подписан «Председателем Сов­
наркома Владимиром Ульяновым (Лениным)». Вот лишь
некоторые фрагменты его:
«В тяжкий и решительный час переворота и дней,
непосредственно за ним следующих, Временный Рево­
люционный Комитет вынужден был предпринять ряд
мер против контрреволюционной печати разных оттен­
ков. Немедленно со всех сторон поднялись крики о том,
что новая, социалистическая власть нарушила, таким
образом, основной принцип своей программы, посягнув
на свободу печати. Всякий знает, что буржуазная прес­
са есть одно из могущественнейших оружий буржуа­
зии... оно не менее опасно в такие минуты, чем бомбы
и пулеметы... Как только новый порядок упрочится, вся­
кие административные воздействия на печать будут
прекращены: для нее будет установлена полная свобода
в пределах ответственности перед судом, согласно широ­
кому и прогрессивному в этом отношении законодатель­
ству...» Далее декрет определяет причины, по которым
могут быть закрыты навсегда органы печати, в частно­
сти: «призыв к открытому сопротивлению и неповинове­
нию Рабочему и Крестьянскому правительству», сооб­
щение «сеющих смуту клеветнических» слухов и т. д.5.
В заключении снова подчеркивается «временный харак­
тер» этих мер, которые будут «отменены особым указом
по наступлении нормальных условий общественной
жизни».
На первых порах власти все-таки всячески подчер­
кивали «вынужденный», «временный» характер этих
мер. Успокаивая делегацию профсоюза печатников,
Я. М. Свердлов тогда же утверждал: «Когда период
восстания окончится, революционный строй укрепится,
вопрос будет стоять в другой плоскости»6. Но уже спу­
стя десять дней после восстания, выступая на заседании
ВЦИК, перед, так сказать, «своими», Ленин прямо и
открыто заявил: «Мы и раньше заявляли, что закроем
2*

35


буржуазные газеты, если возьмем власть в руки. Тер­
петь существование этих газет — значит перестать быть
социалистом. Тот, кто говорит: «откройте буржуазные
газеты», не понимает, что мы полным ходом идем к со­
циализму» 7.
Появление декрета о печати произвело удручающее
впечатление во всех слоях общества, в том числе и де­
мократических. Особенно — приведенное выше выступ­
ление Ленина, проникшее все-таки в печать. В. Г. Ко­
роленко в потрясающем душу «Дневнике», который он
вел в Полтаве в 1917—1921 гг., записал 13 ноября
1917 г.: «Трагедия России идет своей дорогой. Ленин и
Троцкий идут к насаждению социалистического строя
посредством штыков и революционных чиновников. Ле­
нин прямо заявил — мы обещали, что в случае победы
закроем буржуазные газеты, и мы это исполнили». Пи=сатель отмечает: «В Полтаве продолжается гнусность...
Других газет нет, кроме большевистских...» 8
С протестами против удушения печати выступили
тогда многие другие русские писатели, в том числе и
А. М. Горький в известном цикле «Несвоевременных
мыслей» в газете «Новая жизнь». Появляются одно­
дневные «газеты-протесты». Положение печати, «когда
у горла каждого редактора, почти каждую ночь, реаль­
ная винтовка», как писала Зинаида Гиппиус в одной из
таких газет 26 ноября 1917 г.9, становилось ужасающим.
Один из крупнейших русских философов Лев Шестов в
статье «Большевизм как он есть» даст позднее точную
формулировку возникшей ситуации в печатном слове:
«Большевики, воспитавшиеся на крепостническом цар­
ском режиме, говорили о свободе только до тех пор, по­
ка власть была в руках их противников. Когда же
власть перешла в их руки, они без малейшей внутрен­
ней борьбы отказались от всяких свобод и даже раз­
вязно объявили самую идею свободы буржуазным пред­
рассудком, драгоценной для старой, «развращенной Ев­
ропы...» ш.
Большинство «буржуазных» органов печати было
закрыто в течение последних дней октября — ноября
1917 г., в общей сложности — около 60.
2 . РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТРИБУНАЛ ПЕЧАТИ

Учреждение с таким запугивающим названием соз­
дано было 18 декабря 1917 г. постановлением Народно­
36


го комиссариата юстиции. Один из пунктов этого поста­
новления, согласно которому привлечение самих произ­
ведений печати к суду Революционного трибунала не
исключало «общеуголовной ответственности виновных
лиц», вызвало протест левых эсеров11. 24 января 1918г.
в связи с этим состоялось заседание Совнаркома под
председательством В. И. Ленина. На нем было выра­
ботано «разъяснение», своего рода «уступка» эсерам, но
прочитаем это «разъяснение» внимательно: «Революци­
онный трибунал печати карает лишь органы печати и не
назначает прямых наказаний на лица, но этим отнюдь
не отрицаются права комиссии по борьбе с контррево­
люцией и других органов власти подвергать аресту лиц,
выступления которых в печати свидетельствуют о нали­
чии активной контрреволюционной борьбы с их сторо­
ны» 1й. Столь казуистически звучащая «поправка к за­
кону», как мы видим, вовсе не исключала репрессий
против издателей и авторов. Менялась лишь форма и
процедура: теперь обвинение против них возбуждал не
сам Революционный трибунал печати, а органы ЧК и
особая «следственная комиссия» при нем. Предполага­
лось, что на таком суде могли выступать не только об­
винители, но и защитники, но на практике это практи­
чески не соблюдалось. К «виновным» применялись та­
кие меры «социальной защиты», как ссылка, лишение
свободы, удаление из столицы, отдельных местностей и
пределов Российской Республики, лишение политиче­
ских прав и т. д.
В декрете Совнаркома упоминаются и органы ВЧК
в качестве репрессивного инструмента против печати,
но не впервые: еще 7 декабря 1917 г., когда она была
создана, перед ней была поставлена задача «борьбы с
контрреволюционной печатью, устной агитацией и пр.».
В дальнейшем, как мы увидим, органы тайной полиции
будут играть главную роль в преследовании печатного
слова.
Революционный трибунал печати принялся за де­
ло... Специальным распоряжением предписано было
всем газетам обязательно перепечатывать на первой по­
лосе все декреты, постановления и т. п., «дабы никто
бы не мог сослаться на их незнание». Как не вспомнить
тут бессмертного Козьму Пруткова, который в «Проек­
те о введении единомыслия в России» предписывал
всем редакторам частных печатных органов перепеча­
37


тывать руководящие статьи из официального органа,
дозволяя себе только их повторение и развитие...» Та­
кая практика, бессмысленная по существу и, к тому же,
съевшая миллионы тонн бумаги, закрепилась в нашем
отечестве на долгие десятилетия.
Новая власть стремилась подорвать «нежелатель­
ные» оппозиционные органы прессы и чисто экономиче­
скими методами, монополизировав в своих руках част­
ные объявления. Уже на упомянутом выше заседании
ВЦИК Ленин настаивал на том, что «частные объявле­
ния должны быть признаны монополией» государства.
Это был страшный удар по газетам, основные средства
которым давали именно объявления. «Русские ведомо­
сти» (1918. 5 марта) горько шутили по этому поводу:
«Запрещены объявления... А как почувствуют себя боль­
ные, не видя адресов лечебниц и врачей? Подумают ли
они, что врачи перемерли вместе с больными и что те­
перь настала очередь немногочисленных оставшихся
больных?» Далее автор предлагает использовать «ла­
зейку» в новом декрете, согласно которой позволено бы­
ло печатать лишь объявления о поисках работы, — та­
ким, примерно, образом:
«Совершенно излечившись от тяжелой болезни в
лечебнице такого-то врача (адрес там-то), ищу уроков
Санскритского языка; справиться в лечебнице, в прием­
ные часы, от 9 до 2-х», или так: «Внезапно скончавший­
ся вчера после продолжительной и тяжелой болезни
гражданин V или товарищ X, отпеваемый такого-то
числа в такой-то церкви, при жизни долго и тщетно ис­
кал работу». За день До этого газета резко осудила но­
вый декрет: «Завтра газеты выйдут без объявлений...
«Русские ведомости» решаются выходить пока без объ­
явлений, оставаясь при прежней оценке декрета как
безобразного и недостойного насилия. Мы при этом ни­
сколько не обольщаемся мыслью, что обеспечим газету
от дальнейших гонений. Нет, когда против свободы пе­
чатного станка—'Пулеметы и банды вооруженных лю­
дей, а защищает ее только перо, руководимое веления­
ми разума, искренними убеждениями и любовью к ро­
дине, ход этой борьбы может быть предсказан ребенком
и тем не менее мы со своего поста не уйдем...»
Но... уйти пришлось: 24 марта эта знаменитая «про­
фессорская» либеральная газета, выходившая более по­
лувека, была закрыта навсегда. А. И. Солженицын,
38


упоминая об этой истории в «Архипелаге ГУЛАГ»
(ч. I, гл. 8), как об «одном из первых и ранних судов
над с л о в о м » , пишет, что обвинитель Крыленко в ка­
честве главного пункта выставил «попытку воздействия
на умы» (А разве смеет газета иметь такую цель?!)».
Редактор «Русских ведомостей» был осужден на
«... стыдно сказать, как в какой-то Греции... три месяца
одиночки». Несломившиеся редакторы газеты пробовали
издавать ее с 27 марта под другим названием — «Свобо­
да России» (уловка, часто применявшаяся газетами еще
до революции, и большевистской «Правдой» в том чис­
ле), но спустя три месяца была закрыта уже оконча­
тельно.
В газетах того времени мы найдем массу сведений
о разгроме хоть сколько-нибудь независимых органов
прессы. Отмечается, в частности, что из сотен независи­
мых газет к лету 1918 г. осталось только 10. Несмотря
на «коалицию» с эсерами, газеты этой партии, в про­
винции особенно, закрывались местными советами. Так,
например, в июне 1918 г. томская газета «Путь народа»
четырежды меняла свое название: последнее — «Много­
страдальный путь народа». Местный Совет конфисковал
типографию, и газета закрылась навсегда («Наша ро­
дина». 1918. 7 июня). Статья «Синодик печати» рисует
такую картину: «В погромном потоке не дается пощады
никому. Шкала репрессий, применяемых к печати, до­
вольно обширна. В этом отношении выработаны новые
методы борьбы, до которых не додумывались гонители
самодержавия даже в самые темные времена. Способы
борьбы настолько богаты и неожиданны, что при самом
богатом воображении нельзя указать всех форм пресле­
дований». Среди них — реквизиции и национализация
типографий, приостановка и закрытие газет, конфиска­
ция и уничтожение отдельных газетных номеров на поч­
те и у разносчиков газет: у последних бралась даже
подписка в том, что они будут распространять только
советские газеты». («Понедельник». 15 апреля).
Особенно драматически складывалась судьба прес­
сы в «колыбели революции». 19 января 1918 г. вышло
постановление Комитета Революционной обороны Пет­
рограда (хранится в архиве Петросовета):
«В дни тягчайших переживаний, заставляющих все
трудящееся население соединить все свои силы для от­
пора внешнему империализму, контрреволюционные эле39


менты всех мастей делают попытку к свержению Совет­
ской власти... Печать является одним из главных орудий
темных сил. Голос клеветников и продажных писак дол­
жен быть решительно задушен в эти дни. Прибегая к
закрытию всей контрреволюционной печати в эти дни,
объявляем к сведению всех владельцев типографий, что
ни одна из закрытых газет не должна выходить в свет
ни под каким другим названием. Владельцы типогра­
фий обязуются не печатать ни одной из закрытых газет
впредь до особого распоряжения. Нарушившие это по­
становление будут наказаны по законам осадного поло­
жения» (II — ф. 1000, оп. 2, д. 185, л. 40).
(
Учреждена была еще одна надзирающая инстан­
ция— Комитеты по делам печати при Советах. Соглас­
но «Временным правилам», такой Комитет Петрограда
«в экстренных случаях, когда имеется непосредственная
контрреволюционная опасность», имел право произво­
дить аресты состава редакции и издательства и опеча­
тывать типографии (там же).
К лету 1918 г. оппозиционная печать была сломле­
на окончательно, газеты (в том числе и эсеровские и
анархистские), были закрыты, типографии конфискова­
ны, редакторы посажены... Можно, казалось бы, вздох­
нуть спокойно: мировая война превратилась в граждан­
скую, о чем так страстно мечтали большевики во главе
с Лениным в период между февралем и октябрем. Но
нет, инерция свободы, накопленной за два века русской
прессы,—особенно за предшествующие два десятка
лет—'была так велика, а журналисты и редакторы так
изворотливы и хитроумны, что пришлось и далее при­
нимать самые жестокие меры. Весьма колоритна жало­
ба всесильному наместнику Петрограда в те годы Г. Е.
Зиновьеву редактора «Известий Коммун Северной об­
ласти» 17 сентября 1918 г.:
«По улицам Петрограда вновь разного рода белогвардейки начали выкрикивать: «Преступный мирок» —
бывшие «Биржевые ведомости», «Вечерняя газета». Не­
зависимо от того, что тешить буржуазию разрешением
выхода в свет ее газет (так!), на мой взгляд, несколько
несвоевременно, я считаю своим долгом категорически
протестовать против порчи столь ценной газетной бума­
ги разного рода белогвардейскими листками... Мы на­
ходимся перед опасностью остановки наших газет из-за
недостатка бумаги в самое ближайшее время; если же
43


бумагу будут изводить разного рода газетные спекулян­
ты, то бумажный голод наступит еще скорее, тем более,
что все листки имеют формат «Деревенской Коммуны»,
«Красной газеты» — то есть самых распространенных
газет, потребляющих наибольшее количество бумаги.
Усердно прошу Вас положить предел этим, с позволе­
ния сказать, газетам» (II — ф. 1000, оп. 2, д. 185, л. 5).
Очевидно, ответом на эту просьбу официозной пет­
роградской газеты стало постановление Совета Комис­
саров Союза Коммун Северной Области. По стилю оно
удивительно напоминает аналогичные указы, принятые
пресловутым ГКЧП в августе 1991 г.: «Ввиду недостат­
ка ролевой бумаги Президиум С.К.С.О. постановил пре­
кратить издание газет. В Петрограде имеют право вы­
хода только следующие газеты: «Северная Коммуна»,
«Красная газета», «Деревенская Коммуна». Все осталь­
ные газеты временно приостанавливаются» («Сев. Ком­
муна», 1918. 1 декабря).
Власти бдительно следили не только за содержани­
ем газет и других изданий, но и за самой орфографией.
Употребление старой, отмененной в 1917 г. орфографии,
считалось верным и неопровержимым признаком не­
приятия новой власти и «классового противостояния»:
«От Комиссариата печати, агитации и пропаганды.
Настоящим напоминаем всем типографиям, что с
1 сентября с. г. введена новая орфография решительно
для всех печатных произведений — как для периодиче­
ских, так и непериодических. Кроме того, объявляется,
что из всех типографских касс должен быть изъят
шрифт, не пригодный для новой орфографии. Комиссар
печати С.К.С.О. М. Лисовский» («Сев. коммуна». 1918.
20 окт.).
Как тут не вспомнить одно из сбывшихся проро­
честв Ф. М. Достоевского: «Все начнется с отмены бук­
вы ять».
Формально не вводя предварительную цензуру, вла­
сти, тем не менее, пытались обходными путями исполь­
зовать этот самый эффективный инструмент подавления
мысли. Тем же петроградским комиссаром по печати
подписано, например, такое постановление:
«Ввиду переживаемого острого бумажного кризиса,
является необходимость ограничить печатание книг,
брошюр, и плакатов, не вызываемых потребностью на­
стоящего момента. Выпуск в свет новых изданий по
41


опубликовании настоящего постановления допускается
только с особого на каждый раз разрешения Отдела
печати Петроградского Совета» (Пг. известия. 1919.
11 окт.).
Хотя главный удар был нанесен, как мы видели, по
журналистике, ежедневным, преимущественно, газетам,
но уже с начала 1918 г. репрессивный аппарат подби­
рается постепенно к издательскому делу, несмотря на
весьма скромный характер его в эти годы. Местные Со­
веты проявляют «инициативу», стремясь подчинить сво­
ему контролю каждую издаваемую книгу. Не рискуя
пока требовать на предварительный просмотр каждую
рукопись, они, тем не менее, вводят нечто небывалое в
России, а именно своего рода лицензии на право изда­
ния книги. Прикрывалось это, как видно из процитиро­
ванного выше распоряжения, таким благовидным пред­
логом, как нехватка бумаги, полиграфических возмож­
ностей и т. п. В дальнейшем, даже в годы относи­
тельного благополучия на этом «фронте», этот довод,
лишенный, на первый взгляд, идеологической и политиче­
ской окраски, применялся постоянно. На самом деле,
это была скрытая цензура.
Еще в январе 1918 г. тот же Отдел печати Петросовета обязал всех издателей «одновременно с выпуском
печатного произведения из типографии в продажу при­
сылать это произведение с посыльным по пять экземп­
ляров» 13. Еще решительней поступил аналогичный мос­
ковский отдел, который попытался ввести самую три­
виальную превентивную цензуру всех московских изда­
ний. Четвертый пункт постановления от 3 мая 1919 г.
преписывал всем издательствам, под страхом строжай­
шей ответственности, предварительно, до сдачи книги
в набор, присылать рукописи в Отдел печати: «Никакое
издательство не вправе сдавать в набор книг без раз­
решения Отдела печати. Равным образом типографии
не вправе принимать без такого разрешения каких бы
то ни было книг в набор»14.
Однако этот пункт продержался всего две недели
и на практике, скорее всего, не применялся. Совнарком
в специальном постановлении 17 мая нашел, что Отдел
печати явно превышает свои полномочия, покушаясь на
контроль за деятельностью партийных и советских цент­
ральных издательств, наркоматов и т. д., и отменил его.
Такая самостоятельность местных советских органов
42


весьма симптоматична: им явно не хватало универсаль­
ного тотального средства подавления — предваритель­
ной цензуры, но время для нее еще не настало.
Несмотря на реквизицию типографий, книжных
складов, запасов бумаги и т. д., частные и кооператив­
ные издательства в первые годы не были запрещены.
В Петрограде и Москве работали издательства Сабаш­
никовых, «Начатки знаний», «Колос», «Огни» и др. Спе­
циально для издания произведений А. А. Блока создано
было в Петрограде издательство «Алконост» С. М.
Алянского. Книг выпустили они сравнительно немного,
учитывая нарисованную выше ситуацию. Каждая книга
пробивалась с огромнейшим трудом. Уже упоминавший­
ся выше «комиссар по печати» Петрограда Лисовский
запретил весной 1919 г. издательству «Алконост» напе­
чатать шесть книг, в том числе произведения Андрея
Белого, Вяч. Иванова, Алексея Ремизова. А. М. Горь­
кому, который в эти годы еще не боялся бороться за
честь, достоинство и самое жизнь русских писателей и
ученых, пришлось прочитать комиссару специальную
популярную лекцию о значении книги. «Товарищ Лисов­
ский!— пишет он ему 9 июля. — ...Вы запретили изда­
тельству «Алконост» печатать книги (далее идет их
перечисление. — А. Б.) ...Все они имеют серьезное зна­
чение, как попытка группы литераторов разобраться в
ее отношении к действительности. ...Я бы убедительно
просил Вас разрешить эти книги к печати. Книг так
мало. Агитационная литература не может исчерпать
всех потребностей духа. Книга — орудие культуры, одно
из чудес ее. Она особенно ценна теперь, когда люди так
быстро превращаются в дикарей...»15. Горький грозился
пожаловаться на самоуправства комиссара печати в
Совнарком, но, видимо, безуспешно: большая часть книг
«Алконоста» так и не вышла в свет. В отместку Лисов­
ский запретил сборник статей «Искусство и народ» под
редакцией Конс;г. Эрберга, половина которого уже была
набрана в 1918 г. по старой орфографии, потребовав но­
вой. «Никакие увещевания и даже вмешательство А. В.
Луначарского, — пишет Ф. И. Седенко (П. Витязев),—
не могли убедить Лисовского отказаться от столь дико­
го распоряжения... набор пришлось разобрать» 16. Число
таких примеров можно умножить: формальное отсутст­
вие механизма предварительной цензуры, установлен­
ного в законодательном порядке, не мешало властям
43


применять эффективные меры, как политического, так
и экономического характера, для подавления независи­
мого книгоиздательского дела. Не мешала этому и
14 статья первой Конституции РСФСР, принятой
10 июля 1918 г., которая предусматривала «свободное
распространение» всех без исключения произведений
печати, с весьма существенной, правда, оговоркой, что
таковое право предоставляется «в целях обеспечения за
трудящимися свободы выражения своих мнений» и в
этих целях «уничтожается зависимость печати от капи­
тала». Такая оговорка, впрочем, была снята в так на­
зываемой «сталинской Конституции» 1936 г., что, как
известно, нисколько не повлияло тогда на суть небыва­
лой по жестокости цензурной практики.
3. ВОЕННО-РЕВОЛЮЦИОННАЯ ЦЕНЗУРА

«Город Севастополь на берегу М-ского моря...» Эта
шутка в свое время была очень популярна в журналист­
ских кругах. Навеяна она была маниакальной бдитель­
ностью цензоров и начальников «первых» и «особых»
отделов. Доведенная до гротеска военная цензура была
введена вместе с началом Первой мировой войны; Вре­
менное правительство, провозгласив полную свободу
печати, все же оставила ее, но в период двоевластия
на практике она, как правило, игнорировалась.
После октября первые два месяца военная цензура
вообще не упоминалась в официальных документах, и
первая попытка введения ее относится лишь к 26 января
1918 г. Функции военной цензуры поручены были пер­
воначально Военному Почтово-телеграфному контро­
лю. Видимо, этого показалось недостаточным, и 23 де­
кабря того же года по приказу Реввоенсовета, подписан­
ному Троцким, было утверждено «Положение о военно­
революционной цензуре» 11. В частности оно гласило:
«Все редакторы и издательства обязаны предваритель­
но до выхода в свет представлять материалы, в коих
сообщаются сведения военного характера. Виновные в
нарушении подлежат суду Военного Трибунала». В «По­
ложении...» подчеркивалось также, что Военная цензу­
ра вводится «на всем протяжении Республики». Вскоре,
однако же, оно приобрело более расширительный, то­
тальный характер: без грифа военной цензуры не могло
выйти в свет ни одно издание, хотя бы и совершенно
далекое от военной тематики, вплоть до детских книг.
44


Вплоть до июня 1922 г., когда был создан Главлит, на
каждой книге должен был присутствовать условный
знак: «Р.В.Ц. № ...».
В самом факте введения такой цензуры ничего осо­
бенного нет, если учесть, что страна была ввергнута в
пучину гражданской войны. Иное дело — реальная ее
практика. Военные цензоры выходили далеко за преде­
лы поставленной перед ними задачи и, под предлогом,
точнее «красным флагом» секретности, вычеркивали из
газет и других изданий все, что так или иначе могло
«подорвать революционный дух народа» и «веру в по­
беду над силами зла». События гражданской войны
должны были неизменно подаваться как триумфальное
шествие Красной Армии, не знающей поражений. По­
рой, даже с точки зрения высших военных руководите­
лей, цензоры перегибали палку, что и вызвало появле­
ние в январе 1919 г. в высшей степени примечательного
и колоритного документа:
«О военной цензуре. Приказ Председателя Ревво­
енсовета Республики по Красной Армии и Флоту. 9 ян­
варя 1919 г.
Мне донесено, что военная цензура воспрепятство­
вала печати сообщить в свое время о том, что нами бы­
ла сдана белогвардейским шайкам Пермь.
При проверке этого донесения, показавшегося мне
невероятным, считаю необходимым поставить на вид
военной цензуре ее грубый и непозволительный промах.
Военная цензура существует для того, чтобы препятст­
вовать проникновению в печать таких сведений, кото­
рые, будучи по своему существу военной тайной, могли
бы послужить орудием в руках врагов против нас.
Падение Перми не может составлять военной тай­
ны для наших врагов. Взяв Пермь, они прокричали об
этом на весь мир. Французский министр Пишон хвас­
тался взятием Перми перед французским парламентом.
Стало быть, цензура попыталась скрыть от русского
народа то, что знают его враги. Это прием ^старого ре­
жима; нам незачем скрывать наши отдельные неудачи.
Думать, что весть о них может сломить дух рабочего
класса, значит не понимать смысла и характера нашей
войны и настроения революционных масс. Отдельные
промахи и неудачи заставляют Советскую Россию под­
тягиваться, ибо случайная потеря одного города никак
не может обескуражить армию, которая ввела в тече­
45


ние месяца в советскую семью Псков, Нарву, Двинск,
Вильну, Уфу и ряд других, менее значительных городов.
Председатель Реввоенсовета Народный Комиссар
по военным делам.
Л. Троцкий» 18.
Приказ этот любопытен в трех, по крайней мере,
отношениях. Во-первых, — «личностным» стилем, напы­
щенно-декламационной лексикой и фразеологией «пла­
менного трибуна революции», не без изрядной, как всег­
да, доли демагогии, впрочем. Во-вторых, из него не де­
лалось тайны: он был напечатан в ряде центральных
газет. В нем впервые, как можно полагать, упомянута
самое слово «цензура»—применительно к советской
практике (в дальнейшем, как мы знаем, оно было изъ­
ято из употребления в советском контексте). И, нако­
нец, приказ Троцкого знаменателен тем, что это был
первый (и последний!) случай, когда контролеры печа­
ти получили от официальных властей выговор за пре­
вышение порога бдительности.
Сам Л. Д. Троцкий, поссорившийся со Сталиным и
изгнанный из страны, с гордостью писал в своем днев­
нике 1937 г., что «истинные» большевики-ленинцы ни­
когда ничего не утаивали от масс: «Большевизм мог
быть жесток и свиреп по отношению к врагам, но он
всегда называл вещи своими именами. Нам нечего было
утаивать от масс. Именно в этом центральном пункте
мораль правящей ныне в СССР касты радикально от­
личается от морали большевизма. Сталин и его сотруд­
ники не только не смеют говорить вслух, что думают,
они не смеют даже додумывать до конца, что делают...
Все мышление правящей касты насквозь проникнуто
лицемерием... бюрократия создала гигантскую фабрику
фальсификаций» 1Э. Такое «отмывание добела» творцов
переворота психологически вполне объяснимо, но почвы
под собой не имело. Хотя крупицы истины, в отличие от
последующих времен, порою прорывались на страницы
печати, творцы «новой утопии» сознательно руководст­
вовались оруэлловскими лозунгами:
«Истина — это
ложь», «Незнание — Сила».
* * *
Справедливости ради все же отметим, что предва­
рительная цензура всех произведений печати в первые
46


два года все же не была введена. И хотя на роль «пастырей-добровольцев» претендовали тогда сотрудники
многих инстанций — ЧК, Ревтрибунала печати, комис­
сары по печати при петроградском и московском Сове­
тах, Военно-революционной цензуры и т. д., — авторам
и их издателям удавалось проскользнуть между ними.
Сама неопределенность и множественность цензурных
инстанций немало этому способствовали.
Свидетель и активный участник событий тех лет
Н. А. Бердяев пишет в «Самопознании»: «Советский
строй в то время не был еще вполне выработанным и
организованным, его нельзя было еще назвать тотали­
тарным, и в нем было много противоречий» 20. Этой си­
туацией порою пользовались писатели и философы, в
том числе и сам Н. А. Бердяев, выпустивший в 1918—
1920 гг. ряд своих книг, далеко «несозвучных современ­
ности».
Правительственная политика имела в те годы пре­
имущественно репрессивно-карательный характер в от­
ношении уже вышедших изданий. Можно сказать, что
удушение в первые же месяцы после октября всей не­
зависимой печати есть одна из главнейших причин раз­
вязанной большевиками Гражданской войны: загнан­
ные в угол оппозиционные партии, даже социалистиче­
ского толка, вынуждены были отказаться от методов ис­
ключительно политической борьбы, которая велась ими
в конце 1917 — начале 1918 гг.
Иной была цензурная ситуация в книгоиздатель­
ском деле. Оно представляло для новой власти мень­
шую опасность, нежели ежедневная пресса, и здесь го­
дились средства не столько политико-идеологического,
сколько экономического принуждения. Взяв под конт­
роль все бумажные ресурсы и национализировав типо­
графии, она получила, а вернее присвоила себе исклю­
чительное право направлять книжное дело в нужное
русло. Другой свидетель тех лет, В. Ф. Ходасевич, пи­
сал в очерке «Книжная палата»: «Для издания книги,
журнала, газеты отныне требовалось получить особый
«наряд» на типографию и бумагу. Без наряда ни одна
типография не могла приступить к набору, ни одна фаб­
рика, ни один склад не могли выдать бумагу... Ввести
прямую цензуру большевики еще не решались... Но,
прикрываясь бумажным голодом, они тотчас же полу­
чили возможность прекратить выдачу нарядов неугод­
47


ным изданиям, чтобы таким образом мотивировать их
закрытие не цензурными, а экономическими причинами.
Все антибольшевистские газеты и журналы, а затем и
просто частные издательства были уничтожены»21.
Картина, нарисованная В. Ф. Ходасевичем, в целом
верна, если не считать того, что частные издательства в
течение первых двух лет все же не были уничтожены
полностью, нарушая время от времени «порядок» незапрограммированными и неконтролируемыми книгами.
Не вводя прямую, «законом освященную» предвари­
тельную цензуру, власть уже в конце 1919 г. накинула
на них узду при помощи особого учреждения, о котором
и пойдет речь в следующей главе.


ПОЛИТОТДЕЛ ГОСИЗДАТА РСФ СР
Такое учреждение было создано постановлением
ВЦИК
20 мая 1919 г. под названием
Госиздат
РСФСР — «в целях создания в РСФСР единого государ­
ственного аппарата печатного слова». Невиданная в ис­
тории концентрация книжного дела осуществлена была,
как и всегда, под предлогом «нехватки бумаги», «поли­
графических средств»; на самом же деле, как свидетель­
ствуют многочисленные документы, главная задача его
заключалась в установлении безоговорочной и самой
жесткой монополии в книжном деле, установлении конт­
роля за всей выходящей в стране печатной продукцией.
В отдельные годы Госиздат выпускал до двух третей
(по тиражу) всей книжной продукции в стране1, нои оставшаяся одна треть печаталась исключительно с
ведома и разрешения Госиздата. В сущности, это было
первое «министерство печати»—'Прообраз будущего
«Министерства правды».
В положении о нем прямо говорилось, что органи­
зуется он «в целях централизации всей редакционно­
издательской деятельности в Москве и на местах». Та­
кая чересполосица и неопределенность, которые суще­
ствовали в первые два года, заставили подчинить Гос­
издату и его местным отделениям все отделы печати
Советов, а позднее даже преобразовать последние в от­
делы Госиздата. Впрочем, принятое 20 ноября 1919 г.
«Положение о взаимоотношениях между Государствен­
ным издательством и отделами печати местных испол­
комов», звучало достаточно туманно и неопределенно.
С одной стороны, подчинялись эти отделы местным Со­
ветам и исполкомам, но они «в тоже время представля­
ют собой органы Государственного издательства в деле
контроля и регулирования на местах издательской дея49


тельности» и «руководствуются в своей деятельности
его инструкциями и распоряжениями»2. Такая двойст­
венность подчинения позволяла порой некоторым изда­
тельствам, до создания в 1922 г. Главлита, проскальзы­
вать, как и ранее, между ними.
Но в руках Госиздата РСФСР (ГИЗа) были мощ­
ные и универсальные средства давления на неугодные
издательства. Прежде всего — экономические. Он моно­
польно распоряжался всеми запасами бумаги, утверж­
дал и регистрировал издательства, мог закрыть уже
действующие, просматривал и утверждал программы
издательской деятельности, издательские планы и т. д.;
он мог и закрыть не угодившее ему издательство, как
частное, так и кооперативное. К ГИЗу перешло и моно­
польное право на издание произведений русских класси­
ков, принятое еще в конце 1917 г. Тогда издание таких
сочинений могло быть «предпринято частными издате­
лями только с разрешения Литературно-издательского
отдела (Наркомпроса) и при соблюдении известных ус­
ловий» 3, но вместе с созданием ГИЗа и это право было
у них отобрано. Получил он и монополию на издание
учебников, то есть на выполнение самых выгодных в
финансовом отношении заказов. ГИЗ бдительно охра­
нял свои права в течение целого десятилетия — вплоть
до закрытия его в 1930 г. Так, руководитель петроград:
ского отделения ГИЗа И. И. Ионов потребовал от цен:
зурных инстанций в 1922 г. «аннулирования выданных
разрешений на печатание Достоевского «Белые ночи» и
Пушкина «Кавказский пленник» ввиду того, что издание
классиков составляет монополию государства» (I —
ф. 35, оп. 1, д. 38, л. 63).
Претензии ГИЗа распространялись даже на такие,
казалось бы, нейтральные и безобидные издания как
«Календарь и записная книжка для учащихся «Новый то­
варищ», вышедшее под маркой издательства «Петро­
град» в 1922 г. То же отделение сообщило, что книга
«подлежит конфискации» и потребовало сообщить о
выполнении (Там же, л. 60). Власть его распространя­
лась все шире, вплоть до монопольного права на из­
дание дореволюционной музыкальной литературы: «В
Петрограде, — как гласит другой документ, — в послед­
нее время замечается возникновение частных изда­
тельств, издающих и перепечатывающих старую, глав­
ным образом, «хоровую» музыкальную литературу. Вви­
.50


ду того, что почти все старые нотные издания национа­
лизированы,
Петроградское Управление Госиздата
просит с особой осторожностью относиться к разрешениювсевозможных перепечаток и в затруднительных случаях
сноситься с Военным (!) цензором Музыкального сек­
тора ГИЗа в Москве, находящемся вполне в курсе дела
цензурирования музыкальных произведений» (Там же,
л. 70). Очень важно подчеркнуть, что все конфискован­
ные таким образом тиражи классических, музыкальных
и учебных книг, изданных частными и кооперативными
издательствами, безвозмездно передавались в распоря­
жение ГИЗа, обогащая его и разоряя неправительствен­
ные издательства.
В руках ГИЗа оказалась постепенно еще более мо­
гущественная власть — власть предварительной полити­
ческой цензуры. В самом «Положении о Госиздате»20 мая 1919 г. о ней ничего не говорилось: речь шла
лишь о регистрации издательств и контроле текущих
планов. Но, как это часто бывает с бюрократическимк
организациями, сфера их «компетенции» разрастается
до небывалых размеров. Тем более — сфера предвари­
тельного контроля за рукописями, планируемыми к из­
данию, причем не только самим ГИЗом, что можно бы­
ло еще как-то понять и объяснить, но и всеми издатель­
ствами без исключения.
ГИЗ стал первым инструментом тотальной превен­
тивной цензуры, но, видимо, далеко не все издательства
спешили присылать ему рукописи на просмотр: каждые
два-три месяца в открытой печати и закрытых распоря­
жениях власти вынуждены были напоминать об этом
правиле. ГИЗ проявлял даже порой «заботу» об изда­
тельствах, попусту тративших средства на выпуск книг
без его разрешения и дозволения Военной цензуры. Об
этом, в частности, свидетельствует такой красноречивый
документ: «Ввиду того, что за последнее время участи­
лись случаи запрещения ряда статей и целых изданий,
во избежание затраты рабочей силы, шрифта и т. д.,
просим все оригиналы материалов, представляемых в Го­
сударственное издательство для разрешений к печати,
присылать для предварительной цензуры в Отделение
Военной цензуры Петрогубчека (Комиссаровская, 5)»
(I — ф. 35, п. 1, д. 5, л. 10).
18 августа 1921 г., в связи с некоторыми пробле­
сками будущего НЭПа и оживлением частно-издатель­
51


ского дела, вышло особое постановление Наркомпроса,
в котором снова напоминается о том, что «издательский
план каждого издательства утверждается Госиздатом,
причем Госиздату предоставляется право требовать
представления самих рукописей для просмотра...». Здесь
же Госиздату отдавалось «преимущественное право при­
обретать весь завод отдельных изданий, с определени­
ем цены приобретаемого издания (подчеркнуто нами.—
А. Б .)» 4. Экономический террор ГИЗа против независи­
мых издательств получает здесь уже «законное» осно­
вание.
12 декабря 1921 г. особой инструкцией вновь под­
тверждается правило, согласно которому любая ру­
копись до сдачи в набор должна пройти цензуру ГИЗа
или его местных отделений5. В нашей печати, даже в
самый «разгар перестройки, демократии и гласности»,
в 1989 г., когда многое уже стало известным, была все
же предпринята попытка снять вину с В. И. Ленина,
который якобы ничего не знал и даже не подозревал
о попытках своих «товарищей по партии» ввести уже
после окончания Гражданской войны предварительную
цензуру. Так, один из авторов обзорной статьи по исто­
рии советского законодательства о цензуре пишет:
«Примечательно, что при жизни В. И. Ленина руково­
димый им Совнарком дважды принимал решения, со­
держащие правила предварительной цензуры, и оба
раза без участия Владимира Ильича»6. Основано это
утверждение на том, что Декрет о частных издательст­
вах подписан А. Д. Цюрюпой, а Декрет об организации
в 1922 г. Главлита — А. И. Рыковым. Первый Декрет,
по словам автора, не попал в поле зрения Ленина, /что
подтверждается запиской Н. П. Горбунову «с поруче­
нием проверить, на основании каких законов в Москве
зарегистрировано 143 частных издательства, как орга­
низован надзор за этим делом Наркомюста, РКИ и
ВЧК». Но любопытно, что тот же самый документ ис­
пользуется другим автором в прямо противоположных
целях: доказать, что Ленин как раз вникал во все де­
тали книжного дела, что его очень тревожило начав­
шееся в 1921 г. оживление частно-издательского секто­
ра в нем7. В качестве одного из доказательств приво­
дится фрагмент той же самой записки управляющему
делами Совнаркома Н. П. Горбунову, в которой он тре­
бует выявить «личный состав ответственных за каждое
52


издательство, администрации и редакции, какова их
гражданская ответственность, а равно ответственность
перед судами вообще, кто заведует этим делом в Гос­
издате, кто ответственен за это»8.
Что же касается второго акта Совнаркома, приня­
того 6 июня 1922 г. и окончательно отдавшего печать во
власть организованного тогда Главлита, то он тоже был
принят «без ведома Ленина», поскольку он тогда нахо­
дился под присмотром врачей в Горках и они запретили
ему говорить о политике и делах. Это еще можно до­
пустить, но как согласуется с таким утверждением сле­
дующая записка, посланная им Ф. Э. Дзержинскому
19 мая: «Обязать членов Политбюро уделять 2—3 часа
в неделю на просмотр ряда изданий и книг, проверяя
исполнение, требуя письменных отзывов и добиваясь
присылки в Москву всех некоммунистических изда­
ний»?9. Или другой документ, найденный в архивах,—
секретная выписка из Протокола заседания Политбюро
РКП (б) от 18 ноября 1921 г., когда вождь еще вполне
функционировал: «Слушали: Просьбу заведующего По­
литотделом Госиздата о принципах работы Политотде­
ла (т. Мещеряков). Постановили: Указать т. Мещеря­
кову, как директору, что он ни в коем случае не должен
ограничивать допущение книг теми, которые сочувству­
ют марксизму, Коминтерну и т. п., но в то же время не
допускать изданий явно реакционных направлений, к
каковым причисляются книги религиозные, мистические,
антинаучные, политически враждебные и т. п.» (I —
ф. 35, оп. 1, д. 5, л. 12). Об этом тоже Ленин «не подо­
зревал»?
Нет, конечно. Перед нами не более, чем очередная
попытка реанимировать распространенный миф о «хоро­
шем» вожде и «зловредном» чиновничьем аппарате, ко­
торый действовал вопреки воле Ленина. Многочислен­
ные документы, в том числе и печально знаменитая,
написанная еще до революции, статья «Партийная орга­
низация и партийная литература», неопровержимо сви­
детельствуют о полном равнодушии Ленина к демокра­
тическим свободам — слова и печати, прежде всего,—
циничном использовании их в чисто политических целях.
Его неоднократные заверения после октября 1917 г., что
репрессивные меры против «буржуазной» печати носят
временный характер и будут «отменены по наступлении
нормальных условий общественной мысли» в свете по­
53


следующего развития событий выглядят не более, чем
уловкой.
Позволю себе привести фрагмент из «Дневника моих встреч» Юрия Анненкова, рисовавшего Ленина в
1921 г. Во время сеанса вождь расслабился и разгово­
рился: «Искусство для меня, это... что-то вроде интел­
лигентской слепой кишки, и когда его пропагандная роль,
необходимая нам, будет сыграна, мы его — дзык, дзык!
вырежем за ненадобностью. Вообще, к интеллигенции,
как вы, наверное, знаете, я большой симпатии не питаю,
и наш лозунг: «Ликвидировать безграмотность» следу­
ет лишь для того, чтобы каждый крестьянин, каждый
рабочий мог самостоятельно, без чужой помощи, чи­
тать наши декреты, воззвания. Цель — вполне практиче­
ская. Только и всего»10. Введение жесточайшей пред­
варительной цензуры логически и неизбежно вытекало
из всего хода теоретических рассуждений и практиче­
ских действий первого большевистского правительства.
1. ПОЛИТОТДЕЛЬСКАЯ ЦЕНЗУРА

Как было сказано выше, цензурные функции пере­
даны были ГИЗу буквально с момента его организации.
Власть его распространялась даже на сугубо ведомст­
венные и военные издательства. Так, 17 ноября 1919 г.
председатель петроградского отделения И. И. Ионов вы­
разил неудовольствие тем, что «за последнее время име­
ли место случаи выхода в свет книг в издании военных
комиссариатов, без разрешения Петроградского отде­
ления ГИЗа... напоминаем, что без его разрешения не
может быть выпущено какое-либо издание ни одним ве­
домством. Напоминаем, что вы несете ответственность»
(I — ф. 35, оп. 3, д. 2, л. 1).
Первоначально эти функции были возложены на
Редакционную коллегию ГИЗа, но, видимо, поток по­
ступающих на рассмотрение рукописей был велик, а ре­
дакторы отраслевых отделов не всегда «политически
подготовлены». Поэтому в 1920 г. решено было в его
структуре создать новое подразделение, получившее
грозное и недвусмысленное название «Политотдел», а
его сотрудники — должность «политредакторов». Суще­
ствовал он до конца ГИЗа в 1930 г., и хотя его функции,
особенно после 1927 г., были сужены (до этого времени
он обладал правом самостоятельного цензурирования
гизовских книг: Главлит «доверял» ему), он обладал.
54


тем не менее, абсолютно диктаторскими полномочиями,
и не только по отношению к собственным изданиям са­
мого ГИЗа, но и всех (до июня 1922 г.) прочих.
Архив ГИЗа был давно уже доступен исследовате­
лям; иное дело, что по «независящим причинам» пуб­
ликовать материалы Политотдела было очень затруд­
нительно. Как отмечали руководители Политотдела в
1923 г. — заведующий Л. И. Рузер и секретарь Дм. Фур­
манов— ранее «не существовало органа, который сис­
тематически пропускал бы через политическую цензуру
предназначавшиеся к изданию труды» (здесь и далее
цитируется «Докладная записка к отчету Политотдела»
{III — ф. 395, оп. 9, д. 339, лл. 33—40), политического
глаза не было, не было политической машины, которая
пропускала бы через себя материал». «Политотдел, —
говорилось далее в записке, — тогда совершенно правиль­
но усвоил курс беспощадного отношения ко всевозмож­
ным политическим и идеологическим промахам, которые
встречались обильно в представляемом материале. На­
до было с первых шагов всем отделам дать понять и по­
чувствовать Политический отдел, а это можно было про­
делать лишь при помощи того метода, что Политиче­
ский отдел тогда усвоил, во что бы то ни стало, настой­
чиво, возвращая на переделку рукопись и раз, и два, и
три — добиваться того, что Политотдел ставит своим не­
пременным требованием. При таком положении вещей
весьма полезны были в тактическом отношении даже
те «придирки», на которые так сердились и обижались
тогда все отделы ГИЗа». Строптивые отделы, как мож­
но понять из дальнейшего, вскоре поняли, что «спуска им
не будет», и сами стали проявлять «классовое чутье»,
в «данное время работать стало легче». Но «политиче­
ские и идеологические ляпсусы» все же до сих пор име­
ют место, а потому доверять полностью редакторам все
же нельзя. «Ощупывая (!) рукопись всесторонне, — та­
кова неподражаемая стилистика этого документа,—
Политический отдел до сих пор не отказывается от вы­
явления суммарного общего мнения, в котором сочета­
лись бы оценка произведения не только с точки зрения
политической, но и общеидеологической, а равным об­
разом были бы учтены элементы и специальной ценно­
сти (общередакционные, литературные, характер пере­
вода и т. д.)».
Как мы видим, цензоры ГИЗа претендовали и на
55


роль окончательной инстанции не только в чисто полити­
ческой сфере, но и сугубо литературной, художествен­
ной, оценивая даже качество перевода. В этом одно из
отличий новой, советской цензуры от «царской», доре­
волюционной. Впрочем, и помимо политредакторов
ГИЗа претендентов на эту роль в те годы было предо­
статочно. Так, в 1920 г. Петроградским отделом печати
было принято и даже опубликовано в открытой печа­
ти — для «всеобщего сведения» — «Обязательное поста­
новление», которое сейчас выглядит курьезом, но тог­
дашним, переводчикам было, видимо, не до смеха: «За.
последнее время замечен был выход ряда переводных
книг без указания фамилии переводчика. В большинстве
случаев к тому же переводы на русский с иностранных
языков сделаны отвратительно. Такое положение терпи­
мо быть не может. Издательства, а равно и переводчи­
ки должны отвечать за свою работу. Все издательства
с момента опубликования настоящего постановлении
обязаны: 1. На каждой переведенной книге и каждой
журнальной статье указывать фамилию переводчика,
если таковой был. 2. За плохой перевод ответственные
за это лица и переводчики привлекаются к суду, как за
любую другую порчу работы» («Пг. изв.» 1920. 21 фев­
раля) .
Оправдывая необходимость особого Политического
отдела при ГИЗе, авторы процитированной выше до­
кладной записки особо отмечают, что «без подобного
централизованного руководства и надзора число поли­
тических промахов Госиздата было бы значительно уве­
личено». В качестве иллюстрации своей полезности и
незаменимости они приводят примеры своего вмешатель­
ства. Так, в силу того, что «международная революция
осуществляется буржуазным правительством», запре­
щен был Политотделом роман Герберта Уэллса «Осво­
божденный мир»; «История средних веков» крупнейше­
го медиевиста М. О. Ковалевского — за «отрицательный
подход к народным движениям, религиозный подход к
оценке исторических фактов»; «Новая история» — в свя­
зи «с отрицательным отношением к революционному
движению; про экономические причины и соц. борьбу —
молчок». Об уровне художественной компетенции и вку­
сов политотдельцев можно судить по ремарке к запре­
щенной ими для издания повести великого Сервантеса
«Сентиментальный бродяга»: «Вредна своей пусто­
56


той» (!). Такая повесть и не была издана: собственно
под таким названием не существует произведения Сер­
вантеса; видимо, это вольная адаптация для детей от­
рывка из «Дон Кихота».
Политотдел ставит оценки отраслевым отделам,
подтверждая это статистическими выкладками. Особое
подозрение вызывает, с его точки зрения, Отдел детской
литературы, 71,7% рукописей которого подверглись из­
менениям, «вычеркам» (по терминологии цензоров) и
запрещениям. Серьезные претензии вызвала продукция
знаменитой «Всемирной литературы», с которой у Гос­
издата сложились попросту враждебные отношения (см.
подробнее ниже): 54,8% представленных ею рукописей
подверглись существенной переработке с идеологиче­
ской точки зрения. Это же издательство стоит на пер­
вом месте по количеству вообще запрещенных рукопи­
сей. Разумеется, прохождение в Политотделе «класси­
ческих марксистских произведений и работ известных
авторов» было чисто формальным. Все же остальные
рукописи прочитывались либо политредактором, либо
доверенным лицом в соответствующем отделе Редсектора: в последнем случае делались уже попытки совмес­
тить политконтроль с общередакционной работой. Сре­
ди сотрудников Политотдела — слушатели Института
красной профессуры и «отдельные товарищи-коммуни­
сты, зарекомендовавшие себя в области политической
работы» (III—|ф. 395, оп. 9, д. 339, л. 40).
В отчетах Политотдела мы находим постоянные ж а­
лобы на «перегруженность» сотрудников, вызываемую
недостаточной идеологической «подкованностью» работ­
ников редакционного сектора. По мысли руководства,
политическое редактирование должно сочетаться с об­
щередакционной работой, но все многократные попытки
в этом направлении остались безрезультатными. Объяс­
няется это «идеологически недостаточно сильным со­
ставом редакций» (I — ф. 35, оп. 3, д. 12, л. 2). Из этого
вытекали требования «обновить» состав редакций, «ук­
репить их коммунистами» и марксистски образованными
специалистами. «В работе уже создана прочная и ясная
линия, твердые традиции и общие принципы, — с гор­
достью отмечают свои заслуги руководители Политотде­
л а .— Удаляется и воспрещается лишь бесспорно вред­
ное, остальное выправляется, снабжается предисловия­
ми, примечаниями и комментариями.
Путем отбора
57


сплочена основная группа политредакторов— 10—12 че­
ловек, усвоившая основные требования, как общецен­
зурные, так и госиздатовские, и под этим углом зрения
анализируются рукописи» (III — ф. 395, оп. 9, д. 339,
л. 30).
За три месяца 1923 г. им было просмотрено 280 ру­
кописей, из них пропущены без изменения 160: 23 вооб­
ще запрещены, в остальных сделаны купюры («вычерки»); кроме того, десятки изданий были разрешены
лишь при условии, что они будут снабжены «марксист­
скими предисловиями». Эти решения, отмечают полит­
отдельцы, обычно не вызывают претензий редакторов,
но иногда со стороны их, например, редакторов серии
«Для крестьян и рабочих», поступают протесты и даже
«политически неприемлемые возражения». Это уже гра­
ничило с политическим доносом, в результате которога
редактор этой серии был снят, и «в настоящее время, —
как с удовлетворением отмечают цензоры, — во главе
этой редакции стоит лицо, в котором с большой выгодой
для всей работы совмещаются функции общего и поли­
тического редактирования». Вот такой «идеальный» тин
редактора-цензора и должен возникнуть в процессе
«очищения» кадров и их воспитания. Как мы знаем, н
дальнейшем эта идея была полностью воплощена в
жизнь, но в некоей конфронтации, возникавшей порой
между политотдельцами и редакторами ГИЗа, — приме­
та того еще неустоявшегося времени. Первые вовсе не
считают себя не только «чистыми цензорами», но и орга­
низаторами, «вдохновителями» ГИЗа. Когда, наконец,
будут подобраны соответствующие кадры, когда они ус­
воят стоящие перед ними задачи, тогда отпадет и необхо­
димость в самом Политотделе: «нынешние функции политредактирования должны перейти в самые отделы ре­
дакции, и они (политредакторы — А. Б.) станут тогда
органами цензуры в узком смысле этого слова» (III —
ф. 395, оп. 9, д. 338, л. 106). (Напомним, что тогда, не­
смотря на создание 6 июня 1922 г. Главлита, Госиздату
доверено было самостоятельно цензуровать свои книги).
Более того, в течение второй половины 1922 г. — види­
мо потому, что на местах органы Главлита проходили
пока стадию организации, — Политотдел Госиздата вы­
полнял функции тотальной предварительной цензуры.
В Петрограде, например, 26 июля 1922 г. было издано
такое распоряжение Горисполкома: «Все редакции, из­
58


дательства, типографий и отдельные лица должны пред­
ставлять в Политотдел весь предполагаемый к отлечатанию материал; типографии не могут приступать к набо­
ру каких-либо изданий впредь до получения из Полит­
отдела Госиздата визы на разрешение». Одновременно
с этим предписывалось «всем редакторам, издательст­
вам, владельцам книжных магазинов, заведующим ти­
пографиями, металлографиями и фотографиями (!) в
недельный срок явиться в Политконтроль ГПУ (Поч­
тамтская, 13) для заполнения регистрационной карточ­
ки. За уклонение от настоящего постановления винов­
ные будут привлекаться к судебной ответственности»
(I — ф. 35, оп. 1, д. 24, л. 22).
За деятельностью Политотдела и ГИЗа в целом
внимательно следил сам руководитель государства. По
воспоминаниям Н. Л. Мещерякова, возглавлявшего Ре­
дакционную коллегию, В. И. Ленин «интересовался
буквально всем и доходил часто до самых мелких под­
робностей» и. В беседе с Мещеряковым он интересовался
тем, как определяется ценность книги и пригодность ее
для печати: узнав, что рукописи просматриваются «ав­
торитетными коммунистами», он согласился с Такой
практикой, подчеркнув особую ответственность рецен­
зентов. Далеко не все его устраивало в работе ГИЗа,
допускавшего, с его точки зрения, просчеты, как, напри­
мер, с изданием книги известного экопомиста-аграрника
С. Маслова «Крестьянское хозяйство» или брошюры с
материалами конгресса III Интернационала. О послед­
ней он писал: «...Великое историческое событие опозоре­
но подобной брошюрой»12. Именно с него началась не­
бывалая в истории практика, когда верховный прави­
тель становился и верховным цензором страны.
Особые обязанности были возложены на Политот­
дел ГИЗа в связи с обнародованием 28 ноября 1921 г.
декрета Совнаркома «О платности произведений непе­
риодической печати». Как и ранее, на него были возло­
жены функции предварительной цензуры для продукции
всех без исключения издательств. Началось оживление
в книгоиздательском деле, оживился и Политотдел. Бы­
ла разработана форма особого бланка, который должен
был быть заполнен политредактором на каждую посту­
пившую рукопись: «Автор. Название. Точное указание
мест политически недопустимых или сомнительных.
В сложных случаях указать мотивы». За один только
59


1923 г. ГИЗом было отклонено около 3 тысяч рукопи­
сей, снабженных пометкой: «Не пойдет». Среди них
произведения Саши Черного, Леонида Андреева, Мари­
ны Цветаевой, Ивана Бунина, Федора Тютчева, Осипа
Мандельштама и других крупнейших русских писате­
лей.
Приведем некоторые образны «творчества» политредакторов/хранящиеся в архиве ГИЗа (далее цитиру­
ются «Материалы о рукописях, просмотренных до их
издания» — III — ф. 395, оп. 9, д. 338, лл. 26—48). По
их требованию подверглась жесточайшей переработке
рукопись антологии «Деревня в русской поэзии» (Из­
бранные произведения русской литературы), подготов­
ленная поэтом Г. Орешиным. Мотивы: «Современная
поэзия представлена Блоком, Бальмонтом, Буниным и
другими поэтами, конечно, не дающими никакого пред­
ставления о быте современной деревни. Необходимо
сборник переработать, изъяв все стихотворения поэтовэмнгрантов, а из стихотворений новых поэтов оставить
только те, которые действительно отражают современ­
ный быт деревни и являются характерными для совре­
менной поэзии».
Цензоры ГИЗа постоянно высказывают претензии к
произведениям, которые «уводят от действительности»,
требуют «осовременить» издательский репертуар. Такие
требования предъявлены были даже к сборнику пьес
А. Н. Толстого «Горький цвет», автору, который «сме­
нил вехи», вернулся из эмиграции и встречал, в общем,
благосклонное отношение в надзирающих за печатью
инстанциях. «Все пьесы, — старые, — пишет политредактор, — деревенский и мещанский быт». Но все-таки не
рискнул вообще запретить этот сборник: «Издать мож­
но, но без марки ГИЗа». Такая резолюция помещалась
и в других отзывах: ГИЗ заботился о своей «незапят­
нанной чести» официозного издательства.
Недопустимы христианские, религиозные мотивы в
издаваемых им и другими издательствами книгах. На­
пример, в монографии Н. С. Моргунова «Перов и Репин»
предложено было «изъять в очерке о Перове доказа­
тельства религиозности последнего». Видимо, автор,
крупный искусствовед Н. С. Моргунов (1882—1948), не
пошел на это; в 1924 г. он выпустил монографию об од­
ном И. Е. Репине.
В книге Свянковской-Ворониной «Резьба на кости»
60


предложено исключить рассуждение автора «о роли в
искусстве крупных монастырей Севера» или изменить
его «в прошедшем времени». В знаменитых «Записках»
Бенвенуто Челлини, снабженных предисловием А. К.
Дживелегова, предписано «развить предисловие в той
части, где Дживелегов дает общую характеристику эпо­
хи, углубив социологический подход. Места, где гово­
рится о религии, сгладить» («Указания, — с удовлетво­
рением замечает рецензент, — выполнены»), П. П. Му­
ратова, автора известной монографии «Образы Италии»,
упрекнули в том, что «подход автора к искусству Ита­
лии, конечно, не марксистский, и даже не исторический.
Больше того: вся книга проникнута христианским то­
ном по отношению к старым церквям, любованием гер­
цогскими фамилиями и благородными патрициями. Все
симпатии автора явно на стороне этой пышной аристо­
кратии. Чувствуется во всем тоне глубокое сожаление
о миновавшей эпохе феодализма. Книга по меньшей ме­
ре устарела для настоящего времени». Книга, подготов­
ленная берлинским представительством ГИЗа, была
признана «не подлежащей изданию».
Политотдел вникал даже в содержание статей, пред­
назначенных к публикации в журналах. Например, из;
статьи Едемского «Этнологические наблюдения в Пинежском крае», предназначенной для вологодского жур­
нала «Север», изъяты были «выводы автора о религи­
озных настроениях местных жителей». Постоянно встре­
чаются требования со стороны Политотдела снабдить
книги «марксистскими предисловиями». Например,—
для «Избранных сказок для юношества» М. Е. Салты­
кова-Щедрина— «необходимо предисловие литераторамарксиста, дающее подробный очерк эпохи». Такое же
предисловие потребовали к «Гаврилиаде» А. С. Пушки­
на: «Можно печатать только с предисловием, разъяс­
няющем антирелигиозное значение произведения».
Запрещались к публикации любые положительные
отзывы о королях и королевской власти. Вот отзыв о
книге Б. И. Ярхо «Поэзия первого возрождения»: «Ми­
стические религиозные стихи, панегирики панам, коро­
лям и т. п., столь свойственные средневековью, освеще­
ны с идеалистической точки зрения. Неприкрыто скво­
зит влюбленность автора в средневековье». Жертвой
Политотдела стала даже инсценировка по любимому
всеми детьми роману Марка Твена «Принц и нищий» —
61


под тем предлогом, что в ней «осталась апология коро­
левской власти (бывает и хорошая власть!?), несмотря
«а переделку».
Из «Краткого очерка жизни Ильи Мечникова» бы­
ла «изъята двусмысленная фраза об отвращении Меч­
никова к насилию, которая может быть понята (под­
черкнуто нами — А. В.) как отрицание Мечниковым
всякой революции». Перечень такого рода претензий к
текстам, которые звучат «двусмысленно», вызывают у
читателя «нежелательные» аллюзии и параллели, может
быть продолжен. Иногда они звучат уже совсем абсурд­
но-сюрреалистически, например такое: «Предисловие не
годится для русской действительности. Изъять», адресо­
ванное... «Атласу по анатомии», переведенному с немец­
кого (что, у нас и анатомия другая?).
Или — резолюция на перевод романа Д. Голсуорси
«Дом сквайра»: «Тема романа — свободомыслие англий­
ских лордов в вопросах традиционного быта. Для на­
шей современности устарела. Книга не нужна». Такие
отзывы были бы украшением сборника курьезов, кото­
рыми так богата история отечественной цензуры. Совет­
ские Красовские ни в чем не уступали своим предшест­
венникам.
С предельной настороженностью и подозритель­
ностью относились политредакторы к творчеству совре­
менных поэтов и прозаиков. Даже правоверный проле­
тарский поэт Ф. С. Шкулев не всегда мог угодить их
вкусу, как, например, строками стихотворения, предпо­
лагавшегося к публикации в его сборнике «Кузнецы.
Трудовые песни»:
Эй, тальяночка, гармошка,
Весели родную Русь.
Для тебя, моя Матрешка,
В коммунисты запишусь.
Эти строки, — снижавшие образ коммуниста, велено
было вычеркнуть, как «недостаточно идеологически вы­
держанные».
Отвергнут был Госиздатом в том же, 1923 г., сбор­
ник рассказов Ильи Эренбурга «Неправдоподобные ис­
тории», поскольку «все семь рассказов объединены од­
ной идеей, идеей того, что идет неизбежный и в неиз­
бежности своей жестокий большевизм. Его боятся
62


мещане, рассыпанные в московских углах, в «розовых до­
миках», дрожат, не понимают... и от непонимания и от
бессилия теряют еще больше способность понимания.
Слишком старым веет от этих рассказов. Должно быть
они написаны старым Эренбургом. В условиях нашей
современности, когда так называемый «военный комму­
низм» сделал свое дело, отжил, некоторые переживания
персонажей Эренбурга становятся просто непонятными...
Переживания их уже чужды нашему времени. Теперь и.
обыватель другой! Поэтому эта книга, как не отвечаю­
щая настроению современности, не представляет инте­
реса для рынка. Печатать не следовало бы». Другим
почерком па этом докладе нанесена резолюция: «Откло­
нить» (III — ф. 394, оп. 1, д. 387, л. 70). Здесь уже цен­
зор выступает от имени читателя, и даже объясняет свое
решение изменившейся, с его точки зрения, ситуацией
на книжном рынке. Сборник рассказов Эренбурга под
таким названием все же вышел, но в Берлине, в изда­
тельстве Сергея Ефрона (1922 г.).
Запрещен был Политотделом в 1923 г. сборник за­
мечательной прозы Марины Цветаевой, эмигрировавшей
к этому времени из России. В этом, как и в других слу­
чаях, высказываются не столько политические, сколько
«эстетические» претензии. «Проза, лишенная всякого
смысла. Море слов о каких-то неведомых вещах и на­
строениях. Бессвязные афоризмы, заметки, безумный
лепет... Такую галиматью печатать невозможно» (Там
же. Л. 179). Об уровне рецензентов из Политотдела и
эстетических их вкусах свидетельствует и отзыв о рас­
сказах неподражаемого ОТенри: «Юмор автора неглу­
бокий, не идущий далее анекдота, это не шипы сатиры,
и даже не уколы, а просто гримасы, часто вызывающие
одно недоумение и не оправдывающие обычные в таком
случае преувеличения и неправдоподобность сюжета»
(Там же. Л. 353).
Если даже такие невинные вещи, как юмористиче­
ские рассказы ОТенри подверглись остракизму со сто­
роны Политотдела ГИЗа, то вообще не могло даже за­
ходить речи об издании произведений писателей, «не
принявших» и «не понявших» революцию. Показателен
в этом смысле эпизод с запрещением знаменитой книги
стихов Максимилиана Волошина «Неопалимая купина».
Вообще, надо сказать, нужно было быть немного наив­
ным, чтобы надеяться на выпуск в Госиздате этой по­
63


трясающей душу книги стихов о революции и граждан­
ской войне, о безумных и кровавых путях России, о
страшном красном терроре. Тем не менее, в 1922 г. Во­
лошин передал машинопись «Неопалимой купины» В. В.
Вересаеву для издания, как ошибочно пишут коммента­
торы парижского двухтомника поэта, в Политиздате
(это издательство возникло, как известно, только в 30-х
годах: речь, конечно, идет о Госиздате), добавляя — на
сей раз вполне справедливо, — «но этот замысел не осу­
ществился»13. Документы Политотдела помогут выяс­
нить мотивы, по которым эти стихи были запрещены.
На обычном бланке политредактора написан следующий
отзыв:
«В чисто художественном отношении стихи безус­
ловно хороши, но в политическом отношении многие из
них нецензурны. Таковы, например, «Красногвардеец»,
«Матрос», «Террор», «Хвала Богоматери», «Заклинание
о Русской Земле». Эти стихотворения не могут быть
разрешены для печатания даже частными издателями.
В остальных стихотворениях имеется целый ряд нецен­
зурных мест. Кроме того, общий тон всех произведений
Волошина абсолютно неприемлем для Государственного
издательства. Это какая-то интеллигентская мешанина
из великороссийского национализма, православного бла­
гочестия и слюнявого брюзжания и филистерского воз­
дыхания по поводу «ужасов» революции и гражданской
войны. Этот сборник стихов в целом не может быть
разрешен для печатания. Могут быть изданы лишь от­
дельные стихи из I и IV отделов. Но и они не могут быть
рекомендованы для издания Госиздатом». Заключение
политредактора: «Не печатать» (подпись, к сожалению,
неразборчива) (III — ф. 396, оп. 9, д. 179, л. 356). По­
пытка Волошина и Вересаева была тогда обречена на
неудачу. Без ведома Волошина некоторые циклы «Нео­
палимой купины» — «Демоны глухонемые», «Стихи о
терроре» — были опубликованы отдельными книгами за
границей, в Берлине, в 1922—1923 гг. Спустя три года,
3 августа 1925 г., поэт все-таки решил издать эту книгу
на родине, обратившись в Главлит с заявлением, в кото­
ром указывал, что в нее включены произведения, опуб­
ликованные в свое время в различных периодических из­
даниях. Но в это время надеяться на выпуск книг в Со­
ветской России было еще более наивно, чем в 1922 г.,
тем более — добиться такого разрешения в Главлите14.
64


*

*

*

Среди сотрудников и руководителей Политотдела
ГИЗа — имена крупных деятелей советской литературы:
П. И. Лебедева-Полянского, критика и литературоведа,
который затем естественно перейдет на пост первого
руководителя Главлита и станет одним из главных пер­
сонажей второй части наших очерков, Дмитрия Фурма­
нова, ставшего с 1923 г. секретарем этого отдела, и дру­
гих. Автор «Чапаева» был одним из самых активных
сотрудников Политотдела и, надо сказать, самых бес­
пощадных. И в отзывах, так сказать, «внутренних», и в
опубликованных тогда в печати статьях, рецензиях, и в
личных «Литературных записях» он, прежде всего, бо­
ролся за «идейную», «пролетарскую» литературу. Ста­
рый большевик, видный издательский работник Н. Н.
Накоряков, посвятивший работе Фурманова в Госизда­
те специальную статью в 1929 г., писал: «На этом пути
легко поскользнуться и шлепнуться в болото попусти­
тельства классовым врагам, отдать им в руки книгу —
действенное орудие укрепления пролетарской культу­
ры»15. Фурманов на этом поприще ни разу не «шлеп­
нулся в болото попустительства», как изящно выразился
автор; напротив, он был беспощаден к «буржуазным»
писателям. Для него, или точнее, «для нас», для нашей
эпохи», как он пишет о Вяч. Иванове и Ахматовой, «это
никчемные, жалкие и смешные анахронизмы»; Бунин —
«политический барчук», Волошин — «тип последователь­
ного белогвардейца», «у которых он все время был «лю­
бимцем», чуждый современности писатель»; снова об
Ахматовой — «узость поэтического кругозора, крошеч­
ная певица старого, умирающего мира»16.
Но «каждому по грехам его...»: если Фурманову,
человеку молодому и не очень-то образованному, ис­
кренне, по-видимому, увлеченному «романтикой рево­
люции» и отдавшему ей себя, еще можно в какой-то
мере простить (во всяком случае, понять) его грех цен­
зорской работы в Политотделе ГИЗа, то этого нельзя
сделать в отношении других крупных деятелей литера­
туры. Речь пойдет, прежде всего, о Валерии Яковлевиче
Брюсове. Помнится, в студенческие годы читала нам
курс литературы начала XX века некая Шишмарева:
все бегали на ее лекции и с упоением ловили ее «пер­
лы». Один такой перл запомнился — лекцию о Брюсове
она начала так: «Валерий Яковлевич Брюсов — начал
3 -2 7 3

65


родоначальником символизма, а кончил... членом Ком­
мунистической партии». Проявляя еще до революции
склонность к жесткому диктаторству в «поэтическом це­
хе», он, наконец, нашел себя. Исчерпывающе-точную ха­
рактеристику дал ему Владислав Ходасевич: «В комму­
низме он поклонился новому самодержавию, которое, с
его точки зрения, было, пожалуй, и лучше старого...
Ведь у старого самодержания не было никакой офици­
ально покровительствуемой эстетической позиции — но­
вые же в этом смысле хотели быть активными. Брюсо­
ву представлялось возможным прямое влияние на ли­
тературные дела; он мечтал, что большевики откроют
ему долгожданную возможность «направлять» литера­
туру твердыми, административными мерами»17. В дру­
гом очерке («Книжная палата») Ходасевич пишет, что
волею судеб он стал в 1918 г. своего рода наследником
Брюсова по руководству подотделом учета и регистра­
ции Московской книжной палаты. До него доходили
слухи, что «служебное рвение» Брюсова «простиралось
до того, что он позволял себе давать начальству советы
и указания, кого и что следует пощадить, а что прекра­
тить... Не будучи советским цензором «де юре», он им
все-таки очутился на деле». Ходасевич вспоминал об
этом спустя много лет, уже в Париже, и сам оговарива­
ется: «Не знаю, насколько такие слухи справедливы и
на чем основывались», тем более, что в делопроизводст­
ве подотдела он не нашел никаких «письменных следов
деятельности Брюсова»18. Да он и не мог бы их найти,
поскольку это учреждение потеряло тогда какие-либо
цензурные функции. Видимо, до него доходили слухи
о более поздней деятельности Брюсова — на посту за­
ведующего Московским библиотечным отделением Наркомпроса и рецензента Госиздата.
На первом посту Брюсов принимал самое ак­
тивное участие в разработке и выполнении дек­
рета Совнаркома «Об охране библиотек и кни­
гохранилищ РСФСР».
Несмотря на «гуманисти­
ческое» свое название,
декрет этот предусмат­
ривал реквизицию частных библиотек, насчитывающих
более 500 томов: в других случаях владелец должен был
доказать, что книги ему нужны не «для утехи», а для
профессиональных, научных, в частности, занятий. Р а­
финированный эстет и эрудит Брюсов пошел еще даль­
ше. В особой записке «О реквизиции частных библио-


тек» он доказывал, что все библиотеки, находящиеся в
личном пользовании, сохраняются в нем только времен­
но— «до полного осуществления идеала социализации
всех областей жизни»19. «Герой труда», как назвала
Брюсова в посвященном ему очерке Марина Цветаева,
не поленился подсчитать, сколько же временно, «до на­
ступления социализации», нужно книг человеку: для
специалиста, по его мнению, достаточно 2 тысяч книг,
а научному работнику и «литератору в широком смысле
слова» — не более 6 тысяч; прочие обойдутся, согласно
декрету, пятью сотнями. И хотя, справедливости ради,
заметим, что в архивах хранится немало «охранных гра­
мот», выданных за подписью Брюсова крупнейшим дея­
телям науки и культуры, он, тем не менее, свято и не­
укоснительно соблюдал пункты декрета. Как писал в
1924 г. в некрологе, посвященном смерти Брюсова, его
непосредственный начальник, нарком просвещения А. В.
Луначарский, «Брюсов относился в высшей степени
серьезно к своему вступлению в партию и гордился зва­
нием коммуниста»20. Многие писатели были поражены
такой метаморфозой «символиста-эстета», но наиболее
проницательные ничего удивительного и странного в ней
не нашли. И. А. Бунин записал тогда в своих дневниках:
«О Брюсове: все левеет, почти уже форменный больше­
вик. Не удивительно. В 1904 г. превозносил самодержа­
вие, требовал (совсем Тютчев) немедленного взятия
Константинополя. В 1905 появился с «кинжалом» в
«Борьбе» Горького. С начала войны с немцами стал
«ура-патриотом». Теперь— большевик»21.
Брюсовский «большевизм» особенно наглядно проввился в Госиздате РСФСР, и хотя формально он не
находился в штате политотдела и других редакций, а
был лишь сторонним рецензентом рукописей, на деле
он стал самым правоверным и очень требовательным
цензором. Видимо, это и имеет в виду Ходасевич, опи­
раясь на «слухи». Теперь можно с полной определен­
ностью сказать, что они были вполне справедливы. Его
«внутренние рецензии», сохранившиеся в архиве Госиз­
дата, неопровержимо свидетельствуют, что Брюсов —
хотя порой натужно и крайне фальшиво — неизменно
проявлял «классовое чутье». Так, например, он выска­
зался против публикации стихотворений есенинско-клюевского пошиба (некоего Карпова) в сборнике «Цве­
тень», поскольку, заметил.у поэта «крайнее пристрастие
67


к образам и терминам церковным, религиозным» Р2. Не
угодил ему даже такой чисто пролетарский поэт как
С. А. Обрадович представленной рукописью сборника
«В граните», и не столько потому, что «его стихи еще
очень несамостоятельны, часто—просто перепевы дру­
гих поэтов» (это еще можно было простить пролетар­
скому поэту), сколько «главным — в них нет, или очень
мало, того нового, что мы ждем от пролетарской поэзии»
(III — ф. 395, оп. 9, д. 339, л. 2).
Не постеснялся Брюсов расправиться даже со сво­
им собратом по символизму, Константином Бальмонтом.
Последний представил в 1920 г. составленный им сбор­
ник «Революционная поэзия Европы и Америки. Шел­
ли», но рукопись, к несчастью, попала к Брюсову. Ве­
ликий Шелли явно не пришелся ему по нраву. «Рево­
люционным поэтом, — пишет в своем отзыве Брюсов,—
Шелли не был. Чтобы составить свой сборник, Бальмон­
ту пришлось включить в него стихи, лишь очень условноимеющие отношение к революции (например, то, где
говорится о «свободе» ветра — «Песнь к западному вет­
ру»), или стихи, имевшие временное значение, ныне не­
понятные без подробных комментариев, или, наконец,
проникнутые вовсе не революционными настроениями
(например, «Стоик», написанное при известии о смерти
Наполеона...)». По мнению Брюсова, бальмонтовский
сборник «не дает революционного настроения», так как.
высказываемые идеи весьма общи и неопределенны (а,
частью, и противоречивы). В лучшем случае неподго­
товленный читатель может заключить: английский поэт
Шелли тоже иногда сочувствовал, кажется, революции...
Все это позволяет признать издание книжки излишним»
(III — ф. 396, оп. 8, д. 277, л. 63). В результате сборник
Шелли так и не вышел в свет. В серии «Революционная
поэзия Европы и Америки», подготовленной Бальмон­
том, вышел только сборник, посвященный поэзии Уит­
мена (М.; ГИЗ, 1921).
Столь же отрицательным было отношение Брюсова
к представленной в 1920 г. замечательной поэтической,
книге А. П. Чапыгина «На лебяжьих озерах». Он выска­
зался против ее издания, поскольку она «очень устаре­
ла, напоминает произведения 3. Гиппиус, Сологуба*
М. Кузьмина и других». «Герой романа и манера пись­
ма, — продолжает он, — определенно близки к «дека­
дентскому» периоду нашей литературы. В том же духе
68


стихи, вставленные в роман. Поэтому высказываюсь
против его издания» (Там ж,е, л. 60). И это пишет Брю­
сов, претендовавший в свое время на роль главы новой,
«декадентской» поэзии! Он действительно «шел впереди
прогресса», изо всех сил стараясь угодить новой власти.
Примечательно, что в случае с Чапыгиным он уга­
дал и даже предвосхитил в чем-то самого Л. Д. Троцко­
го, который спустя три грда выразил крайнее свое не­
удовольствие в связи с изданием петроградским отде­
лением ГИЗа книги А. П. Чапыгина, правда, другой —
«По звериной тропе». Самого «высочайшего» окрика
найти пока не удалось, но вот что пишет ему в ответ
глава отделения И. И. Ионов. 9 марта 1923 г.: «В 1922 г.
в Петроградском отделении ГИЗа вышла книга расска­
зов Чапыгина «По звериной тропе». Книга вызвала
справедливое с Вашей стороны негодование, по поводу
которой Вы сказали, что эту книгу издавать при ее
внешних достоинствах не следовало бы. Вы сочли необ­
ходимым обратить на это внимание высшего партийного
органа и произвели по этому случаю расследование. Ви­
новником оказался я». Далее провинившийся издатель
оправдывается тем, что Чапыгин — «известный в лите­
ратуре писатель-крестьянин», что «подкупила его про­
стота», тем более, что он часто печатается в журнале
«Красная новь», «там, где сотрудничаете Вы» (каков
ход?! — А. Б.). Петроградский Губком поставил Ионову
«на вид» его проступок, но он все-таки протестует: «Я
все-таки думаю, что вина моя не настолько велика, что­
бы после пятилетней работы в области государственного
издательства мне нужно было по партийной линии де­
лать выговор». В качестве своего оправдания он выдви­
гает любопытный тезис: оказывается, «действительно
крупные злоупотребления в области издания книг» со­
вершаются в Москве. Далее следует настоящий донос
на «идеологические промахи» в ряде книг, даже такой,
как «Краткий очерк физиологии человека», «на которой
стоит марка Госиздата» (хотя книга и напечатана была
в Берлине). «Открываю предисловие и читаю, — продол­
жает Ионов, — что «телеологическое понимание явлений
есть именно естественное понимание». Он считает эту
книгу «вредной и антинаучной»... «сколько золота ис­
трачено на нее, в то время, как здесь, в России, мы ве­
дем борьбу с буржуазными учеными, ополчившимися на
наше материалистическое понимание жизни». Доносит
69


Ионов и на хрестоматию «Наша книга», изданную в
Петрограде рабочим
кооперативным издательством
•«Прибой», отдельные страницы которой «как будто пе­
репечатаны из Закона Божия». «Право, тов. Троцкий,—
заключает он свою жалобу, — издание рассказов Чапы­
гина не стоящий внимания эпизод на фоне приводимых
мною фактов» (I — ф. 35, оп. 3, д. 23, л. 1—2). Что же,
таковы времена и таковы нравы!
Но вернемся к нашему «герою труда»... Несмотря
на все свои старания, его все-таки воспринимали как
чужого, «не нашего». Даже правоверная, казалось бы,
статья его 1920 г. «Пролетарская поэзия» вызвала на­
рекания со стороны еще более правоверного большеви­
ка, председателя «Пролеткульта», уже знакомого нам
П. И. Лебедева-Полянского, особенно — крайне осто­
рожное заявление Брюсова, что «новая культура всег­
да была синтезом нового со старым». «Всякий созна­
тельный пролетарий, — дает ему отповедь будущий на­
чальник Главлита, — понимает, что эту мысль не дока­
жешь не только на трех страницах, но и в целой книге.
А злые языки утверждают, что В. Брюсов — комму­
нист»23. Позднее, в 1923 г., главлитовский отзыв о жур­
нале «ЛЕФ» в качестве «плюса» журналу выставляет
его «борьбу с ошибочными оценками мнимого сближе­
ния с революцией таких художников, как Городецкий,
Брюсов и др.» ( I —ф. 31, оп. 2, д. 13, л. 99).
Еще в 1905 г. в стихотворении «Грядущим гуннам»
он «встречал» тех, «кто меня уничтожит, приветствен­
ным гимном», призывал их:
Сложите книги кострами,
Пляшите в их радостном свете,
Творите мерзость в храме,—
Вы во всем неповинны, как дети!
А мы, мудрецы и поэты,
Хранители тайны и веры,
Унесем зажженные светы
В катакомбы, в пустыни, в пещеры.
Такое провоцирование «малых сих, не ведающих
что творят», выглядит особенно отвратительным и чудо­
вищным в свете благополучной карьеры «мэтра поэзии
и поэтов» в советское время. Мечты его сбылись, книж­
ная культура подверглась невиданному уничтожению,
и он сам, в противоположность своему обещанию «уне­
70


сти зажженные светы» в катакомбы, дабы сохранить их,
приложил к этому руку.
Но и на его собственные книги тогда нашлась уп­
рава, причем со стороны своего собрата по рецензент­
ской работе для ГИЗа, еще более ортодоксального, еще
более «пролетарского» писателя, — А. С. Серафимови­
ча. Рецензируя 7 февраля 1921 г. рукопись книги стихов
Брюсова «В такие дни», в которую вошли произведения
1917—1918 гг., он также нашел в ней массу недостат­
ков, главным из которых считал «недостаток бодрых
тонов». «Литературно, гладко, внешне-ярко, — так начи­
нает Серафимович свой отзыв, но: — «Пролетариат, как
класс, здесь не чувствуется, — есть просто народ, просто
Россия. В своих революционных стихах поэт — не рево­
люционер, а просто благообразный, благорасположен­
ный к революции обыватель. Чувствуется глубоко-ин­
теллигентская оторванность от подлинной жизни чело­
века, который, по-видимому, искренно хочет подойти к
революции. Есть и не из области революции стихи.
Вклада в пролетарскую революционную литературу это
не сделает...» Но, вспомнив, видимо, о заслугах Брюсо­
ва перед республикой, он делает такую примечательную
оговорку: «Обращаю только внимание на стихотворение
«Третья осень»—в нем разруха республики написана в
необычайно сгущенных, преувеличенных тонах, что вы­
купается второй частью, где звучат бодрые ноты» (III —
ф. 395, оп. 9, д. 16, л. 27). Но и «криминальное» стихо­
творение Брюсова заканчивается «бодрой», оптимисти­
ческой нотой:
Эй, ветер, ветер! Поведай,
Что в распрях, тоске, в нищете
Идет к заповедным победам
Вся Россия, верна мечте...
И тем более — строки из стихотворения «Серп и
молот»:
Зажжем над миром Серп и Молот...
Мир долго жил! Довольно лжи!
Как в осень плод поспелый золот!
В единый сноп, серп, нас вложи,
В единый цоколь скуй нас, молот!
Провозгласив в дореволюционном стихотворении:
«И Господа, и Дьявола равно прославлю я...», «родо­
71


начальник символизма» пошел служить последнему.
Зинаида Гиппиус, назвавшая свой очерк о Брюсове
«Одержимый», писала в 1922 г.: «Еще не была запре­
щена за контрреволюционность русская орфография,
как Брюсов стал писать по большевистской и заявил, что
по другой печататься не будет. Не успели уничтожить
печать, как Брюсов сел в цензора — следить, хорошо ли
она уничтожена, не проползет ли в большевистскую ка­
кая-нибудь неугодная большевикам пропаганда»24. Все
же она жалеет поэта, заканчивая очерк щемяще-груст­
ной нотой: «И в сожженной страстью душе, даже стра­
стью самой страшной и ненасытной, остается способность
к страданию. Как жестока жизнь. Как несчастен чело­
век».
Рецензировавший брюсовские стихи А. С. Серафимо­
вич, объявленный вскоре классиком советской литера­
туры, был одним из самых жестоких цензоров ГИЗа.
Главными его пунктиками при запрещении рукописей
были «непролетарское происхождение» или «антипролетарская сущность» творчества писателей: это словечко
было вообще универсальным в лексике сотрудников По­
литотдела. Приведем лишь один эпизод, точно харак­
теризующий его метод работы. В 1920 г. к нему посту­
пила рукопись книги, которой в дальнейшем суждено
было завоевать любовь читателей. Речь идет о замеча­
тельной книге петроградского историка Н. П. Анцифе­
рова «Душа Петербурга», и вот какой отклик нашла
она в «душе» Серафимовича:
«Книга рисует лицо города, лицо и душу Петербур­
га. Но рисует исключительно с точки зрения представи­
теля имущего класса. Он дает (довольно ярко) лицо
центральной части города — его дворцы, сады, памят­
ники, и совершенно не дает, ни одним словом не упо­
минает о той громадине, где труд, фабрики, нищета,
где современное рабство, — как будто есть только центр,
полный интереса, жизни, движения, своеобразия, а кру­
гом пустыня, мертвая, никому не нужная. Это создает
совершенно непролетарскую перспективу» (III — ф. 395,
оп. 9, д. 16, л. 10).
После такого убийственного отзыва книга Анцифе­
рова не могла быть издана, конечно, в 1920 г. Это уни­
кальное и в своем роде непревзойденное творение исто­
рика и писателя было издано лишь через два года. Тог­
да, в 1922 г., знаменитое, возобновившее свою деятель­
72


ность издательство Брокгауза и Ефрона выпустило ее
в свет, украсив замечательными гравюрами на дереве
А. П. Остроумовой-Лебедевой. Видимо, издательству
удалось тогда миновать Политотдел ГИЗа, представив
ее на суд Военно-революционной цензуры, которая кри­
минала в книге не обнаружила (об этом свидетельствует
разрешительная надпись на книге: «Р. Ц. № 2239»). Да
и найти таковой мог лишь бдительный Серафимович с
его предельно обостренным «пролетарским чутьем».
Претензии его к книге не имели под собой никакой поч­
вы. Н. П. Анциферов, разгадавший «душу Петербурга»
с помощью художественных образов, запечатленных в
творчестве многих русских писателей, — от Александра
Сумарокова до Александра Блока и Андрея Белого —
вовсе не ограничивался «аристократическим» Петербур­
гом, часто приводя описания его окраин в произведениях
А. С. Пушкина, Н. А. Некрасова, Саши Черного и дру­
гих поэтов. Анциферов убедительно доказывает, что
фантасмагория, мистериальность Петербурга чувствует­
ся не только в классическом центре, а в еще большей,
может быть, степени, в «Достоевских» его углах.
Сейчас книга Анциферова получила, как принято
говорить, «вторую жизнь»: она дважды вышла в 1990—
1991 гг. Двухтомное издание 1991 г. (издательство «Кни­
га») содержит, помимо «Души Петербурга», репринтное
воспроизведение другой книги Анциферова — «Петер­
бург Достоевского», украшенную гравюрами Мстислава
Добужинского, также выпущенной Брокгаузом и Ефро­
ном в свое время (1923 г.). По словам автора воспоми­
наний о писателе, Д. С. Лихачева, Петербург был для
Анциферова «живым существом, одушевленным, имею­
щим долгую жизнь... город был неотделим от людей, его
населяющих».
Пророчески и как нельзя более современно звучат
строки из предисловия к первому изданию, написанного
учителем Анциферова видным историком-медиевистом
Иваном Михайловичем Гревсом: «Петербург уже пере­
жил апогей своей славы, померк ныне его блеск. Но
умирает ли он, или только тяжко болен? Будем верить,
что он возродится... Теперь книга Н. П. Анциферова
поддержит к нему любовь: он призвал на помощь для
его истолкования столько замечательных голосов и при­
соединил к ним свое правдивое слово». Самому И. М.
Гревсу спустя несколько лет (в 1926 г.) тоже пришлось
73


испытать на себе тяжелую руку цензуры, уже «главлитовской», которая запретила печатать его очень поучи­
тельную книгу «Путешествие в воспитании юности».
Тогда он написал в ее защиту подробное письмо Лебе­
деву-Полянскому, исполненное чувства собственного до­
стоинства (полный текст этого письма и подробности
этого дела приведены далее, в разделе «Протесты писа­
телей и ученых против цензурного произвола»).
* * *
Таким образом, в 1919—1922 гг. сложилась доволь­
но своеобразная ситуация: власть нащупывала пути
создания системы предварительного контроля, идя от
практики откровенно-карательных репрессий против пе­
чати к тотальному превентивному надзору за ней. Пока
виднейшая роль в этом отведена была Политотделу
крупнейшего издательства.
2 . СУДЬБЫ ЧАСТНЫХ ИЗДАТЕЛЬСТВ

Как уже говорилось выше, судьба частных изда­
тельств после революции складывалась драматически.
Формально запрещены они не были, но работа их чрез­
вычайно затруднялась жесточайшим диктатом и моно­
полией государства, экономическими, в частности, мето­
дами принуждения. Если А. В. Луначарский относился
к частным издателям более или менее благосклонно,
считая, что им все же нужно оказывать поддержку, ког­
да есть «технические возможности», то первый руково­
дитель Госиздата В. В. Боровский находил «несвоевре­
менным и нецелесообразным растрачивать на это дело
бумагу, типографские средства и деньги. Излишне при­
бавлять, что литература, способная вредить политиче­
ской работе Советской власти, вообще не может полу­
чить законным образом техническую возможность печа­
тания»25.
До начала НЭПа частные издательства могли вести
работу в очень скромных размерах, но и она была край­
не затруднена различными независящими обстоятельст­
вами.
В преддверии НЭПа, в 1921 г., вокруг судеб част­
ных издательств разгорелась жаркая полемика в печа­
ти (тогда еще можно было «полемизировать» с всесиль­
ной властью). В журнале «Вестник литературы» (1921,
№ 3) появились открытые письма П. А. Кропоткина и
М. Горького VIII Всероссийскому съезду Советов в за­
74


щиту «вольных издательств». Первый из них писал:
«Недаром человечество целую тысячу лет боролось за
свободу печати, и недаром оно завоевало эту свободу
путем невероятных жертв. Убить эту свободу и отдать
громадную, вольную культурную работу в распоряжение
государственных канцелярий — значило бы выставить
вас, представителей рабоче-крестьянской России, слепы­
ми орудиями мрачного прошлого, и связать высокие
стремления социализма с прошлым насилием и торжест­
вом обскурантизма — власти тьмы». Не столь реши­
тельно, но все же поддержал частных издателей М. Горь­
кий, считавший, что «частные издательства можно по­
ставить под самый строгий контроль, но в данный мо­
мент нет никаких оснований уничтожать их, а напротив,
следует широко использовать энергию, все знания де­
лателей книг». Все же Горький к этому времени начи­
нает меняться, его покидает решительное неприятие
большевизма, высказывавшегося в свое время в «Не­
своевременных мыслях» (1917—1918 гг.). Он даже со­
ветует вождям лишь временно примириться с существо­
ванием частных издательств, «а когда Госиздат превра­
тится в живое, толковое и деятельное учреждение, —
оно покроет и вовлечет в себя все отдельные предприя­
тия, как свои органы»26. Такой «совет» Горького был
полностью принят властями, которые, примирившись с
необходимостью частного издательского дела в годы
Нэпа, затем полностью его ликвидировали.
Но другие крупнейшие деятели культуры того вре­
мени высказывались в защиту гонимых издателей более
последовательно и бескомпромиссно. В одной из по­
следних, предсмертных статей А. А. Блока, посвященной
издательству «Алконост» (1921 г.) звучат пророческие
слова, как бы предвосхищающие грядущие последствия:
«Закрытие всех частных издательств и объединение из­
дательского дела в государственном было бы новым
шагом к опровинциаливанию жизни, к уничтожению ос­
татков культуры... Новый опыт с издательствами дол­
женствует, очевидно, сделать мысли и мечты нищими,
подстриженными, чтобы вслед за тем объединить их в
одной газетной передовице, превратить лебедей в единую
курицу...»27. К нему присоединяется академик И. П.
Павлов, который даже в годы Большого Террора прояв­
лял поразительную независимость. Отвечая на анкету
П. Витязева, разосланную в 1921 г. выдающимся деяте­
75


лям культуры и науки, он писал тогда: «...Свободное по
существу, щепетильное, животрепещущее дело облекания знаний, мыслей и чувствований человека... сосредо­
точить в сухо официальных, все шаблонирующих руках
государственного чиновничества — это плохо думать о
высшей стороне человеческой натуры и желать подавить
и задавить ее»28.
Сам П. Витязев (Ферапонт Иванович Седенко,
1886—1938), один из крупнейших книговедов, библио­
графов и книгоиздателей тех лет, совершил в 1921 г.,
можно сказать, самоубийственную акцию, выпустив в
Петрограде, минуя цензурные инстанции (на ней даже
нет обязательного грифа «Р. В. Ц.»), брошюру «Частные
издательства в Советской России». Он прямо и откры­
то заявляет в предисловии: «Борьба ведется слишком
неравная. У наших противников вся полнота власти, в
их руках вся повременная и периодическая печать. Все
попытки автора выступить легально в «дискуссионном
порядке» не дали никаких положительных результатов.
И для него остался только один старый и уже не раз
испытанный путь — прибегнуть к помощи «вольного пе­
чатного станка» и выпустить свою брошюру явочным
порядком». Удивительно, но такой поступок издателя
обошелся тогда, видимо, безо всяких последствий для
него, но в той неразберихе, которая царила в «доглавлитовский» период нашей печати, он мог пройти еще не­
замеченным; о нем, возможно, вспомнили спустя 17 лет,
когда Витязев сидел под следствием на Лубянке. Бро­
шюра Витязева —поразительный памятник эпохи, цен­
нейший источник по истории советской цензуры того
времени. Сам ом был активным участником издательст­
ва «Начатки знаний», владельцем интереснейшего изда­
тельства «Колос», и великолепно разбирался, зная дело
изнутри, в самой цензурной кухне. Он дает полные ха­
рактеристики всем крупным изательствам 1918—1921 гг.,
приводит массу сведений о цензурных притеснениях со
стороны Госиздата и других инстанций, цитируя под­
линные документы.
Приведем лишь одну, как мне представляется, край­
не показательную историю. Витязев сообщает, что руко­
водитель Госиздата Боровский запретил «Колосу» из­
дать сочинения Н. К. Михайловского, крупнейшего пуб­
лициста и литературного критика, кумира радикально
настроенной народнической интеллигенции последней
76


трети XIX в. «Государственное издательство, — писал
он в редакцию «Колоса», — находит несвоевременным из­
дание полного собрания сочинений Н. К. Михайловско­
го и рекомендует вам употребить имеющуюся у вас бу­
магу на печатание литературы агитационного характе­
ра» (отношение от 2 марта 1920 г. № 1904; у Витязева
«с. 23). Интересно сопоставить с этим цензурным делом
один пассаж из книги Н. А. Бердяева «Истоки и смысл
русского коммунизма» (с. 56—57. Париж, 1955): «Ин­
теллигенция должна давать народу знания, просвещать
•его сознание, служить интересам народа и делу его ос­
вобождения, но сохранять независимость в мнениях, в
идеях (речь идет о точке зрения народнической интел­
лигенции.— А. Б.). Михайловский выразил это в сле­
дующей фразе: «Если бы революционный народ вторгся
в мою комнату и пожелал разбить бюст Белинского и
уничтожить мою библиотеку, то я боролся бы с ним до
последней капли крови». Интересно, выполнил ли бы он
свое обещание в 1917—1920 гг., когда «революционный
народ» подвергал массовым погромам, поджогам и раз­
граблению (это в «лучшем» случае) библиотеки круп­
нейших писателей и ученых, а сами вожди его предпи­
сали ограничивать их пятьюстами книгами?! Сам Н. А.
Бердяев точно, хотя и очень едко, замечает по этому
поводу: «Разбить же бюст Белинского захочет револю­
ционный народ именно потому, что он проникается не­
которыми идеями этого самого Белинского. В этом па­
радокс революционной мысли». Примечательно также,
что, учитывая заслуги Михайловского перед русским
революционным движением, советское правительство
постановило (согласно так называемому «ленинскому»
декрету о монументальной пропаганде) воздвигнуть ему
памятник. Но, видимо, руководитель Госиздата вовремя
вспомнил о том, что сам Ленин, в ранних своих рабо­
тах, подвергал Михайловского, как «главу поздних на­
родников», самой жесточайшей критике. Да и «печата­
ние литературы агитационного характера», по его мне­
нию, несомненно предпочтительней...
Власти вообще подозрительно относились к преж­
ним кумирам, «не доросшим» до исторического материа­
лизма. На роль цензоров, как уже отмечалось, претен­
довали тогда многие инстанции. Так, в 1920 г. потребо­
вал на предварительный просмотр рукописи упоминав­
шийся уже выше петроградский «комиссар по печати»
77


Лисовский, заподозривший что-то неладное в предполо­
женной к изданию «Колосом» книге другого крупнейше­
го публициста-народника — П. Л. Лаврова — «Социаль­
ная революция и задача нравственности». Как пишет
Витязев, пришлось разъяснять еще одному надсмотрщи­
ку, что это «тот самый» Лавров, который написал «Па­
рижскую Коммуну», издавал за границей «Вперед»... чтосочинения Лаврова уже достаточно задерживала «цар­
ская цензура», благодаря которой он и издается с опоз­
данием не более не менее, как на целые 25 лет!» (с. 23).
Витязев считал, что такое «соперничество» двух го­
сударственных структур — крупнейшего книгоиздатель­
ства и отделов печати Советов — наносит страшный вред
культуре. Госиздат сплошь и рядом отменяет решения
последних, вмешивается в мельчайшие детали работы.
Все общественные и частные издательства, по его мне­
нию, должны быть изъяты из ведения Госиздата, кото­
рый «не имет сил справиться со своей текущей работой»,
тем более, что он уже в «достаточной степени проявил
свое враждебное отношение к негосударственным изда­
тельствам». Витязев полагал, что контроль за ними нуж­
но передать Нагжомпросу, но с тем, чтобы он «не повто­
рял ошибок Госиздата», и предоставил большую свобо­
ду таким книгоиздательствам, не претендуя при этом, в
частности, на выдачу разрешений на каждую книгу в
отдельности. Именно Наркомпрос более всего, с точки
зрения бесстрашного книгоиздателя, «ответственен за
судьбы русской литературы, культуры и науки», Госиз­
дат же думает только о своей выгоде. «За узкими сте­
пами этого учреждения, — заканчивает Витязев свою
брошюру, — решается сейчас судьба того дела, которое
с такой силой и мощью служило нашей революции в
период царской России и которое так бесславно гибнет
в настоящий период, именуемый социалистическим»
(с. 55).
Уповая на Наркомпрос,-потому, может быть, что во
главе его тогда стоял относительно «либеральный ком­
мунист» А. В. Луначарский, издатель поддавался все
же некоторой иллюзии. ГИЗ и без того находился в сис­
теме Наркомпроса, да и позднее, с 1922 г., верховное
цензурное судилище — Главлит — подчинялся непосред­
ственно этому наркомату, что не мешало проведению
жесточайшей политики в отношении частных изда­
тельств.
78


В качестве приложения к брошюре Витязев поме­
щает открытые письма VIII Всероссийскому съезду Со­
ветов в защиту частно-издательского дела, подписан­
ные М. Горьким, П. Кропоткиным и другими деятелями
культуры, «Докладную записку Всероссийского союза
писателей наркому просвещения А. В. Луначарскому».
В последнем документе, в частности, говорится о том,
что книга «из явления мирового значения превратилась
в явление комнатного обихода... История не забудет того
'факта, что в 1920 г., в первой четверти XX века, рус­
ские писатели, точно много веков назад, до открытия
книгопечатания, переписывали свои произведения в од­
ном экземпляре и так выставляли их на продажу в
двух-трех книжных лавках Союза писателей в Москве
и Петрограде, ибо никакого другого пути к общению с
читателем им дано не было» (с. 62). Здесь упомянут
оригинальный феномен тех лет — создание так называе­
мых автографированных книг, переписывавшихся в ос­
новном поэтами и затем продававшимися в упомянутых
книжных лавках: Марина Цветаева назвала это «пре­
одолением Гутенберга»...
Через год, 30 декабря 1921 г., российские писатели
вынуждены были повторить свой протест, указав, что
за это время произошло еще большее ужесточение в
этой области, произвол Госиздата усилился, русская
литература «вымирает». Появились новые «внутренние
рогатки, которых русская литература не знала за все
предшествующее революционное время». Среди подпи­
савших этот документ—имена крупнейших деятелей
русской литературы и науки, в том числе Н. А. Бердя­
ева и Ю. И. Айхенвальда, насильственно высланных из
России осенью 1922 г. (V — ф. 597, оп. 3, д. 9, лл. 3—5;
полный текст этих документов см. в приложении «Про­
тесты русских писателей и ученых против цензурного
произвола»).
*

*

#

Как мог убедиться читатель, в эти годы — с середи­
ны 1919 по июнь 1922-го — коммунистический режим ис­
кал формы тотального контроля за печатным словом.
Чисто репрессивная, карательная политика 1917—
1918 гг., приведшая к практически полному исчезнове­
нию оппозиционной печати, начинает приобретать более
изощренные формы. Речь уже шла не о политической
79


оппозиции, а о «заблуждающихся интеллигентах», про­
бовавших отстоять свое право на мысль и воплощение
ее в печатном слове. Пока система полного ее подавле­
ния была все-таки громоздкой, неповоротливой, порою
непоследовательной, страдала обилием цензурных ин­
станций, претендовавших на монополию в этой области,
что иногда позволяло «проскользнуть» мимо них отдель­
ным авторам и издательствам.
Гражданская война закончилась, острота «классо­
вого противостояния» снизилась, пора, кажется, было
переходить к обещанному еще в ленинском «Декрете о
печати» 1917 г. прекращению «административного воз­
действия на печать»... Но, как выяснится из дальнейше­
го, это был самый примитивный демагогический лозунг,
который был снят, как только укрепилась новая власть.
В 1922 г., в связи с введением Нэпа и начавшимся
оживлением в книжном деле, назрела потребность в бо­
лее эффективной, одномерной и тотальной системе конт­
роля за печатным словом.
Путь к «Министерству правды» был открыт...


Ч А С Т Ь II
«МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ» ВСТУПАЕТ В Б О К


КАК БЫЛ СО ЗД А Н ГЛАВЛИТ
Шестое июня 1922 г. — одна из самых страшных,
роковых дат в истории страны: именно в этот день вы­
шел декрет Совнаркома о создании Главного управле­
ния по делам литературы и издательств («Главлит»).
«Забыв» о своих обещаниях на заре революции, боль­
шевистское правительство восстановило в полном объ­
еме институт тотальной предварительной цензуры, од­
ной из самых жесточайших, которые когда-либо знал
мир. Суждено было существовать этому учреждению
почти 70 лет.
Одной из главных причин его создания было ожив­
ление в книжном деле, особенно частно-кооперативном,
в начале Нэпа. Опасение, что издательства выйдут изпод контроля, нарушат монолитность культуры и идео­
логии, и вызвало появление такого централизованного
учреждения. Как уже отмечалось, в предыдущее пяти­
летие многие инстанции претендовали на роль контро­
леров печатного слова, но деятельность их была плохо
координирована, чем порой и пользовались некоторые
авторы и издатели. В партийные органы поступали сиг­
налы о царящем «на этом фронте» беспорядке, жалобы
на «конкурентов» и т. п. В «Докладной записке в Орг­
бюро ЦК ВКП(б) о работе советских органов по де­
лам печати», в частности, отмечалось: «В области регу­
лирования и руководства печатью мы имеем довольно
пеструю картину (множественность органов и учрежде­
ний)» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 2). Следовало поло­
жить этому конец...
Поиски оптимального решения продолжались в те­
чение первой половины 1922 г. Вначале решено было
создать такое универсальное цензурное учреждение на
=базе Политотдела Госиздата, который уже накопил «до•82


статочный опыт» в этой области. Заведующий этим от­
делом П. И. Лебедев-Полянский разработал «Положе­
ние о Политотделе округа», который бы являлся «орга­
ном Политотдела Главного управления Госиздата и
работал бы по его директивам». Он должен был осуществ­
лять превентивную цензуру, «не допуская изданий явно
реакционного направления, к каковым причисляютсякниги религиозные, мистические, антинаучные, полити­
чески враждебные Советской власти; газеты разреша­
ются только информационно-справочного характера;
журналы разрешаются по вопросам литературы, искус­
ства, техники, земледелия и специально научные» (I —
ф. 32, оп. 2, д. 2, л. 1).
Но примечательно: одновременно с Госиздатом на
роль всеобщего цензора стал претендовать Главполит­
просвет Наркомпроса, возглавляемый Н. К. Крупской.
Им было разработано встречное положение «О губерн­
ских политических комиссиях по делам печати» (6 фев­
раля 1922 г.). В состав каждой губернской политкомиссии должны входить представители от Губисполкома,
губполитпросвета и губчека. В их компетенцию входило
бы: «просмотр всех заявлений о разрешении книгоизда­
тельств, газет и журналов; наблюдение за деятельностью
частных и кооперативных издательств, а также предва­
рительный просмотр всех рукописей, предназначенных:
для печати» (Там же, л. 2). Видимо, тогда шла подспуд­
ная борьба различных ведомств за раздел сфер влия­
ния: прослышав о новом конкуренте, Политотдел ГИЗа
поспешил уже через неделю (13 февраля) разработать
и. разослать на места особую «Инструкцию к положе­
нию о губернских политотделах по делам печати». Цель
их: «наблюдение за частными и кооперативными изда­
тельствами и борьба с наводнением рынка любой, поли­
тически враждебной Советской власти религиозной,
мистической и вообще враждебной нашему строитель­
ству новой жизни» (Там же, л. 3): формулировка, как
мы видим, предельно широкая. Снова подчеркивалось
право Политотделов на просмотр всех рукописей, но в
инструкции появилось и нечто новое — упоминание о
«последующей цензуре всех произведений печати в От­
делениях цензуры ВЧК» с отменой обязательного преж­
де грифа В. Р. Ц. (Военно-революционной цензуры).
В этом соревновании не победило ни то, ни другое
учреждение. Главполитпросвету были отданы во владе­
83;


ние все массовые библиотеки, и он сыграл самую зло­
вещую роль в «очистке» их от «идеологически вредной»
литературы (это самостоятельный сюжет, не входящий
сейчас в наши задачи). Политотделу ГИЗа была дове­
рена цензура лишь собственных его изданий. Создано
было третье учреждение—Главлит РСФСР при Наркомпросе. Уже упоминавшийся выше автор (М. И. Щел­
кунов) тогда же, в 1922 г., считал, что последнее об­
стоятельство будет «гарантировать от приемов, могу­
щих нанести вред культуре страны. В этом его принци­
пиальная разница с цензурными учреждениями чисто
полицейского характера, находившимися у нас (до ре­
волюции) при М. В.Д.» *. Это, конечно, чистой воды ка­
зуистика: как раз в эпоху жесточайшего цензурного
террора, в царствование Николая I, Главное управление
цензуры подчинялось министерству народного просве­
щения, и, наоборот, в годы постепенной либерализации
ее, закончившейся в начале века отменой предваритель­
ной цензуры, она находилась в ведении министерства
внутренних дел. В свете дальнейших событий нам ста­
нет ясно, что подчинение Главлита Наркомпросу (вплоть
до 1936 г.) ничуть не помешало ему нанести величай­
ший «вред культуре страны».
Учитывая важность первого постановления о Глав­
лите, предопределившего на долгие годы направления
и сущность его деятельности, приведем сейчас наиболее
важные его статьи:
«1. В целях объединения всех видов цензуры печат­
ных произведений учреждается Главное управление по
делам литературы и издательств при Наркомпросе и
его местные органы при губернских отделах народного
образования.
2. На Главлит и его местные органы возлагается:
а) предварительный просмотр всех предназначенных к
опубликованию произведений, нот, карт и т. д.; б) со­
ставление списков произведений печати, запрещенных
к опубликованию.
3. Главлит воспрещает издание и распространение
произведений: а) содержащих агитацию против Совет­
ской власти; б) разглашающих военные тайны респуб­
лики; в) возбуждающих общественное мнение; г) воз­
буждающих национальный и религиозный фанатизм;
д) носящих порнографический характер.
4. Освобождаются от цензуры издания Коминтерна,
84


губкомов РКП и вся вообще коммунистическая партий­
ная печать, издания Госиздата и Главполитпросвета,
научные труды Академии наук.
9. Надзор за типографиями, борьба с подпольными
изданиями и их распространением, борьба с привозом
из-за границы неразрешенной к обращению литературы.
11. Заведующие типографиями, под страхом судеб­
ной ответственности, обязаны неуклонно следить за тем,
чтобы печатаемые в их типографиях произведения име­
ли разрешительную визу Главлита» (I — ф. 31, оп. 2,
д. 2, л. 17—18).
В дополнение к этому положению была разработа­
на «Инструкция местным органам Главлита», которым
предписывалось, в частности: не допускать к печати
произведений, носящих «явно враждебный по отноше­
нию к Советской власти характер», изымать из статей
«наиболее острые места (факты, цифры, характеристи­
ки), компрометирующие Советскую власть и Коммуни­
стическую партию»2. Примета времени в том, что эти
документы были вполне доступны и особого секрета из
них не делали: они публиковались в журналах и бюл­
летенях Наркомпроса, в сборниках «Основные дирек­
тивы и законодательство о печати», издававшиеся вре­
мя от времени с дополнениями до 1937 г. Но, конечно,
за кулисами разрабатывались дополнения и уточнения,
которые рассылались с грифом «Совершенно секретно»
по всем отделениям Главлита.
Из этих документов видно, что инициатива таких
поправок исходила из сферы высшего идеологического
и политического ■руководства страной. Верховный цен­
зор Лебедев-Полянский доносил в ЦК партии, что Глав­
лит руководствуется в своей деятельности Декретом
Совнаркома от 6 июня 1922 г. Но, «поскольку по раз­
ным причинам, в том числе и политического (подчерк­
нуто нами — А. Б.) характера, эти принципы не были
развернуты, была разработана в партийном порядке,
как проект Политбюро, инструкция «О мерах воздейст­
вия на книжный рынок». Через Агитпроп ЦК она была
прислана в Главлит, и легла в основу его практической
деятельности. Сводилась инструкция к следующим по­
ложениям:
«А) Главлит в области художественной литерату­
ры, по вопросам искусства, театра и музыки ликвиди­
85


рует литературу, направленную против советского строи­
тельства; 6) литературу по вопросам философии и
социологии ярко идеалистического направления не разре­
шать; в) литературу по естествознанию явно не мате­
риалистического направления не разрешать; г) из дет­
ской и юношеской литературы разрешать к изданию
лишь литературу, способствующую коммунистическому
воспитанию; д) из религиозной литературы разрешать
к печати лишь литературу богослужебного характера»
(V —ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 16).
В течение 1923 г. положение о Главлите «дораба­
тывалось» путем издания целого ряда циркуляров. В од­
ном из них, начинавшемся, в отличие от всех прочих, до­
верительным обращением «Товарищи!», Главлит даже
попытался обосновать необходимость самого себя в «но­
вых сложных условиях». «В настоящее время, — гово­
рилось в нем, — все большее значение приобретает
печатное слово, одновременно являющееся могучим сред­
ством воздействия на настроение разных групп населе­
ния Республики, как в наших руках, так и в руках на­
ших противников. Своеобразные условия пролетарской
диктатуры в России, наличие значительных групп эми­
грации, усилившиеся благодаря Нэпу материальные ре­
сурсы у наших противников внутри Республики, созда­
ли благоприятную атмосферу для выступления против
нас в печати. Цензура является для нас орудием проти­
водействия растлевающему влиянию буржуазной идео­
логии. Главлит, организованный по инициативе ЦК
РКП, имеет своей основной задачей осуществить такую
цензурную политику, которая в данных условиях явля­
ется наиболее уместной.
Опыт цензурного воздействия выдвигает два основ­
ные пути цензурной политики: первый путь — админист­
ративное и цензурное преследование, которое выража­
ется в закрытии издательств или отдельных изданий,
сокращении тиража, наложении штрафа и предании су­
ду ответственных лиц; второй путь — путь умелого идео­
логического давления, воздействия на редакцию путем
переговоров, ввода подходящих лиц, изъятия (!) наибо­
лее неприемлемых, и т. д. (I — ф. 31, оп. 3, д. 1, л. 87).
В другом секретном циркуляре от 21 августа 1923 г.
всем цензурным органам рекомендовалось особое вни­
мание обращать на художественную литературу и «без­
условно не допускать к печати произведений, пытающих­
86


ся в художественной форме исказить лицо нашей рево­
люционной общественности, носящих мелкобуржуазный
характер и направленных против советского строитель­
ства, проводящих чуждую и враждебную пролетариату
идеологию» (Там же, л. 1).
Крайне интересен § 4 приложения к протоколу за­
седания Политбюро ЦК от 6 мая 1923 г. В нем отмеча­
лось, что «цензура наша должна иметь педагогический
уклон», нужно «работать с авторами», особенно теми,
которые «явно развиваются в революционном направ­
лении»; рекомендовалось не запрещать произведения
таких авторов безоговорочно, а «предварительно свести
автора с товарищем, который действительно сможет
разъяснить ему реакционные элементы его произведе­
ния» (Там же, л. 17). Вот так, не более, не менее! Имен­
но в этом заключалось коренное отличие возникшей то­
талитарной цензуры от дореволюционной. Последняя,
если не считать некоторых эпизодов из эпохи Николая I,
хотя порой и очень жестоко, действовала все же исклю­
чительно запретительными мерами, не претендуя на пе­
дагогическую роль советчика, рекомендующего автору
способы «улучшения» текста, создания им «положитель­
ного идеала». Джордж Оруэлл в речи «Литература и
тоталитаризм», произнесенной в 1941 г., не зная, естест­
венно, процитированного выше документа, с необычай­
ной точностью и выразительностью сформулировал са­
мую суть нового подхода к литературе: «Тоталитаризм
посягнул на свободу мысли так, как никогда прежде не
могли и вообразить. Важно отдавать себе отчет в том,
что контроль над мыслью преследует цели не только
запретительные, но и конструктивные. Не просто воз­
браняется выражать — даже допускать определенные
мысли, но диктуется, что именно надлежит думать... То­
талитарное государство обязательно старается контро­
лировать мысли и чувства своих подданных, по меньшей
мере, столь же действенно, как контролирует их поступ­
ки» 3.
В полном соответствии с «законом Паркинсона»,
сфера действий нового учреждения расширялась год от
года. Уже в июне 1924 г. редакции журналов и газет
получили указание, что все перемещения и изменения в
составе редколлегий (не говоря уже о назначении глав­
ных редакторов) должны предварительно согласовы­
ваться с органами Главлита4. На эту роль, конечно,
87


претендовали также (и в первую очередь) партийные
органы, а позднее и органы тайной полиции.
Первоначально Главлиту был поручен контроль,
лишь за произведениями печати, да и то, как указана
было ранее, не всеми. Контроль за зрелищами, напри­
мер, исполнялся на первых порах политпросветами, но
после некоторой склоки между ними и Главлитом он
полностью отошел к последнему: 9 февраля 1923 г. был
Декретом Совнаркома создан при нем Комитет по конт­
ролю за репертуаром и зрелищами (пресловутый Главрепертком). Ему принадлежало право на разрешение
к постановке всех драматических, музыкальных и кине­
матографических произведений (подробнее см. очерк
«Главрепертком»). Сразу же после основания Главлита
стали возникать противоречия и даже трения и конф­
ликты между ним и Госиздатом РСФСР. Нарекания са
стороны Главлита вызвали некоторые эпизоды, связан­
ные с разрешением книг, «недостаточно идейных» (см.
об этом далее). В подавляющем большинстве случаев
такие претензии были надуманными: Политотдел ГИЗа
и Главлит соревновались между собой в сфере надзора
за печатным словом; порою случались и доносы друг на
друга в партийные инстанции.
Уже в 1925 г. (8 августа) по настоянию Главлита
Коллегия Наркомпроса признала «целесообразным под­
чинить контролю Главлита всю литературу, то есть из­
даваемую ГИЗом и другими совпартиздательствами»^
(IV — ф. 2300, оп. 69, д. 514, л. 10). Заведующий Глав­
литом писал тогда же в Оргбюро ЦК ВКП(б), что вско­
ре «предстоит очень сильное расширение деятельности
Главлита в связи с уничтожением неподцензурных из­
дательств, передачей контроля над радиовещанием и
организацией (в связи с этим) ночной работы» (Там
же, л. 16). Естественно, он просил с «нового бюджетно­
го года» резко увеличить штаты цензурных органов.
С 1926 г. им был передан контроль за всеми видами пе­
чатной продукции и решительно всех издательств, неза­
висимо от их ведомственной подчиненности. Была ото­
брана поблажка, сделанная первоначально для изданий
Академии наук, полностью подчинен ГИЗ. Предвари­
тельной цензуре стали подвергаться самые, казалось бы,
безобидные вещи — от афиш, плакатов, рекламных объ­
явлений вплоть до пригласительных билетов, почтовых
конвертов и спичечных наклеек. Исключения были сде­
88


ланы лишь для бухгалтерских кассовых книг, бланков
н других канцелярских беловых товаров.
Постепенно в орбиту предварительного контроля
вошли не только произведения печати, но и другие сред­
ства массовой информации, в частности — начавшее тог­
да развиваться радиовещание. Была в 1927 г. учрежде­
на должность уполномоченного Главлита на радиостан­
циях и в редакциях. Здесь возникли непредвиденные
сложности, на которые постоянно жалуется Ленгублит
в своих донесениях: «Осуществить контроль над широ­
ковещанием непосредственно своим аппаратом (он) не
в состоянии как вследствие обилия этого материала, так
н вследствие технической трудности этого дела»,— до­
носит он в Москву. Особенно сложен контроль за «жи­
вым транслированием». Ленинградская цензура просит
отпустить средства на установку двух линейных прием­
ников, а также «договориться с ГПУ об обмене инфор­
мацией по нарушениям работы на радио» (I — ф. 31,
оп. 2, д. 57, л. 22). Помимо этого, уполномоченному
Гублита на радио предписано было потребовать от ру­
ководства «перейти на плановую работу, а планы пре­
доставлять на утверждение Гублита» (I — ф. 31, оп. 2,
д. 57, л. 22—24).
Власть Главлита была распространена и на грам­
мофонные пластинки. Систематически издавались «Спи­
ски граммофонных пластинок, подлежащих изъятию из
продажи как запрещенные Коллегией по контролю
граммофонного репертуара» (некоторое время была и
такая при Главлите). В дальнейшем было предложено
ориентироваться на «Каталог граммофонных пластинок
производства фабрики «5-летие Октября». Все осталь­
ное подлежало предварительной цензуре.
Добралась она даже до стенгазет на предприятиях,
в жактах и вузах. В 1927 г. ленинградский Гублит впол­
не серьезно поставил на заседании 15 марта вопрос:
«О контроле над стенгазетами в жактах. Постановили:
1) все выходящие стенгазеты взять на учет Гублита;
2) зарегистрировать; 3) проводить через Гублит ут­
верждение ответственных за стенгазету лиц» (I — ф. 31,
оп. 2, д. 54, л. 16—17). Ленинградские цензоры с го­
речью говорили на заседании о «трудностях», возни­
кающих в этом деле, о «неподконтрольности» ряда стенгазет, и особо отметили: «В тех домах, где коммунисти­
ческие фракции слабы и влияние их недостаточно, га­
89


зета, попав в руки местного «журналиста», может стать
просто вредной». Что ж, такое и не приснилось бы даже
Джорджу Оруэллу...
Бюрократическая машина подавления слова разрас­
талась все более и более к «году великого перелома»,
захватывая в сферу контроля все, что несло хоть какую*
бы то ни было информацию. Хотя она и называлась
«Главлитом РСФСР», ей подчинялись Главлиты всех
республик, не говоря уже об отделениях его на местах.
Каждый гублит в миниатюре повторял структуру Глав­
лита. Во главе его стоял заведующий (в тридцатых го­
дах он стал называться начальником), его заместители,,
заведующие отделами — «русским» и «иностранным».
В штат их входили цензоры, которые в духе времена
назывались «политредакторами»: именно они осуществ­
ляли предварительный просмотр литературы. В специ­
альной инструкции, разосланной местным органам цен­
зуры, рекомендовалось следующее разделение труда*
между ними: «Товарищи, ведущие цензорскую политредакторскую работу, размежевывают между собой чи­
таемые книги по содержанию. Товарищ, находящийся
в курсе экономических вопросов, — читает книги эконо­
мического содержания, товарищ, интересующийся худо­
жественной литературой (!), — поэзию и беллетристику,,
и т. д.»5. От них требовалась «высокая идейность»,,
марксистско-ленинская подготовка; разумеется, все они
должны были быть членами партии. От сотрудников
Иностранного отдела требовалось знание минимум двух
иностранных языков; зато не так жестки были требова­
ния обязательной партийности: видимо, это как-то ком­
пенсировалось. Как шутил позднее И. Ильф, «пролетар­
ское происхождение заменяет знание иностранных язы­
ков»: здесь же, как мы видим, наоборот.
В состав каждого цензурного органа входил Адми­
нистративно-инспекторский отдел, на который были воз­
ложены контрольные функции. Инспекторы этого отдела
наблюдали за издательствами, типографиями, книжны­
ми магазинами и библиотеками. Позже к ним присоеди­
нились даже фотографии, штемпельные мастерские и
прочие заведения такого рода. Они следили за тем, на­
сколько точно соблюдаются все распоряжения политредакторов, проверяли соответствие выпущенных книг
текстам дозволенных к печати рукописей, занимались
изъятием запрещенных книг и т. д. К 1926—1927 гг. по­
90


явился институт окружных, уездных (позднее — район­
ных) и городских инспекторов, которые были уже «уни­
версалами»: они занимались и предварительной цензу­
рой (правда, только местных газет, афиш и прочего
мелкого печатного материала); допуск книг к печати
им не доверялся, и рукописи, поступившие к ним, дол­
жны были пересылаться в вышестоящую инстанцию, и
наблюдением за всеми предприятиями книжного рода.
Как свидетельствуют хранящиеся в архиве Ленгублита личные дела таких инспекторов, почти все они име­
ли крестьянское происхождение, закончили только низ­
шую сельскую школу, были надо сказать, не очень да­
же грамотны, зато все — члены РКП. В губернских (об­
ластных) «литах» политредакторы должны были иметь
минимум среднее образование, а также некоторый опыт
журналистской или партийной работы. Кандидатуры
всех сотрудников предварительно согласовывались с ор­
ганами партии и ГПУ. Они же периодически проводили
своего рода переаттестации цензоров с непременным
выводом — насколько целесообразно
«использовать»
каждого из них на таком «ответственном участке идео­
логической работы». В бывшем партийном архиве (в
Смольном) хранится обширное дело под названием
«Материалы Комиссии по проверке работников Гублита», работавшей в феврале — марте 1927 г. (VII — ф. 16,
оп. 9, д. 10599). Каждому цензору комиссией была дана
подробная характеристика, причем акцент в ней ставил­
ся не столько на общекультурную и образовательную
подготовку цензора, сколько на его классовое проис­
хождение, партийность, преданность идеям коммунизма
и т. д. Разумеется, учитывались все его промахи — про­
пуски вредных книг или фрагментов в них. Приведем
некоторые из таких характеристик, сохраняя их непод­
ражаемую стилистику:
«Макаров Владимир Алексеевич, инспектор с 1926 г.
(1902 г. рожд.) беспартийный. Сын крестьянина, обра­
зование высшее незаконченное. Постановили: как инс­
пектор использован нецелесообразно, будучи беспартий­
ным.
Новиков — зам. зав. Гублитом по литературе, член
партии с 1915 г., рабочий без образования, малоразви­
тый и почти неграмотный (!). Для работы в Гублите,
конечно, не годен, она ему не под силу. С посетителями
91


разговаривает скверно, в том смысле, что это в свок>
очередь вызывает толки.
Ильвес Г. — член партии с 1918 г., рождения 1902 г.,
чувствительная девушка, симпатичный и очень неглупый
человек. Прислана в Гублит по просьбе начальника
Главлита Лебедева-Полянского, который ухаживал за
ней. Раньше была зав. Новгородским гублитом. Работа­
ет добросовестно и понимает значение своей работы, в
частности, одна из двух редакторов, которые следят за
недопущением секретных сведений в печати. Знает все
секретные циркуляры и дислокации, не болтлива и в
этом отношении безопасна. Образование среднее. Зна­
ний мало».
По мере разрастания «Министерства правды», уч­
реждались должности политредакторов уже непосредст­
венно в самих редакциях крупных издательств, газет и
журналов. Такая практика сохранялась вплоть до девя­
ностых годов. Интересно, что жалованье выплачивалось
им из средств тех учреждений, продукцию которых они:
проверяли. В условиях Нэпа цензурные органы перешли
на своеобразный хозрасчет, требуя высокую плату за
предварительный просмотр рукописей. Согласно цирку­
ляру Главлита от 20 января 1923 г., «книжные издания,
подлежащие предварительной цензуре, должны оплачи­
ваться установленным полистным сбором в размере 1 р_
золотом за каждый печатный лист»6. В архивах сохра­
нились многочисленные жалобы издателей, кинемато­
графистов, эстрадников, театральных деятелей на непо­
мерные расходы, вызываемые такой практикой. Цензур­
ной пошлиной облагались не только рукописи книг (ко­
торые, кстати, могли быть и запрещены к изданию), но
и драматические произведения — по 1 р. золотом с каж­
дого разрешенного акта пьесы, и даже эстрадные номе­
р а — 0,1 р. с каждой исполняемой песни, куплета, ми­
ниатюры, танца и проч. (IV — ф. 2306, оп. 69, д. 192,
л. 1—67).
В течение первых десяти лет (1922—1931) во главе
Главлита стоял упоминавшийся уже не раз Павел Ива­
нович Лебедев-Полянский. Окончив Владимирскую ду­
ховную семинарию, он стал в начале века профессио­
нальным революционером, примкнул к большевикам.
Естественно, после октября 1917 г. карьера ему была
обеспечена: в 1918—1920 гг. он руководит печально зна­
менитым «Пролеткультом», становится правительствен­
92


ным комиссаром Литературно-издательского отдела
Наркомпроса. После организации ГИЗа РСФСР зани­
мает в нем ведущие должности, возглавляя, в частно­
сти, его Политотдел.
Это был, как мы видим, вполне подготовленный то­
варищ; понятно, что ему и поручили создание Главлита
и руководство им. Одновременно он активно сотрудни­
чает в печати 20-х годов, выступает в роли литератур­
ного критика, нещадно громя лучших писателей тога
времени за «отступничество», «внеклассовый подход» и
прочие грехи: не случайно автор единственной и сугуба
апологетической книги о нем назвал ее «Критик-боец»(Яковлев Б. Критик-боец. (О П. И. Лебедеве-Полян­
ском). М., 1961). Его цензурные отзывы и резолюции на
донесениях сотрудников по ведомству мало чем отлича­
ются от опубликованных им статей — как по стилю, так
и по содержанию. Вскоре и вполне справедливо он заво­
евал себе в литературных кругах «славу» настоящего
цензурного цербера. Как рассказывали мне старые ли­
тераторы, в своем кругу они называли его тогда не ина­
че, как «Лебедев-Подлянский». Служил он не за страх,,
а за совесть, проявляя себя крайне ортодоксальным
коммунистом. После 1932 г. он ушел на академическую*
работу, возглавлял одно время Институт русской лите­
ратуры, писал и публиковал труды по истории русской
революционно-демократической критики, в основном а
возлюбленных им, как и всей официальной идеологией,
Добролюбове, Писареве и других радикалах-шестидесятниках. В конце своей жизни он был, наконец, удо­
стоен звания полного академика; как уже отмечалось
во «Введении», это немало способствовало выяснению
всей подноготной деятельности и его лично, как главно­
го цензора, и всего Главлита, поскольку, согласно ста­
тусу, все его бумаги поступили после смерти в АрхивАкадемии наук и среди них оказалось немало для нас
интересного и поучительного.
Так было создано «Министерство правды»... Рас­
смотрим теперь самый механизм его работы.


ОРГАНЫ ГЛАВЛИТА И КОММУНИСТИЧЕСКАЯ
ПАРТИЯ
Выше уже говорилось, что самая идея создания
Главлита и его местных органов исходила из высших
сфер идеологического руководства, непосредственно —
из ЦК партии. Работой цензурных инстанций руководил
вначале Агитпроп ЦК, затем Культпроп; впоследствии
были созданы идеологические отделы, в состав которых
.входили секторы печати. Ни одно сколько-нибудь важ­
ное решение «литовских» органов не принималось без
ведома отделов пропаганды партии; более того, сама
инициатива запрещения той или иной рукописи или на­
печатанной книги исходила именно оттуда. Переписка
цензуры с партийными инстанциями огромна. Ежемесяч­
но им отсылались отчеты обл. и горлитов, запрашива­
лись «компетентные мнения» об авторах. Нередко объ­
являлись выговоры по партийной инстанции руководи­
телям, допустившим те или иные огрехи в работе, в ос­
новном — «за притупление бдительности». Строгую грань
в деятельности партийных и цензурных органов прове­
сти невозможно: они были переплетены между собой
самым тесным образом.
Существовал, однако, и раздел сфер влияния. Вопервых, в идеологических отделах вырабатывалась «об­
щая линия», «установка»: детализация и конкретное
воплощение их поручалось уже органам цензурного конт­
роля. Во-вторых, последние имели дело уже с написан­
ными произведениями, и от «классового чутья» и пони­
мания обстановки зависела дальнейшая судьба книг.
Ясно, что устранялось все, что не соотвествовало видам
и намерениям партийного руководства. В-третьих, в от­
делах пропаганды формировалась «позитивная» уста­
новка: всю печатную продукцию подчинить служению
94


целям коммунистической диктатуры, вернее — услуже^
нию ей. В руках этих отделов находился мощнейший ры­
чаг влияния на весь процесс и характер книжного де­
ла, а именно подбор и назначение «надежных» руково­
дителей издательств и главных редакторов, неизменно
выступавших креатурой партии. Они в первую очередь
и должны были выполнять все партийные директивы и
инструкции. В этом мы видим еще одно коренное отли­
чие новой практики от дореволюционной. В большинст­
ве случаев до революции автор и редактор выступали
единым фронтом, вместе думая, как обойти цензурные
рогатки и препоны. «Теперь же, — как точно заметил в
свое время Роман Гуль, — картина резко изменилась:
редактор-коммунист и цензор-коммунист вместе борются
с писателем, они сотрудники-чиновники в общем деле
использования творчества в интересах диктатуры»7.
Позднее, в эпоху наступившего единомыслия, все боль­
шую роль стал играть такой фактор и такой феномен
как самоцензура окончательно запуганных и террори­
зированных режимов авторов.
Вполне естественно и логично, что кандидатуры
самих надсмотрщиков-цензоров проходили строжайшую
партийную проверку.
Согласно установке Оргбюро ЦК, от политредактора «требовалось, чтобы он был твердый партиец с боль­
шой теоретической марксистской подготовкой». По дан­
ным 1926 г. в Русском отделе Главлита работало 19 че­
ловек, из них лишь двое беспартийных, «которые
строго проверены, взяты из аппарата ГПУ и имеют реко­
мендации ответственных коммунистов (V — ф. 597, оп. 3,
д. 10, л. 45). Но и они должны были как можно быст­
рее подать заявления о приеме в партию. На местах же
шли еще дальше. Ленинградский Гублит получил, на­
пример, такое указание сверху: «Гублиту в срочном по­
рядке пересмотреть списки уполномоченных и снять с
работы всех беспартийных» (I — ф. 31, оп. 2, д. 38, л. 16,
1925 г.).
Всем гублитам поручено было еще в 1923 г. строго
проконтролировать циркулярное указание № 9 ЦК
РКП (б): «Проверить состав заведующих издательства­
ми и редакторов. Установить общее правило, чтобы во
главе издательства и в качестве ответственных редакто­
ров периодических изданий были коммунисты с необходимым стажем» (Там же, д. 9, л. 170).
9$


Созданные в 1925 г. отделы печати ЦК и местных
партийных органов должны были, согласно директиве
Оргбюро ЦК, «наблюдать за правильным проведением
печатью политики партии, осуществлять контроль, обес­
печивать идеологическую выдержанность печати, про­
верять выполнение решений партии в этой области».
Кроме того, на них возлагалась задача «координирова­
ния производства и распространения печати с задачами
партии (рассмотрение редакционно-издательских пла­
нов, вопросы о создании новых издательств и периоди­
ческих изданий)» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 7),. Это
распоряжение неукоснительно выполнялось. Так, напритлер, Агитотдел Севзапбюро ЦК и Петрогубком поста­
новили: «Предложить Гублиту впредь посылаемые в
Москву заключения об открывающихся периодических
изданиях согласовывать с политотделом печати Губкома» (I — ф. 31, оп. 2, д. 9, л. 169).
М ожно привести массу примеров
вмешательства партийных
инстанций буквально в суть, даж е в мелочи печатного дела. Т о т
же Губком Р К П 1 января 1925 г. специально рассматривал сле­
дующий вопрос: «Слуш али: об издательстве И н сти тута по изуче­
нию .мозга (теперь Психоневрологический институт им. В . М. Б е х ­
те р е в а .— А. Б .). Постановили: издательство не разрешать» (Там
же, д. 37, л. 1).
Бывали порой случаи, когда репрессивные меры против книги
и пропустившего ее цензора предпринимались по требованию пар­
тийного руководства соседних республик. Любопытно в этом от­
ношении дело, возникшее в связи с доносом на книгу Феликса
.Л уш ан а «Народы. Расы . Языки», выпущенную ленинградским изда­
тельством «Сеятель» в 1924 г. в переводе с немецкого. Н а нее об­
ратили внимание
«грузинские товарищи»,
на месте запретившие
распространение книги и потребовавшие от ленинградского Губкома расследования этого дела. Ч то нашли они в ней крамольного —
не очень ясно: никаких «выпадов» против Грузии или грузинского
языка в ней не содерж ится.
Тем не менее,
А ги то тдел Губком а
31 марта 1931 г. постановил: 1). К н и гу немедленно конфисковать.
2 ) . Политотделу печати поручить расследование выпуска этой кни­
ги. 3 ). Независимо от расследования (!), политредактора Калепкого, давш его разрешение на выпуск этой книги в свет, с работы
'■снять» (Там же, л. 14).

Вопросы о работе Гублита постоянно ставились на
заседаниях Агитотдела (затем из него выделился спе­
циальный Отдел печати), не раз предлагалось «Губли­
ту устранить недочеты», поручалось ему «по-прежнему
оставаться боевым и бдительным органом рабочего клас­
са на идеологическом фронте, зорко следя за попытка­
ми проникновения в нашу печать буржуазных и полу36


буржуазных идей» (II — ф. 1000, оп. 10, д. 173, л. 54—
55).
Как свидетельствует переписка Ленгублита с От­
делом печати Северо-Западного Бюро ЦК РКП (б)
(Смольный), любая мелочь обязательно согласовыва­
лась с последним, без его санкции не могло быть раз­
решено ни одно издательство (и частное, в том числе),
ни один журнал. В ежемесячных планах работы Отдела
печати обязательно ставился «вопрос о работе Гублита», о «проведении качественного и количественного
учета коммунистов-журналистов», «пересмотре качест­
венного состава редакций и издательств» и т. д. (I —
ф. 31, оп. 3, д. 28, л. 59 и др.).
Ежемесячно доставлялись в Отдел печати отчеты о
работе Гублита, списки запрещенных рукописей и кон­
фискованных книг, согласовывались редакционно-изДательскйе планы издательств «на основе имеющихся на
сей счет директив по партийной и ведомственной лини­
ям». Отдел печати брал на себя в это ;время и функции
верховного судьи, хотя формально таковым, в случае
недоразумений, должна была быть Коллегия Наркомпроса: «В случае обжалования решений Гублита, — го­
ворилось в одном из документов 1927 г., — вопрос по­
ступает на окончательное рассмотрение в Отдел печати
Сев.-Зап. Бюро ЦК РКП».
Было тогда же разработано особое «Положение о
форме взаимоотношений и руководства Отдела печати с
советскими органами, регулирующими работу печати».
Такое руководство осуществлялось «путем обследова­
ния деятельности этих органов, присылки отчетов о
своей работе, планов, протоколов заседаний» и т. д. В ре­
золюции партийной инстанции, принятой по отчету Лен­
гублита за 1927 г., отмечены как «положительные сто­
роны» его работы, так и «отдельные недостатки». Ука­
зывалось, в частности, на «отсутствие твердой линии в
регулировании частных издательств, что привело к про­
извольному расширению (ими) своих программ» (Там
же, д. 81). «Рекомендовано» — конечно, это эвфемизм:
на самом деле, приказано, — проводить более «четкую
линию» партии в отношении печати. И в дальнейшем,
вплоть до конца 80-х годов, партийные отделы печати
выступали в роли сверхцензурного органа.

4-273

97


ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ
Вместе с организацией Главлита в июне 1922 г. пол­
ностью восторжествовала превентивная цензура — са­
мый надежный и самый универсальный инструмент «ру­
ководства печатью», точнее — низведение всех писате­
лей, ученых, всех авторов вообще на уровень «слуг на­
рода», под которым подразумевалась верхушка партий­
ной элиты. Отныне ни одна типография под страхом
тяжкого наказания не могла выпустить из своих стен
ни одного печатного произведения, каким бы ничтож­
ным и пустяковым оно не было, без разрешающего гри­
фа «Министерства правды».
С этой поры прежняя виза Военно-революционной
цензуры «Р. В.Ц. № ...» меняется на другую: «Главлит
или Главл.», иногда «уполномоченный Главлита № ...»
Все авторы и образованные читатели прекрасно знали,
что скрывается за этой пометой, да и |само цензурное
ведомство на первых порах, как уже упоминалось выше,
не делало из этого тайны. Но постепенно, в 30-^40-е го­
ды, когда самое слово «цензура» исчезает из разрешен­
ной лексики или применяется в суженном виде, соотно­
сясь только с «царской» или «капиталистической», вполне
естественно эта улика заменяется загадочной поме­
той в учетно-регистрационных данных, которые печата­
лись нонпарелью в самом конце книги. Обычно цензур­
ное разрешение выглядело примерно так: «М-31254»,
«А-118976»: по этому шифру «компетентные органы»
легко могли установить, кем именно и когда книга была
допущена к печати. Здесь мы снова замечаем отличие
от дореволюционной практики: цензурный устав 1865 г.,
наоборот, приказывал как можно нагляднее демонстри­
ровать цензурное разрешение: «Цензурное дозволение
98


на книгах должно печататься не иначе, как на обороте
заглавного листа, самостоятельно и на чистой странице,
а не в конце книги и не на обложке». Обычно оно вы­
глядело так: «Дозволено цензором таким-то. Город, да­
та».
Какова же была сама техника просмотра рукопи­
сей? На каждую из них политредактор заводил специ­
альный типовой паспорт, содержавший такие графы:
^Автор. Название. Издательство. Количество страниц.
Содержание и направление книги. Исправить на стр__
строчки. Выбросить на странице строчки. Заключение
политредактор а о напечатании. Дополнительные заме­
чания. Разрешение на печатание». Свое окончательное
заключение цензор выносит на оба экземпляра пред­
ставленных рукописей и заполняет две нумерованные
карточки, одна из которых пересылается в Главлит, а
другая, вместе с рукописью, поступает в типографию (в
случае разрешения к печати, и если нет замечаний: в
противном случае рукописи обратно не выдаются, или
возвращаются к редактору на предмет исправлений, со­
кращений и т. д.). Второй этап: сверка верстки книги с
разрешенным цензурным экземпляром рукописи. Этот
контроль проводится уполномоченным Главлита непо­
средственно в типографии, и, в случае полной идентич­
ности, разрешается к тиражированию, сопровождаясь
обязательной пометой: «Разрешаю к выпуску в свет.
Год, число, месяц, час (!). Уполномоченный Главлита
(подпись)».
Репрессивные меры, применяемые к поступившим
рукописям, можно разделить на следующие категории:1
1.
Полное запрещение. Ежемесячные и ежегодные
отчеты Главлита и подведомственных ему местных ор­
ганов, сохранившиеся в архивах, дают достаточно от­
четливое представление о числе полностью запрещен­
ных рукописей. Обычно запрещалось от 1% произведе­
ний, поступивших от государственных, партийных, проф­
союзных и прочих официальных издательств, до 5% —
от частных и кооперативных. В огромнейших полотни­
щах-таблицах (в архивных делах они свернуты в в или
16 раз) тщательно детализируются мотивы запрещений.
Так, например, Главлитом в 1925 г. запрещено было
110 рукописей. Из них: «политические мотивы» (несо4*

99


гласованность с курсом политики партии, искажение ре­
волюции, неприятие революции)— 23; контрреволю­
ция— \ \г идеологические мотивы (мистика, идеализм,
религиозный элемент, буржуазная мораль) — 12; пор­
нография и матерщина— 4; антинаучные, не соответст­
вующие современным педагогическим целям и т. п. — И;
детская литература, совершенно не соответствующая це­
лям воспитания— 13; формальные (?) ' причины— 18,
и т. д. 10 рукописей были задержаны согласно «Военно­
экономическому перечню» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10,
л. 13).
В докладной записке в ЦК Лебедев-Полянский в
1926 г. отмечает наиболее «типичные» недостатки по­
ступающих рукописей: «Преобладающими мотивами к
поправкам и запрещениям политико-идеологического ха­
рактера служили: неправильная оценка взаимоотноше­
ний между рабочим классом и крестьянством, национа­
листические и империалистические тенденции (послед­
ние в переводной беллетристике), идеализм и мистика,
хулиганские тенденции (в основном это инкриминирова­
лось Сергею Есенину и его подражателям. — А. Б.), не­
здоровая эротика, порнография. Особенно часто встреч
чались нарушения в области религиозной литературы1,
на втором месте стоит детская, далее беллетристика и
социально-политическая литература». Верховный цен­
зор страны определяет далее «Задачи Главлита»: «В це­
лях более успешной борьбы с проникновением на рынок
вредной в политико-идеологическом отношении литера­
туры необходимо усилить контроль над теми ее участ­
ками, которые наименее благополучны (детская лите­
ратура, беллетристика, авторские издания и проч.).
Должны быть приняты меры к устранению чуждой ком­
мунизму идеологии в области социально-экономической
литературы. Религиозная литература должна быть све­
дена исключительно к книгам и статьям богословского,
догматического и обрядового характера» (V — ф. 597,
оп. 6, д. 4, л. 4, 11).
Каждый гублит должен был представлять в Москву
«Списки неразрешенных рукописей», составляемые по
особой схеме. Приведем лишь одну из них, подготовлен­
ную Ленгублитом за 2-й квартал 1927 г.:
100


А втор

Д ’А н н ун ­
цио
Конан- Дойль
Коллинз
Чуковский

Лесков

Н азван и е

И здатель­

ство

Наслаждение

«Прибой»

И згнанники. П о д ­
виги бригадира
Ж ерара
Лунный камень
Бармалей
4-е издание

«Прибой»

Несмертельный
Голован

М оти вы
зап р ещ ен и я

Идеологические

»
»

«Радуга»

«Прибой»

Неприемлемость
педагогической
точки зрения
Идеологические

с

(I — ф. 31, оп. 2, д. 59, л. 68, 92).
Таков театр абсурда, вершившийся за кулисами
«Министерства правды» (подробнее об этом см. в треть­
ей части нашей книги). Но «проницательный читатель»
и сам, без дополнительных комментариев, поймет, до
каких пределов маниакальной бдительности доходили
советские цензоры. Эти списки рассылались затем Глав­
литом в губернские и областные инстанции как сигнал
к недопущению этих рукописей, если они поступят к
ним. Такие случаи бывали: произведения, запрещенные
в одном гублите, пересылались в другой. Наиболее хит­
роумные авторы, изменив название своих произведений,
порою добивались желаемого результата, печатая их в
других городах: это лишний раз доказывает полнейший
произвол и вкусовщину, царившие в области цензурного
контроля.
2.
Исправления и вычерки. Этот метод цензурного
вмешательства применялся еще шире. По отчету Глав­
лита за 1925 г. такие меры были применены к 683 ру­
кописям, что составляло около 10% всех разрешенных
к печати (IV — ф. 2306, оп. 69, д. 14, л. 12). По данным
Ленгублита за 1-й квартал 1927 г. всего поступило 6371
рукопись, из них полностью запрещено — 73, разрешено
с «вычерками» (так тогда называли купюры)— 441
(I — ф; 31, оп. 2, д. 59, л. 8). Порою число рукописей,
разрешенных с вычерками, доходило (в Ленинграде,
например) до 17—18%. Руководители гублитов скрупу­
лезно подсчитывали проценты вычерков, сделанных, с
одной стороны, «согласно военно-экономическому переч­
ню», с другой — «по идеологическим и политическим
Ш


соображениям». Руководствовались они при этом мно­
гочисленными циркулярами Главлита (см. подробнее
следующую главу), запрещавшими касаться тех или
иных тем и вопросов, но чаще — «классовым чутьем».
Поле для проявления своей индивидуальности было для
цензоров поистине необозримым и беспредельным. За­
прещалось, в частности, упоминание самих имен, неза­
висимо от контекста и оценки, «белогвардейцев», «эми­
грантов», «двурушников», «партийных отщепенцев», «ре­
визионистов», «уклонистов» и т. п. Борьба за монолит­
ность и единство партии тогда была в самом разгаре,
«антипартийные» имена и группировки менялись как в
калейдоскопе, следить за ними было очень трудно, пу­
теводной нитью служили цензорам лишь партийные до­
кументы, передовые «Правды» и другие официальные
материалы, отражавшие последние веяния и расстав­
лявшие нужные акценты.
3.
Требование марксистских предисловий. Этот ме­
тод, доселе невиданный в практике любой цензуры, в
20—30-е годы нашел также очень широкое применение.
В 20-е годы еще выходили труды «буржуазных» фило­
софов, воспоминания крупнейших деятелей белого дви­
жения; не так еще была запрограммирована в эстети­
ческом и идейном отношениях художественная литера­
тура. Запрещать эти книги полностью ' тогда еще не
решались — нужно было готовить кадры «красной про­
фессуры», которая должна быть в курсе «буржуазных»
течений в науке и литературе, да и «врага надо знать».
Книга могла попасть в руки и «широкому читателю»:
вот тут-то и нужно растолковать, в чем именно состоит
вред ее, выявить «классовую подоплеку» автора, рас­
ставить нужные акценты и т. д.
Это правило распространялось даже на издания
произведений классиков и мировой литературы. ГИЗ
РСФСР предложил, например, в 1928 г. в качестве «об­
щего правила не выпускать в свет классиков, как по
дорогим, так и по дешевым сериям, без марксистских
вводных статей и предисловий» (I — ф. 35, оп. 3, д. 95,
л. 13). Всем отделениям ГИЗа предписано было дать
сведения о находящихся в производстве книгах класси­
ков и «обратиться со скорейшим заказом необходимого
для вышеуказанных целей материала», привлекая со­
трудников исследовательских институтов и учреждений.
В указанных выше отчетах с 1925 г. появилась но102


вая графа: «Потребовано марксистских предисловий*.
Число их доходило до 1—2%. Они неизменно сопровож­
дали тогда издания трудов классиков русской истори­
ческой науки: перепад между скудной «новоречью»
марксистских критиков, не говоря уже об уровне и ха­
рактере претензий, и великолепным литературным сти­
лем, серьезностью и аргументированностью доказа­
тельств, присущим дореволюционным историкам (В. О.
Ключевскому особенно), производит сейчас поразитель­
ное впечатление.
Отдельные эпизоды выглядят настоящим курьезом.
Например, в 1928 г. краевед В. Пылаев пытался издать
в Новгороде свою рукопись «Старорусский край». По
тогдашним правилам, местный инспектор препроводил
ее на предварительный просмотр в Ленобллит. После
долгих проволочек тот, наконец, разрешает печатать
книгу, но «с вычерками и требованием короткого и не
трудного (!) марксистского предисловия, так как вся
книга затемняет классовую борьбу и часто пропитана
косностью, а иногда специфически крестьянской (ку­
лацкой) идеологией. Предисловие просьба выслать в
Обллит». Новгородский инспектор сообщает, что автор
«не может найти соответствующего критика, который
бы согласился написать марксистское предисловие»,
между тем, как половина книги уже набрана в типогра­
фии, и он не знает, что дальше делать. Одновременно
он высылает адресованное ему наивно-трогательное за­
явление самого Пылаева: «Прошу Вас отменить требо­
вание дать марксистское предисловие к труду «Старорусский край. Природа и население» за отсутствием
знакомств в среде марксистов, которые были бы способ­
ны дать такое предисловие...» (I — ф. 281, оп. 1, д. 35,
л. 28).
После долгих проволочек книга все же вышла в
Новгороде в «издании автора» (1929 г.). «Знакомый
марксист» нашелся — он подписал предисловие инициа­
лами «Н. 3.». Отметив фактическую ценность книги
В. А. Пылаева, огромный материал, собранный им, он
все-таки поставил книгу на «марксистские костыли», по­
скольку заметил в ней «некоторые потуги в сторону
исторического идеализма, непонимание им современного
хода истории, чрезвычайно бурного и революционного».
Тем более, что автор «бежит с линии наибольшего со­
противления, бежит вспять, в объятия старины».
103


Палитра приемов, которые использовались предва­
рительным контролем, была очень разнообразна и кра­
сочна... Помимо указанных выше трех основных, он при­
бегал и к другим, более опосредованным, имевшим про­
филактический характер. Среди них — внедрение, на­
пример, в состав издательств и редакций «своих», про­
веренных людей, которые заблаговременно могли доне­
сти о готовящихся в них «враждебных акциях», то есть
подготовке ими книг нежелательных авторов или неже­
лательного направления. Органы Главлита заранее го­
товились к поступлению на предварительный контроль
таких рукописей, были настороже и наготове.
Другой распространенный в эти годы прием — рез­
кое сокращение тиражей таких книг, которые формаль­
но запретить вообще было очень затруднительно или
неудобно по тем или иным причинам. Особенно это ка­
салось продукции частных и кооперативных издательств
в годы Нэпа (подробнее см. главу «Частные издатель­
ства под судом Главлита»). Позднее стали появляться
особые грифы на книгах, издаваемых крошечным тира­
жом, — «для служебного пользования»: такая помета
вообще отправляла их в спецхраны крупнейших библио­
тек; «Для научных библиотек» и т. п. Последний гриф
ставился, в основном, на изданных в переводе на рус­
ский язык трудах зарубежных философов, социологов
и политологов, главным образом предназначенных для
не знающих иностранных языков советских обществове­
дов, занимавшихся затем беспощадной критикой «бур­
жуазной» науки.


КАРАТЕЛЬНАЯ ЦЕНЗУРА. ГЛАВЛИТ И ГПУ
Недавние руководители Главлита (см. «Введение»)
пытаются сейчас всячески доказать свою «независи­
мость» от органов тайной политической полиции. Ар­
хивные документы не только опровергают этот тезис, но
и прямо доказывают, что с самого начала, буквально в
период своего зарождения цензурные учреждения ра­
ботали рука об руку с ними, более того — были подчи­
нены им, являясь своего рода филиалом служб государ­
ственной безопасности.
В коллегию, в так называемую «тройку» каждого
гублита обязательно входил представитель ГПУ (оно
было создано в 1922 г., заменив ВЧК). В особой инст­
рукции, из которой даже не делалось тогда тайны, —
она была опубликована в бюллетенях Наркомпроса —
прямо и открыто указывалось, что «Главлит имеет пра­
во приостанавливать отдельные издания, сокращать ти­
раж и закрывать издательства при наличии явно пре­
ступной деятельности, предавая ответственных руково­
дителей суду или передавая дело в ГПУ» (подчеркнуто
нами. — А. Б.)8. В ней же отмечалось: «Политконтроль
ГПУ оказывает Главлиту техническую помощь в деле
наблюдения за типографиями, книжной торговлей, вво­
зом и вывозом из-за границы и за пределы республики».
На деле же эта «техническая помощь» сразу же пере­
шла в прямое и очень жесткое вмешательство в лите­
ратурные и вообще книгоиздательские дела.
Подноготная взаимоотношений двух организаций
ясно и недвусмысленно раскрыта, в частности, в «Отче­
те Петрогублита за 1923—1924 гг.»: «ГПУ, в частности
Политконтроль ГПУ, это тот орган, с которым Гублиту
больше всего и чаще всего приходится иметь дело и
держать самый тесный контакт. Политконтроль осу*
105


ществляет последующий контроль изданий, предвари­
тельно разрешенные Гублитом и привлекает всех на­
рушителей закона и правил по цензуре». А далее еще
интереснее: «Гублитом зачастую выполняются задания,
исходящие из Политконтроля, которые он по тем или
иным причинам не может взять на себя в целях кон­
спирации, и наоборот. В отношении просмотра изданий
(предварительного) также бывают случаи совещаний с
Политконтролем и обязательная отсылка копий отзывов
о запрещенных изданиях для сведения и установления
источника получения оригиналов. В большинстве случа­
ев последнее приходится выполнять Гублиту, как уч­
реждению расшифрованному» (I — ф. 31, оп. 2, д. 14,
л. 34). Кажется, что все. уже ясно и понятно, но руко­
водитель петроградской цензуры полагает, что такую
«тонкую» работу лучше всего поручить его сотрудни­
кам, поскольку «Политконтроль ГПУ не всегда дости­
гает цели» — «все, что мог бы при контроле установить
представитель Гублита не установит представитель
ГПУ, перед которым язык и голова слишком неразго­
ворчивы и настороже (так! — А. Б.)». Он с некоторым
-сожалением говорит далее о том, что иного выхода, как
«делить» эту работу с ГПУ, он не видит, так как «штат
Гублита не дает возможности взять на себя полностью
эту работу» (Там же, л. 48). Позднее, в 1927 г., на «Со­
вещании ответственных работников Ленобллита», он
даже жалуется на то, что до сих пор «не налажены
взаимоотношения с Политконтролем ГПУ — мы и он не­
сем (так!) одну и ту же работу... имелись случаи, когда
разрешенные нами книги задерживались Политконтро­
лем по идеологическим соображениям» (I — ф. 31, оп.2,
д. 57,' л. 45).
На практике тайная политическая полиция выпол­
няла следующие функции в интересующей нас сейчас
области. Во-первых, функцию наблюдения и контроля
за . всеми «Книжными» предприятиями: типографиями,
библиотеками, издательствами, редакциями журналов и
газет. Без ее ведома не могло быть назначено ни одно
«ответственное» лицо в предприятии такого рода. Сле­
дило ГПУ за составом книжных фондов библиотек,
книжных магазинов, изымало и подвергало уничтоже­
нию издания, входившие в списки запрещенных книг,
подготовленных органами Главлита. В документах тотр времени зафиксирована сама техника расправы с по­
106


добными изданиями: «С конфискованными книгами по­
ступают так, как указано в циркулярах Главлита, то
есть ценные в каком-либо отношении передаются во
Внешторг (тогда еще не стеснялись извлекать из них
пользу, продавая конфискованные книги за валюту;
позднее такая практика отпала. — А. Б.) или Публич­
ную библиотеку (для спецхрана. — А. Б.), все же ос­
тальные— уничтожаются» (I — ф. 31, оп. 2, д. 14, л. 25).
В особой инструкции «О порядке конфискации и рас­
пределения изъятой литературы» (1923 г.) даются уже
конкретные указания на сей счет: «1. Изъятие (конфи­
скация) открыто изданных печатных произведений осу­
ществляется органами ГПУ на основании постановле­
ний органов цензуры. 2. Изъятие может быть полным и
частным. При полном — конфискуются во всех местах
публичного распространения, исключая государствен:
ных библиотек общероссийского значения. 3. Произве­
дения, признанные подлежащими уничтожению приво­
дятся ГПУ в негодность к употреблению для чтения,
после чего могут быть проданы, как сырье для перера­
ботки в преприятиях бумажной промышленности, с ис­
числением полученных сумм в доход казны по смете
ГПУ» (I — ф. '31, оп. 2, д. 9, л. 140). Из этого бесчело­
вечного дела, как мы видим, тоже старались получить
какой-то доход...
Однако органы тайной полиции были не только тех­
ническими исполнителями циркулярных распоряжений
цензуры. Еще важнее (и страшнее!) была вторая ее
функция: установление на долгие годы карательной по­
следующей цензуры, но не судебной, как трактуется
обычно этот термин во всем мире, а карательной в пер­
воначальном значении этого слова. Внедрение тайной
постцензуры, которая рассматривала все произведения
печати уже после того, как они вышли в свет, будучи
разрешенными в порядке предварительного контроля,
вернуло страну в «эпоху мрачного семилетия» или «цен­
зурного террора» 1848—1855 гг. Тогда, напомним чита­
телю (см. 1-ю главу), по велению Николая I был соз­
дан тайный сверхцензурный
«Комитет 2-го апреля
1848 г.», повергнувший в ужас современников. Вообще,
заметим, сходство с этим временем поразительное.
Начиная с 1923 г., каждое печатное произведение—
книга, журнал, газета, любая публикация — вниматель­
но изучалось в Политконтроле ГПУ (затем ОГЙУ,
107


НКВД, КГБ) на предмет «огрехов», допущенных пред­
варительной цензурой. Принимались меры, делались
«оргвыводы», в лучшем для цензора случае заканчивав­
шиеся выговором или увольнением с работы, если, ко­
нечно, не было «злого умысла» или, того хуже, «вылаз­
ки классового врага».
Руководство местными цензурными инстанциями
должно было давать ГПУ объяснения — кем, когда и по
какой причине пропущено в печать то или иное крими­
нальное произведение. Особенно внимательно и строго
следило ГПУ за тем, чтобы в печать не проникали све­
дения, каким-то образом раскрывающие специфику его
деятельности и, тем более, хоть как-то бросающие на
нее тень. Уже в 1924 г. по его настоянию Главлитом был
подготовлен и разослан особый цензурный циркуляр,
снабженный грифом «Совершенно секретно»: «Всем
Гублитам и политредакторам. Ввиду появления в печа­
ти сведений о работе и структуре ОГПУ и его органов,
Главлит предлагает вам при разрешении к печати по­
добного рода сведений строго руководствоваться § 26
«Перечня сведений, не подлежащих оглашению» и разъ­
яснениями к нему о допустимости опубликования подоб­
ных сведений лишь с санкции ОГПУ. Зав. Главлитом
Лебедев-Полянский (I — ф. 31, оп. 2, д. 34, л. 30). Цир­
куляр этот, видимо, не всегда исполнялся: это были
годы Нэпа, журналисты позволяли себе еще некоторые
вольности, касаясь «табуированных» тем. Поэтому через
два года (1926) Ленгублит снова напоминает всем цен­
зорам: «В связи с появившимися в печати заметками
о деятельности ГПУ... вновь предлагаем вам не допус­
кать в печати каких бы то ни было сообщений, связан­
ных с деятельностью ГПУ, не согласовав предваритель­
но вопрос об их напечатании с политконтролем ГПУ»
(Там же, д. 32, л. 36).
В том же 1926 г. Лебедев-Полянский в докладной
записке в ЦК жалуется на трудности, возникшие в Глав­
лите «при работе с художественной литературой»,—
«приходится ожесточенно бороться с извращениями в
ней советской действительности» и, в частности, «изо­
бражением ОГПУ как застенка» (V — ф. 597, оп. 3,
д. 10, л. 23). Особенно показательна в этом смысле
большая объяснительная записка заведующего Ленгублитом «По поводу списка книг, представленных Политкоцтролем ГПУ как конфискованные» (I — ф. 281, оп. 1,
108


д. 45, далее — лл. 1—5), посланная в ГПУ в 1928 г.
Близился «год великого перешиба», чугунный пресс
тотальной идеологии беспощадно придавливал даже те
нежные, слабые и очень робкие ростки и побеги, кото­
рые пробивались в печатном слове в годы Нэпа. В об­
щей сложности,
Политконтроль ГПУ конфисковал
19 книг, пропущенных в печать ленинградской цензурой.
Среди них — книга А. И. Деникина «Офицеры», «перво­
начально, — как сказано в объяснительной записке, —
пропущенная тов. Адонц, но по протесту Политконтроля
просмотрена у нас и запрещена, как ненужная». Неко­
торые книги Деникина, надо сказать, печатались в два­
дцатые годы (например, «Мятеж Корнилова», вышед­
шая в Ленинграде в 1928 в серии «Из белых мемуа­
ров»), но эта была запрещена: она вышла в этом же
году в Париже.
По требованию ГПУ были изъяты также книги, по­
вествующие о провокаторах, тайной слежке, охранке,
секретных застенках в предреволюционные годы в Рос­
сии, — видимо, из опасения, что они могут вызвать у со­
ветского читателя ненужные и даже вредные для дела
аллюзии и параллели. Была запрещена, например, кни­
га знаменитого еще до революции разоблачителя про­
вокаторов (Азефа, в том числе) В. Л. Бурцева «В пого­
не за провокаторами», подготовленная ленинградским
издательством «Молодая гвардия». «У редактора тов.
Слезкова, — объясняет заведующий Ленгублитом Эн­
гель,— были большие сомнения в нужности издания
этой книги. Книга все же была выпущена, так как осо­
бых причин к ее задержанию не было» (но у ГПУ они
были!). Возможно, здесь сыграло роль то, что Бурцев
стал эмигрантом и резко обличал большевиков в зару­
бежной прессе. Экземпляр конфискованной книги попал
в свое время, видимо, в спецхран Российской нацио­
нальной библиотеки и сейчас хранится в ней. Более пе­
чальной была участь книги «Секретные сотрудники и
провокаторы», написанной известным пушкинистом и
историком революционного движения П. Е. Щеголевым:
ни одного экземпляра ее нет даже в указанной библио­
теке: очевидно, весь тираж ее пошел под нож. Об этом
сообщает и сам Энгель: «Книга представляет большой
интерес. Пропущена тов. Арским в бытность его замес­
тителем уполномоченного по ГИЗу. Задержана ГПУ в
типографии из-за соображений специального характе109


ра». Под ними, очевидно, подразумевались сведения о
самом механизме, технике тайного политического сыска,
взятые на вооружение преемниками дореволюционных
жандармских отделений. Это подтверждается фактом
конфискации и уничтожения рукописи другой книги
П. Е. Щеголева — «Голубые мундиры», о которой в до­
несении сказано: «Книга в просмотре у нас не была.
Послана ГИЗом на предмет отзыва в ГПУ и, так как
дело касалось работы жандармов, после отрицательно­
го отзыва последнего даже не набиралась». Здесь уже
все названо своими именами...
И тем более вызывали гнев тайной полиции случаи,
когда в публикации фигурировали не ее предшественни­
ки, а непосредственно сами сотрудники ГПУ. Особенно
красочен случай запрещения 22-го номера «Врачебной
газеты» за 1928 г. В объяснении Энгеля сказано по это­
му казусу кратко: «Описание случая болезни сексота
ГПУ. Редактор тов. Кантор. Явная наша ошибка»: здесь
он покаялся и не нашел сколько-нибудь подходящих объ­
яснений такого огреха. Дело разгорелось из-за публи­
кации в этом номере ленинградской «Врачебной газеты»
(на самом деле это научный журнал, выходивший с
1901 по 1930 гг.) статьи, присланной из Курского невропсихиатрического диспансера доктором К. К. Спицыным
«Алкоголизм в этиологии неврозов». В совершенно ака­
демическом тоне он рассказывает о «больном И. В. И.,
37 лет, члене ВКП(б)», который поступил в больницу
«в крайне депрессивном состоянии». Он жаловался на
то, что не может находиться в людных местах, даже на
демонстрации, «все вселяет в него непобедимый ужас»,
«непонятный страх»: он даже направил в партийную
ячейку письмо, в котором грозился покончить с собой.
«Анамнез» его таков: пить начал с 1915 г., но умеренно;
однако, в 1917 г., вступив в партию и начав работать
«в органах», окончательно поддался «слабости». «Как
сознательный человек, —пишет в статье курский док­
тор,— он понимал, что позорно быть членом партии,
агентом ГПУ, быть на хорошем счету и пить. Поэтому
свою болезнь — хронический алкоголизм — он скрывал
всеми доступными ему способами и больше всего в мире
боялся разоблачения... Разоблачить его могли люди,
когда И. был в открытой службе, прежде всего — на­
чальствующие лица; с переходом в сексоты (секретные
сотрудники) разоблачителями могли стать такие же сексо­
110


ты, как и он сам, то есть любой гражданин». Именно
поэтому он стал избегать людных мест: перронов, пло­
щадей, митингов, и демонстраций, что очень затрудняло
выполнение им своих обязанностей. Заканчивается эта
замечательная в своем роде история болезни весьма оп­
тимистически: «Гражданин И., будучи весьма сметли­
вым от природы человеком, понял суть своего заболева­
ния, условные связи распались, и он служит вновь».
Н е менее интересна история запрещения до выхода в свет кни­
ги Р у б у са « Н Т У » , представленной в цензуру в феврале 1927 г. как
«издание автора». О ней в «Объяснительной записке» говорилось
следующее: «Отзы в благоприятный. Советский авантюрно-научный
роман, идеологически вполне выдержанный.
См ущ ает подробное
описание работы органов Г П У . Г П У высказалось против издания
романа. Роман не был выпущен». К а к выяснилось, под коллектив­
ным псевдонимом «Р убус» скрывались
два автора, — Л ев А л е к­
сандрович Рубинов, бывалый человек, популярный в 20-е годы ад ­
во кат, и 25-летний тогда ; студ ент, ставш ий затем известным п иса­
телем Л ев Васильевич Успенский. В «Записках старого петербурж ­
ца» второй Л ев рассказы вает, как они пришли к мысли написать
нечто вроде пародии на современные
детективно-фантастические
романы. Роман « Н Т У » в Ленинграде т а к н не вышел в свет, будучи
запрещенным Г П У , но в 1928 г. харьковское издательство « К о с­
мос» осуществило издание книги Л ьв а Р уб уса
«Зап ах лимона».
В ней повествуется об изобретении в Советской России нового ве­
щ ества — «революционита»,
неисчерпаемого
источника
энергии,
о борьбе сотрудников Г П У с английскими шпионами, пытающими­
ся овладеть этим секретом, и т. д. Х о тя рукописи запрещенного
романа « Н Т У » найти не удалось, можно, тем не менее, говорить
об идентичности его роману «Зап ах лимона». В нем, в частности,
« Н Т У » расшифровывается как «Неф ть. Транспорт. Уголь»; кроме
того, это инициалы главного чекиста-разведчика Н иколая Трофи­
мовича Утли н а.
Ясно, что встретив затруднения в ленинградской
цензуре, авторы, изменив название,
послали рукопись романа в
Х арьков. Тамошние чекисты и цензоры оказались
не столь бди­
тельны, да и в тексте романа трудно найти что-либо «криминаль­
ное». Ленинградское ж е Г П У должно быть см утил некоторый юмо­
ристический, пародийный оттенок в описании битвы двух шпионов.
Т а к а я проделка могла еще состояться в конце 20-х годов, когда
требования цензуры и политической полиции не были столь тотал ь­
ны и единообразны, ка к в наступивш ие 30-е.

В списке запрещенных распоряжением ГПУ книг
фигурируют и другие, например, роман даровитого по­
эта и прозаика К- К- Вагинова «Козлиная песнь» (см.
об этом далее). В преамбуле к «Объяснительной запи­
ске» руководство Ленобллита всячески старается обе­
лить себя и снять вину со своего ведомства. Оно оправ­
дывается тем, что в основном это продукция Ленгиза и
издательства «Прибой», ставшего к этому времени
частью Ленгиза, тем, что с ним сложились «ненормаль­
111


ные отношений». «ПросМдЧр всей литературы ГИЗа в
самом аппарате Последнего при посредстве Одного уполНОйоНейнбёо 0блйй+з, находящегося на ббДёрзКВни*
ГИЗа, — говбрйЛбеь В Зайиске, — помимо яенбрМальног#
пОйоЖенйя во всяческого рода нажимах, — ДЯшает воз­
можности Обллит нести какую-либо ответственность за
содержание выпускаемой ГИЗом литературы». Он жа­
луется на то, что «ГИЗ пренебрежительно Относится к
нашей работе, что особенно сказалось в словах главно­
го редактора ГИЗа на заседании коллегии Отдела печа­
ти, заявившего, что во время отпуска уполномоченного
ОбДлита с его работой прекрасно справляется техниче­
ский секретарь». Единственным выходом из положения
он считает «перенесение просмотра продукции ГИЗа
в аппарат Обллита». Но самый главный козырь был
йрипасен под конец: «Подводя итоги, должен сказать,
что подавляющее большинство сколько-нибудь серьез­
ных нарушений относится к тому времени, за которое
настоящий состав работников Обллита нести ответстйёйность не может» (Там же, л. 5). Он имеет в виду то,
что к 1923 г. состав этого учреждения был существенно
обновлен: «вычищены» цензоры, не осознавшие новых
веяний и потерявшие «классовое чутье».
Число примеров подобного вмешательства тайной
полиции в дела цензуры можно было бы умножить, но
и приведенные выше достаточно ясно и недвусмысленно
характеризуют истинное положение дел в этой области.
Органы политического надзора и сыска к этому време­
ни стали постепенно подминать под себя всю сферу
культурной и духовной жизни общества, жестко регла­
ментировать ее. Вполне естественно, такой важный ин­
струмент контроля как цензура стал полностью подчи­
няться ГПУ/ОГГ1У. Другими словами, «Министерство
правды» стало не более, чем департаментом «Министер­
ства любви», если снова вспомнить Оруэлла, назвавше­
го так учреждение, поразительно напоминающее по сво­
ей сути наши «славные органы».


«МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ» ЗАЩ ИЩ АЕТ
СЕБЯ...
Каждая бюрократическая организация стремится
сберечь честь своего мундира. И Главлит не составляет
здесь исключения, он был исключительно обидчив, не
позволяя даже самой малейшей критики в свой адрес,
тем более, что у него для этого были самые широкие
возможности. Но любопытно, — и в этом тоже примета
времени, — что в начале Нэпа в печать все же проскаль­
зывали порой выпады против цензурного произвола.
Эти факты приводили Лебедева-Полянского буквально
в бешенство, особенно если они появлялись на страни­
цах неподчиненной ему поначалу партийной печати.
Приведем лишь несколько эпизодов. В 1923 г. в
журнале «Крокодил» (№ 45) появилась сценка под на­
званием «Добрая цензура». Собравшиеся в компанию
журналисты рассказывают друг другу о своих столкно­
вениях с цензурой, о «Конкурсе на совдурака», объяв­
ленном «Крокодилом»: «По-моему, — говорит один из
них, — среди цензоров не трудно найти подходящего
кандидата», приводя примеры цензурных курьезов. На
довод своего товарища, что «царская цензура и та про­
пустила бы...», он отвечает: «Ну что ж... У нас все луч­
ше, чем при царизме. И цензура лучше». Он рассказы­
вает, что один советский цензор не пропустил в'его
статье слово «вероломный»: «Зачем, говорит, вера?
Нельзя...» Другой поведал еще более замечательную ис­
торию. В один горлит поступила «История одного го­
рода», но по каким-то причинам имя автора не было
указано. Он решил, что это язвительная сатира на со­
временного начальника-^«не ниже председателе Губисполкома». Лишь после того, как имя было раскрыто
113


и доказано, что Щедрин издал эту книгу в 70-х годах
прошлого века, Горлит сжалился.
Эта история дошла до самого верха благодаря жа­
лобе Лебедева-Полянского. В его архиве сохранились
такие колоритные документы:
«РКП (б)
Тов. Смирнову
Центральная контрольная комиссия
Копия —
2 февраля 1924 г.
тов. ЛебедевуПолянскому
В связи с перепиской о «Крокодиле». Надо в таких
случаях требовать фактов и сообщать эти факты туда,
где на них можно реагировать должным образом.
Секретарь
Президиума Центральной
Контрольной Комиссии
(Ем. Ярославский)».
Видимо, уже тогда действовало замечательное совет­
ское правило: жалобы направлять в те организации, на
которые жалуются.
«Редакция сатирического
В Главлит
журнала «Крокодил»
Издательство
«Рабочей газеты» ЦК
РКП(б)
В ответ на Вашу телефонограмму за № 40 от
29/Х1-23 г. сообщаем, что фельетон «Добрая цензура»
в одном из последних номеров «Крокодила» есть некон­
кретное изложение определенного факта, а сатирическое
произведение общего характера. Написана вещь на ос­
новании разговоров с товарищами, приехавшими с
мест». (V — ф. 597, оп. 6, д. 3, л. 9—10).
Редактор «Крокодила» (Н. Смирнов)».
Вот такие простые вещи приходилось объяснять
главному цензору страны и будущему академику от ли­
тературы.
Другая история произошла также в издательстве
«Рабочей газеты», выпускавшем тогда «Крокодил», на
сей раз с ней самой. Дело дошло до Отдела печати ЦК,
протокол заседания которого от 5 ноября 1925 г. гла­
сил: «Слушали: О памфлете против Главлита, помещен­
ном в № 52 «Рабочей газеты» (за 1925 г.). Постанови114


ли: а) считать недопустимым, появление такого памфле­
та и карикатуры против Главлита (так. — А. Б.); б) вне­
сти предложение в Секретариат ЦК: поставить строго
на вид редакции «Рабочей газеты» за помещение ука­
занного памфлета.
Зав. отделом печати ЦК ВКП(б)
(И. Варейкис)»
(там же, оп. 3, д. 12, л. 1).
Сыр-бор загорелся из-за публикации в газете фель­
етона «Учитесь бюрократизму у Главлита». Суть его в
том, что Главлит запретил издание в Москве «Радиогазеты», под тем предлогом, что в городе уже выходит
газета «Новости радио». «Мы спрашивали Главлит, кто
дал монополию на издание литературы по радио акцио­
нерному обществу «Радиопередача»? Уж не Главлит
ли?» — задают вопрос авторы фельетона.
Лебедев-Полянский разразился письмом в редак­
цию газеты (копия в ЦК), которое стоит привести пол­
ностью:
«В ответ на помещенную в «Рабочей газете» статью
от 4 марта (1925 г.). Главлит считает необходимым со­
общить следующее. — «Радио-газета» была задержана
и окончательно не разрешена по инициативе и согласо­
ванию вопроса с Отделом печати ЦК РКП, что хорошоизвестно редакции газеты. Принимая во внимание спе­
цифический язык заметки, Главлит обсуждать вопрос
по существу будет не в газетном, а в другом порядке»
(Там же, л. 2). «Порядок» был красноречиво и угро­
жающе указан под этим документом:
«Коллегия Главлита: Председатель — П. И. Лебе­
дев-Полянский, Представитель РВС СССР — Г. Бокий,
представитель ОГПУ (подпись неразборчива)». Про­
штрафившейся редакции пришлось покаяться: в № 52
«Рабочей газеты» появилось опровержение: «От редак­
ции. Редакция «Рабочей газеты» считает необходимым
сообщить, что заметка по поводу постановления Глав­
лита о «Радио-газете» появилась в печати ошибочно.
Редакция выражает сожаление по этому поводу».
Были тогда, по-видимому, и другие случаи критики
цензурного произвола в печати. Дабы обезопасить себя
от них и упредить появление таких публикаций, в 1926 г.
был разослан по всем городам особый главлитовский
циркуляр, согласно которому в дальнейшем запреща­
лось разрешать в печать любые сведения о цензуре в
СССР без представления их в «соответствующие орга-^
115-


ны», то есть в саму цензуру. Это на целые десятилетия
сделало ее неприкасаемой в СССР. Как говорится,
«своя рука владыка»...
Иногда все же поступали жалобы на цензурный
произвол в Наркомпрос, которому формально подчинял­
ся тогда Главлит, и в другие руководящие инстанции,
вплоть до самого Политбюро ЦК. Последнее, естествен­
но, всячески защищало свое детище — политическую и
идеологическую цензуру. Отзвуки этого слышны в на­
писанном Лебедевым-Полянским проекте постановления
к отчету Главлита за 1925 г. В нем говорится, между
прочим: «Ввиду жалоб на притеснения Главлита Полит­
бюро была создана Комиссия, которая признала дея­
тельность Главлита отвечающей требованиям времени
и идущей в соответствии с данными директивами. Жа­
лобы были признаны неосновательными» (IV — ф. 306,
оп. 69, д. 514, л. 12).
Через два года, в 1927 г., Совнарком даже создал
особую «Комиссию по вопросу положения литераторов»,
вызванную их жалобами на притеснения цензуры.
В личном фонде Лебедева-Полянского хранится выпи­
ска из решения этой комиссии, адресованного в Полит­
бюро: «IV. О цензуре. Цензурная подкомиссия солида­
ризуется с прошлогодними выводами Специальной Ко­
миссии Политбюро, признавшей, что особенного нажи­
ма со стороны цензуры нет. Вместе с тем, Комиссия
признает необходимость расширения объема работ
Главлита также и на те издательства, которые до сего
времени осуществляли цензуру самостоятельно» (V —
ф. 597, оп. 6, д. 4, л. 19). Таким образом, жалобы лите­
раторов на цензуру не только не привели к облегчению
их участи, но, напротив, к еще большему ужесточению
и централизации контроля за печатью. Как уже указы­
валось ранее, Главлиту стали подчиняться уже все без
исключения издательства, в том числе и ГИЗ, ранее осу­
ществлявший предварительный просмотр своих изданий
самостоятельно.
Все-таки в 20-е годы еще не сломлен был оконча­
тельно дух интеллигенции, она еще пыталась протесто­
вать против насилия в сфере интеллектуального и ху­
дожественного творчества. Об этом свидетельствуют
заявления ряда писателей и ученых в Наркомпрос и
другие инстанции — речь о них впереди (см. «При"<>же-

ние»).

116


НАРКОМ ПРОСВЕЩЕНИЯ И ГЛАВНЫЙ
ЦЕНЗОР СТРАНЫ
(К истории взаимоотношений)
Главное управление по делам литературы и изда­
тельств в течение первых пятнадцати лет своего суще­
ствования (июнь 1922—1936 гг.) находилось в ведении
Народного комиссариата просвещения, отделения его
подчинялись местным органам народного образования.
Непосредственным начальником Лебедева-Полянского,
как заведующего Главлитом, являлся нарком просвеще­
ния А. В. Луначарский, известный драматург, прозаик
и литературный критик. По натуре своей был он чело­
веком мягким, доброжелательным: многие писатели,
ставшие затем эмигрантами, добрым словом поминают
советского наркома, часто заступавшегося за них перед
властями предержащими, охотно подписывавшего лю­
бые ходатайства, прошения и т. д. Выбор Луначарского
на столь высокий пост не случаен, нужно было все-та­
ки «наводить мосты», договариваться с интеллигенцией,
которая склонна была больше доверять своему собрату-писателю, чем партийному функционеру в чистом
виде. Нарком в первые годы сделал немало для того,
чтобы русская культура не угасла окончательно: борол­
ся с «Пролеткультом» и другими «загибщиками», ярост­
но выступавшими против русской классики, много сде­
лал для ее сохранения и издания, поддерживал ряд пи­
сателей 20-х годов, подвергавшихся травле и т. д. Лич­
ность это была сложная, противоречивая, по-своему
трагическая: коммунист в нем постоянно боролся с писателем-интеллигентом, и поочередно брал верх гго тот,
то другой. То он защищал писателей и ученых, ратовал
за свободу творчества, то резко обрывал их, заявляя,
Н7


что именно пролетариат должен «достаточно настойчи­
во» проявить «свою волю во всех областях жизни, в том
числе и в области культурной», что он не допустцт в
своем комиссариате «растворения крепкого вина ком­
мунизма в теплой воде новоявленной интеллигентской
симпатии» 9.
Отношения наркома с подчиненным ему главным
цензором сложились негладко с самого начала. Еще )цо
организации Главлита, когда Лебедев-Полянский воз­
главлял Политотдел ГИЗа, между ними начались раз­
ногласия. Отзвуки этого первого столкновения мы най­
дем в письме Лебедева-Полянского наркому от 22 ап­
реля 1922 г.: «Узнав о Вашем письме к т. Мещерякову
(заведующему Госиздатом. — А. Б.) и т. Рыкову, я на­
писал было ответ довольно решительный и не менее
красочный, чем Ваше письмо; слишком бесцеремонно
Вы обошлись с честью человека, и это может взорвать
каждого», — пишет обиженный цензор. К сожалению,
письма самого Луначарского найти пока не удалось:
видимо, он резко критикует в нем цензурный произвол
Политотдела. Это видно из того, что дальше, оправды­
вая свои действия, Лебедев-Полянский упрекает Луна­
чарского в том, что тот «с легкостью дает рекомендации
людям, мало приятным и мало достойным... «Слава бо­
гу» — мною не вычеркивается» (V — ф. 597, оп. 3, д. 11,
л. 1.). Здесь, видимо, идет речь о маниакальной ненави­
сти цензоров к «божественным словам», даже в самом
невинном, как здесь, контексте.
Еще более обострились отношения после назначе­
ния Лебедева на пост начальника Главлита. Приведу
здесь фрагмент довольно большого официального посла­
ния наркома в Главлит 13 января 1923 г. (насколько
мне известно, оно не опубликовано):
« < . . . > Я бы со своей стороны не настаивал требо­
вать непременно напечатания по новой орфографии
книг, вышедших после 1923 г. По-моему, надо не толь­
ко делать исключения для книг научно-технического
характера, но и для всех книг, вообще говоря, жела­
тельных в России. Можно идти при этом на то, что при
взвешивании ценности книги для русской публики была
принята во внимание и орфография. Прямое принуждение
вряд ли принудит их перейти к новой орфографии, но
лишит русскую публику некоторого количества полез­
ных книг, в орфографическом отношении в конце концов
118


равных тем книгам, которые в наших библиотеках и в
обиходе еще преобладают» (Там же, л. 4). Речь здесь,
скорее всего, идет о зарубежных русских книгах, печа­
тавшихся по старой орфографии: одно это, независимо
от содержания, вызывало запрещение их ввоза.
Большое раздражение Лебедева-Полянского вызва­
ла статья наркома «Не пора ли организовать Главис­
кусство», опубликованная в 1924 г. в журнале «Искусст­
во трудящимся» (№ 3). В ней, в частности, Луначар­
ский говорит о слишком большом числе учреждений,
надзирающих за искусством, — Агитпроп и Отдел куль­
туры ЦК, «правят искусством органы цензуры — Глав­
лит и Репертком, которые, как советские, ускользают
иногда от взора партии, а, как полупартийные, оказы­
ваются забронированными от руководства советского.
В самом Наркомпросе, при таком правлении искусст­
вом, множество всяких органов, вернее органчиков».
Луначарский немного лукавит: он прекрасно знал, что
всё эти «органы» и «органчики» в гораздо большей сте­
пени подчиняются идеологическим отделам ЦК, чем
Наркомпросу, в который формально они входят. Но Ле­
бедев-Полянский всерьез обиделся даже на тень подозре­
ния в том, что органы Главлита не подконтрольны пар­
тийным: «От взора партии, — пишет он 18 декабря
1924 г., — мы не ускользаем даже и иногда: представи­
тель Отдела печати ЦК РКП принимает весьма дея­
тельное участие в делах Главлита — всякий сомнитель­
ный вопрос, принципиальный или конкретный, всегда
согласуется с Отделом печати. Подавляющее большин­
ство переписки по идеологическим вопросам падает на
партийные органы. Связь самая прочная и крепкая...
Есть в статье и косвенное осуждение нашей деятельно­
сти, неоднократно проскальзывавшее и ранее в Ваших
статьях. К сожалению, в данный момент мы лишены
возможности на нападки в прессе защищать себя в ней
же. С коммунистическим приветом Лебедев-Полянский»
(V — ф. 597, оп. 6, д. 3, л. 11). Здесь мы находим отзву­
ки тех нападок на цензурный произвол, проникавшие в
прессу того времени, о которых говорилось выше.
Не раз нарком брал под свою защиту писателей,
нещадно преследовавшихся Главлитом. В декабре 1923 г.
он посылает одно за другим два письма в Главлит (3 и
18-го), пытаясь защитить Бориса Пильняка (V — ф. 597,
оп. 6, д. 3, л. 1—2. Как и другие письма, они хранятся
119


в личном фонде Лебедева-Полянского). «По-моему,—
пишет Луначарский своему подчиненному,— таким пи­
сателям, как Пильняк, надо давать говорить все, что
они думают. Если он ляпнет что-нибудь неприемлемое,
проберем его через критику. Надо стараться о том, что­
бы дать писателям возможно больше свободного слова,
ограничивая их только в самых крайних случаях, когда
становится совершенно ясным, что та или иная фраза,
слово или произведение являются чуть-чуть прикрытой
контрреволюционной прокламацией или наглой порно­
графией. Во всех остальных случаях цензура не долж­
на быть пускаема в ход по отношению к художникам.
Я имею основание думать, что так смотрят на это ру­
ководящие умы нашей партии, а не только один я».
Во втором письме он пытается отстоять повесть
Пильняка «Иван-да-Марья», запрещенную Главлитом,
убеждает его в том, что надо быть «очень осторожным»
с писателями, «заведомо обладающими художественным
талантом». Но начальник Главлита, чувствуя за своей
спиной мощную поддержку ЦК и ГПУ, был несгибаем:
«Дорогой Анатолий Васильевич! Должен сказать, что
Главлит разрешать 2-м изданием рассказ Пильняка
«Иван-да-Марья» не может. Это единодушное и твердое
мнение всей Коллегии, куда входит и преставитель
Агитпропа ЦК. Если то или иное произведение однажды
было разрешено к печатанию в ограниченном количест­
ве, то это не обязывает Главлит разрешать повторное
издание, так как это привело бы к уничтожению приема
сокращения тиража. В свое время книга Пильняка с
рассказом «Иван-да Марья» была конфискована ГПУ,
несмотря на разрешение. Вопрос дошел до Политбюро
и не был разрешен в положительном смысле для Пиль­
няка». На следующий день (20 декабря) главный цен­
зор решает еще раз одернуть слишком «либерального»
и «прекраснодушного» наркома: «Дорогой Анатолий Ва­
сильевич! В дополнение к вчерашнему письму сообщаю
Вам следующее. Раздраженный тон Вашего письма за­
ставил меня во избежание каких-либо недоразумений,
не дожидаясь официального ответа Агитпропа ЦК РКП,
обратиться лично к тов. Бубнову (зав. Агитпропбм. —
А. Б.). От него Я получил следующий ответ: «Рассказ
Пильняка «Иван-Да-Марья» издавать не следует. С Ком.
приветом ЛебеДев-Полянский» (Там же, л. 3).
Как мы видим, здесь все уже йазВано свооими име­
120


нами; чувствуя такую мощную поддержку, главный
цензор просто уже ставит своего непосредственного на­
чальника на место.
Искры не раз еще пробегали между ними, о чем
свидетельствуют многие другие документы из личного
архива Лебедева-Полянского. Почувствовав, что Нэп
близится к закату и эпоха «либерализма» заканчивает­
ся, он стал, как говорится, уже открыто показывать зу­
бы. Он не постеснялся, например, из подготовленного
журналом «Огонек» собрания сочинений А. П. Чехова,
главным редактором которого был сам нарком, выбро­
сить в 1929 г. «социально незначащие» вещи и резко со­
кратить тираж (Там же, оп. 6, д. 3, л. 26—28). Этому
даже начавший ко всему привыкать Луначарский «от­
казывался верить». С раздражением он писал также
Лебедеву-Полянскому о запрещении им романа Жана
Жироду «Зигфрид и Лимузен», который был подготов­
лен к выпуску издательством «Никитинские субботни­
ки». К нему Луначарский собирался написать предисло­
вие. Несмотря на то, что Луначарский в письме дока­
зывает необходимость издания романа, называет Жиро­
ду «самым блестящим стилистом современности», убеж­
дая, что запрещение романа «может создать иллюзию,
будто заграничная литература для нас неприемлема
(«Как же может развиваться культура нашей страны?..
Думаю, что эта политика вообще была бы неправиль­
ной и идет вразрез с нашей тенденцией, преподанной
ЦК»), Полянский был непреклонен. В ответе главного
цензора, скорее напоминающего отповедь, чувствуется
оттенок запугивания и даже легкого шантажа. Он напо­
минает наркому: «Поскольку «Никитинские субботни­
ки» частное издательство, а не советско-партийное, Вы,
согласно постановлению МК (Московского комитета
РКП (б). — А. Б.), можете работать в нем только с раз­
решения МК. У Вас могут быть неприятности... С ком.
приветом Лебедев-Полянский» (Там же, оп. 3, д. И,
л. 26, 28). Он, как мы видим, напоминает наркому, что
он в первую очередь — коммунист, а потом уже — писа­
тель... Партийная дисциплина — прежде всего. Роман
Жироду все-таки вышел в свет (М., 1927) в русском пе­
реводе «при поддержке Луначарского, который собирал­
ся написать к нему предисловие», но «этого своего на­
мерения Луначарский не выполнил», — как сообщают
комментаторы тома «Литературного наследства» 10. Как
121


видно из найденной переписки, отнюдь не по своей воле.
В 1929 г. начальник цензуры освободился, наконец»
от либерального и мешающего делу наркома; им стал
главный идеолог ЦК А. С. Бубнов, возглавлявший Агит­
проп. Игры с интеллигенцией, писателями-«попутчиками» и другими «классово чуждыми элементами» закон­
чились. Необходимость в Луначарском на этом посту от­
пала...
В 20-е годы Коллегия Наркомпроса во главе с Лу­
начарским выступала в роли «третейского судьи» в
тяжбах между авторами и Главлитом. Решения послед­
него можно было обжаловать в Коллегию, и порой, хо­
тя и не очень часто, она пыталась немного утихомирить
цензуру в ее рвении. Как правило, она все же старалась
найти «разумный компромисс»: например, освобождая
книгу из-под цензурного запрета, резко снижала
разрешенный ей тираж, чтобы она не получила мас­
сового распространения, и т. п. Положение Наркомпро­
са и его главы в те годы было весьма двусмысленным
в своей основе: все прекрасно знали, что последнее,
окончательное слово остается все же за Главлитом, а
вернее — за идеологическими отделами ЦК и органами
тайной политической полиции, надежным и послушным
инструментом которых и были, в сущности, все цензур­
ные инстанции.


О ЧЕМ НЕЛЬЗЯ ПИСАТЬ:
ЦЕНЗУРНЫЕ ЦИРКУЛЯРЫ

'

Нельзя писать: о бюрократе,
Об офицерстве, о солдате,
О забастовках, о движеньи,
О духовенстве, о броженьи,
О мужике, о министерстве,
О казни, о казачьем зверстве,
О полицейских, об арестах,
О грабежах, о манифестах!
Но остальное все — печать
Должна сурово обличать!
Когда же напишешь — посмотри
«128» и «103»...

Так писал в стихотворении «О чем можно писать»
поэт-сатирик В. В. Трофимов в рождественском номере
журнала «Бурелом» в конце 1905 г., намекая на «поли­
тические статьи» тогдашнего Уголовного уложения. Но...
«нет ничего нового под солнцем»: в конце XVIII в. ве­
ликий Бомарше устами своего героя Фигаро говорил
так: «Пока я пребывал на казенных хлебах, в Мадриде
была введена свободная продажа любых изделий, вплоть
до изделий печатных... я только не имею права касать­
ся в моих статьях власти, религии, политики, нравст­
венности, должностных лиц, благонадежных корпора­
ций, Оперного театра, равно как и других театров,
а также всех лиц, имеющих к чему-либо отношение,—
обо всем остальном я имею право писать свободно под
надзором двух-трех цензоров».
«Обличителям» цензурного произвола все-таки да­
же в дурном сне не мог бы присниться тот тотальный
контроль, который был установлен «Министерством
123


правды» сразу же после его учреждения. Русский поэтсатирик все же смог опубликовать свой выпад против
цензурных репрессий, так же, как и Бомарше (хотя в
с некоторыми затруднениями) смог поставить свою
«Женитьбу Фигаро», причем даже на придворном теат­
ре (1783 г.). Даже робкие попытки критики органов
Главлита в 20-е годы, как мы видели, вызывали самую
резкую реакцию с его стороны. Для того, чтобы пресечь
их окончательно, в 1925 г. был выпущен специальный
цензурный циркуляр: «Запрещается печатание всякого
рода статей, заметок и объявлений, обращающих вни­
мание на работу органов предварительного и последую­
щего контроля печатного материала». Этого показалось
недостаточно: в печать изредка проскальзывали замет­
ки, касающиеся работы этих учреждений, а посему через
два года вышел другой, еще более грозный циркуляр:
«О материале, дискредитирующем работу цензурных
органов: всякого рода сведения (статьи, заметки ит. п.),
дискредитирующие работу предварительного и после­
дующего контроля печатного материала, а также мате­
риал, раскрывающий существующие формы и методы
цензурной работы... к печати не допускаются» (I — ф. 31,
оп. 2, д. 32, л. 8; д. 52, л. 90).
Издание таких циркуляров сразу же стало самым
распространенным и эффективным методом контроля.
Рассылались они по всем местным инстанциям, и выгля­
дели так:
«РСФСР
Народный комиссариат
просвещения
Главное управление по
делам литературы и из­
дательств («Главлит»)
24 октября 1924 г.

Всем губ. край и обллитам. Всем политредакторам и уполномоченным
Главлита при типогра- #
фиях, издательствах, ре­
дакциях газет и журна­
лов.

В развитие циркуляра от 5 сентября с. г. за № 828
Главлит предлагает не допускать опубликования в пе­
чати конкретных мероприятий и сведений о политике
цен, как всесоюзных, так и в отношении отдельных рай­
онов, лимитов (предельных цен) не только для хлебо­
заготовительных организаций, но и вообще на заготови­
тельном рынке.
Заведующий Главлитом (Лебедев-Полянский)».


Все эти циркуляры были строго засекречены: на
каждом из них «в шапке» неизменно присутствует поме­
та: «Секретно» (или «строго секретно»). Срочно». Пред­
лагались они к «неуклонному исполнению», и каждый
случай невыполнения разбирался на самом высшем
уровне, вызывая репрессии против цензоров «по партий­
ной и советской линии». Колоссальный, увеличиваю­
щийся год от года аппарат «лйтовских» органов, строго
руководствовался спущенными сверху инструкциями и
циркулярами Главлита. Одновременно он должен был
проявлять бдительность и классовое чутье, искореняя а
печати все, до чего еще не дошли руки Главлита: «учи­
тывать местную специфику», быстро, еще до выхода
соответствующего циркуляра, откликаться на злобу дня,
руководствуясь партийными документами и материала­
ми центральной прессы.
Время от времени цензурные циркуляры сводились
в особые «Перечни сведений, составляющих тайну и не
подлежащих распространению в целях охранения поли­
тико-экономических интересов СССР». Первый из них
вышел уже в 1925 г. — в виде 16-страничной брошюры
с грифом «Совершенно секретно», причем каждая из
них была нумерована. Мне удалось познакомиться в
архивах с некоторыми из них, например, с экземпляром
№ 8, хранящемся в Архиве литературы и искусства в
Петербурге (далее: I — ф. 31, оп. 2, д. 31, л. 2—9).
В общей сложности, в этом перечне указано 96 пунктов
или «позиций», не подлежащих разрешению. Приведем
лишь некоторые из них, и нам станет ясно, насколько
жестоким и всепроникающим стал цензурный контроль
в новых условиях;
«§ 1. Статистические данные о беспризорных и без­
работных элементах, контрреволюционных налетах на
правительственные учреждения.
§ 2. О столкновениях органов власти с крестьянами
при проведении налоговых и фискальных мероприятий,
а также столкновения по поводу принуждения граждан
к выполнению трудповинности.
§ 62. Сведения о санитарном состоянии мест заклюния.
§ 82. Сведения о количестве преступлений, о пар­
тийном составе обвиняемых и о количестве решений су­
да с применением высшей меры наказания печатать нв
разрешается.
125-


§ 91. Запрещается печатать сообщения о самоубий­
ствах и случаях умопомешательства, на почве безрабо­
тицы и голода».
Согласно «Перечню» не разрешалось также печа­
тать «сведения о наличии медикаментов» в аптеках (I),
«сведения о помощи в районах, охваченных неурожаем»
и т. д. Не оставляла надежд для авторов особая помет­
ка в конце этого перечня: «Рекомендуется в сомнитель­
ных случаях согласовывать материал с заинтересован­
ными ведомствами». Мы снова видим здесь возврат к
эпохе Николая I, когда расцвела так называемая ведом­
ственная цензура (см. «Пролог»). В дополненный и пе­
реработанный «Перечень...» 1927 г., в связи с «обостре­
нием классовой борьбы», вошли и другие параграфы,
предписывавшие запрещать сведения: «О волнениях,
забастовках, беспорядках, манифестациях и т. п.; о по­
литических настроениях, волнениях, забастовках в ра­
боче-крестьянских массах». Крайне любопытно приме­
чание к этому параграфу: «Сведения о забастовках на
частных предприятиях (кроме концессионных) печатать
можно»: ясно, что нужно было скомпрометировать их в
связи с принятым уже тогда решением Политбюро о
свертывании Нэпа. Примета времени — в тех пунктах
«Перечня...» 1927 г., которые как бы заранее готовили
цензоров к начавшимся в конце 20-х — начале 30-х го­
дов политическим процессам («Шахтинское дело», «Про­
цесс Промпартии» и т. д.). Запрещено было публико­
вать материалы о «количестве политических преступле­
ний», «о роспуске буржуазных и кулацких Советов и о
репрессиях, предпринимаемых по отношению к ним»,
«об административных высылках социально опасного
элемента, как массовых, так и единичных». Сведения о
политических процессах «вредителей» печатались, ко­
нечно, в газетах того времени, но каждый раз исключи­
тельно с санкции партийных властей: самодеятельности
здесь не допускалось.
Тщательно оберегалась тайна концлагерей (они
тогда так и назывались) ОГПУ, о чем свидетельствует
циркуляр 1926 г.:
«Главлит
13.У.26 г.
126

Секретно. Циркулярно.
Всем Гублитам и политредакторам.


За последнее время в периодической печати появил­
ся целый ряд статей и заметок о деятельности Соловец­
ких концлагерей ОГПУ, о жизни заключенных в них,
причем материалы об этом поступают из разных источ­
ников. Главлит предлагает не допускать без разреше­
ния спецотдела ОГПУ помещения в прессе подобных
статей, заметок и т. п. Зав. Главлитом (Лебедев-Полян­
ский)» (I — ф, 31, оп. 2, д. 33, л. 97). Заметим все же,
что тогда выпускался типографским способом даже
журнал «Соловецкие острова», в котором печатали свои
статьи, воспоминания, художественные произведения
и т. п. сами политические заключенные, «ка-эры», как
их называли. В 20-е годы выходил и ряд газет, печатав­
шихся в политических лагерях, — разумеется, под над­
зором «политико-воспитательной части» (в дальнейшем
все это кончилось). В 1929 г. циркулярно запрещено бы­
ло публиковать сведения о Беломорско-Балтийском ка­
нале; в 1933 г., как мы знаем, вышла целая книга о нем,
написанная «инженерами человеческих душ» — совет­
скими писателями, совершившими путешествие на него
и наблюдавшие «перековку», но опять-таки по инициа­
тиве партийных органов.
Неоднократно рассылались главлитовские циркуля­
ры об ужесточении контроля за публикацией сведений,
касающихся «тайн Кремля» и его вождей. Начиная; с
1924 г., под грифом «Сов. секретно», предписывалось
изымать из местной прессы сведения «о маршрутах их
центра, остановках, местах выступления членов Прави­
тельства СССР и членов ЦК РКП»; запрещалось «по­
сылать без ведома ОГПУ репортеров и фотографов»
и т. д.» Такие материалы могли помещаться в газетах
только в тех случаях, «когда в них не указываются вре­
мя и место пребывания данного лица» (интересно, как
на практике это можно было бы осуществить?).
В сферу внимания цензоров должны были входить
все публикации, в которых так или иначе говорилось
о зданиях, которые могут посещать вожди, и не только
о самих кремлевских сооружениях. По поводу последних
в «Перечне..» 1925 г. существовал даже особый (пара­
граф 95: «Запрещается публикация сведений о Кремле,
кремлевских стенах, выходах и входах и т. п. как совре­
менного, так и исторического характера, до согласова­
ния их с комендантом Кремля». Большой театр, кото­
рый всегда считался «придворным», поскольку часто по­
127


сещался партийными вождями, также должен быть ок­
ружен тайной:
«Главлит.
29 июня 1926 г.

Секретно. Циркулярно.
Всем политредакторам
Главлита

Главлит предлагает до полного окончания ремонта
в Государственном Большом театре — не допускать в
печати заметок, освещающих ход ремонта. По оконча­
нии же ремонта допускать в печать подобные заметки
лишь по согласованию таковых с комендантом Кремля
тоз. Петерсом» (I — ф. 31, оп. 2, д. 31, л. 108). Как мы
видим, «касаться Оперного театра» в статьях нельзя
было не только «в Испании» XVIII в., о чем писал Бо­
марше (разумеется, под ней понималась современная
ему Франция), но и в России ХХ-го.
В «год великого перелома», совпавший с 50-летием
Сталина и началом невиданного возвеличивания «чело­
века с усами», вышел целый ряд главлитовских цирку­
ляров, предписывавших «канонизировать» образ вождя,
устраняя все, что могло бы бросить тень на него,— да­
же на внешний его облик. 20 декабря, например, был
издан особый циркуляр, предлагавший местным орга­
нам «следить за тем, чтобы клише портрета Сталина
были изготовлены только со снимков, полученных из
«Пресс-клише» РОСТА. Других портретов и снимков к
печати не разрешать» (Там же, д. 40, л. 3).
Еще ранее, приблизительно с 1925—1926 гг., нача­
лось изгнание из самой памяти имен его политических
противников и главного из них — Троцкого. В отличие
от оруэлловского романа, в котором власти «англосоца»
организуют для толпы обязательные «пятиминутки не­
нависти», показывая во весь экран лицо главного вра­
т а — Гольдберга, цензурными циркулярами запреща­
лась не только публикация фотографий «врагов наро­
да», но сами имена их должны были подаваться в осо­
бом контексте, сопровождаясь санкционированными и
утвержденными на самом верху соответствующими эпи­
тетами. В дальнейшем, после проведения политической
кампании, они должны были вообще исчезнуть в публи­
кациях,— ситуация, обратная сюжету тыняновского
«Поручика Киже»:. реальное лицо объявлено как бы
■«несуществующим». Это был и признак того, что вскоре
328


оно исчезнет и физически, как это часто бывало в годы
Большого террора. Началось перекраивание истории...
Ранее уже говорилось о том, как бдительно охраня­
ла цензура тайны родственной, точнее — вышестоящей
организации — органов ОГПУ. И в циркулярах, и в
сводном «Перечне...» не раз настойчиво напоминалось
о необходимости строго контролировать печать в этом
отношении: любая публикация должна разрешаться
только с их ведома. Главлит не только запрещал их,
но принимал меры к тому, чтобы оповестить все без ис­
ключения местные органы цензуры о «готовящейся ак­
ции»:
«Главлит.
З.ХП. 2X5 г.

Секретно. Циркулярно.
Всем Гублитам, политре­
да кторам

В связи с полученными сведениями о том, что за­
прещенный Ленгублитом рассказ Заводчикова «Взятка»,
расшифровывающий работу органов ОГПУ, предполо­
жен к печатанию в других городах, Главлит предлагает
не допускать печатания указанного рассказа. Зав. Глав­
литом (Лебедев-Полянский)» (Там же, ф. 31, л. 47).
Литераторы 20-х годов, видимо, хорошо знали о су­
ществовании такой циркулярной практики: «попасть в
циркуляр» — означало тотальное запрещение публика­
ции в печати чего бы то ни было. В этом смысле харак­
терна сценка, зафиксированная в «Дневнике» Корнея
Чуковского. Встретив в июне 1925 г. на улице И. А.
Острецова, начальника Ленгублита (тогда еще такие
патриархальные сцены были возможны), он узнал, что
«в Гублит поступила рецензия обо всех ваших книгах»,
как выразился главный цензор Ленинграда, «и там ука­
заны все ваши недостатки». Чуковский сразу же тре­
вожно спрашивает: «Рецензия или циркуляр?..», и слы­
шит «успокаивающий ответ: «Нет, рецензия, но... конеч­
но, вроде циркуляра» *.
В 20-е годы — эпоху самой оголтелой, разнузданной
атеистической пропаганды, особое внимание уделялось в
цензурных проскрипционных списках и распоряжениях
религиозной тематике. Естественно — в целях максималь­
ного ограничения, а еще желательнее — сведению к ну­
лю публикаций. Разрешение их не доверялось местным
цензурным инстанциям, даже такой проверенной как
5-273

129


ленинградской.
25 мая 1926 г.:
«Главлит.

Об этом говорит

такой циркуляр

Строго секретно.

от

Всем

Гублитам

На местах следует рассматривать только материа­
лы, предназначенные к опубликованию в изданиях типа
«Епархиальных ведомостей», содержащих в себе только
официально административные материалы, объем и ти­
раж которых согласованы с Главлитом при их регистра­
ции. Все же прочие рукописи и материалы церковного,
справочного и пропагандистского характера должны
просматриваться исключительно в центре и поэтому вам
надлежит пересылать их в Главлит» (I — ф. 31, оп. 2Т
д. 31, л. 106).
В других циркулярах неоднократно напоминалось,
что разрешению подлежат только рукописи догматиче­
ского характера, да и то лишь в изданиях самого пат­
риаршества. Издания Библии изредка все же разреша­
лись, но тираж их должен был быть обязательно согла­
сован с органами Главлита: обычно он «срезался» са­
мым существенным образом. Особым циркуляром пред­
писывалось «во всех без исключения рукописях, кроме
богослужебных, не допускать печатания с больших
букв: «бог», «господь», «дух» и т. п.», следить за тем,
чтобы даже в религиозных изданиях не употреблялась
«старая орфография» и т. д. Таково на практике провоз­
глашенное «отделение церкви от государства»...
Верховный орган цензуры внимательно следил за
тем, чтобы не была брошена тень на антирелигиозную
пропаганду, о чем свидетельствует такой курьезный пиркуляр от 23 ноября 1926 г.:
«Главлит предлагает не допускать устройства ан­
тирелигиозных диспутов гр. А. Б. Ярославского, ввиду
того, что своими выступлениями он дискредитирует ан­
тирелигиозную пропаганду и вводит в заблуждение, так
как во многих городах его принимают за тов. Ем. .Яро­
славского» (Там же, л. 166. «Честь главного атеиста
страны», Емельяна Ярославского, была таким образом
спасена).
Полнейшей тайной должно было быть окружено ис­
тинное экономическое положение страны и народа. Ни
в коем случае не могли разрешаться в цензурных ор­
130


ганах публикации, рисующие бедствия людей, тем бо­
лее, голод. Уже в самом начале, в 1923 г., Главлит ис­
пользует все имеющиеся в его распоряжении средства,
запретительные циркуляры, прежде всего. Как и в друтих случаях, принимаются упреждающие меры возмож­
ной публикации такого рода материалов в печати, даже
только готовящихся авторами, о чем цензуре становит­
ся известно по агентурным источникам. 26 июня 1923 г.
вышел, например, такой секретный циркуляр:
«По имеющимся сведениям, неким А. Вайнштейном
предполагается к изданию исследование, касающееся
вопроса налогов, лежащих на сельском населении. Ис­
следование, носящее научный характер, пытается про­
вести мысль о крайней обременительности налогов при
советском режиме. В случае, если подобная рукопись
будет вам представлена каким-либо издательством, про­
пуску она не подлежит. Лебедев-Полянский» (I — ф. 31,
оп. 2, д. |9, л. 107).
Начинается пора тотального засекречивания, дове­
денная с течением времени до полного абсурда. В ука­
занных выше «Перечнях, составляющих тайну» большое
место занимают статьи, предполагающие охранение «во­
енных секретов» (дислокации войск, вооружение и т. п.),
и в этом негг ничего странного; иное дело цензурная
практика, объявлявшая таковыми самые невинные ве­
щи. В разряд «экономических секретов» также попада­
ли сведения, из которых никогда прежде не делалось
тайн. Тщательно скрывались, например, сведения об
экспорте пшеницы в 20-е годы, и не столько в целях
поддержания выгодной для СССР коньюнктуры на ми­
ровом рынке, сколько в целях сокрытия самого этого
факта от своего народа. Как известно, в 30-е годы, да­
же в год страшного голода на Украине (1933 г.),
экспорт хлеба продолжался, о чем население не должно
было догадываться.
Многочисленные циркуляры предписывали «впредь до
изменения не разрешать публиковать в печати конкрет­
ных данных об урожае этого года, то есть общие цифры
урожая, цифры по отдельным культурам и районам».
Запрещалось публиковать сведения о ходе сельскохозяй­
ственных работ, видах на урожай и т. д. Цензор газеты
«Псковский набат» в 1928 г. получил даже выговор за
пропуск в ней заметки «Богатые перспективы», в кото­
рой был указан план экспорта груздей (!) за границу
5*

131


из Псковской области, а также за разрешение публико­
вать в газете сообщения о ходе льнозаготовок, загото­
вок «кожсырья» и пушнины (I — ф. 281, оп. 1, д. 34,.
л. 12).
Цензоры местных газет, надо сказать, были по­
ставлены в двусмысленное положение. С одной сторо­
ны, все местные газеты были уже к тому времени орга­
нами райкомов и горкомов, и выходили под наблюде­
нием секретарей по идеологии; сами же уполномочен­
ные Обллитов должны были, как члены партии, подчи­
няться им. Но, с другой стороны, они должны были
строго выполнять циркулярные указания центра. В ар­
хиве Ленгублита сохранилось немало буквально слез­
ных донесений районных уполномоченных, жалующихся
на «самоуправство» секретарей. Последние, естественно,
должны были подавать товар лицом, рапортуя о небы­
валых экономических успехах района, о трудовых под­
вигах колхозников, об успешном ходе посевных, убороч­
ных и прочих кампаний. «Мобилизовывать» массы долж­
на была и подведомственная им печать, сообщая об
этом на своих страницах. На специальном совещании
Ленобллита, созванном в 1929 г., руководство отмечало
многочисленные случаи нарушения и неисполнения цир­
куляров, разосланных на места. Выступавшие в прениях
уполномоченные чуть ли не в один голос жаловались на
то, что они «испытывают давление со стороны ответст­
венных работников», оправдывая огрехи в своей работе
тем, что «ответственные работники требуют публиковать
запрещенные циркулярами сведения об успешном ходе
заготовок» (I — ф. 281, оп. 1, д. 22, л. 6).
Циркулярно запрещались самые неожиданные, на
первый взгляд, публикации, например, реклама в прессе
иностранных товаров. Под грифом «Совершенно секрет­
но» в 1925 г. выходит такой циркуляр Главлита: «Сооб­
щаем, что нежелательными в советской прессе являются
рекламы иностранных фирм о следующих товарах:
а) вязаные изделия; б) обувь; в) косметика; г) ткани
для одеяния (так! — А. Б.); д) готовое платье и белье;
е) продовольственные товары; ж) часы; з) иглы; и) раз­
ные хозяйственные принадлежности; к) утюги, примуса
и т. д.» ( I — ф. 31, оп. 2, д. 33, л. 3). Думаю, что это
распоряжение вызвано опять-таки не столько опасени­
ем нежелательной конкуренции иностранных товаров на
внутреннем рынке (несмотря на некоторые экономиче­
132


ские успехи Нэпа на первых порах, такими товарами
рынок был очень беден), сколько идеологическими со­
ображениями: советские люди не должны были даже
подозревать о том, что исчезнувшие после революции ве­
щи в изобилии производятся на «загнивающем Западе».
Покой советских людей постоянно оберегался цен­
зурным ведомством: они не должны были также знать ни
о стихийных бедствиях (при социализме не должно быть
никаких природных катастроф), ни о крушениях поез­
дов, взрывах на заводах и т. п. Вот лишь некоторые
циркуляры на сей счет: «15 ноября 1926 г. Секретно.
С получением сего Ленгублит предлагает принять ме­
ры к тому, чтобы ни одна заметка или сообщение о кру­
шении поездов на Северо-Западной железной дороге, не
появлялась в печати без ведома и разрешения Политконтроля ОГПУ» (I — ф. 31, оп. 2, д. 32, л. >41). Или
другой циркуляр, поступивший уже из самого Главлита:
«Секретно. Циркулярно. Всем Гублитам, политредакторам.
Главлит сообщает к исполнению, что всякого рода
корреспонденции, сообщения и т. п. о крушениях поез­
дов, за исключением сведений о том, поступающих из
РОСТа, не могут допускаться к помещению до согласо­
вания их с органами ОГПУ». (1924 г.) Как уже указы­
валось ранее, в обязательном «Перечне...» предписыва­
лось даже не публиковать сведения об эпидемиях, о мед­
помощи в этих районах и т. д.
Зародившись вместе с Главлитом, такое граничив­
шее с паранойей стремление к сокрытию правды, про­
должалось, как известно, многие десятилетия и приво­
дило порой к трагическим для населения последствиям.
Нарушена была такая практика, да и то не сразу, лишь
в мае 1986 г., когда власти вынуждены были — хотя и
с большим опозданием и далеко не полностью — сооб­
щить о Чернобыльской атомной катастрофе (об еще
большей катастрофе такого рода на Южном Урале в
1957 г. подавляющее большинство советских людей уз­
нало лишь спустя 30 лет). «Незнание — Сила»: этот
партийный лозунг из романа Оруэлла был полностью
взят на вооружение реальным, а не вымышленным «Ми­
нистерством правды».


ГЛАВЛИТ И ЧАСТНЫЕ ИЗДАТЕЛЬСТВА
Переход к Нэпу вызвал, как хорошо известно, зна­
чительное оживление в частном и кооперативном книж­
ном деле: уже в начале февраля 1921 г. было зарегист­
рировано 143 таких издательства1. В общей же слож­
ности за семилетний «ренессанс» (1922—1929 гг.) воз­
никло свыше пятисот негосударственных издательств2.
Иное дело, что большинство их в силу различных при­
чин было крайне эфемерным, недолговечным, рассы­
пающимся буквально как «Картонный домик»: не слу­
чайно, видимо, такое выразительное название выбрали
создатели одного петроградского издательства, работав­
шего в 1921 —1923 гг. Тем не менее, продукция их со­
ставляла весьма существенную часть книжного репер­
туара; только продукция одних частных фирм состав­
ляла в 1924 г. 11,5% (по названиям)3.
Оценка их деятельности, сложившаяся в нашей ли­
тературе, явно несправедлива и крайне тенденциозна.
В наиболее резких и грубых формах она выражена в
трудах А. И. Назарова, считавшего, что главной целью
«частников» было «стремление содействовать распрост­
ранению буржуазной идеологии» и «желание дать вы­
ход накопившимся произведениям дореволюционных ав­
торов, бойкотировавших Государственное издательст­
во»: скорее, наоборот— ГИЗ, как правило, «бойкотиро­
вал» их, считая «идеологически чуждыми и неприемле­
мыми». Говоря о закрытии таких издательств в конце
Нэпа, он приходит к такому выводу: «Идея частного
предпринимательства в книгоиздательском деле, за ко­
торую так цеплялись эсеры, меньшевики и прочие вра­
ги социалистического государства, полностью себя дис­
кредитировала и потерпела окончательное крушение»4.
Эта точка зрения торжествовала в книговедческих ра134


ботах «застойного периода», хотя и выражена была в
более мягкой и утонченной стилистике. Авторы более
акцентировали свое внимание не на идеологических, а
скорее экономических просчетах издателей, увлечении
ими выпуском «бульварного» переводного чтива, рас­
считанного на невзыскательный вкус. Но это справедли­
вое, в общем, обвинение, адресованное лишь некоторым
частным издателям, переносилось на все издательства
такого рода, тогда как многие из них носили просвети­
тельский, культурный и научный характер, и далеки бы­
ли от откровенно спекулятивных проделок в своей дея­
тельности. Понятно, впрочем, что дать сколько-нибудь
объективную, адекватную оценку мешали пресловутые
«независящие обстоятельства».
Ранее уже говорилось о репрессивной политике в от­
ношении частных издательств в донэповский период,
о политике Госиздата в этой области, монополии изда­
ния учебников, русской классики и т. д. Не случайно
именно оживление в частном и кооперативном секторах
книжного дела и вызвало к жизни Главлит в 1922 г. На
него с самого же начала и была возложена функция са­
мого жесткого контроля за возродившимися издательст­
вами. Сама идея постепенного удушения и свертывания
«частного сектора» исходила, конечно, из высших сфер
идеологического руководства. Но и сам Главлит, как мы
убедимся, проявлял немало выдумки и изобретательст­
ва в порученном ему деле. Им была разработана изощ­
ренная система мер, которая и позволила эффективно
проводить рекомендованную свыше политику. Главная
цель ее — ограничение, а еще желательнее — полное пре­
кращение деятельности этих издательств, сведения ее
на нет. Условно эта система может быть разделена на
две подсистемы (на практике они часто перекрещива­
лись) : экономическую и политико-идеологическую. Д а­
лее мы и рассмотрим их в этой последовательности.
* * *
Крайне усложнен был, во-первых, сам процесс ре­
гистрации частного или кооперативного издательства.
Оно обязано было представить подробную характерис­
тику и программу своей будущей деятельности, указать
имена ближайших сотрудников и руководителей, сооб­
щить о своих материальных средствах и финансовых ре­
сурсах. Во многих случаях такие ходатайства отклоня­
135


лись под различными благовидными предлогами, под
тем, например, что планируемое издательство будет дуб­
лировать по тематике уже существующие. Так, в 1927 г.
была отклонена Ленгублитом просьба Ленинградского
Общества Библиофилов о регистрации своего издатель­
ства, «ввиду наличия аналогичных изданий Публичной
библиотеки и Института книговедения» (I — ф. 31, оп. 2,
д. 57, л. 16). По нашим подсчетам, если в 1922—1923 гг.
он отказывал в регистрации примерно 10% желающим
основать издательство, то уже в 1926—1927 гг. — наобо­
рот: примерно 10% разрешал, а в 1928—1929 гг. вооб­
ще не разрешил ни одного нового издательства.
В «сомнительных» случаях Ленгублит откладывал
свое решение до консультаций с «компетентными орга­
нами»— ГПУ и Губкомом РКП (б). Решение о регист­
рации издательства «Новые вехи» решено было «пере­
нести на обсуждение Агитколлегии Губкома РКП (б), в
связи с тем, что ходатайство поступило от «возвращен­
ца»— писателя Ю. Н. Потехина, решившего «сменить
вехи» (Там же, д. 26, л. 26). Нередки были и запросы
в ГПУ о политической благонадежности того или иного
издателя.
С партийными органами согласовывались буквально
все вопросы, такие, казалось бы, частные, как разреше­
ние (или неразрешение) издания отдельных книг или
собраний сочинений. В 1924 г. Ленгублит рассматривал
заявление известного еще с дореволюционных времен
издателя П. П. Сойкина, просившего разрешить ему
объявление подписки на собрание сочинений Жюля Вер­
на. «Постановили: вопрос о разрешении издательству
Сойкина печатать сочинения Ж. Верна согласовать с
Агитпропотделом Губкома РКП» (Там же, л. 9). Судя
по всему, такое разрешение не было получено, так как
в 20-е годы Сойкину не удалось издать сочинения Жю­
ля Верна (до революции им было выпущено такое из­
дание в 88 томах).
Как видно из секретного «Отчета Главлита за
1925 г.», принимались самые различные меры, ограни­
чивающие распространение и торговлю книгами част­
ных издательств. Совершенно недвусмысленно звучит
такой пункт отчета: «Путем правильной организации
советского книжно-распространительского аппарата (от­
части и потребительского—библиотеки и проч.) создать
для частных издательств... полнейшую невозможность
136


нормальной реализации литературы. В случае необходи­
мости, подобная мера окажется действенной в отноше­
нии любого частного издательства (IV — ф. 2300, оп. 69,
д. 514, л. 11).
Жестко пресекались Главлитом даже малейшие по­
пытки нарушения монополии ГИЗа на отдельные виды
печатной продукции, тем более — попытки конкуриро­
вать с ним. Ряд архивных документов посвящен забав­
ной— не для издателей и авторов, конечно, — полемике
между Госиздатом и негосударственными издательства­
ми по поводу того, относить или не относить ту или иную
книгу к типу учебной литературы (напомним, что ГИЗ
обладал монополией на нее). Ошибочно, например, был
первоначально конфискован и передан Ленгизу (таково
было правило) весь тираж книги Аббаса «Технология
металлов», выпущенной издательством «Мысль» в
1923 г., как якобы «учебного пособия». Дело дошло до
Главлита и Политконтроля ГПУ, причем, после долгих
дебатов, выяснилось, что это научная монография, а не
учебник: весь тираж (1700 экз.) пришлось возвратить
«Мысли» (I — ф. 35, оп. 1, д. 79, л. 1—3). Но это — ред­
чайший случай. Как правило, даже пособия, предназна­
ченные для самообразования, объявлялись «учебника­
ми», весь тираж их конфисковывался в пользу Госизда­
та, не потратившего ни копейки, что, естественно, нано­
сило громадный ущерб частным и кооперативным изда­
тельствам.
Виной издательства, как это не покажется стран­
ным, считалось умелое ведение им своих дел, знание
конъюнктуры книжного рынка, безошибочно-точный вы­
бор ими книг для выпуска в свет и реализации. Ленгублитом в 1927 г. была представлена в Москву подробная
записка о деятельности частно-кооперативных изда­
тельств: проанализировано их экономическое положение,
способы распространения печатной продукции и т. д.
Особо выделены самые крупные и авторитетные —
«Брокгауз и Ефрон», «Книга», «Мысль», «Петроград»,
«Сеятель», причем ленинградская цензура пришла к
такому неутешительному и очень характерному выводу:
«В общем, частные издательства, перечисленные выше,
несмотря на все легальные и нелегальные (подчеркнуто
нами. — А. Б.)
репрессии со стороны Совпартиздательств, Гублита и финорганов, продолжают расти, раз­
виваться и крепнуть. Их основные и оборотные капита­
137


лы неуклонно растут. Способность приспособляться к
рынку несомненная и умелая, часто мешающая, конку­
рирующая и опережающая государственныё издатель­
ства» (I — ф. 31, оп. 2, д. 57, л. 40). Не менее характер­
но донесение Ленгублита в том же 1927 г.: «Политконтроль ГОГПУ поставил Ленгублит в известность, о со­
стоявшемся в Москве между Главлитом и ОГПУ согла­
шении, по которому на Ленгублит возлагается путем
экономического воздействия заставить издательство
«Книга» самоликвидироваться». В этом документе, снаб­
женном грифом «Сов. секретно», сообщается далее о
мерах, «уже давно принятых в этом направлении», но,
как сокрушенно докладывают цензоры, «они не помо­
гают, так как: 1) издательство обладает хорошо разви­
тым чутьем и знает, где какую книгу выпустить — в
Москве или Ленинграде, часто мотивируя это более
быстрым просмотром рукописей в Москве и быстротой
печатания книги. Это затрудняет работу Ленгублита в
этом направлении». Со своей стороны, упрекнув сам
Главлит в его собственной оплошности, ленинградская
цензура предлагает ряд мер: 1) разрешить издательству
печататься только в Ленинграде; 2) удлинить до воз­
можных пределов срок просмотра рукописей; 3) усилить
требования, предъявляемые к отдельным изданиям;
4) урезывать в будущем производственный план изда­
тельства до наивозможных пределов, выкидывая все
книги, рассчитанные на массового читателя (особенно
ходкую беллетристику» (I — ф. 31, оп. 4, д. 55, л. 96).
Вот эта последняя мера особенно больно ударила
по частным и кооперативным издательствам, поскольку
именно беллетристика (переводная преимущественно)
поддерживала их «на плаву», окупая расходы на изда­
ние научных, справочных и других серьезных книг. Но
на пути к «благой цели», как мы видим, все средства
были хороши...
Особенно эффективным, с точки зрения Главлита,
было «срезание» планируемых издательствами тиражей.
В 1924 г. Ленгублитом к ежегодному отчету была при­
ложена особая таблица «Список издательств и периоди­
ческих изданий с указанием изданий, к которым были
применены репрессии (Там же, д. 15, л. 54). Наряду с
репрессиями политического характера, о которых речь
впереди, в таблице фигурируют такие графы, как «Раз­
решение при условии сокращения тиража», «Предпола­
138


гаемый тираж», «Разрешенный тираж». Из них видно,
что тираж книг порою сокращался в 5—10 раз. Позднее,
ближе к «закату», в 1927 г., был разослан секретный
циркуляр, адресованный «всем Гублитам, Обллитам»:
«В целях борьбы с наводнением книжного рынка идео­
логически вредной и недоброкачественной художествен­
ной литературой в тех случаях, когда нет достаточных
оснований для запрещения книги, Главлит предлагает
вам: 1) сократить тираж таких книг до 1000 (и менее)
экземпляров; 2) не допускать повторных изданий бел­
летристических книг с тиражом 2000 (и менее) экземп­
ляров без разрешения Главлита во избежание переиз­
дания книг, тираж коих был фактически ограничен»
(Там же, д. 52, л. 129). Таким образом, книга, разре­
шенная впервые к выпуску указанным тиражом, заранее
объявлялась подозрительной и нежелательной: это был
как бы тайный знак местным цензорам, которые тотчас
же должны были сигнализировать в Главлит о предпо­
лагаемой попытке ее переиздания.
Курс на свертывание и запрещение частных и коо­
перативных издательств негласно был объявлен уже в
1926—1927 гг., но окончательно судьба их была решена
в начале 1928-го. Об этом достаточно красноречиво сви­
детельствует донесение Ленгублита в Губком РКП (б):
«Не безызвестно, что по отношению к частным изда­
тельствам, к которым относятся и частно-кооперативные
издательства вроде «Начатки знаний», «Время», «Науч­
ное» и проч. органами Главлита по директивам выше­
стоящих органов взят курс на постепенную их ликвида­
цию и окончательно разрешен еще в начале 1928 г....
Официально эти издательства продолжают существо­
вать, фактически они ликвидированы, так как постанов­
лением Главлита они сняты с планового снабжения бу­
магой. Их издания печатаются на бумаге, купленной на
черном рынке, то есть все частные издательства нахо­
дятся в крепком зажиме...» (I — ф. 281, оп. 1, д. 45,
л. 32). Этим донесением цензоры предупреждали Отдел
печати Губкома, что возможны ходатайства и жалобы
на «крепкий зажим» в различные инстанции со стороны
издательств. Особенно они остерегались И. Р. Белополь­
ского, решительного, независимого и энергичного руко­
водителя издательства «Начатки знаний». Они напоми­
нают, что он «отстоял свое издательство в 1926 г., ссы­
лаясь на культурно-просветительный его характер, в
139


защиту его, надо сказать, тогда выступили А. В. Луна­
чарский и Н. К. Крупская»5. «Пытаясь обойти зажим,—
говорилось далее, — он стремится к созданию в Ленин­
граде «Союза кооперативных издательств». Областлит
уверен, что в ближайшее время Белопольский принужден
будет обратиться в Отдел печати с просьбой бказатьему
содействие в ходатайстве о пересмотре решений Глав­
лита и его органов, регулирующих потребление бумаги,
о зажиме частных издательств и, как показывает опыт
прошлого, в ход будет пущен один из наиболее выиг­
рышных козырей его — культурно-просветительская ра­
бота. В связи с этим отношение Областлита к предло­
жению Белопольского самое отрицательное». Это пре­
дупреждение сыграло свою роль: «Начатки знаний» бы­
ли в 1929 г. закрыты, как прекращена деятельность и
других издательств такого рода: судьба их была реше­
на на самом верху.
В 1928—1929 гг. резко ужесточился просмотр про­
изводственных планов частных издательств. За первую
половину 1928 г. ленинградской цензурой было изъято
из них 93 названия (из 539 представленных) под тем
предлогом, что они частично уже намечены к изданию
ГИЗом (часто это был не более, чем предлог: эти книги
так и не вышли в свет), частично «в связи с выходом»
за пределы утвержденной программы. Как свое несом­
ненное достижение, цензура указывает на рост таких
изъятий — на 5% по названиям по сравнению с первым
полугодием 1927 г. и на 10% по объему в печатных ли­
стах. Так, например, из 18 названий, представленных
известным издательством для детей «Радуга», было за­
браковано 7, в том числе занимательные книги по фи­
зике Я- Перельмана; из плана «Мысли» выброшена
31 книга, в частности, 7 книг Александра Грина, 4 —
С. Н. Сергеева-Ценского и т. д.
Все эти меры вели к полному разорению негосудар­
ственных издательств: «не мытьем, так катаньем» их
принуждали к свертыванию работы и даже полного,
«добровольного», так сказать, прекращения ее к 1928—
1929 гг. Число примеров применения чисто экономиче­
ских санкций можно было бы умножить, но и приведен­
ные выше достаточно отчетливо свидетельствуют о той
далеко нечистоплотной практике «литовских» инстан­
ций, которая применялась тогда к частно-кооперативно­
му сектору издательского дела. Мы не говорим уже о
140


жестком налоговом прессе, на который постоянно ж а­
луются владельцы этих издательств, о лимитировании
бумажных и полиграфических ресурсов. Частные изда­
тели, конечно, на себе чувствовали эти меры, приводив­
шие их к разорению. Но, как мы видели, все они были
заранее спланированы в органах Главлита. В совокуп­
ности они должны были покончить с частными и коопе­
ративными издательствами, что и произошло в конце
Нэпа.
+ * +
Под контроль Главлита и его местных органов под­
падала, естественно, не только хозяйственно-финансовая
сторона деятельности издательств. В распоряжении го­
сударства были мощные средства внеэкономического
принуждения. Проводя политику «директивных орга­
нов», Главлит, прежде всего, контролировал политиче­
скую и идеологическую сторону, свято блюдя «чистоту
генеральной линии» партии. Контроль этот, прежде все­
го, проявлялся на первом уровне — в процессе регист­
рации издательств и ежегодно проводимой их перереги­
страции. Уже в самом начале Нэпа, в 1922 г., всем мест­
ным отделам был разослан, как всегда, «секретный»
циркуляр, который предписывал: «Цель перерегистра­
ции— всесторонне выяснить физиономию каждого изда­
тельства по особой анкете. С особенной тщательностью
должно быть выяснено, кто является действительным
финансистом издательства (частного), не является ли
издательство, формально научное или художественное,
совершенно с виду аполитичное, источником дохода для
группы эсеров или меньшевиков, имеет ли издательство
скрытую связь с зарубежными издательствами». Мест­
ным цензорам предстояло выяснить — «не входят ли в
состав редакций лица политически подозрительные, не
являются ли они притоном для антисоветских журнали­
стов и беллетристов». Для выяснения этого все средст­
ва были хороши, даже внедрение в состав редакций осо­
бо доверенных лиц и даже прямое доносительство: «Не­
лишне наладить ознакомление с закулисной жизнью
издательств через коммунистов или верных людей, ра­
ботающих в нем. В этом смысле должен быть использо­
ван и Политконтроль ГПУ» (I — ф. 31, оп. 2, д. 2, л. 99).
Тщательно изучались не только программы изда­
тельств, но и «политические физиономии» их сотрудни­
141


ков, тем более — руководителей. В начале, в 1922—
1923 гг., подход был еще относительно либеральным:
«подозрительные» издательства, если, разумеется, ид
них не было прямых криминальных данных, все же раз­
решались, но рекомендовалось усилить за ними наблю­
дение. Было предложено установить тщательное наблю­
дение за петроградским издательством «Путь к зна­
нию». В марте 1923 г. в Петрограде было перерегистри­
ровано 60 издательств, причем за 11-ю Политконтролю ГПУ предложено установить наблюдение в целях
детального выяснения их физиономии» (Там же, л. 4).
В целях оперативного наблюдения и получения
нужных «сигналов» необходимо было внедрить в состав:
редакции «своих людей» — коммунистов, прежде всего,
которые должны были занять ключевые посты, и не
только в государственных, но и в частных, обществен­
ных и других издательствах. Ленгублит в 1924 г. потре­
бовал «обратить внимание на беспартийный состав ред­
коллегии «Земли и фабрики», «установить тщательное
наблюдение и ввести коммуниста в редколлегию изда­
тельства Петроградского института книговедения» (I —
ф. 31, оп. 2, д. 26, л. 2). Такое же решение было принято
относительно редакции «Всемирной литературы», вхо­
дившей уже тогда в состав ГИЗа, и других изда­
тельств—•государственных, ведомственных и частных.
В дело вмешивались даже райкомы В К П (б)— один из
петроградских райкомов потребовал в 1922 г. от Гублита, чтобы «в подведомственных вам учреждениях рабо­
тали по-преимуществу члены РКП», предлагая при за­
мене «беспартийных членами РКП», присылать в Рай­
ком заявки, по которым подходящие лица будут «от­
командировываться» и в органы Гублита, и непосредст­
венно в сами издательства (Там же, л. 52). Именно они
должны были осуществлять негласное наблюдение за
работой издательств.
Но, с другой стороны, сотрудничать в частных из­
дательствах и, тем более, публиковаться в них, комму­
нисты должны были только с разрешения руководящих
партийных инстанций: видимо, опасались «разложения
кадров» и отхода от идейной чистоты в такой '«нэпман­
ской среде» (красноречив в этом смысле эпизод с за­
прещением самому Луначарскому печататься в «Ники­
тинских субботниках», о чем рассказано было уже вы­
ше в главе «Нарком просвещения и главный цензор
142


страны»). Разрешен был, например, журнал «Взмах»,
но «при условии, если со стороны Петроградского рай­
онного комитета РКП нет возражений против участия
в нем коммунистов» (Там же, д. 15, л. 1). Когда в 1928 г.
началось массовое закрытие кооперативных издательств,
Ленобллит посчитал «необходимым сохранить «Изда­
тельство писателей в Ленинграде», как работающее под
коммунистическим руководством на здоровых хозяйст­
венных началах».
Основным мотивом ликвидации тех или иных изда­
тельств была необходимость их типизации. Он звучит
во многих партийных и государственных документах,
начиная уже с 1924 г.6. В самой идее типизации изда­
тельского дела в целях «устранения параллелизма и
дублирования» (в такой формулировке она в дальней­
шем фигурирует на протяжении десятков лет) ничего
порочного нет, но только в том случае, если речь идет
о системе государственных издательств. Власти же с
самого начала стремились подогнать под такую типиза­
цию все общественные, частные и кооперативные изда­
тельства, отведя каждому «участок работы». За преде­
лы его выход категорически запрещался: использовал­
ся гулаговский метод: «шаг влево, шаг вправо считает­
ся побег». Но здесь вот какая тонкость: поскольку мощ­
ные государственные издательства, ГИЗ особенно, вы­
пускали практически все виды литературы и по всем
темам, будучи универсальными, то в руках Главлита
был всегда наготове стандартный довод: книги того
или иного типа или по той или иной теме уже выпуска­
ются ими, и негосударственные издательства будут за­
ниматься дублированием. Но, впрочем, даже если изда­
тельство выбирало «свою делянку», на которую, каза­
лось бы, никто не претендует, оно в 1928 г. подлежало
закрытию. Ленобллит попробовал было заступиться за
издательство «Техника и производство», «принимая во
внимание, что параллельных издательств в Ленинграде
не имеется и доброкачественность его изданий», но
Главлит, тем не менее, отказал в его перерегистрации.
В 1928 г. удалось все же сохранить известное изда­
тельство «Асадем1а», возникшее сначала как частное,
а затем преобразованное в издательство при Государст­
венном институте истории искусств в Ленинграде. Лен­
обллит полагал, что его необходимо оставить, «как из­
дающего высокую по качеству литературу, в большин­
143


стве не издаваемую государственными издательствами»,
но с условием: «Поставить вопрос об изменении руково­
дящего состава редакции с тем, чтобы обеспечить хо­
зяйственное и идеологическое руководство» (I — ф. 281,
оп. 1, д. 19, л. 141). Но это — исключение. На деле «на­
учно» звучащее слово «типизация» выступало в роли
синонима полнейшей унификации книжной продукции,
монополизации ее в руках всесильного государства.
Самым могучим оружием в руках Главлита была
все же порученная ему превентивная цензура всех без
исключения изданий. С особой жестокостью она приме­
нялась в отношении рукописей, представляемых негосу­
дарственными издательствами и отдельными автора­
ми— в случае так называемых «авторских изданий».
На роль контролера претендовали, кроме собственно
главлитовских органов, и другие инстанции, партийные,
прежде всего. Показательна в этом смысле выписка из
протокола Бюро Совпартиздательств от 11 декабря
1924 г.: «Слушали: О линии поведения в отношении к
частным издательствам. Постановили: Констатируя на­
личие в частно-издательской продукции антисоветских,
идеологически-чуждых
(мистических,
реакционных
и т. п.) проявлений, усилившихся и умножившихся в
последнее время, считать необходимым усиление политконтроля в отношении частно-издательской продукции»
(V — ф. 597, оп. 6, д. 3, л. 11).
Частные издательства сразу же были выделены в
особую группу, требующую тщательного наблюдения.
Судя по отчетам Ленгублита и «Общей сводке о коли­
честве рукописей, прошедших через Русский отдел», про­
цент запрещенных сочинений, поступивших от частных
и кооперативных издательств, намного превышал ана­
логичное число государственных и прочих. Так, к при­
меру, с 1 февраля по 1 мая 1923 г. от частных изда­
тельств поступило на предварительный просмотр 328 ру­
кописей: не разрешено к печати 9, разрешено «с по­
правками» 132 (более 30%) тогда как среди рукописей
иных издательств (в общей сложности 1191-й) оказа­
лись запрещенными всего 3, с поправками 120 (10%).
Чем ближе к «году великого перелома», тем более ужес­
точаются требования к продукции негосударственных
книжных фирм: в 1927—1928 гг. запрещалось уже не
менее 7—8% рукописей, «с вычерками» же — до 40—
50%• В других же издательствах в это время число за­
144


прещенных рукописей не превышало долей одного про­
цента, «вычерки»— не более 1—2-х. «Преобладающими,
мотивами к поправкам и запрещениям политико-идео­
логического характера, — говорится в отчете Главли­
та, — служили: неправильная оценка взаимоотношений
между рабочим классом и крестьянством, национали­
стические и империалистические тенденции (последниев переводной литературе), идеализм, мистика» (Там
же, л. 5).
В отчетах постоянно отмечается большой процент
нарушений в области религиозной литературы, на вто­
ром месте стоит детская, далее беллетристика и соци­
ально-политическая литература. «Работа Главлита ис­
ключительно трудна, — жалуется его начальник в
1926 г. — Приходится все время ходить по лезвию брит­
вы (!), ...не допускать того, что мешало бы советскому
и партийному строительству; Главлит считает, что луч­
ше что-либо сомнительное и лишнее задержать, чем не­
предвиденно допустить какой-либо прорыв со стороны
враждебной стихии» (Там же, л. 26). Лебедев-Полян­
ский жалуется в ЦК на «перегруженность» сотрудников
Главлита, просит расширить его штаты: они и были
значительно увеличены в 1927 г. В его же отчетах дает­
ся подробная характеристика частным издательствам и
их продукции. Отмечается, в частности, что «в литера­
туре общественно-политической наблюдается тенденция
к историзму (Так! — Видимо, подразумевался «уход висторню. — А. Б.), к произведениям объективно-описа­
тельного характера с явным уклоном к внеклассовым
оценкам событий и деятелей истории. Разница в коли­
честве политико-идеологических поправок в четыре ра­
за больше, чем в советско-партийных издательствах»
(Там же, л. 84).
Как главное достижение работы Главлита, отмеча­
ется значительное уменьшение числа частных изда­
тельств: если на январь 1926 г. в Москве и Ленинграде
их было 100, то ровно через год — 65. Помимо чисто
экономических методов принуждения к «добровольно­
му» закрытию, о чем уже говорилось ранее, эти поли­
тические меры — запрещение рукописей, постоянные вы­
черкивания фрагментов и целых разделов, требования
обязательных «марксистских предисловий» и т. п. — не
только крайне нервировали издателей, но и удорожали
их продукцию, поскольку приходилось выплачивать
145.


гонорары авторам невышедших книг, удлинять сроки
их печатания, выплачивать штрафы и неустойки поли­
графистам и т. д.
На основе наблюдения за работой этих издательств,
донесений «доверенных лиц» и т. п. вырабатывались
суммарные характеристики, служившие основным ори­
ентиром и посылавшиеся «наверх» — в органы ГПУ/
ОГПУ и партийные инстанции. Приведем лишь некото­
рые из них. «Издательство «Былое». Статьи о револю­
ционном движении посвящены исключительно народни­
кам», ряд статей запрещен, поскольку «в первоначаль­
ном виде носили ярко эсеровскую окраску, идеологиче­
ски издает литературу в лучшем случае с тенденцией
к нейтральности». «Время»: в идеологическом отноше­
нии все принадлежит перу буржуазных писателей и от­
ражает буржуазную идеологию... Нет почти ни одной
книги, которая не вызвала бы серьезнейших возраже­
ний Гублита и прошла бы без вычерков и сокращения
тиража. При типизации сняты отделы общественно-эко­
номический, история и мемуары, детские книги». В кни­
гах издательства «Брокгауз и Ефрон» хотя и замечен
ряд идеологических просчетов, отношение к этой старой
заслуженной фирме было в общем-то терпимым. Отме­
чено даже, что она «выгодно отличается от других част­
ных издательств, как преследующая культурные цели...
обслуживает главным образом педагогов и интеллиген­
цию», издает литературу, «поскольку можно судить по
издаваемым книгам, — аполитичную; при переговорах
охотно идет на исправления и изменения» (I — ф. 31,
он. 2, д. 40, л. 71, 73, 74). В силу такой «сговорчивости»
и «покладистости», издательству разрешено было пока
продолжать работать: оно закрылось одним из самых
последних, в 1930 г.
Очень резкая оценка давалась неизменно издатель­
ству «Книга», возникшему в Петрограде еще в 1916 г.
и в годы Нэпа развернувшего интенсивную работу. Ука­
зывалось, в частности, что «продукция издательства
большая, но с ярко выраженной меньшевистской тен­
денцией. Из всех изданий 30% подверглись репрессиям:
из 67 книг (за первую половину 1924 г. — А. Б.) — 8 при­
шлось запретить. Много издано довольно ценных' книг,
но и процент идеологически-неприемлемых и даже вред­
ных также очень высок. Поскольку уже имеются пар­
тийные и советские издательства, выполняющие ту же
146


программу, для нас бесполезно» (I — ф. 31, оп. 2, д. 14г
л. 66).
Под подозрением было оставлено издательство «Ко­
лос», руководимое П. Витязевым и прославившееся, в
частности, выпуском ряда ценнейших книговедческихтрудов, среди которых особое место занимает знамени­
тый «Словарный указатель по книговедению» А. В.
Мезьер (1-е изд., 1924 г.). Обращено внимание на «на­
родническую (эсеровскую) тенденцию», которая, как ска­
зано далее, «проходит через большинство изданных книг
в пределах цензурных возможностей» (Там же, д. 40,
л. 77).
Сам П. Витязев, автор нелегальной, в сущности,
брошюры о положении частных издательств в 1921 г.,
и его издательство фигурируют довольно часто в сек­
ретной переписке Ленгублита и Политконтроля ГПУ.
Вот о чем доносили цензоры в тайную полицию 12 мая
1923 г.:
«Издательство «Колос» за апрель месяц почти ни­
чего не издавало, вообще за последнее время его работа
несколько сократилась, но из всех выпущенных этим из­
дательством вещей две трети (6 изданий) потребовали
вычерков или возбуждены серьезные сомнения о их до­
пустимости. Несомненен уклон к идеалистической фило­
софии, против марксизма в выпускаемых биографиях..
Авторы пользуются всякими предлогами, чтобы изло­
жить свою точку зрения (интересно, а чью же еще? —
А. Б.). Выпущены биографии Туган-Барановского, Потебни, Тютчева, Чернышевского. В первых трех — зна­
чительные переработки. В биографиях Туган-Баранов­
ского и Потебни целые абзацы направлены в защиту
философии Канта и против марксизма. В биографии
Тютчева особенно старательно подчеркивается его рели­
гиозность, патриотизм. Это является, с точки зрения ав­
тора, достоинством Тютчева. Вообще издательство ни
разу не выпустило книги, которая могла бы быть про­
пущена без всяких изменений» (Там же, оп. 3, д. 2,.
л. 85).
П. Витязев, обладавший редким мужеством и бес­
страшием, резко протестовал против цензурного засильн
и даже пошел на самоубийственный (как и при издании
своей брошюры) поступок: сам явился в Политконтроль
петроградского ГПУ с требованием вернуть ему запре­
щенные рукописи. Тогда из контактов ГПУ и цензуры,
147


видимо, еще делалась тайна, о чем свидетельствует стро­
го секретное послание ГПУ в Петрогублит 18 октября
1923 г.: «Политконтроль ГПУ сообщает, что 27 сего сен­
тября в Политконтроль явился гр. П. Витязев с прось­
бой разыскать и вернуть ему рукописи издательства
«Колос» — Г. Г. Шпета «Этническая психология» и Г. И.
Чулкова «Ф. И. Тютчев». Названные рукописи направ­
лены на днях вам. Просьба установить виновность того,
кто допустил раскрытие конспирации Политконтроля,
дабы в будущем избегнуть таких явлений». Перепуган­
ные цензоры ответили в том духе, что «выяснить винов­
ного в раскрытии конспирации не удалось ввиду про­
изошедшей за это время смены сотрудников (за корот­
кий срок 3 делопроизводителя)» (1 — ф. 31, оп. 3, д. 2,
л. 174—175).
Упоминавшиеся выше «Начатки знаний» также вы­
зывали постоянные неудовольствия цензуры, особенно
выпускавшиеся им книги для детей. Из 15 книг, выпу­
щенных им в этой серии в 1925 г., почти половина под­
верглась тем или иным репрессиям: 3 вообще были за­
прещены, в остальных сделаны «вычерки», в том числе
В книге Виталия Бианки «Росянка — комариная смерть».
Издательство пыталось перестроиться, выпуская книги
для детей на политические актуальные темы, но, по всей
видимости, не могло соблюсти в них классовую чистоту.
Было, в частности, изъято из обращения «Лото по по­
литграмоте» в 3-х выпусках, разрешение которых было
признано «ошибкой», обнаруженной, уже после того,
как весь тираж был отпечатан: «...Лото» было состав­
лено настолько политически безграмотно, что пришлось
конфисковать уже отпечатанные экземпляры. К сожа­
лению, наибольшая часть тиража уже успела разойтись
в провинции» (Там же, л. 74). В качестве наказания,
как и в других случаях, решено было резко ограничить
программу издательства, срезать тиражи.
Во многих других характеристиках отчетливо видно
избирательное отношение цензуры к тем или иным из­
дательствам— в прямой зависимости от степени лояль­
ности и, что еще более существенно, сговорчивости их
учредителей и владельцев. Неизменно благожелательна
оценка издательства «Сеятель», выпускавшего научнопопулярную и художественную литературу: «Серьезное
издательство с высокой (так. — А. Б.) продукцией.
Охотно идет навстречу. Процент идеологически непри­
148


емлемой и неценной литературы небольшой» (I — ф.31,
'Оп. 2, д. 14, л. 64).
Но какими бы лояльными они ни были — участь их
была одна: все они, за малым исключением, дожили
только до 1929 г., но и те, что чудом уцелели, в начале
30-х числились лишь на бумаге, практически ничего не
издавая. Еще в 1927 г. Постановлением Совнаркома
РСФСР был отменен «разрешительный порядок на тор­
говлю произведениями печати», крайне ужесточены пра­
вила регистрации и выпущен ряд секретных циркуляров
Главлита, настаивающих на сокращении числа частных
и кооперативных фирм. Обращалось в них внимание на
крайнюю «нежелательность» рекламы книжной продук­
ции этих фирм, предписывалось всячески ограничивать
даже издание ими каталогов, проспектов и т. д. В мае
1929 г. Главлит предписал ленинградским органам «ос­
торожнее» относиться к изданию «Временем» катало­
гов: если запретить вообще их нельзя, то не следует
разрешать частным издательствам каталоги с аннота­
циями, пусть указывают только название, автора, объ­
ем, тираж, цену» (I — ф. 281, оп. 1, д. 34, л. 168).
Отчитываясь о своей «успешной» работе, ленин­
градская цензура подчеркивала «активизацию полити­
ки по отношению к частным издательствам: а) пере­
смотр издательских планов под углом сокращения их
на 20—30%; б) более жесткой политики текущего регу­
лирования, выделение в группу, подлежащую скорей­
шему урезанию в силу усилившейся конкуренции изда­
тельств: Сойкина, «Книга» и технического издательства
«Макиз». Одновременно (1928 г.) торжествующе сооб­
щалось об «агонии» частных издательств: «Издательст­
во «Сеятель» закрыто и агонизирует (и это несмотря на
его «лояльность». — А. Б.), «Начатки знаний» — изда­
тельство замирает. Ничего серьезного дать издательство
сейчас не может. «Наука и школа»—издательство пе­
реживает период агонии, так как большинство книг из
плана снято. «Радуга» — детские книги издает лучше
ГИЗа, который не может конкурировать с ним. Работа
«Радуги» сильно затруднена, так как из плана книги
изымаются Главлитом. Между ГИЗом и «Радугой» идет
борьба за привлечение и использование таких авторов,
как Чуковский, Бианки, Маршак и другие» ( I — ф. 281,
оп. 2, д. 26, л. 22).
Сумма усилившихся репрессий, как экономических,
149


так и политических, привела к тому, что последние
два года (1928—29) оказались для частных и коопера­
тивных фирм роковыми. Если принять их продукцию в
1927 г. за 100%, то по числу названий она сократилась
в 1928 г. до 61,9%, в 1929-м — 49,6%, 1930-м— 14%, в
1931— 2,4%; соответственно до 2% снизился объем и
тираж выпускаемой ими продукции7.
* * *
Так закончилась интереснейшая семилетняя (1922—
1929) эпоха в истории отечественного книжного дела.
Приведенные выше документы Главлита и его местных,
отделений прямо и недвусмысленно свидетельствуют,
что частные издательства чуть ли не с самого начала
были обречены на скорое уничтожение, а не «всерьез
и надолго», как писал В. И. Ленин о Нэпе. Это была
не более, чем временная уступка. Если не считать отно­
сительно либеральных первых двух лет, они находились
под жесточайшим контролем и тяжелым прессом. По­
этому достойно удивления не то, что многие из них
быстро разорялись и «лопались», а то, что некоторым
из них удалось выжить в этих невыносимых условиях.
В ряде наших работ гибель этих фирм к 1929 г. объяс­
няется недостатками в их собственной работе, так ска­
зать имманентно присущими им: плохое знание рынка,
непрофессионализм, элитарность и пр. Эти упреки мо­
гут быть отнесены в адрес относительно небольшой
группы издательств. Наоборот: многие владельцы и уч­
редители как раз тонко чувствовали конъюнктуру, уде­
ляли большое внимание культуре книгоиздания и ис­
кусству книги. Но, как мы видели, достоинства изда­
тельств такого рода, а главное — коммерческий успех
делали их в глазах Главлита особо опасными и неже­
лательными, поскольку они таким образом побеждали
порой в конкуренции продукцию государственно-партий­
ного издательского сектора, Госиздата РСФСР, прежде
всего. Перефразируя старый лозунг русской леворади­
кальной интеллигенции, можно сказать, что в глазах
цензурных и иных надзирающих официальных инстан­
ций частные издательства были «чем лучше, тем хуже».


ГЛАВЛИТ И ЖУРНАЛИСТИКА
Периодическая печать— в силу ее возможностей
влияния на массы и традиционного для России очень
высокого статуса и авторитета — вызывала в годы Нэпа
особенно настороженное отношение со стороны надзи­
рающих инстанций. Собственно, мы обнаружим те же
методы воздействия, что и при контроле за частными
издательствами, о которых говорилось в предыдущей
главе: обязательную ежегодную регистрацию журналов
и газет, внедрение в состав редакций «особо доверенных
лиц из числа коммунистов», ограничение программ, ди­
рективное снижение тиражей, отказ в возобновлении
под тем или иным благовидным предлогом, стремление
ликвидировать «параллелизм» в издании однотипных,
по мнению цензуры, журналов и т. п.
В последнем случае характерно ходатайство в Глав­
лит крупнейшего ученого-востоковеда, непременного сек­
ретаря Академии наук С. Ф. Ольденбурга в декабре
1928 г. в связи с запрещением издания в 1929 г. двух
медицинских журналов: «Практическая медицина» и
«Врачебная газета» (об этом журнале уже заходила
речь в главе «Карательная цензура»). Отмечая необ­
ходимость издания двух этих «очень полезных журна­
лов, стремящихся знакомить практических врачей со
всеми новостями в области медицинских знаний», С. Ф.
Ольденбург пишет далее Лебедеву-Полянскому: «По от­
зыву компетентных лиц, прекращение выхода указанных
журналов, несомненно крайне неблагоприятно отразит­
ся на работах очень многих медицинских работников,
главным образом, на местах, которые лишатся органов,
держащих их всех в курсе новых достижений науки...
При таких условиях, дальнейшее сокращение наших
научных журналов действительно может грозить ка151


тастрофой, отражаясь и на развитии' научных работ в
СССР, и на подготовке научного молодняка...» (V —
ф. 597, оп. 3, д. 12, л. 6).
Тем не менее, оба журнала, выходившие еще с кон­
ца XIX в., были закрыты: они влились в «Советский
врачебный журнал», издававшийся до 1941 г.
Систематически запрещался также выход журна­
лов, которые могли бы составить конкуренцию гизовским изданиям. Так, в 1923 г. П. П. Сойкин не получил
разрешения на выпуск своего знаменитого журнала
«Природа и люди», выходившего еще с конца XIX в.,
поскольку он будет «конкурировать с журналом «При­
рода» в издании Госиздата» (I — ф. 31, оп. 2, д. 13,
л. 53). Часто применялся и такой эффективный прием,
как вытеснение беспартийных из состава редколлегий
журналов и газет. По донесению в Главлит в том же
году, «беспартийный член редколлегии журнала «На
страже» Д. Д. Зуев — отведен, и оставлены С. Игнатьев,
и В. Мясников, оба члены РКП» (Там же, л. 87). «Сво­
их» людей органы Главлита старались расставить не
только на ключевых постах государственных или пар­
тийных изданий, но и кооперативных, общественных и
иных, «недреманое око» партии следило за малейшими
изменениями «правильного» курса журнала, тотчас же
сигнализируя «куда надо».
Вполне понятно, что с особой бдительностью и на­
стороженностью наблюдали цензурные органы за мас­
совой периодикой — еженедельными журналами и га­
зетами. Приведем лишь несколько эпизодов. В 1922 г.
25-летний Михаил Кольцов предложил идею создания
журнала «легкого и подвижного рода» — в качестве
«красного противоядия желтому яду». Название он за­
имствовал у популярного в свое время журнала «Ого­
нек», выходившего в течение 20 лет — с 1898 по 1918 гг.
Новый журнал вышел 1 апреля 1923 г. (и выходит, как
известно, до сих пор). Новый «Огонек» абсолютно точ­
но скопировал рисунок шрифта, которым печатали за­
главие его предшественники (если не считать потери
твердого знака в конце), способ монтажа материала на
полосе и саму форму его подачи — живую и развлека­
тельную; в нем также помещалось большое количество
фотографий и иллюстраций. Но в «старые меха» было
влито, разумеется, «новое вино»: материалы о необык­
новенных достижениях в труде молодой страны, о борь­
152


бе за свободу «братьев» на всех континентах и тому по­
добное. На обложке первого номера был помещен сни­
мок Ленина в Горках и стихотворение Маяковского «Мы
не верим», вызванные обострением болезни вождя.
Кольцов привлек к сотрудничеству в журнале талант­
ливых публицистов и писателей, тираж его стал расти,
он стал приобретать все большую популярность.
Может быть, цменно своеобразие нового журнала,
некоторая его незапрограммированность вызвали при­
стальный интерес Главлита к первым его трем номерам.
«Огонек» попал в «Секретный бюллетень Главлита» за
апрель 1923 г., рассылавшийся в количестве 12 экземп­
ляров только верхушке тогдашнего политического руко­
водства (об этом любопытнейшем документе речь впе­
реди). На страницах бюллетеня помещена «Характери­
стика журнала «Огонек». 1923. №№ 1—3», в которой
между прочим говорилось: «1. Внешний вид: дореволю­
ционный «Огонек». 2. Журнал предназначен для обы­
вателя. 3. В общем, журнал свою задачу — держать
обывателя в курсе советского бытия и заграничной жиз­
ни— выполняет более или менее удовлетворительно.
4. Минуса (так! — А. Б.): а) в области информирования
читателя о достижениях науки и техники — содержание
и форма «Синего журнала») (дореволюционного.—
А. Б.) — легковесные, бьющие на фантазию громад­
ностью цифр, и т. п.); б) просто чепуха: например, со­
общение об электрическом стуле для казней в Амери­
ке — «с пропускной способностью в 2000 человек в день»;
в) мещанская бульварщина; г) особо должен быть от­
мечен рассказ Аросева «Разрушенный дом»: попытка
иносказательная и нехудожественная — построить но­
вую модель, изобразив коммуниста (чекиста), для ко­
торого половое сближение с женой товарища есть пус­
тячок,— «мимоходом». В настоящей обстановке такая
трактовка должна быть признана общественно-разла­
гающей. Рассказ должен быть запрещен. Вообще ре­
дакции «Огонька» следовало бы указать на необходи­
мость подняться над уровнем своего дореволюционного
прообраза» (I — ф. 31, о,п. 2, д. 13, л. 98).
Автором столь «криминального» рассказа, бросив­
шего тень на чекиста, был А. Я. Аросев (1880—1938) —
популярный некогда писатель (он даже выпустил в
20-х годах собрание своих сочинений), старый заслужен­
ный большевик, занимавший довольно крупные посты в
153


партийной иерархии. Столь выдающееся прошлое Аросева, естественно, не прошло безнаказанным: в 1938 г.
он был арестован и, видимо, сразу же расстрелян. Такую
же судьбу разделил и первый редактор «Огонька», ко­
торый одновременно со своим автором был в 1938 г.
«незаслуженно посажен», а в конце 1950-х — «заслужен­
но реабилитирован». Рассказ А. Я. Аросева «Разрушен­
ный дом» весьма типичен для его творчества: он любил
изображать крупных коммунистов и ответственных ра­
ботников, страдающих избытком интеллигентской реф­
лексии. Как изящно сказано о нем в I томе «Литера­
турной энциклопедии» (1930 г.), «раздвоенности партийца-интеллигента А. противопоставляет цельность коммуниста-рабочего». Да и сам сюжет рассказа довольно
характерен для литературы 20-х годов, в которой часто
затрагивалась «половая проблема» в среде «ответствен­
ных товарищей» (вспомним «Собачье сердце» М. А.
Булгакова, «Без черемухи» Пантелеймона Романова).
В том же «Секретном бюллетене Главлита» под­
вергся разгрому другой массовый еженедельник, выхо­
дивший с 1923 по 1931 гг. под оригинальным названием
«Красная нива» (замечу в скобках, что лояльный эпи­
тет «красный» приставлялся тогда к самым неожидан­
ным существительным; если с трудом, но еще можно
как-то вообразить «Красную ниву», то «Красную синь­
ку», как назвала себя одна артель в те годы, представить
довольно сложно). Главным редактором журнала одно
время был А. В. Луначарский; на его страницах опуб­
ликованы многие значительные произведения писателей:
М. Пришвина, А. Грина, Б. Пильняка, Ал. Толстого, Ар­
тема Веселого и других. В поэтическом разделе активно
сотрудничали Маяковский и Есенин. А вот как оценила
цензура первые номера этого популярного журнала:
«Журнал, по-видимому, по замыслу его организаторов,
должен был играть роль литературно-идеологического
рупора партии, направленным своим раструбом в
сторону «интеллигентщины», обывателя. Языком, обра­
зами, вообще способами, привычными для него, интел­
лигента, вовлекать его в орбиту нашей идеологии: очень
своевременное, нужное, разумное дело. Оно не удалось».
Почему же именно? Во-первых, «открыты двери для ме­
щанства... не обработка обывателя, а сдача ему наших
идеологических позиций». В качестве примеров прояв­
лений «литературно-идеологического либерализма» при154


водится случай публикации в № 4 за 1923 г. рассказа
Николая Никитина «Два ветра», «пацифистски направ­
ленного против войны, причем белогвардеец изображен
в виде трогательного наивного мальчика». Снова, как
и при оценке рассказа А. Аросева в «Огоньке», Главлит
встает на защиту «чести» коммунистов: «В рассказе
«Цветы из японской бумаги» (№ 5 — автор М. Юдин),—
говорится далее, — подробнейшим образом описаны по­
хождения некоего ответственного коммуниста на груди
какой-то барышни (!) и коммунист изображен в виде
вульгарного похотливого животного».
«Многое из напечатанного в журнале, будь оно
сфабриковано частным издательством, Главлит запре­
тил бы, как например, рассказ «Цветы из японской бу­
маги», который был бы запрещен целиком». Заметим,
■что «Красная нива» находилась, как издание ВЦИК,
все же в привилегированном положении, по сравнению
с частными изданиями. Но «в значительной своей ча­
сти, — резюмирует Главлит, — «Красная нива» мешает
борьбе с идеологией враждебных пролетариату группи­
ровок. С одной стороны господствует стремление редак­
ции к мягким тонам (вероятно, чтобы не отвергнуть,
приручить намеченного читателя). С этих позиций жур­
нал доходит до сдачи позиций обывателю. А с другой
стороны — глубокомысленный сервилистический ура-ре­
волюционизм Городецкого (поэма «Красный Питер»).
В итоге и то и другое могут привести к эффекту, вполне
противоположному желаемому» (I — ф. 31, оп. 2,д. 13,
л. 29).
С еще большей опаской следила цензура за сати­
рической журналистикой, тем более, что, согласно ут­
верждениям некоторых рапповских критиков, «сатира
при социализме вообще не нужна». Как и в других слу­
чаях, инициаторами гонений стали партийные инстан­
ции. Так, например, в феврале 1927 г. состоялось спе­
циальное расширенное (с приглашением руководителей
цензуры) заседание Коллегии Отдела печати СевероЗападного Бюро ЦК ВКП(б) по поводу ленинградских
сатирических журналов. По решению Коллегии сатири­
ческий журнал «Смехач» был передан в Москву, но
вскоре был закрыт окончательно (выходил он под ре­
дакцией Мих. Кольцова, в нем активно печатались
М. А. Булгаков и М. М. Зощенко); «реорганизован «Бе­
гемот», который теперь на 70% строится на политиче­
155


ском материале». Руководящие партийные инстанции
«серьезными недостатками ленинградских юмористиче­
ских журналов признали: 1) отсутствие твердого курса
на целеустремленность помещаемого юмористического
материала, наряду с преобладанием безыдейного смеха
ради смеха; 2) недостаточно четко проводимую клас­
совую, коммунистическую линию; 3) недостаточно так­
тичный и неправильный подход, искажающий основные
партдирективы, к юмористическому отображению в жур­
налах тем, наиболее злободневных и болезненных для
широких кругов трудящихся (вопросы безработицы,
квартплаты, кризиса производства отдельных предметов
первой необходимости)». Намечены и задачи сатиры:
«Сатира в условиях диктатуры пролетариата должна:
дискредитировать классовых врагов пролетариата; вы­
являть и бичевать недостатки и уродливые искривления
нашей советской действительности, тем самым играя
созидательную роль и всемерно оказывая партии помощь
в деле строительства нового быта, социалистической
культуры, популяризации основных политических ло­
зунгов и проводимых массовых кампаний. Следует взять
в обоих журналах основную установку на большее втя­
гивание в органическую работу юмористов, наиболее
близких к нам по идеологии» (I — ф. 31, оп. 3, д. 28,
л. 77).
Ленгублиту было предписано ужесточить контроль
за сатирическими ленинградскими журналами, хотя
жить им оставалось недолго, и после «года великого пе­
решиба» велено было ограничить число русских сатири­
ческих журналов одним «всесоюзным «Крокодилом»».
В этом году гонениям со стороны Главлита под­
вергся московский журнал «Чудак», выходивший с 1928
по 1930 гг. (редактор М. Кольцов). «В нем, — говори­
лось в заключении Главлита 3 мая 1929 г., — почти нет
серьезной, острой, целесообразно направленной полити­
ческой сатиры. В части сатиры общественного быта
(так! — А. Б.) журнал совершенно неудовлетворителен:
материал дается без ясной целевой направленности, в
тоне обывательской издевки. Недаром целый ряд заме­
ток в таком роде перепечатан в зарубежной газете «Се­
годня» (рижская эмигрантская газета. — А. Б.). Иногда
важное и полезное начинание подвергается осмеянию,
например, культпоход. Журнал в основной массе своего
материала не отвечает целям советской общественной
156


сатиры, не организует сознание читателя в направлении
основных очередных задач политики... в большой мере
идет по линии вкусов и требований обывателя» (IV —
ф. 2306, оп. 69, д. 2088, л. 25).
Массовая журналистика, в особенности сатириче­
ская, нередко вызывала претензии со стороны каратель­
ной цензуры органов тайной политической полиции. Политконтроль ленинградского ОГПУ обратил внимание
Ленгублита на сатирический еженедельник «Бегемот» —
«на недостаточно выдержанный по содержанию матери­
ал, преподносимый в нем в настоящее время (№ 16 за
1926 г. — «О комсомоле»: на работу не берут, потому
что в комсомоле не состоит...» и т. п.)». Просьба при­
нять соответствующие меры, — говорится далее в этом
документе, — по вышеуказанному, сообщив о виновных
для привлечения последних к ответственности. Началь­
ник Политконтроля ОГПУ — Новик» (I — ф. 31, оп. 3,
д. 20, л. 379). На полях этого отношения карандашная
помета: «По вине уполномоченного», то есть цензора,
приставленного к этому журналу, выходившему с 1922
по 1928 гг. По нашим подсчетам в 20-е годы выходило
свыше сотни сатирических журналов только на русском
языке; после 1930 г. оставлено было только по одному
журналу на республику.
Политконтроль ГПУ в порядке последующей цен­
зуры регулярно посылал в главлитовские инстанции
«Сводки нарушений», обнаруженных в ежедневных га­
зетах. Так, только за полтора месяца 1926 г. им былообнаружено в ленинградских газетах свыше 40 «нару­
шений». В основном они касаются публикации нежела­
тельных сведений военного и экономического характера,
но встречаются и «политические» претензии. К примеру,
постоянно «выходила за рамки» ленинградская «Крас­
ная газета» (вечерний выпуск), «поместившая заметку
«Самоубийства в Ленинграде», в которой есть указание
на случай
самоубийства на почве безработицы»
(21 июля); там же 7 августа — заметка, указывающая
на просмотр репертуара Политконтролем ГПУ» ( I —■
ф. 31, оп. 3, д. 20, л. 545). Виновных в пропуске уполно­
моченных Главлита порою увольняли, а иногда — пре­
давали партийному (пока!) суду, исключая из партии
за «потерю бдительности».
Подвергались репрессиям и так называемые «тол­
157


стые» литературные и исторические ежемесячники. По
ним Главлит составлял регулярные сводки «Характери­
стики журналов», в которых подчеркивалась политиче­
ская и идеологическая ориентация журнала, отмечался
процент партийных в составе редколлегий и т. д. ;Журнал «Современный Запад» (выходил в Петрограде с
1922 по 1924 гг.) «в идеологическом отношении, — как
отмечалось в такой характеристике, — нам чужд, необ­
ходимо партийное влияние в редакции и изменение фи­
зиономии журнала» (I — ф. 31, оп. 1, д. 14, л. 57). Из­
вестный историко-революционный журнал «Былое», вы­
ходивший в советское время с 1917 по 1926 гг. под ре­
дакцией П. Е. Щеголева, постоянно подвергался цен­
зурным нападкам — в основном, за «перекос» в освеще­
нии дореволюционной истории освободительного движе­
ния в сторону восхваления народников, а не большеви­
ков, тем более, что «в первоначальной редакции редак­
ция носила ярко эсеровскую окраску» (Там же, д. 40,
л. 71).
В «Дневнике» Корнея Чуковского зафиксирован
ряд колоритных эпизодов, связанных с цензурными пре­
следованиями журнала «Русский современник», выходив­
шего в Петрограде в 1924 г. «при ближайшем участии»
его самого, а также «М. Горького, Евг. Замятина, А. Н.
Тихонова и Абр. Эфроса». Видимо, Чуковскому было
поручено общение с петроградским отделением Главли­
та и отстаивание в ней запрещенных материалов. В раз­
говоре с ним заместитель заведующего Ленгублитом
Быстрова заявила, в частности: «Ваш журнал весь вре­
ден, не отдельные статьи, а весь, его нужно весь цели­
ком вычеркнуть; разве вы можете учесть, какой вели­
кий вред может он причинить рабочему, красноармей­
цу?». Это обычный демагогический прием цензурных
властей, всегда любивших выступать от «имени и по
поручению» пролетариата (который, надо сказать, этот
малотиражный журнал не читал).
Чуковский записывает в своем дневнике, что жур­
нал вызвал недовольство в самых высших сферах: «Ца­
ризмом разит за три версты! Недаром у них обложка
желтая». «Высочайшее неудовольствие» высказал «Рус­
скому современнику» и сам Троцкий: «Не хотел ругать,
а приходится. Умные люди, а делают глупости». С край­
ним неодобрением отнеслись в верхах к публикации на
страницах журнала известного очерка Горького «Вла­
158


димир Ильич Ленин» — впрочем позднее «исправивший­
ся» Горький его решительно переписал, выбросив «не­
удобные места». Как говорилось позднее (в 1930 г. в
т. 4) в «Литературной энциклопедии», «Русский совре­
менник» избегал политических вопросов. «Неприятие»
революции сказывается именно в воздержании от «по­
литики», в бегстве от советской действительности в об­
ласть «чистого искусства» (Ахматова, Клюев, Сологуб),
в художественном отрицании этой действительности
(Е. Замятин, Пильняк), в критических нападках на мо­
лодую пролетарскую литературу (Ю. Тынянов) и т. п.».
Естественно, издателям удалось выпустить лишь 4 книж­
ки журнала за 1924 г., и на этом он закрылся.
Не угодил властям и сменовеховский журнал «Рос­
сия», выходивший с 1922 по 1926 гг. (в последний год
под названием «Новая Россия»), неизменным редакто­
ром которого был И. Лежнев (псевдоним Исайя Гри­
горьевича Альтшулера), несмотря на постоянные обли­
чения «гнили европейской культуры» и благословенья
новому режиму, спасшему и «обновившему» державную
Россию. В упомянутом выше «Секретном бюллетене
Главлита» за апрель 1923 г. дана подробнейшая харак­
теристика «России». Отметив «положительные» и «при­
емлемые» стороны журнала, цензура все же отмечает
в нем принижение роли пролетариата, как вождя рево­
люции, «неправильное» понимание сути новой эконо­
мической политики: «НЭП, конечно, превозносится, но,
восторгаясь «новыми молодыми силами», журнал без­
божно путает нэпмана с нашими хозяйственниками...
смешивает понятия нэпмана и совработника (в очерке
Шагинян коммунист, занятый госторговлей, именуется
«нэпманом»). Отмечено также «варваризирование му­
жика: этому посвящен ряд небольших бытовых этюдов
(часть коих запрещена, где деревенский быт дан в чи­
сто зоологическом виде». «Такое же смакование (жесто­
костей.— А. Б.) из номера в номер в «Гримасах рево­
люции» (это постоянный отдел); на этот раз здесь по­
мещен рассказ «Старуха Врангель» (запрещен, это рас­
сказ М. М. Зощенко. — А. Б.): советский быт изобража­
ется приемами гофманских кошмаров; следователь
ЧК — кретин с примесью хитренького паясничанья,—
арестовывает старуху Врангель, та умерла со страха»
(I — ф. 31, оп. 2, д. 13, л. 97). Этот рассказ М. М. Зо­
щенко в «России» так и не был напечатан, да и в даль­
159


нейшем проходил с большим трудом и публиковался
в его сборниках исключительно редко.
Как уже говорилось ранее, в «доглавлитовский» пе­
риод, т. е. до 6 июня 1922 г., «понаблюдать» за печатью
находилось желающих сколько угодно. В этом смысле
любопытна выписка из протокола заседания Президиу­
ма Петроградского губисполкома: от 8 мая 1922 г.:
«Слушали: О журнале «Россия». Постановили: Журнал
закрыть. № 2 журнала также немедленно изъять, пере­
дав его на Бумажную фабрику для переработки, как
макулатуру. Цензорам объявить выговор за недосмотр»
(I — ф. 31, оп. 2, д. 2, л. 35). Видимо, «Советы» превы­
сили свои полномочия: так или иначе, журнал продол­
жал выходить. Но примечательно: даже после 6 июня,
а именно 7 июля 1922 г. Северо-Западное Бюро ЦК
РКП под председательством всесильного в Петрограде
Г. Зиновьева, предписало Президиуму Губисполкома
«утвердить на ближайшем заседании цензурную тройку
в советском порядке. Предложить тройке, не дожидаясь
утверждения, приступить к работе» (Там же, л. 37):
очевидно, постановление о создании единого Главлита
получено было с некоторым опозданием.
Перечень цензурных репрессий, направленных про­
тив журналистики, можно было бы продолжить... «Кол­
лективный пропагандист, агитатор и организатор», как
называл газеты и журналы Ленин еще до революции,
вуждался в особой опеке.


ГЛАВРЕПЕРТКОМ
«Советский контроль не мог ограничивать свою дея­
тельность разрешениями и запрещениями, — он вынуж­
ден был входить в самое нутро творческого процесса
театра. Такой цензуры не было во всей истории миро­
вого театра», — с такой редкой откровенностью и не без
оттенка гордости признался в 1958 г. в своих мемуарах
«Так и было» один из руководителей театральной цен­
зуры в 20-е—30-е годы Осаф Литовский К Возникшая в
России еще в начале XIX в. так называемая «цензура
драматическая» отличалась особой свирепостью (ей
посвящено вышедшее еще до революции исследование
барона Н. В. Дризена2), но в новых условиях она при­
обрела невиданный до того характер. «Зрелищные ис­
кусства», в силу огромного эмоционального и идейного
воздействия на зрителя, нуждались в особой опеке.
Как и в других случаях, создание тотальной систе­
мы слежки и контроля не только за самим репертуаром,
но и режиссерским решением и актерским исполнением
исходила из идеологических сфер ЦК партии и указа­
ний «самого» Ленина. Последние легли в основу резо­
люции XII съезда РКП (б) «По вопросам пропаганды,
печати и агитации»: «Необходимо поставить в практи­
ческой форме вопрос об использовании театра для сис­
тематической массовой пропаганды идей борьбы за
коммунизм»3. Драматическая история борьбы драматур­
гов и театральных деятелей 20-х годов за свободы твор­
чества, противостояния их все усиливающейся системе
идеологического контроля сейчас более или менее изу­
чена. Во-первых, благодаря тому, что архивный фонд
Главреперткома, хранящийся в ЦГАЛИ, был доступен
исследователям даже в «застойные» годы, чем восполь­
зовались составители и публикаторы документов мно6 -2 7 3

161


готомного труда «Советский театр. Документы и мате­
риалы» 4; во-вторых, они введены в научный оборот ис­
следователями творчества выдающихся драматургов,
М. А. Булгакова, в особенности. Поэтому в наших очер­
ках мы наметим лишь контуры деятельности особого
департамента «Министерства правды», который был
создан в начале 1923 г. под названием «Главное управ­
ление по контролю за зрелищами и репертуаром при
Главлите РСФСР».
В своей дальнейшей деятельности Главрепертком
руководствовался особым постановлением Совнаркома
от 9 февраля 1923 г., которое гласило: «Ни одно произ­
ведение не может быть допущено к публичному испол­
нению без разрешения Главреперткома при Главлите
или его местных органов (обллитов и гублитов). Для
обеспечения возможности осуществления контроля над
исполнением произведения все зрелищные предприятия
отводят по одному месту, не далее 4-го ряда, для орга­
нов Главного комитета и отдела Политконтроля ОГПУ,
предоставляя при этом бесплатную вешалку и програм­
мы. Публичное исполнение и демонстрирование произ­
ведений без надлежащего разрешения, как равно и до­
пущение исполнения и демонстрирование таковых в по­
мещении, находящемся в их ведении, карается по ст. 224
Уг. Кодекса РСФСР» (I — ф. 31, оп. 2, д. 13, л. 7).
С этой поры началось систематическое вытеснение
«нежелательного», «вредного» репертуара, замена его
«революционным» и «мобилизующим». Упомянутый уже
О. Литовский лукавит, утверждая: «Трудно приходилось
цензуре потому, что она была почти единственной ор­
ганизацией, которая занималась репертуаром»5. Над­
смотрщиков уже тогда было более, чем достаточно. За
ним, в частности, наблюдал Главполитпросвет, руково­
димый Н. К. Крупской, нередко подходивший к отбору
пьес еще более жестко, чем сам Главрепертком, вникал
в репертуарную политику, естественно, департамент тай­
ной полиции — всесильное ОГПУ. Увенчивали эту пи­
рамиду контролеров идеологические отделы ЦК. Луна­
чарский уже в 1924 г. в' статье «Не пора ли организо­
вать Главлискусство» попробовал было ограничить чис­
ло надзирающих инстанций — «множество всяких орга­
нов, вернее органчиков», — но из этого ничего не вы­
шло. Идея эта была осуществлена после смерти Луна­
чарского— в 1936 г., когда был создан настоящий ценч 162


зурцо-административный монстр под названием Главное
управление по делам искусств.
Документальный массив, посвященный запрещению
множества пьес, огромен: на его основе может быть на­
писана целая книга. Сейчас приведем лишь некоторые
документы, наиболее выразительно рисующие самый
механизм театральной цензуры. Он обнажен, в частности,
в следующем секретном циркуляре, разосланном 21 ап­
реля 1925 г. во все цензурные инстанции:
«Пьеса П. Щеголева и А. Толстого «Заговор импе­
ратрицы» разрешается к постановке по тексту визиро­
ванного в Главреперткоме экземпляра. При выдаче
разрешений необходимо предварительно удостоверить­
ся, что представляемый экземпляр пьесы является точ­
ной копией экземпляра, выданного ГРК автором — со
всеми купюрами, вставками и изменениями, сделанны­
ми по указанию ГРК.
При сценическом оформлении пьесы и трактовке ее
юбразов надлежит соблюдать известную осторожность.
Фигура царя отнюдь не должна возбуждать какую бы
то ни было симпатию: он должен изображаться не толь­
ко «безвольным ребенком» (хотя бы и туповатым), но
в нем должен проглядывать виновник 9 января, Ленското расстрела и т. д. — слабохарактерный идиот, но до­
статочно злой...
Финал пьесы должен быть подан так, чтобы толпа
рабочих, пришедших арестовать царицу, не была приня­
та за банду налетчиков, «обижающих» больную одино­
кую женщину, на которую обрушились все несчастья.
Поведение и манеры революционеров должны быть полвы достоинства и умеренности, царица же должна быть
•охвачена приступом бессильной злости. Только в таком
случае она оттолкнет от себя зрителя. В таком духе не­
обходимо преподать директивы режиссеру, настаивать
на их выполнении и, если возможно, проверить послед­
ний на репетиции — до открытия спектакля.
В силу некоторой скользкости отдельных положе­
ний спектакля, считаем полезным привлечение к наблю­
дению за постановкой этой пьесы как соответственных
партийных и советских организаций, так и отдельных
компетентных и авторитетных, товарищей» (I — ф. 31,
оп. 2, д. 10, л. 53—54).
Здесь уже точно обозначены контуры будущего то­
тального насилия над театральным творчеством — внед­
«*

163


рение не только в репертуарную политику, но и в трак­
товку пьесы режиссером и актерами. В дальнейшем
будут созданы так называемые «худполитсоветы» при
театрах, состоявшие преимущественно из «представите­
лей трудящихся», партийных рабочих, которые указы­
вали мастерам сцены на «идейные просчеты» и решали
судьбу той или иной постановки. С этой же поры нача­
лись предварительные закрытые просмотры генеральных
репетиций, на которых присутствовали «компетентные
и авторитетные товарищи»—работники идеологических
отделов горкомов, райкомов, представители ОГПУ и
тщательно подобранной «общественности».
На протяжении ряда лет в недрах Главреперткома
велась кропотливая работа по унификации театрально­
го репертуара и полнейшей его регламентации. Шедев­
ром бюрократического творчества стал трехтомный «Ре­
пертуарный указатель ГРК» (М., 1929—1931)— всегда,
кстати, доступный исследователям (он даже не был за­
прятан в спецхраны библиотек), но по вполне понятным
причинам не цитировавшийся до последнего времени.
Началась так называемая «литерация» пьес. Первона­
чально Главрепертком ограничился лишь двумя лите­
рами: «А» — пьеса разрешалась повсеместно, «Б» — оз­
начала «ограничение в рабочих районах». Но, как ска­
зано в предисловии к 1-му тому, «партийное совещание
но вопросам театральной политики (май 1927 г.)» за­
ставило «изменить критерии социально-политической
значимости пьес». Резко было изменено отношение ко
всей дореволюционной русской драматургии, поскольку
совещание предписывало «неуклонно бороться против
косности, стремления огульно и искусственно сохранять
явления, потерявшие свое социально-художественное
значение, связанное целиком с прошлыми общественнополитическими строями...». Как всегда, театральные цен­
зоры выступали «от имени и по поручению» рабочего
класса: «Рабочий зритель... вел усиленные атаки на
чуждые для нас классовые поветрия в театре».
В течение года пересмотрены были списки всех до­
зволенных пьес, а сама «литерация» приобрела более
изощренный характер: «Литера А. — драматическое про­
изведение, по своей идеологической установке для нас
наиболее приемлемое, обладающее значительными фор­
мальными достоинствами и поэтому рекомендуемое ГРК
к повсеместной постановке; Лит. Б. — произведение, впол­
164


не идеологически приемлемое; Лит. В — произведение,
идеологически не выдержанное, но не настолько, чтобы
его запрещать. Для местных органов контроля Лит. В
является своего рода сигналом о внимательном и осто­
рожном подходе к этой пьесе... Она только терпима и
поэтому постановка ее на сцене «возможна только в тех
случаях, когда «социальная приемлемость пьесы будет
усилена, но не снижена по сравнению с ее текстом...
В связи с этим органы контроля обязаны требовать
предварительного ознакомления с режиссерским планом
постановки и специального показа первого спектакля».
Курьезно выглядит «Литера Г.», означающая пьесы
«идеологически выдержанные, но примитивные», а по­
сему постановку их надо приурочить к различным рево­
люционным датам, причем разрешать в основном в ра­
бочих районах.
В 200-страничный 1-й том «Репертуарного указа­
теля» вошло более 1000 пьес, снабженных соответст­
вующими литерами или пометкой «запрещена». Приве­
дем наиболее выразительные примеры, следуя схеме
этого указателя:
А втор

Андреев Л .

Б ло к А .
Булгаков М .

Гончаров И.
Горький М.
Достоевский Ф.
М ережковский Д .
М етерлинк
Толстой А. К-

„
Н азван и е

Самсон в оковах.
Ко­
роль, закон и свобода.
А натэм а
Роза и крест. Король на
площади. Б алаганчик
Дни Турбиных.
Зойки­
на квартира. Багровый
остров. Бег.
Обрыв (переделка)
В се пьесы
И диот (переделка)
(Указан ряд пьес)
Синяя птица
Князь Серебряный (пере­
делка)

П остан овлени е
ГРК

Запрещены
Запрещена
Л и т. В

Запрещены
Л и т. В
Л и т. А.
Л и т. В
Запрещены
Л и т. В
Запрещена

Кажется, этот перечень театральной «пробирной па­
латки» говорит сам за себя... Отмечу лишь, что он все же
менялся — в зависимости от изменения ситуации и ре­
шения на «самом верху», как, например, в случае с
«Днями Турбиных», разрешенных для МХАТа Стали­
ным. Пьесы Булгакова постоянно привлекали внимание
Главлита, о чем свидетельствует ряд документов, не
165


введенных еще в научный оборот. Так, еще в 1926 г., за
подписью все того же Лебедева-Полянского появился
секретный циркуляр, сообщавший, что «пьесы Булгако­
ва «Белая гвардия» («Дни Турбиных»), «Зойкина квар­
тира» разрешены только в определенной трактовке для
города Москвы; для постановки в провинции запреще­
ны категорически» (I — ф. 31, оп. 2, д. 30, д. 166)6.
Но и для Москвы пьесы Булгакова оказались не­
подходящими. Против постановки ее в Вахтанговском
театре выступил Федор Раскольников; будущий невоз­
вращенец, погибший от рук НКВД, а тогда — один из
руководителей Главреперткома. Им были сформулиро­
ваны в марте 1928 г. основные принципы работы этой
организации. «Главрепертком,—писал он в одном из не­
опубликованных документов, — есть орган, осуществ­
ляющий политику нашей партии в искусстве. Мы, конеч­
но, должны отдавать преимущество такого рода пьесам,
которые стоят ближе к современности и отражают ре­
волюционный быт. Однако мы еще в течение длитель­
ного времени должны будем пользоваться классическим
репертуаром — для поднятия культурного уровня зрите­
лей и для повышения квалификации драматурга. Реши­
тельную борьбу нужно вести против нездоровых тече­
ний, развращающих вкус широких масс театрального
зрителя и дающих ложную установку в работе театра,
например, постановка типа «Зойкиной квартиры» (I —
ф. 281, оп. 1, д. 31, л. 65).
Через год попал Булгаков в установочный доклад
на совещании инспекторов Ленобллита «Очередные за­
дачи театрально-художественной политики и органов
управления». Пьесы Булгакова «Бег», «Зойкина квар­
тира», «Дни Турбиных» приведены были в нем в ка­
честве примера «обострения классовой борьбы на фрон­
те искусства. Мы имеем (здесь) большое наступление
правых. Идеолог этого наступления Булгаков, создаю­
щий ореолы (так! —А. Б.) вокруг белого движения. Бул­
гаков— идеолог нэпманской буржуазии» (I — ф. 281,
оп. 1, д. 22, л. 34 об.).
После «года великого перелома» «Репертуарный
указатель» был пересмотрен, и во 2-м томе, вышедшем
в 1931 г., были «снижены оценки» многим пьесам, мно­
гие из них были вообще запрещены, как, например, упо­
минавшаяся уже пьеса П. Щеголева и А. Толстого «За­
говор императрицы». Из литеры Б. в литеру В. (то есть
166


в «идеологически невыдержанные пьесы») были переве­
дены «Закат» Бабеля (позднее он был вообще запре­
щен), и даже «Школа злословия» Шеридана. Те же
пьесы, которые фигурировали в указателе 1929 г. под
литерой В., все были запрещены.
На первых порах, в 20-е годы, все же делались «по­
слабления» для театров Москвы и Ленинграда, для от­
дельных крупных художников — Мейерхольда, Таирова,
Вахтангова и других. «Сохранение (ряда пьес) в репер­
туаре объясняется вовсе не отсутствием возражений
против них, — гласил один из циркуляров Главреперткома 1924 г., — а учетом крупных художественных до­
стижений отдельных мастеров сцены... Все же Главреперткомом приняты меры к постепенному изживанию
того положения, при котором Москва и Ленинград яв­
лялись бы исключением. Нужно, чтобы- отдельные не­
желательные пьесы не распространялись бы дальше по
периферии» (I — ф. 31, оп. 2, д. 35> л. 46). С этого же
года Главрепертком стал требовать на предварительный
просмотр и утверждение репертуарные планы крупней­
ших театров. Вот, например, красноречивая выписка из
протокола заседания ГРК от 10 июля 1925 г.: «О репер­
туаре б. (т. е. бывшего. — А. Б.) Александрийского те­
атра. Репертуар разрешить со следующими изменения­
ми: 1. Постановку «Эдипа» Софокла разрешается ста­
вить возможно реже. 2. Пьесу Оскара Уайльда «Иде­
альный муж» снять с репертуара, как пьесу, утверж­
дающую парламентаризм» (выделено нами. — А. Б.
I — ф. 31, оп. 2, д. 34, л. 6). Эта курьезная, граничащая
уже с полным абсурдом формулировка, была, по-види­
мому, все же пересмотрена: ведь в уайльдовской пьесе
видное место занимает сатира на парламент: во всяком
случае, в сезоне 1926/1927 гг. она была в репертуаре
Александрийского театра7.
Не меньшую бдительность проявлял Главрепертком
и в отношении музыкального театра. Репертуар опер и
даже балетов систематически очищался от «идеологиче­
ски чуждых» произведений. Уже к 1925 г. решено было
ограничить его примерно 40 классическими русскими и
зарубежными операми XVIII—XIX вв. Для этой цели
ГРК составил «Примерный список опер, разрешенных
к представлению», предпослав ему особый секретный
циркуляр Главлита от 14 мая 1925 г. В нем отчетливо
сформулирован «новый» подход к оперному искусству.
167


Имеет смысл привести его полностью:
«Подавляющее большинство текущего оперного ре­
пертуара настолько чуждо нам идеологически или яв­
ляется настолько отсталым в художественном отноше­
нии, что говорить приходится, собственно, не о твердом
разрешении, а лишь об известной терпимости его в со­
циалистическом государстве. С другой стороны, в этот
список не вошел ряд опер, которые категорически за­
претить по тем или иным причинам нельзя. Например,
оперы: «Снегурочка», «Аида», «Демон» и др. идеологи­
чески неприемлемы
(демократически-монархическая
(?!) тенденция в «Снегурочке», империалистический ду­
шок «Аиды», мистическая библейщина «Демона»), — но,
принимая во внимание, что в опере впечатление от идей­
ного момента (о, этот неподражаемый стиль советских
цензоров! — А. Б.) ослабляется и до некоторой степени
рассеивается музыкальной стороной ...ГРК не возража­
ет против разрешения в отдельных случаях и таких
опер... Наконец, ГРК обращает внимание местных ор­
ганов контроля и на следующее: разрешению той или
иной непомещенной в настоящем списке оперы должен
предшествовать просмотр ее текста — в целях удаления
по крайней мере наиболее неприятно поражающих глаз
и ухо моментов...» (I — Ф- 31, оп. 2, д. 11, л. 59).
Затем следовал список разрешенных опер, снаб­
женный такими цензурными ремарками и указаниями,
как, например:
«Царская невеста» Римского-Корсакова — необхо­
димо прокорректировать, устранив из нее излишества
по части славления царя.
«Русалка» Даргомыжского — вычеркнуть заключи­
тельный «апофеоз».
«Евгений Онегин» — выпустить из первой картины
фальшивый эпизод крепостной идиллии...
«Пиковая дама» — вычеркнуть заключительное яв­
ление сцены на балу: от слов «Ее величество сейчас по­
жаловать изволит» и до конца картины.
«Борис Годунов» — требовать обязательного включе­
ния нередко выпускаемой «Сцены под Кромами».
«Хованщина» — трактовка в постановке оперы дол­
жна быть такой, чтобы сочувствие зрителя было не на
стороне старой, уходящей «хованщины», а новой моло­
дой жизни, представленной здесь Голицыным, преображенцами и молодым Петром» (Там же).
#
168


Подписавший сей замечательный в своем роде до­
кумент Лебедев-Полянский, просит «товарищей с мест»
каждый раз сообщать о своем «опыте корректирования
текста опер в Главрепертком», поскольку это «дело но­
вое, трудное и ответственное».
От музыкальных театров, так же, как и от драма­
тических, требовалось представление в ГРК репертуар­
ных планов. Из них систематически и последовательно
исключались постановки «чуждых пролетариату» опер.
Например, из репертуарного плана на 1928/29 год,
представленного Большим театром, была исключена
«Аида», «являющаяся одной из самых типичных опер
итальянщины со всеми отрицательными сторонами этого
жанра оперы» (I — ф. 281, оп. 1, д. 31, л. ПО).
Еще более настороженным, естественно, было отно­
шение к поискам новой музыкальной формы. В частно­
сти, нападки на гениального Шостаковича начались
вовсе не с пресловутой статьи в «Правде» 1936 г. «Сум­
бур вместо музыки», а значительно раньше. Стоит при­
вести здесь лишь один документ — выписку из протоко­
ла № 31 от 3 декабря 1928 г. заседания Главреперткома
под председательством Федора Раскольникова:
«Слушали: об опере Шостаковича «Нос» (по Н. В.
Гоголю). Постановили: 1) считать невозможным разре­
шение оперы в данном тексте; 2) ...сообщить Художест­
венному совету Большого театра, что опера будет раз­
решена ГРК при условии коренного исправления текста
и музыки в сторону переключения внимания с эротики
и мистики на социально-политическое содержание, то
есть на вскрытие николаевской эпохи и полицейского
гнета; 3) разрешить оперу после представления автором
нового текста и новой партитуры» ( I — ф. 281, оп. 1,
д. 20, л. 28). Как сообщают составители сборника доку­
ментов «Советский театр»8, опера Шостаковича после
ряда прослушиваний в конце 1928 г. была одобрена
Главискусством, признавшим «правильный курс на но­
вые, экспериментальные методы оформления новых по­
становок («Нос» Шостаковича и др.)» и даже включе­
на в репертуарный план театра на сезон 1929/30 г. (ре­
жиссер В. Э. Мейерхольд, художник С. Самохвалов),
но «спектакль поставлен не был». Приведенный выше
документ проясняет причины этого факта, но состави­
тели, видимо, по пресловутым «независящим от них об­
стоятельствам» (это был еще 1928 г.) не смогли вклю­
169


чить его в свой сборник. Примета времени в том, что
опера Шостаковича запрещена была именно для поста­
новки в Большом театре: в Ленинграде, в Малом опер­
ном театре (бывшем Михайловском) она все же была
поставлена (премьера 18 января 1930 г.). Видимо, Боль­
шой театр, как «придворный», часто посещаемый крем­
левскими вождями, нуждался в особой опеке.
В указанных выше сборниках документов читатель
найдет множество сведений об отношении Реперткома
и других инстанций к операм других виднейших компо­
зиторов, в. частности, Сергея Прокофьева.
Особую бдительность проявляли цензоры Главреперткома в отношении песен, романсов и других во­
кальных произведений, предназначенных к исполнению
в массовых аудиториях. Регулярно рассылались на ме­
ста циркуляры такого, например, типа: «Главрепертком
доводит до сведения Гублитов и предлагает принять
к неуклонному руководству, что нижеперечисленные
народные песни к исполнению не разрешаются...» Далее
перечислено примерно 20 песен, среди которых «Варяг»,
«Вечерний звон», и даже «Укажи мне такую обитель»...
(по стихотворению Некрасова)— видимо, за «мрач­
ность» содержания (I — ф. 31, оп. 2, д. 46, л. 2). Указа­
ны также какие-то курьезные песни вроде «Песня бес­
партийного на Украине», «нэпманские» жестокие ро­
мансы и прочее. Рассылались также, начиная с 1925 г.,
«Списки нот русского издания, разрешенные Главреперткомом», снабженные особыми примечаниями, например:
«Не для рабоче-крестьянской аудитории» — с целью
опять-таки «убережения рабочих и крестьян» от «нэп. майского угара».
Наконец, к 1929 г. создан был уже окончательно ут­
вержденный репертуар вокальных произведений, вошед­
ший в указанный выше «Репертуарный указатель ГРК»
(М., 1929). В списке «Вокальных произведений, запре­
щенных к исполнению» — весь Вертинский, масса рус­
ских романсов, в том числе таких прекрасных, как «Хри­
зантемы», «У камина», «Чайка» («Вот вспыхнуло^ут­
ро...») л «Умер бедняга в больнице военной...» (здесь
подвело имя автора — «К. Р.» — замечательного поэта,
но ...великого князя Константина Романовича) и многие
другие. Исключены были песни, которые впоследствии
приобрели исключительную популярность в народе, так
называемые «пиратские»: «Шумит ночной Марсель»,
170


4

«Джон Грей» и т. п.
Остракизму подверглись песни, в текстах которых
заметно «легкомысленное» отношение к святая свя­
ты х— к партии, например, «У партийца Епишки серд­
це-то в партию тянет...» (муз. О. Тихоновой, слова ЧужЧуженина).
Как и в других случаях, цензоры на местах часто
проявляли подозрительность и рвение, порог которых
превышал порою указания и рекомендации центра.
В «Репертуарный указатель» руководство должно было
внести даже «Список вокальных произведений, разре­
шенных ГРК, обычно на местах запрещаемых гублитами». Хотя и с литерой «В», все же были, так сказать,
«реабилитированы» некоторые старинные русские ро­
мансы (например, «Дремлют плакучие ивы», «Сияла
ночь» (на слова Фета), «Ты не спрашивай, не выпыты­
вай...» на слова А. К. Толстого и ряд других). Но «Спи­
сок вокальных произведений, запрещенных к исполне­
нию» после 1929 г. был пересмотрен — понятно, в сто­
рону ужесточения: если в «Репертуарном указателе»
1929 г. запрещению подверглось примерно 900 песен и
романсов, то в издании 1931 г. указано уже свыше 3000.
Сфера деятельности Главреперткома, как и других
подразделений Главлита, год от года расширялась.
В 1924 г. была создана даже особая Коллегия по конт­
ролю граммофонного репертуара, периодически выпус­
кавшая «Списки граммофонных пластинок, подлежащих
изъятию из продажи». Приведем здесь некоторые фраг­
менты из такого списка 1925 г.:
' «Выхожу один я на дорогу...» (сл. М. Ю. Лермон­
това) — романс мистический. «Пара гнедых...» (сл. А. Н.
Апухтина)— воспроизводит затхлый быт прошлого с
его отношением к женщине, как орудию (!) наслажде­
ния». Предписывалось изымать «все напетое Плевицкой», ныне одной из деятельниц контрреволюционных
кругов русской эмиграции» (I — ф. 31, оп. 2, д. 46, л. 18);
как известно, эта знаменитая русская певица в 30-е го­
ды «исправилась», приняв участие по заданию НКВД
в похищении генералов Кутепова и Миллера).
25
мая 1925 г. по всем гублитам был разослан осо­
бый циркуляр, которым предписывался строжайший
контроль за распространением грампластинок и ввозом
их в СССР. Сообщая о том, что Главреперткомом про­
водится «соответствующая работа» и «списки запрещен­
171


ных грампластинок будут высланы в ближайшее время»,
он предписывает местным цензурным органам само­
стоятельно, «до момента получения этих списков», за­
няться просмотром граммофонного репертуара. При
этом Главрепертком советует «исходить из следующих
положений»:
❖ 1. Безусловному запрещению к исполнению и под­
лежат конфискации через органы Политконтроля ОГПУ:
а) пластинки монархического, патриотического (!?), им­
периалистического содержания; б) порнографические;
в) оскорбляющие достоинство женщины; г) содержа­
щие барское и пренебрежительное отношение к «мужи­
ку» и т. д. (I — ф. 31, оп. 2, д. 46, л. )20). В качестве
«ориентира» приложен печатный «Каталог грампласти­
нок за 1923/24 гг. производства фабрики «5-летие Ок­
тября», но и в нем кое-что вычеркнуто, например, ро­
манс «Окрасился месяц багрянцем...»
Крайне настороженно относились надзирающие ин­
станции к ввозу грампластинок из-за рубежа. Показа­
тельно в этом смысле дело артиста балета Н. А. Алек­
сандрова в 1927 г. Политконтроль ОГПУ конфисковал
на таможне целый ряд пластинок, которые он привез
из Франции, где он выступал «в пользу советских об­
щественных организаций». Среди них — самые неожи­
данные, например, «Украинский гопак», в других, как
можно понять, нашли «элементы буржуазного разло­
жения»— «Чарльстон», даже «Вальс-бостон» и другие
«не наши» танцы. Тщетно артист пытался добиться вы­
дачи ему грампластинок, поскольку они нужны ему
«для профессиональной работы как артиста балета».
Все тот же Лебедев-Полянский, в ответ на жалобу, со­
общил в Ленобллит: «По сведениям, полученным из
ОГПУ, грампластинки гр. Александрова уничтожены, как
запрещенные к ввозу в пределы СССР» (I — ф. 281,
оп. 1, д. 19, л. 25; там же, д. 39, л. 5).
В ряде циркуляров Главреперткома . предписыва­
лось изгнать из «советского быта» танцы, влекущие за
собой «буржуазное разложение». Самый ранний цирку­
ляр такого рода относится к 1924 г. Он настолько ко­
лоритен, что имеет смысл привести его полностью:
«Секретно. Циркулярно. 2 июля 1924 г. Москва.
В последнее время одним из самых распространен­
ных номеров эстрады, вечеров (даже в клубах) являет­
ся исполнение «новых» или «эксцентрических», как они
172


обычно именуются в афише, танцев — фокстрот, шим­
ми, ту-степ и проч. Будучи порождением западно-евро­
пейского ресторана, танцы эти направлены несомненно
на самые неизменные инстинкты. В своей якобы скупо­
сти и однообразии движений они по существу представ­
ляют из себя салонную имитацию полового акта и вся­
кого рода физиологических извращений.
• На рынке наслаждений европейско-американского
буржуа, ищущего отдых от «событий» в остроте щеко­
чущих чувственность телодвижений, фокстроту естест­
венно должны занять почетное место. Но в трудовой
атмосфере Советских Республик,
перестраивающих
жизнь и отметающих гниль мещанского упадочничества,
танец должен быть иным, — добрым, радостным, свет­
лым. В нашей социальной среде, в нашем быту для фок­
строта и т. п. нет предпосылок. За него жадно хвата­
ются эпигоны бывшей буржуазии, ибо он для них —
возбудитель угасших иллюзий, кокаин былых страстей.
Все наглее, все развязнее выносят они его на арену
публичного исполнения, навязывая его пряно-похотли­
вые испарения массовому посетителю пивной, открытой
сцены и т. п., увлекая часто на этот путь и руководите­
лей клубов. С этим надо покончить и положить предел
публичному исполнению этой порнографической «экс­
центрики».
Как отдельные номера, ни фокстрот, ни шимми, ни
другие эксцентрические вариации, к их публичному ис­
полнению допущены быть не могут. Равным образом,
означенные танцы ни в коем случае не должны разре­
шаться к исполнению на танцевальных вечерах в клу­
бах и т. п.
Председатель Репкома (именно так!— А. Б.) —
Трайнин.
Зав. театрально-музейной секцией — Бескин» (I —
ф. 31, оп. 2, д. 11, л. 30).
С этой поры и начались гонения на «не наши тан­
цы», продолжавшиеся на протяжении полустолетия.
Примирившись в какой-то мере с фокстротом и танго,
идеологические структуры обрушивались попеременно
на буги-вуги, рок-н-ролл и другие новинки «буржуазно­
го Запада». Впрочем, для его представителей, приез­
жавших в СССР делалось исключение: пускай танцуют...
В 1926 г. Главрепертком прислал в Ленгублит (копия —
Политконтролю ГПУ) секретный запрос: «По имеющим­
.173


ся сведениям, в Ленинграде в гостиницах «Астория» №
«Европейская» до настоящего времени практикуются:
фокстроты, шимми и др. эксцентрические танцы, запре­
щенные ГРК... Просим принять соответствующие меры
к изъятию вышеуказанного явления». Ответ весьма по­
казателен: «Сообщаем, что: 1) гостиница «Астория» яв­
ляется общежитием ответработников ВКП(б) Ленин­
градской организации и, понятно, там никакие фокстро­
ты места не имеют; 2) «Европейская гостиница» по
меньшей мере на 50% обслуживает иностранцев. По­
этому Гублит в согласии с местным Политконтролем
ГПУ и Исполкомом, в ведении которого гостиница на­
ходится, считает возможным не применять в этом слу­
чае правила о запрещении указанных танцев». «Главрепком» согласился с этим доводом, но предложил Ленгублиту «категорически не допускать исполнение экс­
центрических танцев где:либо в других местах в Ле­
нинграде» (I — ф. 31, оп. 2, д. 34, л. 23, 35).
Подозрительными выглядели в глазах местных цен­
зоров балы-маскарады: советский человек не должен:
носить маску... Так, Великолукский окружной инспекторсообщил руководству ленинградской цензуры в 1928 г.
о том, что, «не имея никаких указаний относительно
разрешения танцев и балов-маскарадов», он их «совер­
шенно не разрешал» (I — ф. 281, оп. 1, д. 3, л. 141).
Строжайшему контролю цензуры и тайных полити­
ческих органов подвергались любые эстрадные выступ­
ления, реплики и экспромты конферансье, репризы, куп­
леты и т. п. В «подозрительных» и «сомнительных» слу­
чаях, как можно понять из ряда документов, на такиевыступления посылался специальный осведомитель ГПУ.
Крайне показателен в этом смысле такой документ:
«Начальнику
Политконтроля
ПетроградскогоГПУ — сотрудника для поручений Кузнецова М. К.
Довожу, что 7.ХН с. г. (1923-го. — А. Б.) выступав­
шая в качестве конферансье в Свободном театре Марадулина М. С. между прочим позволила себе следующее:объявляя очередной номер программы («Танго улицы»),,
для пояснения упоминает, что этот номер «обыкновен­
но исполняется» на углу 25-го Октября и 3-го июля'
(угол Невского и Садовой.— А. Б.), но из-за плохой
погоды перенесен в Свободный театр, и далее, перед,
выходом Дулькевич, исполнявшей детские песенки„
объявляет публике, настойчиво требовавшей спеть Дуль174


кевич романс «Все, что было» (видимо, имеется в виду
популярный шлягер 20-х годов, получивший известность
благодаря Петру Лещенко, «Все, что было, все, что ми­
ло, все давным-давно уплыло...» — А. Б.), *что много
найдется народу, вспоминающих о том, что все было...
и с удовольствием желающих бы очутиться в тех же
условиях, в каких вся эта публика так хорошо себя
чувствовала и откуда Октябрьская революция метлой
вымела их из насиженных мест.
Доводя до сведения вышеизложенное, прошу о со­
ответствующей мере воздействия ввиду временного
воспрещения выступления в качестве конферансье.
•8 декабря 1923 г. Кузнецов (подпись)» (I — ф. 31,оп.2,
д. 11, л. 6. — Стиль автора полностью сохранен).
Прямо по тексту этого доноса — размашистая на­
чальственная резолюция красными чернилами: «Тов.
Петров. Следовало бы одернуть названную Марадулину, дав ей недельки две отдыха» (подпись неразборчи­
ва). Означало ли это лишение права выступать артист­
ке в качестве конферансье или под «отдыхом» подразу­
мевалось заключение в тюрьме — трудно сказать...
Кстати, она упомянута в дневнике Корнея Чуковского
в записи от 1 января 1922 г. в качестве выступавшей на
встрече Нового года в Доме Литераторов, смешно изо­
бражавшей «даму, стоящую в очереди кооператива До­
ма Литераторов,— внучку Пушкина по прямой линии
от г-жи Ы»9.
В конце 20-х годов от конферансье, лекторов, вооб­
ще всех выступавших публично, уже требовалось пред­
ставление текстов реприз, «экспромтов» (!), тезисов
лекций, докладов и т. д. В делах Ленобллита хранятся
сотни донесений местных (районных и окружных) упол­
номоченных о нарушениях программы концертов, «от­
себятине», выступлениях артистов, лекторов с «левы­
ми», как и стали позднее называть концертами, докла­
дами и т. п., об «отлове» тех, кто не имел ни нужного
в таких случаях разрешения, ни предварительно прове­
ренных текстов.
Понятно, что и «важнейшее из искусств» — кино —•
буквально с первых же шагов Главреперткома стало
подвергаться жесточайшей цензуре, о чем также свиде­
тельствуют десятки документовш. «Здание» тотальной
превентивной цензуры строилось последовательно и це­
леустремленно: ни один «кирпичик» литературы, искус­
175


ства, вообще культуры и интеллектуальной жизни не
должен был выпасть из системы контроля и беззастен­
чивого принуждения.
Упоминавшийся выше О. Литовский пишет, что «со­
ветская литературно-театральная цензура как бы явля­
лась продолжением критики того или иного произведе­
ния». Вот это верно... Рапповские и другие ортодоксаль­
ные марксистские критики наперегонки стремились про­
явить собственную революционную бдительность и идей­
ную чистоту, соревнуясь с цензурными органами и час­
то превосходя их по этой части. Известно, с каким рве­
нием и даже остервенением набросилась критика тога
времени на «булгаковщину», да и сам нарком просве­
щения, проявлявший, как мы видели, некоторый либе­
рализм и даже ссорившийся с подчиненным ему глав­
ным цензором страны, приложил к этому руку. Говоря
о «Днях Турбиных», он писал 8 октября 1926 г. в «Из­
вестиях»: «...Недостатки булгаковской пьесы вытекают
из глубокого мещанства, их автора. Отсюда идут и по­
литические ошибки. Он сам является политическим не­
дотепой..»
Сам М. А. Булгаков в знаменитом «Письме Прави­
тельству СССР» в 1930 г. дал исчерпывающую харак­
теристику зловещему учреждению, нависшему над ис­
кусством. Вот она:
«...Я доказываю с документами в руках, что вся
пресса СССР, а с нею вместе и все учреждения, кото­
рым поручен контроль репертуара, в течение всех лет
моей литературной работы единодушно и с необыкно­
венной яростью доказывали, что произведения Михаила
Булгакова в СССР не могут существовать. И я заяв­
ляю, что пресса СССР совершенно права... Я не берусь
судить, насколько моя пьеса («Багровый остров».—
А. Б.) остроумна, но сознаюсь в том, что в пьесе дейст­
вительно встает зловещая тень и это тень Главного Ре­
пертуарного Комитета. Это он воспитывает илотов, па­
негиристов и запуганных «услужающих». Это он уби­
вает творческую мысль. Он губит советскую драматур­
гию и погубит ее...»
Вещие слова... Они полностью относятся не только
к драматургическому, но и вообще к любому литератур­
ному творчеству.
Цензурной судьбе писателей 20-х годов и посвящена
третья, заключительная часть нашей книги.
176


Ч А С Т Ь III
ОТРЕЧЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА


«Приводные ремни» партии — цензурные органы и
.другие надзирающие за чистотой идеологии инстанции —
<с особой нетерпимостью и подозрительностью относи­
лись к слову художественному. И это вполне понятно,
■если принять во внимание традиционный российский
менталитет со столь характерным для него почти молит­
венным, коленопреклоненным отношением к творчеству
писателя. Отсюда — необычайно высокий статус литера­
туры. К слову, особенно слову художественному, в Рос­
сии относились с убийственной серьезностью — в прямом
и переносном смысле этого выражения. За «слово» мог­
ли и убить. В 20-е годы, относительно «вегетарианскую»,
как принято говорить, эпоху, до этого еще не доходило:
физическая расправа с неугодными (хотя нередко — и с
вполне благонамеренными) писателями будет еще впе­
реди, но изъятие ряда писателей из литературного про­
цесса началось уже тогда. Работа в этом направлении
велась планомерно и целенаправленно, повинуясь ди­
рижерской палочке партийных идеологов-функционеров.
Именно поэтому в наших очерках уделяется особое
внимание документам, свидетельствующим о жестоком
насилии государства в отношении художников слова.
Надо сказать, что архивы Главлйта дают богатейший
материал для изучения цензурных преследований и на­
учной (в особенности — исторической), популярной и
даже сельскохозяйственной и технической литератур, но
автор этой проблемы почти не касается, поскольку она
могла бы стать сюжетом особой книги.

Л78


РУССКАЯ КЛАССИКА
А почему не атакован Пушкин?
А прочие
генералы классики? —
прокурорским тоном спрашивал Маяковский в стихо­
творении «Радоваться рано», ведь «время пулям по стен­
ке музеев тенькать». Ниспровергатели «старого искусст­
ва»— деятели Пролеткульта и футуристы — в первые
годы после революции особенно рьяно обрушились на
русскую классику. И хотя А. В. Луначарский писал
тогда же, что сказано было это Маяковским «для крас­
ного словца, на самом деле он этого не думал» *, пафос
всеобщего разрушения и строительства «пролетарской
культуры» начиная с нуля овладел многими: шальнан
поэтическая метафора понималась буквально. Надо от­
дать должное наркому просвещения, который резко вы­
ступал против подобных лозунгов, отстаивая необходи­
мость сохранения и популяризации классического на­
следия. Руководимый им Литературно-издательский
отдел Наркомпроса в 1918—1920 гг. выпустил довольно'
много соочинений русских классиков, причем пошел ца
такую крайнюю и непопулярную, с точки зрения идеоло­
гов, меру, как переиздание их по старым матрицам,сохранившимся в типографии А. Ф. Маркса и, следова­
тельно, по «старой орфографии», которая нещадно ис­
коренялась в те годы.
Известный партийный журналист Л. Сосновский в«Правде» (1918, 27 декабря) упрекал его даже в том,,
что в самый разгар гражданской войны нарком просве­
щения издает сочинения «монархиста» Жуковского, а
чекист Я. Петерс через два дня в «Известиях» счел во­
обще недопустимым издание классиков.
Как уже говорилось ранее, в 1918 г. все русские*
179


классики были монополизированы государством, объяв­
лены «всенародной собственностью». Госиздат РСФСР
-стал единственным распорядителем этого наследия. Но
к 1922 г. срок действия монополии истекал, и руководи­
тель ГИЗа О. Ю. Шмидт просил продлить его. Это и
было исполнено 28 октября 1922 г., когда Агитпропом
ЦК было принято постановление: «Считать обязатель­
ным в интересах государства предоставление Госизда­
ту монопольного права на издание сочинений русских
классиков»2. Сделано это было, во-первых, в целях ук­
репления экономического положения ГИЗа, а во-вторых,
усиления идеологического надзора за «правильностью»
подготовки, а главное — отбора текстов для изданий.
Но примечательно: если в первое пятилетие (1917—
1922 гг.) в почти разрушенной войнами стране, в эпоху
бумажного и полиграфического кризиса, было издано
910 книг русских классиков, то в последующее, когда
положение все-таки нормализовалось и улучшилось,
только 746 3.
Как же относился созданный в начале этого пятиле­
тия Главлит к изданиям классических произведений?
В общем, отношение было более или менее терпимым,
•особенно если учесть, что контролировались они самим
Госиздатом, располагавшим, как уже указывалось, соб­
ственной системой политического контроля. Но время
от времени главное цензурное судилище вторгалось в
эту сферу, настаивая на избирательном подходе к тек­
стам классических произведений, тем особенно, которые
«<не созвучны эпохе».
Претензии предъявлялись даже к Пушкину и Лер­
монтову, правда, не самим Главлитом, а ГУСом (Глав­
ным ученым советом Наркомпроса), без ведома которо­
го не могла выйти ни одна учебная или детская книга.
Некоторые произведения великих поэтов были изъяты
в 1929 г. из сборника «Песни в школе и дома». «Песни
выбраны неудачно, — говорилось во внутренней рецен­
зии. — К чему тут «Зимний вечер» Пушкина и другие.
Это не тот сборник, которого ждет школа. Не стоило
для наших пионеров—-«Ночевала тучка золотая» и «От­
ворите мне темницу» Лермонтова, «Доля бедняка» Ни­
китина. Можно было бы поискать у Шевченко, Полежа­
ева, Рылеева» (IV — ф. 298, оп. 1, д. .92, л. 1250). Инте­
ресно, что предшественник ГУСа — дореволюционный
Особый отдел Ученого комитета министерства народно­
180


го просвещения — также изымал из школьных хресто­
матий «Долю бедняка» Никитина: за «мрачность и бе­
зысходность». Казалось бы, это должно было бы устро­
ить руководителей советской педагогики, но нет, нельзя,
ибо оно поселяет в ребенке «уныние», а он должен быть
всегда радостным.
Но, конечно, особенно доставалось Ф. М. Достоев­
скому, которого еще до революции Ленин называл «архискверным», очень недолюбливал Горький, настаивав­
ший на запрете инсценировки «Бесов» во МХАТе. Такие
установки предопределили отношение к нему и со сто­
роны цензуры. Главрепертком, состоявший при Главли­
те, систематически запрещал в 20-е -годы театральные
спектакли по инсценировкам романов писателя, «Бесов»,
в особенности. «Принципиальный» подход к изданиям
•сочинений Достоевского и других классиков XIX в. |был
сформулирован самим руководителем Главлита, Лебе­
девым-Полянским, который, выступая в 1932 г. на со­
вещании руководителей областных и краевых отделе­
ний, заявил следующее: «Если бы мы издали Достоев­
ского, Писемского, Лескова и т. д., и их только выпус­
тили, конечно это было бы безобразие. Эти писатели
никакой психологической установки и разрядки в на­
стоящее время не дают. Нам нужны писатели, которые
заставляют чувствовать жизнь, которые направляют на
борьбу, на завоевание нового, а когда одновременно с
Достоевским дают писателей 60-х годов, боровшихся за
достижение жизни, это нам подходит, конечно. Из этого
не следует делать вывода, что мы Достоевского печа­
тать не можем. Как вы видите, здесь требуется особый
подход. Нужно рассматривать не каждого писателя в
отдельности, а нужно посмотреть, как он выходит, в ка­
ком виде. Конечно, если бы вы вздумали выпустить
«Бесы» в 500000 экземпляров, в дешевом издании, то
мы бы протестовали, но если бы выпустили «Бесы» в ко­
личестве 5—6 тысяч в академическом издании, мы бы
не возражали. Теперь мы имеем возможность рассмат­
ривать план издательства, смотреть, как он составлен,
есть там писатели, которые нам нужны, или такие, ко­
торые в данный момент не совсем необходимы» (V —
ф. 597, оп. 3, д. 17, л. 31).
Здесь все названо своими словами: задача цензур­
ных органов заключалась в искусной дозировке текстов,
в ограничительной тиражной политике, с тем, чтобы не
181


допустить массового распространения «сомнительных*
произведений, сделав их достоянием исключительно ака­
демической науки. Да и то не всегда: как показала
дальнейшая эдиционная и текстологическая практика,,
ряд произведений русских классиков не входил даже вполные академические собрания сочинений, в особенно­
сти Ф. М. Достоевского (даже в 70-е годы с огромней­
шим трудом удалось включить в такое издание «Днев­
ник писателя» Достоевского, из 22-томного собрания
сочинений Л. Н. Толстого была исключена статья «Не
могу молчать» и ряд других произведений; лишь в по­
следние годы издали, наконец, «антинигилистические»
романы Н. С. Лескова «На ножах» и «Некуда» и т. д.).
Уже в 20-е годы, как картофель при Екатерине, стали
усиленно насаждать третьестепенных писателей 60—70-х
годов, «боровшихся за достижения жизни», и «револю­
ционных демократов» (это же относится и к литератур­
ной критике той же эпохи — наследию Чернышевского,
Добролюбова, Писарева в противоположность наследию
«критиков-эстетов»).
Систематически преследовались цензурой книги о
творчестве Достоевского, в которых говорилось о его
религиозном мировоззрении. Запрещена была, в частно­
сти, рукопись Истомина «Начала и концы Достоевско­
го», предположенная к выпуску издательством «Задру­
га» в 1923 г. В «Секретном бюллетене Главлита», куда,
в силу его важности и «принципиальности» попал отзыв
о рукописи, говорилось: «Автор данной рукописи ставит
себе задачу выяснить читателю (так!), насколько твор­
чество Достоевского связано с его религиозными пере­
живаниями и настроениями, чем было вызвано появле­
ние на свет того или иного произведения. Автор харак­
теризует Достоевского как чистого мистика, и сам про­
являет определенное мистическое миросозерцание. Вос­
торгается Истомин также и христианскими взглядами
Достоевского, сокрушаясь, что «отвратительная маска
греха стянула божественный лик человека. Вообще
только в религии может открыться значение человече­
ской личности. Счастье человека нельзя строить на от­
влеченных теориях, построенных на разуме и науке,
потому что они блекнут и вянут перед истинным «реа­
лизмом» евангелья». К печати книга не допущена, как
глубоко мистическая» (I — ф. 31, оп. 2, д. 13, л. 104).
Сам Луначарский, во многих случаях защищавший
182


и отстаивавший классику от слишком ретивых ниспро­
вергателей, в отношении Достоевского также призывал
к «осторожности». Во «Вступительном слове на вечере,
посвященном Достоевскому» в 1929 г. он, причислив
писателя к «величайшим» деятелям русской и мировой
литературы в начале своей речи, закончил все же ее та­
ким предупреждением: «Но... здесь нужна осторож­
ность... Достоевский должен даваться всегда с опреде­
ленной комментирующей критикой... Достоевский дол­
жен даваться в рамках, в чрезвычайно твердых рамках,
действительно объективной, но в то же время выдер­
жанной революционной критики, — это не подлежит со­
мнению»4.
Уже уволенный от должности наркома в это время,
Луначарский все-таки продолжал, оставаться правовер­
ным марксистским критиком. Но иногда цензурный про­
извол выводил его из себя, что случалось, как уже гово­
рилось выше, и ранее. На сей раз он коснулся его лич­
но, а в еще большей степени — А. П. Чехова, которого
юн высоко чтил. Об этом свидетельствует раздраженное
письмо отставленного наркома своему бывшему подчи­
ненному— начальнику Главлита Лебедеву-Полянскому,
с которым ранее ему приходилось сталкиваться. Дати­
ровано оно 10 ноября 1929 г. и стоит привести его пол­
ностью, учитывая то, что оно до сих пор не опублико­
вано:
«Дорогой Павел Иванович! У меня были редакторы
по изданию Чехова и рассказывали мне вещи, которым
я отказываюсь верить. Они говорят, будто во всех ин­
станциях «Огоньку» дано количество бумаги, необходи­
мое для выполнения взятых на себя обязательств по
Чехову, но Вы будто не допускаете полного издания
Чехова, урезываете его на целую треть и ставите изда­
тельство даже юридически в невыносимое положение,
никаких объяснений такому Вашему разрешительному
действию не даете и ссылаетесь на то, что у Вас есть
для этого особые «идеологические причины».
Я слишком давно знаю Вас, чтобы поверить в воз­
можность подобного факта. Я просил поэтому тт. Сандомирского, Зозулю и Кольцова сообщить мне эти фак­
ты в письменной форме, чтобы дать мне возможность
точно запросить Вас, в чем тут дело.
Это, конечно, не запрос служебный, так как Народ-*
183


ным Комиссаром я больше не состою, а запрос в гговарищеском порядке. Как главному редактору по изданию
Чехова —* том невероятном случае, если бы дело об­
стояло действительно так — мне бы предстояло обжало­
вать Ваши действия в соответственные инстанции. Ноэто мне вовсе не хочется, так как я уверен, что нам с
Вами легче договориться. С ком. приветом А. Луначар­
ский».
К этому посланию приложено и письмо членов ред­
коллегии «Огонька» Михаила Кольцова (главного ре­
дактора), Ефима Зозули и Германа Сандомирского, в
котором изложена суть дела и кЛорое тоже имеет с/иысл
воспроизвести полностью:
«Анатолию Васильевичу Луначарскому. Главлитом
прислано распоряжение, согласно которому оказывается
запрещенным к выходу более одной трети сочинений
Чехова: рассказы, повести, все пьесы, фельетоны, очер­
ки, статьи, весь «Остров Сахалин», «Записные книжки»
и неоконченные произведения. Запрещение совпало с
объявленной общественными организациями «Чеховской
неделей». Издательство должно, исходя из этого запре­
щения, немедленно опубликовать в газетах, что издание
сочинений обрывается на половине 17-го тома, что раз­
ница будет выплачена деньгами. Конечно, такое объяв­
ление, помимо своего общественно-скандального харак­
тера, вызовет еще десятки тысяч денежных исков к го­
сударственному издательскому предприятию, что под­
писчики, доверяя советскому издательству и высылая
деньги, рассчитывали получить все собрание сочинений,
и теперь останутся с 16-ю томами, не имеющими ника­
кой ценности, так как важнейшие произведения Чехова
не даны. Оно исходит исключительно от одного Главли­
та и устно мотивируется «идеологическими соображе­
ниями» начальника Главлита, полагающего, что на Че­
хова можно дать 200, а никак не 288 листов.
Выпуская Чехова в заранее намеченном размере—288 листов — редколлегия, Госиздат и издательство
«Огонек» руководствовались постановлением комиссии
т. Шмидта, разрешившей издательству «Огонек» самому
распределить свою бумажную норму в 93 миллиона ли­
стов-оттисков. Не нарушая этой нормы, издательство
обеспечило бумагу на сочинения Чехова рядом внут­
ренних урезок, главным образом, сокращением тира­
жа самого Чехова с 95000 до 75000 экземпляров. Еще
184


недавно Комитет по делам печати подтвердил подобное
внутреннее распределение, не нарушающее бумажной
нормы «Огонька».
Оба эти документа хранятся в личном фонде Лебе­
дева-Полянского (V — ф. 597, оп. 3, д. 11, л. 26—27), но
ответа на письмо Луначарского в нем нет. Сам Луна­
чарский. высоко ценил Чехова, написал еще в 1924 г.
статью «Чем может быть Чехов для нас» («Печать и
революция», 1924, № 4), а в декабре 1928 г. дал «Огонь­
ку» обстоятельное интервью о предполагаемом издании
собрания сочинений писателя, котороое тогда так и не
было опубликовано5. В нем он подробно остановился на
текстологических принципах издания, в частности, и на
необходимости дать «образцового», «полного» Чехова,
хотя и заметил, что «издательство, которое дает класси­
ка без обдуманной оправы, без освещения его с точки
зрения нашего миросозерцания, совершает величайший
грех по отношению к читателю. Мне кажется, что мы
даем впервые собрание сочинений классика в такой тща­
тельной обработке». Им написана вступительная статья
к собранию сочинений, вошедшая в первый том; само
же издание выходило «под общей редакцией А. В. Лу­
начарского при ближайшем участии М. Горького». Мы
не знаем, за отсутствием других документов, — сыграл
ли авторитет этих двух имен или Луначарскому удалось
отстоять «полного» Чехова на самом верху, но «Огоньковское» издание собрания сочинений Чехова вышло в
1929 г. в неурезанном виде: во всяком случае, упоми­
навшиеся в письме руководителей «Огонька» произве­
дения все-таки вошли в него. Но сам Луначарский, за­
нимавший часто двойственную и двусмысленную пози­
цию, как бы сам в свое время подготовил этот цензур­
ный инцидент. Разве не он в упоминавшейся выше
статье «Чем может быть Чехов для нас», опубликован­
ной в 1924 г., высоко отозвавшись о Чехове, написал,
тем не менее, и такие слова: «Конечно, кое-что в Чехове
отжило. Например, почти все, что относится к лириче­
ской печали, его плаксивая прекраснодушная интелли­
генция, «Три сестры» и сорок тысяч братьев должны,
конечно, быть заколочены в гроб»? 6.
Но, с другой стороны, отставленный нарком в 1929 г.
выступил в «Огоньке» со статьей «А. П. Чехов в наши
дни», в которой защищает писателя от вульгарно-социо­
логических нападок и, возможно, метит в саму цензуру,
185


«урезающую» Чехова: «Враги Чехова еще живы. К со­
жалению, с ними приходится бороться, а потому жив
Чехов не только как большой писатель, но и как бо­
рец» 7.
* Хотя это и выходит за хронологические рамки на­
ших очерков, заметим, что Чехову не везло и позже, в
40-е годы, когда выпускалось Полное собрание его со­
чинений. Глеб Струве, автор статьи «Чехов в советской
цензуре» (процитированные выше письма 1929 г. не бы­
ли ему, естественно, известны), опубликованной в ньюйоркском «Новом журнале» (1954, кн. 37. С. 290—296) г
приводит много примеров фальсификации эпистолярно­
го наследия писателя в этом издании. В частности, пар­
тийная цензура исключила из писем те места, где он
«допускает низкопоклонство перед Западом». Издание
последних томов пришлось на 1949—1951 гг. — в разгар
«борьбы с космополитизмом», чем «-объясняются эти
изъятия.
Но, как это не покажется странным, «перелом» в
отношении властей к русской классике наступил имен­
но после «года великого перелома», даже к «архискверному» Достоевскому. К вышедшему в 1926—1927 гг.
Полному собранию художественных произведений До­
стоевского были в 1929—-1931-м добавлены три тома
«Дневника писателя», который в 40—70-е годы был поч­
ти запрещен. Пересмотрено было отношение к «Бесам»,
которые приказали считать памфлетом на «плохих»,
«ультралевых» революционеров и поэтому в каком-то
смысле полезным: эта традиция задержалась вплоть до
80-х годов8. Дополнено было собрание сочинений Тур­
генева, началось небывалое по объему и уровню тексто­
логической подготовки знаменитое юбилейное 90-томное
издание академического Л. Н. Толстого. Это была един­
ственная отдушина для ряда крупнейших литературове­
дов (Б. В. Томашевского, Б. М. Эйхенбаума и других),
заложивших основы великолепной текстологической
школы. Видимо, такой поворот в 30-е годы объяснялся
сталинским устремлением к «державности», «величию»
России и спекуляции на великих именах.
Гораздо строже относилась цензура к публикации
произведений писателей так называемого «второго ря­
да»: здесь на первый план выступали идеологические мо­
тивы, выбор делался в пользу писателей революционнодемократического лагеря, независимо от художествен186


иых достоинств их произведений, и, наоборот, замалчи­
вались, изгонялись многие значительные фигуры. В гла­
ве «Карательная цензура» предыдущей части уже гово­
рилось о «постцензуре» ГПУ и ответах Ленинградского
Горлита в этот орган по поводу допущенных им «про­
счетах и ошибках» в процессе предварительного конт­
роля. Внимание ГПУ в 1929 г. привлек сборник «Гри­
боедов. Его жизнь и гибель в воспоминаниях современ­
ников. Ред. и примеч. 3. Давыдова», выпущенный в из­
дательстве ленинградской «Красной газеты». Ответ
Горлита в ГПУ гласил: «Редактор — тов. Кальмане
{имеется в виду политредактор,4 т. е. цензор, допустив­
ший ошибку). Отзыв: необходимо редакции перерабо­
тать статью Ф. Булгарина, очистив ее от монархических
излияний и не пускать ее передовой» (I — ф. 281, оп. 1,
д. 45, л. 2). Любопытна сама стилистика отзыва: можно
подумать, что речь идет не о мемуарах столетней дав­
ности, а о передовой статье в какой-нибудь современ­
ной газете, которую нужно «переработать». Тем не ме­
нее, это издание открывается «Воспоминаниями о незаб­
венном Грибоедове» Фаддея Булгарина. Вышло оно с
разрешения цензуры, о чем свидетельствует обязатель­
ная пометка «Ленинградский Областлит, № 22888», но,
судя по приведенному документу, должно было быть
конфисковано по решению ГПУ. Несколько экземп­
ляров сборника'все же сохранилось, в том числе и в
Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Сал­
тыкова-Щедрина. Но примечательно: поступила эта кни­
га в библиотеку не в 1929 г., согласно закону об обяза­
тельном экземпляре, а только в 50-х, о чем говорит на­
клеенный на нее букинистический ярлык.
Сборник этот вышел к 100-летию смерти Грибоедо­
ва, и не мог обойтись без очень ценных мемуаров Бул­
гарина, которого связывали тесные дружеские узы с
Грибоедовым. Но в глазах идеологов он был одиозной
личностью, и в какой-то мере справедливо: как извест­
но, писал доносы в III отделение, травил в своей
«Северной пчеле» Пушкина и т. д., но, вместе с тем,
он был и небесталанным писателем, пользовавшимся
{особенно своим романом «Иван Выжигин») популяр­
ностью в читательской среде. Не потеряло значения его
литературное наследие и в наше время: сейчас, нако­
нец, к нему стали относиться спокойнее и издали неко­
торые его произведения9.
187


Но мемуарам Булгарина о Грибоедове долго не
везло. Примечательно, что ровно через 50 лет после ука­
занного инцидента, в 1979 г., когда отмечалось 150-ле­
тие со дня смерти Грибоедова, история повторилась с
буквальной точностью. Подготовленный моим добрым
знакомым, крупным литературоведом, сотрудником Пуш­
кинского Дома С. А. Фомичевым сборник «Грибоедов
в воспоминаниях-современников», подвергся в самую
последнюю минуту, уже в верстке, цензурным напад­
кам, и все из-за того же злополучного Фаддея Булга­
рина, воспоминания которого вполне закономерно от­
крывали том. Цензоры и редакторы мгновенно отреаги­
ровали на появившуюся в журнале «Коммунист» за­
метку В. Гакова и Н. Михайловской «Осторожно с
историей» (1979, № 8, с. 126—128). Сыр-бор загорелей
из-за статьи В. Мещерякова в журнале «Молодая гвар­
дия» (1979, № 3) «Осторожно с фантастикой», в кото­
рой он выступил с резкой критикой фантастическогорассказа Д. Биленкина «Проба личности». В нем школь­
ники будущего «вызывают из прошлого» Булгарина,
устраивают над ним суд — нечто вроде «литературного
суда», модного в 20-е годы. В. Мещеряков посчитал этот
рассказ «этически несостоятельным», а школьников бу­
дущего— чуть ли не садистами: «Ведь существовал и
другой Булгарин, «настолько близкий Грибоедову, что
автор «Горя от ума» именно ему завещал рукопись ко­
медии». Авторы «Коммуниста», естественно, посчитали
это вредной попыткой «реабилитации» Булгарина, за­
кончив свою заметку фразой, звучащей как приговор
трибунала: «Приговор, который вынесла Булгарину и
ему подобным/ история, однозначен и обжалованию не
подлежит».
Понятно, что составителю приказано было «Булга­
рина убрать», что и было сделано: сборник воспомина­
ний, вышедший в 1980 г. в издательстве «Художествен­
ная литература», был лишен его мемуаров «Воспомина­
ния о незабвенном А. С. Грибоедове» и «Как люди дру­
жатся» (мне удалось познакомиться с версткой перво­
го варианта, хранящейся в личном архиве составителя).
Но он же хитроумно обошел цензуру, в изобилии рас­
сыпав фрагменты из булгаринских мемуаров в коммен­
тариях к сборнику: на это согласились — главное, чтобы
имя Булгарина не фигурировало в оглавлении. Исто­
рия, как мы видим, повторяется...
188


*

*

*

Еще более жестким было отношение к русской
классике со стороны так называемой «библиотечной»
цензуры, осуществляемой Главполитпросветом под руко­
водством Н. К. Крупской. Кампания «по очистке биб­
лиотек от устаревшей и идеологически вредной литера­
туры» проводилась систематически, начиная с 1923 г.
Но еще ранее, в 1918 г., пролетарский поэт В. Князев
в стихотворении «О красных библиотеках» объявил
классиков ненужными новому строю и очень опасными.
«Несчастный паренек», начитавшийся классиков, может
«пропасть», «не могу понять я, право, как можно класси­
ка давать в народ без объяснительного предисловья? —
спрашивал он издателей и библиотекарей. Луначарский,
в журнале которого «Народное просвещение» стихотво­
рение было напечатано «в дискуссионном порядке», рез­
ко выступил там; же против такого «анархического,
мальчишеского, совершенно несвойственного марксисту
и ленннцуТ подхода к русскому классическому насле­
дию ш. В 1923—1924 гг. в политпросветовских изданиях,
в журнале «Красный библиотекарь» особенно, прошла
целая волна дискуссий на тему «очистки библиотек»,
причем многие авторы склонялись к мысли, что «аген­
ты старой культуры умело использовали беллетристику
как форму обработки умов в определенном направле­
нии», а посему в библиотеках должны остаться немно­
гие «старые писатели». В массовых библиотеках не
нужны Гомер, Данте, Гете, не нужны полные собрания
сочинений Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского,
Лескова: достаточно представить их лишь небольшими,
«тщательно подобранными» и снабженными «марксист­
скими предисловиями» сборниками «избранного».
В 1923 г. вышло «Инструктивное письмо Главпо­
литпросвета о пересмотре книжного состава массовых
библиотек», подписанное Н. К. Крупской. В нем с го­
речью отмечалось, что «библиотеки наиболее устойчи­
вы» при ликвидации разных «старорежимных» учрежде­
ний, а поэтому их на^о «очищать» от контрреволюцион­
ной и вредной литературы». Позднее такие волны «чист­
ки» проходили еще дважды — в 1926 и 1930 гг. Реко­
мендовалось оставлять только книги, напечатанные по
новой орфографии, в результате чего огромнейшее ко­
личество дореволюционной классики подверглось мас­
совому уничтожению. По инструкции 1930 г. «из доре189


волюционной литературы подлежали изъятию произве­
дения, не представляющие художественной или социаль­
ной ценности, а особенно те, которые, не имея крупного
литературного значения, проникнуты реакционными
тенденциями, религиозным, суеверным настроением»...
В рассылаемых на места циркулярных списках на
изъятие фигурировали имена Н. С. Лескова, И. А. Бу­
нина, Леонида Андреева и других крупнейших писате­
лей XIX — начала XX вв. Даже изданные в советское
время собрания сочинений русских классиков изыма­
лись из массовых библиотек, особенно настойчиво — До­
стоевский, опять-таки из-за «Бесов». Журнал «Книга и
профсоюзы» (1927, № 3) приказал изъять из профсоюз­
ных библиотек 7-й том «гизовского» издания, посколь­
ку этот роман «полон бредового мистицизма и упадни­
чества... материалом послужило для него известное де­
ло большого революционера Нечаева, перед изумитель­
ной революционной энергией которого преклонялись
революционеры-террористы Желябов и Перовская».
Здесь же рекомендовалось изъять из библиотек даже
«Обрыв» Гончарова, «не имеющий ничего общего с на­
шей рабоче-крестьянской читательской массой... Для
нас «Обрыв» имеет лишь историческое значение лишь
косвенно — потому, что действие происходит на родине
Ленина».
Терроризированные политпросветовскими инструк­
циями и циркулярами, запуганные и окончательно запу­
тавшиеся библиотекари бросились на всякий случай
очищать библиотеки вообще от всех дореволюционных
авторов. Да и как же им было поступать, если в них
прямо указывалась, что в рабочих библиотеках доста­
точно иметь «из стихотворений — избранное Пушкина,
Кольцова, Некрасова, Демьяна Бедного, и довольно:
остальных старых и новых, дворянских и буржуазных
поэтов достаточно иметь в тех выборках, какие дают
хрестоматии и «чтецы-декламаторы».
Огромный вред библиотечным фондам нанесла мест­
ная инициатива: приходилось порой даже одергивать
сверху чересчур ретивых библиотечных цензоров: отме­
тим, что в комиссию по очистке, так называемую
«тройку», входили, помимо работников наробраза, пред­
ставители Главлита и ГПУ. Вот колоритная сценка,
описанная в заметке «Изъятие», помещенная в 1928 г.
в журнале «Красный библиотекарь» (№ 7, с. 65). Дей­
390


ствие происходит в Холмогорской библиотеке. «У вас
изъятие проводилось? — спрашивает автор заметки биб­
лиотекаря.— Как же, я сама кое-что изъяла, потом из
политпросвета (из Архангельска) приезжал молодой
человек, окончивший совпартшколу, велел изъять еще
много книг. Между прочим, велено было изъять: Леско­
в а — всего, Льва Толстого — всего (даже «Войну и
мир» — неужели так надо?). — На основании чего про­
водилось изъятие, никто не мог сказать. — Я все-таки
«Войну и мир» выдаю иногда, — признается мне биб­
лиотекарша,— у нас, знаете, очень мало беллетристики,,
а спрос на нее большой. При таких условиях ведь мож­
но «Войну и мир» выдавать? Как вы думате?».
Эта пронзительная и горькая фраза как нельзя бо­
лее свидетельствует о начавшемся «геноциде» непрехо­
дящих ценностей, созданных русской культурой, имев­
ший трагические последствия в будущем, подорвав нрав­
ственные и духовные основы целых поколений людей,,
строивших «светдое будущее».


ЛИТЕРАТУРА И ПЕЧАТЬ РУССКО ГО
ЗАРУБЕЖЬЯ
В тоталитарных обществах книги приходят к чита­
телю не по мере их издания, а по мере их разрешения.
Интервалы между первым и вторым актом, между дву­
мя полюсами единого культурно-исторического процес­
са могут быть различны — в прямой зависимости от «ка­
чания маятника», от смягчения или, напротив, ужесто­
чения режима. Определенные пласты литературы то при­
ближаются к читателю, то отдаляются от него, но ни­
когда не бывают доступны ему полностью и безогово­
рочно.
В нашей стране, если иметь в виду литературные,
философские и иные произведения, созданные писате­
лями и учеными первой волны эмиграции, такой раз­
рыв охватил громадный исторический период — до 70
и более лет. Лишь в годы «перестройки» и объявленной
гласности была, хотя и не сразу, прорвана, наконец, то­
тально-запретительная плотина, и перед изумленным
рядовым читателем постепенно стала развертываться
великолепная панорама культуры Русского Зарубежья,
замечательные творения изгнанных писателей, филосо­
фов, публицистов, историков. В их свете поблекли и по­
тускнели многие прежние «ценности», созданные офици­
альной культурой «метрополии». Это не означает, ко­
нечно, что произведения эмигрантов вообще не были из­
вестны на родине: «вторая литературная реальность»,
создаваемая ими вместе с авторами, живущими в стра­
не, создателями «самиздата», с огромнейшими труднос­
тями, но прорывалась «из-под глыб». Но известно так­
ж е,что интерес к ним граничил с государственным пре­
ступлением, а нередко и непосредственно становился
192


им. Даже самое чтение «тамиздата» и «самиздата», не
говоря уже об их распространении, считалось властями
неопровержимым криминалом, «мыслепреступлением»,
если снова вспомнить роман Джорджа Оруэлла «1984».
Цензура всех иностранных изданий вообще и эми­
грантских, в частности, возложена была на Иностран­
ный отдел (Иноотдел) Главлита. Несколько слов нуж­
но сказать, в связи с этим, о «традиции», восходящей
еще к XVIII в. Екатерина II, поначалу взявшая на себя
роль «просвещенной государыни», разрешила беспрепят­
ственный пропуск иностранных сочинений в Россию. Но,
впрочем, после 1790 г., в связи с событиями Великой
французской революции, боясь «революционной зара­
зы», она уже стала применять меры к ограничению до­
ступа таких книг. Совершенно маниакальной была не­
нависть к иностранным книгам сменившего ее на престо­
ле Павла I, который вообще запретил ввоз в Россию
каких бы то ни было зарубежных изданий, независимо
от содержания. После выхода цензурного устава 1828 г.
была строго регламентирована проверка привозимых
изданий: для этой цели был создан особый Комитет цен­
зуры иностранной, во главе которого, надо сказать,
стояли крупные русские поэты (Ф. И. Тютчев, А. Н.
Майков и другие). Как уже указывалось выше, в Иноотделе Главлита работали более или менее образован­
ные люди, во всяком случае знавшие иностранные язы­
ки, хотя крупных имен назвать мы и не можем. Доре­
волюционная иностранная цензура все печатные мате­
риалы, привозимые в страну, разделила на четыре ка­
тегории: 1) подлежащие абсолютному запрету; 2) пол­
ностью разрешенные; 3) разрешенные только для опре­
деленных групп читателей или «для индивидуального
пользования»; 4) дозволенные с купюрами1.
Как свидетельствуют тысячи рапортов чиновников
Комитета цензуры иностранной, запрещались к ввозу в
Россию сочинения, в которых обнаруживалось «неува­
жение к членам русской и других монархических семей»,
«изображение русских как неевропейских варваров»,
«оскорбление религии и морали», «резкая критика су­
ществующей в России власти» и т. д. Число запрещен­
ных полностью к распространению книг также насчи­
тывается тысячи, но все же в отдельные периоды офи­
циальная цензура смотрела на такие книги снисходи­
тельней, чем на отечественные, учитывая, что иностран­
7-273

193


ными языками владеет образованная и, следовательно,
состоятельная часть общества. Понятно, что особую бди­
тельность проявляли цензоры к заграничным изданиям
на русском языке, большая часть которых, начиная с
А. И. Герцена, основавшего «Вольную русскую типо­
графию» в Лондоне, носила революционный, антипра­
вительственный характер.
Прямые переклички найдем мы здесь с деятель­
ностью Иноотдела Главлита, в первой инструкции ко­
торого в 1922 г. было специальным пунктом отмечено:
«Цензура печатных произведений заключается... в за­
прещении и разрешении ввоза из-за границы и вывоза
за границу литературы, картин и т. п.». 12 июля 1923 г.,
то есть примерно через год, появился с грифом «Совер­
шенно секретно» уже детализированный, специальный
циркуляр Главлита, разосланный в подведомственные
учреждения: «К ввозу в СССР не допускаются: 1) Все
произведения, носящие определенно враждебный харак­
тер к советской власти и коммунизму; 2) проводящие
чуждую и враждебную пролетариату идеологию; 3) ли­
тература, враждебная марксизму; 4) книги идеалисти­
ческого направления; 5) детская литература, содержа­
щая элементы буржуазной морали с восхвалением ста­
рых бытовых условий; 6) произведения авторов-контрреволюционеров; 7) произведения писателей, погибших
в борьбе с советской властью; 8) русская литература,
выпущенная религиозными обществами, независимо от
содержания» (I — ф. 31, оп. 2, д. 9, л. 9).
Как может убедиться читатель, статьи циркуляра
были сформулированы так широко и давали такой прот
стор для проявления «индивидуальности» цензора, что>
практически любая, русская в особенности, книга, по­
ступившая из-за рубежа, могла подвергнуться запре­
щению: наиболее универсальны в этом плане статьи 1,
2, 4. В области контроля за ввозимой печатной продук­
цией особенно тесными были контакты Главлита с ор­
ганами тайной полиции. На таможенных пунктах непо­
средственное наблюдение за ней осуществлялось сотруд­
никами ГПУ, в дальнейшем тщательный анализ приве­
зенных книг производился Иноотделом. Последний в
своем отчете за 1928 г. прямо отмечает, что единствен­
ное учреждение, с которым приходится работать в по­
стоянном и тесном сотрудничестве» — это органы ГПУ,
с которыми «никаких острых конфликтов и недоразуме194


.ний у нас не возникало». Видимо, отношения между
.двумя родственными организациями не всегда склады­
вались гладко, поскольку далее в этом документе руко­
водители Иноотдела Ленобллита скорбно замечают:
«Однако товарищеских взаимоотношений создать не
удалось». В чем же дело? Оказывается, ГПУ не пол­
ностью доверяет цензорам, повторно просматривая про­
пущенные ими издания (как мы помним, такая же прак­
тика существовала и в отношении «внутренних» изда­
ний). «У работников Иноотдела, — доносят они, — соз­
дается впечатление, что Политконтроль (ГПУ) постоян­
но контролирует их работу, производя вторичную про­
верку уже проверенной литературы; это впечатление
подтверждается тем, что время от времени представи­
тели ПК указывают, что в той или иной пропущенной
Обллитом книге оказалась какая-то сомнительная фра­
за; очевидно, чтобы обнаружить эту фразу, кто-то дол­
жен был книгу прочесть. Такое положение вещей каж­
дому партийцу должно представляться совершенно не­
нормальным, так как подобная параллельная работа
может быть объяснена лишь наличием определенного
недоверия к работникам Обллита, производящим про­
смотр» (I — ф. 281, оп. 1, д. 26, л. 22). Оскорбленные в
своих лучших чувствах, заподозренные в притуплении
классового чутья и бдительности, сотрудники Иноотде­
ла и в ряде других обнаруженных документов жалуют­
ся на «параллелизм и дублирование» в контроле за из­
даниями, привозимыми из-за рубежа.
В дальнейшем мы рассмотрим лишь одну грань этой
большой темы, а именно: отношение Главлита к эми­
грантской русской печати и литературе в двадцатые
годы.
1. ПЕЧАТЬ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ

После окончания гражданской войны и введения
Нэпа мы заметим более или менее снисходительное, на
первый взгляд, отношение коммунистической власти к
отдельным эмигрантским издательствам, книгам, жур­
налам и газетам. Как известно, в 1921—1923 гг., особен­
но в Берлине2, создалась ситуация кажущегося сближе­
ния двух культур. Некоторые советские писатели нахо­
дились там на положении «полуэмигрантов» (И. Г.
Эренбург, Андрей Белый, И. С. Соколов-Микитов и дру­
7*

195


гие), сотрудничая в различных русских изданиях, мно­
гие писатели-эмигранты сотрудничали в советских изда­
ниях; находившиеся в России—напротив—.в зарубеж­
ных, особенно в сменовеховской газете «Накайуне»;
создавались совместные издательства, имевшие граф'
«Москва — Петроград — Берлин» и т. п. Глеб ПётровиН
Струве в своем замечательном труде «Русская литера­
тура в изгнании» так объяснял эту ситуацию: «Эта ка­
жущаяся сейчас странной рядовому зарубежнику обста­
новка советско-эмигрантского сожительства и обЩёнИИ
отчасти объясняется тем, что в Советской России В этовремя еще существовала относительная свобода мыслии печати... отчасти тем, что многие писатели, как из то­
го, так и из другого лагеря, в это время окончательно
еще не самоопределились, а отчасти, наконец, тем, чтосоветская власть, думавшая извлечь свои выгоды из
сменовеховства и разложения эмиграции, на такое об­
щение смотрела сквозь пальцы, если даже ему не по­
творствовала» 3. Хотя Г. П. Струве и считал, что «по­
следний фактор не нужно преувеличивать», он-тО И был,
на мой взгляд, главнейшим и основным, О чем ясно сви­
детельствуют приводимые ниже документы, нередкоснабженные пометой «Секретно. По данным Главлита
и ГПУ». Написаны эти донесения хорошо осведомлен­
ными и проницательными людьми; тогда еще, в проти­
воположность дальнейшим временам, в этих органах
работали образованные и знающие свое дело специали­
сты. Документы эти создавались, как можно понять, на
основе агентурных разведывательных данных и, воз­
можно, не без помощи некоторых эмигрантов, решивших
«сменить вехи» и заслужить право возвращения на «ис­
торическую родину».
За кулисами кажущегося благоденствия шла дале­
ко и хорошо рассчитанная игра, направленная, с одной
стороны, на раскол эмиграции, а с другой — на выявле­
ние -лиц в среде эмигрантской гуманитарной интелли­
генции, способных к выполнению наиболее деликатных
поручений органов госбезопасности. И этого частичноудалось добиться: вспомним мужа Марины Цветаевой
Сергея Эфрона, замешанного в убийстве невозвращенца
Игнатия Рейсса, похищения в Париже генералов Куте­
пова и Миллера, совершенных также с помощью рус­
ских эмигрантов, и т. д .4.
Для этой цели годилось все, в том числе и созда­
196


ние режима наибольшего благоприятствования для ев­
разийцев и сменовеховцев: издание их книг в Советской
России государственными издательствами, беспрепят­
ственный пропуск их сочинений на границе, разрешение
публиковаться в советских журналах и газетах. Об этом
красноречиво свидетельствуют приводимые ниже доку­
менты Главлита: в них особенно подчеркнута политиче­
ская и идеологическая ориентация того или иного эми­
грантского издательства, журнала или газеты, а также
самих авторов, гипотетическая возможность сотрудниче­
ства с ними в дальнейшем. Такая «подкормка» принесла
свои плоды: как известно, в двадцатые годы уехали в
Россию такие писатели как А. Н. Толстой, Г. В. Алек­
сеев, Ю. Н. Потехин и другие, вожди сменовеховства и
евразийства кн. Д. П. Святополк-Мирский, Ю. В. Ключ­
ников, А. В. Бобрищев-Пушкин. Правда, одному лишь
«советскому графу» А. Н. Толстому удалось благопо­
лучно и даже по-барски устроиться; другие же — впол­
не закономерно — сгинули в годы «Большого террора»
в конце 30-х годов.
В самой эмигрантской среде идея «наведения мо­
стов» имела большую популярность. «Унеся с собой
Россию», они прежде всего стремились сохранить вели­
кую культуру. Историк и богослов Георгий Федотов
(1886—1951), имея в виду сферу культуры, писал в
статье «Зачем мы здесь?»: «Быть может, никогда ни
одна эмиграция не получила от нации столь повели­
тельного наказа — нести наследие культуры. Он (этот
наказ) дается фактом исхода, вольного или невольного,
из России значительной части ее активной интеллиген­
ции. Он диктуется и самой природой большевистского
насилия над Россией. С самого начала большевизм по­
ставил своей целью перековать народное сознание, соз­
дать в новой России на основе марксизма новую, «про­
летарскую» культуру. В неслыханных размерах был
предпринят опыт государственного воспитания нового
человека, лишенного религии, личной морали и нацио­
нального сознания... Естественное творчество нацио­
нальной культуры перехвачено, подверглось глубокой
хирургической ампутации и организовано в самых жес­
токих формах государственного принуждения»5. Печать
и литература эмиграции, по мысли Г. Федотова и его
единомышленников, должны не только сохранить рус­
скую культуру, но и «стать голосом молчащих ТАМ»,
197


«стать живой связью между вчерашним и завтрашним
днем России»,
Надо сказать, печать русской эмиграции во многом
с честью выполнила эту задачу. Но и государство, со
своей стороны, также «справилось» со своей задачей,
создав на пути проникновения эмигрантского слова в
Россию надежный фильтр, а позднее, в 30-е годы, «щит»:
тогда ни одно произведение зарубежного печатного
■станка проникнуть уже не могло. Но поначалу все-таки
многое поступало в Россию — по причинам, указанным
выше. Этот канал сразу же был взят под жесткий конт­
роль: за кулисами «Министерства правды» постоянно
шла невидимая миру работа по анализу и дальнейшей
фильтрации зарубежной печати.
Необычайный интерес для изучения действий цен­
зуры в этом направлении представляют два уже упо­
минавшихся «Секретных бюллетеня Главлита», обнару­
женных автором в одном из архивов, — за март и ап­
рель 1923 г. ( I — ф. 31, оп. 2, д. 13, 120 лл. — в дальней­
шем ссылки на этот документ опускаются). Они пред­
ставляют собой подробнейшие сводки и анализ действий
Главлита за указанное время, и материалы, оцениваю­
щие зарубежную прессу, издательства, книги писателейэмигрантов и т. д., занимают в них львиную долю.
Эти бюллетени, напечатанные на машинке на тон­
чайшей папиросной бумаге, предназначались крайне ог­
раниченному числу лиц, принадлежащих тогда к вер­
хушке политического и идеологического руководства.
Об этом свидетельствует такая любопытная надпись,
сделанная на первом же листе: «Совершенно секретно.
Настоящий бюллетень разослан следующим товари­
щам: 1. Тов. Ленину. 2. Тов. Троцкому. 3. Тов. Сталину.
4. Тов. Каменеву. 5. Тов. Бубнову — заведующему Агит­
пропом ЦК ВКП(б). 6. Тов. Бубнову — в Комиссию по
наблюдению за книжным рынком Агитпропа ЦК
ВКП(б). 7. Тов. Луначарскому. 8. Тов. Уншлихту — зам.
председателя ГПУ. 9. Тов. Лебедеву-Полянскому — зав.
Главлитом». Список, как мы видим, весьма выразитель­
ный и впечатляющий: помимо всего прочего, он ясно
говорит и об иерархии вождей в тогдашнем руководст­
ве. Кроме того, 10-й экземпляр был послан Петроград­
скому Гублиту, 11-й — Харьковскому, а 12-й оставался
в делах самого Главлита. Мне удалось познакомиться
с «петроградским» экземпляром: видимо, такие бюлле­
198


тени выпускались Главлитом и в дальнейшем. Интерес­
но, что в 30-е годы (об этом есть упоминания в делах
ленинградской цензуры) такие бюллетени высылались
только «для ознакомления» с приказом вернуть их об­
ратно в Главлит.
Примерно половину объема бюллетеня составляют
сводки и отчеты Иноотдела Главлита. Здесь материал
разбит по рубрикам: «Положение книгоиздательского
дела в Германии», «Русская печать во Франции», в ко­
торых дана подробнейшая характеристика русским
эмигрантским издательствам, журналам и газетам.
В других архивных делах Ленгублита имеются любо­
пытнейшие статистические выкладки о прохождении
иностранных изданий непосредственно через него; ему
же предписывалось контролировать поступление всех
печатных изданий, «проходящих через Ленинград в дру­
гие местности СССР». В Отчете за 1924 г. руководитель
Иноотдела жалуется на «перегруженность политредакторов», которые «для удобства и быстроты пропуска
иностранных изданий перенесли свою работу в помеще­
ние Политконтроля ГПУ» (!— лишнее доказательство
родственности этих двух организаций, о чем уже гово­
рилось ранее). В этом свете далее указывается, что
«все просмотренные издания заносятся в три категории:
разрешенные, запрещенные и для индивидуального поль­
зования. Последняя первоначально применялась доволь­
но широко, но в настоящее время ограничивается лишь
книгами, хотя и непригодными для широкого распрост­
ранения, но имеющими известную научную ценность.
Беллетристика и периодические издания для индивиду­
ального пользования, как общее правило, не допуска­
ются. Всего за год поступило 1089 книг. Из них: разре­
шено к свободному распространению 712, для индиви­
дуального пользования— 123, запрещено 254» (I —
ф. 31, оп. 2, д. 14, л. 50).
По данным Иноотдела Главлита, помещенным в
«Бюллетене», в декабре 1922 г. через него прошло всего
200 книг, из которых допущено 86, причем из 87 на руском языке не допущено 35. В январе 1923 г. соответст­
венно— 274, разрешено к ввозу 124, из 62 русских — не
допущено 28; в марте — из 291 книги не допущено 107;
из 130 русских — 82. Как видно из этого, русские книги
подвергались остракизму наиболее часто. Так, напри­
мер,; в августе 1923 г. из 240 поступивших иностранных
199


книг разрешены 104, а из 63-х на русском языке — толь­
ко 10. Приблизительно такая же картина складывается
по Петрограду — Ленинграду. Даже этот жалкий ручеек
постепенно, по мере приближения к «году великого пе­
релома», пересыхает, а затем иссякает окончательно.
В первом квартале 1927 г. Иноотделом Гублита единст­
венная привезенная в Ленинград книга на русском язы­
ке была запрещена, а в 3-м квартале не поступило на
просмотр ни одной русской зарубежной книги. Это и
понятно, если учесть, какими неприятностями, мягко го­
воря, могла обернуться для человека, рискнувшего на
столь опрометчивый шаг, одна лишь попытка провоза
эмигрантской книги в то время.
В свете потаенной и провокационной игры ГПУ, на­
правленной на раскол эмиграции, материалы указанных
выше двух секретных бюллетеней Главлита выглядят
особенно красноречиво. Они являлись прямыми «руко­
водствами к действию», ориентируя охранительные ор­
ганы в сложном и необычно пестром мире эмигрантской
печати. Не раз подчеркивается, что эти сведения полу­
чены «по агентурным каналам» ГПУ. В разделе, оза­
главленном «Положение книгоиздательского дела в
Германии»,—•напомним, что в 1922—1923 гг. именно
Берлин был центром культурной жизни Русского Зару­
бежья, затем он перемещается в Париж, — подчеркива­
ется, что эта страна стоит на первом месте «в отноше­
нии издательского дела русской эмиграции». Объясня­
ется это и большим «скоплением» русской интеллигенции,
дешевизной издания, высокой технической постанов­
кой печатного дела в Германии и «некоторой заин­
тересованностью германских капиталистов в деле орга­
низации крепкой идеологической оппозиции коммунисти­
ческому фронту». Далее перечисляется 26 берлинских
фирм, которые ежемесячно выбрасывают на книжный
рынок до 200 книг на русском языке. Наибольшее вни­
мание цензурных органов привлекают те русские книго­
издательства,
которые имеют постоянную связь с
РСФСР и имеют в ней свои отделения: «Ладыжников —
через художественное издательство в Петрограде «Све­
точ» (директор — А. М. Бродский), Гржебин — имеет
отделения в Петрограде и Москве, «Скифы» — издатель­
ство левоэсеровского характера имеет связь через на­
учно-техническое издательство ВСНХ (персонально
через Евг. Лундберга), «Эпоха» имеет отделение в
200


Петрограде (директор— К. Чуковский), «Петрополис»
и «Возрождение» имеют также отделения в центрах
РСФСР».
Главлит совместно с ГПУ внимательно следят за
теми издательствами, которые проявляют тенденцию к
«сближению с Советской Россией: «Пытаются прибли­
зиться к нам издательства «Геликон», «Девриена»,
«Знание», «Русское искусство», «Русское творчество»,
которые можно отнести к числу аполитичных и отчасти
благожелательно настроенных по отношению к нам. Из
них особенно отмечено «тяготеющее к сменовеховству»
издательство «Русское творчество» (редактор А. Н.
Толстой)». Своеобразным знаком, причем положитель­
ным, было издание русских книг за рубежом по новой
орфографии, а потому «не раз бойкотировавшееся пра­
выми кругами эмиграции». Привлекают внимание так­
же те издательства, которые придерживаются той или
иной «нежелательной» политической ориентации, напри­
мер издательство «Скифы», «питающее средствами ле­
воэсеровский журнал «Знамя труда», «сионистское» из­
дательство Зальцмана, «тяготеющее к монархическим
группировкам» издательство Дьяковой и К0» и т. д.
Примерно по такой же схеме дается характеристи­
ка издательского русского дела во Франции, хотя и от­
мечается, что оно развито слабее, чем в Германии, и
книжный рынок Парижа «не особенно богат новой рус­
ской литературой», несмотря на то, что в нем «блиста­
ли (!— тогда еще можно было дать такое определе­
ние— А. Б.), такие имена как Мережковский, Бунин,
Куприн, Гиппиус, Милюков, Алданов, Бальмонт и дру­
гие». Указываются связи немногих пока парижских рус­
ских издательств с Берлином, попытки их завязать от­
ношения с Советской Россией, и снова подчеркивается
политическая ориентация книгоиздательств и периодиче­
ских изданий.
Раздел бюллетеня, озаглавленный «Характеристика
зарубежных издательств», имеет выразительный и не
оставляющий уже никаких сомнений в его происхожде­
нии и назначении подзаголовок: «По сведениям ГПУ и
Главлита». В нем отчетливо просматриваются чисто
агентурные данные, полученные по особым каналам. По­
казательна в этом плане оценка берлинского издатель­
ства «Волга»: «Принадлежит коммерсанту средней руки
Борису Скоморовскому. Он пытается связаться с эсе­
201


ровскими и меньшевистскими кругами. Последнее тре­
бует проверки». Главлит в тесном сотрудничестве с тай­
ной полицией тщательно выясняет «политическую фи­
зиономию» каждого издательства. Некоторые из бер­
линских фирм явно не оправдали прежнего доверия,
постепенно подпав под влияние «вредных» и «классово
чуждых» кругов эмиграции. Естественно, они лишают­
ся прежнего статуса и к ним начинают применяться
жесткие репрессивные меры. Для этой цели была спе­
циально подготовлена «Справка об издательствах, из­
дания которых не пропускаются в РСФСР Главлитом».
В ней указывается, что им ведется работа по «исследо­
ванию политической физиономии издательств», в связи
с чем и «определяется соответствующее к ним отноше­
ние». Целиком, например, были запрещены все издания
«Слова» — «в силу того, что им руководит Иосиф Гессен
(член Государственной Думы, издававший до револю­
ции кадетскую газету «Речь», а в Берлине — «Руль», из­
датель многотомного «Архива русской революции».—
А. Б.), организовавший издательство на коммерческой
основе с целью финансировать правокадетскую группу
и газету «Руль». Меняется отношение к совместным
издательствам, имевшим двойную помету: «Книги «Пет­
рополиса» (Петроград — Берлин),
«Эпохи» (Петро­
град— Берлин), «Светозара» (Петроград — Берлин),
«Возрождения» (Москва — Берлин)— не допускаются
Главлитом в РСФСР ...в силу того, что марки издатель­
ства (Петроград — Москва — Берлин) облегчают, по
указанию ГПУ, контрабанду».
Постепенный круг зарубежных эмигрантских изда­
тельств, продукция которых пропускалась ранее более
или менее беспрепятственно, сужается. По циркуляру
Главлита от 28 апреля 1923 г., предписывалось «при­
нять срочные меры к недопущению в дальнейшем ввоза
из-за границы в РСФСР книг издательства Гржебина
и распространению их в РСФСР». Уже к середине 1923 г.
насильственно обрываются контакты с целой группой
берлинских издательств. Такие известные издательства
как 3. И. Гржебина, И. П. Ладыжникова и других, соз­
данные в Берлине часто по инициативе М. Горького,
имели целью «...дать русскому народу массу книг, ко­
торые всесторонне осветили бы весь сложный процесс
культурного развития человечества вообще и в частно­
сти России»*. В январе 1920 г. был заключен контракт
202


от имени Госиздата на поставку Гржебиным и други­
ми берлинскими издателями книг в Россию. Ими изда­
вались сочинения русских классиков и советских писа­
телей— самого Горького, С. А. Есенина и других. Но,
как несколько меланхолически сообщали в «годы за­
стоя» историки книги, «к сожалению, в дальнейшем из­
дательства отклонились от реализации первоначального
плана, намеченного М. Горьким; 3. И. Гржебин пере­
стал подходить к выбору книг с присущей ему принци­
пиальностью. 1 марта 1921 г. Госиздат ликвидировал
договор с ним, отношения фактически были прерваны»7.
Это, кстати, нанесло Гржебину громадный материаль­
ный ущерб, ибо его продукция была ориентирована на
читателя «метрополии».
Как видно из приведенных документов, продукция
вышедших из-под контроля берлинских издательств во­
обще вскоре была запрещена к ввозу в Россию. Об
этом свидетельствует еще один циркуляр 1923 г., вос­
прещавший, «до особого распоряжения Главлита», про­
пуск книг издательств, «кои имеют своей маркой города
русские и немецкие». Но еще более нетерпимым было
отношение ГПУ и Главлита к независимым, «чисто
эмигрантским» книжным фирмам, не имевшим контакта
с официальными советскими инстанциями. Отмечается,
например, «резко враждебное советской власти» бер­
линское издательство «Ватага», инициаторами создания
которого были «представители либеральной интеллиген­
ции, высланной в 1922 г.»: речь идет о крупных исто­
риках А. А. Кизеветтере (1866—1933) и В. А. Мякотине
(1867—1937), насильственно высланных в 1922 г. вме­
сте с группой выдающихся русских ученых и писателей.
Обращено внимание на выпуск «Ватагой» сборника
«На чужой стороне», в который вошли статьи «об уду­
шении печати в России, критикующие политику соввласти, отсутствие демократических свобод в РСФСР, дик­
татуру партии и использование ею опыта жандармских
отделений».
Скрупулезнейшим образом изучены советской цен­
зурой в 1923 г. истоки и направления деятельности
крупнейшего и в наши дни издательства «Нтса-ргезз».
Как известно, выпустив сотни книг на русском языке,,
это издательство заслужило высочайший авторитет, заслуги его перед русской культурой огромны; не случай­
но именно ему А. И. Солженицын передал в ,1977 г. пра­
203


ва на издание «Архипелага ГУЛАГ»8. В «Секретном
бюллетене» помещен обширный отзыв о нем Главлита
и ГПУ, представляющий, помимо прочего, интерес и как
исторический источник, позволяющий уточнить историю
издательства. В нем сообщается, в частности, о том, что
издательство тесно связано с Религиозно-философской
Академией, «с высланной из РСФСР интеллигенцией и
с реакционными обществами русских в Берлине». В то
же самое время отмечены и «положительные» стороны
этой фирмы, которая, во-первых, печатает книги по но­
вой орфографии, а во-вторых, продукция ее более или
менее нейтральна, ограниченная в основном учебной
литературой, книгами по сельскому хозяйству, технике
и гигиене. В отзыве обращено внимание на то, что
«Пгпса-ргезз» меняет свою ориентацию, выпустив в
1922—1923 гг. ряд религиозно-философских книг, в том
числе книгу высланного из России Н. А. Бердяева «Ми­
росозерцание Достоевского», «Новый завет» и ряд дру­
гих, а также журнал «Вестник самообразования», по­
священный «переживаниям религиозных идей и убогой
полемике с материалистами». Но... «в эмигрантской
среде отношение к журналу отрицательное. Варшавская
газета «За свободу», возникшая по инициативе Мереж­
ковского и поддерживаемая Савинковым, очень зло на­
мекает на «богов, которым молятся заочные наставни­
ки, и предлагает молодежи отнестись к «Вестнику» и
его призывам — «возвращаться на родину для творче­
ской работы на благо народа» — осторожно. «Мы же
отныне, — заканчивает редакция, — будем стараться про­
сматривать «Вестник самообразования» одновременно с
газетой «С Востока свет», то бишь с «Накануне», дабы
мыть руки один раз после обеих». В этом отношении
нюх Савинкова не ошибается, ибо «Вестник», помимо
того, что практически лоялен к Советскому Правитель­
ству, некоторую связь с «Накануне» имеет».
Таким образом, на первых порах советские охрани­
тельные органы пытались даже заигрывать с «Пшсаргезз», уловив некоторые сменовеховские тенденции в
его деятельности — особенно в связи с применением им
столь желанной новой орфографии и родством с послед­
ней их надеждой — газетой «Накануне». Действительно,
некоторые основания для этого на первых порах были,
в связи с тем, что «Вестник самообразования» редак­
тировался проф. А. С. Ященко, сотрудничавшим в '«На­
204


кануне» и выпускавшем интереснейший журнал «Новая
русская книга» в Берлине. В первой половине 20-х годов
он и в самом деле колебался относительно возвращения
в Россию, и в его письмах, публицистике и редактор­
ской деятельности следы этих колебаний обнаружива­
ются9. Впрочем, сменовеховские иллюзии как журнала,
так и самого издательства были кратковременны, а кро­
ме того явно преувеличены цензорами, которые клю­
нули на удочку злоязычной и отнюдь не всегда справед­
ливой к русской эмиграции варшавской газеты Д. С.
Мережковского «За свободу».
Об этом красноречиво говорит и резолюция Глав­
лита, вынесенная в том же 1923 г., из которой видно,
что он явно был «разочарован» в новом, внушавшем
надежду, издательстве: «Книги издательства «Нтса»
не пропускаются в силу того, что под маской аполитич­
ности, культуррегерства и помощи наукам и сельскому
хозяйству, — издательство скрывает Американский Хри­
стианский Союз Молодых Людей, широко ведущий ре­
лигиозную пропаганду и питающий средствами Духов­
ную Академию в Берлине, профессорские кафедры коей
замещены реакционными учеными и литераторами, вы­
сланными в 1922 г. из РСФСР». Под властью этой ре­
золюции издательство находилось в течение более
€0 лет: книги его начали пропускаться в Россию только
в конце 80-х годов.
* * *
В указанных выше «Секретных бюллетенях Глав­
лита» за 1923 г. большое место занимает раздел «От­
зывы о зарубежных журналах и газетах», в котором
даются характеристики русским эмигрантским издани­
ям. Цель их абсолютно та же, что и при анализе зару­
бежных издательств: выявление откровенно враждеб­
ных и «сочувствующих», «лояльных к соввласти», к ко­
торым надо присмотреться. Наиболее близкой вполне
заслуженно считалась берлинская газета «Накануне»:
«Тщательное ознакомление со всеми номерами газеты
с 16 ноября 1922 г. по 1 февраля 1923 г. показало, [что
газета достаточно выдержана, информационный мате­
риал в громадном большинстве случаев вполне совпа­
дает с аналогичными сообщениями наших газет. Идео­
логическая сторона газеты также достаточно устойчива
и последовательна в отношении благожелательности к
205


Соввласти. Организационно газета вполне развилась и
упрочилась, расширено внутреннее содержание обзоров,
налажены обзоры экономической и культурной жизни
в специальных приложениях под редакцией проф. Швиттау и А. Толстого».
Но и эта послушная газета иногда выходила из по­
виновения: «Однако два номера, а именно 240 и 246
Главлит принужден был задержать по следующим ос­
нованиям: 240-й — за статью С. Лукьянова «Антирели­
гиозная пропаганда», отзывающейся в крайне отрица­
тельной форме о комсомольской и антирелигиозной де­
монстрации 9 января 1923 г.; № 246 — за статью А. Ханенко «Апельсиновая корка», говорящую против созда­
ния Союза Советских Республик по системе пропорцио­
нального представительства: задержана была газета по
соглашению с секретарем ЦИК СССР».
Эти грехи, впрочем, охотно прощались газете, за­
служившей благоволение начальства. Как известно, в
ней разрешено было сотрудничать оставшимся в России
писателям-«попутчикам» (М. А. Булгакову, например),
«Накануне» имела даже отделение редакции в Москве
и ей — единственной из русских эмигрантских газет —
позволено было в первые 2—3 года свободно распрост­
раняться в СССР. Эта рептильная газета была своеоб­
разным трамплином для возвращения в Россию ряда
писателей, решивших сменить вехи и разделить общую
судьбу. Роман Гуль писал в своих воспоминаниях: «Не
знаю, кто финансировал «Накануне», но думаю — через
какое-нибудь подставное лицо она издавалась на совет­
ские деньги»10. Московский сменовеховец И. Г. Лежнев
уже прямо говорил в 1923 г. о «субсидной зависимости»
газеты с первых же шагов после ее выхода и . Более то­
го: из «Накануне» поступала полезная информация о
настроениях в среде русской эмиграции, направлении
других периодических изданий и т. д. В том же «Сек­
ретном бюллетене» характеристика издававшейся в то
время в Мюнхене газеты «Украинский казак» построе­
на на основе сведений, полученных из редакции «Нака­
нуне»: «Новая газета... «Украинский казак» до сих пор
не проявила себя определенно в политических симпати­
ях. По данным из «Накануне» (подчеркнуто нами.—
А. Б.) обслуживается монархическими силами, одевши­
ми «маску украинцев».
Иная тональность звучит в оценках и характерис­
206


тиках кадетских эмигрантских изданий, в частности —
крупнейшей парижской газеты «Последние новости»:
«Ежедневная газета, основанная в 1919 г. адвокатом
Гольдштейном в качестве осведомительной эмигрант­
ской газеты, умеренно-либеральной и тесно связанной
с банковскими кругами. В марте 1921 г. перешла к
П. Милюкову. Ныне «Последние новости» являются по­
следним оплотом старого русского либерализма с край­
не неопределенной социальной программой и верой в
спасительность старых демократических формул. Ми­
люков настроен более радикально, чем его сотрудники
(Рыс, Миркин). Милюков, в общем, опирается на фрак­
цию единомышленников не более, чем в 30 человек. Ти­
раж газеты не достигает 10000 экз. Ежемесячный дефи­
цит достигает 5000 франков. Газета существует за счет
средств (добытых Бахметьевым (бывший посол)12 и под­
держивается банком (Русский для внешней терговли)».
Агентурное происхождение этих сведений несомненно.
Главлит присматривался поначалу к другой кадет­
ской газете, которая, по его мнению, должна вскоре
«склониться влево»: «В Париже организовалась под
редакцией левых кадетов П. Милюкова и В. Винавера
новая газета «Звено», ближайшими сотрудниками кото­
рой являются: К. Бальмонт, Ал. Ремизов, Ив. Бунин,
3. Гиппиус. Нововременцы, вообще относящиеся очень
осторожно к группе Милюкова, подняли бешеную трав­
лю против газеты за якобы выдвинутые мотивы прими­
рения с Соввластью, и полагают, что двусмысленное
название газеты «Звено» относится к сменовеховской
«Цепи». Однако «Звено» вскоре превратилось в журнал,
да и надежд Главлита опять-таки не оправдало: оно
было теснейшим образом связано с газетой Милюкова
«Последние новости» и, по словам Глеба Струве, «иг­
рало немаловажную роль в парижской литературной
жизни ...отражая текущие события, чего не могли де­
лать «Современные записки»13.
Этот знаменитый, лучший эмигрантский «толстый»
журнал выходил в Париже с 1921 по 1940 гг. (затем
его сменил нью-йоркский «Новый журнал», выходящий
до сих пор) и привлек к себе крупнейших писателей
русской диаспоры — И. А. Бунина, Марину Цветаеву,
М. А. Алданова, позднее в нем печатались практически
все «русские» романы В. В. Набокова. В «Секретном
•бюллетене» Главлита ему дана такая характеристика:
207


«Современные записки» — выходят приблизительно рав
в 2 месяца, начиная с 1921 г. Редакция состоит из пра­
вого крыла эсеров (Аксентьев, Фундаминский, Гуков­
ский, Вишняк). Журнал сконструирован по типу старых
«толстых» журналов. Художественную часть обслужива­
ют лучшие литературые силы; интересен также отдел
культуры. Политическая часть журнала резко враждеб­
на Советской Власти, особенно враждебны обозрения
М. Вишняка, выискивающего слухи и газетные заметки,
которые могли бы скомпрометировать РСФСР».
Зафиксированы в бюллетенях и отзывы об альма­
нахах и сборниках, выходивших за рубежом. Привлек
внимание, в частности, берлинский сборник «София»,
в связи с тем, что редактирует его Н. А. Бердяев, а бли­
жайшими сотрудниками являются также высланные из
СССР крупнейшие русские философы — Л. П. Карсавин
и С. А. Франк; сам же сборник «отличается резко вы­
раженным уклоном в сторону религиозных и мистиче­
ских вопросов».
Заинтересовалась цензура также литературно-пуб­
лицистическим альманахом «Завтра», который вышел
в берлинском издательстве «Петрополис» в 1923 г. под
редакцией Е. Замятина, М. Кузьмина и М. Лозинского,
писателей, живших в России (из них один только Е. И.
Замятин эмигрировал в 1931 г. )— и в этом тоже при­
мета времени (напомним, впрочем, что на первых порах
«Петрополис» имел двойной гриф: «Петроград — Бер­
лин»). По мнению главлитовских чиновников, этот аль­
манах «с большим основанием носил бы название «Вче­
ра», чем «Завтра», поскольку устремления редакции
«относятся к недавнему прошлому литературной Рос­
сии: 1) защита крайнего индивидуализма; 2) полней­
шее игнорирование общественной жизни; 3) мистицизм;
4) изысканность форм и положений (! — это тоже, ока­
зывается, выглядело в глазах цензуры криминалом.—
А. Б.)». На ее взгляд, «широкой массе сборник не толь­
ко не нужен, а вреден, будучи идеологически вражде­
бен тенденциям современности».
Более благосклонен был Главлит к сборнику «Одис­
сея», также вышедшему в Берлине в 1923 г., (поскольку
в нем участвовали писатели, «более или менее благо­
желательно настроенные к Соввласти». Среди них —
Глеб Алексеев, А. Толстой, В. Лидин, А. Дроздов, О. Савич, причем трое из них (А. Толстой, Г. Алексеев и
208


А. Дроздов) стали вскоре «возвращенцами»; остальные
не были в эмиграции. Рассказы, помещенные в сборни­
ке, «корректны к Соввласти», «повествуя о многостра­
дальной и авантюристической одиссее русской белогвар­
дейской интеллигенции... художественно отражающие
разложение, гибель, духовный маразм белогвардейщины и тем самым будут «полезны и назидательны дли
русского читателя». Правда, цензоров несколько смути­
ла «неспособность писателей ориентироваться в совре­
менной общественности», но этот грех все же простите­
лен, если учесть общее настроение альманаха «Одис­
сея».
Параллельно с органами Главлита русская эми­
грантская печать разрабатывалась и другими инстан­
циями. В 1922 г. вышел в свет объемистый сборник «Об­
зор иностранной и русской прессы», составленный В. А.
Дуцманом по заданию Разведывательного управления
Штаба РККА и вышедший под этим грифом. Примерно
треть сборника посвящена анализу русской зарубежной
прессы. Составитель пишет в преамбуле о причинах
возникновения ее. Среди 2 миллионов русских, оказав­
шихся за рубежом, большую часть, наиболее «активную
и убежденную», составляет «буржуазная квалифициро­
ванная интеллигенция, воспитанная на службе старому
строю», которая «не могла примириться с суровой дик­
татурой пролетарской власти, затая ненависть и злобу
в душе своей». Именно эта часть основала за рубежом
целую сеть издательств (в одном только Берлине около
50-ти), журналов и газет. Автор отмечает также при­
чины этого — «глубокий перелом в среде эмиграции»,
которая, разочаровавшись большей частью в скором
возврате на родину и «гибели большевиков», решила
прочно обосноваться за границей: «наблюдающаяся
интенсивная книгоиздательская, культурно-просвети­
тельная и прочая деятельность — лучший тому пример».
Затем В. А. Дуцман приступает к подробной характе­
ристике основных эмигрантских издательств и периоди­
ческих изданий, деля их по «партиям и тенденциям»:
«1. Монархисты. 2. Правый блок. 3. Активисты. 4. Ле­
вый блок. 5. Социалисты. 6. Национал-большевики».
К последним он причисляет издания евразийского и сме^
новеховского направления. Переклички с бюллетенем
Главлита здесь несомненны, да и задачи такого обзора
примерно те же: внести раскол в эмиграцию и выявить
20&


-«сочувствующих». О «Накануне» автор пишет, что га­
зета «достигла крупных успехов... ей удалось внести
раскол и разложение в эмигрантскую среду и ныне она
является одной из наиболее читаемых газет за грани­
цей» 14.
Таковы лишь наиболее показательные характери­
стики эмигрантских издательств, журналов, газет и аль­
манахов русского пореволюционного рассеянья. Из них
становится более понятным и ясным сам механизм ма­
нипулирования властями «метрополии» разногласиями
и противоречиями в сложной политической и литератур­
ной жизни Русского Зарубежья. Вся эта игра велась в
строжайшей тайне: напомню, что и «Секретные бюлле­
тени» Главлита и «Обзор» Разведывательного управле­
ния армии адресовались крайне ограниченному кругу
лиц. Результаты и выводы таких аналитических обзо­
ров — в виде «установок» и циркуляров доводились
затем до сведения непосредственных исполнителен. Онито и создавали надежную преграду на пути проникно­
вения в СССР печатной продукции, выходившей за ру­
бежом.
2. ЛИТЕРАТУРА РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ

Столь же избирательным было отношение Главлита
к отдельным писателям, оказавшимся в эмиграции, и
.их книгам. К ним так же применялась испытанная ве­
ками политика кнута и пряника. Кнут для пи­
сателей, «резко враждебных к Соввласти», решительное
запрещение их книг к ввозу в страну; пряник соз­
дание режима наибольшего благоприятствования на та­
можне и даже издание книг ряда эмигрантов в 20-е го­
ды. В указанном выше «Секретном бюллетене» 1 лавлита за 1923 г. помещался особый раздел, озаглавлен­
ный «Сведения о виднейших русских литераторах, эми­
грировавших за границу». В них особое внимание^ лавлита и ГПУ обращалось, во-первых, на партийность
(или беспартийность) писателя, близость его к тем или
иным кругам эмиграции, а во-вторых, на политический
характер и направление тех журналов и газет, в кото­
рых писатель наиболее активно сотрудничает: этот
пробный камень был в глазах цензуры определяющим
лицо того или иного автора. Помимо этого, если аген’
турные сведения ГПУ позволяли, отмечался факт со­
трудничества литератора в «белогвардейских» журна­
.210


лах и газетах, выходивших в Киеве, Одессе, Ростове к
других городах в годы гражданской войны, и особенноего работа в «Осваге» (Особом вагоне), как назывался
отдел деникинской армии, занимавшийся, в частности,,
агитацией, пропагандой, изданием газет, листовок и т. д.
Как уже указывалось выше, запрещены были к ввозу
все «произведения писателей, погибших в борьбе с со­
ветской властью». И, наконец, внимание акцентирова­
лось на поведении писателя в эмиграции, прежде всего,
характере и направлении изданных им за рубежом со­
чинений.
Судя по некоторым отзывам, Главлит располагал
секретными сведениями: порой указываются еще невы­
шедшие книги, над которыми писатель работает в мо­
мент выхода «Бюллетеня Главлита», и даже политиче­
ское направление этих книг. В другом разделе бюлле­
теней— «Отзывы о новых зарубежных книгах»— дает­
ся краткая характеристика книгам, вышедшим на раз­
личных европейских языках в начале 20-х годов, но нас
интересуют сейчас только русские издания. На полях,
напротив каждой книги, имеется обязательная помета:
«Разрешена» или «Не разрешена». Из сотен русских
книг, зарегистрированных в этом разделе, благожела­
тельной резолюции заслужили едва ли 10%; остальные
были запрещены к ввозу в Россию. Да и эта скромная
цифра, по мере приближения к 1929 г., постоянно умень­
шаясь, сходит затем на нет.
Крайне любопытны как состав книг, дозволенных
к чтению на родине писателей, так и мотивировка та­
кого разрешения. Позволено было, например, ввезти
книгу А. М. Горького «Воспоминания о Льве Толстом»,
вышедшую в издательстве И. П. Ладыжникова (Бер­
лин, 1922), но с такой примечательной аннотацией цен­
зора: «Совершенно аполитичные и исторически интерес­
ные записки, посвященные воспоминаниям о личной
жизни Льва Толстого и освещающие личность писателя
с этой стороны». Как известно, выехавший за границу
«для лечения» Горький первоначально находился в
странном положении полуэмигранта и отношение к
нему было на родине соответствующее, то есть порою
весьма настороженное.
Дозволена была и книга В. Г. Лидина «Повесть о
многих днях», изданная также в Берлине, в то время
писателя-попутчика, активно сотрудничавшего в «со­
211


чувствующей» эмигрантской прессе. Аннотация не менее
характерна: «Повесть, претендующая на охват нашей
эпохи, но изображающая революцию под обыватель­
ским углом зрения. Интересна как объективное изобра­
жение безвременного революционного быта». «Совер­
шенно исключительная по внутреннему убожеству и ме­
щанству автобиография Игоря Северянина» — так была
охарактеризована книга поэта «Падучая стремнина»,
также изданная в Берлине в 1922 г. Но... «политически
безвредна» — вот эти два последних слова полностью
искупили, в глазах цензуры, недостатки книги, и она
милостиво была разрешена.
Но гораздо чаще отзывы носили сугубо отрицатель­
ный характер. Фразеология и лексика цензурных анно­
таций порой настолько красноречивы (а порой и курь­
езны), что трудно удержаться от желания привести не­
которые из них. Например, отзывы о двух книгах вы­
дающегося историка и философа Л. П. Карсавина:
«Джордано Бруно. Берлин, изд-во «Обелиск», 1923.
Идеалистическое освещение мыслителя эпохи Ре­
нессанса с отрицанием возрожденчества за якобы отрыв
от божества, с критикой и пропагандой неизбежности
религиозных перспектив для человечества.
Диалоги. Берлин, изд-во «Обелиск», 1923.
Метафизическая эквилибристика понятиями на те­
мы «об основных свойствах руского народа», «царствен­
ном единстве добродетелей», «невежественности социа­
лизма» и «готтентотском мышлении членов РКП».
Или отзыв о книге А. М. Ремизова «Бесприютная»
(Берлин, библиотека «Сполохи», 1922): «Рассказ пред­
ставляет собой автобиографию сироты, продолжающей­
ся после смерти (!) и изложенную автором в мистиче­
ских тонах». Запрещены были для ввоза также и «Пись­
ма В. В. Розанова к Э. Ф. Голлербаху» (Берлин, 1922),
«несмотря на все достоинства и глубину мысли», по­
скольку они «недопустимы по своей реакционности и не­
понимания общественно-политических условий в Рос­
сии». Остракизму подвергся «Ночной разговор» Леони­
да Андреева, вышедший в Гельсингфорсе в 1921 г. в
связи с «оборонческими тенденциями» автора; берлин­
ское издание рассказов К. Бальмонта «Воздушный
путь» также не было допущено, поскольку отношение
его к революции — «отрицание и обывательщина».
212


Запрещена была чисто историческая, казалось бы,
пьеса «Василий Буслаев» А. В. Амфитеатрова, пред­
ставляющая собой обработанный и облеченный в дра­
матическую форму пересказ былин. Погубило ее преди­
словие, которое, как сказано в отзыве, «враждебно к
советской власти». Пьеса была написана еще в Петро­
граде и даже принята в 1919 г. к постановке на сцене
Большого драматического театра, но не увидела света
рампы. Внимание советских цензоров привлек следую­
щий фрагмент предисловия: «Когда я публично читал
«Ваську» в Праге, — пишет Амфитеатров, — некоторые
слушатели вообразили, а местные газеты напечатали,
будто он аллегорически изображает русских коммунистов-революционеров. Вот что называется попасть паль­
цем в небо! Проницательный рецензент узнал в нов­
городском тысяцком Николае З и н о в ь е в и ч е петро­
градского господина З и н о в ь е в а » . Писатель отвер­
гает такое предположение, настаивая на том, что ис­
точником пьесы послужили своды русских былин:
«Единственное, что я могу принять, это то, что если бы
я не видел петроградских митингов 1917 и 1918 гг., то,
пожалуй, не смог бы вообразить и написать действие,
озаглавленное «Вечье-увечье» (с. X). Видимо, отзывы
о читке пьесы проникли в эмигрантскую печать, что и
привлекло внимание советской цензуры.
В «Сведениях о виднейших русских литераторах...»
приводятся характеристики А. Т. Аверченко, Д. С. Ме­
режковского и многих других. О первом из них сказа­
но, что он принимал в годы гражданской войны участие
«в деникинских газетах «Жизнь» и «Юг России», «от­
ношение к советской власти и РКП оппозиционное, при­
мыкает к наиболее бездеятельной и безыдейной части
эмиграции», но... «беспартиен». Может быть, поэтому и
вышла тогда же известная его книга «Дюжина ножей
в спину революции» в России, причем с предисловием
Ленина, поскольку в ней показано «разложение» белой
эмиграции и она даже полезна в каком-то смысле: «та­
лант надо поощрять». Оценка Д. С. Мережковского бо­
лее недвусмысленна и определенна: «К Соввласти отно­
шение явно враждебное. Тяготеет к наиболее правой ча­
сти эмиграции».
Крайне любопытно, что внимание советской цензу­
ры привлек тогда же, в 1923 г., юный и мало кому еще
известный В. В. Набоков, выступавший тогда под псев­
213


донимом «Сирин» и писавший исключительно стихи. Вот
его характеристика в «Секретном бюллетене» Главлита:
«Сирин (Владимир Владимирович Набоков). Поэт. До
революции жил на средства отца, кадета Вл. Набоко­
ва. После революции эмигрировал за границу, где со­
трудничал в «Руле». Выпустил две книги стихов в Бер­
лине: «Горный путь» и «Гроздь», представляющих собой
лирику незначительной художественной ценности с боль­
шим элементом мистики. К Соввласти относится враж­
дебно. Политически разделяет платформу правых к.-д.».
Появление имени Набокова в 1923 г. в ряду писателейэмигрантов, проявивших себя в своем творчестве в ка­
честве «откровенных врагов Соввласти» (такая стан­
дартная формулировка присутствует во многих характе­
ристиках) выглядит на первый взгляд странным. Он
перешел к прозе только в 1926 г. (роман «Машенька»),
да и в ней — тем более, в стихах, — был далек от поли­
тической злободневности. Внимание советской цензуры
он привлек, видимо, лишь потому, что его отец, погиб­
ший в Берлине в 1922 г. во время покушения на его дру­
га, П. Н. Милюкова, был одним из основателей кадет­
ской партии в России и занимал соответствующую по­
зицию в эмиграции.
В «Отзывах о новых зарубежных книгах», поме­
щенных в главлитовском бюллетене 1923 г., мы встре­
тим также имя И. А. Бунина. Речь идет о первой его
книге, выпущенной в эмиграции, — сборнике рассказов
«Крик», напечатанном в 1921 г. берлинским издательст­
вом «Слово»: «Претенциозный сборник натуралистиче­
ских рассказов, пытающийся в природной жестокости
русского народа найти обоснование революционной ка­
тастрофе». Естественно, на полях резолюция — «Не раз­
решена». Весьма показательно, что запрещен был к вво­
зу в РСФСР сборник дореволюционных рассказов Бу­
нина. Помимо рассказа «Крик», давшего ему название,
в него вошли «Ночной разговор», «Смерть» и другие:
публикация «Окаянных дней», цикла рассказов «Под
серпом и молотом» и других, в которых ясно выраже­
но непримиримое отношение писателя к революции и
установившемуся в России режиму, будет еще впереди.
Полагаю, что внимание советских цензоров при­
влекли тогда не столько сами «жестокие» рассказы,
сколько надпись-автограф, сделанная изящным бунин­
ским почерком и факсимильно воспроизведенная на
214


форзаце берлинского издания: «И эта книга создава­
лась в иные, счастливые дни, в дни, когда не только
была родина, но и весь мир был родней и ближе, пол­
ные надежд, замыслов, в дни неустанных скитаний и
ненасытного восприятия. Много сердца я отдал тогда
России, смутно страшась за судьбу ее. Как дивились,
негодовали на мои «черные», «жестокие», «неправдопо­
добные» краски, — светлых, добрых не хотели видеть,—
всем памятно...
Увы, теперь мне уж нет надобности оправдываться.
Париж. 17/30 января 1921 г. Ив. Бунин».
Эти горькие слова, в какой-то мере перекликаю­
щиеся с размышлениями в позднейшей «Жизни Ар­
сеньева», не вошли в корпус известных читателю бунин­
ских текстов, став основной причиной запрещения сбор­
ника. Бунин, если бы он в свое время познакомился с
цензурным отзывом, был бы, видимо, поражен сходст­
вом лексики и уровнем претензий, высказанных в нем,
с доводами своих прошлых и будущих критиков, не раз
обвинявших его в злости, жестокости, несправедливос­
ти, пристрастности и прочих грехах. «Беспристраст­
ность!— восклицал писатель в дневнике 1918 г.— Но
настоящей беспристрастности все равно никогда не бу­
дет. А главное: наша «пристрастность» будет ведь очень
и очень дорога для будущего историка. Разве важна
«страсть» только «революционного народа»? А мы-то
что ж, не люди, что ли?»15.
Обвинение чиновниками Главлита в «русофобии»
Бунина, как сейчас бы они это сформудировали (они-то,
конечно, пылали любовью к народу!), совершенно бес­
почвенно. И вовсе не в «природной жестокости русского
народа» он видел причину революционных потрясений,
а в низменной, замороченной, распропагандированной
ментальности деревенского и городского плебса, охлоса,
готового на все и ставшего питательной средой гряду­
щей катастрофы.
Отзыв 1923 г. предопределил дальнейшее отноше­
ние цензуры к произведениям этого классика русской
литературы. Советский читатель на протяжении деся­
тилетий был лишен радости общения с Буниным, осо­
бенно с произведениями эмигрантской поры, — великим
романом «Жизнь Арсеньева», циклом «Темные аллеи»,
не говоря уже о его мемуарах и публицистике. В хре215


стоматии проникали иногда его стихотворения «о при­
роде», в 20-е годы изредка печатались некоторые доре­
волюционные рассказы — из тех, в которых, с точки
зрения официальной критики, чувствовалась «социаль­
ная струя» и «обличались язвы капитализма» (напри­
мер, «Господин из Сан-Франциско»). Затем и они пере­
стали печататься. В первом томе «старой» «Литератур­
ной энциклопедии», вышедшей на следующий год после
«великого перелома» (1930 г.), статья о Бунине все же
помещена, но в ней высказан «окончательный», «не
подлежащий обжалованию» приговор писателю: «Са­
мый переход Бунина в эмиграцию, его резко озлоблен­
ное отношение к Советской России, выразившееся в га­
зетных фельетонах, речах, некоторых новеллах (напри­
мер, «Несрочная весна», «Красный генерал») и выде­
ляющее Бунина даже среди писателей-эмигрантов, пред­
ставляется лишь практическим выводом, который с
фанатической последовательностью был сделан Буни­
ным из всего его мироощущения».
Как уже указывалось в параграфе «Политотдел»
Госиздата», даже стихотворения Бунина, посвященные
природе, были изгнаны из сборника «Деревня в совре­
менной русской поэзии», как «не дающие никакого пред­
ставления о быте современной деревни», тем более, что
это стихи «поэта-эмигранта». Естественно, изгонялись
его книги, в том числе и дореволюционные, из массовых
библиотек, как «несозвучные современному читателю».
Встречается его имя и в «Руководящем каталоге по
изъятию всех видов литературы из библиотек, читален
и книжного рынка», выпускавшемся упоминавшимся
уже Главполитпросветом. Первый, крайне усеченный
пятитомник Бунина вышел только в 1956 г.
* * *
«Признаем: сегодня белых читают охотнее, чем
красных», — с некоторой горечью констатировал этот
признанный феномен один из советских критиков 1в. Да,
действительно, в последние годы прорвалась плотина,
и читатель с жадностью накинулся на публикуемые и
возвращенные из спецхранов крупнейших библиотек —
этого «книжного Гулага» — книги Деникина, Савинкова,
Шульгина и других «белых» авторов. В них он нашел
широкую и объемную картину революции и граждан­
216


ской войны, что существенно подорвало его доверие к
трудам официальных советских историков и писателей.
Надо сказать, в 20-е годы книги такого рода печатались
даже государственными издательствами, например, се­
рия «Из белых мемуаров», снабженные, конечно, соот­
ветствующими предисловиями. Но к 1928—1929 гг. это
уже показалось «излишним и вредным» и привело к
конфискации уже изданных книг — «Офицеров» Дени­
кина, например (см. об этом ранее — в главе «Каратель­
ная цензура»).
Понемногу возвращаются сейчас книги одного из
виднейших писателей и публицистов Русского Зару­
бежья Романа Борисовича Гуля (1896—1986): был из­
дан, в частности, его знаменитый «Ледяной поход (с
Корниловым)»; ждут своей очереди его книги «В рас­
сеянья сущие», «Генерал БО», замечательный автобио­
графический роман «Конь рыжий», сборник литератур­
но-критических работ «Одвуконь» и другие. Судьба Ро­
мана Гуля, как и всего его поколения, сложилась дра­
матически: участник Первой мировой войны, а затем
легендарного корниловского Ледяного похода 1918 г. на
Кубани, он, раненый, уезжает в Киев, затем оказывает­
ся в Берлине. «В те дни, — писал он, — я возненавидел
всю Россию: от кремлевских псевдонимов (так он на­
зывал советских вождей, выступавших, как правило,
под своими подпольными кличками. — А. Б.) до холуевсолдат, весь народ, допустивший в стране всю /эту кро­
вавую мерзость. Я чувствовал всем сердцем, что в та­
кой России у меня нет места».
История прохождения в советской цензуре «Ледя­
ного похода» крайне интересна как постепенная смена
модели отношения к писателям-эмигрантам от начала
к концу 20-х годов; поэтому остановимся на ней под­
робней. В первые свои берлинские годы изгнания, пы­
таясь подняться над схваткой, Роман Гуль поддался,
надо сказать, сменовеховскому угару. В Россию, в от­
личие от ряда других писателей этого направления, он
не вернулся, но активно сотрудничал в сменовеховских
журналах и газетах, и даже в советских изданиях. По
словам Глеба Струве в книге «Русская литература в
изгнании», «в эмиграции склонны были в 20-х годах
рассматривать Гуля как советского писателя»17. Пер­
воначальные колебания писателя были тотчас же отме­
чены коммунистическими властями, заигрывавшими с
217


евразийцами и сменовеховцами на первых порах. В 20-е
годы Госиздат РСФСР в качестве поощрения даже вы­
пустил три романа Гуля: «Ледяной поход», «Жизнь на
фукса» и «Белые по Черному».
Отрывки из первой книги печатались вначале на
страницах берлинского журнала «Жизнь» в 1920 г., а
через год роман полностью вышел отдельной книгой в
Берлине в издательстве С. Ефрона. Успех первой книги
25-летнего автора был огромным: великолепно написан­
ная, она, кроме того, была первым художественным сви­
детельством о гражданской войне, увиденной глазами
ее непосредственного участника 18. В начале 20-х годов
Роман Гуль сблизился с Евгением Лундбергом, пере­
водчиком, критиком, основавшим в Берлине издательст­
во «Скифы». «Он «прославился» тем, что сжег издан­
ную им же книгу философа Льва Шестова «Что такое
русский большевизм», — история, вызвавшая в 1922 г.
большой шум в эмигрантских кругах19. Он был запо­
дозрен в сотрудничестве с большевиками. Берлинская
газета «Руль» (1922, 9 марта) даже сообщала о том,
что «берлинскому представительству предложено поста­
вить Г. Лундберга во главе наблюдения за поведением
писателей и ученых, приезжающих из России и вообще
находящихся за границей». По-видимому, все же это
было преувеличением, и Лундберг пытался привлечь из­
дателя «Руля» И. В. Гессена к третейскому суду за кле­
вету. Через несколько лет он вернулся в СССР, написав
«Записки писателя», содержащие ценный, хотя и не­
сколько тенденциозный подбор материала о русской
эмиграции (выпущен ГИЗом в 1930 г.).
Но и в начале 20-х годов контакты его с советски­
ми властями были весьма прочными и постоянными. Он
возглавил советское издательство «Бюро иностранной
науки и техники», основанное в Берлине, сотрудничал в
советской прессе. Доказательством близости Лундберга
официальным властям служит также обнаруженное ав­
тором этих строк письмо, адресованное им 6 июля 1922 г.
заведующему Петроградским отделением ГИЗа И. И.
Ионову. Он предлагает Ионову, напомнив разговор, со­
стоявшийся в Берлине, переиздать его книгу «против
Мережковского», изданную еще в 1914 г., подписав­
шись: «С товарищеским приветом» (I — ф. 31, оп. 2*
д. 38). Это письмо имеет прямое отношение к истории
издания в СССР в 1923 г. романа Гуля «Ледяной по­
218


ход». В постскриптуме Лундберг сообщает, что прила­
гает «письмо Романа Гуля о его книге «Ледяной поход».
Вот его текст:
«Глубокоуважаемый Евгений Германович! Разре­
шите к Вам обратиться с просьбой. Дело в следую­
щем— год тому назад, в июне 1921 г., издательство Еф­
рона выпустило мою книгу «Ледяной поход (с Корни­
ловым)» в количестве 3000 экземпляров. Теперь моя
книга разошлась, сведения о чем я имею от издательст­
ва. Но второе издание мне хотелось бы выпустить в
России, так как книга встретила там некоторый интерес
и была отмечена («Печать и революция», «Красная
новь», «Новая книга», и в провинции); кроме того,
Алексей Максимович Горький сообщил мне, что одно
время подымался вопрос в Госиздате об издании ее.
Если бы Вас не затруднило снестись с представителями
Госиздата по этому вопросу, я бы был чрезвычайно Вам
благодарен. Уважающий Вас Роман Гуль. 1.У11.22».
Не знаем, помогло ли ходатайство близкого к вла­
стям Евгения Лундберга или прислушалось Государст­
венное издательство к мнению Горького (сведений об
этом найти не удалось), но «Ледяной поход» был выпу­
щен в Москве в 1923 г. с предисловием самого заведую­
щего ГИЗом, упоминавшегося выше Н. Л. Мещерякова.
Но судьба этой книги не была столь безоблачной, как
обычно это представляется. Об этом неопровержимо
свидетельствуют материалы «Секретного бюллетеня»
Главлита за апрель 1923 г. Напомним, что в гго время,
несмотря на создание Главлита, Госиздат был формаль­
но освобожден от его предварительной цензуры: она бы­
ла доверена Политотделу ГИЗа. «Ледяной поход», тем
не менее, попал в бюллетень — в числе других книг, вы­
звавших неудовольствие главного цензурного ведомст­
ва страны. В отзыве о книге вначале она характеризу­
ется как «полезная», как «орудие революционной про­
паганды, тем более, что излагает Гуль живо, рассуж­
дений мало, все факты, автор несомненно искренен»,
хотя автор ее «белый офицер, сохранивший свою клас­
совую идеологию (он помещичий сын)». «Привлека­
тельной стороной книги цензура считала то, что в ней
показан «классовый генезис белогвардейских движе­
ний», «классовый характер их армий», «раздражение
крестьян против белых», «шкурничество офицерства,
;борьба «алексеевцев» с «корниловцами», взаимное «под219


сижнвание», «отсутствие идеи» и тому подобные «досто­
инства» книги.
Пока, как мы видим, все идет «во здравие»: цензор,,
помешанный на «классовом подходе», считает книгу Гу­
ля нужной и полезной. Но вот начинается «за упокой»:
«К сожалению, в книжке, в данном виде, есть два недо­
статка: 1) Госиздат щегольнул «беспристрастием» и на­
печатал книгу «без изменений и сокращений». Из этого
вышло то, что во многих местах (с. 16, 37, 117, 130, 148,
189) оставлены места о жестокостях красных войск
(убийство сестры милосердия, отказ перевязывать вра­
жеских раненых, бессмысленное истязание юноши-чер­
кеса и т. п.). При общей искренности автора, эти ме­
ста вне всякого сомнения намного испортят полезный
эффект книжки, а, может быть, и вовсе его аннулируют.
Читать-то ее ведь будет главным образом интеллигент,
этот читатель в лучшем случае сделает вывод, подска­
занный автором, — «и эти плохи, и те». Вторым недо­
статком книги, с точки зрения Главлита, является «не­
достаточно классовое» предисловие Н. Л. Мещерякова,
который ограничился лишь выборками из текста книги
тех мест, которые являются «иллюстрациями наиболее
потрясающих белогвардейских жестокостей» и читатель
таким образом заранее приучается к ним, — в дальней­
шем чтении они не произведут на него уже такого впе­
чатления. И в то же время, в предисловии нет ни одно­
го слова в опровержение рассказов Гуля о большевист­
ских жестокостях: у читателя неизбежно получится впе­
чатление, что по этому поводу издателям «нечего ска­
зать».
Как мы видим, Главлит предпочитал бы, чтобы в
книге Романа Гуля, выпущенной советским издатель­
ством, были бы сделаны некоторые купюры, — там, где
речь заходит о «зверствах красных» — или, во всяком
случае, сведения эти были бы «опровергнуты» в преди­
словии. Любопытно, что цензурная выволочка в этом
случае была сделана ни кому иному, как самому предсе­
дателю Редакционной коллегии Госиздата РСФСР, ста­
рому заслуженному большевику Н. Л. Мещерякову
(1865—1942), потерявшему «классовое чутье» (это один
из случаев столкновения ГИЗа с Главлитом, неодно­
кратно наблюдавшихся в 20-е годы). У Романа Гуля
действительно вызывали ужас и отвращение кровавые
эксцессы в годы гражданской войны, которые он видел
220


сам, — в эту эпоху массового помрачения разума и ду­
ши, причем безотносительно от кого исходящие,— от
«белых» или «красных». Не случайно он посвятил свой
«Ледяной подход» горячо любимой матери, стремившей­
ся спасти своих юных сыновей и вытащить их из пекла
братоубийственной войны, как не случаен и эпиграф иа
Дантона в этой книге: « Я предпочитаю быть гильоти­
нированным, чем гильотинирующим». Как подлинный
художник и гуманист, он не мог оправдать эти ужасы
никакими высокими, тем более «классовыми» сообра­
жениями.
Власти, надзирающие за литературой, стремились,
искоренить в памяти народа подлинную правду об этих
событиях, представить лишь одну их сторону. И. А. Бу­
нин писал в «Окаянных днях»: «Нельзя огулом хаять
народ!». А «белых», конечно, можно. Народу, револю­
ции все прощается, — «все это только эксцессы». А у
«белых», у которых все отнято, поругано, изнасиловано,,
убито, — родина, родные колыбели и могилы, матери,,
отцы, сестры, — «эксцессов», конечно, быть не долж­
но» 2®.
Второй документ, касающийся Романа Гуля, поме­
щен в упоминавшемся уже разделе главлитовского бюл­
летеня «Сведения о виднейших русских литераторах,,
эмигрировавших за границу»:
«Гуль Роман Борисович. В 1918 г. работал в газете
«Донец». В декабре 1918 г. из Киева интернирован в.
Германию. В Берлине принимает ближайшее участие в.
журналах «Жизнь» и «Голос эмигранта» (который на­
ходится под сильным влиянием «Руля» и правых каде­
тов). Работал в бульварной и беспринципной газете
«Время». Выпустил ряд книг, в том числе «Ледяной по­
ход (с Корниловым)», разрешенную в РСФСР. Пишет
рецензии в «Новой русской книге» профессора Ященко.
Беспартиен, е уклоном в кадеты, но достаточно коррек­
тен по отношению к Соввласти. В книжке своей «Ледя­
ной поход» прекрасно показал гибель и разложение
корниловщины».
Такую характеристику Гулю дал, как следует пола­
гать, другой цензор, не сличивший ее с приведенным
выше отзывом на «Ледяной поход», помещенном в том
же бюллетене Главлита, и отнесся и к самому айтору,
и к его книге более снисходительно. Но Роман Гуль,
надежд не оправдал: в конце 20-х годов он резко рас­
221


стается со своими сменовеховскими иллюзиями, и до
конца дней занимает непримиримую позицию в отноше­
нии большевизма. Думаю, что писатель, если бы какимто чудом ему удалось в то время, в 1923 г., заглянуть в
приведенные документы (что, конечно, трудно предпо­
ложить: напомню, что они были сверхсекретными), он,
возможно, еще раньше расстался бы с надеждами и ил­
люзиями, которые он разделял в первые годы эмигра­
ции.
* * *
К 1928—1929 гг. закончилась своеобразная страни­
ца в истории взаимоотношений советской цензуры с ли­
тературой и печатью русского зарубежного рассеянья
1920-х годов. Как свидетельствуют многие документы,
лишь частично использованные в этой главе, игры ГПУ
и Главлита, за которыми стояла верхушка идеологиче­
ского руководства, с эмигрантскими литераторами за­
канчиваются довольно быстро, примерно к 1925 г. «Во­
обще иллюзии единства советской и зарубежной лите­
ратуры,— справедливо пишет Глеб Струве, — были в
ближайшие год-два разрушены. Со стороны советской
власти эти иллюзии перестали встречать поощрение, как
только она убедилась, что сменовеховское движение вы­
дыхается и больших практических результатов не при­
несет»21. Вот уже действительно: «мавр сделал свое де­
по...»— деятелям сменовеховского и евразийского дви­
жения удалось внести некоторый раскол и смуту в эми­
грантскую среду, часть их вернулась на родину и была
впоследствии уничтожена, другие разочаровались и ото­
шли от этого движения.
Выше уже говорилось, что к 1929 г. окончательно
иссякает поступление русских эмигрантских книг и жур­
налов в СССР. Забегая несколько вперед отметим, что,
как свидетельствуют просмотренные мной цензурные до­
кументы 30—40-х годов, вообще ни одно такое издание
не фигурирует в списках ИНО-отдела Главлита и его
местных органов. Привозить их на родину уже не рис­
ковал никто, что и понятно. Это не означает, что эми­
грантские русские издания не поступали вообще в
СССР: проникали они по тайным каналам, собирали их
в агентурных целях «компетентные органы» и т. д. Но
/все без исключения попадало в «библиотечный засте­
нок» — в спецхраны крупнейших библиотек, открытых
только в конце 80-х годов,


СОВЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Точнее следовало бы назвать эту главу «Подсовет­
ская литература», ибо под первый устойчивый тради­
ционный термин были искусственно подогнаны и объ­
единены писатели разной,
порой противоположной*
идейной и художественной ориентации. Как известно,.
20-е годы — одна из интереснейших эпох в истории рус­
ской литературы — отличались разнообразием школ инаправлений. Несомненны высокие художественные до­
стижения ряда выдающихся писателей, затем частыа
высланных или физически уничтоженных, частью за­
молчавших, частью приспособившихся к режиму и, в ре­
зультате, исписавшихся. Но все они могут быть объеди­
нены общей участью, проявившейся, прежде всего, в.
том, что все без исключения они были отданы под конт­
роль провозглашенной и утвержденной идеологии.
Желающих «поруководить» литераторами и лите­
ратурным процессом было более, чем достаточно: и «ли­
тературоведы в штатском» — сотрудники Главного по­
литического управления, и цензоры созданного Главли­
та, и правоверные журналисты и литературные критики
«напостовского», а затем «рапповского» толка. Послед­
ние, надо сказать, своей бдительностью нередко превос­
ходили штатных работников специальных ведомств, негнушаясь прямыми политическими доносами под маркой
литературной критики. И, конечно, вверху пирамиды
стояли дирижеры — руководители идеологических отде­
лов ЦК, по чьей указке весь этот хор развязывал время
от времени погромные кампании против тех или иных,
писателей.
Поразительное и вряд ли случайное совпадение: за
четыре дня до выхода постановления Совнаркома о соз­
дании Главлита, «Правда» публикует 2 июня 1922 г*
223


статью под устрашающе-выразительным названием —
-«Диктатура, где твой хлыст?». Непосредственным пово­
дом ее послужила небольшая книжка Юлия Айхенвальда «Поэты и поэтессы», вышедшая незадолго до этого.
Внимание автора, прикрывавшегося псевдонимом «О»,
вызвало благожелательное мнение Айхенвальда о по­
эзии расстрелянного в августе 1921 г. Н. С. Гумилева и
даже рассуждения о том, что в чисто поэтическом отно­
шении Некрасов уступает Тютчеву и Фету. Автор уже
прямо переводит разговор в сферу политики: «Мы здесь
не литературную критику или антикритику собираемся
писать. Мы ставим чисто политический вопрос. Или
вернее — зовем к политическому ответу...
Книжка
г. Айхенвальда насквозь пропитана трусливо-пресмыкающей, гнилой, гневной ненавистью к Октябрю... Это
философское, эстетическое, литературное, религиозное
лизоблюдство, то есть мразь и дрянь». Мнение «цент­
рального органа» было, как известно, директивным, а
сама стилистика и уровень претензий к литературе на­
долго предопределили и предвосхитили дальнейшее к
ней отношение.
Значительное внимание уделял советской литерату­
ре в начале 20-х годов Л. Д. Троцкий: он был необра­
зованней других членов Политбюро, хотя вроде бы, как
«наркомвоенмор», не имел прямого отношения к искус­
ству. Но он мнил себя главным идеологом, а его книга
«Литература и революция», вышедшая в 1923 г., на
первых порах предопределила отношение к писателям
того или иного направления 1. Все они были разделены
им на три группы — «внеоктябрьские», «литературные
попутчики революции» и «пролетарские писатели».
Троцкий любил время от времени собирать писателей,
организовывать совещания на «высшем уровне», порою
пытался заигрывать с некоторыми из них и даже защи­
щать (как, например, Бориса Пильняка), но в целом
провозглашал приоритет классового подхода к искусст­
ву, превратившийся впоследствии в самую примитивную
вульгарно-социологическую критику.
Примечателен протокол «Литературной комиссии»,
собранной 26 июня 1922 г. под председательством Троц­
кого (сохранился в личном архиве Лебедева-Полянско­
го— V — ф. 597, оп. 6, д. 1). Первым пунктом было
•объявлено «считать настоящее совещание строго сек­
ретным», а вторым — «устроить широкую беседу поэтов
.224


и писателей советского умонаправленир самых различ­
ных художественных группировок по вопросам задачи
искусства в нынешнюю эпоху». Как можно понять, со­
зыв такого совещания был вызван «намечающимся не­
партийным, частным издательством», провозглашенном
в начале Нэпа. Не менее характерно, что протоколом
этим предусматривалось создать такую обстановку на
совещании, «при которой бы писатели не стеснялись, то
есть чтобы на беседе не было советских работников, за­
нимающих сколько-нибудь ответственные посты». Еще
более выразителен пункт 3-й протокола: «Тов. Полян­
скому запретить присутствие на первой беседе» — пото­
му, видимо, чтобы фигура первого и главного цензора
страны не «смущала» писателей... Но на секретных со­
вещаниях он, конечно, присутствовал; более того, через
два года (1924 г.) Троцкий включил его в состав «со­
вещания товарищей, интересующихся художественной
литературой, литературной критикой, с целью установ­
ления более точного отношения партии к литературе.
Те или другие выводы и предложения совещания... мо­
гут быть предложены Политбюро ЦК»2.
На первых порах — в дальнейшем необходимость в
этом отпала — Троцкий возглавлял и инициировал до­
статочно циничные игры с «попутчиками», стремясь под­
чинить их талант «потребностям революции», тем более,
что среди «пролетарских» писателей особых талантов
не обнаруживалось. Впрочем у него были в этом смысле
достойные предшественники, в числе которых сам осно­
воположник марксизма, который советовал редактору
газеты И. Вейдемейеру «чутко» относиться к поэту Фер­
динанду Фрейлиграту, «не скупиться на комплимен­
ты», следить за тем, чтобы стихи его «напечатали как
следует». Маркс писал редактору, что поэта «нужно
приласкать, чтобы заставить (подчеркнуто нами.—
А. Б.) петь»3. Комментариев здесь, кажется, не требу­
ется...
Но вернемся непосредственно к документам Глав­
лита. Характерно, что аббревиатура эта первоначально
расшифровывалась как «Главное управление по делам
литературы и издательств» — как мы видим, литература
здесь вынесена на первое место, и не случайно: наблю­
дение за ней ставилось в одну из самых главных задач
цензурного ведомства. Контроль за литературным про­
цессом совершался как в порядке предварительной, так
8-273

225


и последующей, карательной цензур. Нередки случаи'
появления особых циркуляров Главлита, которые зара­
нее готовили цензурные органы к попыткам «протаски­
вания в печать» нежелательных произведений, пока еще
хранящихся в портфелях авторов (сведения эти, как на­
до полагать, добывались агентурным путем). Попав'
один раз в орбиту внимания Главлита, та или иная
вещь обречена была на замалчивание: все местные ин­
станции должны были следить за тем, чтобы она не бы­
ла напечатана. Всем местным органам цензуры сооб­
щено было, например, что издательство «Мысль» в
1928 г. собирается выпустить сочинения Сергеева-Ценского, включив в него повесть «Обреченные на гибель»,
что решительно недопустимо». Писатель заглавием этой
вещи как бы действительно предвосхитил ее дальней­
шую судьбу: повесть, точнее роман, вошедший в эпо­
пею «Преображение России», издательством «Мысль»*
тогда издан не был. Есть сведения, что он был выпущен
в издательстве «Московского товарищества писателей»
в 1929 г., но экземпляра этого издания нет даже в Гос.
публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина..
Такие же циркуляры выходили время от времени,.,
имея в виду возможные попытки публикаций ряда про­
изведений Замятина, Пильняка, Булгакова и других,
«крамольных авторов».
Писателям пришлось иметь дело с малообразован­
ными, как правило, чиновниками Главлита. Бесподоб­
ную характеристику дал одному из сотрудников Ленгублита Корней Чуковский в дневнике 1924 г. «29 сен­
тября. В цензуре дело серьезно. Юноша Петров, очень
красивый молодой человек, но несомненно беззаботный
по части словесности»4. Дело возникло в связи с изда­
нием петроградского журнала «Русский современник»(1924, № 1—4), к выпуску которого Чуковский, как уже
говорилось, имел непосредственное отношение. «Долго
допрашивал меня, — продолжает писатель, — кто наши
ближайшие сотрудники. Я ответил, что это видно из
книжки журнала: кто больше пишет, тот и ближайший».
Цензор путает Тынянова с поэтом А. И. Тиняковым,
Чуковский комментирует: «Удивительная неосведомлен­
ность всех прикосновенных к Главлиту».
Подозрительным выглядело не только критическое
отношение к советской действительности, но «демонст­
226


ративный уход» от нее. Как писала «старая» «Литера­
турная энциклопедия» в 1930 г., «Русский современник»
тщательно избегает политических вопросов. Неприятие
революции сказывается именно в воздержании от «по­
литики», в бегстве от советской действительности в об­
ласть «чистого искусства» (Ахматова, Клюев, Сологуб),
в художественном «отрицании» этой действительности
(Е. Замятин, Б. Пильняк), в критических нападках на
молодую пролетарскую литературу (Ю. Тынянов)...»
(т. 4, с. 255). «Упорное нежелание примириться с социа­
листической революцией неизменно приводит их (т. е.
журналы, подобные «Русскому современнику». — А. Б.)
к гибели», — подводит итог автор этой статьи, не акцен­
тируя, конечно, внимания на том, что «гибель» насту­
пает не по своей воле, а в силу пресловутых «незави­
сящих обстоятельств». Против журнала в 1924 г. нача­
лась настоящая травля, принял в ней участие и Троц­
кий. Журнал был закрыт навсегда, что нашло отраже­
ние в запрещенном цензурой стихотворении С. Марша­
ка, оказавшемся в «Чукоккале»:
Расправившись с белозелеными,
Прогнав и забрав их в плен,—
Критическими фельетонами
Занялся Наркомвоен.
Палит из Кремля Московского
На тысячи верст кругом.
Недавно Корнея Чуковского
Убило одним ядром.5
Как свидетельствуют документы Главлита, чуть ли
не каждый крупный писатель 20-х годов, особенно «по­
путчик», был так или иначе задет «ядром», выпущен­
ным цензурными ведомствами. Иногда оно било напо­
вал, вычеркивая вообще имя писателя из литературного
и читательского обихода, иногда — если продолжить эту
метафору — тяжело ранило его, отсекая те или иные,
наиболее «крамольные» сочинения, удаляя из них от­
дельные главы, фрагменты, фразы, слова и т. д. Учи­
тывая обилие архивных документов Главлита, в даль­
нейшем сосредоточим свое внимание на цензурной судь­
бе лишь некоторых, наиболее крупных писателей 20-х
годов, творчество которых вызывало особое неприятие
и сопротивление в контролирующих инстанциях.
5*

227


*

*

*

Наибольшее их внимание, пожалуй, привлекало имя
и творчество необычайно популярного в 20-е годы Бо­
риса Пильняка: сохранились десятки цензурных доку­
ментов, в которых неизменно отрицательно характери­
зуются его книги. Ранее (в главе «Нарком просвещения
и главный цензор страны») уже рассказывалось о столк­
новении А. В. Луначарского с Лебедевым-Полянским
по поводу запрещения последним повести Пильняка
«Иван-да-Марья», вошедшей в сборник «Смертельное
манит» (1922 г.). Пробовал взять его под защиту и сам
Троцкий, посвятивший Пильняку целый очерк в книге
«Литература и революция» и считавший его «реалистом
и хорошим наблюдателем»: «Талантлив Пильняк, но и
трудности велики. Надо ему пожелать успеха»6. Он да­
же пишет специальное письмо членам Политбюро:
«Ставлю вопрос о книжке Пильняка. Конфискация про­
изведена из-за повести «Иван-да-Марья». Действитель­
но, Пильняк дает не очень привлекательную картину
быта...
В дальнейших произведениях: «Метель» и
«Третья столица» для «Красной нови» Пильняк выска­
зывает свое положительное отношение к революции, хо­
тя путаницы и двусмысленности у него сколько угодно.
Но в этих условиях конфисковывать его книжку значит
совершить явную и очевидную ошибку. Прошу вас, чле­
нов Политбюро, внимательнейшим образом отнестись к
этому вопросу и отменить неправильное решение ГПУ.
11.VIII. 1922»7. Через четыре года возник цензурный
скандал, связанный с именем и смертью М. В. Фрунзе,
ставшего, как не без оснований полагали, прототипом
главного героя, легшего «по велению партии» под опе­
рационный хирургический нож. Повесть была первона­
чально напечатана в майской книжке «Нового мира»
за 1926 г., но успела разойтись лишь часть тиража: по
приказу ГПУ из большей части его повесть была изъ­
ята, страницы заменены новой перепечаткой8.
В следующем номере «Нового мира» от посвящения
ему повести отказывается А. К- Воронений (видный ли­
тературный критик, сделавший, кстати сказать, на посту
редактора «Красной нови» много полезного); за ее
публикацию — должно быть, к недоумению большин­
ства читателей, так и не увидевших ее в журнале, — из­
виняется редакция, в которую входили А. Луначарский*
В. Полонский и И. Скворцов-Степанов. О «Повести не228


погашенной луны» нет упоминаний ни в библиографии,
приложенной к сборнику «Борис Пильняк». Статьи и
материалы» (Л., «Асадем1а», 1928), ни тем более в
статье о нем в «Литературной энциклопедии» (т. 8,
1934 г.). Произведение было вычеркнуто из памяти на
долгие годы, его «как бы не было»8.
С Пильняком случилось самое неприятное, что мог­
ло тогда произойти с писателем: он «попал в циркуляр»,
как всегда, «секретный», разосланный по цензурным ин­
станциям:
«27 мая 1926 г. Главлит. Секретно.
Предлагается вам впредь до особого распоряже­
ния не допускать помещения произведений Б. Пильня­
ка в толстых партийно-советских журналах и сборниках,
и вычеркивать фамилию названного писателя из списка
сотрудников этих журналов.
Начальник Главлита Лебедев-Полянский»
(I — ф. 31, оп. 2, д. 31, л. 97).
Хотя через некоторое время циркуляр этот был, повидимому, отменен — Пильняк в дальнейшем печатает­
ся в «партийно-советских журналах» (других-то уже и
не было), тем не менее, он постоянно находится под
подозрением. Настоящая вакханалия в печати, а затем
в цензуре возникла вокруг публикации им за грани­
цей — в берлинском
издательстве «Петрополис» в
1929 г. — повести «Красное дерево». Хотя Горькому
творчество Пильняка и не нравилось, он счел своим дол­
гом оградить его и других писателей-«попутчиков» от
заушательской критики и цензурной расправы. «У нас
образовалась дурацкая привычка, — писал он тогда,—
втаскивать людей на колокольню славы, а через неко­
торое время сбрасывать их оттуда в грязь. Нужно пом­
нить, что мы все еще не настолько богаты своими людь­
ми, чтобы швырять ко всем чертям и отталкивать от
себя людей, способных помочь нам в нашем трудном и
великолепном деле»9. Кажется, это был последний слу­
чай, когда Горький попытался защитить писателя от
власти. Вернувшись в СССР, он, как известно, благо­
словил социалистический реализм и провозгласил ряд
устрашающих лозунгов.
История с публикацией «Красного дерева» за рубе­
жом, в общем, хорошо известна, но ряд обнаруженных
цензурных документов позволяет уточнить некоторые
немаловажные детали. 9 июля 1929 г. Главлит обратил­
229


ся в Ленобллит с таким секретным предписанием: «В
Главлит недавно привезена из Берлина книга Б. Пиль­
няка «Красное дерево», издание товарищества «Петро­
полис» в Берлине, на русском языке. Главлиту неиз­
вестно, просматривал ли Ленобллит эту рукопись и дал
ли он разрешительную визу. Дело в том, что рукопись
Пильняка не была разрешена здесь к печати, поэтому
не следовало ее пропускать за границу. Кроме того, из­
дания «Петрополиса» не допускаются к ввозу, поэтому
не следовало допускать и к вывозу в адрес этого изда­
тельства рукопись». По-видимому, до Главлита дошли
сведения, что «утечка» рукописей происходит именно
через Ленинград. В распоряжении добавляется, в част­
ности, что и «другие писатели (Федин) также через
БОКС (Всесоюзное общество культурных связей.—•
А. Б.) в Ленинграде пересылают за границу рукописи
для напечатания». Ленинградские цензоры оправдыва­
лись тем, что «контроль за вывозимыми рукописями
производится при Главнауке» и они «не знали о запре­
щении к ввозу изданий «Петрополиса» (I — ф. 281, оп. 1,
д. 34, л. 183, 186). В ответ на это московское начальство
напомнило о запрещении ввоза книг ряда берлинских
эмигрантских издательств еще в 1923 г., в том числе и
«Петрополиса» (см. предыдущую главу), а также при­
казало «проследить — какую роль играет ВОКС в пе­
ресылке за границу рукописей и сообщить об этом».
«Год великого перелома» оказался и годом окон­
чательного «перешиба» каких бы то ни было контактов
писателей метрополии с эмигрантской печатью. Напом­
ним, что в начале 20-х годов эти контакты были посто­
янными. Игры заканчивались... Одновременно, в этом
же году, произошел громкий скандал с публикацией в
пражском журнале «Воля России» знаменитого романаантиутопии Евгения Замятина «Мы», попавшего туда
кружным и очень извилистым путем — через первона­
чальный английский перевод. Замятин давно уже был
на заметке у властей: еще в 1923 г. в своей книге «Ли­
тература и революция» Троцкий объявил его внутрен­
ним эмигрантом»10. В связи с публикацией «Мы» в
1929 г. началась травля в печати, через два года Замя­
тин, в ответ на самоубийственное письмо, был выпущен,
в отличие от М. Булгакова, за границу. Но в 1930 г. он
мог еще прочитать в статье «Литературной энциклопе­
дии», посвященной ему, что он, «целиком защищающий
231


капиталистический порядок, создает в романе «Мы» низ­
кий пасквиль на социалистическое будущее», а все его
творчество приобретает с развитием нашего социалис­
тического строительства все более и более контррево­
люционную направленность» (т. 4, с. 309).
После одновременного появления «Красного дере­
ва» и «Мы» наступил 30-летний перерыв — вплоть до
публикации в Италии в 1958 г. романа Бориса Пастер­
нака «Доктор Живаго» — в истории «неконтролируемых»
публикаций произведений советских писателей за ру­
бежом. Но, как мы знаем («дело Синявского-Даниэля»
1966 г. и другие литературные процессы) власти еще на
протяжении примерно 20 лет чрезвычайно болезненно
реагировали на каждый такой факт, приравнивая его
к «государственному преступлению» со всеми вытекаю­
щими из него последствиями для автора.
Следует сделать здесь одну оговорку. Уделяя глав­
ное внимание в этой книге публикации неизвестных,,
засекреченных документов из архивов цензуры, авторг
тем не менее, вполне отдает себе отчет, что непроходи­
мой «демаркационной» линии, границы между собст­
венно цензурным документом и «литературно-критиче­
ским» выступлением в прессе тогда не существовало.
Сразу же бросается в глаза поразительное сходство
между первым и вторым — и не только в идеологических
и политических претензиях, но и в самой лексике. Су­
ществовали различные «департаменты» единого «Ми­
нистерства правды» — идеологической машины подав­
ления личности, творчества, проявления хотя бы в ма­
лой степени индивидуальности.
Как по команде (собственно говоря, команда и бы­
ла), на «непокорных писателей» набросилась целая ар­
мия критиков и «братьев по перу», наперегонки стре­
мившихся показать властям предержащим свою «клас­
совую преданность» и даже соревнующихся в ней. Вы­
ступая в 1930 г. на XVI съезде партии, «комсомольский
трубадур» Александр Безыменский не преминул еще
раз — и, конечно, в стихах — лягнуть проштрафившихся
писателей:
А в дали
Боевую идею
Взяв язвительным словом в штыки,
Цветом «Красного дерева» преют
231


И Замятины
И Пильняки.
Оба гонимых писателя попали в особый доклад Ле­
бедева-Полянского «О руководстве художественной ли­
тературой», прочитанный им на «Секретном совещании
заведующих крайобллитами» в январе 1931 г. (V —•
ф. 597, оп. 3, д. 17). Сохранившаяся стенограмма докла­
да как нельзя лучше вскрывает как закулисную подо­
плеку расправы с ними, так и бесподобный стиль и эсте­
тический уровень тогдашнего начальника цензуры и бу­
дущего академика от литературы. Он учит своих под­
чиненных особым приемам «руководства» писате­
лями. «По-возможности, — говорил он, — нужно эту
работу провести так, чтобы это было приятно и тем,
и другим, чтобы улыбались даже и те, которых де­
рут (!). Вот так надо строить работу. Или, по крайней
мере, эту самую деру надо сделать как-то культурно,
а может быть и отложить. Может быть, вам, где нужно
сейчас ударить, по ряду тактических соображений и
не нужно ударять». Далее он переходит к Пильняку:
«Вы скажите, кто ударил «Красное дерево» Пильняка?
Вы не знаете? Ударили Пильняка мы. Я прочел, что в
белой прессе выходит роман Пильняка «Красное дере­
во». Кто разрешил? Никто. Значит, вывезли самоволь­
но. Вызвали Пильняка сюда на допрос (!), допросили
его, причем я сам его и допрашивал... А дальше так.
Решили — в ГПУ, а потом посовещались, посовеща­
лись... а почему нельзя использовать Союз Писателей,
пускай они своего друга, члена, по-семейному, так ска­
зать, выпорят. А попутно выпороли и тех, которые пы­
тались спасать Пильняка и выявили свои слабые ме­
ста. Ну, попарились, а как вы знаете, как пар на рус­
ского человека действует, каждый желает, чтобы градус
был повыше, а веник покрепче, раз, два, четыре, кости
размяли, и все улыбались. Так произошло и с Пильня­
ком. Взял свое «Красное дерево» и перерабатывает, го­
ворит, дайте и за границей поправить. Пожалуйста, по­
правляй» (Там же, л. 80).
Здесь уже названо все своими именами и коммен­
тариев не требует. Обратим лишь внимание на .два об­
стоятельства. Во-первых, исполнители партийных ука­
заний тогда уже начали добиваться от писателей, чтобы
они испытывали мазохистское удовольствие от «порки
232


и дера», как изящно выразился главный цензор. Как
это снова напоминает роман Оруэлла: «Министерство
любви», пытая главного героя, стремится к тому, чтобы
он не только боялся Старшего Брата, но и возлюбил
его. Во-вторых, цензура должна была уйти в тень, от­
дав на растерзание провинившегося автора его же
«братьям-писателям». Всероссийский Союз Писателей,
за десять лет до этого (см. далее) резко выступавший
против цензурных гонений, в это время уже становился
«подручным партии». Как известно, созданный в 1934 г.
Союз советских писателей на протяжении многих деся­
тилетий не только поддерживал эти гонения, но нередко
выступал инициатором расправ — порою приводивших к
физическому уничтожению — с писателями.
Что же касается самого «Красного дерева», то по­
весть эту Борис Пильняк «поправлять» не стал, пони­
мая. очевидно, всю бессмысленность этого занятия в
наступившее время. Более того, вместе с «Повестью не­
погашенной луны» она сыграла роковую роль в судьбе
писателя: оба эти произведения инкриминировались ему
в обвинительном заключении 1937 г. «Красное дерево»
не издавалось ровно 60 лет до публикации в 1989 г.
в журнале «Дружба народов» (№1; подробнее о судьбе
повести см. в послесловии к публикации Б. Андроникашвили-Пильняк, а также в сборнике Пильняка «Рас­
плеснутое время». М., 1990).
Наряду с Пильняком, самыми «вредными» и «идей­
но чуждыми» названы в докладе Лебедева-Полянского
Евгений Замятин и Михаил Булгаков. «Художественная
литература, — наставляет он своих подчиненных, — это
самый сложный и трудный фронт, на котором драки у
нас с издательствами и авторами будет больше, чем на
каком-либо другом... Возьмем таких писателей, как З а­
мятин и Булгаков. Замятин даже ухитрился выпустить
сказку, политический смысл которой таков: как бы боль­
шевики пи пытались построоить новое общество, они его
построить не могут, потому что на крови, на костях
нельзя строить, потому что от разложившихся трупов
в этом Иовом обществе идет смрад и все бегут от него,
зажавши носы. Такова была сказка, против которой я же
печатно выступил в журнале «Под знаменем марксиз­
ма» 10.
Речь идет здесь об аллегорической сказке Замяти­
на «Церковь Божия», опубликованной еще в 1922 г. в
233


альманахе «Петербургский сборник». Сюжет ее — убий­
ство Иваном, возжелавшего построить «невиданную»
церковь, купца. Однако верующие с ужасом покидают
храм, построенный на крови. Тогда же Лебедев-Полян­
ский, новоиспеченный начальник всей государственной
цензуры и одновременно ведущий марксистский критик,
обрушился на нее в ряде статей 1922—1924 гг. «Всем
ясно, — «переводит» он этот сюжет на язык тогдашней
критики, — И ван— это революционный
пролетариат,
купец с деньгами — это наша буржуазия, церковь — это
коммунистическое общество. И если в церкви пахнет че­
ловеческими трупами и стоять в ней нельзя, то и ком­
мунистическое общество таково...» «Подобные «худо­
жественные» вещи — явно пасквильные и явно контрре­
волюционные». В другой статье—'«Принципы проле­
тарской критики» — он снова вспоминает Замятина с
его «Церковью Божией»: «Петербургские писатели, объ­
единившись во главе с Замятиным, в основу своего
творчества положили следующую организационную за­
дачу: показать, что благочестивые, но дикие варварские
эксперименты большевиков положительных результатов
не дадут, заполнят жизнь смрадом и кончатся прахом
для них самих». Сама сказка Замятина была запрещена
на долгие годы и впервые опубликована только в 1989 г.
(журнал «Аврора», № 10). Обратим внимание на пора­
зительную схожесть лексики и самого «метода» критики
статей Лебедева-Полянского и его же цензурных отзы­
вов. Они, как сообщающиеся сосуды, перетекали друг
в друга, мало чем отличаясь: это вообще примета марк­
систской критики, которая выносила писателю оконча­
тельный, не подлежавший обжалованию приговор, по
самой сути своей, фразеологии и лексике являющийся
самым откровенным политическим доносом.
Значительное место в докладе Лебедева-Полянско­
го отдано, естественно, М. А. Булгакову, произведения
которого он еще в цензурном отчете за 1926 г. назвал
«неприкрытой контрреволюцией» (V — ф. 597, оп. 3,
д. 10, л. 12). Тогда же в докладной записке, адресован­
ной ЦК, руководитель цензуры отмечал: «Роковые
яйца» Булгакова, произведение весьма сомнительного
характера, вышли в «Недрах», это же издательство пы­
талось, но Главлит не разрешил напечатать «Записки
на манжетах», «Собачье сердце» того же Булгакова,
вещи явно контрреволюционные» (Там же, л. 25). Эти
234


документы пока не вошли в «булгаковедческую» лите­
ратуру, хотя о цензурных гонениях на него в 20-е годы
говорится в ней немало. Известно, например, что изда­
тельство «Недра», руководимое Н. С. Ангарским, вид­
ным революционным деятелем-большевиком и, вместе
с тем, ценителем настоящей литературы, опубликовало
«Дьяволиаду» и «Роковые яйца» Булгакова. Впослед­
ствии это было поставлено издательству в вину, посколь­
ку оно «допустило в своей практике либеральное отно­
шение к творчеству повобуржуазных писателей», напе­
чатав такие реакционные произведения, как «Роковые
яйца» Булгакова...» (Лит. энциклопедия. 1934. Т. 7.
С. 675).
Ангарский познакомился с «Собачьим сердцем» в
феврале 1925 г., но все его попытки пробить сквозь цен­
зурные теснины рукопись оказались безуспешными. Тог­
да же он, в письме М. А. Волошину в Коктебель жалу­
ется на то, как трудно проводить произведения Булга­
кова «сквозь цензуру». «Вообще, — добавляет он, — с
литературой плохо. Я не уверен, что его новый рассказ
«Собачье сердце» пройдет. Цензура не усваивает линии
партии» и . Очевидно, он имел в виду появившееся в
1925 г. постановление ЦК «О политике партии в обла­
сти художественной литературы», которое часть творче­
ской интеллигенции расценило как изменение курса
партии в сторону «терпимости» и «либерализма» (см.
об этом далее). Но Ангарский ошибался: Главлит и
его руководитель прекрасно «усвоили линию партии»,
начав с 1926—1927 гг. затягивать петлю на литературе
и сколько-нибудь независимых издательствах и журна­
лах.
Пытаясь обойти цензуру, Ангарский хотел добиться
благословления на издание «Собачьего сердца» у са­
мого Л. Л. Каменева, слывшего «либералом», но также
безуспешно. Председатель Моссовета и член Полит­
бюро оценил повесть так: «Это острый памфлет на со­
временность, печатать пи в коем случае нельзя». Сот­
рудник «Недр» Б. Л. Леонтьев возвратил Булгакову в
мае 1925 г. «Записки на манжетах» и «Собачье сердце»
с припиской: «Делайте с ними, что хотите. Сарычев в
Главлите заявил, что «Собачье сердце» чистить уже не
стоит. Вещь в целом недопустимая, или что-то в этом
роде». Известно также, что во время обыска в мае 1926 г.
сотрудники ОГПУ забрали рукопись «Собачьего серд­
235


ца», затем, после отчаянного письма Булгакова, она была
ему возвращена. Открыто напечатано «Собачье сердце»
лишь шесть десятилетий спустя (Знамя. 1987. № 6), но
«самиздатский» тираж повести достигал десятков, если
не сотен, тысяч экземпляров.
Как же оценил ее руководитель Главлита в 1931 г.
в своем секретном докладе? Покончив с произведения­
ми Замятина, он говорил: «А Булгаков представил ро­
ман еще занимательнее. Какой-то профессор подхватил
на улице собачонку, такую паршивенькую собачонку,
никуда не годную, отогрел ее, приласкал, отошла соба­
чонка. Тогда он привил ей человеческие железы. Соба­
чонка выровнялась и стала походить на человека. Про­
фессор решил приспособить этого человека в качестве
слуги (!?). И что же случилось? Во-первых, этот слуга
стал пьянствовать и буянить, во-вторых, изнасиловал
горничную. Кажется, потом стал уплотнять профессора,
словом, безобразно себя вел. Тогда профессор подумал:
нет, этот слуга не годится мне, и опять вырезал у него
человеческие железы, которые ему привил, и поставил
собачьи. Стал задумываться: почему это произошло?
Думал, думал, и говорит: надо посмотреть, чьи же же­
лезы я ему привил. Начал обследовать больницу, отку­
да он взял больного человека, и установил: — «Понятно,
почему все так вышло — я ему привил железы рабочего
с такой-то фабрики.
Политический смысл тут, конечно, ясен без всяких
толкований. Мы, конечно, не пропустили такой роман,
но характерно то, что была публика так настроенной,
что позволяла себе подавать такие романы» (V — ф. 597,
оп. 3, д. 17, л. 18—19).
Далее Лебедев-Полянский с удовлетворением отме­
чает, что «сейчас таких романов не подают, но нечто в
таком роде все еще бывает, а наши товарищи все еще
печатают». Тем не менее, цензоры не должны терять
«бдительности»: «Хотя теперь и нет таких махровых
рассказов и романов, какие представляли Булгаков, За­
мятин и те, которые печатались в сменовеховской «Рос­
сии», но нам надо быть пожеще с художественной ли­
тературой. Наша точка зрения должна быть тоньше,
и если раньше мы смотрели без очков, а теперь смот­
рим в очки, то в дальнейшем может быть придется смот­
реть с лупой, но эти вредные, враждебные нам элемен­
ты отыскивать. Борьба становится сложнее, труднее,
236


чем она была до сих пор, потому что здесь требуются
более тонкие нюансы (так! — А. Б.)». Имя Булгакова
не дает покоя главному цензору на протяжении много­
часового доклада (стенограмма содержит более 60 ма­
шинописных листов). Конечно, рассуждает он, «когда
говорят, что этот роман не может быть выпущен пото­
му, что зло в этом человеке сидит от того, что у него
привиты железы от рабочего, а не какого-нибудь дво­
рянина», то это само собой разумеется, но «...те нюан­
сы, которые хорошо замаскированы, требуют более тща­
тельного, внимательного и проникновенного отношения
к себе».
Оказывается, по словам Лебедева-Полянского, по­
литика цензурного ведомства «постепенно видоизменя­
лась». «На первых порах в нашей политике было много
элементов воспитательного характера. Мы ставили за­
дачу воспитания писателя, приближения его к совет­
ской власти. Мы очень долго возились с такими писа­
телями как, например, Булгаков. Мы все рассчитывали,
что Булгаков как-нибудь сумеет перейти на новые рель­
сы, приблизиться к советскому строительству и пойти
вместе с ним попутчиком, если не левым, то хотя бы
правым или средним, или каким-нибудь другим». Одна­
ко Булгаков «доверия не оправдал»: «Часть писателей
пошла с нами, а другая часть писателей, вроде Булга­
кова, не пошла и осталась самой враждебной нам пуб­
ликой до последнего момента».
Читатель сам оценит и хамский, ставший модным в
то время, партийно-доверительный стиль речи Полян­
ского— напомним, что сказана она в «своем кругу», где
стесняться чего-либо уже не нужно (в этом ценность
расшифрованной стенограммы, в которой все уже назы­
вается своими именами), и ее примитивно-демагогиче­
ский характер. Заметит читатель и то, что главный цен­
зор безбожно перевирает, ерничая и издеваясь, содер­
жание «Собачьего сердца»— тоже не без изрядной доли
демагогии и подтасовки фактов. «Донором» Шарика,
как известно, был вовсе не рабочий, а «Клим Григорь­
евич Чугункин. 25 лет. Холост. Беспартийный, сочувст­
вующий. Судился три раза и оправдан: в первый раз
благодаря недостатку улик, второй — происхождение
спасло, в 3-й условно к каторге на 15 лет. Кражи. Про­
фессия — игра на балалайке по трактирам», но такой
«анамнез» Полянского, конечно, не устраивал.
237


Вообще, замечу, своей пошлостью и порою без­
грамотностью речь «ведущего марксистского критика»,
как называли его тогда, будущего полного академика
по части филологии производит такое впечатление, буд­
то сказана она самим героем «Собачьего сердца» — за­
ведующим подотделом очистки Полиграфом Полиграфычем Шариковым.
Именно свора «шариковых», захватившая власть
в идеологии и «приводных ремнях партии» — цензуре и
литературной критике, — заставила Мастера написать
знаменитое письмо «Правительству СССР» весной
1930 г. Они, как пишет Булгаков, «...в течение всех лет
моей литературной работы единодушно и с необыкно­
венной яростью доказывали, что произведения Михаила
Булгакова в СССР не могут существовать. И я заявляю,
что пресса СССР совершенно права», (подчеркнуто ру­
ководителем тогдашнего ОГПУ Генрихом Ягодой). В том
же 1930 г. Булгаков смог прочитать такие заключи­
тельные, не оставлявшие надежд строки в статье о себе
в 1-м томе «Литературной энциклопедии»: «Весь твор­
ческий путь Б. — путь классово-враждебного советской
действительности человека. Б .— типичный выразитель
тенденций «внутренней эмиграции».
*

*

*

Тотально-идеологический подход к литературе уже
в 20-е годы стал проявляться в полной мере. От внима­
ния Главлита и его местных отделений не ускользали
и писатели, которые, на первый взгляд, были далеки от
политики, впрочем, им как раз это и ставилось в вину.
Эту складывавшуюся тогда модель отношений можно
проследить на цензурных документах, посвященных да­
ровитому петербургскому поэту и прозаику Константи­
ну Константиновичу Вагинову (1899—1934)12. На про­
тяжении почти полувека его имя было известно лишь
узкому кругу историков литературы, интересовавшихся
обериутами, да немногим знатокам-библиофилам. По­
следняя его прижизненная книга вышла в 1931 г.; затем,
наступило молчание... И вовсе не по причинам, о кото­
рых тотчас же мог подумать наш самый проницатель­
ный в мире читатель: мы можем «гордиться», если
вспомнить знаменитую песню Галича, посвященную па­
мяти Пастернака, «что он умер в своей постели». Нет,
он «не был» и «не подвергался»... Невостребованной,
238

27


гяенужной и даже чуждой официальной, утвержденной
литературе оказалась сама поэтика стихов и романов
Константина Вагинова. Меж тем, за рубежом, в Ита­
лии особенно, к творческому наследию забытого нами
писателя был проявлен большой и вполне заслужен­
ный интерес: писались диссертации (особенно значи­
тельна работа Леонардо Палеари), выходили один за
другим его романы. Известнейший критик, бывший
марксист Витторио Страда, усилиями которого, кстати,
был впервые издан в 1958 г. роман Пастернака «Док­
тор Живаго», поставил его в один ряд с Андреем Пла­
тоновым. В предисловии к изданному в Италии роману
«Бамбочада» им было отмечено «инобытие» вагиновской прозы в культурной и общественной жизни в срав­
нении с уже угрожающе надвигавшимися признаками
огосударствления литературы на рубеже 30-х годов.
Творческое наследие Вагинова сейчас постепенно
возвращается: вышел ряд книг, в том числе полный
свод его прозы (М., 1991). О «странных» романах Ва­
гинова много ходило в свое время толков и слухов, в
том числе и о не совсем благополучной, мягко говоря,
цензурной их судьбе. Документальных подтверждений
этому не было, но чрезвычайная редкость всех вышед­
ших при его жизни книг — трех сборников стихов и трех
романов («Козлиная песнь», 1928, «Труды и дни Свис­
тонова», 1929, и «Бамбочада», 1931) — заставляла пред­
полагать, что они подвергались тем или иным репрес­
сиям.
Сейчас уже можно совершенно точно сказать, что
опасения знатоков и любителей имели под собой серь­
езные основания и нашли подтверждения в архивах
цензуры.
Имя Константина Вагинова, причем в крайне не­
благоприятном для него контексте, встречается в них по
крайней мере четырежды. Впервые — среди бумаг оха­
рактеризованного ранее Политотдела Госиздата РСФСР
за 1923 г. — в виде «политредакторского» отзыва об
«Антологии петроградских молодых авторов». Он от­
мечает, что в сборнике есть «хорошие стихи», в частно­
сти, Николая Тихонова. «Из остальных, — продолжает
он, — лучше всех, пожалуй, Елизавета Полонская, но
на мой взгляд, и ее «Петербург», и ее «Город смерти»
довольно двусмысленные произведения с точки зрения
содержания и освещения» (III — ф. 395, оп. 9, д. 40,
230


л. 209). Любопытно, что через сорок лет в обнаружен­
ной в архиве докладной записке Ленинградского Горлита в Обком КПСС «О некоторых вопросах политико­
идеологического содержания художественной литерату­
ры и изопродукции, выпускаемой в Ленинграде», имя
Елизаветы Григорьевны Полонской (1890—1969) появ­
ляется снова — в связи с характеристикой «Дня поэ­
зии» 1962». Наряду с отрывком из «Поэмы без героя»
Анны Ахматовой, опубликованным в сборнике, ее сти­
хотворения квалифицируются как «салонные», «камер­
ные», «оторванные от жизни» и советской действитель­
ности (I — ф. 359, оп. 2, д. 79, л. 25—26). Главлит ос­
тавался верен себе на протяжении многих десятиле­
тий...
«Сомнительны с той же стороны, — говорится в от­
зыве 1923 г., — и кое-какие стихи Вагинова, — не осо­
бенно благополучно у него с «обреченной страной» (са­
мо собой разумеется это Россия, а почему она кажется
Вагинову обреченной — неизвестно), и его пессимизм
не внушает особой симпатии:
Играй игрок. Ведь все равно кладбище.
Задул ночник. Спокойно лег в постель.
Мне никогда и ничего не снится.
Зеленый стол и мертвые кресты».
Вообще, — заключает рецензент, — поэзия представ­
ленных здесь петроградских молодых поэтов пропита­
на в достаточной мере и мистицизмом, и пессимизмом»
и поэтому не мешало, чтобы над представленной здесь
антологией произнес свое слово политредактор» (III —
ф. 395, оп. 9, д. 40, л. 210). «Слово» было произнесено:
антология молодой петроградской поэзии так и не по­
явилась в печати.
Следующий цензурный эпизод связан с первым ро­
маном Вагинова «Козлиная песнь» (1928). Он привлек
внимание уже после отпечатания всего тиража — на сей
раз органов Политконтроля ГПУ, осуществлявших по­
следующую цензуру (см. ранее главу «Карательная
цензура»), как бы исправляя «огрехи» и «промашки»
собственно органов Главлита. Вскоре после выпуска
романа ленинградским издательством «Прибой» ГПУ
оповестило Обллит, что роман этот конфискован и по­
требовало объяснений от цензоров, пропустивших его
в порядке предварительного контроля. Те ответили»
240


что «к изданию этой книги у нас было отрицательное
отношение, но по настоянию Москвы и совету Отдела
печати Обкома (тов. Верхотурский) книга была всетаки выпущена» (I — ф. 31, оп. 1, д. 45, л. 3). Сущест­
вование этих загадочных «меценатов» в Москве и даже
в Обкоме, как можно понять, РКП (б), выглядит до­
вольно странным в биографии Вагинова, совершенно1
далекого от каких бы то ни было политических игр, и
нам еще предстоит расшифровать имена и обстоятельст­
ва такого неожиданного заступничества. Тем не менее,
перед ГПУ даже они были, видимо, бессильны: роман
Вагинова был изъят и большая часть его тиража унич­
тожена, чем и объясняется его чрезвычайная библиогра­
фическая редкость.
Наконец, систематически доставалось от цензуры
последнему, вышедшему при его жизни роману «Бамбочада» (1931). Согласно протоколу Коллегии Обллита, на которой обсуждалась продукция выпустившего
роман «Издательства писателей в Ленинграде», было
признано, что, «несмотря на наличие в нем элементов
перестройки (слово это, как мы видим, принадлежит в
нашей истории к разряду вечных. — А. Б.), все еще не­
удовлетворительной в качественном отношении». Более
того: издательство «закончило 1931 г. с политическим
прорывом, завершив его изданием двух идеологически
вредных книг, — «Бамбочадой» Вагинова, искажающей
советскую действительность, и «Веселым богом войны»Б. Шмидта, сборником стихотворений, проникнутых
идеалистическим мировоззрением и буржуазным паци­
физмом (книга эта, впрочем, уже после отпечатания,
задержана самим издательством и не увидела света...»
(II — ф. 722, оп. 1, д. 186, л. 19). В том же 1932 г. «Бамбочада» попала в «Обзор положения на ленинградском
литературном фронте за 2-й квартал 1932 г.», выпущен­
ной Ленобллитом с грифом «Не подлежит оглашению»
тиражом в 75 экземпляров. Критикуя ГИХЛ за выпуск
«вызвавшего весьма серьезные сомнения» романа Все­
волода Иванова «Путешествие в страну, которой еще
нет», — «в нем мы видим не изображение Советской
действительности, а карикатуру на нее», цензоры до­
бавляют: «В некотором отношении роман напоминает
пресловутую «Бамбочаду» Вагинова» (с. 14).
Роман этот вышел уже после «года великого пере­
лома», страна окончательно и бесповоротно двигалась-


к эре полного единомыслия — и художественно-эстетиче­
ского, и, тем более, идеологического. К. К. Ватинов и
его творчество стали «специальностью» для ряда офи­
циозных критиков (как были и критики, специализиро­
вавшиеся на Булгакове — здесь было свое разделение
труда). Попал он даже в доклад такого правоверного
литературоведа, как В. Я. Кирпотин, прочитанный им
на расширенном пленуме Оргкомитета советских писа­
телей. В ряду «ущербных» произведений он, наряду с
повестью Андрея Платонова «Впрок», называет и ро­
ман «Бамбочада», в котором «интеллигенция изображе­
на так, будто ей негде притулиться в советской дейст­
вительности... С юродской издевкой Ватинов рисует, что
интеллигенту ничего другого не остается в советских
условиях, как заполнять свое время «для души» после
постылой «службы» гипертрофированным обжорством и
бессмысленным коллекционированием конфетных бума­
жек. Эти факты следует напомнить, ибо резолюция 17-й
конференции ВКП(б) относится и к литературе» (V I—■
ф. 631, оп. 1, д. 4, л. 66).
Таким образом, цензурные и критические удары
предрешили судьбу этого оригинального художника.
Возникает естественный вопрос: чем же все-таки не
угодил Ватинов цензуре и критике тех лет? При очень
большом желании и та, и другая могли бы счесть ро­
маны писателя за «полезные» в своем роде сатиры на
комнатных, проученных насквозь и малость подустав­
ших «от грохота революции», если употребить зощенковское выражение, интеллигентов из «бывших», тщетно
пытающихся отгородиться от «горячей действитель­
ности»... Встречается в романах, правда, и не очень под­
ходящая и соответствующая задачам дня ирония по ад­
ресу табуированных святынь, становящихся объектами
коллекционирования, как «образцы пролетарских и бур­
жуазных обоев» и даже «амортизированные переходя­
щие знамена» (из последнего, так и не вышедшего при
жизни, романа Вагинова «Гарпоганиана»). Но цензоры
нутром, вернее «верхним чутьем» чуяли, насколько
чужда поэтика вагиновских произведений установлен­
ному эталону, насколько эстетически и стилистически
выпадают они из становящейся монолитом советской
литературы. В тоталитарных структурах сама худо­
жественная форма становится объектом внимания цен­
зуры. Об особом цензорском «чутье» не раз говорил
242


Лебедев-Полянский в уже упоминавшемся выше своем
докладе перед руководителями крайлитов: «Помимознания, тут, конечно, должно быть и чутье. Чутьем сле­
дует угадывать — за какой нерв нужно взять и потя­
нуть. Конкретные указания и директивные линии долж­
ны подкрепляться коммунистическим чутьем... Без чутьяв цензуре двигаться нельзя. Если тогда (имеется в виду
практика дореволюционной цензуры. — А. Б.) умели
читать между строк, то в коммунистическое время ор­
ганы ЛИТа должны научиться читать между букв.
У кого его нет, тот должен охотничье чутье у себя раз­
вивать...» (V — ф. 597, оп. 3, д. 17, л. 89). Добавить к
этому, кажется, уже нечего: в «своем», «товарищеском»
кругу все можно было назвать своими именами...
*

*

*

Помимо указанных выше писателей, жестоким цен­
зурным гонениям подвергались в это время и многие
другие (Зощенко, Федин, Сергеев-Ценский, Бабель, Ча­
пыгин и т. д.). В статье «Подавление литературы»
Джордж Оруэлл писал в 1946 г.: «Именно в точке пе­
ресечения литературы и политики тоталитаризм оказы­
вает на интеллигенцию самое большое давление», и он
совершенно прав — художественная литература всегда,
считалась «передним краем идеологии». Правда, не зная
деталей и документов советской цензуры, он написал
далее: «Ничего подобного точным наукам в настоящее
время не грозит. Это можно отчасти объяснить тем,
что в любой стране ученым легче, чем писателям, вы­
страиваться в затылок своему правительству»13. Но,
как свидетельствуют многочисленные документы, цен­
зурный террор начал уже в 20-е годы проявляться в.
самых различных сферах — и в этом основной, универ­
сальный признак тоталитаризма, и даже в сферах точ­
ных, естественных и технических наук (из более позд­
него времени достаточно вспомнить гонения на генети­
ку и кибернетику). Но уже тогда ряд научных изданий,
был запрещен из-за отсутствия в них «марксистской ме­
тодологии», даже издания по технике. Но так или ина­
че, действительно именно художники слова стали глав­
ными и основными жертвами цензурных репрессий. Мно­
гие из них были изъяты не только из литературы, на
позже из самой жизни, — вместе с огромным пластом
культуры, который возник из небытия лишь в послед­
ние годы.
243>


ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Литература, адресованная «будущим строителям
коммунизма», была объектом особенно пристального и
настороженного внимания. Пастырей, наблюдавших за
ней, становилось год от года все больше и больше. По­
мимо «главлитовской», «общей» цензуры, за ней наблю­
дали различные учреждения: Главполитпросвет, руко­
водимый Н. К. Крупской, так называемый ГУС — Госу­
дарственный ученый совет, созданный при Наркомпросе
в 1919 г., Главсоцвос— Главное управление по со­
циальному воспитанию при том же наркомате и т. д.
Особенно зловещую роль сыграл в судьбах детской ли­
тературы ГУС, первым председателем которого был
заместитель наркома, ведущий марксистский историк
того времени М. Н. Покровский. В положении о ГУСе
он определялся как орган, «осуществляющий общее и
методическое руководство научным и художественным
образованием и специальным воспитание^». Выше уже
говорилось, что без его ведома не могла выйти ни одна
учебная книга. Но в дальнейшем сфера его действий
была расширена: все рукописи книг, предназначенных
детям, должны были еще до Главлита пройти предва­
рительную «экспертизу» в нем, получить соответствую­
щие рецензии, и только в благоприятном случае ру­
копись поступала в органы цензуры. Согласно одному
из циркуляров Главлита, разосланному «на основании
постановления Совета Народных Комиссаров за № 40
от 20 июня 1927 г., установлен следующий порядок из­
дания детских книг. Детская (художественная и науч­
но-популярная) книга будет Гублитами приниматься в
просмотр только при наличии у издательства разреше­
ния Гос. Ученого Совета, куда предварительно и долж­
ны представляться материалы, предназначенные к пе244


чати самими издателями. К разряду детской следует
относить литературу, обслуживающую детей в возрас­
те до 16 лет включительно». В дополнение к нему ука­
зывалось, что «за нарушение вышеуказанного постанов­
ления частные лица подлежат ответственности по ст. 185
Уголовного кодекса РСФСР.., а книги, изданные с на­
рушением настоящего постановления, подлежат конфи­
скации в судебном порядке» (I — ф. 31, оп. 2, д. 54,
л. 52, 60).
Большевики, надо сказать, и здесь не были изобре­
тателями: они, как и в других случаях, взяли все самое
худшее из цензурной практики старого режима. Еще в
1869 г. был создан Особый отдел Ученого комитета
министерства народного просвещения — специально для
борьбы с «развращающим» влиянием литературы «на
умы подрастающего поколения». Почти полувековая
деятельность Особого отдела привела к тому, что из
круга детского и народного чтения были изгнаны мно­
гие шедевры русской литературы. Итог опустошающей
деятельности «педагогической» цензуры — пусть в не­
сколько заостренно-публицистической форме — подвела
известная деятельница в области народного образова­
ния и библиографии А. В. Мезьер: «Школьно-народная
библиотека— это библиотека без русских знаменитей­
ших и известнейших писателей»1. Л. Н. Толстой, хоро­
шо знакомый с этим учреждением (многие его детские
и «народные» рассказы подверглись изгнанию из обще­
доступных библиотек), однажды сказал поэту И. А. Бе­
лоусову, который пожаловался на запрещение Особым
отделом изданного им сборника для детей «Утро». «Так,
значит, ваша книга прошла сквозь цедилку!»2. Особый
отдел действительно занимался
«процеживанием»,
фильтрацией литературы. Осуществляя патерналист­
ский подход к художественным произведениям, заботясь
о «духовном здоровье народа», педагоги-охранители за­
частую предлагали и навязывали взамен достижений
русской классики морализаторские, сюсюкающие рас­
сказы, написанные в псевдонародном стиле, но зато
вполне «благонадежные». Сохранившийся архив Особо­
го отдела, фронтально обследованный в свое время ав­
тором этих строк, дает этому немало доказательств3.
Но здесь нужно указать на одно принципиальное
отличие: если Особый отдел Ученого комитета, выпу­
ская особые «министерские каталоги» книг, допущен­
245


ных в ученические и бесплатные народные библиотекичитальни, ограничивал допуск тех или иных изданий
лишь в означенные библиотеки, то советская цензура
«творчески» развила и ужесточила контроль за выпус­
ком детских книг. Если до революции такие книги всетаки можно было выпустить в обычном порядке — они
могли открыто продаваться, несмотря на отрицатель­
ный отзыв Особого отдела, храниться в библиотеках
«повышенного типа» и т. д., то в новых условиях без
визы ГУСа вообще ни одна книга не могла выйти всвет. Создана была многоярусная машина подавления:
пробиться через эти фильтры стало практически невоз­
можно.
«Очень важный момент на нашем фронте, — настав­
лял своих подчиненных Лебедев-Полянский на упоми­
навшемся уже закрытом совещании руководителей Облкрайлитов, — это детская книга. Скажут: «Как это
так — генеральная линия партии и вдруг — детская кни­
га». Да, это именно должно быть так, мы должны до­
биться полного соответствия с генеральной линией...
Нужно уметь перенести ее на материал, на изображе­
ние, на красочный образ, который бы воспитывал детей,,
который бы подготовлял их способными для строитель­
ства социализма. В детской книжке мы часто видим
еще бабушку с чулком и котика. Зачем нам это нуж­
но? Нам это совершенно не нужно. Сплошь и рядом на­
ша детская литература бесклассова... есть лишь прика­
зы слушаться папу и маму. Пора от этого отказать­
ся (!)... Наша детская литература хуже, чем какая-ни­
будь другая способствует политическому воспитанию.
Тут мы, конечно, должны быть особенно жестоки, не­
смотря на то, что детской книги у нас мало» (V —
ф. 597, оп. 3, д. 17, л. 32).
Мало чем отличались — и по тональности, и по
лексике — от приведенной цензурной рекомендации и
«установки» в отношении детской книги, исходившие
от руководителя Главполитпросвета Н. К. Крупской и
ее сподвижниц на «педагогическом» поприще — главным
образом, жен ряда членов Политбюро. Это была их
безраздельная «епархия». Достаточно привести лишь
некоторые пассажи из статьи Крупской с таким уста­
новочным заглавием — «Детская книга — могуществен­
ное оружие коммунистического воспитания»:
«Совершенно ясно, что необходима непримиримая
246


борьба с детскими книжками, проникнутыми чуждой
идеологией... Классовый враг использует художествен­
ность в своих целях. Художественность не уменьшает,
а увеличивает вред такой книги» и т. п.4.
Крайне подозрительно относился ГУС к русской
классике. Даже ряд произведений Пушкина и Лермон­
това показался ему нежелательным в детской книге.
Так, например, рукопись учебной книги «Земля», адре­
сованной «крестьянской молодежи и деревенским шко­
лам 11-й ступени», вызвала ряд замечаний рецензента.
Среди них — включение в хрестоматию отрывка из «Ка­
питанской дочки»: «Если уж давать его, то надо сопро­
водить комментариями: взятый в отрывочном виде, он
с особенной резкостью выдвигает дворянскую идеоло­
гию рассказчика («бунтовщики», ангельское спокойст­
вие Марьи Ивановны и т. п.» (III — ф. 298, оп. 1, д. 91,
л. 40). Цензоры ГУСа были единодушны со своими дореволюнионными коллегами из Особого отдела Ученого
комитета. Было и существенное отличие: на первый план
выдвигалась обойма произведений, звавших к активной
борьбе. Пока еще не самых худших авторов: в дальней­
шем они черпались у третьеразрядных писателей, иску­
павших недостаток «художественность» своей «идей­
ностью» и «революционностью».
С плоско-примитивных «классовых» позиций рас­
сматривалось творчество замечательных русских авто­
ров, писавших для детей. Так, сама Крупская решила
выступить в роли рецензента ГУСа, дав отзыв на «Сказ­
ки» Д. Н. Мамина-Сибиряка, которые собирался выпус­
тить известный частный издатель Г. Ф. Мириманов в
1928 г. Ей не понравились сказки «Про козла упрямого»
и «Про воробушку — черную головушку». «Надо ска­
зать,— пишет она в своем отзыве, — что в них прогля­
дывает архи-мелкособственническая идеология». В сказ­
ке «Не мое дело» — она нашла прославление «эгоизма».
«Вообще, — замечает она, — в сказках Мамина-Сибиря­
ка изображаются под видом зверей люди-одиночки, ду­
мающие только о себе, люди эгоистические и глупые
холодные резонеры. Многое будет чуждо современному
ребенку...» (III — ф. 298, оп. 1, д. 90, л. 50). Еще более
строга была некая Шулытина. Присоединившись к Н. К.
Крупской в опенке сказок Мамина-Сибиряка, она про­
являет еще большую классовую бдительность, набросив­
шись с особой яростью на прелестную «Сказку о Кома­
247


ре Комаровиче». Основная идея сказки, по ее мнению,,
та, /«что надо во что бы то ни стало выжить того, «кто
в наше болото пришел». «Наша ли это мысль о боло­
те?»— строго вопрошает рецензент, и, конечно, прихо­
дит к выводу, что «не наша» (Там же, л. 52).
В результате Мириманову, как можно полагать, так
и не разрешили издание «Сказок» Мамина-Сибиряка,
хотя до этого и позднее они выходили множество раз.
Помимо «строгих теть» из ГУСа, за детской книгой
наблюдали не менее «строгие дяди», работавшие в по­
литической цензуре. Так, один из них — некий Лев
Жмудский, политредактор ГИЗа, очень серьезно и, ко­
нечно, с классовых позиций, отнесся к такой классике,,
как «Конек-Горбунок» П. П. Ершова. Вот его отзыв:
«Фабула — православный (это всюду автором под­
черкивается Иван-дурак наперекор своим умным со­
братьям становится царем — нельзя лучше сатира на
дореволюционную Россию. Но беда в том, что услуж­
ливый автор, как националист — ненавистник «басур­
ман» и мечтающий о «святом кресте даже на Луне»
(конечно в образе сказочных достижений), глубоко ве­
рует в звезду Ивана-дурака. Не в пример сказкам Пуш­
кина, сказка Ершова лишь лубочная карикатура на них.
По части воспитательной для детей в ней все от реак­
ционного и непедагогического, — здесь все по царю мерится и по боярам. Восхваляется «Царь-надежа», ко­
торого, конечно, народ встречает восторженным «ура».
На с. 42 — даже порнография — царь, «старый хрен»,
жениться хочет: «Вишь, что старый хрен затеял: хочет
жать там, где не сеял! Полно! Лаком больно стал!» На
основании вышеизложенного считаю «Конек-Горбунок»
к выпуску весьма нежелательным, если не недопусти­
мым. 1 декабря 1922 г.» (III — ф. 395, оп. 9, д. 40,
л. 304).
Добавить к этому, кажется, нечего. Замечу лишь,
что бедный «Конек-горбунок», печатавшийся всегда, в
общем-то, свободно, тогда так и не вышел в свет. Лю­
бопытно, что лет за семьдесят до этого «Конек-Горбу­
нок» не смог однажды угодить предшественнику Льва
Жмудского по цензуре, хотя и по мотивам, прямо про­
тивоположным. В 1855 г. Цензурный комитет не позво­
лил выпустить очередное издание ершовской сказки, по­
скольку «в ней встречаются выражения, имеющие при­
косновение к православной церкви, к ее установлениям
248


и к поставленным от правительства властям.., во многих
шуточных сценах приводится имя Божие и употребляет­
ся крестное знамение»5.
Забавно, конечно, обвинение этой сказки в «порно­
графии», но и тут советский цензор был не особенно
оригинален. Оберегая нравственность «детей и народа»,
его дореволюционные собратья порождали настоящие
анекдоты. Прославился на этом поприще цензор начала
XIX в. Красовский, запретивший вполне невинные
«Стансы к Элизе» поэта Олина за строку «У ног твоих
порой для песней лиру строить», заметив «Слишком
грешно и унизительно для христианина сидеть у ног
женщины». В конце этого же века «педагогическая цен­
зура» Особого отдела Ученого комитета не разрешила
включить в одну из школьных хрестоматий пушкинскую
«Сказку о царе Салтане», поскольку их шокировали та­
кие строки:
А потом честные гости
На кровать слоновой кости
Положили молодых
И оставили одних.
Сам Пушкин, пытавшийся так все «...изъяснить,
чтоб совсем не рассердить богомольной важной дуры, на­
шей чопорной цензуры», смеялся бы до упаду, доведись
■ему узнать об этом решении. Не меньшее удовольствие
доставил бы ему, очевидно, и отзыв Льва Жмудского,
запретившего «Конька-Горбунка», так понравившегося
в свое время Пушкину: «Теперь этот род сочинений мож­
но мне и оставить...»
Верхом цензурного идиотизма следует все же счи­
тать историю, разгоревшуюся вокруг... «Курочки-Рябы»
в 1927 г. О ней вполне серьезно спорили сотрудники
ГУСа и Главсоцвоса. Каждое ведомство, находившееся,
напомним, в одном наркомате просвещения, претендо­
вало на единственно верную оценку этой сказки, что
породило даже специальный запрос Главлита в Колле­
гию Наркомпроса: «Главлит обращает внимание Кол­
легии Наркомпроса на противоречия, наблюдаемые в
оценке детской литературы Комиссией по книге при
Главсоцвосе и Деткомиссией при ГУСе. Так, например,
Деткомиссия при ГУСе (читатель уже обратил внима­
ние на нелепые и смешные аббревиатуры — это вообще
249


примета «советского языка». — А. Б.) высказывается
против напечатания «Курочки-Рябы», в то время, когда
Комиссия при Главсоцвосе, наоборот, включает эту
сказку в список, «состоящий из лучшей» литературы,,
одобренной, по словам Комиссии, по темам ГУСа. То
же случилось со сказкой «Белочка». Комиссия при
Главсоцвосе включает эту сказку в число лучшей лите­
ратуры, в то время, когда в сказке проводятся осуждае­
мые ГУСом выраженные классовые противоречия в.
пользу буржуазии. Эти противоречия в оценке со сто­
роны двух комиссий Наркомпроса затрудняют работу
Главлита, о чем и доводим до Вашего сведения.
25.1.1927 г.» (IV — ф. 2306, оп. 69, д. 1581, здесь и да­
лее л. 7, 8, 28—29).
Возглавлявший Наркомпрос Луначарский потребо­
вал объяснений, и они были доставлены Главсоцвосом:
«1. Обе эти книжки разрешены Главлитом. 2. Сказка
о «Курочке-Рябе» помещена в ряде книг для чтения,,
предназначенных для первых классов сельских школ.
Дело педагога объяснить, что золотых яиц куры не не­
сут, и деревенские дети сами это прекрасно знают.
3. В книжке «Белочка» (издание Мириманова) говорит­
ся, что деревенские дети поймали белочку и продали
девочке-дачнице. Белочка была посажена в клетку и
выпущена на волю. Сюжет этой книжечки заимствован,
возможно, из биографии Ленина. Знавшие Ленина в
детстве рассказывают, что он покупал птичек, сажал их
в клетку, а через некоторое время выпускал на волю.
В чем классовый или антиклассовый элемент — непонят­
но. В чем его усмотрел рецензент ГУСа — тоже непо­
нятно».
Мы не знаем, чем же закончилось это курьезное
дело—■«контрдоводов» ГУСа в архиве найти не уда­
лось— и были ли развеяны сомнения растерянных цен­
зоров Главлита. Скорее всего, «Курочка-Ряба» была
все же реабилитирована, так же, как и «Белочка» —
благодаря очень важному прецеденту, имевшему мес­
то в детские годы вождя мирового пролетариата. Но
эта история вышла, вероятно, из стен Наркомпроса, про­
изошла утечка информации, о чем свидетельствует за­
прос с грифом газеты «Правда»:
«Москва. Наркомпрос. Тов. Яковлевой. Лично.
12 февраля 1927 г.
Уважаемый товарищ! Прошу не отказать переслать
250


на мое имя в редакцию газеты «Правда» переписку
о запрещении детской сказочки «Курочка-Ряба». С ком­
мунистическим приветом. — Мих. Кольцов».
Заместитель наркома Яковлева ответила, что «во­
прос этот будет обсуждаться на Коллегии Наркомпроса» и она может «дать ответ по существу» после его
рассмотрения. Очевидно, работавший в «Правде» М. Е.
Кольцов увидел в этой истории колоритный материал
для очередного фельетона, но следов его ни в «Правде»,
ни в других изданиях пока не обнаружено. Скорее все­
го, дело спустили на тормозах, дабы не компрометиро­
вать верховную инстанцию, наблюдавшую за детской
литературой.
Невольно вспоминаются в связи с этим блистатель­
ные строки эпиграммы великого русского философа и
поэта Владимира Соловьева, которым, кажется, суж­
дено оставаться вечным эпиграфом к истории россий­
ской цензуры, и не только к ней:
Благонамеренный
И грустный анекдот!
Какие мерины
Пасут теперь народ!
Еще более активно «пасли» и цензоры Главлита, и
«педагоги» из ГУСа, Главлитпросвета и других инстан­
ций советских писателей 20-х годов, адресовавших де­
тям свое творчество. Среди них — знаменитые имена, и
прежде всего — Корней Чуковский. Его замечательные
•стихотворные сказки и другие произведения преследова­
лись с особой, почти маниакальной жестокостью. Осо­
бенно невзлюбили его высокопоставленные дамы, за­
правлявшие педагогикой и детским чтением, — 3. И. Ли­
лина— жена Г. Е. Зиновьева, К. Т. Свердлова, и сама
Н. К. Крупская. Важно отметить, что их суждения, вы­
сказанные в критических статьях, расценивались как не­
пререкаемые резолюции, как руководства к действию.
Вдохновленная ими, целая армия учителей, журналис­
тов и критиков набросилась на прелестные сказки Чу­
ковского, которые так нравятся детям. Включилась в
эту войну и Н. К. Крупская, напечатав об очень не по­
правившемся ей «Крокодиле» большую статью в «Прав­
де» (1928, 1 февр.). Ее возмутило, что «крокодил целует
ноги у царя-гиппопотама... перед царем он открывает
251


свою душу», строки «Вашему народу я даю свободу, сво­
боду я даю!». «Что вся эта чепуха означает? Какой по­
литический смысл имеет?» — спрашивает она, и добав­
ляет: «Какой-то явно имеет... Я думаю, что «Крокодил»
ребятам нашим давать не надо, не потому, что это
сказка, а потому, что это буржуазная муть». Такое «ав­
торитетное» суждение, свидетельствующее о крайне при­
митивных литературных вкусах жены и соратницы вож­
дя, повлекло, конечно, за собой «оргвыводы»: детские
книги Чуковского начали изымать из библиотек (напом­
ним, что Крупской, как руководителю Главполитпросве­
та, подчинялись тогда все массовые и детские библио­
теки), цензоры стали запрещать очередные их издания.
«Допущенные ко двору», высокопоставленные дамы
приняли даже «Резолюцию общего собрания родителей
Кремлевского детсада», опубликовав ее в журнале «До­
школьное воспитание» (1929, № 4). Они призвали всех
родителей объявить бойкот «чуковщине», тем более —
«в переживаемый момент обострения классовой борь­
бы», когда «мы должны быть особенно начеку и отда­
вать себе ясный отчет в том, что если мы не сумеем
оградить нашу смену от враждебных влияний, то у нас
ее отвоюют ее враги. Поэтому мы, родители Кремлев­
ского детсада, постановили: «Не читать детям этих книг,
протестовать в печати против издания книг авторов это­
го направления нашими государственными издательст­
вами. Призываем другие детские сады, отдельных ро­
дителей и педагогические организации присоединиться
к нашему протесту...»6.
Сам К. И. Чуковский в знаменитой книге «От двух
до пяти» с горечью и сарказмом рассказывает о том,
что пришлось испытать его детским книгам, в частности
переделке «Приключений Мюнхгаузена». По мнению
плоско и вульгарно-социологически мыслящих «руково­
дителей детского чтения», сказка вообще не нужна «со­
ветскому ребенку», «отрывает» его от реальной действи­
тельности, уводя в «мир грез и фантазий». «Вы бои­
тесь,— спрашивал их Чуковский, — как бы эти буффо­
нады не расшевелили в детях чувство юмора? Почему
веселая книга внушает вам такое отвращение, словновы — гробовщики или плакальщики? Или вы во что бы
то ни стало хотите отвадить ваших ребят от чтения и
внушить им лютую ненависть к книге?»7.
Война «чуковщине» была объявлена еще ранее —
252


примерно с 1925 г. Частично перипетии ее уже нашлиотражение в нашей литературе8, но большей частью'
подлинные цензурные документы до последнего времени
таились «за кулисами «Министерства правды», будучи
засекреченными. Они существенно дополняют историю
этой борьбы, и с ними далее познакомится читатель.
Сам Корней Иванович, как и некоторые другие писатели
того времени (см. об этом следующую главу), резко'
протестовал тогда против засилья и своеволия цензуры,
постоянно рождавшей «грустные анекдоты». В августе
1925 г. он писал заведующему Ленгублитом Острецову:
«В Гублите мне сказали, что муха есть переодетая
принцесса, а комар — переодетый принц!!... Этак можно'
сказать, что «Крокодил» — переодетый Чемберлен, а
«Мойдодыр» — переодетый Милюков. Кроме того, мнесказали, что Муха на картинке стоит слишком близко
к комарику и улыбается слишком кокетливо!!. Возра­
жают против слова «свадьба». Это возражение серьез­
ное. Но уверяю Вас, что муха венчалась в Загсе. Ведь
и при гражданском браке бывает свадьба... Мне посо­
ветовали переделать «Муху». Я пробовал. Но всякая
переделка только ухудшает ее. Да и к чему переделы­
вать? Чтобы удовлетворить произвольным и пристраст­
ным требованиям? А где гарантия, что в следующий
раз тот же Гублит не решит, что клоп — переодетый
Распутин, а пчела — переодетая Вырубова?..»9.
По словам Чуковского, «Тараканище» висел на во­
лоске— отстояли, но «Муху» (в Гублите. — А. Б.) от­
стоять не удалось. Итак, мое наиболее веселое, наибо­
лее музыкальное, наиболее удачное произведение унич­
тожается только потому, что в нем упомянуты имени­
ны!!». Свободно издававшиеся до 1925 г. книги писателя,
одна за другой, стали запрещаться в очередном, иногда
4—5-м изданиях. Чуковский пробовал искать защиты у
самого главы цензурного ведомства, полагая (ошибоч­
но, надо сказать), что тот сможет одернуть чересчур
ретивых подчиненных в Ленинграде: «Многоуважаемый
Павел Иванович! — пишет он ему 27 октября 1927 г .—
Заступитесь, пожалуйста! Ленинградский Гублит ни с
того, ни с сего запретил четвертое (!), издание моего«Бармалея». Чем «Бармалей» хуже всех других моих
книг? Всяких мошенников пера и халтурщиков, кро­
пающих стихи для детей, печатают беспрепятственно, а
меня, «патриарха детской книги», теснят и мучают! Пра­
? 53.


во же, эта жестокость — бессмысленна» (V — ф. 597,
оп. 4, д. 79, л. 1).
Но еще ранее И. А. Острецов, начальник Ленгублита, проговорился однажды о «мнении» (знаменитое со­
ветское «Есть мнение!»), сложившемся о Чуковском
«вверху», потому, может быть, что писатель встретил
в разговорился с ним на улице, когда главный ленин­
градский цензор был слегка «под мухой». О злосчаст­
ной запрещенной «Мухе» они и заговорили. «Да неуже­
ли вы не понимаете? — разговорился вдруг Острецов.—
Дело не в одной какой-нибудь книжке, не в отдельных ее
выражениях. Просто решено в Москве — посократить
Чуковского, пусть пишет социально-полезные книжки.
Так или иначе, не давать вам ходу. В Гублит поступили
рецензии обо всех ваших книгах — и там указаны все
ваши недостатки» 10.
Тем не менее, Лебедев-Полянский все же запросил
Ленгублит по поводу «Бармалея»: «Сообщите, по каким
мотивам запрещен Вами
Чуковский — «Бармалей».
К машинописному тексту рукой Полянского сделана
приписка от руки: «Жалуется» (I — ф. 31, оп. 2, д. 55,
здесь и далее л. 76, 77, 203, 204). Ленинградские цен­
зоры ответили, что «книжка 4-м изданием запрещена
на основании отзыва Соцвоса ЛГОНО, прилагаемом
при сем», то есть сектором социального воспитания Ле­
нинградского городского отдела народного образования.
«В Гублит. Печатание 4-м изданием книги Чуковского
«Бармалей» является нежелательным. Еще в 1925 г.
Дошкольной Библиографической комиссией на эту кни­
гу дана была отрицательная рецензия. Комиссия нахо­
дила: мы определенно считаем, что книжки Чуковского
вредны для маленьких детей, так они не в состоянии
■совершенно разобраться в его шутках и принимают, да
и не могут не принимать за правду все его дикие рас­
сказы про животных. Несмотря на мастерские, звучные,
ритмичные стихи, книга для маленьких детей недопу­
стима. Дошкольный инспектор (Махлина)». На таком
уровне — и с точки зрения чиновничьей иерархии, и ком­
петенции, и «педагогических претензий» решалась судь­
ба одной из лучших детских книг...
Вскоре Лебедев-Полянский прислал в Ленгублит
распоряжение: «Вследствие обжалования гр. Чуковским
запрещения Вами его детской книжки «Бармалей» про­
сим объявить автору, что... Главлит затребовал заклю­
254


чения ГУСа об упомянутой книжке. Рассмотрев этот'
вопрос в своем заседании 11/Х-1927 г., Научно-педаго­
гическая секция ГУСа постановила издание книжки от­
клонить». Товарищи из Главного ученого совета оказа­
лись вполне солидарны с дошкольным инспектором
Махлиной, прислав предельно лаконичную выписку иэ
протокола № 1 заседания Комиссии по просмотру дет­
ской литературы: «Слушали: Чуковский. Бармалей. Рис.
Добужинского. Постановили: Отклонить».
Попали сведения о запрещении сказки Чуковского
и в «Список рукописей, не разрешенных Ленгублитом
за 2-й квартал 1927 г.»: «Чуковский. Бармалей. 4-е изд.
Мотивы запрещения: неприемлемость с педагогической,
точки зрения» (I — ф. 31, оп. 2, д. 59, л. 92). 'Как не
вспомнить здесь снова эпиграмму Владимира Соловь­
ева!
Конечно, не один Корней Иванович Чуковский под­
вергался тогда цензурным гонениям, но история его*
мытарств необыкновенно выразительно и точно пере­
дает атмосферу тех лет. Почти все партийные съезды
и конференции уделяли тогда внимание детской литера­
туре, что даже нашло отражение в их постановлениях,
и решениях. Они признают «чрезвычайно необходимым
создание литературы, которая могла бы содействовать
коммунистическому воспитанию юношеских масс», при­
зывают «приступить к созданию литературы для детей
под тщательным контролем и руководством партии с
целью усиления в этой литературе моментов классово­
сти, интернационализма, трудового воспитания»11.
Понятно, эти указания перетекали в практическую
деятельность цензурных инстанций и редакций журна­
лов и издательств. С огромнейшими трудностями проби­
вали себе дорогу в детскую литературу С. Маршак,.
В. Бианки и др. В конце десятилетия развязывается в.
педагогической и рапповской прессе ожесточенная борь­
ба даже против детских стихов Маяковского, которого,
кажется, трудно упрекнуть в отсутствии классового и
революционного накала. Тем не менее, его произведения
для детей были признаны «иеологически неприемлемы­
ми», «возбуждающими отрицательные эмоции» и т. д.12.
Как всегда, последнее слово оставалось за партией,
которая уделяла детской литературе особое внимание.
Вопрос о продукции для детей, выпускавшейся ленин­
градскими издательствами, был специально рассмотрен
255.


в октябре 1926 г. на коллегии Отдела печати обкома.
В резолюции отмечалось, что литература большей
частью «...рассчитана на ребенка из интеллигентной
•семьи». В качестве примера приведен рассказ Чапыгина
«Весна в лесу», «где автор говорит: «Ушло солнце и
небо стало темнее, шелковое как мамино платье». Оче­
видно, что пущенный для усиления эффекта образ «ма­
мино шелковое платье» не рассчитан на ребенка из ра­
бочей и крестьянской семьи» (I — ф. 281, оп. 3, д. 3,
л. 63).
Еще более курьезен отзыв идеологических над­
смотрщиков об известном стихотворении С. Я. Марша­
ка: «В сборнике «Советские ребята» помещено произве­
дение со стихами такого содержания:
Дама сдавала в багаж
Диван, чемодан, саквояж,
Коробку, корзинку, картонку
И маленькую собачонку.
Дальше, по-видимому, в целях изображения наркомпути, таким же размером передают, как собачка
выросла в дороге» (Там же, л. 64). Таким образом, в
•стихотворении Маршака «Багаж» был обнаружен по­
клеп на наше железнодорожное хозяйство... «Писателикоммунисты,— говорится далее, к участию в сборнике
не привлекаются. Вообще в нем не чувствуется стрем­
ление сделать ребенка общественником».
Критике была подвергнута книжная продукция из­
дательства «Прибой», в частности, за выпуск им книг"
Януша Корчака «Приключения короля Матиуша», «содержащую длинный рассказ о добром короле». В за­
ключении делается вывод, что «большим недостатком
является то, что детская книга рассчитана на служило­
го ребенка (! — очевидно, имеются в виду дети из семей
служащих?), необходимо решительно взять линию на
выпуск книг для детей рабочих и крестьян».
И критикой и цензурой взята была под обстрел за­
рубежная приключенческая литература, столь любимая
детьми, — книги Жюль Верна, Стивенсона, Жакколио и
многих других. Издательству «Земля и фабрика» было
поставлено в 1927 г. в вину, что оно «неизвестно для че­
го выкапывает из тьмы прошедших времен роман бур­
жуазного писателя Стивенсона «Остров сокровищ», ко­
торый абсолютно ничего не может сказать ни уму, ни
256


сердцу молодым представителям современного поколе­
ния. Издана книга хорошо, но еще лучше было бы не
издавать ее вовсе»13. Примечательна история с выпус­
ком ленинградским издательством «Красной газеты» из­
вестного романа Луи Жакколио «В трущобах Индии».
В ноябре 1929 г. Главлит прислал в Ленинград секрет­
ное как всегда предписание «не выпускать 2-ю и 3-ю
части книги Л. Жакколио «В трущобах Индии» и про­
следить за тем, чтобы выпущенная 1-я часть в продажу
не поступала (I — ф. 281, оп. 1, д. 46, здесь и далее
л. 58, 60, 67, 72). В этом предписании есть и глухое, но
крайне интересное упоминание о том, что «выпуск Ж ак­
колио является прямым нарушением директивы ЦК
ВКП(б), данной непосредственно издательству в отно­
шении этой книги». Вот на таком уровне решалась судь­
ба этой книги! К сожалению, автору не удалось найти
эту «директиву», но, как можно предположить, роман
был запрещен «за пропаганду и защиту английского
колониализма и империализма». Ленобллит ответил,
что книга задержана в типографии, хотя ему и не из­
вестна директива ЦК. Главлит приказывает все экземп­
ляры книги, «находящиеся на складе, сдать для пере­
работки на бумагу». Это решение было передано Политконтролю ОГПУ, который занимался практическим ис­
полнением экзекуции, и в Главлит было сообщено о
«конфискации и помоле 2-го и 3-го томов книги Л. Ж ак­
колио».
Подозрительность Иностранного отдела Ленгублита доходила до того, что однажды не был пропущен в
СССР том сказок Андресена. Главлит вынужден был
все же «поправить» чересчур ретивых надсмотрщиков,
поскольку «Андерсен — классик и запрещать его произ­
ведения нецелесообразно, несмотря на некоторое при­
сутствие в них мистики» (I — ф. 281, оп. 1, д. 26, л. 155).
* * *
Еще более жестко относилась к детской классике
и приключенческим книгам «библиотечная цензура», о
которой уже заходила речь. По словам Н. К. Крупской,
«необходима непримиримая борьба с детскими книга­
ми, проникнутыми чуждой идеологией, преподносимой
обычно в весьма замаскированной, но очень эмоцио­
нальной форме»14. Ее сподвижница — Н. Херсонская
уже в 1925 г. объявила сказки — «опиумом для народа»,
9 -2 7 3

257


поскольку «в них недостает классового материала... они
затуманивают его, порождают смуту в сознании ребен­
ка», тогда как «нам надо теперь воспитывать отваж­
ных борцов, бодро и смело глядящих на природу»15.
Три волны «очистки» массовых библиотек (1923, 1926
и 1929) от «идеологически чуждой литературы» приве­
ли к тому, что они лишились многих замечательных
книг. Специальная инструкция по пересмотру книжного
состава детских библиотек изъяла из них произведения
Жюль Верна, Эмара, Буссенара, Стивенсона и других
знаменитых авторов. Изымались все дореволюционные
издания, в которых изображалась «буржуазная» семей­
ная жизнь. Не рекомендовалось приобретать сказки Чу­
ковского, Даниила Хармса — за «антиобщественную
тематику. Как писал один из авторов, «С Томом Сойе­
ром пионеру не по пути, поскольку... в книге присутст­
вуют идеалы сытой, праздной и щедрой (!?) от без­
делья и излишеств жизни, которые не вяжутся с идеа­
лами и устремлениями советских людей»16.
История «геноцида» лучшей детской литературы в
советские годы и изъятия ее из библиотек заслуживала
бы особой книги — материала для этого, как архивного,
так и опубликованного на страницах печати, предоста­
точно. Ограничимся сейчас двумя эпизодами, любопыт­
ными тем, что одни и те же книги для детей подверг­
лись остракизму и в дореволюционное, и в советское
время. Первый из них связан с известной дореволюци­
онной хрестоматией крупного педагога В. П. Вахтерова
«Мир в рассказах для детей», не раз издававшаяся
И. Д. Сытиным. В 1923 г. она была переиздана в Смо­
ленске, но вызвала резкий протест самого руководите­
ля тогдашнего Госиздата РСФСР О. Ю. Шмидта. Он
обратил внимание Главлита на то, что «книга издана
без разрешения ГУСа, Госиздата (напомним, что он
имел монополию на издание учебной литературы. —
А. Б.) и, очевидно, без разрешения местного отделения
Главлита». «Цензурно книга абсолютно недопустима:
на с. 17 — ««Молитва сеятеля», с. 37 — «Молитва мате­
ри», с. 4 — «малые сиротки — божьи детки» и т. д. Про­
шу Вашего распоряжения о конфискации настоящегоиздания, немедленного его уничтожения и предания су­
ду виновных в издании. Зав. Госиздатем — О. Шмидт»
(III — ф. 395, оп. 1, д. 388, л. 1).
К сожалению, мы не знаем, чем кончилось это де258


ло, но именно смоленского издания известнейшей хре­
стоматии в библиотеках нет. Основные нападки, как
это видно из отзыва, вызвали хрестоматийные стихи
Никитина и Жемчужникова, печатавшиеся сотни раз.
Но школьная хрестоматия Вахтерова не могла уго­
дить и дореволюционной «педагогической» цензуре,
правда, по мотивам — прямо противоположным. По от­
зыву члена Особого отдела упоминавшегося уже Учено­
го комитета Мироноснцкого, «Мир в рассказах для
детей» был изгнан в 1908 г. из школьных и народных биб­
лиотек. В хрестоматии были обнаружены «тенденциоз­
ность, односторонность»: например, приведены «выдерж­
ки из «Бориса Годунова» о царевиче Дмитрии и само­
званце, но ни слова не сказано о призвании на царство
Романовых», много стихов посвящены «крепостному вре­
мени», мало — «о святых» и т. п. Безапелляционный вы­
вод Особого отдела гласил: «Принимая во внимание все
вышеизложенное и имея в виду, что из книги совершен­
но устранены религиозные и церковные мотивы (что не
помешало, однако, выдвинуть протопопа Аввакума),
признать ее непригодной». И. Д. Сытин пробовал про­
тестовать, считая эти обвинения «облыжными», вызван­
ными стремлением «опорочить книгу», но безуспешно:
она была не допущена в библиотеки школ17. Впрочем,
дело этим и ограничилось: книга Вахтерова открыто
продавалась, в отличие от советского смоленского изда­
ния, которое было пущено под нож.
Не смогла угодить всем режимам и другая доре­
волюционная детская хрестоматия — «Ясная звездочка»,
изданная в Москве в 1907 г. и составленная известным
педагогом и одним из организаторов толстовского изда­
тельства «Посредник» И. И. Горбуновым-Посадовым.
Тот же Мироносицкий нашел ее неподходящей для
школьных библиотек в силу недостатка религиозности
и других просчетов составителя18. Но еще более страш­
ная история приключилась с той же «Ясной звездочкой»
в 1930 г. Ей посвящена специальная статья в «Красном
библиотекаре» под выразительным названием «Суд над
общественной библиотекой»1Э. Суть ее сводится к сле­
дующему. Суд над Московской детской библиотекой
им. Н. В. Гоголя состоялся в результате публикации в
«Правде» фельетона «Вифлеемская звезда», написанно­
го известным партийным публицистом Давидом Заслав­
ским. Написан он от лица якобы рабочего, который при­
"9*

259


нес своему сыну «Ясную звездочку», выданную ему биб­
лиотекой. Он обратил внимание на букву «ять», на «по­
дозрительные и старосветские» рисунки, на то, что вся
она имеет «православный привкус». «Общественность»,,
конечно, должна была «отреагировать» на правдистский
материал, как это было принято, начиная с 20-х годов и
кончая 80-ми. Была создана комиссия, которая «при
первой же попытке» вычистила 450 книг, «идеологиче­
ски вредных» и «устаревших». Она даже заметила, что«религиозно-тенденциозные книжки выдавались пре­
имущественно в декабре, марте и апреле, накануне наи­
более видных церковных праздников, и выдавались они
не случайно, а по многу раз каждая».
В результате этого весь штат библиотеки был уво­
лен и над работниками состоялся даже суд, хотя и «об­
щественный». Некоторые сотрудники пробовали оправ­
дать «Ясную звездочку», утверждая, что «в. ней ничего
особенного нет, что церковные праздники там упомяну­
ты как календарные даты, что коляда дана в описании
самого Гоголя», но тем самым еще более усугубила
свою «вину». Согласно принятой на суде резолюции,
«работники Гоголевской библиотеки провели ряд вред­
ных работ и тем самым объективно являются вредите­
лями»20. Здесь уже слышны непосредственные отзвуки
начавшихся в конце 20-х годов процессов «над вреди­
телями»; впрочем, спустя несколько лет, в годы «Боль­
шого террора», эта история могла бы иметь для биб­
лиотекарей еще более трагичные последствия.
* * *
Приведенные примеры достаточно точно характери­
зуют начавшийся тотальный поход на достижения ми­
ровой культуры. Необходимо было выковать «юного
бойца за дело коммунизма», и книги должны были иг­
рать в этом первостепенную роль. «Проскрипционные»
списки «вредной» литературы, многочисленные поста­
новления и циркуляры Главлита, погромные статьи в
журналах и газетах, — все это служило поставленной
цели. Советские цензоры далеко опередили своих доре­
волюционных собратьев, хотя переклички в их деятель­
ности несомненны. Мы можем обнаружить еще немало
случаев запрещения одних и тех же книг, хотя и с про­
тивоположным знаком. Впрочем, бывали и случаи аб­
солютной солидарности: и те и другие пеклись о «нрав­
260


ственном здоровье детей и народа», преследуя произве­
дения, в которых заметно «уныние», изображение «тем­
ных сторон жизни», отсутствие «здорового начала»,
«бодрости», «оптимизма» и тому подобных необходимых
качеств. В этом суть тоталитарного подхода, когда
«мудрые пастыри» берут на себя руководство букваль­
но всеми сторонами жизни человека, считая его «не­
смышленышем» и «пожизненно несовершеннолетним».
Конечно, за всем этим стоит всесильная власть тотали­
тарного государства, преследующего свои цели, главная
из которых — приведение всех людей к единому знаме­
нателю, полной унификации.
Именно в этом залог успешного функционирования
общества такого типа.


ПРОТЕСТЫ ПИСАТЕЛЕЙ И УЧЕНЫХ ПРОТИВ
ЦЕНЗУРНОГО ПРОИЗВОЛА
К чести русской интеллигенции, большая часть ее
сразу же после октябрьского переворота поняла и осо­
знала суть этого трагического перелома и предсказала
страшные его последствия для страны. Особенно интел­
лигенция пишущая, которая первой почувствовала не­
имоверную, небывалую тяжесть свинцовой плиты насту­
пившего цензурного террора, если не считать некоторой
ее части, оправдывавшей его «существующими обстоя­
тельствами» и даже считавшей его лишь «наказанием»
за «грехи русской интеллигенции» и «вину» его перед
народом. Хорошо известны резкие выступления в защи­
ту свободы слова и печати М. Горького в «Несвоевре­
менных мыслях», В. Г. Короленко в «Письмах к Луна­
чарскому» и др. Писатели и ученые выполнили свой
святой долг — они предупредили о грядущих роковых
последствиях подавления печатного слова, которое не­
избежно приведет в дальнейшем к деградации страны
в интеллектуальном и нравственном отношениях.
Обличение мерзостей цензуры — давняя традиция
русской литературы, начиная с гневной филиппики А. Н.
Радищева в «Путешествии из Петербурга в Москву».
Но более, чем столетняя борьба за свободу печати и
литературного творчества, приведшая к резкому ослаб­
лению цензурного гнета в начале XX века и даже пол­
ному освобождению от него в период между февралем
и октябрем 1917 г., закончилась полнейшим провалом
и поражением. Надо сказать, что на первых порах (см.
очерк 3. Гиппиус «Красная стена») писатели дали яс­
ную и прямую оценку самой сути большевистского отно­
шения к печатному слову, не прибегая к слезливым ж а­
лобам и просьбам. Суть нового режима наиболее на262


глядно проявилась именно в отношении к печати; дру­
гим он быть не может по своей природе.
В дальнейшем, в 20-е годы, протесты писателей и
ученых, хотя и исполненные чувства собственного досто­
инства, имеют несколько иную тональность. Да это и
понятно: во-первых, они обращены уже к самим влас­
тям, от которых зависела участь литературы и науки,
а во-вторых, исходят они от тех представителей интел­
лигенции, которые сознательно остались в России, сде­
лав свой выбор. Первые веяния Нэпа, открытие неза­
висимых, как им казалось, кооперативных и частных
издательств, вызвали определенные надежды на посте­
пенную либерализацию, «смягчение» режима, при ко­
тором можно служить стране и ее культуре. Эта иллюзия
развеялась не сразу, чем и вызваны попытки обра­
щения к властям. Но, как заметит читатель, такие про­
тесты направлены, как правило, «самому» Луначарско­
му, последней надежде писателей (ведь он сам литера­
тор, может понять!). Они жалуются на самодурство и
произвол «исполнителей», «мелких агентов» и случай­
ных выразителей», «дискредитирующих» власть в гла­
зах интеллигенции. Но такое прекраснодушие было
свойственно лишь немногим из писателей; большая
часть их отдавала себе отчет, что дело не в бюрократах-цензорах, а в общей генеральной линии, провозгла­
шенной партией. Тем не менее, загнанные в угол, они
пытались найти хоть какую-то отдушину, нишу в то­
тальной системе запретов, с целью проявить себя в твор­
честве. Но тщетно: тоталитаризм потому и существует,
что не оставляет без контроля и внимания ни одной сто­
роны жизни отдельного человека и всего общества. Сто­
ит вынуть из этой крепостной стены хотя бы один ка­
мень, как она сразу же обрушится, что кстати, и про­
изошло на наших глазах, когда милостиво допущенная
сверху «гласность» и ослабление цензуры привели к
полному разрушению Системы.
Инерция свободы, завоеванной многолетней драма­
тической борьбой русских писателей за свои права, бы­
ла так велика в 20-е годы, что они «не стеснялись» тог­
да отстаивать их, резко протестуя порой против засилья
охранительных инстанций. Разумеется, эти протесты
услышаны были не обществом, а лишь самими литера­
турными «аргусами» (немногие случаи, проникновения
их в печать, о чем говорилось ранее, тотчас же были
263


пресечены главлитовскими циркулярами). Из публикуе­
мых далее текстов лишь два были напечатаны, но пер­
вый из них— очерк 3. Гиппиус — вышел сразу же после
октябрьского переворота, когда большевики не успе­
ли еще полностью задушить независимую печать, а дру­
гой— «Докладная записка Всероссийского Союза Пи­
сателей» — напечатан в качестве приложения к упоми­
навшейся выше брошюре П. Витязева о положении
частных издательств, вышедшей тиражом в 700 экземп­
ляров и впоследствии конфискованной. Остальные до­
кументы остались погребенными в архивах, в основном
в личном фонде Лебедева-Полянского.
Примета времени в том, что эти протесты и жало­
бы адресованы чаще всего лично руководителю Глав­
лита или наркому просвещения. Иногда писатели и уче­
ные пытались найти защиту от цензурного произвола
у Горького. Так, например, в 1928 г. ленинградский
профессор С. Н. Чеботарев посылает свою жалобу од­
новременно в Главлит и Горькому, подробно расска­
зывая о своих мытарствах в связи с попыткой издать
книги по истории религии и земледелия. «Считаю все
действия Обллита (Ленинградского. — А. Б.), — пишет
он, — в корне неправильными, нелогичными, абсурдны­
ми и даже вредными. В обллите дело обстоит неблаго­
получно, о чем через Вас я заявляю открыто и протес­
тую против произвола, который там царит» (I — ф. 281,
оп. 1, д. 39, л. 128—130). Ответов на этот протест в
архивах найти не удалось, но, судя по тому, что книга
довольно известного ученого в области религиоведения
С. Н. Чеботарева (им в авторском издании был выпу­
щен в 20-е годы ряд книг по такой тематике) отсутст­
вует в библиотеках, его жалоба оказалась безрезуль­
татной.
Начальник Главлита не гнушался посылать в ЦК
прямые политические доносы на писателей, пытавших­
ся отстаивать свободу творчества. В «Докладной запи­
ске о деятельности Главлита в 1925 г.», адресованной в
ЦК РКП (б), Лебедев-Полянский пишет: «Определен­
ный и твердый подход к писателю вызывает, естествен­
но, в писательской среде злобное отношение к Глав­
литу. Оно вылилось у Вересаева в следующих строках:
«Общий стон стоит почти по всему фронту современной
русской литературы. Мы не можем быть самими собою,
нашу художественную совесть все время насилуют, на­
26 Ф


ше творчество все больше становится двухэтажным; од­
но мы пишем для себя, другое — для печати. В этом —
огромнейшая беда литературы, и она может стать непо­
правимой: такое систематическое насилование художе­
ственной совести даром для писателя не проходит. Та­
кое систематическое равнение писателей под один ран­
жир не проходит даром для литературы. Что же гово­
рить о художниках, идеологически чуждых правящей
партии! Несмотря на чуждость, нормально ли, чтоб они
молчали? А молчат такие крупные художники слова,
как Ф. Сологуб, Макс. Волошин, А. Ахматова. Жутко
сказать, но если б у нас сейчас явился Достоевский, та­
кой чуждый современным устремлениям и в то же 'вре­
мя такой необходимый в своей испепеляющей огненности, то и ему пришлось бы складывать в свой письмен­
ный стол одну за другой рукописи своих романов с за­
претительным штампелем Главлнта» (V — ф. 597, оп. 3,
д. 10, л. 22).
В отличие от подавляющего большинства других
писательских протестов, эти слова Вересаева проникли
тогда в печать — в подборке «Что говорят писатели о
постановлении ЦК РКП (б)», опубликованной в 1925 г.
в журнале «Журналист»1, причем с весьма любопытной
преамбулой «От редакции»: «Единодушное одобрение
линии ЦК партии со стороны писателей различных ху­
дожественных направлений и литературных организа­
ций делает тем замечательнее некоторые отдельные вы­
сказывания старых писателей против «руководства» и
«руководительства». Такие отклики, как например, Вере­
саева, Ив. Новикова и других представляют тот инте­
рес, что они выявляют настроения небольшой группы
писателей, которые до сих пор воспринимают нашу со­
ветскую действительность все еще не без глухого недо­
вольства». «В этих речах против «руководства», в этих
попытках изобразить замученную русскую литературу,
сгорающей на жертвенном огне редакторской и цензор­
ской ограниченности, слышны на самом деле все те же
старческие ворчливые припевы о «систематическом на­
силовании писательской свободы...» Но, с удовлетворе­
нием отмечает, редакция журнала, «все же основной
массив современной литературы на стороне революции
и готов искренно творить в унисон с революцией».
И верно: уже тогда начиналась эра единомыслия — в
подборке помещены высказывания Н. Асеева, А. Безы­
265


менского, Л. Леонова и даже Андрея Белого, одобряю­
щих постановление ЦК от 18 июня 1925 г. «О политике
партии в области художественной литературы»2.
Лишь немногие писатели проявили гражданское
мужество, возвысив свой голос против административ­
ного вмешательства в творчество. Диссонансом в общем
одобрительном хоре прозвучали слова В. В. Вересаева,
указавшего на «основную болезнь, разъедающую совре­
менную литературу, — отсутствие у современных писа­
телей художественной честности. Вызывается эта бо­
лезнь совершенно невозможными требованиями, предъ­
являемыми писателю инстанциями, от которых зависит
напечатание его вещей. Цензор говорит романисту:
«Этого несимпатичного коммуниста сделайте беспар­
тийным, в душу этой беспартийной героини внесите по­
больше разложения; этого симпатичного коммуниста
сделайте поумнее — тогда я ваш роман пропущу. Все
время цензоры тведят писателям: «Почему вы не ком­
пенсируете темных явлений светлыми?» ...Вот приносит
поэт редактору задушевное, глубоко оригинальное свое
стихотворение. — «Нужно, товарищ, писать на актуаль­
ные темы. Посмотрите, например, на героическую борь­
бу китайского пролетариата, — какая благодарная те­
ма!»
Самому Вересаеву был, конечно, недоступен упо­
минавшийся уже ранее «Секретный бюллетень Главли­
та» за 1923 г., разосланный членам Политбюро ЦК, но
в нем специально выделен его роман «В тупике», опуб­
ликованный тогда в сборниках «Недра». В частности
отмечено, что в 1-й части романа «революционная
власть, большевики, выступают отрывочно, в чертах не­
привлекательных и грубых. Во 2-й части романа эта тема
значительно сгущена. Черты произвола, самоуправства
представителей новой власти... позволяют читателю рас­
шифровать заглавие романа и в приложении к револю­
ции, вызвавшей темные силы (по толкованию автора)...
Роман Вересаева требовал бы, по мнению Главлита, су­
щественных поправок» (I — ф. 31, оп. 2, д. 13, л. 105).
Возвращаясь к подборке высказываний писателей
о постановлении ЦК о художественной литературе, от­
метим, что все же не все они впадали в своего рода
эйфорию по поводу его «относительного либерализма»,
в частности, таких пунктов постановления: «Если в ру­
ках пролетариата уже теперь есть безошибочные крите­
266


рии общественно-политического содержания любого
литературного произведения, то у него нет никаких опре­
деленных ответов на все вопросы художественной фор­
мы», «партия должна терпимо относиться к промежу­
точным идеологическим формам, терпеливо помогая
этим неизбежно многочисленные формы изживать в про­
цессе все более тесного товарищеского сотрудничества
с культурными силами коммунизма», и т. д. Привлек в
этом постановлении призыв партии проявлять «терпи­
мость по отношению ко всем тем литературным про­
слойкам, которые могут пойти с пролетариатом и пой­
дут с ним». За всеми этими «либеральными» призывами
скрывалась потаенная борьба между различными пар­
тийными группировками. Справедливая оценка этому
документу дал современный критик, предупредивший,
что «слишком серьезно воспринимать резолюцию ЦК
РКП (б) «О политике партии в области художественной
литературы» (1925) нельзя: художественной литерату­
рой управляли не декларации (даже эта, числящаяся
«гуманной», с лучшими намерениями составления Н. И.
Бухариным и почему-то при участии М. Ф. Фрунзе), а
тактика борьбы с политическими конкурентами на крем­
левском Олимпе» 3.
Такой эйфории, которую разделяло официально со­
ветское литературоведение на протяжении многих деся­
тилетий, не поддался тогда и Борис Пастернак. В упо­
минавшейся ранее подборке в «Журналисте» 1925 г.
помещено такое его суждение о постановлении ЦК:
«Право авторства на нынешний стиль недавно принад­
лежало цензору. Теперь он его разделил с современным
издателем. Философия тиража соседствует с фило­
софией допустимости. Они охватили весь горизонт. Мне
нечего делать. Стиль эпохи уже создан. Культурной ре­
волюции мы не переживаем. Мы переживаем культур­
ную реакцию... Все мои мысли становятся второстепен­
ными перед одной, первостепенной: допустим я или не­
допустим?»
Трагическая участь художника в наступивших ус­
ловиях была ясно осознана и другими крупнейшими
писателями. Еще в 1921 г. Евгений Замятин в статье
«Я боюсь» писал о том, что наступила пора «юрких»
писателей, а тот, кто «не может стать юрким, должен
ходить на службу с портфелем, если он хочет жить.
В наши дни в Театральный отдел с портфелем бегал бы
267


Гоголь; Тургенев во «Всемирной литературе», несом­
ненно, переводил бы Бальзака и Флобера; Герцен чи­
тал бы лекции в Балтфлоте, Чехов служил бы в Комздраве...» Картина, нарисованная Замятиным, — в свете
событий 30-х годов — выглядит еще достаточно благост­
ной: в годы Большого террора многие писатели не толь­
ко были лишены права заниматься хоть каким-то интел­
лектуальным трудом, но были уничтожены физически.
«Я боюсь, — заканчивает Замятин свою статью, — что
настоящей литературы у нас не будет, пока не переста­
нут смотреть на демос российский, как на ребенка, не­
винность которого надо оберегать. Я боюсь, что настоя­
щей литературы у нас не будет, пока мы не излечимся
от какого-нибудь нового католицизма, который не мень­
ше старого опасается всякого еретического слова. А ес­
ли неизлечима эта болезнь — я боюсь, что у русской
литературы одно только будущее: ее прошлое»4.
Через десять лет другой крупнейший русский пи:
сатель возвысит свой голос против всевластия цензуры,
а именно Михаил Булгаков в своем знаменитом отча­
янном письме в Коллегию ОГПУ с требованием напра­
вить его «Правительству СССР» (март 1930 г.). При­
мечательно, что первым читателем этого письма — Ген­
рихом Ягодой — жирно подчеркнуты следующие фразы
Булгакова: «Борьба с цензурой, какой бы она ни была
и при какой власти она ни существовала, мой писатель­
ский долг, также как и призывы к свободе печати.
Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что если
кто из писателей вздумает доказывать, что она ему не
нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей,
что ей не нужна вода...»
Кажется, это последний писательский протест про­
тив цензурного террора: затем наступает сорокалетнее
молчание — вплоть до писем Солженицына съезду Сою­
за Советских писателей, вплоть до его Нобелевской лек­
ции и других произведений.
Автор счел своим долгом познакомить читателя с
полными, как правило, текстами писательских протестов
против цензурного террора 20-х годов, подавляющая
часть которых до сих пор покоилась в архивах и оста­
лась неизвестной. Исполненные бесстрашия, чувства соб­
ственного достоинства и благородства, эти письма-про­
тесты до сих пор таят в себе непреходящий нравственный урок.
268


1. ЗИНАИДА ГИППИУС. КРАСНАЯ СТЕНА

Хотелось бы мне знать, кто в наше время так прямо
и скажет: «а я против свободы слова». Сам Бонч-Бруе­
вич— спросите его!—-непременно заявит, что он всегда
«принципиально стоял за свободное слово». И все его
верноподданные окажут, с убежденностью, что Бонч— за
всяческую волю. Да так оно и есть. Мы можем, конеч­
но, внести поправку и возразить Бончу с присными та­
ким пушкинским стихом —
«Ты для себя лишь хочешь воли...»
Однако, при всей существенности, поправка эта ни­
каких изменений в действия того же Бонча не внесет и
внести не может по очень простой причине: Бонч и Лу­
начарский, как Ленин и Троцкий, с Мстиславским на
придачу — все они действуют, со своего места, с полной
логическою последовательностью. А место — обязывает.
На чем стоишь — оттуда и говоришь (или действуешь).
Запрещение газет, отмена всей печати, кроме больше­
вистской,— дело десятое для наших «властителей тел»;
однако, если б они и по отношению к печати повели се­
бя иначе, как-нибудь, в какой-нибудь мере по челове­
чески,— то пришлось бы сказать, что случилось нелад­
ное: или их логика покинула, или они — логику. Пожа­
луй, и мы, на этот беспорядок глядя, спутались бы.
А теперь, слава Богу, все ясно. Все идет хорошо. Те­
перь, во-первых, мы в каждый данный момент можем
вешать чисто физическую силу «правительства»: если
одна прорвавшаяся газета вести, допустим, золотник,
а в день три прорвавшихся — можно сказать, что до
совершенства силе «правительства» не хватило трех зо­
лотников. Ибо совершенная физическая сила данного
Бруевича должна совершенно уничтожить всякую пе­
чать.
Это первая ясность. Вторая ясность, самая цен­
ная,— ясность с у щ е с т в а нашего «правительства».
Если мы поняли, что оно должно запрещать все, и
не м о ж е т действовать по-человечески, то мы и сущ­
ность его поняли. И методы борьбы найдены будут со­
ответственные...
По-человечески?
Вот три строки из моей «Современной Записи» от
4 ноября 16 года: «...сегодня буквально всем закрыли


рот. Даже правым; даже попытки сказать что-нибудь
окольными словами — все было истреблено. Вечером из
цензуры позвонили: «вы поменьше присылайте: нам
приказ поступать п о - з в е р с к и » .
И год минул. Завершается круг. Правда, год тому
назад «зверство» понималось не так реально; перед се­
годняшним оно кажется несколько платоническим или
щенячьим; белую бумагу позволяли выпускать; красны­
ми чернилами орудовали; а нынче уже не до чернил,,
когда у горла каждого редактора, почти каждую ночь,
самая реальная винтовка. Это, конечно, разница. Два
ноября — «два орешка под единой скорлупой», а то раз­
личие, что в нынешнем уже льются не чернила, и не
клюквенный сок, — показывает лишь, что орешек — ны­
нешний — погорче и потверже.
Очень хорошее дело — протест. Святое дело. Мы,
пишущие, всегда протестовали против насилия над сло­
вом. Я даже не знаю, когда мы не протестовали. Разве
уж, когда, временами, так тебя прихлопывали, что дух
занимался и язык отнимался. А отдышимся — и опять
протестуем. Святое дело. Впрочем, нет — святой порыв;
порыв, ибо как раз дела-то из наших протестов никог­
да не выходило. Надо же сказать правду, нечего ее сты­
диться, нечего себя обманывать: есть такая стена, ко­
торую не прошибешь «горячим словом убежденья», да­
же самым разгорячим. Мы десятки лет орали, пищали,
кричали ей эти «горячие слова» о свободе печати,—
а стена, хоть за два месяца до падения (не от наших
протестов!) на ту же печать спокойно глядела «по-звер­
ски». И должна была, не могла иначе, такое свойство
стены, пока она стоит.
Стоит она перед нами и сейчас. Та же, только не
белая, а красная. Это, т. е. что она стоит и она та же —
одно это и важно. Будем трезвы, будем мудры, пере­
станем обманывать себя: уничтожение, истребление сво­
боды слова — есть лишь частность, лишь следствие, од­
но из множества других, непобедимо вытекающее из
первопричины. Это лишь оспенный нарыв, и он не прой­
дет ни от какого вазелина, пока не пройдет оспа. От
белодержавия — зверство белое над словом; от краснодержавия — зверство красное. Любого цвета «державие», со всеми его железнологическими следствиями и
зверствами, — сметается только революцией. Только си­
ла побеждает насилие. Есть такие явления; бывают та­
270


кие моменты в истории, когда лишь сила внешнего уда­
ра пробуждает силу внутреннего...
Да, наши протесты против удушения свободной пе­
чати, наши жалобы, наши возмущения, в каких бы го­
рячих и убедительных словах они не выражались, пря­
мой своей цели не достигнут. В этом смысле они бес­
полезны. Так что же, молчать? Сидеть под подушками,
вернее — под досками лежать, на которых сидят пирую­
щие татары, и ждать? Нет, нет! Уже потому нет, что
молчать мы все равно не можем. Когда режут — чело­
век кричит, хотя бы это было бесцельно. Нас режут, и
мы кричим, и будем кричать. Вот и все.
А, может быть, и не дорежут. Может быть, не ус­
пеют...
26 ноября 1917 г.5.
2. Протесты Всероссийского Союза Писателей
Документ 1.
Докладная записка Всероссийского Союза Писа­
телей Народному Комиссару Просвещения А. В.
Луначарскому
Русское писательство три года ждет, что Советская
Власть обратит внимание на условия, в которых гнету­
ще и мучительно бьется живая русская литература.
Мы надеялись, что процесс восстановления государства
и общей культурной жизни страны будет сопровож­
даться восстановлением нормальных условий существо­
вания русской литературы, и что русскому писателю
вновь будет возвращено «право на книгу» и «право на
читателя», — право видеть свою рукопись отпечатанной
и дошедшей до всенародных читательских слоев.
Между тем, этого до сих пор не случилось, Усло­
вия, в которых русское писательство находилось эти
три года, не улучшаются, а ухудшаются. Доступ к ти­
пографиям не расширяется, а суживается. Последние
рукописи ныне снимаются с очередей и возвращаются
авторам. Русская художественная, критическая, исто­
рическая философская книга окончательно замуровы­
вается. Русская литература перестает существовать. Из
явления мирового значения она превратилась в явление
комнатного обихода, для небольшой группы лиц, имею­
щих возможность услышать друг друга за чтением сво­
271


их рукописей. История не забудет отметить того факта,
что в 1920 г., в первой четверти века ХХ-го, русские
писатели, точно много веков назад, до открытия книго­
печатания, переписывали от руки свои произведения в
одном экземпляре и так выставляли их на продажу в
двух-трех книжных лавках Союза Писателей в Москве
и Петрограде, ибо никакого другого пути к общению с
читателем им дано не было6. И это в то время, жогда
на руках у русских писателей недвижно, не превраща­
ясь в книги, лежит сейчас (по данным Всероссийского
Союза Писателей) около полутора тысяч приготовлен­
ных к печати рукописей художественного и литератур­
но-критического порядка, и в то самое время, когда ти­
пографии, все взятые Государственной Властью в свое
ведение, выпускают сотни тысяч всяческих изданий.
Нам понятно, что политическая государственная
власть в первую голову и преимущественно посылает в
читательские массы то, что соответствует политическим
потребностям дня: нам понятно, что в годины револю­
ции это стремление принимает всезахватывающие фор­
мы. Но мы знаем также, что на Государственной Вла­
сти лежит не уничтожаемая никакими обстоятельствами
обязанность обеспечить литературному творчеству стра­
ны, как и всякому художественному творчеству вообще,
возможность существования. И, однако, в то время, как
Советская Власть принимает ряд мер, чтобы оградить
жизнь других видов творчества от омертвения, — лите­
ратура оставляется в тисках и молчании. Почему, — мы
этого не знаем, но мириться с этим не можем.
Мы понимаем также, что жесточайшая разруха,
которую переживает Россия, — недостаток бумаги, из­
ношенность типографий, — должны вызвать сокращение
работы печатного станка, и мы сознательно мирились
с этим сокращением, как с неизбежностью. Но мы не
можем примириться с тем, что отныне, в этом урезан­
ном запасе русскому писательству уже не отводится
никакой доли, и что именно теперь, когда страна начи­
нает оправляться от бурь, политика Государственного
Издательства, монополизировавшего все русское кни­
гопечатание, делает молчание живой русской литерату­
ры явлением п р и н ц и п и а л ь н ы м : для русского
писательства книг нет, ибо оно д о л ж н о молчать.
Мы с негодованием видим, что невольное стеснение ли­
тературы превращается в ее сознательное умерщвление.
272


Мы пытались прибегнуть в это тяжелое трехлетие
к самопомощи, мы создали издательство, составленное
из самих писателей, мы внутренне укрепили и расшири­
ли писательские издательства, существовавшие до ре­
волюции, мы старались морально, авторитетом русского
писательства отстоять перед Советской Властью не­
сколько лучших частных издательств, связанных живой
и непосредственной связью с крупнейшими литератур­
ными силами страны и имеющих бесспорные, порой
блестящие заслуги перед русской литературой, мы — на­
деялись, что таким образом удастся обеспечить хотя"
бы в эти отдушины приток свежего воздуха до той по­
ры, пока русской книге удастся стать на ноги. Что же?
Мы выдержали три года борьбы за существование для
того, чтобы потерять и эти последние возможности соз­
давать русскую писательскую книгу: ныне закрывают
издательства, отбирают наши последние запасы бума­
ги, запирают наши типографии, прекращают набор ру­
кописей, аннулируют уже данные разрешения на изда­
ния, даже отказываются от контрактов, которые органы
власти, в качестве представителей Государства, заклю­
чали с писательскими коллективами и издательствамина потребу самого Государства.
Мы не можем предугадать, что будет дальше, и неокажется ли писательское слово еще в худших услови­
ях, но так жить русскому писателю более невозможно.
Мы обращаемся поэтому к Вам, как к лицу, ответст­
венно руководящему сейчас государственным строи­
тельством культуры, с этим заявлением для того, чтобы
поставить перед высшей властью страны на очередь дня
вопрос о судьбах русской литературы. Нужна законода­
тельная ясность. Надо прекратить систему недоговорен­
ностей и колебаний. Надо покончить с проявлениями
произвола над литературой. Надо обеспечить возмож­
ность связи ее с читателем. Русская литература долж­
на жить и ее голос должен быть слышен.
Всероссийский Союз Писателей.

■
'

По поручению Союза: П. Н. Сакулин, В. Л. ЛьвовРогачевский, А. М. Эфрос, Л. Я. Гуре­
вич, А. Н. Чеботаревская, Вера Фигнер7.
17 декабря 1920 г. г. Москва.
273=


Документ 2.
-Всероссийский Союз
Народный Комиссариат
Писателей
Просвещения.
30 декабря 1921 г.
А. В. Луначарскому
Москва.
Ровно год тому назад, в декабре 1920 г., Всерос­
сийский Союз Писателей обратился к Народному Ко­
миссариату Просвещения с заявлением, указывающим,
что условия, в которые поставлена русская литература,
привели к ее вымиранию. Этими условиями были, с од­
ной стороны, внешние, типографские препятствия к вы­
пуску книг в свет, а с другой стороны и в первую го­
лову, та дезорганизационная деятельность Государст­
венного Издательства с ее произволом и неумелостью,
которая с тех пор многократно была красноречиво ос­
вещена и осуждена. Заявление настаивало на законо­
дательном упорядочении положения, и на фактическом
устранении тех преград, которые ставила существова­
нию литературы деятельность Государственного Изда­
тельства.
Понадобился целый год, чтобы борьба с Государст­
венным Издательством за жизнь русской литературы
дала первые положительные результаты. Однако, не­
ожиданным следствием этого упорядочения и расшире­
ния внешних условий ее существования, оказалось ус­
тановление таких внутренних рогаток, которых русская
литература не знала за все предшествующее время, в
самые тревожные времена революции. Когда шла ре­
шающая борьба во внешней и гражданской войне, не
было такого гнетущего и капризного надзора, какой ус­
тановила сейчас в своей практике возрожденная цензура.
Дело идет не о цензуре политической литературы:
раз в стране по принципу устранена политическая сво­
бода слова, все последствия этого неизбежны. Но Все­
российский Союз Писателей говорит сейчас о цензуре
над литературным творчеством, стоящим совершенно в
стороне от политической борьбы, о цензуре над русской
художественной и гуманитарной литературой. Ничего
подобного тому, что установила сейчас цензурная прак­
тика, русские писатели не испытывали со времени са­
мого большого развития цензурного гнета, в первой по­
ловине прошлого века.
Давно были симптомы того, что и в эту область
.274


творчества могут быть перенесены страсти и ослепления;
политической борьбы; может быть красноречивейшей.
ссылкой будет то, что писал сам Народный Комиссар.
Просвещения по этому поводу: «Человек... который ска­
жет «долой все эти предрассудки о свободе слова, на­
шему коммунистическому строю соответствует государ­
ственное руководство литературой, цензура есть неужасная черта переходного времени, а нечто присущее:
упорядоченной
социализированной социалистической
жизни», — тот, кто сделает из этого вывод, что сама
критика должна превратиться в своего рода донос, или
пригонку художественных произведений на примитивна
революционные колодки, тот покажет только, что под
коммунистом у него, если его немного потереть, в сущ­
ности сидит держиморда, и что сколько-нибудь подойдя,
к власти, он ничего другого из нее не взял, как удо­
вольствие куражиться, самодурствовать, и в особенно­
сти тащить и не пущать... Эти симптомы, конечно, есть,
и у нас, не может их не быть, — слишком мы малокуль­
турный народ. Угроза превращения сильной пролетар­
ской власти, в младших агентах и случайных выразите­
лях, в полицейщину... появится налицо и надо ее вся­
чески избегать» («Печать и революция», № 1).
К изумлению и скорби русского писательства, прак­
тика новой цензуры буквально осуществляет все то, что*
предусматривает в этих строках Народный Комиссар
Просвещения. Уже нельзя указать границ цензурному
усмотрению. Нет никаких норм, которые были бы про­
ведены между дозволенным и недозволенным. Поэтому
цензура оценивает даже такие невесомые величины, как
настроения, вычитываемые между строк, и запрещает
рассказы и стихотворения, настроение которых цензору
не правится. Возрождаются худшие анекдоты, занесен­
ные когда-то в историю русской цензуры: в аракчеев­
ские времена «красную девицу» цензура переделывала
в «прекрасную девицу»; нынче цензор, гр. Лебедев-По­
лянский, читая в рассказе Вл. Лидина строчку «на за­
валинке сидели красноармейцы, командиры, сестры в
белых платочках», полагает решение: выбросить сестер
вовсе, или указать, что белогвардейские8. Истинно-ли­
рический рассказ Бориса Зайцева «Уединение» запре­
щен за неподходящее настроение, за «отсутствие осно­
вательности в рассказе», как объяснил сам цензор ав­
тору. Из столь же интимно-лирических стихотворений'
75


ТТ Петровского изъяты цензором те, которые опять-та­
ки пришлись ему не по душе из-за того же неподходя­
щего настроения, в соответствии с чем он сделал, кста­
ти, купюры в предисловии, написанном Ю. И. Айхенвальдом, где были ссылки на изъятые стихотворения9.
Так политическая цензура присвоила себе функции
литературной критики. В статье А. Эфроса цензором
Ландером запрещен к печати абзац, указывающий на
двойственность типа русской культуры: низкий, домо­
рощенный, и высший, имеющий всемирный уровень. Так
политический цензор присваивает себе функции исто­
рика культуры. В статье Н. Эфроса10 цензор наложил
запрет на утверждение, что Малый театр является дра­
гоценным наследием прошлого русского театра. Так по­
литическая цензура присваивает себе функции теат­
ральной критики.
В библиографическом бюллетене издательства «За­
друга» запрещены рецензии А. А. Кизеветтера на кни­
ги проф. Платонова о Борисе Годунове11, академика
Шахматова о происхождении русского племени12, про­
фессора Готье о смутном времени13, ибо, по заявлению
цензора Полянского редактору журнала, рецензия А. А.
Кизеветтера на книгу Платонова не совпадает с рецен­
зией на нем М. Н. Покровского, прочитанной цензором
в журнале «Печать и революция»14, и что то же может
быть с остальными рецензиями. Так политическая цен­
зура присваивает себе функции последнего судьи в во­
просах научного историоведения, соединяя это высокое
притязание с редким проявлением духовного серви­
лизма.
Совершенно запрещены книги Н. А. Бердяева «До­
стоевский» и «Конец Ренессанса» — за религиозное ми­
ровоззрение автора15. Так политическая цензура при­
своила себе функции последнего судьи в вопросах рели­
гиозной совести, уже нарушая даже Советскую Консти­
туцию, провозгласившую и действительно соблюдавшую
не только свободу вероисповедания, но и свободу рели­
гиозной проповеди16.
Из накопившихся фактов цензурной практики Все­
российский Союз Писателей приводит здесь, конечно,
самые типические, но он считает нужным сейчас же
подчеркнуть, что эта практика буквально с каждым
днем становится все шире и безудержнее, и что это
заявлением могло бы быть обширным собранием анеп-276


дотов вышеприведенного типа, если бы не сознание, что
дело не в их арифметическом количестве, а в том, что
они являются симптомами быстро развивающейся и
обычной болезни, которая коренится в организме вся­
кой цензуры.
Союз Писателей знает, конечно, что единственным
средством не подвергать русскую литературу проявле­
ниям этой болезни было бы установление ее ответствен­
ности перед судами Республики за преступления печати
против законов и установлений страны. Но Союз не
скрывает от себя, что добиться этого удастся не сразу
и не столь скоро. Однако даже и в тех условиях, в ко­
торые Правительством поставлена сейчас деятельность
русской литературы, можно сделать очень многое, что­
бы ослабить пароксизм цензурной болезни. Для этого
надо ввести цензуру в ее естественные рамки. Пр авительство должно точно очертить сферу ее деятельности
и методы ее проявления. Оно должно поставить предел
ее капризам и ее произволу. Цензура должна быть по­
литическим сторожем у ворот литературы, а не хозяи­
ном в ее доме.
Правление Всероссийского Союза Писателей:
Борис Зайцев, Иван Новиков, Ю. Айхенвальд,
И. Жилкин, Абрам Эфрос, И. Матусевич, С. Поля­
ков, В. Льво-Рогачевский, Ник. Бердяев, Вл. Ли­
дин 17.
Документ 3.
Народному Комиссару Просвещения А. В. Луначар­
скому
В порядке служебном, на присланные жалобы Все­
российского Союза Писателей мы могли бы ответить
весьма кратко, (поскольку) они носят заведомо вздор­
ный характер со значительной долей сознательной лжи.
Но так как они все-таки имеют «исторический» харак­
тер и, вероятно, распространяются среди литературного
мира, а может быть уже сданы в зарубежную печать,
мы считаем своим долгом осветить все существо вопро­
са и выяснить политическую сторону дела.
1. Заявление Всероссийского Союза Писателей име­
ет несомненный характер политического выступления,
определенно — декларации на тему о свободе слова с
добавлением истории их борьбы с Советской Властью
277


и даже увенчавшейся победой, как они пишут. Их самовозбужденные вопли, что писатели еще никогда не
испытывали такой тяжести цензуры, как сейчас, умела
подкрепленные цитатой из Вашей статьи, рассчитаны
на определенный эффект в обывательской среде у нас
и за границей. Ясно, что их строки писаны не для того,,
кто знает, что такое пролетарская революция и дикта­
тура пролетариата, какую бы невинную позу авторы не
принимали. Это выступление организовать было тем
легче, что в Правлении, а кажется и во всем Союзе, нет
ни одного коммуниста.
2. Стремление с невинным видом представить дела
так, что «зло» в «низших агентах», которые насаждают
«полицейщину» и «аракчеевщину», скрывает в себе по­
пытку одних работников Политотдела заменить други­
ми, дискредитировать Советскую Власть и писать дек­
ларации о дальнейших победах.
По существу все декларации являются сознательной
и злостной клеветой. Все сотрудники Отдела являются
коммунистами, людьми образованными, политически
воспитанными несомненно больше жалобщиков, и к то­
му же литераторы. В затруднительных случаях мы об­
ращаемся к коммунистам-специалистам и обсуждаем
вопрос коллективно, давая читать рукописи нескольким
товарищам. Кроме того, Вам должна быть хорошо из­
вестна политическая, литературная и культурная дея­
тельность товарищей, официально возглавляющих от­
дел, тт. Мещерякова и Полянского, чтобы с недоверием
отбросить подобные документы враждебных нам людей;
3. В своей деятельности мы руководствуемся дирек­
тивами Политбюро ЦК РКП. Они определенно таковы:
а) не допускать издания явно реакционных направле­
ний, к каковым причисляются книги идеалистические,
мистические, религиозные, антинаучные, политически
враждебные Советской Власти; б) газеты разрешать
только информационно-справочного характера; в) жур­
налы разрешать только по вопросам литературы, искус­
ства, техники, земледелия и специально-научные. Это
для нас закон, хотя и не всем известный, и изменить мы
его не можем.
Естественно, и иначе быть не может, что наша ком­
мунистическая цензура не носит механического харак­
тера, а вникает в существо дела, смотря насколько кни­
га не вредит строительству Советской Власти. Если нас
278


и можно в чем упрекнуть, то в том, что мы в сомнитель­
ных случаях всегда решаем в пользу автора, а не ду­
шим его творчество, как хотят представить дело. Мы,
например, разрешили сборник «Закат Европы» 18, книгу
Франка «Методология общественных наук» 19 и несколь­
ко других рукописей, которые совершенно спокойно
могли бы запретить.
Заявление об аполитичности творчества, о нашем
внедрении в их свободу творчества и другие старые тео­
рии давно потеряли цену и у самих жалобщиков. Про­
летариат же не может примириться с той ролью, кото­
рую они ему отводят. Пролетариат — хозяин жизни, и
поэтому он будет не сторожем у ворот буржуазной ли­
тературы, чтобы охранять реакционные вакханалии, а
заглянуть внутрь дома, чтобы посмотреть, что там де­
лается и, в случае надобности, прекратить безобразие.
4. Рецензия Кизеветтера на исторические книги за­
черкнута, как составленная тенденциозно по подбору
книг. Из всех изданий Госиздата по вопросам истории
взял только книгу Готье, и то — или для посрамления
Госиздата (о книжке т. Покровский дал отрицательную
рецензию), или для восстановления ее репутации. Рас­
сказ Лидина «Апрель», по единогласному мнению все­
го Отдела, печатать не следует, как рассказ, озлоблен­
ный против революции. Рассказ Зайцева и некоторые
стихи Петровского могли быть разрешены с соответст­
вующими изменениями, но так как стали распускаться
злостные анекдоты, и чтобы прекратить жалобу на
«вторжение в творчество», мы их не разрешили. В дан­
ном виде они неприемлемы.
Рукописи Бердяева «Миросозерцание Достоевского»
и «Конец Ренессанса» не пропущены, как вещи идеалистически-мистические, согласно директивам ЦК РКП.
5. Вообще надо сказать, что мы держим курс ли­
беральный, но в данный момент целый ряд писателей
не сможет печатать своих произведений. Причина этого
кроется не в действиях Политотдела, а в общей нашей
политике, диктуемой ЦК РКП, что прекрасно понима­
ют и сами жалобщики.
6. Наша ошибка заключается в том, что на запросы
авторов — в каком направлении и как исправить — мы
в первые дни своей деятельности давали советы. Неко­
торые из авторов и издательств пользовались ими весь­
ма охотно, не сочиняя анекдотов.
279


Не раз цензура касалась книг, издаваемых комму­
нистами и Советскими учреждениями. И не было ни од­
ного случая, чтобы кто из товарищей не соглашался с
нами. Наоборот, некоторые из них при вторичном про­
смотре были строже нас. Писатели же, вроде Лидина,
распускали анекдоты, искажая суть дела. Теперь мы,,
наученные опытом, при всех «ласковых и дружеских»
просьбах указать приемлемую редакцию упорно отве­
чаем: «Это ваше дело, а не наше, в свободу творчества
мы не вмешиваемся».
7.
В заключение Политотдел просит Вас дать над­
лежащую оценку выступлениям тех, которые засыпают
Вас своими жалобами и будут засыпать впредь, потому
что их может удовлетворить один момент — падение
Советской Власти. Политотдел также надеется, что Ваш
ответ будет решителен и тверд.
Мы же, со своей стороны, постараемся опублико­
вать в ближайшем будущем ряд фактов из деятельности
цензуры в рядах самих жалобщиков, их книгоиздатель­
ских и писательских объединений. Это будет великолеп­
ная картина их ханжества, той «свободы творчества»,
которую они практикуют у себя. Это будет одна из на­
ших иллюстраций бессмысленно-злостных настроений по
отношению к рабоче-крестьянской власти.
Москва, 16 января
Политотдел Главного Уп1922 г.
равления Госиздата
*

*

*

Хотя подписи под этим документом отсутствуют,
но мы безошибочно определим «руку» Лебедева-Полян­
ского— и по присущему ему хамски-разнузданному, аг­
рессивному стилю, и по тому, что именно он возглавляя
Политотдел Госиздата в то время, да и сам документ
обнаружен в его личном фонде в архиве Академии наук
(V — ф. 597, оп. 3, д. 9 ) — под названием «Переписка
Госиздата с Наркомом просвещения А. В. Луначарским
о цензуре над литературным творчеством». В этом же
деле хранится и протест Всероссийского Союза Писате­
лей, датированный 30 декабря 1921 г.; первый протест
опубликован в качестве приложения к упоминавшейся
выше книге П. Витязева «Частные издательства в Со­
ветской России» (Пг., 1921).
Появился последний документ за полгода до созда­
ния Главлита, первым начальником которого по праву
280


►стал Лебедев-Полянский, полностью доказавший свою
преданность в роли руководителя Политотдела ГИЗа,
а еще через три месяца, осенью 1922 г., знаменитый
«философский пароход» увез насильственно высланных
за границу некоторых авторов протестов, в частности
Н. А. Бердяева и Ю. И. Айхенвальда. Отношение к ним,
как видно из ответа Луначарскому, выработано было
заранее и на самом верху: выделим слова ответа —
«...мы держим курс либеральный, но в данный момент
ряд писателей не может печатать своих произведений».
Контуры будущего «Министерства правды» — то­
тальной цензуры под началом Главлита — обрисованы
в этом ответе достаточно определенно и недвусмыслен­
но. Оставалось придать ей законченную «организацион­
ную» форму, что и было вскоре сделано.
Сами протесты исходили от правления Всероссий­
ского Союза Писателей, созданного в 1918 г., действи­
тельно независимого объединения писателей и ученых,
'Отстаивавшего даже в тех условиях права своих членов.
В отличие от организованного через 16 лет Союза со­
ветских писателей, этого своеобразного филиала Минис­
терства правды», первый Союз резко протестовал про­
тив цензурного террора; в него входили крупнейшие
представители гуманитарной интеллигенции. Во главе
его стояли М. А. Осоргин, также высланный за грани­
цу, Борис Зайцев, Николай Бердяев. Последний пишет
в «Самопознании» о том, что он «проявил разнообраз­
ную активность за пять лет своей жизни в советском
коммунистическом режиме... принимал активное участие
в правлении Всероссийского союза писателей, был то*
варищем председателя союза и больше года замещал
председателя, который по тактическим соображениям
не избирался»20. Союз защищал гонимую интеллиген­
цию, пытался (иногда небезуспешно на первых порах)
•освободить из-под ареста взятых в качестве заложников
писателей и ученых. Виднейшие деятели Союза по раз­
ным причинам не собирались добровольно покинуть
Россию, которой намеревались служить всей силой сво­
его таланта и культурой, но они более не были нужны.
Эта невостребованность мучила их, они, как мы видим,
пробовали бороться за права пишущих, но безуспешно.
Высланный из России Юлий Айхенвальд писал в 1923 г.
в берлинской газете «Руль»: «В большевистской России
писатель не может писать потому, что он не свободен.
281


Над его мыслями и над его словом тяготеет несказан­
ный гнет, диктатура глупости и невежества, цензура
толпы. Если там все-таки работают писатели, то иные —
потому, что пишут н е с м о т р я на большевизм, а не
б л а г о д а р я ему. Литературе и науке приходится
там пробиваться сквозь невероятные теснины»21.
Авторы обоих протестов, должно быть, отдавали
себе отчет в бесполезности обращения «по начальству»,
даже к такому «просвещенному», каким представлялся
тогдашний нарком просвещения. Госиздат РСФСР на­
ходился в его непосредственном подчинении, и он при
желании мог бы тогда найти управу на слишком рети­
вых цензоров Политотдела. С известной долей лукав­
ства и скрытой издевки авторы протеста привели точ­
ную выдержку из статьи Луначарского «Свобода книги
и революция», опубликованной в № 1 журнала «Печать
и революция» за 1921 г., где говорится о цензуре «как
об ужасной черте переходного времени» и отдельных
«держимордах» от цензуры. Но они умышленно оборва­
ли цитирование этой статьи, в которой далее говорится:
«Цензура? Какое ужасное слово! Но для нас не менее1
ужасные слова: пушка, штык, тюрьма, даже государст­
во. Все... Но мы считаем священным штыки и пушки,
самые тюрьмы и наше государство, как средство к раз­
рушению и уничтожению всего этого. То же самое с
цензурой. Да, мы нисколько не испугались необходимо­
сти цензуровать даже изящную литературу, ибо под ее
флагом, под ее изящной внешностью может быть внед­
ряем яд еще наивной и темной душе огромной массы,,
ежедневно готовой пошатнуться и отбросить ведущую
ее среди пустыни к земле обетованной руку из-за слиш­
ком больших испытаний пути». Тут, кажется, все уже
становится ясным, но несколькими абзацами выше пи­
сатели могли прочитать еще более страшные слова, в
которых развивается мысль Ленина о «двух видах нрав­
ственности» и «насилия»: «Для настоящего революцио­
нера, не болтуна, а работника революции, совершенна
ясно, что являющееся отвратительным и реакционным
в руках соответственно реакционного правительства,
насилие окажется священным, необходимым в руках
революционера». Такая вот «диалектика»...
Ранее (в главе «Нарком просвещения и главный
цензор страны») уже говорилось о взаимоотношениях
Луначарского с Лебедевым-Полянским. В этом эпизоде
282


мы сталкиваемся с первым случаем такого столкнове­
ния, но, как и прежде, последнее слово остается за под­
чиненным наркома. Будущий главный цензор, как обыч­
но, напоминает своему начальнику, что действия цензу­
ры санкционированы сверху, исходят из «общей нашей
политики, диктуемой ЦК РКП», прибегая затем к пря­
мому политическому доносу на деятелей Всероссийского
Союза Писателей. Да и в самом Луначарском комму­
нист все же всегда брал верх над писателем-интеллигентом. Заигрывая порой с некоторыми художниками сло­
ва, он резко выступал против попыток создания хоть
сколько-нибудь независимых от партийного влияния
профессиональных художественных союзов и объедине­
ний. Вспоминая впоследствии о таких попытках в пер­
вые годы после октября, он писал: «Все это для меня
как представителя Советской власти было абсолютно
неприемлемо... Передача полномочий какому-нибудь
профессиональному союзу художников, каким-нибудь
вообще художественным объединениям, какой-нибудь
художественной учредилке — означала бы крах совет­
ской политики в этой области и капитуляцию перед за­
щитой страны»22.
Вполне понятно, что и резкий протест писателей и
ученых против засилья цензуры в лице руководителей
Политотдела ГИЗа оставлен был Луначарским без
внимания: доводы Лебедева-Полянского вполне убеди­
ли его, или, по крайней мере, он не возражал против
них. Тем более, что протест исходил от деятелей науки
и литературы из «чуждого лагеря»...
Судя по всему, с протестом Всероссийского Союза
писателей был хорошо знаком Питирим Сорокин, так­
же разделивший судьбу некоторых членов Правления
Союза, высланных в 1922 г. В очерках «Нравственное
и умственное состояние современной России», опубли­
кованном в пражском журнале «Воля России» (№ 4
и 5; затем они вошли в изданную им книгу «Современ­
ное состояние России»), он писал: «Такого разгрома ис­
тория русской науки и мысли не знала... Все чуть-чуть
не согласное с догмой коммунизма, преследуется. Газе­
ты, журналы, книги допускаются только коммунистиче­
ские или по вопросам, не имеющим отношения к соци­
альным проблемам (из газет я узнал, что власть унич­
тожила мою книгу «Голод как фактор»).
Введены цензурные комитеты, хоронящие все ина283


комыслягцее. Цензура времён Николая I — ничто по*
сравнению с современной. Чтобы дать представление
о том, что она не разрешает, достаточно привести одиндва примера. У одного беллетриста (В. Г. Лидина в его
рассказе «Сестры». — А. Б.), например, вычеркнули в
рассказе фразу: «Сестра милосердия стояла в непри­
нужденной позе и курила папиросу». На вопрос, почему
вычеркнули эту фразу, цензор ответил: «Красная сест­
ра милосердия не может стоять в непринужденной позе
в порядке революционной дисциплины... Переделайте ее
в белую сестру милосердия, тогда разрешу».
Ныне высланному проф. Кизеветтеру запретили пе­
чатание абсолютно академической рецензии о послед­
них работах проф. Платонова и Преснякова по русской
истории. Причиной запрета было то, что «автор хвалит
эти работы, а коммунист проф. Покровский ругал их,,
хвалить нельзя». Спасает положение только безграмот­
ность цензоров, порой допускающих действительно
вредное для коммунизма. Опека... опека... опека школы,
печати, лекций, дебатов... Рядом с этим подкуп лиц и
писателей. «Наиболее непокорных из вас вышлем, ос­
тальных купим» — такова формула политики власти те­
перь. И покупают... Делается все, чтобы разгромить ос­
татки сил и ценностей!».
3. Протест Александра Чаянова
Документ 1.
В коллегию Наркомпроса
Заведующий Главлитом Наркомпроса тов. П. И..
Лебедев-Полянский указал мне, что апелляционной ин­
станцией на постановления Главлита является Коллегия
Наркомпроса, сообразно чему я и обращаюсь к Колле­
гии с нижеследующим обжалованием определения Глав­
лита.
Осенью минувшего года издательство «Никитинские
субботники» предложило мне переиздать в одной книге
мои повести, выпускавшиеся мною в 1918—1924 гг. прд
псевдонимом «Ботаника X (икс)».
Подготовляя издания, я снабдил четыре ранее на­
печатанных повести — «Парикмахерская кукла», «Вене­
диктов», «Венецианское зеркало» и «Приключения Бу­
турлина» — пятой повестью «Юлия, или Встречи под
Новодевичем», и А. И. Кравченко вырезал для издания
284


10 ксилографических гравюр. Однако, к моему крайне­
му удивлению, издательство не получило разрешения
Главлита (№ 72841) на издание сборника. Я лично про­
сил Главлит о пересмотре решения, однако также полу­
чил отказ.
Официально мотивы отказа не были мне указаны,
но, насколько можно понять, книга обвиняется в мисти­
цизме. Это последнее обстоятельство заставляет меня
все случившееся считать недоразумением и всячески
протестовать против него. Коллегии Наркомпроса, по
всем вероятиям, известно по моей научной деятельности,
что я совершенно далек не только от мистицизма, нодаже и идеализма, Однако, мой сугубый материализм
в науке и миросозерцании нисколько не мешает мне ува­
жать и любить как сказочный эпос, так и поэтику Гоф­
мана. Из Гофмана происходят и мои повести, стремя­
щиеся создать фантастику города Москвы. Причем эта
фантастика даже в чисто ироническом плане не имеет
за собой ни атома мистики, во всяком случае ее харак­
тер тот же, какой мы видим в Прокофьевской «Любви
к трем апельсинам», и если опера Прокофьева заново
ставится на советской сцене, я не вижу причин к запре­
щению моей книги, тем более, что из пяти повестей три
напечатаны в Москве в 1918, 1922 и 1924 г.; одна хоть
и вышла в «Геликоне» («Венецианское зеркало», вы­
шедшее в русском эмигрантском издательстве в Берли­
не в 1923 г.— А. Б.), но была допущена Главлитом к
ввозу в СССР в количестве 300 экземпляров и все че­
тыре еще сейчас встречаются в продаже. Последняя же,
пятая, ничем не отличается от первых четырех. Что же
касается гравюр А. Кравченко, то они в большей своей
части были выставлены на «Выставке 4-х искусств» и,
следовательно, также не могут считаться одиозными.
Сообразно всему изложенному, я и прошу Колле*
гию отменить запрещение Главлита, причем дальнейши­
ми мотивами, заставляющими меня доходить в этом де­
ле до обжалования определения Главлита в Коллегии
Наркомпроса, является глубокое сознание в совершен­
ной необходимости опубликовать гравюры А. Кравченко,
являющиеся крупными произведениями русского совет*
ского искусства.
Москва, Петровское-Разумовское, д. 57, кв. 2.
А. Чаянов (подпись)^
(В уголке начальственная резолюция: «В Главлит..
285-


Прошу представить в секретариат Коллегии к 4.1У объ­
яснение по этому вопросу для доклада Замнаркома. По­
лучено 31.111 (1927 г.)»).
'

Документ 2.
РСФСР
Главлит. 7.1V. 1927 г.
В Коллегию Наркомпроса
В связи с заявлением в Коллегию Главлит должен
^сказать следующее: 1) В повести «Венедиктов» расска­
зывается о том, как Венедиктов проиграл свою душу
черту и выиграл несколько чужих душ, и как жена спас­
ла его при помощи креста. 2) «Необычайные, но истин­
ные приключения графа Федора Михайловича Бутур­
лина». Бутурлин вызывает неудовольствие картежного
гадальщика графа Брюса и этот последний напускает
на него всяческие несчастья, между прочим, превращает
его жену в сирену. Бутурлин защищается при помощи
«нечистой силы», пользуясь чудодейственным эликси­
ром трирского архиепископа. Все же это не спасает его:
юн лишается жены и проч. 3) «Венецианское зеркало,
или Диковинные похождения стеклянного человека»
Волшебное зеркало рождает двойника. В перипетиях
борьбы с этим двойником некий Алексей убивает свою
жену. 4) «История парикмахерской куклы» — старею­
щий архитектор влюбляется в Коломне в восковую кук­
лу, а потом находит живой оригинал ее за границей.
'Оригинал этот оказывается близнецом, сросшимся со
своей сестрой бедрами. Дальше несчастные роды, смерть
одного из близнецов, преследования «злого гения» ар­
хитектора, разбитое зеркало — примета смерти и сама
смерть.
Что касается пятой повести «Юлия, или Встреча на
Новодевичем» — то она предназначается к печати-впервые. Про ее характер сам гр. Чаянов говорит, что она
«ничем не отличается от прочих». Содержание ее сво­
дится к следующему: колдун терзает и преследует душу
Юлии. Герой состязается с колдуном, но терпит пора­
жение. В дальнейшем колдун лишается волшебной труб­
ки и вешается. В общем — во всех повестях — чудеса,
нечистая сила, волшебство, чертовщина и т. д.
В виду изложенного, Главлит считает, что печата­
ние первых четырех повестей вторым изданием, а пя­
той— в первом издании разрешать не следует. Это ре­

586


шение Главлита согласовано с директивными организа­
циями. Что касается гравюр А. Кравченко, то они яв­
ляются иллюстрациями для сборника и запрещены вме­
сте с ним.
Начальник Главлита (П. И. Лебедев-Полянский)^
ДОКУМЕНТ 3

Выписка из протокола за­
крытого заседания Прези­
диума Коллегии Наркомпроса от 3 июля 1927 г.
Постановили:
Принимая во внимание, что*
указанная книга проф. Чая­
нова не может иметь мас­
сового
распространения,,
разрешить ему издание кни­
ги в количестве 300 экземп­
ляров.

В Главлит.
Профессору Чаянову
Слушали:
Жалоба проф. Чаянова
на Главлит, запретивший
ему издать сборник по­
вестей
под заглавием
«Романтические вечера».

*

*

^

Столь мудрое «соломоново решение» Коллегии Наркомпроса было выполнено цензурой лишь в последней
его части, где речь шла об издевательски-микроскопическом тираже. Замысел автора — собрать под одной об­
ложкой все свои романтические повести, судя по всему,
был ею отвергнут. Дозволено было издать лишь повесть
«Юлия...», которая и вышла в свет в 1928 г. в «издании
автора» предписанным тиражом в 300 экземпляров.
Хранится эта переписка в ЦГА РСФСР — в деле под
названием «Переписка с Главлитом по вопросу запре­
щения книги А. В. Чаянова «Романтические вечера»(ф. 2306, оп. 69, д. 1584). Возникло это дело в связи с
тем, что, по существовавшим тогда правилам, впослед­
ствии отмененным, автор запрещенной Главлитом книги
мог аппелировать к Коллегии Наркомпроса, как к сво­
его рода «третейскому суду».
Как видно из приведенных выше документов, в
1927 г. у Чаянова возникла идея объединения всех своих:
беллетристических произведений (за исключением пове­
сти «Путешествие моего брата Алексея в страну кресть­
янской утопии», вышедшей в Москве в 1920 г. под псев­
донимом «Иван Кремнев»), всех своих «гофманиад», в
одну книгу под названием «Романтические вечера» или
287


«Романтические сборники». Специально для такого
сборника была написана повесть «Юлия...» Но из этой
затеи ничего не вышло: Нэп уже близился к закату,
Главлит стал свирепствовать, находя «мистику» и «идеа­
лизм» в общем-то в совершенно невинных вещах.
Известно, что имя выдающего ученого Александра
Васильевича Чаянова было вычеркнуто из истории со­
ветской литературы и науки, как и сам он был насиль­
ственно вычеркнут из жизни осенью 1937 г.: 3 октября
•суд, если можно назвать его таковым, приговорил Чая­
нова к расстрелу, и приговор в тот же день был приве­
ден в исполнение. Путешествие Чаянова по кругам ада
началось за 7 лет до этого, в 1930 г., когда он был аре­
стован впервые по делу выдуманной чекистами «Трудо­
вой Крестьянской Партии» (Т К П )— вместе с Н. Д.
Кондратьевым и другими крупными учеными-аграрниками. Сейчас интерес к научному наследию Чаянова огро­
мен: его труды по сельскохозяйственной кооперации
звучат в наши дни как нельзя более актуально. За ру­
бежом он давно уже признан классиком науки — его
труды печатались в США, Японии, а во Франции было
издано даже 8-томное собрание его сочинений.
Серьезнейший ученый, профессор Сельскохозяйст­
венной академии, автор капитальных монографий, Чая­
нов не то что бы стеснялся, но, видимо, не очень афи­
шировал другую свою страсть — жгучий, непреходящий
интерес к истории и тайнам старой Москвы, библио­
фильским редкостям, а главное — к занятиям беллетри­
стикой. На протяжении 10 лет (1918—1928) он выпус­
тил пять «романтических повестей», причем характерно,
что эти искусно стилизованные мистификации ни разу
не были подписаны именем Чаянова. На титульных
листах этих книг печатался лишь стереотипный подза­
головок: «Романтическая повесть, написанная ботани­
ком X (икс), иллюстрированная фитопатологом У (иг­
рек)». Под «фитопатологом» подразумевался близкий
друг Чаянова, замечательный художник-график Алексей
Кравченко (имя его раскрыто лишь в последней чаянов-ской повести).
Как писатель, А. В. Чаянов разделял характерное
для 20-х годов (вспомним хотя бы группу «Серапионовы братья») увлечение немецким романтиком Э. Т. А.
Гофманом: он прямо указывает на это в своем протесте.
Особенно интересовала Чаянова «фантастика» старой
288


Москвы. Город окружен в его повестях — «гофманиадах» атмосферой некоей дьявольщины. Фантасмагория
Москвы, некоторые образы и сюжетные линии чаяновских повестей, как полагают булгаковеды, послужили
М. А. Булгакову непосредственным и очень важным ис­
точником «Мастера и Маргариты» и «Театрального ро­
мана». По словам М. О. Чудаковой, Булгаков очень
интересовался Чаяновым, особенно повестью «Венедик­
тов», хранившейся в его домашней библиотеке: любо­
пытно, что фамилия рассказчика в повести — Булга­
ков (!); он же чувствует в городе «чье-то несомненно
жуткое и значительное присутствие», «присутствие
дьявола»23.
Мотивы запрещения сборника «Романтические ве­
чера» в 1927 г., изложенные в ответе Лебедева-Полян­
ского, настолько лишены понимания специфики ху­
дожественного творчества и правил «литературной
игры», принятой Чаяновым, что в комментариях, кажет­
ся, не нуждается. Он же, спустя 4 года, когда Чаянов
и «чаяновщина» были «полностью разоблачены», на
«Секретном совещании заведующих облкрайлитами» в
1931 г., в своем заглавном докладе-инструкции не обо­
шел вниманием Чаянова. В частности, он говорил: «Вы
знаете, что до сих пор, хоть и с препятствиями, выходи­
ли такие книги, как работы Кондратьева, Чаянова и
целого ряда других людей. Скоро придет время, когда
мы не будем иметь таких преподавателей — все эти об­
ломки чаяновщины и кондратьевщины будут изъяты из
наших учебных заведений. В нашей области мы долж­
ны раз и навсегда положить этим элементам конец.
Больше выпускать таких произведений — после того, как
мы узнали, что из себя представляют авторы, — нельзя.
Мы должны это прекратить» (V — ф. 597, оп. 3, д. 17,
л. 9).
И верно: прекратили. Последствия такого геноцида
в области науки, литературы и вообще интеллектуаль­
ной жизни наше общество чувствует до сих пор.
Хранение чаяновских книг в 30-е годы быдо делом
далеко не безопасным. Примечателен в этом смысле
рассказ Ивана Твардовского, брата поэта, о своем дру­
ге, инженере А. А. Машарове, сидевшем с ним в одном
лагере на Чукотке в послевоенные годы. Он рассказал
о своем отце, преподавателе физики в Абаканском пе­
дагогическом институте: «Первый раз его посадили —
1 0 -2 7 3

239


когда началась охота на наших родных ведьм. Жгли
книги в библиотеках Минусинска, книги горят плохо.
Я тайком по ночам натаскал домой сочинения Джека
Лондона, Э. Сеттон-Томпсона и много других. Когда же
донесли на отца и был обыск, то нашли какого-то неве­
домого в то время «кулацкого перерожденца» Чаянова.
И было это перед убийством Кирова, вот отца и заме­
ли» и .
4. Протест историка И. М. Гревса
Многоуважаемый Павел Иванович!
Для суммирования и дополнения доводов, которые
я приводил Вам в словесной беседе, защищая свою кни­
гу «Путешествие в воспитании юности», и чтобы напом­
нить Вам среди многочисленных Ваших занятий, — поз­
волю себе обратиться к Вам еще и письменно.
Рецензенты, дававшие о ней отзыв, настойчивоищут в ней признаков, обнаруживающих «идеалистиче­
ское мировоззрение», резко различающееся с общепри­
знанным теперь, как руководящее начало, диалектиче­
ским материализмом. Должен сказать, что я в моем по­
строении, имеющим целью осветить определенные прак­
тические вопросы воспитания юности, не восхожу к
основным теоретическим принципам, которые могли бы
вступить в конфликт с господствующим утвержденным
направлением, а только выдвигаю те стороны, какие ос­
тавляются им нередко в пренебрежении вследствие уст­
ремленного сосредоточения именно на самых централь­
ных вопросах, в данном случае на освещении экономиче­
ских процессов в развитии культуры. Марксизм не
отрицает необходимости изучения явлений культуры ду­
ховной, он только дает особое объяснение их происхож­
дению. Я не касаюсь в моей книге этих процессов, на
изучаю преимущественно элементы духовной культуры,
как таковой...
Учитель-марксист и учащийся юноша не найдут в
группируемых мною фактах и истолкованиях ничего та­
кого, что могло бы затемнить их слагающееся в духе
марксистской доктрины мировоззрение; он, может быть,
лишь встретит в них средство для проверки и некоторый
противовес, остерегающий от упрощения и вульгариза­
ции своих взглядов. Один из рецензентов упрекает меня,
будто я вывожу в исторической части все виды средне­
290


вековых передвижений из одной «страсти к путешествованью», отвергая все другие мотивы, влиявшие на мас­
сы, как экономические, так и политические, военные,
племенные, клановые. Мне странно было услышать это,
ибо я чужд такого представления, которое звучало бы
непростительною наивностью в устах историка, всю
жизнь исследовавшего прошлое...
Вы еще указывали на какое-то стремление к «слия­
нию с природой», к которому я, будто бы, призываю, и
которое также мне ставится в осуждение. Не могу по­
нять, в чем тут дело. Я говорю о путешествии, которое
помогает нам войти в общение с людьми во всех сторо­
нах их жизни (сознательно и критически) через непо­
средственное соприкосновение с фактами естественной
и человеческой действительности, и не постигаю, что
можно отыскать здесь неправильного, опасного и пред­
осудительного. Не знаю, о чем следовало бы еще ска­
зать в защиту своей книги, так как мне неизвестны со­
вокупность и сочетание обвинительных пунктов, кото­
рые привели к тяжелому для меня постановлению о ее
запрещении, затрагивающим мои писательские интере­
сы, права и достоинство. Могу лишь повторить: я убеж­
ден, что вреда от нее не будет для строящейся совет­
ской школы, для идей и настроения юношества. Я уве­
рен, напротив, что она принесет пользу, так как я доб­
росовестно вложил в нее гораздо больше, чем ту или
иную идеологию, — вложил в нее реальный результат
долгого опыта научного труда и педагогической дея­
тельности. И в науке и в воспитании много еще неис­
следованного, — а будет ли содействовать дальнейшему
исканию истины, если при обнаружении некоторых раз­
ногласий с господствующим течением у того, кто эту ис­
тину по совести исследует и осторожно излагает свои
выводы, предоставляя их серьезной критике, — будут
беспощадно запираться уста? Часто профессиональная
настроенность и недоверчивость заставляют критикацензора придирчиво находить вещи, достойные обличе­
ния и пресечения там, где их не существует, и это при­
водит к недостаточно обоснованным и справедливым
заключениям.
Во мне говорит сейчас не материальный расчет и не
обиженное самолюбие специалиста с сорокалетним ста­
жем добросовестной работы, — а бескорыстное желание
предъявить на открытый суд компетентных и заинтере­
10 *

291


сованных людей строго обдуманный и посильно разра­
ботанный этюд о любимом вопросе, связанном с наблю­
дениями к объективно произведенным исследованием.
Думаю, что труд мой нужен для дела; запрещение его
напечатания нанесет мне, как автору, ничем не заслу­
жённый удар, повредит возможности дальнейшей рабо­
ты, в частности, помешает мне задуманному дальнейше­
му углублению в тему, очень существенную в просвеще­
нии юношества, с обращением к широкому кругу учи­
тельства и учащейся молодежи.
В годы после утверждения Советской власти я не­
однократно выступал с работами по вопросам просве­
щения, везде развивал в них однородные идеи со строгостию и осмотрительностию, и до сих пор не встречал
препятствий для их опубликования.
Вы говорили мне, что Главлиту и Вам всегда при­
ятнее разрешать, чем запрещать. Обращаюсь еще раз
к Вашему беспристрастию и справедливости, твердо
убежденный, что труд мой может послужить серьезной
работе мысли и вызвать важные педагогические опыты.
Очень прошу Вас без предвзятой точки зрения ознако­
миться с моею книгою и возвратить ей возможность по­
явиться в свет.
С уважением остаюсь — профессор Иван Михайло­
вич Гревс. 10 октября 1926 г. Ленинград, Васильевский
остров, 9 линия, 48, кв. 15.
* * *
Имя этого крупнейшего историка уже встречалось
на страницах нашей книги — в главе «Политотдел Гос­
издата», где речь шла о зарубленной первоначально
А. С. Серафимовичем «Душе Петербурга» Н. П. Анци­
ферова. Иван Михайлович Гревс, профессор Петроград­
ского университета написал тогда, в 1922 г., прочувст­
вованное предисловие к этой книге. Более того, именно
он стал истинным ее вдохновителем. Н. П. Анциферов,,
закончивший историко-филологический факультет уни­
верситета, занимался в семинаре Гревса, посвященном
изучению культуры средневекового города, вместе с дру­
гими, ставшими затем крупными деятелями русской
культуры, в частности, таким знаменитым впоследствии,,
как Г. П. Федотов. Сам автор «Души Петербурга» до
конца своих днец сохранял об учителе светлую память,
вспоминая о нем: «В студенческие годы Иван Михай­
292


лович стал тем учителем-другом, с которым меня свя­
зала навсегда сыновняя любовь» и «который в течение
32 лет был опорой моей жизни» 25. Анциферов стал
продолжателем Гревса на русской, а точнее петербург­
ской почве, использовав разработанный виднейшим ученым-медиевистом исторический метод изучения городов.
Этот метод был использован Гревсом в ряде его фун­
даментальных трудов, в том числе в «Очерках флорен­
тийской культуры». Ему же принадлежит и ряд работ,
в которых заложены научные основы изучения города
как культурного явления, такие, например, как «Мону­
ментальный город и исторические экскурсии», «К тео­
рии и практике экскурсий».
В 1923 г. И. М. Гревс был уволен из университета
и вернулся в него лишь спустя 10 лет. В 20-е 'годы он
принимает активнейшее участие в переживавшем тогда
пору распвета обществе «Старый Петербург», возглав­
ляет гуманитарную секцию Петроградского научно-ис­
следовательского экскурсионного института, пишет ра­
боты по теории литературных экскурсий. Тогда, видимо,
и созрела у него идея написать популярный «культурно­
педагогический этюд» под названием «Путешествие в
воспитании юности», в котором доступно изложить сущ­
ность своего подхода к городу, как целостному явлению
культуры. Но здесь, как мы видим, его подстерегала та
же опасность, что и при первой попытке издания книги
его ученика «Душа Петербурга». Как и многие другие
документы, обнаружено письмо Гревса в личном фонде
Лебедева-Полянского (V — ф. 597, оп. 3, д. 12, л. 11—
13). Книга Гревса, которая обещала быть чрезвычайно
интересным и поучительным пособием для учителей и
юношества, так и не увидела света. Ответа на письмо
в архиве нет: судя по всему, главный цензор страны ос­
тался глух к доводам профессора. Напротив того, его,
должно быть, насторожили еще больше слова Гревса
насчет «господствующего, утвержденного направления в
науке», «марксистской доктрины», «противовесом» ко­
торой и средством для ее проверки, «остерегающим от
упрощения и вульгаризации», могла бы служить запре­
щенная цензорами книга. И, тем более, — его слова
о том, что он, видите ли, вложил в свою книгу «гораздо
больше, чем ту или иную идеологию»... Как будто в то­
талитарном обществе может быть нечто большее, чем
господствующая идеология, как будто марксизм, как
293


законченное в самом себе, целостное и универсальное
мировоззрение, нуждается в «объективно произведенных
исследованиях», тогда как на деле он является своего
рода новой религией, вовсе не нуждающейся в проверке
опытом.
Обратим внимание на старомодно-учтивую тональ­
ность письма И. М. Гревса, смешанную в то же время
с некоторой долей скрытой иронии. Обращаясь к Лебе­
деву-Полянскому, он ошибочно все же полагал, что
имеет дело с ученым-коллегой.
Напомним булгаковское: «Рукописи не горят!» — и
рукопись запрещенной книги Гревса «Путешествие в
воспитании юности», к счастью сохранилась в Архиве
Академии наук в Петербурге, и ждет публикации...26.
5. Протесты Александра Яковлева
< . . . > Строить у нас в России — значит бороться
с пустыней. Все у нас невозделанно и при громадности
и богатстве совсем ничтожнейший труд. И жуткое оди­
ночество...
И вот бориов с этой пустыней мне хочется изобра­
зить (я знал их и знаю). Сильный человек-строитель —
мой герой.
Отношение к читателю? Что ж, для него пишу —
значит ему отдаю всю работу. Правда, некоторое коли­
чество моих рассказов не идет дальше цензуры... Но
если принять во внимание, что цензоры тоже читатели,
то я весь для читателя...
Вот еще надо поговорить о цензуре. Только вчера
(15 февраля) на собрании ближайших сотрудников
«Нового мира» А. В. Луначарский говорил нам, что
ждет страна, партия, в частности, он, как руководитель
ответственнейшего комиссариата по народному просве­
щению, ждет от нас — писателей: «Дайте жизнь такой,
как она есть. Что такое пролетариат? Что такое кресть­
янство? Что такое наша интеллигенция? Элементы на­
шего общества в текучем положении. Много загадочно­
го, много такого, что (не) в состоянии разобрать ни ста­
тистика, ни публицистика. Нет ничего ясного. О каждой
группе общества есть, конечно, официальная формула.
«Пролетариат это высший носитель классовой справед­
ливости, авангард в армии строителей нового общест­
ва». А что такое пролетариат на самом деле? Общество
жаждет с а м о п о з н а н и я . И писатели — это наблю­
294


дательные пункты в обществе — должны дать жизнь во
всей ее правде...»
Золотые слова! Кто из писателей не приветствует
их? Ведь мы держимся только правдой, мы говорим О
жизни, как она есть на самом деле. Мы органически не
можем заниматься агитацией — потому что агитация
мешает писателю быть художником.
Тов. Луначарский предлагает нам быть самими со­
бой, быть искренними. Мы и работаем со всей искрен­
ностью... И что же получается?
У меня, например, большинство произведений обкарнала цензура.
Почему?
Потому что я: 1) черносотенник; 2) Защищаю бур­
жуазию; 3) садист; 4) проповедую толстовство; 5) вос­
хищаюсь распутством; 6) мрачно смотрю на жизнь;
7) ненавижу рабочих и крестьян; 8) преклоняюсь перед
генералами... словом, грешен всеми грехами. За семь
лет моей литературной работы я наслушался таких об­
винений, что волосы дыбом.
Я, отдавший много лет революции, рисковавший
к а к с л е д у е т своей головой,
я — черносотенник?
Я, влюбленный в жизнь — мрачно смотрю на жизнь?
Я, пришедший действительно из рабочей и крестьянской
среды, — я ненавижу рабочих и крестьян? Я, живущий
аскетом, — распутник и садист?
Бывали моменты, когда я, выйдя из цензорского
кабинета с запрещенным рассказом в кармане, подумы­
вал: «Не броситься ли с шестого этажа вниз, в пролет
наркомпросовской лестницы?» Потому что для меня бы­
ло ясно: здесь изгоняют правду. А если изгоняют прав­
ду, то мне нет места в жизни. Но я всегда утешал себя:
«Придет время — правда восторжествует».
И в словах А. В. Луначарского я, наконец-то, ус­
лышал призыв к воскресению правды.
И если пришел час, когда надо говорить только
правду, так позвольте нам говорить полным голосом, не
урезывайте нас! Конечно, правда не всегда сладка. Но
что же делать? Достоинство горькой правды — позна­
ние. А кому не надо знать — как и чем живет общество?
Мы не меньше других любили и любим страну и
народ. Не меньше других жаждем всечеловеческого
счастья. И не меньше других готовы работать на пользу
общества, не покладая рук, — до смерти. Присмотри­
295


тесь к нам, узнайте нас, как людей, — и если мы в са­
мом деле садисты, черносотенники, человеконенавистни­
к и — сажайте нас в тюрьму, расстреляйте нас, уничтожь­
те и наши книги, и наши мысли, и нас самих. Я уверен,
что ни один писатель, кто любит страну и народ, и лю­
бит правду этой страны, и этого народа, — ни один та­
кой писатель ради правды не испугается ни тюрьмы, ни
смерти.
Правда! Мы служители правды — и в этом наша
жизнь.
А. Яковлев.
* * *
Этот крик души, вырвавшийся у затравленного писа­
теля, также был извлечен из личного архива ЛебедеваПолянского (V — ф. 597, оп. 3, д. 12, л. 26—29) и точно
так же был, скорее всего, оставлен им без ответа. Ав­
тором публикуемого письма был Александр Степанович
Яковлев (1886—1953), один из интереснейших писате­
лей 20-х годов. Особую известность принесла ему по­
весть «Повольники» (1922 г.), посвященная револю­
ционным событиям в Поволжье, вслед затем выходят
другие его книги; дважды, одно за другим, издаются
собрания его сочинений: четырехтомное (1926 г.) со
вступительной статьей Луначарского, и семитомное
(1928—1929). Сам Луначарский называл его «настоя­
щим живописцем-жанристом, картины которого полны
тонкой наблюдательной жизни... исполнены с серьезным
мастерством». В «Открытом письме Ромену Роллану»
Горький назвал его среди писателей, творчество кото­
рых «заслуживает не только упоминаний, но и по­
хвал»27. Да и дальнейшая судьба Яковлева складыва­
лась, на первый взгляд, удачно: книги его постоянно
переиздаются (последний том избранных произведений
появился в 1991 г.). В. Г. Лидин, написавший предисло­
вие к его «Избранным произведениям» в 1957 г. (оно
перепечатывается и в современных изданиях), вспоми­
нал о Яковлеве: «Я редко встречал человека такой ду­
ховной чистоты и расположения к людям...» У цензуры,
как видно из его письма-протеста, была другая точка
зрения. Особенно задело писателя обвинение в «ненави­
сти к рабочим и крестьянам», что звучало совершенно
абсурдно. Родившийся в бедной семье маляра, разделив­
ший с народом всю трагедию первой мировой и граж­
296


данской войн, революции, знавший жизнь народа
изнутри, он с предельной искренностью пытался изобра­
зить ее в своих произведениях. Но искренность и прав­
дивость уже не были нужны: судя по некоторым кос­
венным признакам (письмо не датировано), оно напи­
сано в середине 1929 г., когда все неминуемо двигалось
к закату.
Как и в других случаях, это письмо-протест апел­
лирует к авторитету Луначарского, призывавшего вре­
мя от времени писателей к изображению жизни «во
всей ее правде». Но, как мы помним, верховный прави­
тель Главлита и раньше не очень-то прислушивался к
мнению наркома, а в это время и подавно: как раз в
середине 1929 г. он был смещен со своего поста.
5. Протест Петра Ширяева
Начальнику Главлита П. И. Лебедеву-Полянскому
Ознакомившись с двумя письменными отзывами ре­
цензентов Главлита на мой роман «Внук Тальони», на
основании которых роман этот запрещен, считаю совер­
шенно необходимым изложить перед Вами свои сообра­
жения, позволяющие мне утверждать несправедливость
этих отзывов и совершенно непонятную мне ошибоч­
ность подхода авторов к моему роману.
Признавая за романом большую художественную
ценность, оба рецензента находят его идеологически
вредным на том основании, что автор является в нем
во-первых: апологетом голубой крови, и во-вторых: про­
водником националистических идей...
Не говоря о том, что в XX веке защищать преиму­
щества голубой крови мало-мальски культурному чест­
ному человеку так же неприлично, как, скажем, воспе­
вать людоедство, я утверждаю, что в романе нет ни од­
ной строчки, которая позволила бы вдумчивому читате­
лю увидеть не только апологию голубой крови, но даже
намека на такую несуразность...». (Далее писатель из­
лагает содержание романа, которое вкратце сводится
к следующему. Бурмин, потомственный дворянин-конно­
заводчик, покупает чистопородную орловскую кобылу
«Лесть»; он мечтает о продолжении знаменитой породы,
но революция разрушила эти надежды. Бурмин — за
бортом жизни, но вдруг — неожиданная радость: ока­
зывается «Лесть» родила жеребенка, названного «Внук
297


Тальони», который на бегах в Москве в 1925 г. выиг­
рывает приз. Бурмин присутствует на бегах в этот день
и торжествует: русская орловская порода победила, не
умерла...).
И рецензент, — продолжает писатель, — рассуждает
так: перед нами налицо утверждение преимущества го­
лубой крови. Чистопородная кровь лошади, несмотря
ни на что, несмотря на варварское обращение с этой
лошадью после того, как она попала из великолепных
конюшен дворянина Бурмина в руки красноармейцев,
все-таки торжествует. Перед нами налицо утверждение
националистического начала... Такова грубая схема умо­
заключений рецензента...
Я действительно апологет голубой крови. И даже
больше: апологет орловской крови, следовательно рус­
ской крови, — по той простой причине, что орловская
порода в наибольшей степени удовлетворяет требовани­
ям, предъявляемым нашим временем к типу рабочей
полезной лошади. Видеть в этом националистический
душок так же остроумно, как обвинить, скажем, Сов­
нарком в англофильстве за то, что он санкционирует
вывоз прекрасных овец из Англии.
Помимо приведенных выше двух обвинений меня
в апологии голубой крови и национализме, рецензенты
квалифицируют роман как произведение символическое:
и «Лесть» — то не кобыла, не лошадь, а хитрый сим­
вол, одним словом, Рюрикович в образе кобылы... Здесь
я вынужден молчать. Трудно найти слово возражения
перед лицом такой прозорливости. Единственное, что я
могу сказать в свое оправдание — это: «Лесть» — самая
настоящая кобыла, племенная кобыла серой масти и ее
родословную в любой момент можно найти в Государ*
ственной племенной книге рысистых (лошадей)... Труд­
но сказать что-нибудь, когда в кобыле видят не кобылу,
а хитро скрытого Рюриковича!.. Могу только заверить
рецензента, что «Лесть» — самая настоящая, четырехно­
гая, с хвостом кобыла серой масти.., а ее сын «Внук
Тальони» и поныне здравствует в селе Уварово Тамбов­
ского округа, у крестьянина-середняка Никиты Лукича
Зыкова.
Есть кое-какие мелочи (далее П. Ширяев приводит
из 5-й главы романа сцену венчания в деревенской церк­
ви, и добавляет. — А. Б.):
298


(Эта сцена) понадобилась рецензенту для того, чтобы
заподозрить в авторе скорбь по минувшему, сданному
в архив революцией... Автор рецензии из всего описания
цитирует только отрывок одной фразы, а именно:
«...вместо зажженных ослепительных люстр теплились
жалкие восковые свечи» — и комментирует так: «Смот­
рите, дескать, какая скорбь по ослепительным люст­
рам!». В этом случае приходится только молчать...
Вот то немногое из очень многого, что мне хотелось
сказать после того, как я ознакомился с письменными
отзывами на мой роман, послужившими основанием к
его запрещению. И вот почему это запрещение кажется
мне несправедливым.
Москва. 25 июня 1929 г.
Петр Ширяев».
* * *
Протест писателя Петра Алексеевича Ширяева
(1888—1935), известного в свое время прозаика, хра­
нится в его личном фонде в ЦГАЛИ (ф. 2241, оп. 2,
д. 12, л. 1—3). Видимо, претензии главлитовских рецен­
зентов показались абсурдными даже главному цензору
страны. Во всяком случае, в 1930 г. издательство «Зем­
ля и Фабрика» выпустило этот роман; затем он изда­
вался еще трижды (последнее по времени издание «Вну­
ка Тальони» осуществлено в 1976 г. с предисловием
В. Г. Лидина). Роман пользовался большой популяр­
ностью. В том же архиве хранится киносценарий Н. О.
Эрдмана «Любушка» (по роману «Внук Тальони», пред­
назначенный для Мосфильма. Там же, ф. 2453, оп. 2,
д. 749), но, насколько известно, фильм такой поставлен
не был.
*

#

*

Таковы лишь некоторые, наиболее характерные вы­
ступления писателей 20-х годов против цензурного тер­
рора. За исключением последнего случая, эти протесты
не вызвали отклика в душе главного цензора, а вер­
нее— привели к прямо противоположному ожиданиям
эффекту. В годы «Большого террора» и следующие за
ним уже никто из писателей не осмеливался отстаивать
в цензурных и прочих надзирающих инстанциях свое
священное право на свободу творчества.
299


Для защиты этого права требовалось мужество и
бесстрашие Дон-Кихота. Хотя надежды на «исправле­
ние», «смягчение» цензурного режима и выглядели по­
рой немного наивными, но мы понимаем это только сей­
час. В то время защита внутренней свободы — той «тай­
ной свободы», о которой писал в 1921 г. Александр Блок
в последнем своем стихотворении — была священным
долгом каждого уважающего себя литератора. Порой
их охватывало чувство безнадежности, особенно в связи
с кардинальным изменением читательского сознания,
отсутствием поддержки аудитории. У Корнея Чуковско­
го в дневниковой записи 16 января 1925 г. вырвалась
горькая фраза: «Замечательнее всего то, что свободы
печати хотят теперь не читатели, а только кучка никому
не интересных писателей. А читателю даже удобнее,
чтобы ему не говорили правды. И не только удобнее,
но, может быть, выгоднее, так что непонятно, из-за чего
мы бьемся, из-за чьих интересов»28.
Протест писателей против цензурного гнета — это
вовсе не бунт на коленях, с кляпом во рту, время от
времени наблюдавшийся в литературной среде в «оттепельные» времена. Нет, это было сознательное сопро­
тивление свободных еще людей, осознанное противо­
стояние режиму оскорбленного и униженного художни­
ка, отстаивавшего право на творчество в начинавшееся
бесчеловечное время. Это было столкновение творца с
его антиподом — приставленным к нему чиновникомцензором. Эта вечная ситуация — «художник и власть» —
была в тех условиях гибельной для писателей, но в их
борьбе за свободу слова таилась надежда на то, что не
все еще убито в творце, что еще есть надежда на воз­
рождение свободного творчества...
Гневные слова протеста против невиданного цензур­
ного засилья и террора тогда еще могли прорваться за
кордон и увидеть свет на страницах русских эмигрант­
ских газет, хотя, по вполне понятным причинам, аноним­
ными. На это сразу же обратил внимание «певец револю­
ции», канонизированный затем Сталиным как «лучший
и талантливейший поэт нашей эпохи», — В. В. Мая­
ковский. В стихотворении «Иван Иванович Гонорарчиков» с эпиграфом «Заграничные газеты печатают безы­
менный протест русских писателей» он, в частности, пи­
сал в 1927 г.:
330


Писатель
Иван Иванович Гонорарчиков
правительство
советское
Обвиняет
в том,
что живет-де писатель
запечатанным ларчиком
и владеет
замок
обцензуренным ртом...
Мы
цензурой
белые враки обводим,
чтоб никто
не мешал
словам о свободе.
Кажется, мы имеем здесь дело с единственным слу­
чаем в истории русской поэзии — панегириком в адрес
официальной тотальной цензуры. Поэт действительно —
напомним слова Булгакова — уподобляется в этом случае
«рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода»...
В секретной части архива Ленинградского обкома
недавно автору удалось найти донесение ОГПУ по по­
воду ареста в 1930 г. председателя кооперативного из­
дательства «Время» И. В. Вольфсона. Оно позволяет
сейчас выяснить авторство анонимного, по причинам
вполне понятным, протеста против цензурного террора,
доставленного по конспиративным каналам за границу
и напечатанного в эмигрантских газетах в 1927 г. Вот
начало этого документа:
-«Меморандум на гр-на Вольфсона И. В. В 1927 г. в за­
граничной прессе («Руль» и др.) было опубликовано
«Обращение к писателям мира». Содержание этого «Об­
ращения» касалось цензурных строгостей в СССР, от­
сутствия свободы печати, зажима издательского дела
и т. д. Заканчивалось это «Обращение» призывом к пи­
сателям мира — поднять волну протеста и тем самым
сделать нажим на СССР с целью смягчения нашей по­
литики в области литературного и издательского дела.
Следствием установлено, что одним из инициаторов по
'Организации этого дела с «Обращением» является
Вольфсон И. В. Он же, в числе других, и подписал
301


«Обращение». Кроме того, при посредстве Вольфсона,
инициаторы «Обращения» привлекли к подписи «Обра­
щения» и академические круги, в частности, С. Ф. Пла­
тонова (вскоре арестованного по «академическому де­
лу».— А. Б.). С этой целью в издательстве «Время»
происходили совещания и свидания инициаторов «Об­
ращения» с Платоновым, опять-таки при участии Вольфсона. Следствием по делу контрреволюционной органи­
зации «Всенародная борьба за Возрождение Свободной
России» установлено, что членом этой организации яв­
лялся и В. И. Вольфсон, по многим вопросам разделяв­
ший взгляды Платонова (VII — ф. 24, оп. 1-6, д. 167,
л. 2).


ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Подлинный эпилог трагедии наступит еще не скоро:
спустя 60 лет, когда выйдет «Закон о печати», ликвиди­
ровавший Главлит и систему всеобщего контроля за
лечатным словом; впрочем, учитывая дурную бесконеч­
ность нашей истории, не исключено, что мы будем сви­
детелями реанимации этого учреждения со всеми выте­
кающими последствиями. Закончились, как уже говори­
лось во введении, лишь первые два акта трагедии:
октябрь 1917 г. — июнь 1922, июнь 1922—1929 гг. Послед­
ний год — «год великого перешиба» — означал, что ка­
кие бы то ни было игры с интеллигенцией закончились...
К этому году идеологический аппарат и верный страж
его, Главлит, уже полностью перестают интересоваться
выявлением нюансов и оттенков, и степенью лояльности
н преданности режиму. Гибнут все — и те, кто хоть
как-то пытался сохранить независимость (например,
так называемые «писатели-попутчики»), и их гонители,
претендовавшие на монопольное владение литературой
и на предельную чистоту классового сознания (рапповцы и другие).
Крайне показательно, что именно в 1922 г., в пер­
вый год Нэпа, были организованы органы Главлита и
начала создаваться система небывало жестокой цензур­
ной регламентации. Власть, пойдя на вынужденные вре­
менные уступки в экономике, ни в коем случае не наме­
ревалась отказаться от идеологической монополии. Как
показывают приведенные выше секретные документы
Главлита и других контролирующих организаций, за
кулисами «Министерства правды» шла циничная и хо­
рошо продуманная и заранее рассчитанная игра, глав­
ной целью которой было подавление любого инакомыс­
лия и создание в результате «отрицательной» селекции
303


будущего монолитного общества. Обнаруженные в ар­
хивах и приведенные выше многочисленные документы
Главлита и других организаций позволяют сейчас су­
щественным образом скорректировать традиционно сло­
жившуюся и бытующую еще в определенных кругах ис­
ториков точку зрения на Нэп, как эпоху относительно
либерального отношения властей к проявлениям интел­
лектуальной и духовной жизни, прежде всего — в печат­
ном слове. Конечно, эти годы отличаются от 30—40-х,
когда свинцовая плита террора окончательно придавила
и уничтожила хоть сколько-нибудь независимую, незапрограммированную мысль. Однако степень «вегетари­
анства» режима все же порой значительно преувеличи­
вается, создается своего рода миф о высокопоставлен­
ных партийных «меценатах», покровительствовавших
некоторым писателям. Все дело в точке отсчета... Разу­
меется, постоянные придирки, мелочная опека, запре­
щение время от времени отдельных книг и т. д. предпоч­
тительней откровенного и ничем не прикрытого террора,
влекущего за собой «сдачу и гибель», говоря словами
Аркадия Белинкова, «советского интеллигента». Но ре­
жим в 20-е годы исподволь, но неуклонно приучал и при­
ручал писателей, делая их послушным своим орудием.
Тем не менее, в первые годы нэпа, особенно в среде
зарубежных и отчасти советских сменовеховцев, вовсе
не редкой была эйфория по поводу «идеологического
отступления большевиков». Им казалось, что начинается
новая эра. Наиболее отчетливо эта идея высказана бы­
ла тогда лидером зарубежного сменовеховского движе­
ния профессором Н. В. Устряловым в статье «Обмирще­
ние»: ему позволено было даже в связи с этим опубли­
ковать ее на страницах уже упоминавшегося журнала
И. Лежнева «Россия» (1923, № 9, с. 15). Вот что он пи­
сал тогда:
«На наших глазах происходит решительное и не­
удержимое обмирщение экстремистских дерзаний ком­
мунистической церкви... Глубоко идеалистична сама
формула Зиновьева — «политическое наступление при
экономическом отступлении». Решительно приходится
констатировать, что коммунисты умеют исправлять свои
увлечения не только в области тактики, но и в плоско­
сти идеологии». Заканчивает он свою статью на такой
Патетической ноте: «Неудержимо развивающийся про­
304


цесс обмирщения коммунистического экстремизма есть
истинно-действенная и глубоко плодотворная самокри­
тика русской революции. Она неизбежно приведет и уже
приводит к подлинному русскому Ренессансу (подчерк­
нуто нами.— А. Б.)».
Что ж, читателю самому, в свете дальнейшего раз­
вития событий, предстоит оценить прозорливость Устрялова...
Солидарны в какой-то мере с ним были и некото^ре представители русской интеллигенции, решившие ос­
таться на родине и разделить общую судьбу. У них
также возникли иллюзии по поводу введения нэпа иг
забрезжившим, как им казалось, смягчением режима.
Они полагали, что начатки экономической свободы не­
избежно повлекут за собой и большую свободу в твор­
честве, науке, культуре и, следовательно, в печати. Один
из таких оптимистов — автор редакционной статьи «Ста­
рый год», опубликованной в петроградском журнале
«Летопись Дома литераторов» (скорее всего, А. Е. Ка­
уфман, бессменный секретарь и «душа» этого журна­
ла) — писал в начале 1922 г.: «Прошел год, и все вста­
ло на новые рельсы... Авторитетные заявления служат
порукой, что поворот на новую дорогу задуман всерьез
и надолго» (здесь цитируются слова Ленина). Единст­
венным и очень робко высказанным пожеланием «Ле­
тописи Дома литераторов» было то, чтобы «Нэп» был
дополнен и увенчан «Непом» — «независимостью печа­
ти». Однако эти «бессмысленные мечтания» были бес­
почвенны. Ирония исторической ситуации заключена
была в том, что в то же самое время, когда появились
эти пожелания, в начале 1922 г., Оргбюро ЦК ВКП(б)
приняло такое постановление, зафиксированное в про­
токоле № 149 заседания 3 марта:
«Предложить Центральному Политотделу Госизда­
та РСФСР усилить контроль за работой местных управ­
лений, а также разработать точные директивы для ра­
ботников политотделов местных отделений ГИЗа и о
принятых мерах сообщить в ЦК». Это же постановление
пунктом 2 прихлопнуло и сам журнал, только что вы­
сказавший пожелания насчет «введения непа»: Издания
«Вестник литературы» и «Летопись Дома литерато­
ров» — закрыть. Предложить Политотделу ГИЗа ука­
зать своим местным отделениям на недопустимость раз395


решения выпуска журналов и прочих периодических
изданий без санкции Центрального управления Полит­
отдела» (I — ф. 31, оп. 3, д. 3, л. 6).
Ведущие агитработники панически боялись того,
что новшества в экономической жизни могут повлечь за
собой нежелательные последствия в идеологической сфе­
ре. Заведующий Агитпропом ЦК, будущий нарком про­
свещения (после отставки Луначарского в 1929 г.) А. С.
Бубнов предостерегал от такой опасности в 1922 г. в
-брошюре «Буржуазное реставраторство на втором году
Нэпа» (Пг., 1922. С. 6), считая, что как можно скорее
необходимо создать в обществе «весьма соответствую­
щую нашим намерениям атмосферу, которая через ты­
сячи каналов проникает дальше, в толщу населения».
Помимо активных пропагандистских мер, с точки зре­
ния ЦК, необходимо создать надежную преграду на пу­
ти распространения любых неортодоксальных мыслей и
идей: не случайно именно в том же 1922 г. были закон­
чены поиски оптимального решения проблемы и создан
универсальный орган тотального подавления печати —
совпадение, вряд ли нуждающееся в особых коммента­
риях.
Книга наша была посвящена истории советской
цензуры за первые 12 лет ее существования, и автор
вполне отдает себе отчет в том, что «Министерство прав­
ды» далеко не исчерпывается собственно главлитовскими инстанциями, непосредственно ведавшими надзором
за печатью и литературой. Главлит — только один из
«департаментов», если продолжить эту аналогию, ог­
ромнейшего и очень разветвленного «министерства».
В него в двадцатые годы входили не только цензурно­
охранительные учреждения, но и органы ЧК/ГПУ/ОГПУ,
направлявшиеся идеологическими и пропагандистскими
отделами ЦК партии. (В свете найденных секретных до­
кументов, заметим мы в скобках, выглядят крайне не­
добросовестными и лукавыми попытки ряда деятелей
бывшей КПСС выдать ее не за «государственную струк­
туру», а за «общественную организацию» — вопрос, ре­
шавшийся на заседаниях Конституционного суда в
1992 г. Формально Главлит находился в ведении Народ­
ного комиссариата просвещения, но на деле все реша­
лось в идеологических структурах ЦК). В «Министерст­

ве


во правды» с самого начала входили все «департамент
ты», создававшие «позитивные ценности»; массовая
пресса и иные средства информации, целая армия журналистов, литературных критиков, деятелей искусства, педа­
гогов и т. д. Но «полиция мысли» — Главлит — занимал
в этой системе принципиально важное место, без нега
она не могла бы эффективно функционировать. Именно
цензурным инстанциям поручено было отсекать все, что
хоть в малейшей степени противоречило идеологическим
установкам, создать надежные фильтры на пути рас­
пространения сколько-нибудь независимого слова в пе­
чати. Власти в тоталитарных обществах назойливо и
последовательно стремятся привести своих подданных
к единому знаменателю, сделать их в идеале неотличи­
мыми друг от друга, привести к единомыслию. Он»
всегда ощущают себя «оракулами над пожизненно несо­
вершеннолетними соотечественниками» (С. С. Аверин­
цев).
Настойчивая и последовательная селекция культу­
ры должна была способствовать «перековке сознания*
и «созданию нового человека», — цель, о которой меч­
тает любой казарменный режим. Идеологическая власть,
власть над умами — превыше любой другой: пока она
есть, благоденствуют и другие виды власти. Прекрасна
сказал об этом Борис Пастернак в поэме «Высокая бо­
лезнь», имея в виду Ленина:
Он управлял теченьем мысли
и только потому страной.
Мы сами были непосредственными свидетелями то­
го, как малейшее отступление от этого непреложного
правила — разрешенная сверху и первоначально строга
дозированная «гласность», провозглашенная в начале
«перестройки», — неминуемо привела к полному, наде­
емся, краху коммунистического режима.
Созданный в 20-е годы механизм тотального цен­
зурного контроля на протяжении семи десятилетий иг­
рал роковую и зловещую роль в исторической драме
России XX века. Последствия его деятельности будут
сказываться еще долгие годы. «Теоретически достоинст­
во нации, уничтоженной политически, — писал Иосиф
Бродский в предисловии к «Избранной прозе» Марины
Цветаевой в 1979 г., — не может быть сильно уязвлено
замалчиванием ее культурного наследия. Но Россия, а
307


'Отличие от народов, счастливых существованием зако­
нодательной традиции, выборных институтов и т. п., в
состоянии осознать себя только через литературу, и за­
медление литературного процесса посредством упразд­
нения или приравнивания к несуществующим трудам
даже второстепенного автора равносильно генетическо­
му преступлению перед будущим нации». Сама же Ма­
рина Цветаева писала в 1919 г. в «Лебедином стане»:
Готовится страшная спевка.
Обедня еще впереди!
Да, пророчество поэта оказалось верным: «спевка»
в двадцатые годы была полностью закончена, осталось
приступить к «обедне», что неминуемо и произошло в
-тридцатые. Правы древние мудрецы, утверждавшие, что
там, где начинают жечь книги, заканчивают тем, что
жгут человека. Почва была подготовлена, страна всту­
пала в эру единомыслия, а точнее — единобезмыслия,
в эру, когда царит в худшем для режима случае пол­
нейшее молчание, а в лучшем, что, увы, имело место,
неподдельный радостный энтузиазм. Только при этих
условиях возможны культурный геноцид и беспредель­
ная власть террористического режима.
*

*

*

Один из «искренних» большевиков, Г. И. Мясни­
ков, попробовал было в связи с началом Нэпа высту­
пить в защиту свободы слова и печати — именно за это
он был исключен из РКП (б) «за антипартийную дея­
тельность» (позднее он эмигрировал). В августе 1921 г.
пришлось вступить в эту полемику, носившую, естест­
венно, односторонний характер, самому В. И. Ленину.
«Буржуазия (во всем мире), — писал он тогда, — еще
сильнее нас и во много раз. Дать ей еще такое оружие,
как свобода политической организации (свобода печа­
ти, ибо печать есть центр и основа политической орга­
низации), значит облегчать дело врагу, помогать клас­
совому врагу. Мы самоубийством кончать не желаем и
поэтому этого не сделаем... Вы хотели лечить коммунис­
тическую партию и стали хвататься за лекарство, несу­
щее верную смерть...» (Поли. собр. соч. Т. 44. С. 79—80).
Вот с этим надо полностью согласиться: как умный
и дальновидный политик, Ленин совершенно справедли­
во увидел в этом призыве «еретика-коммуниста» вели­
чайшую опасность, ибо прекрасно понимал, что пока
'308


отсутствует свобода печати в «стране социализма», пока
в руках партии и государства сосредоточена монополия
на информацию и власть над умами, до тех пор только
и может функционировать коммунистический режим.
«Лечить» его невозможно, тем более с помощью пред­
лагаемого Мясниковым «лекарства», — провозглашения
свободы печати, ибо оно действительно «несет ему вер­
ную смерть».
Горбачев в начале «перестройки» совершил основ­
ную свою ошибку: видимо, он недостаточно вник в ле­
нинские заветы. Провозгласив даже не свободу печати,
а дозированную, спущенную сверху «гласность», с по­
мощью которой он намеревался очистить слегка КПСС
от «прогнивших элементов», придать ей более благооб­
разный вид, он постепенно терял контроль над сознани­
ем масс. Сказанное слово правды неминуемо должно
было (как это и случилось) разрушить режим, основан­
ный на лжи, — «империю лжи». «Гласность», перешед­
шая в относительную свободу печати, и вызвала, как я
думаю, ту цепную реакцию, которая смела и сам режим,
и его самого.
Верно сказано: «Одно слово правды весь мир пере­
тянет»...


ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
1 Огонек. 1991. № 33. С . 22.
2 В переработанном и дополненном виде статья включена в кн .:
Гул ь Р. Одвуконь: Советская и эм игрантская литература.
НьюЙорк; «М ост», 1973. С . 184— 201. Ц итируется с 196. Первый вари­
ант статьи Романа Г у л я появился в парижском ж урнале «Совре­
менные записки» (1938. К н . 6 6).
3 Ц ит. по кн.: Корабли мысли: Зарубеж ные писатели о книге,
чтении, библиофилах/Сост. н послесл.
В. В . Кунина. М .: К н и га,
1980. С . 27.
4 Ш икман А. П. «Презумпция раэрешенности»//Сов. библиогра­
фия. 1990. № 1. С . 27.
5 Милосердие (га з ). 1990. Ноябрь.
* Э т а статья, под названием «Под судом «педагогической» цен­
зуры» все же была опубликована ж урналом «Звезда» (1980. № 10.
С. 184— 186). К а к и в других случаях, многое все же зависело от
личной позиции редакторов.
7 П ока автор писал э т у книгу (1991 — 1993 г г .), «лед» все ж е
«тронулся». Появился ряд публикаций по интересующей нас теме,
в том числе и автора этих строк (см., например, наш у статью «П е­
чать русского Зарубеж ья глазами Главлита и Г П У » в нью-йорк­
ском «Новом журнале». К н. 183. 1991. С . 264— 2 83). В мае 1993 г.
в М оскве состоялась конференция «Цензура иностранных книг в
Российской империи и Советском Союзе» и одновременно были вы­
пущены две части каталога обширной и насыщенной выставки на
э ту тему, организованной Государственной библиотекой иностран­
ной литературы (во 2-й части катало га приведены образцы неко­
торых главлитовских документов аз 40— 80-е годы ).
В октябре
этого же года такая выставка и конференция были проведены в
Петербурге.
В М оскве интересуется этой проблемой Т. М . Горяева. См . ее
статью «Ж урналистика и цензура» («История С С С Р » . 1990. № 4.
С . 112— И З и предисловие к указ, выше катало гу вы ставки). П о ­
степенно начинается изучение деятельности цензурных органов на
региональном уровне. См . статью
Т. В . Олейниковой «Д еятель­
ность специальных органов идейно-политической цензуры литера­
турных произведений в С С С Р в конце 1920-х — начале 1930-х го ­
дов (по материалам Сибири)», вошедшую в сборник
«Развитие
книжного дела в Сибири и на Дальнем Востоке».
Новосибирск,
1993. С . 66— 82.
Отметим капитальный сборник «В тисках идеологии. А нтология
литературно-политических документов. 1917— 1927»,
вышедший на
немецком, а затем на русском языках (М .: Книж ная п алата, 1992),
подготовленный немецким профессором-славистом Карлом Аймермахером и снабженный обстоятельной
вступительной статьей со­
ставителя. В него вошли опубликованные на страницах советской
печати документы и материалы.
8 Зарубеж ны е историки интересовались этой темой, хотя, ес­
тественно, не имели доступа к архивам цензуры. С м ., например:

310


D ew hirst M . The Soviet censorship. Metuchen, N. J.: Scarecro w
P re ss, 1973; Chold in M. T. Censorship via translatio n: Soviet treat­
m ent of W estern political w ritin g //R e d pencil: artists, scholars, and
cen so rs in the U S S R . Boston, U n w in -H ym an , 1989; G o lcv sko y V . S.
1938— Is there censorship in the Soviet U nion? W ashington, D C :
The W ilson Center, K enn an In stitu te for Advanced R u ssian Studies,
1985; S w ay ze H. P o litic a l control of Literatu re
in the U S S R ,
1964— 1959. Cam bridge, H a rv a rd
U n iv ersity P ress, 1962;
G arard
J.& C . Inside the Soviet W rite rs’ Union. — New York: Free P ress, 1990.
e Федотов Г. Россия и свобода: (Сборник стате й ). Нью-Йорк,
1981. С . 21.
10 См., например: Л акш и н В. Я. «Новый мир» во времена Х р у ­
щева. М., 1991; Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом. Лю <5ое изд.; Евтуш енко Е. Плач по цензуре //Огонек. 1991. № 5— 7,
и др. О днако собственно цензурные документы в мемуарах не при­
водятся, за очень малым исключением: Главлит никогда не о став­
лял в руках авторов документальных следов своей Деятельности.
Обычно цензоры устно — при встрече или по телефону — объявляли
редакторам свое решение по поводу того или иного произведения.
Иное дело, конечно, что промежуточная инстанция между автором
и цензурой — редакции издательств
и
периодических изданий —
проявляли не меньшую ж естокость и нетерпимость, чем сами чи­
новники Главлита.

Часть I.

ОТ НЕОЛИТА ДО ГЛАВЛИТА
Пролог

1 Почти исчерпывающим образом она зарегистрирована в из­
вестном указателе А. В. Мезьер «Словарный указатель по книго­
ведению» (1-е изд. 1924 г.; трехтомное дополнение к н е м у — 1931 —
1934. См . термины: «Цензура», «Цензоры»). В дальнейшем исто­
рией дореволюционной цензуры занимались многие исследователи.
И з последних популярных обзорных работ следует назвать статью
B . Красногорова «Гласность и безгласность. Зам етки по истории
отечественной цензуры» (Нева. 1990. № 3. С . 146— 165).

2 Маркс К. Д ебаты о свободе печати//Маркс К ., Энгельс Ф.
С о ч. Т. 1. М ., 1955. С . 69.
3 Ц ит. по кн.: Розенберг В. и Якушкин В. Р усская печать и
цензура в прошлом и настоящем. М., 1905. С . 2.
4 Там же. С . 9.
5 Шильдер Н. К. Император Николай I. С П б ., 1909. Т. 2. С . 635.
6 Греч Н. Записки о моей жизни. М., 1990. С . 91.
7 Лемке М. Эпоха цензурных реформ 1859— 1865 г. СП б ., 1904.
C . V II.
8 Подробнее об этом см.: Баршт К- Подцензурные страсти. М.,
1990.
9 Ж ур н ал Ком итета министров по исполнению указа 12 д ек аб ­
ря 1904 г. С П б ., 1905. С . 508.
10 Добровольский Л. М. Запрещенная книга в России. 1825—
1904. С . 82.
11 Ленин В . И . Поли. собр. соч. Т . 30. С . 321.

311


12 Вестник Временного Правительства. 1917. № 55.
13 Ленин В . И. Поли. собр. соч. Т. 34. С . 212.
“ Там же. Т . 34. С . 120— 121.

Гибель свободной прессы
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 1. С . 339; Т. 4. С . 430. Т. 24С . 270.
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 63. С . 63. С тать и моло­
дого М аркса против цензуры см.: Т. 1. С . 4— 69.
3 Щелкунов М. Законодательство о печати за 5 лет//Печать и
революция. 1922. № 9— 10. С . 178.
4 Советская литература, посвященная этой проблеме, значитель­
на, хотя и крайне тенденциозна. В се авторы сходятся на мысли,
что все эти репрессии оправданны
обстановкой того времени и
«злобной клеветой», которую обрушили на большевиков «б ур ж уаз­
ные» газеты. См., например, одну из наиболее обстоятельных ра­
бот: Окороков А. 3. Октябрь и крах русской бурж уазной прессы.
М., 1970.
5 И здательское дело в первые годы Советской власти (1917—1922). Сб. документов и материалов. М ., 1972. С . 11.
8
Военно-революционный комитет: Документы и материалыМ „ 1967. Т. 3. С . 54.
7 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 35. С . 54.
8 Короленко В. Г. Дневник (1917— 1921)//Вопросы литературы .
1990. № 6. С. 211.x
9 Газета-протест Союза русских писателей. 1917. 26 ноября.
10 См .: Новое время. 1991. А вг. С . 41.
11 И здательское дело в первые годы Советской власти... С . 185.
12 Там же. С. 18.
13 Там же. С . 167.
14 Там же. С . 50.
15 См .: Витязев Г1. Частны е издательства в Советской России.
П г„ 1920. С . 20— 21.
18 Витязев П. Частны е издательства в Советской России... С . 24.
17 Опубликовано в центральных газетах. См ., например: П е т­
роградские известия. 1919. 19 янв.
18 Там же. 18 янв.
19 Троцкий Л . Д . И з дневниковых записей 1937 г.//3намя. 1990.
№ 8. С . 192.
20 Бердяев Н. А. Самопознание. Л ., 1990. С . 227.
21 Ходасевич В. Ф. Книж ная палата//Ходасевич В . Ф. И збран­
ная проза. Нью-Йорк, 1982. С . 275.

Политотдел Госиздата РСФСР
1
Л и тер атура по истории Госи здата Р С Ф С Р огромна; естест­
венно, в основном она носит апологетический по отношению к нем у
характер. Сводка материалов о нем помещена в монографии :«История книги в С С С Р . 1917— 1921». (Т. 1. М .: К н ига, 1983. С . 173—
208).

312


* Издательсоке дело в первые годы советской власти. 1917—
1922. Сб. документов и материалов. М., 1972. С . 67.
3 Там же. С . 16.
4 Там же. С . 104.
5 Собрание узаконений Р С Ф С Р . 1921. № 80. С . 685.
6 См .: Федотов М. А. Был ли разрушен «новый К арф аген»?:
"Из истории советского законодательства о цензуре//Политические
инсти туты и обновление общества. М., 1989. С. 188.
7 См .: История книги в С С С Р . 1917— 1922... Ч . 2. С . 115— 11 .
Э т о подтверж дается и массой других документов, о которых пой­
д ет речь далее.
8 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 54. С . 156.
9 Там же. С . 265.
10 Анненков Ю. Дневник моих встреч. Ц икл трагедий. М., 1991.
С . 269— 270.
11 Мещеряков Н. Л. Письма В . И . Ленина (из архива Го су д а р ­
ственного издательства)//Ж изнь. 1924. № 1. С . 226. Подробнее )об>
этом см.: Динерштейн Е. А. Положившие первый камень: Госи здат
и его руководители. М ., 1972. С . 85— 87.
12 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 51. С . 70.
13 См .: Волошин М. А. Стихотворения. Т. 1. Р а п з , 1982. С . 475.
11 Там же.
15 Накоряков Н. Н. Фурманов в Госиздате//Лит. газета. 1929.
24 мая.
18 Фурманов Д. А. Собр. соч. В 4-х томах. Т. 3. М., 1961.
С . 271, 280 и др. В этом том е собраны рецензии, в основном опуб­
ликованные Фурмановым в прессе тех лет.
17 Ходасевич В. Ф. Брюсов//Ходасевич В . Ф. Колеблемый тре­
нож ник. Избранное. М., 1991. С . 293.
18 Ходасевич В. Ф. И збранная проза. Нью-Йорк, 1982. С . 272.
19 И стория библиотечного дела в С С С Р . Д окументы и материа­
лы . 1918— 1920. М., 1975. С. 135.
20 См .: К расная газ. Веч. вып. 1924. № 231.
21 Бунин И. А. Окаянные дни. Воспоминания. С татьи . М., 1990.
С . 65.
22 Подлинные донесения Брюсова хранятся в Г А Р Ф (ф. 396,
<оп. 8, д. 27, л. 277 и другие — см. в тек сте). Частично отзывы Брю ­
со ва на рукописи писателей опубликованы в ж урнале
«Вопросы
литературы » (1965. С . 136— 141) в сборнике «В. Я . Брюсов. Л и те ­
р атурное наследство. Т. 85. М ., 1976» и других изданиях.
23 Пдробнее об этом см.: Брюсов В. Я . Собр. соч. В 7 тт. Т. 6.
М „ 1975. С . 462.
24 Гиппиус 3. Ж ивые лина. Л ., 1971. С . 68.
25 Подробнее о полемике вокруг частных издательств и -Отно­
шении к ним руководителей Госи здата см.: Динерштейн Е . А. П о ­
ложившие первый камень...
28 Письмо Горького опубликовано было впервые в книге П . Витязева «Частные издательства в Советской России. П ., 1921. С . 58—
5 9. Сам Витязев не согласился с последним утверждением Го р ь ­
ко го : «В какое бы «толковое» и «деятельное» учреждение Госи здат
со временем бы не превратился, отнюдь из этого не следует, что он
долж ен своей деятельностью исключить общественно-издательскую
инициативу. Н е «покрывать», не «вовлекать» ее в себя нет ровно
никакой надобности» (с. 59).
27 Блок А. И здательство «Алконост»//Лит. газета. 1990. 28 окт.

313


28 См .: Батю то С. А. Неизвестные автографы И . П . Павлова*
Э . Л . Радлова и П . А. Сорокина//Рус. литература. 1990. № 3. С . 165_
29 Ленин /В. И. Поли. собр. соч. Т. 44. С . 80.

Часть II. «МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ»
ВСТУПАЕТ В БОЙ
Как был создан Главлит
1 Щелкунов М. Законодательство о печати за 5 лет. Кр. очерк//
Печать и революция. 1922. № 9— 10. С. 185.
2 Сахаров С. .И. Законы о печати. М ., 1923. С . 29.
3 Оруэлл Д . Скотны й Двор. С к азк а. Эссе. С татьи . Рецензии.
М ., 1989. С . 99.
4 Действую щее законодательство о печати. М-, 1927. С . 39.
5 И нструкция Главли та его местным органам//Бюллетени, офи­
циальные
распоряжения и сообщения Наркомпроса.
1922. № 1.
С 13
® Там же. 1923. № 8. С . 5.
7 Гуль Р. П исатель и цензура в С С С Р ..., С . 190.
8 И нструкция Главли та его местным органам. С . 12.
9 И звестия В Ц И К . 1919. № 24. 2 февр. Подробнее об этом см .:
Трифонов Н . А . А . В . Л уначарский и советская литература. М .*
1974. С . 150— 153.
10 Л итературное наследство. А . В . Луначарский. Неизданны е
материалы. М., 1970. Т. 82. С . 344. Ком м ентатору было известно
указ, выше дело, но — и в этом тож е примета времени — он не см ог
прямо и открыто сказать тогда о подлинных причинах «невыпол­
нения» Луначарским своего первоначального намерения.

Главлит и частные издательства
1 См .: Динерштейн Е. А. Положившие первый камень: Го си з­
д а т и его руководители. М., 1972. С . 76. В 1922 г. это, кстати , вы­
звало неудовольствие В . И . Ленина, предписавшего Го си зд ату уси ­
лить контроль за ними.
2 Подсчитано по справочнику: Московские и ленинградские из­
дательства двадцатых годов. Указатель. Ч. I. М., 1990.
3 Ш ам урин Е . И . Советская книга за 15 лет в цифрах. М., 1933.
С . 25.
4 Назаров А. И. Октябрь и книга. М., 1968. С . 250, 259.
5 Э то издательство известно, помимо прочего, и тем, что о су­
ществило выпуск работ, ставш их уж е классикой книговедения, т а ­
ких, в частности, как труды М . (Н. К уф аева «Проблемы философии
книги» (1924), «История русской книги X I X в.» (1926), «Основы
книговедения» А . М . Ловягина, труды А . И. М алеина. Подробнее
о судьбе этого издательства
см. в нашей статье «И здательская
деятельность ленинградского
культурно-просветительного товари­
щ ества «Н ачатки знаний» в сборнике «Книжное дело в культурной

314


ж изни Петербурга — П етрограда — Л енинграда:
Сб. науч. тр. Л .,
1984. С 117— 122. По условиям того времени автор, естественно, не
см о г привести в статье приведенный выше документ.
в См .: И здательское дело в С С С Р (1923— 1931): Сб. материа­
ло в и документов. М ., 1978.
7 Там же. С . 211.

Главрепертком
1 Литовский О.

Т ак и было. Очерки, воспоминания, встречи.
1958. С . 230. Н адо сказать, что выход этой книги в 1958<г.,
д аж е в пору «хрущевской оттепели», был явлением неординарным
и неожиданным. Э т о был единственный в советской практике сл у­
чай публикаций воспоминаний цензора, хотя и только театрального.
2 Дризен Н. В. Драматическая цензура двух эпох. 1825— 1881.
М ., 1916. С ущ ествует и ряд частных работ по этой теме, как до­
революционных, та к и советских.
3 К П С С в резолюциях и решениях съездов, конференций и пле­
нум ов Ц К . М., 1970. Т. 2. С . 466.
4 Под таким названием вышло три тома, выпущенных изда­
тельством «И скусство» в Ленинграде в 1968, 1975 и 1982 гг. и под­
готовленных сотрудниками Ленинградского гос. института театра,
музыки и кинематографии. Они выявили и включили в это издание
сотни документов за 1917— 1932 гг., в том числе и из архивов Главреперткома. Разум еется, по условиям того времени далеко не все
выявленные документы могли быть тогда опубликованы.
5 Литовский О. У к а з. соч. С . 234.
8
Подробнее о цензурной судьбе булгаковских пьес см. в указ,
выше труде «Советский театр. Документы и материалы. Русский
советский театр. 1926— 1932. Л ., 1982 (по «Указателю репретуара»
и «Указателю имен»), а такж е в работах М. О. Ч удаковой и А. М.
Смелянского, специально занимавшихся этим вопросом.
7 См .: Советский театр. Документы и материалы. Русский со­
ветский театр. 1921 — 1926. Л ., 1975. С . 309— 311.
8 Там же. 1926— 1932. Л ., 1982. С . 134.
9 Чуковский К. Дневник//Новый мир. 1990. № 8. С . 1150.
10 В 1931 г. вышел специальный том «Репертуарного указателя
Г Р К » , посвященный кинематографу, в котором указаны и запре­
щенные к показу фильмы. В архивах Главреперткома имеется мно­
ж ество дел о цензурных запрещениях в этой области. Э т о т вопрос
заслуж ивает специального рассмотрения, и в нашей книге мы его
« е касаемся.

М. ,

Часть III.

ОТРЕЧЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Русская классика

1 Новое о М аяковском. Л итературное наследство.
М., 1958.
Т . 65. С . 30.
2 Динерштейн Е. А. Положившие первый камень. Госи зд ат и

315


его руководители. М., 1972. С . 132.
3 Лавров Н. П. Книгоиздание и литературный процесс. М .,
1988. С . 50.
4 Луначарский А. В. Неизданные материалы. Л и тер атурное
наследство. М., 1970. Т. 82. С . 166.
5 Там же. С . 511— 513.
* Луначарский А. В. Собр. соч. в 8 т. М., 1963. Т . 1. С . 366.
7 Там же. С . 370.
8 Пдробнее см.: Сараскина Л. В. Гордыня преодоления. К вос­
приятию «Бесов» в 20-е годы//Октябрь. 1991. № И . С . 189— 198.
9 В последние годы вышел ряд книг Ф аддея Булгарина, в том
числе переиздан наиболее значительный его роман «Иван Вы ж игин» и подготовлен сборник литературно-критических статей.
10 Подробнее об этом см.: Трифонов ,Н. А. А . В. Л уначарский
и советская литература. М ., 1974. С . 128.

Литература и печать Русского Зарубежья
1 История иностранной цензуры
в дореволюционной
России
привлекла внимание ряда исследователей, в том числе и американ­
ских славистов. См., например, монографию Марианны Т. Ч олдик
«О града вокруг империи: русская цензура западных идей при ца­
рях» (1985).
2 См. подробнее:
Флейшман Л ., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О.
Русский Берлин. 1921— 1923. По материалам архива Б . И . Н и кола­
евского в Гуверовском институте. Париж , 1983; Костиков В . Н е
будем проклинать изгнанья... П ути и судьбы русской эмиграции.
М., 1990, и др. работы.
3 Струве Г. Р усская литература в изгнании. 2-е изд. Париж,.
1984. С . 27.
4 Подробнее см.: Костиков В. У ка з. соч.
5 Федотов Г. Зачем мы здесь?//Современные записки.
1935.
Т. 58. С . 450.
8 И стория книги в С С С Р . 1917— 1921. М., 1985. Т. |2. С . 141.
7 Там же.
8 См .: К а та л о г русских зарубежных изданий. П ариж , 1991; К а р ­
таш ев А ., Стр уве Н . 70 лет издательства Уш са-р гезз. П ариж , 1990.
9 Подробнее об этом см.:
Русский Берлин...
(по указателюимен).
10 См .: Новый ж урнал (Н ью -Й орк). 1979. Т. 137. С . 69.
11 Русский Берлин... С . 38.
12 Подробнее см.: Костиков В. У к а з, соч.; Русский Берлин... (па
указателю имен).
13 Струве Г. Р усск ая литература в изгнании... С . 79.
14 В 20-е годы в С С С Р издавались печатные обзоры иностран­
ной, в том числе и русскоязычной, прессы. Переклички с процити­
рованными архивными документами здесь наблюдаются постоянно.
Позднее издание таких книг прекратилось, но обзоры такого рода
составлялись для сведения тайной полиции и Политбюро Ц К .
15 Бунин И. Д. Там же. С . 108.
18
Дедков И. В садни к с мерой в руке//Книжное
1991. № 6. С . 15.

316

обозрение.


17 Струве Г. Р усская литература в изгнании... С . 29.
18 Подробнее см.: Гул ь Р. Я унес Россию. Т. 1. Россия в (Гер­
мании. Нью-Йорк, 1981.
18 Об этом см.: Костиков В . У к а з. соч. С . 171— 173; Р у с с к и й
Берлин... (по указателю имен).
20 Бунин И. А. Там же. С . 71.
21 Струве Г. Р усск ая литература в изгнании... С . 39.

Советская литература
1 Переиздана в 1991 г. (М., Изд-во полит, литературы ).
2 См .: Волкогонов Д . Л ев Троикий//Октябрь. 1991. № 9. С . 117,
3 М аркс К ., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 28. С . 396.
4 Чуковский К . И з дневника (1924— 1925 гг.)//3везда. 1990,
№ 10. С . 112.
5 По вполне понятным причинам это стихотворение в изданиерукописного альманаха «Чукоккала» (М., 1979) не вошло.
С м .;
Чуковский К . И з дневника... С , 170.
8 Троцкий Л. У к а з. соч. С . 119.
7 Волкогонов Д . У к а з. соч. С . 119.
8 Повесть была опубликована только в 1987 г. (ж урнал « З н а­
мя», № 12).
9 См .: Письма Б. Пильняка к М. Горьком у/Публикация Н . Н ,
Примочкиной//]Рус. литература. 1991. № 1. С . 91.
10 С та ть я вошла в сборник Лебедева-Полянского «Н а литера­
турном фронте» (М., 1924). В дальнейшем цитаты приведены по'
этом у сборнику и книге того ж е автора
«Вопросы современнойкритики» (М., 1927).
11 Подробнее об этом см. послесловие М. О. Чудаковой к пер­
вой открытой в нашей стране публикации «Собачьего сердца» в1987 г. (Знам я. № 6) и ее же книгу «Жизнеописание М ихаила Б у л ­
гакова» (М., 1988. С . 245— 247).
12 Подробнее об этом см. в нашей статье «Возвращение К о н ­
стантина Вагинова»/|/Новый ж урнал (С П б .). 1993. № 2.
13 Оруэлл Д ж . Скотный двор: Ск азк а, эссе, статьи, рецензии,
М., 1989. С . 143.

Детская литература
1 Р усская школа. 1913. № 1. С . 9.
2 Белоусов И. А. Ц арская цедилка//Сегодня. Альм анах. Вы п. 2;
М „ 1927. С . 170.
3 См . фонды 733 и 734 в Центр, гос. историческом архиве. Наоснове изучения
этих документов автором написан ряд с т а т е й
о «библиотечно-педагогической» цензуре в дореволюционной Р о с ­
сии.
4 Крупская Н. К. Педагогические соч. В 10 т. М ., 1962. Т. 10,С 439
5 Ц Г И А , ф. 734, оп. 3, 1897 г., д. 59, л. 552.
6 Подробнее о «борьбе с чуковщиной» см. публикацию Е . М у­
ковской в ж урнале «Горизонт» (1991. № 3. С . 17— 2 5).

31.7


7 См . об этом в кн.: Блюм А. В . Кар атель лжи, или Книж ные
Приключения барона М ю нхгаузена. М .: Книга, 1978. С . 54— 57.
8 См . указ, выше публикацию в «Горизонте», многие 'фрагмен­
ты опубликованного дневника К . Чуковского, публикации в ж ур на­
л е «Д етская литература» (1988. № 5. С . 31— 35) и др.
8 Чуковский К. И. И з дневника/|/Звезда. 1990. № 1 1 ..С . 145.
10 Там же, с. 146.
11 Подробнее см.: Л упано ва И . Полвека:
Советская детская
литература. 1917— 1967. М., 1969. С . 24.
12 Там же.
13 См., например, «Отзывы о книгах» в ж урн. «Книга и проф­
союзы» (1927. № 11. С . 20).
14 К р уп ская Н . К . У к а з. соч. Т. 3. С . 128.
15 Херсонская Н . О сказках//Красны й библиотекарь. 1925. № 2.
С . 145— 146. Здесь же она признала «тенденциозными» и «нежела­
тельными» в детском чтении такие классические произведения как
«Стойкий оловянный солдатик» Андерсена, многие сказки братьев
Гримм, поскольку они полны «мечты о мещанском благополучии»
и др.
10 См . ж урнал «Книга и пролетарская революция» (1932. № 1).
17 Ц Г И А , ф. 734, оп. 3, д. 118, л. 1583.
18 Ц Г И А , ф. 733, оп. 196, д. 742, л. 2208.
19 Красный библиотекарь. 1930. № 5. С . 46— 48.
20 Там же.

Протесты писателей и ученых
против цензурного произвола
1 Подборка была опубликована в двух номерах «Ж урналиста»
за 1925 г.: № 8— 9, с. 29— 33; № 10, с. 7— 14.
2 См .: О партийной и советской печати. Сб. доку\:ентов. М.,
1954. С . 343— 347.
3 Золотоносов М . «Взамен кадильного куренья...»//Д1ружба н а­
родов. 1990. № 11. С. 252.
4 Дом искусств. 1921. № 1. С. 45.
5 П ечатается по правленной рукописи статьи 3. Гиппиус, хр а­
нящейся в Рукописном отделе Гос. публичной библиотеки им. М . Е .
Салты кова-Щ едрина. Первоначально была опубликована в «Газетелротесте» в 1917 г.
8 Подробнее о продаже писателями «автографированных» по­
этических книг см.: Осоргин М . Книж ная лавка писателей//Временли к Общ ества друзей русской книги. Париж , 1928. К н. 2. С . 19— 32.
7 Павел Никитич Сакули н (1868— 1 9 3 0 )— историк литературы;
-Львов-Рогачевский Василий Львович (1873— 1930) — критик и ли­
тературовед;
Эф рос Абрам Маркович (1888— 1954) — переводчик,
литературный и худож ественный критик; Гуревич Любовь Яковлев­
на (1866— 1 9 4 0 )— писательница и литературный критик, редактор
ж урнала «Северный вестник»; Чеботаревская А настасия Николаев­
на (1877— 1 9 2 1 )— писательница и переводчица, жена Федора С о ­
логуба;
Фигнер Вера Николаевна (1852— 1 9 5 2 )— известная дея­
тельница народовольческого движения, писательница.

2 18


Идея создания Сою за писателей принадлежала М. О. Герш ензону (март 1917 г.). См . об этом в воспоминаниях В. Г . Л и д и н а
(«Россия». 1925. № 5. С . 261— 262). В начале 1920 г. М осковский
союз, начавший работу в конце 1917 г., был переименован во В се ­
российский и сущ ествовал в таком качестве до 1932 г. П одробнее
об этом см. примеч. М. 3. Долинского и И . О . Ш айтанова к пуб­
ликации «Париж ского альбома» В . Ф. Ходасевича (О ктябрь. 1991,
№ 4. С . 195).
8 В связи с запрещением рассказа «Апрель» в Советской Р о с ­
сии В . Г . Лидин, тем не менее, напечатал его за рубежом (то гд а
на это еще смотрели сквозь пальцы) — в «Московском альманахе»,
выходившем в Берлине (1923. С . 137— 172).
6
См .: Петровский П . И. Последние песни. Предисл. Ю . Айхенвальда. М .: И здательство 3 . Грж ебина, 1922.
10 Эфрос Николай Ефимович (1867— 1 9 2 3 )— искусствовед, те ­
атральный критик.
11 Речь идет о книге академика Сергея Федоровича Платонова.
(1860— 1933) «Борис Годунов» (П г., 1921).
12 Подразумевается книга академика А. А. Ш ахм атова «Д рев­
нейшие судьбы русского племени» (М. — П г., 1919).
13 Готье Юрий Владимирович (1873— 1 9 4 3 )— русский историк,,
академик (с 1939 г.).
14 Академик (с 1929 г.)
М. Н . Покровский,
занимавший с
1918 г. пост за*', наркома просвещения, считался тогда главой со­
ветских историков и его мнение было непререкаемым. В дальней­
шем, в конце 30-х годов, по инициативе Стал и на была развязана
погромная кампания
против «антимарксистской школы П окров­
ского».
15 К нига Бердяева «Миросозерцание Достоевского»
вышла в
свет уж е после высылки автора, в П раге (Им ка-Пресс, 1923).
18 Первая Конституция 1918 г.
действительно провозгласила
эти свободы, но, как и все последующие, это было не более, чем
декларация. К а к известно, в первые годы после октября был р аз­
вязан террор против духовенства и многих верующих.
17 Зайцев Борис Константинович
(1881— 1 9 7 2 )— писатель, с
1919 г. в эмиграции;
Новиков И ван Алексеевич
(1877— 1959) —
писатель-прозаик; Айхенвальд Юлий Исаевич (1872— 1 9 2 8 )— лите­
ратурный критик и историк литературы; Ж илкин И ван Васильевич
(1874— 1 9 5 8 )— детский писатель; М атусевич Иосиф Александрович
(1879— ?) — драм атург.
18 В 1922 г. в переводе на русский язык вышел нашумевший
труд Освальда Ш пенглера « З акат Европы». То гд а же Н . А . Б ер­
дяев, Ф. А. Степун и С . Л . Франк выступили в основанной ими А к а ­
демии духовной культуры с докладами об этой книге, а такж е у с ­
пели выпустить в свет до высылки
из С С С Р сборник «Освальд.
Ш пенглер и закат Европы». К нига попала в «Секретный бюллетень»
Главли та за март 1923 г. как криминальная. В . И . Ленин увидел'
в собрнике «литературное прикрытие белогвардейской организации»
(Поли. собр. соч. Т. 54. С . 198).
19 Книга философа С . Л . Ф ранка «Очерки методологии общ ест­
венных наук» вышла в 1922 г. в московском издательстве «Берег»,
20 Бердяев Н. А. Самопознание. Л ., 1991. С . 229.
21 Айхенвальд Ю. И. Литературны е заметки//Руль (Б ер л и н ),

319


3923. № 755. Позднее он выступил со статьей «Цензура церберов»
•{Руль. 1928. № 2177).
23 Ц ит. по: Трифонов Н. А. А. В . Луначарский и советская ли­
те р а ту р а . М ., 1974. С . 153.
23 Подробнее см.: Ч удакова М . О. Библиотека М . Б ул гакова и
«круг его чтения//Встречи с книгой. М ., 1979. С . 272.
24 Твардовский И. Т. «У нас нет пленных»//Новый мир. 1991.'
.№ Ю. С . 189.
25 Анциферов Н. П. И ван Михайлович Гревс//Памятники куль­
тур ы . Новые открытия. Еж егодник. 1985. М .( 1987. С . 61.
28 См .: Труды Архива Академии н аук С С С Р . Вып. 16. Обозре­
ние архивных материалов. Т. 4. М . — Л ., 1959. С . 177. И нтерес к
И . М . Гревсу сейчас возрастает и некоторые фрагменты его неопуб­
ликованны х трудов появляются в печати. См .: Анциферовские чте­
н ия. Л ., 1989.
27 Л итературное наследство. М., 1970. Т. 70. С . 20.
38 Чуковский К .
И з дневника. 1925 г.//3везда. 1990. № 11.
С . 131.

Арлен Викторович Блюм
ЗА К У Л И С А М И « М И Н И С ТЕР С ТВ А П РА ВД Ы »
Тайная история советской цензуры
1917— 1929

Редактор Д . Г . Королев, к. филол. н.
Технический редактор Т. М . М алышева
Корректор В . Н . Лы ткина
'С д а н о в н а б о р 30.01.94 г.
П о д п и с а н о в п е ч а т ь 6.04.94 г .
Ф о р м а т 84Х 108,/'э2Б у м ага ти п ограф ская.
Гарнитура
«Л итературная».
П еч ать вы сокая.
У е л . п еч . л . 16.8.
Т и р а ж 2000 э к з . З а к а з 273
Л И Ц Е Н З И Я № 062679 о т 2/У 1-93 г.
И ЗД А ТЕЛ ЬС ТВ О «ГУ М А Н И ТА РН О Е А ГЕН ТСТВО
«А КА ДЕМ И ЧЕСКИ Й П РО ЕК Т» П Р И УЧАСТИИ
Т О О « А Б Р И С » . С А Н К Т -П Е Т Е Р Б У Р Г .
В ели колукская го р о д ская тип ограф и я,
182100, г В е л и к и е Л у к и , у л . П о л и г р а ф и с т о в , 78/12