с. БРОЙДЕ
□ ПЛЕНУ
ПО ВОСПОМИНАНИЯМ
КРАСНОАРМЕЙЦА
Рисунки
м. ФИЛИППОВИЧА
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ЮНОШЕСКОЙ И ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ
19	3	1
*
Ташаграфия .Коллмтерх* Центр-
аздата Народов СССР. Ленинград,
Красная, рв., д. 1. Зак. 2438.
Ленширадскай Областлит Mi 11434.
Ти^аж Ю.250 вяз. МГ М 51321.
Инд. Д.—7. Пен. л. 7. 1931 г.
20 09
1964
В ПЯТОМ ВИЛЕНСКОМ ГОСПИТАЛЕ
В большой больничной палате на каждой койке своя
жизнь: кто бреется,, кто читает газету, кто продолжает
разговор, оборвавшийся вчера на полуслове. Никто не
обращает на меня внимания, никому нет дела до того, что
я сегодня пришел в сознание и силюсь понять, как я попал
в госпиталь.
От бессилия слезы начинают катиться из моих глаз.
Чья-то рука заботливо вытирает слезы и задерживается
на моем потном виске. Это действует успокоительно.
Ни одной частью тела я не могу шевельнуться; руки как
плети. Тогда я ловлю губами руку — шершавую, теплую руку
сестры и целую ее.
Сестра сконфуженно отдергивает руку и говорит:
— Ну и нервный ты, братишка! Ишь, слюни распустил.
Лежи, помалкивай, здоров будешь.
Сердится, а сама глазами улыбается.
— Где я?
— Пятый Виленский госпиталь. Вот уже две недели с
тобой возимся. Говорю: помалкивай, набирай сил. На вот,
выпей и лежи тихо, покуда доктор придет.
Сестра вливает мне в рот какой-то жидкой бурды с
привкусом валерьянки и неслышно отходит.
Пытаюсь вспомнить, где и когда я заболел.
Помню: я свалился у каменного забора. Перед глазами
торчали большая красная труба винокуренного завода, а
5
несколько дальше — купол белого костела. С костела цокал
пулемет, а труба все росла и росла. Она должна была неми-
нуемо упасть и разрушить костел.
Я напряженно ждал... Труба с грохотом разрезала ко-
стел. Весь горизонт задернуло пылью. Дальше, как ни
силюсь, ничего не могу вспомнить. Не могу установить, как
попал в госпиталь. Засыпаю. Перед глазами вновь выра-
стает костел, и пулемет частит: та-та-та... та-та-та-та-та... та-
та-та-та-та... Напряжением воли просыпаюсь, а в ушах та же
дробь пулемета.
Меня лихорадит от этой .сухой дроби, и я украдкой
оглядываю палату — не замечают ли больные моего состо-
яния.
'Все заняты чем-то более важным: в палате тихо, и все
к чему-то настороженно прислушиваются.
Я явственно слышу треск пулемета, сухой и деловитый.
Нет никакого костела, а есть палата, в палате больные (те
же бойцы, с которыми я давно уже делю дни и ночи, только
лица у них другие, комнатные), и где-то вблизи работает
пулемет, настоящий пулемет.
Бессознательная/ тревога охватывает меня, во рту сразу
сохнет.
Буух... громыхает вдали...
Стекла слегка дребезжат. Сильней громыхает, и .все
беспрерывней дребезжание стекол.
Беспокойство разливается по всей палате. Бородатый
сосед порывисто наклоняется ко мне и говорит приглушен-
ным голосом: „Подходят, бандиты", и, не дожидаясь ответа
с моей стороны, оборачивается к соседу справа очевидно
с той же фразой.
Моя тревога усиливается, мне трудно осознать смысл
этой зловещей фразы, но в палату торопливо входит сестра
и громко, при сразу наступившей тишине, объявляет:
— Товарищи, без паники! За Вильно, в двадцати кило-
метрах появился отряд поляков. Его отобьют в ближайшие
дни. На то война.
Со мной обморок.
6
Сестра впрыскивает мне камфору. Я открываю глаза и
засыпаю в тот момент, когда доктор считает мой пульс. На
этом кончается первый день моего выздоровления.
Я проснулся задолго до обычного времени. В комнате
было еще темно, и лишь одна дежурная лампочка скудно
освещала большую комнату, но тревога сестер и прибли-
зившийся треск пулеметов сразу прогнали ночь и привели
палату в движение.
Все было необычайным в это утро: палату не убирали,
санитары толпились в коридорах и оживленно о чем-то
беседовали, и даже приход врача в такое неурочное время
прошел для них незамеченным.
Доктор осмотрел больных и выписал всех выздоравли-
вающих. Каждый, кто в состоянии был хотя бы ползком
оставить палату, торопился выписаться.
Проходя мимо моей постели, доктор сделал ободряющий
жест, проверил пульс и сказал:
— Ну вот и молодец! Скоро опять воевать будешь.
Я не поверил врачу; я понимал, что мы были обречены—
я и те товарищи, которые не могли подняться с коек. Не-
смотря на недавнее бессознательное состояние, я ясно пред-
ставлял себе, какие тяжелые дни нас ждут в плену, вдоба-
вок больных. И все же надежда жила где-то в глубине—
авось стрельба окажется неопасной и поляки будут от-
брошены.
Тем временем больные стали приводить себя в порядок.
Мой бородатый сосед вытащил из-под подушки замусолен-
ное письмо и протянул его мне, коротко сказав:
— Почитай мне, братишка, надо будет порвать.
Письмо начиналось с перечисления имен всех бойцов
эскадрона, передававших привет бородачу. Судя по ново-
стям, которые в нем передавались, письмо было давнишнее
и относилось к периоду, когда мы стремительно наступали.
Помимо общих новостей в письме сообщалось, что Дмитрий
Алексеевич ведет себя серьезно.
Бородач слушал внимательно, хотя знал очевидно письмо
наизусть...
7
— Дмитрий Алексеевич, Митька —это сынок-то? Очень
Они за мной в армию тянулись. А годков-то ему и сейчас не
более как четырнадцать.
Он отвернулся, чтобы я не заметил набежавшей слезы,
а потом стал разрывать письмо на мелкие клочки.
Между тем наступил полдень. Тревога росла с каждым
часом.
Канонада затихла.
Неожиданно в палате показался врач. Лицо его было
озабочено.
— Товарищи, прошу сохранять спокойствие. Город взят
поляками. Несомненно, поляки скоро явятся сюда. Прошу
вас быть с ними вежливыми. Все равно, бежать уже нельзя,
да вы больны и не сможете!
Когда доктор выходил из палаты, сгорбившись и втянув
голову в плечи, было заметно, что он стар, с трудом воло-
чит правую ногу и что под халатом на нем штатский костюм.
В этот момент он был единственной нитью, связывающей
нас с нашим прошлым, и когда его сгорбленная фигура
скрылась в темноте коридора, мы еще сильнее почувство-
вали свое одиночество.
Мелькнула и исчезла мысль о бегстве.
Смешно било и думать об этом, когда ноги точно чужие,
и на бок можно повернуться только с помощью сестры.
Больные шептались.
Рыжий паренек, койка которого стояла у самой двери,
туловищем высунулся в коридор и передавал в палату
свои наблюдения.
Неожиданно он откинулся на спину, и одновременно с
этим из коридора донесся тяжелый топот сапог.
Десяток польских легионеров ворвался в палату и,
награждая пинками и ударами прикладов больных, быстро
на ходу стал хватать жалкий солдатский скарб.
Сделав свое дело, они ушли.
День тянется мучительно долго; к нам никто не прихо-
дит, нас все бросили.
Близится вечер.
1 %
— Идут! — кричит рыжий паренек.
В палату вбегают два поляка.
— Кто здесь коммунисты?
Вошедшая вслед за поляками в палату сестра дает объ-
яснение, что в палате коммунистов нет; они вчера все вы-
писаны и отступили с воинскими частями.
— Кламешь (врешь)!—зарычал один из поляков на сестру,
отталкивая ее в сторону. Они двинулись мимо коек, избивая
на ходу больных.
— Встать, скурвы сыне! — кричал каждому поляк. -За-
стшелю зараз, холеро!
Стоны избиваемых больных, плач сестер милосердая»
рев полупьяных поляков. Нужно крепко стиснуть зубы <
молчать. Один из „гостей- подходит ко мне, смотрит в лицо.
— Здыхаешь, холеро?
Открывает столик у моей кровати, тщательно роется в
нем, забирает несколько советских сотенных бумажек, слу-
чайно уцелевших от первых посетителей, и, ударив ногой
в бок, переходит к следующей койке. Около меня второй
легионер. Налет продолжается...
На его глазах сестра проверяет мой пульс и говорит:
— Он наверное к ночи умрет!
9
Поляки не слышали или нс хотели слышать реплики
сестры, да если и услышали бы, то, очевидно, это не
изменило бы их отношения. Мы были них глазах собаками,
которых надо безжалостно уничтожать. Мы были беспо-
мощны, и избивать нас было безопасно: две испуганных
женщины и куча беспомощных тел на койках... Можно ли
было бояться сопротивления?!
Одного удара было достаточно для того, чтобы я поте-
рял сознание...
Я прихожу в себя глубокой ночью. Трудно поднять
голову и осмотреться. При малейшей попытке это сделать
все приходит в движение вокруг меня: и груды больных
тел, и койки, и лампочка. Боязно потерять сознание, стара-
юсь не двигаться.
Лежу, думаю.
Очевидно сестры позаботились; вновь перенесли нас на
койки. Надо быть бодрей. Есть не только враги, но и
друзья. Впереди много горя; надо подтянуться и, если бу-
дет хоть какая-либо возможность, попытаться бежать.'
Создавшееся положение ведь можно считать достаточно
ясным: нас либо добьют, либо расстреляют.
Всматриваюсь в лица больных. Свет лампочки слаб, и я
не могу никого различить. Из разных углов доносятся стоны.
Кто-то со сна ругается.
Судя по вчерашнему налету, достаточно будет кому-ни-
будь указать на меня как на коммуниста, и поляки меня не
пощадят. Я всего третий день в сознании; я не знаю состава
больных; может быть среди них есть предатель.
Сосед тоже просыпается. На усах запекшаяся кровь. Из
бороды у него вырван клок.
— Конец пришел, братишка. Обидно только, что изру-
гаются. И до чего злы, стервецы, все норовят больнее уда-
рить! С чего это? Стояли мы в ихней деревне. Люди как
люди, и бедных много. Друг друга панами величают, а у
пана лапти на ногах заместо сапог. Помогали им кой в чем
и лошадь подарили перед уходом — ногу забила. Очень были
благодарные и даже лепешек мальчишке на дорогу дали, а
сами сидели без хлеба. Вчера же вон того рыжего паренька
стукнули, до сих пор двигаться не может.
Я замечаю, что обычно оживленный паренек лежит тихо,
уткувшись носом в подушку. Вчера он был дозорным от
палаты. Неужели всех постигнет эта участь?!
— А вот с тобой что сделали,—продолжает бородатый,—
сестра им говорит, что ты помираешь, а он тебя прикладом
по башке. Ну, ничего, попомнят нас. Вот народец!
— Не трепли языком,—отзывается больной поту сторону
бородатого.—Народ зря не хай. Видал ведь сам, как народ
на пана работает, в лаптях ходит и жрать ему нечего. На-
род на фронт погнали, а это маменькины сынки из офицеров
окопались в тылу и с больными воюют. Эх, серость, не
знаете, где враг сидит, а еще бойцы. Придет время, народ
этих негодяев уберет подальше, а ты их в народ записы-
ваешь.
Бородатый обращается *ко мне приглушенно.
— Коммунист, из ихних, а по-русски здорово говорит. Пой-
мают поляки, с живого шкуру снимут. Ну уж и нашему
брату вряд ли живому уйти. Небось кормить нас —не расчет,
а пули не жалко. Этого добра у них сколько угодно.
— Брось панику разводить, — бросаю я бородатому.—
Небось, в станице старики -не раз тебе всыпали, а жив
остался. Боец, а за шкуру дрожишь. Ты бы еще на икону
помолился! Чего тебе будет? Накладут в шею и домой от-
правят.
Чувствую, что слова достигли цели, успокоили соседа.
' Лампочка под потолком меркнет, утренний свет начи-
нает проникать в палату.
Входит сестра, бледная от бессонной ночи. Идет вдоль
коек, бросает на ходу ласковые слова.
Из коридора вновь доносится топанье десятков сапог —
твердый, уверенный шаг здоровых людей.
Сестра быстрым движением прикрывает меня с головой
и сама застывает у моей постели.
— Вставать, вшисцы! Вставать скорее,'холеры!—зычно
кричит голос на всю палату.
из больных,
в ход при-
живости, которой никто
проявить. Тогда идут
После свирепого ок-
рика польского унтер-
офицера больные йену- Ц
ганно подымаются с коек.
Я не могу этого сде-
лать, я не в состоянии
даже стянуть с себя боль-
ничного халата.
Сестра закидывает мои руки за свою шею
и ставит меня на ноги. Я падаю на пол и на
четвереньках ползу к дверям.
— Выходить! — не кричит даже, а вопит
поляк.—Але прендзей, холеры!
Он требует от нас
разумеется, не может
клады.
Всех нас выгоняют во двор и строят в ряд по два. Я °пИ
раюсь на соседа. Молчание.
Наконец унтер-офицер громко спрашивает:
-- Кто здесь коммунист? Два шага вперед!
Больные дрожат от утреннего холода. Слышна др°^ь’
выбиваемая зубами. Никто не отзывается.
— А, холеры, 116
хотите признаться*
так мы заставим в
говорить! — кри41^
унтер - офицер-
Кладнись (ложись),
оросает он в
сторону.	0.
Вслед за нй roH-
ром кричат
воиры:	(
— Кладиисй-
Больные ,|й
тят понять,
ком жестоко и
1 п
лево это приказание. Мысль не укладывается в головах.
Не верится, что солдаты, пусть даже поляки, которых
уверяли, что большевики — дети дьявола, будут избивать
больных.
Однако нас бросают на землю и порют по очереди.
Я лежу. Рот забит землей, крепко сжимаю комья зубами.
— Досыпь, досыць, — снисходительно бросает кто-то
вблизи меня.
У того, кто это говорит, сытое, спокойное лицо и сапоги
в зеркальном блеске; повидимому начальник, либо воен-
ный врач.
— Уведите скорей этих негодяев, а то подохнут здесь,
придется возиться!
Так вот в чем причина жалости к нам! Они боятся, что
мы умрем на месте, и это им доставит много хлопот.
— Вставать, холеры, прендзей, прендзей (скорее)!—кри-
чит унтер-офицер, и хором вторят ему солдаты.
Мы выходим из ворот, боясь оглянуться. Снаружи ворот
табличка: „РСФСР, Виленский госпиталь № 5“.
Этот дом был частицей РСФСР. Кто бы ни пришел
в него позже, помните об этом.
На улице большое число зевак, много женщин. Маленький
лысый человек раздает конвойным папиросы. Он суетится,
что-то говорит конвойным и через каждые два-три слова
повторяет „пся крев". Мы понимаем, что „пся крев"— это
мы, но не понимаем, чего хочет человечек. Унтер довольно
качает головой, а человечек подбегает к переднему боль-
ному в наших рядах, ударяет его наотмашь по лицу и кричит:
— Что, довоевались?! Забрали Варшаву?! Сделали ее
красной?! Бейте негодяев!
Несколько камней летит из толпы в наши ряды.
Кто-то из толпы ударяет человечка, который визжит
как поросенок. В толпе начинается свалка. Дворник сосед-
него дома выбегает с метлой. Конвоиры толкают нас в спины,
торопят, сами ускоряя шаг.
Уже в эти несколько часов мы настолько успели почув-
ствовать всю „прелесть" польского плена и шомполов
13
польских офицеров, чтобы не торопиться в то место, куда
нас вели.
Однако в толпе, собравшейся на панели, слышались воз-
гласы, в которых можно было усмотреть сочувствие нашей
беде. Очевидно в толпе были не только враги, но и те
люди, которые понимали, что мы воевали не с народом^
а за него, с панами и фабрикантами.
Это наводило на мысль, что случай представит возмож-
ность найти помощь и бежать из рук палачей. Я замечтался
и незаметно подошел вместе с другими к зданию, перед
которым стояли пулеметы, разъезжали верховые, где все
говорило о том, что здесь помещается важное учреждение.
Здание было oj орожено каменными стенами, вход в него
вел через узкую калитку. Нас пропустили счетом через
калитку и ввели в комендатуру.
14
В глубине двора у стены стол. За ним сидели три чело-
века: два офицера и унтер. На столе чернильница и си-
ротливый листок бумаги.
— Стой! — кричит сопровождающий нас унтер-офицер.
Слабые и измученные, еле держась на ногах, мы строимся
в два ряда, как этого требует унтер-офицер, любитель воен-
ной выправки.
Я в первой шеренге и поэтому мне удобно наблюдать
за тем, что происходит во дворе. Очень скоро картина
становится понятной: сидящие за столом два офицера и ун-
тер представляли собою не что иное, как польский суд.
Допрашивают всех нас по очереди. Правда, назвать это
допросом никак нельзя. Скорее — это пытка с целью за-
ставить нас выдать коммунистов, находящихся среди нас.
Никто из нас не выдает товарищей, несмотря на угрозы,
подкрепляемые зуботычинами.
„Суд* теряет терпение.
— Застшелиць (расстрелять)! — и процедура суда этим
исчерпывается.
И я и мои товарищи с ужасающей быстротой при-
выкаем к зрелищу. Мы ждем своей очереди, и если бы
проклятый унтер пустил нас присесть на землю, мы
простили бы ему все пытки сегодняшнего дня, до того
мы устали.
К нам подбегает несколько унтер-офицеров с криком:
— Говори, кто „коммунист* и „красный инструктор*,
выходи, сознавайся!
Это даже не допрос на суде. Нас просто избивают, по-
том опять выстраивают и выводят из кошмарного двора
комендатуры.
Ведут по городу под конвоем усиленного отряда солдат
и большого числа зевак. Ругательства и оскорбления со-
провождают нас.
Темнеет. Нас ведут боковыми улицами. Изредка мы
пересекаем освещенную огнями центральную улицу. В окнах
магазинов стоят восковые манекены. На них щегольские
костюмы. У витрин люди. Провожают нас несколько шагов,
потом отстают.
Солдаты торопятся, они отгоняют всех, кто пытается
приблизиться к нам.
Я замечаю человека, который упорно следует за нами.
Но унтер-офицер его тоже приметил. Он указывает на него
конвойному, и тот осторожно отделяется от команды.
Человек проваливается в ворота покосившегося домика,
конвойный топчется несколько минут на месте и наго-
няет нас.
Волнуясь, я слежу за этой охотой на человека. Я радуюсь
поражению конвойного солдата. „Этот человек послан това-
рищами*, мелькает мысль. Мы не брошены.
Среди врагов притаились друзья.
Близко свистки паровозов. Очевидно нас ведут к вок-
залу. Мы подходим к станционному зданию, где нас за-
гоняют в пакгауз. В темноте натыкаюсь на группу, занятую
оживленной беседой.
16
— Лежи, товарищ, все равно
дальше не проберешься; народу
понапихано как сельдей в бочке.
До-нельзя знакомый голос...
Осторожно бросаю: „Петровский^.
Петька! Он подымается во весь
свой громадный рост, и вместе
с голосом Петровского я слышу голоса и Сашки Гребен-
никова, и Грязнова, *и еще некоторых товарищей по полку.
Первым вспоминает о положении Петровский.
— Нельзя, нельзя стоять, — говорит он,— садитесь, а то
поляки таких фонарей понаставят, что будет всем светло.
Сели. Начались расспросы. Поделились друг с другом
впечатлениями о недавних минутах и часах. Никто никого
не удивил. Со всеми было то же. Кое-кто стал утешать себя
тем, что Вильно будет скоро вновь занято Красной армией.
Мы забрались в угол и стали обсуждать, как выбраться
из плена.
Были предложения, десятки комбинаций.
Огарок давно погас, а мы все еще сидели над несбы-
точными и фантастическими планами. Кто предлагал разо-
17
брать стену пакгауза, в то время как кроме рук у нас не
было никаких инструментов, кто предлагал захватить оружие
у стражи, и все в том же духе.
Наконец усталость завладела всеми, и, прижавшись друг
к другу, мы уснули. Когда мы проснулись, был вероятно
уже полдень.
Дышать становилось труднее и труднее. Нас бросили
как зверей в клетку, с той лишь разницей, что зверей
обычно кормят.
Мы собирались уже было снова укладываться спать, но
дверь пакгауза раскрылась, и раздалось знаменитое: „Вста-
вать, выходить во двор“.
Мы вышли из казармы.
Окрики, свист шомпола, удары прикладами,—и мы трону-
лись в путь.
— Навернре расстреливать ведут, — говорили в ря-
дах.	' \
— Бросьте слупить, — зашипел Петровский.
Вскоре что-то зачернело впереди. Мы подошли к товар-
ным вагонам, приготовленным для нашей отправки.
— Остановись! — заорали конвойные.
Нам приказано было по очереди подходить к вагону.
Снова вопросы, снова требования выдать коммунистов.
Мы утверждали, что среди нас нет коммунистов.
После допроса разрешили забраться в товарный вагон.
Я кладу свою измученную голову на спину Петровского
и пытаюсь заснуть. Я устраиваюсь на широкой спине друга,
и слезы обиды и унижения текут ручьем. Друг чувствует
и молчит. Не спится. Вспоминаю далекие годы, работы
в лесу...
h А сейчас... десятки друзей гниют в польских тюрьмах.
А ведь впереди маячила Варшава.
Поляки не выдерживали напора и отступали.
Под мерный стук колес я начинаю бредить. Я иду в бой,
последний бой. Я должен взять последнее препятствие.
Я кричу „ура-.
— Цо, холера! — раздается чей-то окрик.
М
Это Откликнулись солдаты. Покричали, закрыли дверь
и вышли.
— Что с тобой? — спросил меня топотом Петров-
ский.
—. Не знаю, мне почудилось, что я вновь в полку.
— Чудак, будь осторожен, а то нам влетит.
—- Хорошо, я буду крепиться и не дремать.
Остановка. Скрипят двери вагона.
— Приехали. Зараз бендзе мы выходиць. Вставаць, скурвы
сыне! — кричат поляки. Зараз бендзе мы выходиць!
Все поднялись.
Кто-то набрался смелости и спрашивает постерунка
(конвойного), на какую станцию приехали. Вместо ответа
получает удар прикладом. Выходим на платформу. Строимся
по четыре в ряд.
Взглянув в направлении, где должна быть станция, читаю
надпись: „Волковыск“.
— Нас пригнали в Волковыск, — шепчу Петровскому.
— Это недалеко от нашей границы.
— Если наши возьмут Вильно, так они до нас быстро
доберутся.
— Ходзь, — тем временем командует караульный унтер-
-офицер.
Караульные окружают нашу группу тесным кольцом.
Мы идем вперед.
Не верится, что я в состоянии буду маршировать.
Впервые после долгого перерыва хочется покурить.
Шарю в кармане, рассчитывая найти немного махорки. Вынул
кисет, достал из него^ газетную бумажку, чтобы свернуть
козью ножку.
На обрывке заголовок „Правды*. Я вглядываюсь в чер-
ноту букв, крепко двумя руками удерживая родной клочок
бумаги.
Конвойный ударяет меня шомполом по рукам. Кисет
и бумага летят на землю. Кисет подбирает конвойный,
а обрывок бумаги подхватывает ветер и уносит. Я с за-
вистью провожаю его свободный полет.
И
2*
Мы подходим к огороженному колючей проволокой
зданию.
На изгороди дощечка с надписью: „Управление Волко-
высского коменданта".
Привели нас, и опять начались вопросы: кто из нас
коммунист, кто рабочий. НадОела нам вся эта канитель до
бесконечности. Наконец всех записали и отправили в барак.
В бараке неожиданная встреча: наш товарищ Шалимов
сидит на нарах, одетый в крестьянское платье.
Забываем о своих злоключениях и с места в карьер за-
ставляем его рассказать нам, как он-то попал в плен
к полякам. Была возможность услышать слова о воле, по-
этому мы так торопили Шалимова. Последний оглянулся
и начал:
— С того времени, как я был направлен в охрану
Вамишульского участка, жилось нам неплохо. Немцы нас
не беспокоили, поляков вблизи не было. Словом, мы
праздновали что-то вроде перемирия. Но вот .20 апреля на
нас совершенно неожиданно напал неизвестно откуда взяв-
шийся отряд поляков. Я в этр время на конюшне давал
лошадям сено. Лошадей у нас было две, так как очень
часто приходилось выезжать на разведки. Неожиданно для
себя я услышал крик. Вышел из конюшни, решив, что наши
балуются. Но тут же на меня напали два поляка, повалили
на землю, связали ноги, и за ноги же потащили в сторону
от нашей стоянки. В таком положении волокли они меня
примерно с полкилометра, пока не затащили в какой-то
домик, где развязали ноги, приставили к виску дуло револь-
вера и потребовали объяснить подробно расположение
красноармейских частей. Я решил их перехитрить. (Необ-
ходимо отметить, что я был в одном белье, а поверх был
вот этот армяк. Его я накинул на себя, выходя из избы.)
И я начал врать: сам я, мол, сын домохозяина, больной,
ничего, мол, не знаю о красноармейских частях. Прикинулся
простофилей. Путанно объяснял, будто в самой деревне
стоят три роты, а с ними пулеметов видимо-невидимо.
Поляки насторожились, начали меня настойчиво расспра-
20
шивать о количестве пушек, пулехметов, осведомлялись,
есть ли у красных кавалерия, я вдохновенно врал им почем
зря. Говорил, что пулеметов много, а точно4 сколько, не
знаю, каждый день их по нескольку штук на бричках про-
возили мимо нашего окна, да и кавалерии изрядно, без
конца ездят, сена от rfac требуют.
— А много кавалерии?—продолжали свой допрос поляки.
— Да, человек тысячу,—брякнул я.
Рассчитывал, что, преувеличив красноармейские ч^ти, я
испугаю поляков и этим самым заставлю их удрать.
Так и вышло, как предполагал.
Допросили меня поляки, посоветовались между собой,
забрали у хозяина той избы, в которую меня приволокли,
лошадь с бричкой и поехали в противоположную сторону.
Но... к моему огорчению захватили и меня с собой. Как
я ни просил их отпустить меня, как Ии клянчил, доказывал,
что мне завтра надо итти на работу в поле, плакал навзрыд—
ничего не помогало.
Посадила меня в бричку и повезли с собой.
Сижу в бричке, на душе погано, мрачно. Все думаю, как
дурачком мне дальше держать себя, удастся ли и впредь
прикидываться.
2J
Приехали мы в местечко Кошедары, где помещался штаб
полка. Взяли меня там в работу. Учинили допрос по-настоя-
щему. Наговорил я им целую бочку. Офицеры говорят:
Шпион, негодяй, арестовать его“. Но очевидно уж больно
подействовала на них моя глупость, дальше угроз дела
не пошло.	*
На другой день получилось в. штабе польского полка
известие о взятии Вильно.
Крепко выругался, Яо огорчения своего не проявил.
«Стало быть, решил я, наших ребят, которые стояли
в Жослях и Вамишули, забрали в'плен и привезли наверное
в Кошедары, где находился и я.
Так и оказалось. Когда меня вместе с группой других
пленных отправили в тюрьму, а оттуда перебросили к ко-
менданту местечка Кошедары, я очутился среди своих.
Все-таки поляки не догадались, кто я, и поэтому меня срав-
нительно мало били, других пленных лупили прямо до не-
возможности.
Ну, а у вас как? Побили, должно быть, и вас изрядно?—
закончил Шалимов.
Мы не хотели портить настроения товарища и пред-
почли уклониться от ответа.
Поняв все и без наших разъяснений, Шалимов, чтобы
отвлечь нас от грустных мыслей, весело спросил:
— А как у вас тут насчет жратвы? Есть хочется?
— Скверно конечно,—ответил я.—Вода с бураками да
бураки с водой. Суп такой, что крупинка за крупинкой
бегает с дубинкой и догнать не может.
— А сколько хлеба дают?—спросил Шалимов.
— На унции взвешиваем. Товарищ Грознов новые весы
изобрел,—сострил впавший в свой обычный тон Петров-
ский.
—- Ну ничего,—успокоил нас Шалимов,-—я вас покормлю.
У меня в тельной рубахе карман и там, как взяли меня,
лежало около двух тысяч керенками, так они и остались.
На жратву хватит.
Да неужели?—ахнули мы все.
-70
-— Не верите, так вот смотрите.
И, засунув руку за пазуху, Шалимов извлек оттуда пачку
керенок сороковками и двадцатками.
— Дай, Шалимов, двадцатку, пойду куплю буханок
хлеба,—сказал Грознов.
— Держи,—сказал Шалимов, осторожно развернул ке-
ренки, оторвал от пачки сороковку и, подавая ее Грознову,
сказал:
— Хорошо бы, если ты и сала к хлебу купил.
Мы все рассмеялись, а Грознов сказал с задором:
— Я теперь и чорта в ступе куплю, не только сала.
Он быстро исчез. ?
Беседа наша тем временем продолжалась. Мы посвя-
тили, конечно, Шалимова в план нашего побега. Он очень
серьезно выслушал нас и сказал:
— Побег надо подготовить как следует. Зря рисковать
не нужно. В этой игре речь идет о головах. Если поляки
поймают, то тут от пули в лоб не отвертишься. По-моему,
Петьке сейчас бежать нельзя, он такой дальней дороги не
выдержит. Сейчас ведь весна, разлились реки, ручьи на
дорогах, болота, самая топь. Лучше было бы подождать,
а тем временем и Петька окрепнет.
Я слышу не только спокойные слова Шалимова, но и
чувствую, сколько в этой рассудительности кроется муж-
ской расчетливой силы. Я не сомневался в том, что
Шалимов не поддастся нашим настроениям, а быстро
ориентируется в обстановке и даст наиболее трезвую
оценку положения.
Уже в первоначальном рассказе о событиях на фронте
сказался весь трезвый ум Шалимова.
Таким он был в полку. Серьезный не по летам, он всегда
вызывал уважение к себе, и никто не позволял себе ни-
каких шуток над ним.
Завоевал он это положение очень оригинальным путем-
Мы стояли в деревушке и томились от безделья. Коман-
дование нас задерживало, так как мы прорвались далеко
вперед от других полков дивизии и необходимо было
&
дальнейшее наступление приостановить, пока подтянутся:
отставшие части. Поляки, по донесениям разведки, продол-
жали стремительно отступать. Тем не менее Шалимов рас-
ставлял часовых и дозоры так же, как и ранее, когда мы
шли вперед буквально на плечах неприятеля.
Это вызывало неудовольствие среди красноармейцев.
В особенности бузил один паренек, недавно прибывший
в часть, которого стеснял такой строгий режим и который не
прочь был втихомолку подзудить бойцов против Шалимова.
Последний, заметив, что новичок скверно влияет на окру-
жающих, проделал следующее: отправил паренька в дозор
в темную ночь в отдаленный пункт на опушке леса. Тот
спокойно уснул, а подкравшийся Шалимов украл у него
винтовку. При смене караула обнаружилось отсутствие
винтовки. Паренька судили публично, бойцы не были
склонны к шуткам, и спас его лишь Шалимов, который
взялся выхлопотать ему прощенье у начдива.
После этого случая в полку поняли, что с Шалимовым
опасно шутиТь, и приказания его больше критике не под-
вергались.
Вместе с тем бойцы считали Шалимова „свойским пар-
нем" и обращались к нему по делам, ничего общего не
имевшим со службой.
Сам крестьянин, он был в курсе всех вопросов, которые
продолжали тревожить крестьянина, даже когда он был
под винтовкой; поэтому было вполне естественным, когда
на привале он оказывался в центре кружка, обсуждающего
„крестьянскую долю". Это создавало крепкую спайку между
ним и командой и значительно усиливало дисциплину в его
части.
Шалимов умел и в обстановке военных действий научить
бойца ценить классовое лицо Красной армии. Помню такой
случай. Отряд Шалимова после жестокого боя занял де-
ревню. Поляки поспешно отступили. Деревня казалась вы-
мершей.
Как только стихли выстрелы, в поле на худой кляче
выехал крестьянин и с ним девочка лет деряти.
24	.
У крестьянина не было боязни. Над ним тяготела работа.
Он должен был пахать. Если рядом воевали и его поле
испортили, он все же должен был делать свое дело. Он помо-
гал понурой кляче, и трудно было определить, кто тратит
больше сил—человек или лошадь.
Высоко в небе показался польский аэроплан. Загремело.
Одна за другой разорвались две бомбы.
Наше орудие открыло по аэроплану стрельбу картечью.
Лошадь начала метаться. Крестьянин взял ее под уздцы и
заставил продолжать работу.
Было что-то величавое в этом крестьянине, который
игнорировал опасность смерти и продолжал свое дело.
К крестьянину и девочке присоединился третий: это
был Шалимов.
Когда к вечеру они втроем возвращались с поля, Ша-
лимову не надо было проверять команду, посты были рас-
ставлены, оружие вычищено.
Это было данью признательности отряда за урок, ко-
торый Шалимов ему дал и который -был понятнее, чем
доклады о международном положении приезжавших ора-
торов.
С приходом Шалимова мы стали верить в успех побега,
в то, что нам удастся от слов перейти к делу. Сам я стал
верить тому, что быстро выздоровею,—по крайней мере
явилось пламенное желание быть неразлучным с товари-
щами как в удаче, так и в беде.
В керенке Шалимова оказалось много калорий. После
продолжительного недоедания хлеб с салом и водой пока-
зался нам вкуснейшим блюдом в мире.
— Уф,—сказал Грознов,—надо отвалиться, пожрали. Ну.
Шалимов, спасибо.	z
— Ничего, ничего—отечески похлопал его по плечу
Шалимов. — Теперь с месяц будем питаться.
— Ну, тогда мы непременно животы отрастим,—сказал
Грязнов.
— Мы все дружно рассмеялись. Впервые за долгий пе-
риод времени зазвучал смех.
25
Казна Шалимова стала быстро таять.
Мы ежедневно покупали хлеб, иногда и сало. Все мы стали
быстро поправляться, в особенности я.
— Ну вот, очень хорошо,—сказал Шалимов,-—еще не-
деля, и мы сможем тягаля задать.
Начались оживленные совещания, посвященные побегу.
Май вступил в свои права, пригревало солнце.
В те редкие часы, когда нам удавалось вырваться из
барака, мы подолгу смотрели за ограду, где синее небо
не раздиралось колючей проволокой.
В бараке хмуро, как в собачьей конуре, и у нас всех
вид облезлых псов. Небо чистое и, если долго смотреть
в его синеющую даль, забываются и барак, и грязь, й охрана.
Протоптанная дорожка подсыхает под лучами ‘ солнца и
по краям выглядывает травка.
Часовой стоит у калитки и тоже немигающим взглядом
смотрит в простор.
Мы с тоской смотрим на зеленеющие вдали поля до
тех пор, пока часовой не замахивается ца нас прикладом.
„Надо бежать. Надо бежать",—думает каждый из нас
про себя.
Ноги наливаются свинцом—трудно стоять. Все же мы
не уходим, а продолжаем смотреть далеко-далеко, в без-
донность неба.
Глазам больно и слезы в уголках век. Боязно смахнуть:
не заметили бы товарищи и не приписали бы это моей
слабости.
Последней я больше всего боюсь, ибо приближаются
решительные дни побега.
Весна сказывается во всей лагерной жизни. Офицеры
гуляют и не показываются в лагере. Мы предоставлены
в распоряжение конвойных. Это несколько ослабляет режим.
Вообще, как только конвойные оставались без „начальства",
они начинали относиться к нам более человечно. Правда,
попадались среди конвойных люди, которые и без офице-
ров причиняли нам зло. Это были прислужники буржуазии,
в большинстве из семей мелких лавочников и торгашей.
26
Все же отсутствие офицеров облегчает нам возможность
побега.
Решаем, что пора бежать, нельзя упускать момента.
Собираемся возле Петровского и назначаем срок. Стано-
вится покойнее, как будто половина дела сделана.
Утро близится. Никто из нас не может уснуть.
Задолго до обычного времени в бараке появляется унтер-
офицер. Раздается команда: „Собраться с вещами*.
Я вижу, как бледнеет Петровский, вижу растерянное
лицо Грознова и чувствую себя особенно неловко: ведь
мои товарищи давно бежали бы из лагеря и может быть
добрались бы до наших, если бы я не связал их своей
слабостью.
Все же я не слышу ни одного слова укора, и это при-
чиняет мне особую боль. Если бы нужно было, я пожерт-
вовал бы своей жизнью для того, чтобы вернуть им эту
возможность, но теперь поздно.
Пленные собираются. Что ж, надо делать то же, надо
подчиняться новому приказу и готовиться к отъезду. Я
кладу за пазуху ножницы, ножик и выхожу из барака.
Пленные строятся в шеренги. Ряды проверяются кон-
войными. Нам напоминают о том, что шомпола и приклады
сохраняются. Мы уже не реагируем на этот метод. Мы
только стараемся, чтобы удар не пришелся по лицу.
Нас ведут полем. Конвой по тропинке идет прямо по
полю. Ноги месят густую липкую землю, пахнущую навозом.
Их трудно вытаскивать. Временами кажется, что увязаешь,
сил ишься^вытянуть ногу и не можешь. Тогда подбегает
с проклятиями конвойный и начинает избивать шомполом.
Люди сбиваются с ног, ряды расстраиваются. Новые
избиения. Мы начинаем кидаться, как затравленные.
Ни голубого неба, ни убегающей вдаль насыпи, ни да-
леко темнеющего леса—все загорожено озлобленными ли-
цами охраны и меркнет под ударами шомполов.
Мимо проносится поезд. Мы задерживаемся. Из окон
ьщ нас глядят удивленные лица пассажиров, уносящих
с собой странное видение—сотню выходцев с того света.
27
Пробегает последний вагон с кондуктором на тормозе,
путь свободен, мы карабкаемся на насыпь и подходим
к вокзалу.
Нас набивают в товарные вагоны. В них кучи не-
убранного навоза. Очевидно вагоны были гружены ско-
том. Вон и корыто уцелело. Мы жадно допиваем остатки
воды в нем. Охрана снаружи запирает двери. Мы отпра-
вляемся. Куда?
Засыпаем тут же на полу, тесно прижавшись друг к другу.
Ночью конвой неожиданно нас проверяет. Кто-то услышал
оброненное слово .Варшава44, и оно в один момент обхо-
дит весь вагон.
Мгновенно перестраиваем план. Немедленно по приезде
в Варшаву связаться с организацией для того, чтобы попы-
таться устроить побег при содействии польских товари-
щей—коммунистов. Но и эти планы, как целый ряд других
рождавшихся непрерывно в наших головах, остаются
только планами» ибо в городе наш эшелон задерживается
на час—другой.
Из вагонов никого не выпускают. Мы. стоим на дале-
ких от центра станции путях и слышим, как охрана гонит
всех от вагонов.
. Поехали. Гадать, куда везут, высказывать предполо-
жения—все это бесцельно.
Спустя несколько часов поезд останавливается. Двери
открываются, в вагон входит конвойный и швыряет не-
сколько хлебов.
Сквозь открытые двери видно много путей и далеко
маячит вокзал. Кто-то узнает у проходящего смазчика, что
мы на станции Лодзь.
Мы с^ова катим. Километр. Другой. Поезд останавли-
вается. Потом^виовь движение с тем, чтобы вскоре оста-
новиться. И так целый день.
В вагоне все время спдр: маневрирует ли наш поезд,
либо все же мы двигаемая вперед.
Это длятся несколько дней. Затем поезд стоит около
суток,
за
' Очевидно приехали, — говорят в вагоне. Проклятье!
ОгДа приходит конвой, вновь случайно узнаем, что мы
Се еще в Лодзи.
Оказалось, что мы совершали путешествие по рельсам
Вокруг Лодзи.
Только не послали бы дальше, — говорит Петровский.
Слышится знакомая команда:
— Выходить из вагонов.
Вышли, построились, ждем дальнейших событий.
— Сейчас пойдем обедать, — обещает конвоир, —а потом
поездом дальше.
— А вы не знаете, куда мы поедем, пане?—спраши-
ваем конвоира.
— Да далеко, в центральные лагери, — отвечает поляк
на ломанохм русском языке.
Это известие нас жестоко разочаровывает: опять мечта
о связи с рабочими Лодзи оказывается мыльным пузырем.
По существу было нелепо мечтать, что поляки оставят
нас вблизи такого пролетарского центра.
Нас ведут около километра по вязкой грязи в какую-то
громадную казарму, приспособленную для столовой.
— Посмотрите, посмотрите. Тут есть лавки к столы.
Мы рассаживаемся группами и ждем обеда.
К нашему общему удивлению, мы, впервые за время
нахождения в плену, получаем прекрасный обед. Суп с кру-
пой и даже с салом. Этот обед, по сравнению с тем, что
мы ели раньше, был подлинной „мечтой*.
Той же дорогой мы возвращаемся обратно в те же
вагоны и после суток езды с десятком стоянок прибываем
в Калишь
, С вокзала нас направляют сразу в лагерь.
На громадной территории ряд бараков, построенных по
одной линии. Похоже на большое фабричное здание, к ко-
торому прильнули, как ящерицы, многочисленные землянки.
Бараки обнесены десятком рядов колючей проволоки.
Вокруг на высоких столбах — вышки для часовых. Электри-
ческие фонари ярким светом разрезают ночную тьму.
ТВ
Мы делимся впечатлениями. Калишский лагерь построен
довольно основательно, выбраться из него, видимо, будет
нелегко.
— Тут, пожалуй, проживешь целый год и не увидишь
ни одного рабочего, —иронизировал Грозное.—С кем тут
связь установишь, разве только со столбом?
— Ничего, Грозное, не унывай, кривая вывезет, подбод-
рись,— утешает его Шалимов.
Наша „пятерка" вновь в одном бараке.
Нравы те же: бьют, правда, не шомполами и прикла-
дами, а плетками из сухой бычьей жилы или из телефон-
ной проволоки.
Нам удавалось на первых порах счастливо избегать
знакомства с этой плетью, но как-то Шалимов и Сорокин
пошли в уборную и по дороге закурили. Ведь наличие
у нас керенок позволяло нам покупать папиросы. Без куре-
ния, этого единственного нашего утешения, было бы совсем
плохо, а курить было запрещено.
Конвоиры заметили „баловство", схватили наших двух
товарищей и поместили их на ночь в арестный барак, где
и всыпали по пятнадцати ударов.
Окровавленные они приплелись обратно в барак и, плача
от злобы и сознания своей беспомощности, бросились на
нары.
Чуть отлежавшись, Шалимов поделился с нами ново-
стями, которые подхватил во время пребывания в арестном
бараке.
— После того как нас отодрали, мы прикурнули у стены
барака. Услышали из темного угла барака чьи-то голоса.
Поползли туда. Сидят трое, — один совсем молоденький,
шепчутся. Рассказывают, что схватили их в Белостоке по
доносу. Обвиняют в том, чти они ведут агитацию на заво-
дах среди рабочих, призывая их к восстанию.
У молодого упрямое непокорное лицо.
С полуслова я понял, что имею дело с комсомольцем.
Выдержка у мальца безупречная, а ведь пахнет расстрелом.
Два других- родичи комсомольца, напуганные обыватели.
Комсомольца, конечно, расстреляют, и он это знает, но
пока его пытают, надеются вынудить у него фамилии
и адреса членов подпольной организации в Белостоке. Но
парень — кремень, о смерти говорит равнодушно, только
своих родичей жалеет, все стремится их выгородить. Чем
больше их защищает, тем меньше ему поляки верят и все
больше усиливают пытки. Комсомолец рассказал, что наши
части пока отступают, но армия боевую силу сохранила-
Говорил, что долго продолжать войну поляки не смогут —
в тылу очень неспокойно, что скоро мы будем дома-
Глядели мы на него, что называется, во все глаза — про
свою боль забыли даже.
' Юноша, почти мальчик, весь во власти одной мысли, за
товарищей. Ах, какой парень!
Шалимов потряс кулаком, лицо его побагровело, и он
отвернулся лицом к стене.
На другой день зашедший в наш барак поутру старший
унтер-офицер увидел походные котелки на нарах, а им
надлежало висеть на гвоздиках на стене.
Этого было достаточно, чтобы унтер-офицер пригрозил
нам плетьми.
Подавленные, мрачные сидели мы друг возле друга,
повторяя одно слово, владевшее нашими умами:
— Бежать, бежать.
Удрать из этого пекла, куда глаза глядят.
И в эту же ночь, разъяренные, взбешенные, мы соста-
вили окончательный план бегства.
Совершенно ясно было, что издевательства над нами
никогда не кончатся. Поляки вошли во вкус. Наша вынуж-
денная покорность нам не помогала, а приводила наших
палачей в еще большее остервенение.
Сохранить человеческий облик можно было только
бежав, иначе мы рисковали дойти до положения невольни-
ков на галерах.
Ночью мы наточили о котелок ножницы — единственное
наше оружие—и порешили на следующую ночь бежать.
Это было 28 мая.
31
Мы подсчитали, что провели в плену у поляков три-
дцать восемь дней. Попробовали по памяти прикинуть коли-
чество ударов, которые за эти дикие дни пришлись на наши
спины и лица, количество зубов, которые потеряли во
время экзекуций, и сбились со счета.
К одному только категорическому выводу мы пришли:
пусть лучше застрелят в первый же момент бегства, если
накроют, но переносить в дальнейшем систематическую
пытку, дать себя добить мы не согласны.
Решение всех пятерых товарищей по этому вопросу
было единодушно.
ПЕРВЫЙ ПОБЕГ
В день побега мы все почувствовали невероятное, острое
напряжение. Почему-то больше всех волновался Сорокин.
.Мы вообще замечали за ним странности. Просыпаясь иногда
ночью, я слышал, как он шепчет что-то про себя.
— Что гы бормочешь? — окликнул как-то я его. — Рас-
скажи, ведь легче станет.
— Да, знаешь, думаю, как там дома у меня. Жена мо-
лодая, красивая. Кто ее знает, как-будто хбы любила,—
задумчиво добавлял он, — но время суровое, теперь на
деревне парней много, а она молодая. А затем и старики
остались. Я ведь добровольцем пошел, — оживился он,—
ведь у нас в деревне народ темный, а я в городе шесть
лет на фабрике работал. Вначале, когда воевали, мало
о доме думал, а теперь в проклятом плену чаще о жене
\и стариках своих вспоминаю.
Положение каждого из нас мало чем отличалось от
сорокинского, но об этом не надо было думать, мы гнали
все мысли прочь. Хотелось только быть вместе с товари-
щами.
Обычно в девять часов ,вечера нас всех загоняли
в бараки.
На постах оставались только часовые. Электрические
фонари, ярко освещавшие территорию лагеря, зажигались
только в десять часов. Таким образом между девятью
и десятью часами устанавливался промежуток продолжн-
3- 2438	33
тельностью в один час, в течение которого мы и должны!
были бежать.
3% эти короткие шестьдесят минут надо прочйти в убор-
ную, примыкающую к стене, оторвать в ней две-три доски
и выйти непосредственно на линию проволочных загражде-
ний. Дальше предстоит перерезать первые четыре ряда
проволоки с тем, чтобы убежать в пустые бараки, которые
находились от нашего жилья примерно на расстоянии ста
метров. Если бы нас в момент пробега нашего к пустым
баракам заметили часовые, пощады, милосердия ждать было
нельзя. Если же обойдется благополучно, следовало от
пустых бараков удирать во-всю прямиком по полю. Вторая,
часть плана намечалась так: мы должны были, выйдя из
лагеря, держать направление на северо-запад, разбившись
предварительно на две группы: первая группа намечалась
в составе Петровского и меня, а вторая - из Шалимова,.
Грознова и Сорокина. Так легче будет прятаться.
Предварительно Шалимов поделил остаток денег между
всеми поровну.
Само собой разумеется, итти мы решили по направле-
гнию к границе. Мы не знали ни дорог ни правитьного
направления, ведущего к нашим границам, по все же ду-
мали, что инстинкт нас доведет куда надо. Если первая,
ночь в нашем путешествии пройдет благополучно, мы все
пятеро объединимся в одну группу и будем пробираться
все вместе. Двигаться мы решили только по ночам с тем,
чтобы с рассветом, когда на дорогах начинается движение,
укрываться в каком-нибудь укромном местечке при дороге..
Хлеба мы захватили с собой около четырех фунтов, нам
этого количества хватило бы на двое суток.
Это было, конечно, легкомысленно. Смешно было бы
рассчитывать на то, что мы за двое суток дойдем до
границы.
Вот и вся несложная программа, которую мы наметили,
для своего побега.
конечно за успех поручиться нельзя было: мы могли
нонасть в руки поляков, но ведь нам могло и посчастли-
нитьс.я, и вот па этот слепой случаи мы крепко надеялись
и полагались.
Рискнуть из-за свободы стоило...
Итак, ровно десять минут после девяти часов мы зашли
в уборную и расположились около деревянной стенки,
Я переглянулся с Петровским и Шалимовым, и мы одно-
временно локтями нажали одну из досок в деревянное за-
боре, ограждавшем лагерь. Доска с глухим стуком упала на
землю. По началу нас испугал этот стук, мы вздрогнули,
нервы были натянуты, показалось, что после этого стука
ио нас неминуемо начнут стрелять.
Во всяком случае отчетливо понимали, что медлить
нельзя, каждая секунда была на особом учете.
За первой доской упала вторая.
Мы выбрались за перегородку, жадно вдохнули воздух.
Петровский, выхватив из-за пазухи ножницы, начал поспешно
резать ими прово-
локу. Нам не хоте-
лось даже огляды-
ваться назад: боязно
»было. Моментами ка-
залось, что за спи-
ной уже стоят поль-
ские солдаты, на-
смешливо наблюдая
за нашей бесполез-
ной работой.
Мертвая тишина;
слышно только тя-
желое дыхание Пет-
ровского.
Он буквально не
резал, а перерывал
н р о в о л о к у п а л ь ца м и.
Ножницы двигались
в руках его как тис-
ки и после^каждо1 о
нажима проволока падала, разорванная на куски, а мы про-
двигались потихоньку вперед.
Дошли наконец до последнего ряда проволоки.
Я начинаю весь трястись. Зажимаю в руке колючку от
проволоки — быть может боль ослабит волнение.
В вечерней тишине особенно ясно доносятся до нас
криЪи из лагеря — там очевидно, как всегда, после ужина
расправляются с пленными.
 Еще раз нажимает Петровский руками ножницы, и чет
вертый ряд проволоки перерезан.
Мы выходим в поле. Какое счастье! Мы чув-
ствуем широкий простор и свободный путь в бесконеч-
ную даль.
— Товарищи, все ложитесь на живот, двигайтесь ползком,
а то иначе могут заметить, — шепчет Петровский.
А быть замеченным — значит распрощаться с жизнью...
Мы ползком двигались вперед. Вот уже проволока оста-
лась позади. Мы напрягаем усилия.
Все ближе и ближе подползаем к пустым баракам, но
и они также/к нашему удивлению, окружены рядами про-
волоки. И снова выступил вперед Петровский, и снова на-
чалась его борьба с проклятым металлом.
— Есть. Перерваны снова четыре ряда, — шепчет Петров-
ский.	*
Мы попадаем в пустые бараки, проходим несколько
хшагов, к нашему великому огорчению натыкаемся на новые
четыре ряда проволоки, но зато за ними — поле, лес.
свобода.
Петровский приступил к борьбе с последним рядом
проволок.
Он чего-то замялся и стал глухо ругаться.
Мы ^затихли. Что там еще случилось?
— Ножницы не выдержат,—говорит Петровский,—боль-
но тягучая проволока. Видно, какой-то парняга не думал,
что будут ею лагери с большевиками опутывать.
Тихо и жутко, как в могиле. Переговариваясь, мы пони-
жаем голос до того, что сами друг друга не слышим.
36
Каждый шорох тревожит, заставляет ждать нападения
в спину.
Инстиктивно сжимаются кулаки, мы стискиваем зубы
и чувствуем, что если кого,-либо из нас сейчас ^попробуют
вернуть силой в лагерь, мы будем драться, пока нас не
пристрелят.
Но до свободы еще далеко — в поле нашего зрения
будка часового, которая отстоит от нас ф расстоянии не
более пятидесяти шагов.
Петровский снова принимается за работу. Разлетается
один ряд, мы подползаем к другому. Что-то долго он
возится с третьим рядом, затем трагическим топотом
бросает нам:
— Ножницы сломались. Как быть?
— Возьми ножик, — говорит Сорокин, — перепиливай
остальные два ряда.
Петровский пилит ножом проволоку. Надпилил, схватил,
налег изо всех сил и перервал руками еще один ряд.
Остался последний, больше препятствий нет.
— Петька, — говорит он, придвинься ближе и держи
концы. Я быстро пригнулся и ухватил, как только мог, за
обе стороны проволоку. Петровский начал резать ее ножом.
— Гни, гни в сторону, вот так.
Я делаю мучительные усилия для того, чтобы помочь
ему. Последняя проволока перерезана.
— Ребята, двигайся тише, опять ползком.
Ползем, как дождевые черви, извиваясь и прижимаясь
к-земле.
— Ребята, вставай, надо бежать побыстрее, а то навер-
ное скоро обнаружат наш побег.
- Товарищи, будем держаться намеченного плана,—на *
ча/i свое чбыстрое напутственное слово Шалимов. Сейчас
направление держим на северо-запад. Сигналом будут два
резких свистка. Помните, в случае провала — друг о друге
не знаем. Побег устраивали отдельно, друг от друга скры-
вали. Первую ночь пойдем врозь, а следующую снова вме-
сте. Будьте здоровы.
37
— Ты, Петя, держись ближе ко мне,—добавил Петров-
ский,—Предупреждай, когда не сможешь иттп. Ну, вперед,
товарищи,
Мы всквчили с земли, но двинулись не сразу. Крепко
пожали друг Другу руки. Несколько секунд торжественного
молчания, в течение которых мы почувствовали, как крепко
спаяла нас в одно целое жизнь в плену.
Мы бросилис^бежать по направлению к северо-западу.
Каждый из нас вздохнул свободно: мы выбрались из
калишского ада.
Но трудности только начинались. Это было сказано не-
дурно: держать направление на северо-запад: Но как опре-
делить этот северо-запад без компаса, в темноте, не имея
возможности дожидаться солнца? Дуй наудачу.
Мы бежим ускоренным темпом. Болит все тело, кру-
жится голова, сердце плохо работает.
- Петровский, посидеть бы, — прошусь я.
Устал?—сочувственно обращается он ко мне..
Да, что-то тяжело.
' - Ну, что же, давай посидим. Пока идет удачно. На-
верное сейчас поляки бегают по лагерю, ищут нас,
ругаются,— всыпят всем нашим товарищам телефонную
проволоку с досады. Надо же им отыграться.
,• — Еще не спохватились,—сказал я, — иначе мы слышали
бы выстрелы.
Да мы еще не так далеко ушли, чтобы они при охоте
ве могли нас догнать.
И тотчас Же, где были' лагери> раздалось несколько
гдухах выстрелов.
# Наверное побежали за нами, нервно бросил Петров-
ский,—идем скорее, сейчас начнется погоня. Петя, милый,
подтянись, собери все силенки. Там, подальше, отдох-
нем.
Идем, идем, — говорю я^теперь уж ничего, пере-
дохнул к могу опять бежать, как резвая.
Шутка моя была большой натяжкой, потому что я чув-
ствовал, что едва ли смогу дальше так резво передвигаться
48
Но я не имел права показать товарищу слабость, потому
•что он ни в коем случае .не пошел бы без меня.
И мы опять побежали вправо, в северо-западном на-
правлении.
Мы несемся, как одержимые, боясь оглянуться, не осма-
триваясь по сторонам; нами владеет одно желание — уйти
подальше от барака в Калише.
В темноте мы часто спотыкаемся, ладаемг иногда боль-
но ушибаемся, но не чувствуем в горячке боли.	*
На коротких привалах из луж промываем раны на
ногах.	w
Петровский все посмеивается:
- Ничего, до свадьбы заживет.
Бежим мы всю ночь. Рассветает, мы и ужасе обнаружи-
ваем, что бежали мы не на северо-запад, а прямо на вос-
сок, т. е. продвигались вглубь Польши, в том направле-
нии, откуда мы убежали.
Я начинаю дико ругаться.
— Ведь мы идем в совершенно обратную сторону,—го-
ворю я Петровскому.
— Неужели? недоумевая спросил он.
— Конечно, ведь солнце всегда восходит на востоке,
а заходит на западе, посмотри на солнце; ведь мы идем
.на восток. Как же так?
— Очевидно, заблудились.
Мы стоим унылые и подавленные. .
— Что же это такое? Выходит, что всю ночь кружились
на одном месте,—пробормотал в отчаянии мой товарищ.
Во всяком случае настроение стало скверным; мы ре-
шили, что в ближайший же день выравняем положение,
а пока надо было подумать о том, где бы пристроиться
на день, ибо заря начала постепенно разгонять темноту.
Но тут-то мы с Петровским спохватились, чтр нет вестей
от Шалимова, Сорокина и Грознова.
- Где они? Что с ними?—задавали мы друг другу во-
просы.- -Надо дать сигнальные свистки, как было услов-
лено в начале. <	в
Петровский два раза резко свистнул. Ответа не после
довело.
Тогда он повторил свой сигнал, и вновь никто не ото-
звался.
— Ну, стало быть они пошли в правильном напра-
влении, на северо-запад, а мы заблудились, сказал Петров-
ский.
— Какие же мы с тобой идиоты, пробормотал он»
Ч'ныло.—А как нам быть сейчас?
Он вопросительно повернулся ко мне.
— Hv что же,—попробовал я его успокоить.—Надо нам
сейчас же найти скирду соломы, лечь в нее и пролежать
весь день, а завтра ночью тронемся в новом направлении
к тому северо-западу, который нам с тобой нужен. Утра
вечера мудренее.	*
— Какое утро?—возражает Петровский, — ведь мы ут-
ром прячемся и спим. Для нас с тобой ночь заменила день.
Стало быть, ночь утра мудренее.
— Я не возражаю против этой существенной ^оправки-
Отойдя с километр в сторону, мы находим желанную со-
лому и идем беглым шагом к ней.
— Надо обязательно влезать наверх,—сказал я Петров-
скому.
— Да как же ты туда влезешь? — нерешительно произ-х
нес Петровский.—Высоко уж больно. Ведь в циркачах мы?
с тобой ие были.
Около скирды, к нашему счастью, нашли длинный шест
я стали поспешно по нем взбираться наверх. Мне в свое
время, в моей практике пастушонка, часто приходилось
взбираться на скирды для того, чтобы разыскать зашед-
шую за холм овечку. Несмотря на слабость, я без особого
труда взобрался на скирду. Но с Петровским было
хуже.
Ои несколько раз делал прйжки и как мешок падал
обратно на землю, едва добравшись до половины скирды.
Наконец после долгих усилий и не без моей помощи ои
вабрался наверх.
40
Мы вздохнули свободно, когда вытянулись на спаси-
тельной соломе.
Оглянувшись, мы заметили какую-то черную массу.
Я стал теряться в догадках.
— Это наверное наш лагерь виднеется,—сказал Петров-
ский.
— Не может быть,—испугался я.—Ведь мы целую ночь
шли. Неужели мы не отшагали и двадцати километров?
— Нет, это не лагерь,—терялся в догадках мой спутник.
— Да ведь мы шли не туда, куда надо, вот и очути-
лись близко около лагеря,—подумав, сказал он снова и на
этом открытии успокоился.
. Он решительно гнал от себя всякие неприятные мысли.
По мере того как светало, мы вглядывались все упорнее
и внимательнее и наконец устаЙЬвили. что действительно
в поле зрения был наш лагерь.
— Рассуждать не чего. Давай выроем яму в соломе, вле-
зем в нее, отоспимся. Будь, что будет. Дальше иття нель-
зя,—решил Петровский.
Быстро заработали руками, вырыли в скирде яму, за-
брались в нее, съели по куску приготовленного хлеба,
накрылись соломой и легли.
Усталость взяла свое, мы заснули крепким сном,
Я проснулся первым, открыл глаза. Ощупал себя кругом.
— Митя, ты спишь?
— Нет, уже не сплю. Близится вечер, и мы скоро дви-
немся в путь.
Стало быть, мы проспали около десяти часов. Петров-
ский поднялся и стал вглядываться в горизонт.
— Петька,—сказал он, — посмотри на заход солнца и
определи, куда нам надо сейчас мтти.
Я встал, разворотил солому и передо мной открылась
чудесная картина: заходящее солнце и синева небе, окра
шенная в пурпур.
Вместе с тем не могу не понимать, что моя голова, наса
женная на скирду, напоминает пугало на огороде.
Мы съели по куску хлеба, полежали еще немножко.
41
Петровский поднялся наконец на скирде, расправив
<вои широкие штечаг, поднял меня высоко и сказал, что
сбросит на землю. Мне стало весело. Я сознавал, что
с ним не пропаду. Он пополз к краю скирды, а оттуда
покатился на землю.
— Живее, живее!—закричал он .мне, как бы нас не за-
метили.	.
План на вторую ночь мы наметили так:
Двинемся прямо на север, отойдем километров пять и
потом свернем на северо-запад, так как если мы сразу
возьмем направление на северо-запад, то будем проходить
довольно близко от лагеря и нас могут накрыть.
Итак, в путь.
Шагаем мы довольно быстро. Примерно через час пе-
ред нами вырастает какафто деревенька.
Надо ее обойти. Взяли немного в сторону, пошли около
плетня.
Вдруг заметили, что к нам направляются Две фигуры.
— Конечно солдаты, -сказал Петровский.
Мы быстро пролезли около плетня и приготовились
к обороне: ведь у Петровского остался ножик. При его
гигантской силе им можно было орудовать так, что нам и
три человека на дороге не были страшны. Две фигуры тем
временем приблизились к нам.
Мы всмотрелись, убедились, что это мужчина и женщина.
Ничего,—успокоил меня Петровский.—Давай полежим
ла земле, пока они не пройдут, а потом двинемся дальше.
Парочка между тем приближалась все ближе и ближе.
Юик шли, тесно прижавшись друг к другу, и оживленно
разговаривали по-польски. В нескольких метрах от нас они
’остановились и сели у плетня.
Нам это начинает надоедать.
Ну, ладно,—решительно говорит Петровский, ждать
некогда. У них, наверное, есть деньги, им они не нужны,
ч нам для дороги понадобятся.
Не успел я возразить Митьке, как он перепрыгнул че-
рез плетень и очутился около марочки.
п
— Молчать, — крикнул он им и, увидев их дикий испуг,
немного любезнее спросил:—Деньги есть?
Можно себе представить ужас ничего не подозревав-
шей парочки.
— Митька, да ведь он по-русски ничего не понимает,—
сказал я и, выступив вперед, начал на ломаном польском
языке задавать им вопросы.
— Где здесь большевистский лагерь?—осведомился я.
Поляк ответил, что лагерь находится вблизи Калиша,
отсюда километров двадцать.
Значит мы довольно быстро шли, если все-таки от-
шагали от лагеря так далеко.
— А вы пенендзы маете? —спросил я.
— Три марки я маю,—сказал поляк.
— А я ниц не маю,—сказала девушка.
— Кто вы такие?—спросил я их.
— Да мы вот из этого имения. Я —кучер, а она —судо-
мойка.
— Ах, вот как. Ну так возьмите себе три марки об-
ратно. Мы с пролетариев денег не берем, •
— Вот дайте запалить, —попросил я у него.
— Есть, есть, пане, —сказал он и протянул мне Коробку
папирос.
Петровский взял одну из них, закурил и, грозя поляку
пальцем, сказал:
— Мы тебе ниц зле не зробимо, можете себе сидеть
как хцете, хоть до ранку, але помятайте: вы наснебачилм,
бо инакше... и он вынул из-за пазухи обломок ножа и по-
тряс им над головой поляка.
♦	- Ни, ни, паночку.
- Мы ничего не скажемо.
Так, так,—сказал Петровский.
Поляк снова протянул мне руку, а потом» с некоторой бо-
язнью, и Петровскому. Он в испуге вырвал ее из железных
лап Петровского, пролепетав что-то на прощание.
Мы прибавили шагу и, обогнув деревушку, очутились
вновь в поле.
41
Однако через несколько часов я стал тревожиться. Мне
казалось, что встреча с любовной парочкой не пройдет
нам задаром. А вдруг не сдержит поляк своего слова, сдуру,
с испуга расскажет все в имении, пошлют конную погоню,
а нам куда от нее уйти?
Я не решился укорять Петровского за его бессмыслен-
ный, как мне казалось, хотя и дерзкий поступок. Он же,
должно быть, почувствовал мое настроение, потому что
рассмеялся и сказал:
— Не думай, что за время нашего путешествия по
Польше мы обойдемся без приключений, их будут еще де-
сятки, да еще каких. Поэтому засчитаем эту встречу как
первое неизбежное приключение.
— Но ведь близок лагерь, и нам надо быть особенно
осторожными,—сказал ему я.
— Все это верно. Но никогда не раскаивайся, если что-
нибудь делаешь. Таков закон каждого рискованного пред-
приятия,—весело ответил Петровский.
Шли мы до той поры, пока не показалось зарево во-
сходящего солнца на небе.
Нашли скирду, взобрались наверх так же, как и в первую
ночь, вырыли яму и легли спать. Правда, в эту ночь я долго
не мог заснуть: запас нашего хлеба был съеден, и нам зверски
хотелось есть. Проснулись раньше, чем накануне: давал себя
знать голод.
--Ну, Петька, как чувствуешь себя? — спросил меня
Петровский.
Ничего, только жрать хочется.
- Ну, брат, терпи, не раскисай, стемнеет, попытаемся
найти чего-либо.
Мы лежим распаренные и мечтаем о хлебе. Петровский
жует солому, но проглотить не решается. Пожует и выплю-
нет. По полю теин. Темнеет.
Подымаемся и расправляем затекшие члены. Петровский
вдруг сразу пригибает меня к соломе и сам тоже быстро
ложится.
— Сюда идут,- шепчет мне Петровский.
44
Проходит минут двадцать.
Мы не решаемся выглянуть, но все же считаем, что
беда нас минует, и мы останемся незамеченными.
Неожиданно слышатся голоса.
Совсем близко.
Мы не понимаем, о чем говорят внизу.
Я осторожно ползу из ямы наверх и вижу постепенно
удаляющиеся фигуры.
— Очевидно, деревня близко,—говорю я Петровскому,—
иначе непонятно, как здесь очутились люди. Либо мы
вблизи от шляха, тогда надо впредь стараться отходит!»
в сторону, а то нас поймают как цыплят.
Мы умолкаем.
На небе появляется звездочка.
Голод клонит к дремоте. Если смотреть далеко в небо
на звездочку, она начинает подмигивать. К глазу тянемся от
нее золотая нить.
Петровский вдруг резко вскрикивает, забывая о какой
бы то ни было осторожности:
— Петька, глянь, снизу дым валит.
Мы перегибаемся через край стога и скорее чувствуем
запах дыма, нежели видим дым. У подножия стога светло:
там горит.
— Кубарем с другой стороны! —кричу я Петровскому и
стремглав скатываюсь вниз. Одновременно налетает Петров-
ский, перекатывается через меня и стремглав бежит.
Следом за ним бегу я.
Мы бежим без какой бы то ни было ориентировки, ку-
да глаза глядят, лишь бы скорее уйти от этого факела в поле.
Я устал, я не могу больше поспевать за Петровским и
падаю на землю.
Он пробегает неколько шагов по инерции, задерживает
бег, возвращается и присаживается у моих ног.
Мы теряемся в догадках: почему подожгли стог. По-
тому ли, что за нами проследили и решили нас сжечь
живьем, либо поджог был вызван причинами, не имеющими
никакой связи с нами.
4?
Если имелось в виду выкурить нас, то зачем было по-
спешно бежать после поджога?
Коротко, обсуждаем происшествие и решаем, что тут
подожгли из мести; вероятно, раздоры между двумя дво-
рами, которые зашли так далеко, что люди начали поджи-
гать имущество друг друга.
Отдышавшись, мы двигаемся вновь.
Вправо от нас на дороге неожиданно что-то зачернело.
- Очевидно, фольварк,— сказал Петровский.
Не сговариваясь, мы, вместо того чтобы обойти жилье,
как это делали в первые дни, идем по направлению к
виднеющемуся строению.
Нас гонит голод.
Минут через двадцать строение принимает отчетливые
очертания. Это мельница-ветрянка, растопырившая крылья
в темноте.
— Если мельница-ветрянка, то должна быть и муке/,—го-
ворит Петровский и подходит вплотную.
Дверь оказывается запертой. Замка снаружи нет.
_	- Кто-нибудь вероятно имеется на мельнице, — го-
ворю я.
Петровский изо всей силы нажимает плечом *на дверь.
Она не поддается. Тогда он стучит в дверь кулаками.
Ответа нет.
Ну-ка, Петька, предлагает ои мне,—давай-ка на-
жмем вдвоем, лучше будет. Собери силенки. Там ведь за
стеной лежцт мука; стало быть, поедим.
Мы вдвоем нажимаем, и дверь открывается.
Входим внутрь. На полу несколько десятков мешков
муки. Недолго думая, развязываем один из них: в мешке
овсяная мука; развязываем другой, в нем то же содержи-
мое*
Все равно,—говорю я, замечая разочарование Пе-
тровского, -какую ни дай, всякую будем.жрать.
И тут же, насыпав муки в шапку, наливак) из кадки
нуды и приготовленную таким простым способом болтушку
начинаю глотать.
4<'
16 же проделывает и Петровский.
*	Погоди, —говорит мне Петровский.
Он высыпает из нескольких мешков муку, а опорож-
ненные мешки берет с собой.
— На всякий случай пригодятся, — улыбается он. Можно
потом из мешков портянки сделать или на себя во время
дождя вместо плаща набросить.
Вышли из помещения мельницы с тремя меш-
ками, а в четвертый насыпали килограмма два овсяной
муки.
Шагах в ста от мельницы увидели колодец с журавлем.
Совершенно не соблюдая никаких мер предосторожности,
мы напрямик направились к колодцу. Явилось равнодушие
к неприятным случайностям, с которыми мы могли столк-
нуться каждую секунду: ведь мы, как-никак, шагаем вблизи
польской деревни после того, как только что произвели
ограбление мельницы й можем быть заподозрены в под-
жоге в поле.
Если бы накрыли, устроили самосуд и растерзали.
Ведро привязано у колодца к шесту. Сначала пьем, по
том выливаем воду из ведра, оставив в нем лишь неболь-
шое количество.
В воду насыпаем муку и в результате получаем какое- о
месиво вроде теста.
Каждый берет по большому куску этого добра и дви-
гаемся » дальше, предварительно., оборвав ведро с шеста
и бросив его в колодец.
Голод лает себя чувствовать очень резко. Мы на ходу
отрываем куски теста и глотаем его, но оно ие так легко
лезет в горло: хочешь его проглотить, а оно липнет к небу,
приходится его отскабливать пальцем.
К утру мы опять зарываемся в скирду и ложимся слать,
но и во сне нас тревожат мысли о Сорокине, Грознове и
Шалимове.
Где они, что могло с ними случиться, не арестованы ли
они, йе расстреляли ли их?	i
Мы жалеем о том, что раздоились на две группы.
47
Плохой сон в эту „ночь* (день). Болит желудок, ко
торый упорно отказывается переваривать болтушку и:
овсяной муки.
Жажда невероятная, а спускаться со скирды и искать
поду — рискованно: скирда близка к дороге, и мы можем
влипнуть, тем более, что нас несомненно ищут владельцы
ограбленного ветряка.
Сблнце зашло, и мы снова тронулись в путь. В эту
ночь — четвертую нашего путешествия — мы решили пройти
не только обычную норму, но н добыть себе продоволь-
ствие; иначе мы не в состоянии будем двигаться дальше.
Мы глядим по сторонам, авось увидим хутор.
Впереди что-то шумит.
— Похоже на то, что мы направляемся к водопаду, —
говорит Петровский.	V
— К водяной мельнице, — поправляю я его.
Подвигаемся вперед. Шум все приближается, и нако-
нец перед нами мельница.
— Я говорил, что мельница. Надо зайти в нее и по-
лучить хлеб, но надо быть осторожным. Там могли зано-
чевать помольцы из дальних деревень.
— Ну, ничего, нападем врасплох, сказал Петровский,—
создадим панику и получим все, что нужно.
План нападения на мельницу был тут же наскоро со-
ставлен. Он состоял в том, что Петровский ворвется
в хату, а я, оставаясь на улице, должен буду поднять
шум. Этим самым создадим впечатление, что нас не' два
человека, а целый отряд.
Мы хотели в случае удачи взять не только хлеба, но и
обувь и одежду, ибо мы истрепались, и наш внешний вид
выдавал нас с головой.
Осторожно вперед, Странно, что внутри здания что-то
очень сильно стучит. Это так непохоже на мельницу.
Но в философию вдаваться было некогда.
Я увидел, как Петровский немедля нажал плечом дверь,
она с треском отскочила. Он ворвался внутрь, а я начал
кричать снаружи на разные голоса.
48
Нашел пустую бочку и выбиваю на ней целую сим-
фонию.
Мне думалось, что такой сильный шум привел в пани-
ческое состояние всех, кто находится внутри. Все же меня
смущало, что Петровский не давал о себе знать. Не слу-
чилось ли чего с ним?
Я решил войти внутрь и направился к дверям, но на-
встречу мне уже шел Петровский,
— Петька, не шуми, здесь никого нет. Только один хо:
зяин с семьей.
— А что это за здание?
— Маслобойный завод, — пояснил Петровский. — Иди
скорее. Дадут молока и хлеба, а может быть и обувь.
Когда мы с Петровским вошли внутрь, хлеб и молоко
находилось уже на столе, а на лавке лежала старая одежда.
Мужчина средних лет на лом-аном языке что-то рассказы-
вал, но мы плохо его слушали.
Приставили стол к двери и, загородив вход, принялись
за молоко и хлеб.
В течение нескольких минут мы без труда одолели
огромную буханку хлеба и выпили все молоко. Поев, не
спеша стали переодеваться. Я натянул на себя какой-то
старомодный армяк, а Петровский нарядился в поношен-
ное пальто с бархатным воротником, и мы приняли вид
обносившихся провинциальных актеров, бредущих в по-
исках работы.
Мужчйна принес откуда-то еще полхлеба и дал нам на
дорогу; видимо его очень напугал наш бандитский вид, и
он не ожидал так благополучно отделаться от нас.
Выйдя из избы, мы стали громко командовать мифиче-
ской бандой и слегка пошумели, чтобы отбить у хозяина
охоту цроследить наше направление.
Потом бегом бросились в сторону от маслобойки, держа
путь на северо-запад.
Повторяю, что о северо-западе у нас было самое ту-
манное представление; в дороге мы часто сбивались не-
заметно для себя с северо-запада на восток и наоборот.
4 243B	4У
Во всяком случае мы считали, что курс наш все же се-
веро-западный.
В эту „ночь” (день) нам пришлось укрыться в какой-то
канаве, но на беду пошел мелкий частый дождик, и мы
продрогли до костей. Кругом расстилался пустырь, некуда
было спрятаться.
Мы готовы были броситься на целую армию для завое-
вания какого-либо жилья, где можно было бы растянуться,
на полу под крышей и спать без конца. К счастью для
нас канава была в стороне от дороги.
Петровский осмелел до того, что вылез из канавы и?
сделал попытку поискать каких-нибудь щепок, тряпок и
другие „виды топлива“ для того, чтобы можно было раз-
жечь костер и несколько согреться.
— Ты обалдел, — сказал я ему, когда услышал era
возню. — Нас ведь заметят, если вдруг на ровном месте по-
явится огонь.
Он послушался хменя и снова лег в канаву, натянув на
себя свое пальто с бархатным воротником, выглядевшим,
так комично на его огромной фигуре.
С наступлением вечера мы двинулись дальше. Голодны
мы были изрядно; нам удалось пройти всего только около*
пятнадцати километров; мы Очевидно забрели в сторону
от жилья.
Очень скоро мы устали и свалились. Я потерял свою
словоохотливость.
Петровский спит. Мы лежим далеко от проезжей до-
роги на затерянном среди лугов бугре. Я крошу сухие
прошлогодние листья и пытаюсь их курить. Едкий дым
ест глаза.
А ведь жизнь только начинается, ведь только добраться
до своих,—и снова работа и борьба. Неужели не выберемся
из плена?!	.	*
— Наша жизнь только начинается, - уверенно произ-
ношу я вслух на удивление Петровского.
— Ну, ладно, пойдем, голодный мечтатель, - шутит Пе -
тровский.
бе
Неизвестно сколько километров мы прошли за пять
дней, как далеко мы от границы и по какому признаку
могли бы мы ориентироваться.
На шестую ночь нашего путешествия мы очутились
в каком-то большом лесу. Я надеялся на то, что мы на-
толкнемся хотя бы на какую-нибудь сторожевую будку
лесника.
Стало ясно, что на хлеб, даже добытый в результате
нападения, рассчитывать в ближайшие часы нечего.
Шли молча, подавленные, сумрачные, под ногами шур-
шали одинокие листья; мы все же тщательно выбирали
тропинки. Ведь у нас не было никакой уверенности в том,
что мы не путаемся в лесу, даже не пересекая его в нуж-
ном направлении.
Мы уже полтора дня не имели маковой росинки во
рту, ослабли: во всем теле ощущали какую-то непонятную
боль.
Вдруг, неожиданно для себя, увидели на опушкё сто-
рожку.
— Пошли, — бросил Петровский, — в этой хате мы чем-
нибудь разживемся, поедим.
Подошли, постучали в дверь, полагая, что и на этот раз,
как уже бывало, никто не откликнется; тогда войдем
внутрь, поедим чего-нибудь и отоспимся.
— Кого пан бог дает? — услышали мы голос за дверью.
— Hex пан отворжи.
— Зараз, — раздался спокойный голос в ответ. Мужчина
высокого роста с пышными усами предупредительно рас-
пахнул перед нами дверь и вежливо пригласил нас: ч
— Проше.
Нам даже не показалась подозрительной эта непонят-
ная ласковость ночью в лесу.
Мы вообще стали плохо соображать.
Казалось бы, открывший нам дверь человек должен был
испугаться, оробеть перед двумя людьми, неожиданно очу-
тившимися перед его домом. Он однако продолжал оста-
ваться приятно пораженным.
.ч

Мы вошли.
Не успела закрыться дверь, как нам навстречу выско-
чило трое вооруженных револьверами мужчин и яростно
выпалили:
— Ренце до гуры (руки вверх)!
Я повернул голову назад: думал, что мы успеем бро-
ситься к дверям, но и у дверей на нас смотрели в упор
двое вооруженных с направленными в нашу сторону ду-
лами винтовок.
Нам предложили выйти на середину, мы покорно пови-
новались.
Начался допрос.
Кто мы, куда идем?
Мы не были подготовлены к вопросам такого порядка,
мы даже не условились о своем поведении, е£ли попа-
демся.
Я понес такую околесицу, что полякам не стоило-’боль-
шого труда сообразить, в чем дело.
— Не кламьце, холеры! Вы — большевики; наверное,
удрали из лагерей,—сказал мужчина с длинными усами. --
Не трудитесь втирать нам очки, мы тут стреляные,—
продолжал он на русском языке, прямо начистоту расска-
зывайте, что и как. Вам же лучше будет.
Это было сказано настолько убедительно, что мы сразу
почувствовали нелепость дальнейшего запирательства.
Они предложили сбросить с себя одежду, тщательно
обыскали всех, связали нам руки и разрешили сесть на
пол.
Мы с благодарностью приняли эту льготу, ибо ноги нас
уже не держали: еще секунда, и мы свалились бы „без
разрешения", как мешки.
Мы попросили хлеба; нам не отказали; один из поля-
ков принес даже воды. Это уже было актом исключитель-
ной гуманности.
— Ну, а теперь спите, — сказал длинноусый,—мы вас
охранять будем.
.Мы переглянулись друг с другом; мелькнула надежда
обмануть бдительность наших стражей, притворившись
спящими, а там Петровский единым махом высадит дверь,
и мы побежим на ура.
Решили заснуть.
Спутник шопотом спросил меня*
— Кто рни такие? Почему тут столько вооруженных
людей-?
— Вероятно лесная охрана, — довольно неудачно отве-
тил я.
Мы вскоре установили, что арестовали нас солдаты ко-
мендантской команды из местечка Стрелкова? находяще-
гося на границе провинции Познань.
4 Вооруженные люди выполняли какие-то служебные по-
ручения и, возвращаясь в Стрелково. заночевали в сто-
рожке.
Пустая случайность, нас погубившая.
Поутру они взяли нас, что называется, в работу и стали
?юпытываться, из ^какого лагеря мы бежали.
Мы категорически отрицали нашу принадлежность к
военнопленным красноармейцам.
S5
Длинноусый поляк ядовито посмеивался — видимо, для
него уже наше красноармейское происхождение было вне
всякого сомнения. Поляки решили взять нас с собой в
местечко Стрелково. Были приготовлены три подводы, и
под охраной пяти вооруженных солдат комендантской ко-
манды мы тронулись в местечко Стрелково.
В дороге была передышка, солдаты вели себя сносно,
нас не били. Это было удивительно, ибо шло в разрез
с традицией, прочно установившейся у поляков в от-
ношении пленных. ч
Мало того, нам на каждой остановке давали есть.
* Нашему изумлению не было пределов. Мы объясняли
это тем, что солдаты были предоставлены самим себе,
с ними не было офицеров.
Наша фантазия после срыва авантюры работала однако
в том же направлении. Мы мечтали о следующем побеге—
в Германию.
Из Германии в Россию попасть совсем легко.
Мы путешествовали до Стрелкова в течение трех дней.
Кататься бы так на подводах до самой границы. Но
"чудес в польском плену не могло быть.
В конце концов приехали все-таки в местечко Стрел-
ково, оказавшееся очень небольшим, но чистеньким. В са-
мом местечке находился лесопильный завод, виднелись его
трубы.
Первое впечатление от Стрелкова было выгодным: пре-
обладали среди населения познанцы. Оторванные насиль-
ственно от*Термании в результате поражения последней,
они не могли питать вражды к нам, преследуемым поль-
скими властями.
Неужели здесь будут хорошо кормить? — рассуждает
вслух Петровский.
Ой, не ошибемся, если скажем, что во всех лагерях
одинаково, — ответил я.
Так-то оно так,—добавил Петровский,—ну, да нечего
вперед загадывать, посмотрим, теперь уже недалеко, завтра
наверное отправят в лагерь.
: а
'Подъехали к зданию, в котором помещался комендант.
Нас сразу направили в помещение с решетками в окнах.
Семь дней...
И вновь комендатура.
Все начинается сначала и в таком же порядке. Комен-
датура Вильно, Калиша, прибавляется комендатура Стрел-
9COBO.
Последняя ли?!
СТРЕЛЕ ОБО
Душный летний день. Голубое небо и далеко-далеко
легкие облачка. Грязь пересохла и превратилась в твердые,,
засохшие комья.
Нас переводят из комендатуры в бараки. Мы идем по
засохшей грязи, подняв головы ' вверх, жадными глазами
хватая куски голубого неба.
Комья рассыпаются под ногами, и ноги все время ухо-
дят в провалы воронок.
Мы идем вольным шагом, а конвойные помалкивают и
не орут. Очевидно и их морила жара.
Нас ведут мимо ряда бараков, методично расставленных
немцами по одной линии.
На стенках кое-где готическим немецким шрифтом вы-
ведены надписи. В каждой букве немецкая аккуратность.
Зеленая травка, местами выгоревшая от летнего солнца^
жмется к баракам.
У дверей одного барака мы замечаем женщин с детьми.
Бледные, несмотря на знойное лето, лица и недетская угрю-
мость у детей.	*
— Какие негодяи,—возмущаюсь я: -детей, не щадят!
Петровский одергивает меня:
— Не трепли, не пдможет,—а сам не смотрит в ту
сторону.
У одного из многочисленных бараков мы останавли
ваемся.
56
Дверь гостеприимно открывается, и мы входим.]
Темный сарай доотказа набит людьми. Запах челове-
ческих испарений и заношенного белья.
Мы плетемся мимо груды распластанных тел, стараясь
найти местечко, где бы можно было устроиться, и наты-
каемся па Шалимова, Грознова и Сорокина.
Оказывается, Грознов, Шалимов и Сорокин были захва-
чены в пути на второй же день после нашего общего по-
бега из Калита. Они случайно наткнулись в дороге на
польскую заставу, их взяли, что называется, голыми руками.
Разумеется, они не пытались оказать никакого сопроти-
вления—это было бы безумием.
Поляки сразу установили, что имеют дело с беглыми
пленными. Долго колебались над вопросом, куда отправить
захваченных: обратно ли в Калиш или в какой-нибудь из
близлежащих на пути лагерей.
Ясно было, что отправка в калишский лагерь к офи-
церам, взбешенным побегом пленных, означала для товари-
щей смерть.
— С огромным волнением,—рассказывал Грознов,—сле-
дили мы за тем, как нерешительно топтались поляки на
месте, не зная, что предпринять.
До Калиша им, стервецам, ближе было. Да и сами они
были из этих мест. Неожиданно для нас почему-то по-
решили отправить нас в Стрелкове.
— Жаль, что так все нескладно вышло,—сказал Петров-
ский,—но лиха беда начало. Хорошо, что все же после
перенесенных в пути передряг мы снова вместе. Присмо-
тримся к людям и вещам в лагере и снова покажем пятки.
Надо будет только направление к границе разузнать.
Шалимов засмеялся.
..... Погоди еще о новом побеге думать. Нам не один
денек еще здесь, в Стрелкове, придется проторчать: не за-
бывай, что на первых норах за нами в оба глядеть будут.
Нас ведь к разряду бегунов отнесли, а с такими поляки
не церемонятся. Норовят от беспокойных элементов всеми
доступными им „способами* отделаться. Либо на-смерть.
57
запороть, либо при первом удобном случае пристрелить.
Поэтому,—серьезно закончил Шалимов, пока вооружитесь
терпением.
— В таком случае, ребята, расскажите поподробнее,
как дни идут в бараках. Вы ведь „старики*' — раньше нашего
ка несколько дней из карцера сюда перевелись,—сказал
Петровский.
Здесь значительно хуже живется, чем в Калише,—-
отвечал Шалимов.—Пищи дают меньше, а бьют больше.
Что за людей нагнали в лагерь для нашей охраны—не пойму,
откуда их только взяли. Должно быть, раньше в тюрьмах
в качестве палачей практиковались. Ну, шут с ними. Бараки
здесь грязные, но еще есть беда. Конвоиры пьют во-всю.
Близко отсюда находится винокуренный завод. Вот они туда
по вечерам бегают и спирт приносят. Как только офицеры
уходят после проверки из лагерей, конвоиры дуют спирт.
А потому по всякому поводу избивают пленных, „душу
отводят".
„Хороша перспектива. А повод всегда не трудно найти",—
подумал я.
— Утром,—продолжал Шалимов,—в восемь часов вы-
страиваются в длинную очередь за кофе из жженого ячменя.
Разумеется, без сахара. Дают только одну кружку этой жид-
кости, примерно полтора стакана. В обед дают полчерпака
супа, умещается в нем не больше одного литра, вот и делай,
что хочешь...
— Ас чем суп?—спросил я, зная впрочем заранее
ответ.
— Вот чудак,—ответил Грознов,—интересуешься еще
с чем. Да конечно с бураками, т. е. это даже, собственно,
не суп, а вода с бураками. Всегда готовится без соли; предста-
вляешь себе, какая бурда; иногда для разнообразия вместо
супа дают нам на обед немецкий „зуп“—хрён редьки не
слаще.
— Хлеба дают полфунта на день. Да это бы ничего,
еслй бы как следует был испечен. Но ведь он как глина,
хоть собачек из него лепи. Хорошо, что у нас здоровье
крепкое. А то ведь здесь, как рассказывают в бараках,
люди заболевают пачками от истощения, после месяца
другого польского питания доходят до полного бессилия н
помирают. Кроме того, еще одно блюдо —плетка. Этого не
жалеют.
54
„Нечего сказать, радушный нрнемм,—подумали мы.
Незаметно для нас мы соскользнули с темы о еде на
тему о порядках. В сущности и острый недостаток в пита-
нии и злая порка не были для нас явлениями нового
порядка.	,
Важно было другое: важно было определить „дух“ Стрел-
ковского лагеря...
Дух Стрелковского лагеря был таков, что предвещал
мрачные дни.
Что нового могли еще сказать нам товарищи? Можно ли
было думать, что мы попадаем в другую обстановку?
Исходя из опыта Калиша, надо было твердо, внешне без-
ропотно переносить пытки. Надо иметь много мужества,
чтобы держаться.
Польский плен—блюдо не для слабых здоровьем.
Чем хуже обстановка, тем сильнее надо пытаться про-
рваться через кордон к себе.
Уснули довольно поздно, так как были утомлены
неожиданным „впечатлением*, спали крепко и поутру
проснулись бодрее. Начались тягостные дни. Знакомое
безразличие, прерываемое поркой. Голодное существо-
вание, постоянное ощущение слабости и лихорадочный
блеск в глазах—такой бывает у давно некормленных зверей.
В бараке в большинстве были гражданские пленные. Мы
держались в стороне от них, так как слабо доверяли им и
боялись, что при бегстве их близость может нам помешать,
а мысли о бегстве мы не оставляли с того момента, как
нас поймали «жандармы»
Я был моложе других тосковал ио людям; поэтому
несмотря на упреки Петровского шлялся по всему бараку.
Случайно очутившиеся тут обыватели лебезили перед
каждым конвойным, а начальству повыше оказывали цар-
* кие Почести.
Нам казались дикими их поклоны каждому чиновнику
с блестящими пуговицами. Оме напоминали крестьян нашего
глухого села, когда в недоброе царское время бывало
наезжал урядмнк.
Пленные красноармейцы их не любили и не всегда отно-
сились к ним сочувственно.
Однажды утром раздался хорошо знакомый возглас:
—• Вставать, холеры!
Это закричал постерунек, открыв дверь нашего ба-
рака. Грознов, Сорокин и Шалимов быстро соскочили
с нар и вытянулись, а мы с Петровским несколько замеш-.
кались.
Может быть, на секунды.
Постерунек энергично обругал нас, но, увидя, что мы
одеваемся и после его брани недостаточно, как ему каза-
лось, быстро, крикнул своего товарища.
Оба они вплотную приблизились к нам.
— Цо, холеры, не слышите приказ вставать?
Дело принимало достаточно грозный характер. Мы зато-
ропились изо всех сил—счет велся на секунды, но солдатам
надо было, очевидно, во что бы то ни стало нас подтя-
нуть; поэтому хоть мы были уже готовы и могли следовать
за ними, солдаты крикнули:
— Кладнись, холеро.
Пришлось лечь. Нам всыпали по десяти плеток.
После порки нас повели на работу, которая была на-
значена нам сейчас же по прибытии. Нам добавили еще
четырех китайцев.
Шалимов, Грознов и Сорокин остались „отдыхать*
в бараке.
Смешно было то, что они нам искренно завидовали.
Товарищей угнетала необходимость торчать в четырех
стенах барака. Они страдали от избытка времени и тяго-
тились бездельем. Будучи на работе, мы получали при
банку—еще немного супа1—а это в плену у поляков при
голодной диете играло немаловажную роль.
Грозное и Сорокин готовы были в любой момент за-
драться с конвоиром из-за еды.
Китайцы, попавшие к нам в компанию, иофусски hohih
ничего не понимали. Мы так и не могли выяснить, откуда
их взяли и каким образом они попали в илен. Полагаю,
i
что они угодили в лапы поляков только потому, что на
польском фронте офицеры усиленно распространяли слухи
о пополнении наших частей китайцами, специально подо-
бранными на роль палачей. Не было ясно, почему поляки
оставили этих-трех китайцев в живых и не расправились
с ними по своему
привычному методу„
т. е. не отправили
к праотцам.
Наша работа бы-
ла несложна. Убор-
ная представляла со-
бой большую це-
ментированную яму,
примерно метров
шесть длины и та-
кой же ширины. В
бараках в империалистическую
войну немцы, захватившие
Польшу,
пленных,
остались
лякам вместе
. уборными.
Они были
тами до краев.
Уборные предстояло нам
очистить.
Мы достигли под конец
первого же дня высокой „продукцииумудрились вывезти
тридцать бочек с утра до обеда, а после обеда еще два-
дцать. Поляки после блестящих результатов первого дня
увеличили
Работа
рального
в лямки и тащили бочку за бочкой уборных было много,
работа затягивалась на .много дней.
нем цы,
поместили русских
Эти строения
по
и
наследству по-
с запущенными
полны нечисто-
норму др семидесяти бочек в день.
утомляла, доводя до полного физического и мо~
изнеможения; изо дня в день мы впрягались
По окончании рабочего дня приходили измученные в ба-
рак, валились на нары и засыпали как убитые.
Так было лучше.
Днем—на тяжелой, гнусной работе, ночью — тяжелый сон.
Шли дни, недели и ничего не изменялось. Стрелковский
лагерь—худший из польских лагерей, решали мы потому,
что нам приходилось в нем очень туго. На самом же деле
во всех лагерях Польши, как мы узнали в дальнейшем,
было не лучше.
Особенно страдали мы в последнее время после гене-
ральной порки группы „волынцев".
Это были рослые ребята, занимавшие угол в самом
конце барака.
Волынцами их называли потому, что были они родом
с Волыни.
Родина их—сплошь лес и болото, а кое-где ленточкой
протянется поле, которое краями переходит в болото.
Деревушки грязные, избы крыты соломой. Скот живет
вместе с хозяевами, под одной крышей. Ходят во всем
своем, что бабы сработают. Железная дорога за сотни кило-
метров. Верят в ведьм, домовых, лешего и в злых духов,
которые живут в болотах.
Испортится „гребля“ на ближайшем болоте, и живут
месяцами отрезанными от ближайших соседей.
Народ рослый, темный, забитый. Прятавшийся там в глуши,
на лесных разработках при самодержавии Петровский, он.
хорошо знал „волынцев“ и рассказывал много об их жизни.
Так вот из этих болотных мест набирало царское пра-
вительство солдат в гвардию. Забитые и невежественные,
они были беспрекословными исполнителями.
Волынцы нашего барака проделали весь путь от робких
ректрутов до пленных лагеря в Стрелкове.
Они жили тесным, сплоченным кругом, почти не разго-
варивая друг с другом, побираясь объедками, которыми
брезгали даже в нашем лагере.
Они истово крестились при всяком посещении лагеря
помощником начальника Малиновским.
63
Эту группу почему-то особенно не взлюбил Малинов-
ский. Может быть потому, что в его прежней деятель-
ности объездчика лесные люди чем-нибудь обидели его, а
он был до невероятности злопамятен. _
Стоило Малиновскому взглянуть в угол, который они
занимали, как начинались придирки и пускались в ход
плетки. Волынцы покорно переносили все истязания, боясь
только одного, как бы их не лишили пайка.
Случилось, приехали члены какой-то международной
•комиссии по наблюдению за лагерями в Польше.
Малиновский побрился по этому случаю, обошел лично
все бараки и предупредил, что при малейшей жалобе запо-
рет до смерти.
Это было лишним. Мы и так не поверили бы в мило-
сердие какой-то комиссии по отношению к красноармейцам.
Сами понимаем, что комиссия уедет, а Вагнер, началь-
ник лагеря, и Малиновский останутся.
Днем нам дали добавочную порцию хлеба.
Что ж, и это благо.
Вскоре пришла комиссия. Двое военных и один в штат-
ском, старичок. Форма на военных непонятная. Вагнер перед
*4
ними ходит, ужом извивается. Штатский вынул флакон из
кармана и побрызгал жидкостью сначала себя, а потом
военных. Подумал и брызнул на Вагнера тоже.
Потом сделал несколько тагов вглубь барака и покру-
тил носом—воздух не понравился.
Вагнер приложил два пальца к козырьку и с улыбкой
что-то зашептал старику.
Тот тоже улыбнулся и повернул к дверям. Следом за
ним пошли военные.
Вагнер замыкал шествие.
Комиссия ушла, даже не расспросив пленных.
В тот день мы не вывозили нечистот. И на этом
спасибо.
Близится осень. В садах наливаются яблоки. На моей
родине по вечерам уже холодно, и птицы готовятся к пе-
релету.
На полях уже вероятно заканчивается работа.
35
Здесь мы с Петровским ошалели от ежедневной ра-
боты в уборных.
Один из китайцев умер.. Помощи нам не давали, не-
смотря на то что в бараках было много людей, которые
изнывали от безделья.
С нами работали четыре китайца, и мы совершенно
бесцеремонно путали их имена, давали им самостоятельно
клички и не задумывались над тем, что испытывают они,
заброшенные за тысячи километров от своей родины,
в кругу чуждых и враждебных людей.
У китайцев блестящие волосы, вероятно на ощупь не
отличающиеся от конского волоса. Косо поставленные
глаза, за чернотой которых нельзя уловить выражения.
Чуть тронутые растительностью лица и ровный ряд зу-
бов. '
Я смотрю на лица китайцев и силюсь представить себе
лицо умершего. В каторжном труде он изо дня в день
шел рядом со мной в одной запряжке. А сейчас он сва-
лился, и его сбросили'В яму, а я не могу вспомнить его
лицо. Он выходил на работу и брал на себя самую не-
приятную ее часть. При этом он ничего не говорил и оче-
видно считал в Порядке вещей, что европеец, даже бу-
дучи в одинаковом с ним положении, делается началь-
ником.
В первый раз, когда нам дали нашу скудную похлебку,,
мы предложили китайцам занять место рядом с нами. На
желтых лицах заиграли ярко-красные пятна. Они чрезвы-
чайно сконфузились, и стоило больших трудов заставить
их есть из одной чашки с нами.
Иногда, на отдыхе, я издалека наблюдал за китайцами.
Принужденная улыбка исчезала с их лиц, и они подробно
и длительно беседовали друг с другом.
Они постоянно улыбались, но я не видел их смеющи-
мися. Улыбка получалась жалкой и заискивающей.
’И после смерти товарища у оставшихся трех китайцев
лица были такие же обыденные, как и во все дни нашей
совместной работы.	ч
66
Только когда мы сели в обеденный перерыв за коте-
лок с супом и один из китайцев — человек неопределен-
ного возраста — вытащил из бездонного кармана синих
шаровар две деревянные ложки, из которых одна принад-
лежала умершему, другие два китайца что-то быстро заго-
ворили на своем языке и перестали есть.
Наши просьбы не помогли, и мы вынуждены были
с Петровским осилить весь котелок.
У них надо было учиться: они много и безропотно ра-
ботали, мало ели и никогда не жаловались.
На следующий день, когда мы были на работе, к на-
шей артели примкнул еще один товарищ — цыган. Его
привели два конвойных и передали нашей охране. Бодрыми
шагами он подошел к нам, сплюнул сквозь зубы и сказал*.
— Эх, ребята, и работу же вам дали!
Толкнул в спину китайца да так, что тот пригнулся
к земле, и ободряюще сказал:
— Работай, х$дя, веселей.
А сам тут же присел и стал вертеть козью ножку. За
весь день он ничего не делал — только все время покри-
кивал на китайцев.
/ • Цыган жил в нашем бараке и промышлял кражами. Ве-
черами, когда все ложились спать, и галичане, собравшись
в кружок, принимались за еду, попадавшую к ним неве-
домыми нам путями, цыган легко соскакивал с нар и лени-
вой походкой направлялся к их нарам. Он бесцеремонно
расталкивал галичан и непрошенный без всякого стеснения
принимал участие в их трапезе.
Для- нас были непонятны причины, по которым цыгана
направили на штрафную работу, о каком-либо важном
проступке с его стороны мы не слышали.
Петровский подозревал, что цыгана подослали к нам
с целью войти к нам в доверие и выпытать, не соби-
раемся ли мы опять бежать.
Во время возвращения с работы Петровский поделился
со мной этой мыслью, и мы решили быть возможно сдер-
жаннее с нашим новым товарищем по работе.
5*	4	67
На второй день повторилось то же. Цыган неустанно
дымил, ничего не делая.
Обычно сдержанный Петровский в перерыв во время
обеда подошел к цыгану, обнял его за плечо, поднял вы-
соко в воздух и потом осторожно положил его на землю.
Сконфуженный цыган хотел подняться, но Петровский дви-
жением руки пригнул его вновь к земле. Проделав это не-
сколько раз, Петровский отошел в сторону. Цыган по-
смотрел в сторону конвойного — тот грелся на солнышке,
не замечая происшедшего.
Китайцы с любопытством наблюдали за этой сценой.
В их косых глазах пряталась усмешка.
Цыган легко вскочил и подошел к китайцам. Он был
сердит, старался завести. драку. Петровский нахмурясь
ждал развития событий.
Китайцы поднялись и приступили к работе. Цыган на-
ступал за ними по пятам. Один из китайцев, у которого
на витках была уже проседь, нечаянным движением опро-
кинул ведро с жидкостью. Цыган с руганью отскочил
в сторону, присел на камень и закурил.
Больше мы цыгана на работе не видели.
Осень дает себя чувствовать. По ночам в бараке ста-
новится прохладно. Работу мы прекращаем часам к пяти
и потом целыми вечерами, лежа на нарах, обсуждаем
перспективы.
Говорим'осторожно, боясь нечаянно выявить затаенную
гнетущую мысл^ неужели в этом аду придется прожить
и зиму?!
По лагерю гуляет новость: будут набирать пленных для
работы в лесу.
Нами овладевает лихорадка. Вырваться из барака, про-
жить, пусть даже в каторжном труде, несколько педель
в лесу, подышать вольным воздухом — неужели мы упустим
эту возможность?
На третий день приказ — тридцати человек отправить
в лес на работы, в том чшсле Петровского, Шалимова, Со-
рокина, Грознова и меня.
68

Утро.
Мы двигаемся быстро, к сожалению, под зорким наблю-
дением конвоя, но и это обстоятельство не омрачает на-
шего настроения.
Слишком прекрасно солнце, спокойное осеннее солнце,
слегка золотящее придорожные липы. Пыль легко стелется
под ногами. Мы окрылены надеждами, и чем больше
удаляемся от ненавистных стен нашего барака, тем бодрее
шаг и вольней дыхание.
Дорога идет в гору. За горой — лес и небо. Шагаем,
чувствуем, что вновь возвращаемся к жизни, ибо в Стрел-
ковском лагере был бы нам всем конец.
— Чорта с два мы еще раз сюда вернемся, — сказал
Петровский, выходя из лагеря.
После нескольких часов ходьбы подошли к узкоколейке.
Уселись на открытую платформу и добрались до местечка
Слупцы. Это был тот пункт, в районе которого мы и должны
были вести работы по рубке леса.
Нас разместили в стороне от местечка на скотном дворе
какого-то шляхтича. В этом дворе, расположенном вдали
от всех зданий и огороженном забором, в одном конце
помещались овцы, а в другом мы. Помещение наше пока-
залось нам подлинным раем. Спали мы на навозе.
— Хорошо — мягко и тепло! — восторженно кричал Гроз-
ное.—А главное, спокойно.
Во вторую же ночь придумали себе забаву. Шалимов
подбирался к овцам на другом конце двора, как только
начинал клевать носом охранявший нас конвоир, молние-
носным движением выдергивал из кучи испуганных овец
одну и легко подбрасывал ее через забор. Овца беспо-
койно блеяла, носилась в страхе за дощатой перегородкой,
отделявшей нас от внешнего мира.
Просыпался охранник, бросался в наш угол, чтобы про-
верить, не убежал ли кто-нибудь из нас-..
А солдаты, стоявшие на наружных постах, не разобщав,
в чем дело, открывали пальбу в воздух.
Становилось весело и шумно. Мы покатывались от хохота.
69
Недоразумение разъяснялось овну водворяли на место,
наш конвоир усаживался на свое место у ворот и продол-
жал мирно дремать.
Мы вставали вместе с солнцем.
Пока собирают партию, мы дрожим ог утреннего холода.
Раздается команда, и мы двигаемся.
Мы проходим с километр. Нас разделяют на группы.
К каждой группе прикреплено несколько конвойных: одни
наблюдают за рубкой, другие сопровождают нас, когда мы
на себе тащим вязанки с дровами.
В несколько дней у нас всех от тяжести ноши облезла
кожа на плечах, тем не менее мы предпочитаем эту ра-
боту безделью в лагере.
В лесу ти.хо. Редкая молодая сосна и поросли орешника.
Ногу ласкает мягкий мох. Сквозь ветви сосен сквозит
небо, иногда бирюзовое, иногда задернутое облаками.
Конвойный задремал. Мы не смеем и не склонны его
беспокоить. Ложимся рядом в ложбине и глядим на небо.
70
— Прентко, холеро, — просыпается часовой, и каждый
быстро схватывает с земли свою ношу, сосед помогает
ему уложить дрова на спину, то же проделывают другие,
и вся 'группа гуськом тянется к узкоколейке.
Я не справляюсь с ношей. Гигант-галичанин свободной
рукой легко поддерживает мою вязанку и, когда я благодарю
его, конфузится и делает вид, что не понимает моих слов.
В общем, жили мы довольно дружно.
Стал отходить Сорокин. Повидимому перемена обста-
новки подействовала на него хорошо. В нашем „жилище*
вскоре завелось громадное количество насекомых, но это
нас не смущало.
„С паразитами-то жить можно, а с палачами нельзя".
Кто мог возражать против этого простого положения,
сформулированного Шалимовым?!
Мы превращены в „тягловую силу". Но конечно это
гораздо более почетная работа, чем вывозка нечистот из
уборных в лагерях.
Надо признаться, что кормили нас довольно сносно.
Ежедневно давали по фунту хлеба на человека, суп с кар-
тошкой, иногда даже кашу с растительным маслом. В име-
нии было много продуктов, которых не имело смысла вы-
возить— картошка, бураки, другие овощи—их отсылали
пленным. Словом, мы чувствовали себя полусытымн.
Скверно было только то, *1то за нами всегда но пятам
следовала охрана. Она буквально не спускала глаз с нас.
Повидимому, соответствующая инструкция была получена
в лагере от Малиновского и Вагнера. В таких условиях
побег нам представлялся делом нелегким. А разве мы
могли отказаться от этой мысли?!
Уже в первый день нашего появления в лесу мы начали
подготовку к новому побегу. К великому нашему несчастыс\
спустя месяц после нашего пребывания на работах заболел
Шалимов. Трое суток он боролся с болезнью, и мы старались
скрыть заболевание товарища от охраны.
Потом дежурный обнаружил среди нас больного и до-
ложил унтер-офицеру. Тот распорядился отправить Щали-
71
мова в лагерь. Его увезли утром, когда мы отправлялись
на работу.
Мы подложили под голову товарища мешок, набитый
мхом, — все, чем мы могли услужить Шалимову. Несколько
времени мы шли рядом с телегой, затем свернули в сто-
рону и потеряли телегу 'из виду. Больше мы Шалимова но
видели.
Погода испортилась. Моросит дождик. Мох набухает
от влаги, дорога к узкоколейке намокла, и ноги скользят
под тяжестью дров. Конвой злится на непогоду и вымещает
это на пленных. Начинает рано темнеть, и конвой засветло
торопится пригнать нас в сарай, не доверяя нам.
Конвой прав. Стоит любому из нас в быстро надвигаю-
щемся мраке стать за дерево, и конвой будет бессилен его
найги.
В дощатой наспех, небрежно сколоченной загородке
для овец было холодно, и дождь преследовал нас так же>
как и в лесу. Конвойные, боясь темноты, теснее окружали
нас и, чтобы не дремать, вступали с нами в беседы: обыч-
ное хвастовство своими победами над красными и увере-
ния, что Москва будет взята в ближайшие дни.
Мы вынуждены были эти сообщения «слушать, так каю
эти беседы сближали нас с конвоем, а мы считали не лиш-
ним завоевать его доверие к себе, рассчитывая на ослабле-
ние надзора.
В результате этой дипломатии мы делали вид, что при-
нимаем их сообщения как факты, не вызывающие у нас
сомнений...
События в Вильно оторвали меня «и моих друзей от
всего родного, и мы поневоле должны были думать, что
в словах конвойных есть доля правды о наших неудачах
*на фронте.
Все же мы не впадали в уныние. Мы были одни из
первых, которые после революции стали на защиту Со-
ветской страны. Царская Россия погибла, Советы отказа-
лись участвовать в империалистической войне. Война на
западе закончилась Поражением Германии. Образовались
72
новые государства из бывших Российской и Австрийской
империй и Германии. В Версале немцев заставили отка-
заться от значительной территории. Их войска уходили,
а поляки шли следом и занимали освобождавшиеся
земли.
В этот момент на фронте появилась новая сила — Крас-
ная армия, вставшая на защиту своих границ от буржуаз-
ной польской республики. Первые бои и взятое красными
Вильно заставили поляков почувствовать мощь армии Со-
ветов. Печально было, что нам пришлось оставить Вильно.
Мы не знали, что Вильно через некоторое время, когда война
,с поляками пойдет по всем границам Союза, вновь будет
занята красными.
В темноте я вспоминаю наши бои за Вильно.
Поляки предполагали использовать все действительные
способы защиты города. Мы отлично понимали, что взять
Вильно будет очень трудно. Надо было мобилизовать все
наши силы, тщательно продумать стратегический план на-
ступления на город, для того чтобы обеспечить себе по-
беду. Потеря Вильно для поляков означала отказ от воз-
можности в дальнейшем захватить Литву, предвещала
утрату влияния на Привислинский край.
— Надо быть ко всему готовыми, — сказал ротный
командир на одном из привалов, — поляки будут бороться
за Вильно не на жизнь, а на смерть. Они сюда бросили
все свои надежные части и от таких молниеносных успе-
хов, какие мы имели до сих пор, нам на этот раз придется
отказаться. Упорство, настойчивость, мужество и энергия
требуются от нас.	.	х
Мы выслушали нашего командира, приняли все его ука-
зания к исполнению и были глубочайше убеждены, что ка-
кое бы сопротивление нам ни оказали поляки, все равно
им не остановить движения лавы, воодушевленной стрем-
лением дойти до Варшавы.
Вскоре пришлось встретиться с передовыми отрядами
поляков. Надо отдать им справедливость—они действительно
оказали нам бешеное сопротивление, но и наш напор был

неудержим. Передовые части поляков не могли устоять
против атак литовской дивизии и отступили.
Сейчас мне трудно вспомнить даты, ибо из памяти стали
постепенно стираться имена, даже кое-какие события. При-
мерно в конце марта, в ясный погожий день между нами
и поляками завязалась крупная перестрелка. На наш полк
выпала почетная задача (мы все время рвались, что назы-
вается, вперед). Именно нам поручено было провести на-
ступательную демонстрацию для того, чтобы отвлечь вни-
мание поляков от Второго и Первого кавалерийских ба-
талионов нашей дивизии, которые с левого фланга должны
были прорвать цепь поляков и зайти в тыл Вильно.
Мы оказались на высоте, задачу выполнили блестяще.
Нам удалось притянуть на себя значительное число поль-
ских сил в результате нашей настойчивой, не смолкавшей
ни на минуту стрельбы. Целую ночь палили без передышки
наши орудия. Тем временем наши части упорно шли в об-
ход, и мы с понятным нетерпением ждали от них какой-
нибудь весточки. На рассвете поднялось зарево в тылу у
поляков—это явилось радостным сообщением об успехе.
Стало ясно, что наши ребята кончили свою задачу по об-
ходу благополучно, вызвав панику в тылу у поляков, никак
не ожидавших этого смелого маневра с нашей стороны.
— Сейчас наступаем,—сказал Шалимов.— Смотри, наши
уже в тылу орудуют. Эх, жаль, нет с нами Петровского.
Вот рад бы был вступить в Вильно. Где он сейчас, в каких
частях? Ведь его отозвали в штаб бригады*
Раздалась прервавшая нашу беседу команда: „пулеметы,
огонь".
И под прикрытием пулеметов начались частые перебежки
наших частей ца левом фронте. Стали вновь жарко палить
орудия. Четвертый взвод начал перебежку звеньями, вскоре
дошла очередь и до нас* Благополучно перебежали. Трещат
во-всю пулеметы, но поляки держатся крепко. Вскоре при-
ходит известие, что враг начал эвакуацию Вильно. Стало
быть, у них уже исчезла уверенность, что удастся город
отстоять. Нужно обязательно и дальше с такой же энергией
нажимать—тогда успех обеспечен. Целый день продолжается
наш свирепый натиск. Совершенно забыли об еде. Походные
кухни остались где-то далеко за нами. Наши части, дей-
ствовавшие в тылу, между тем делали свою разрушитель-
ную работу. К утру они крепко ударили на поляков. Глав-
ный основной спорный участок поляков был занят—мы
вступили в Вильно. Нашему полку было приказано двигаться
по пятам отступающих поляков, не задерживаясь в Вильно.
Командир нашей бригады Павлов произнес соответствую-
щее слово, и мы немедля двинулись дальше, не давая про-
тивнику отдохнуть ни на одну минуту.,
Добрались буквально по пятам поляков до местечка
Кошедары, открывавшего дорогу на Ковно. Поляки закре-
пились в Кошедарах и не хотели отходить. Наши силы не
позволяли им сделать этой передышки, мы вступили с ними
в яростный бой.
Вскоре прибыл приказ от командования закрепиться в мес-
течке Жосли. Наши начали переговоры с немцами, устано-
вили демаркационную линию, началась дипломатическая
волокита. Тем временем пошли дожди. Хлеба в армии не-
хватало. Набеги поляков то на один, то на другой из наших
участков участились. Словом, пошла упорная позиционная,
настойчивая борьба с перемежающимся успехом. К несчастью,
именно в этот период в наших частях появился сыпняк,
который стал косить товарищей. В моей роте успели забо-
леть несколько человек тифом, в,том числе и.очень люби-
мый нами командир бригады Павлов.
Почувствовал я себя раз плохо, но не отдавал себе от-
чета в своем состоянии, еще не понимал, что недуг сковы-
вает и меня, продолжал участвовать в боях, обороняя мес-
течко Вамишули, которое стало нашей заставой. Мьь при-
няли бой с поляками; в течение коротких часов длилась
перестрелка. Поляки в конце концов захватили местечко, за-
сели в бани и стали-в нас строчить из пулеметов. Отступив,
мы решили обойти Вамишули, так как в лоб занять его снова
было невозможно. Пустили десяток человек в обход, а с
остатками бойцов удерживали натиск противника.
76
В конце концов наши обошли поляков и открыли огонь
с тыла. Поляки удрали, оставив нам несколько убитых.
„Вамишули взят“,—протелефонировал^ командир баталь-
она в полк.
Это были последняя фраза, которая дошла до моего
сознания. Тифозные приступы оказали свое действие. Я по-
терял сознание и очнулся через много дней в виленском
военном, госпитале. Пришел в себя для того, чтобы узнать
горькую истину: я был в плену в момент, когда наши сда-
вали Вильно.
От далекой Олонецкой губернии через Вильно, заразный
госпиталь, Калнш, Стрелково я дошел до загона для овен,
который станет моим гробом, если не удастся сбежать.
Петровский угрюм. С тех пор как увезли Шалимова, он
почти не говорит. II немудрено—он очень к нему привязан.
Я не хочу беспокоить Петровского и ищу в темноте сарая
другого друга, которого мы вновь обрели на работах в лесу.
Это—Исаченок, строгий командир, который вводил дисци-
плину в наших первых воинских формированиях. Тоже одна
из немногих выживших жертв польского плена.
Я с беспокойством делюсь с ним своими мыслями о по-
следствиях дальнейшего промедления в побеге. Работа за-
канчивается. Декабрь на носу; в одно прекрасное утро нас
погонят обратно в бараки, и тогда прощай мысль о свободе.
Новая беда: заболели Сорокин, Грознов и еще ряд плен-
ных; их увезли в лагерь. Моя тревога передается Исаченку.
Он соглашается со мной, что медлить нельзя, и мы тут же
решаем за всю нашу группу бежать в ближайшие дни.
В лесу тоскливо. На оголенной земле голые ветки. Они
колют ноги даже через мешковину, в которую мы их оку-
тываем. Деревья холодные, понурые, спят мертвьш сном.
Мы одиноки—в лесу ни птиц, ни козявок. И в поле ни-
кого. Ранее изредка мы встречали по пути в поле крестьян.
Они бросали работу и провожали нас глазами так же,
как обычно провожали проходящий поезд.
Деревня была очевидно в нескольких километрах от
лагеря. Дорога в городишко лежала несколько в стороне
от нас. Иногда, возвращаясь с работы, мы встречали обоз
в десять-двенадцать подвод. Это соседние крестьяне воз-
вращались из города, где продавали дрова.
Надо отметить, что заготовленные нами за день дрова
к утру таяли. Очевидно их растаскивали крестьяне.
Мы не сердились на них за это. Мы знали, как тяжело
крестьянину (многие из нас сами раньше крестьянствовали),
да и не входило в наши задачи ускорить заготовку того
количества дров, которое требовалось для лагеря. Мы не
были заинтересованы в обратном возращении в лагерь. Кон-
войные же на это даже не реагировали. Мы полагали—и
не без основания,—что они заинтересованы в этом деле, по-
лучая от крестьян подарки.
78
Мы были крепко и надежно изолированы от крестьян.
Все же в немногих встречах с живыми людьми, встречах
на расстоянии сотни шагов не было враждебности.
Крестьяне несомненно знали, что мы—пленные русские,
для них это означало, что мы—пленные большевики, однако
ни одного злобного движения в нашу сторону, ни одного
угрожающего выкрика, ни одного брошенного камня я не
запомню в эти месяцы пребывания на работах в лесу. От-
ношение крестьянина к нам было скорее благожелательным,
в особенности, если сравнить с той звериной ненавистью,
которая была в толпе у госпиталя в Вильно, бросавшей
в группу жалких изувеченных больных тяжелые булыжники.
Близится Рождество. Наши конвоиры, торжественно го-
товясь к празднику, забытые старшим, пьянствуют уже не-
сколько дней.
Мы решаем • осуществить побег. Момент кажется нам
наиболее подходящим. Нас охраняет молодой солдат, фами-
лию которого я запомнил,—Невядомский.
Мы предварительно установили с Невядомским более
или менее приятельские отношения. Парень любил лесть,
и мы его величали чуть ли „паном пулковникем“. Мы про-
сим Невядомского разрешить нам отлучиться для того,
чтобы согреть кипяток.
Получив разрешение, мы все четверо, стараясь не вы-
дать своего волнения, выходим из барака: Петровский,
Исаченок, я и старый „заслуженный “ пленный, захваченный
еще немцами, по фамилии Борисюк. Его мы взяли с собой
потому, что он свободно говорил по-немецки. В выборе
мы не ошиблись.
В дальнейшем он оказался незаменимым и сыграл не-
малую роль в нашей авантюре.
Радость наша омрачалась печальной судьбой Грознова,
Сорокина и Шалимова.
ВТОРОЙ ПОБЕГ
/
Мы двигаемся по лесу, не зная точно, какого направле-
ния нам держаться.
____ Давай запутаем следы, иначе быстро догонят,—сказал
Петровский.
Побрели по тропинкам, пытаясь найти дорогу, которая
позволила бы пересечь лес напрямик.
Быстро двигались по направлению к северо-западу...
— Скорей, скорей, товарищи! Надо выиграть время.
Сейчас в имении поляки празднуют, поутру проснутся и
конечно организуют за нами свирепую погоню, — понукал
нас Петровский.
Мы не нуждались в подхлестывании и неслись вихрем,
не чувствуя ни усталости, ни боли от ушибов, когда наты-
кались на пни в темноте-?
Наконец лес кончился. Свернули вправо и, легко пере-
прыгнув через лужу, попали к своему ужасу в'торфиско (бо-
лото). Решили не останавливаться, пока не забрежжит свет.
Вскоре на расстоянии полукилометра заметили огромную
скирду.
Забрались на верх, вырыли в скирде яму и устроились
на отдых.
Отлежались днем в скирде и, когда стемнело, двинулись
в путь.
Запас; наших продуктов был невелик; он равнялся всего
одной буханке хлеба. Из вещей мы захватили все свое
80
добро—один котелок. Шагать сравнительно легко. Думаю,
что в эту ночь мы прошли добрых пару десятков километров.
Замечательно, что никто из нас не чувствовал уста-
лости,—нас окрыляла удача.
Опять добрались до скирды соломы. Хлеб наш мы съели
в первый ясе день. Надо было туже подтянуть живот и по-
стараться заснуть. Спалось нам скверно, ночью поднялась
снежная вьюга, ветер и снег безжалостно резали лицо.
Наша ветхая одежда конечно тела не согревала.
К ночи двинулись в обход дороги, боясь встречи, и
вскоре потеряли направление. Шли наугад.
— Товарищи, больше не могу,— слабым голосом сказал
Борисюк.
— Идем, идем, Борисюк,—стали мы подбадривать его,
хотя каждый из нас и чувствовал себя таким же слабым
и голодным, как и Борисюк.
Увидели домик. До того изголодались, что решили по-
пытать счастье, постучались. Дверь перед нами осторожно
раскрылась. Мужчина высокого роста пригласил нас войти.
Петровский, не колеблясь ни минуты, переступил через
порог и вошел в сени, а я, обернувшись, крикнул Исаченка
и Борисюка, стоявших в нескольких шагах от двери на слу-
чай, если придется бежать.
Хозяин оказался немцем, несколько слов Борисюка на
немецком языке успокоили его.
— Наш хозяин, товарищи, человек порядочный; поляков
он ненавидит всем сердцем, можно совершенно спокойно рас-
полагаться,— сказал Борисюк.
Последние наши опасения улетучились. Мы подошли
к большой широкой скамье, стоявшей у печки, и уселись
на нее рядышком. ,
Хозяин нащ куда-то вышел, но нам это не внушало ни
малейшего страха. Он показался через несколько минут
с кувшином молока в одной руке и с двумя огромными
буханками хлеба в другой.
— Кушайте, сколько захотите, — предложил хозяин.
А я чай приготовлю.
6-2438	81
Мы немножко отогрелись возле печки и получили по
крайней мере возможность действовать застывшими было
руками, подсели к столу и энергично принялись за хлеб и
молоко.
Хозяйка завернула несколько больших кусков хлеба нам
на дорогу, а муж ее начертил нам примерное направление,
в котором нам следовало итти для того, чтобы попасть на
запад. На дорогу снабдили нас двумя коробками спичек.
Выходя из дома немца, мы долго еще были под впечат-
лением ласкового и сердечного приема, которые мы встре-
тили в чужом доме у незнакомых людей. Борисюк объяс-
нил нам, что между поляками и немцами существует вражда—
немец выразил нам свое сочувствие - потому, что он не
терпит поляков.
Ведь немец с поляком на одно поле работать не
поедет.
Бодро шагая вперед, мы не заметили, как подошли
к краю деревни.
К рассвету сытые мы успели прошагать значительно
большее расстояние, чем в прошедшую ночь. Вновь залегли
в скирду.
В нашем жилище воцаряется спокойствие, мы дремлем^
Просыпаемся, видим, что светло, и вновь засыпаем.
Темнота наступает сразу.
Мы выкатываемся из соломы и выползаем на дорогу.
Холодно, дорога топкая. В полях между буграми пре-
дательские лужи. Опираясь друг на друга, мы прыгаем
вперед.
Прошло несколько часов, в течение которых мы молча
шагали, думая каждый про себя. Просили каши ботинки
моих товарищей. Недолго думая, решили зайти в дере-
вушку, сделать привал у крайней хаты с тем, чтобы в ней
же добыть сапоги или ботинки для всех нас. Очень скоро
выработали план: Петровский и я входим в хату, требуем
от хозяина обуви, тем временем Исаченок и Борисюк несут
наблюдение снаружи.
План был принят единогласно.
S2
Приблизились к хате, постучали в дверь. Услышали
мужской голос:
— Кого пап бу г дае?
Тогда я (кстати успел за это время немножко привык-
нуть к польскому языку и запомнил несколько десятков
польских слов, которыми очень недурно орудовал) вместо
ответа начал вслух напевать молитву: „Слава отцу и сыну
и святому духу“.
— Аминь,—произнес голос изнутри.
— Hex пан отворжи,—продолжал я.
Дверь перед нами настежь раскрылась. Старик, очевидно
хозяин хаты, пропустил нас вперед. В сенях было темно,
он не сумел нас разглядеть.
В избе при свете старик испугался и спросил:
— Доконд, Панове, идзеце (куда идете)?
— Hex то пана не цекави,—ответил я грубо старику и тут
же сразу перешел на русский язык. — Сами не видите, что
мы босые, в такой мороз по дороге ходить скверно, ноги
замерзнут. Вы должны нам дать немедленно обувь.
Старик упал на колени и плаксивым голосом заговорил:
— Панечку, бо нема.
— Врешь, старый хрыч! — крикнул на него Петровский
и двинулся по хате, тщательно осматривая углы.
Через несколько минут внимательной ревизии комнаты
он притащил две пары ботинок, бросил их на пол и сказал:
— Ты, Петька, примеряй их на ноги а я тем временем по-
стерегу этого старого поляка.
Быстро сбросил свои лохмотья с ног, примерил бо-
тинки. Они оказались как раз по моей ноге.
— Готово,— произнес я.
— Это и хорошо, — весело сказал Петровский и, обра-
тившись к старику, резко крикнул:—Ты, старый хрыч, неси-
ка нам поскорее хлеба, а то тебе будет... ,
Петровский выразительно провел по горлу. Старик
вытащил из угла хлеб.
После этого я подошел вплотную к старику и, глядя
ему в упор в глаза, заявил решительно:
83
_____ Мы идем из Германии, где пробыли четыре года в
плену, сейчас возвращаемся на родину, через месяц пришлем
тебе сюда деньги за ботинки и хлеб.
Последующие ночи прошли без особых приключений.
Мы продолжали шагать на запад, примерно прикидывая к
концу каждого ночного перехода количество километров,
оставшихся позади.
Как-то ночью мы увидели много огней.
— Город какой-то, ребята,—сказал Петровский.
— А может быть это уже и Германия? — задумчиво
произнес Исаченок.
— Нет, наверное это польская территория, — отозвался
Борисюк.
Мы остановились в нерешительности. Вблизи нас оказа-
лась громадная скирда соломы, на которой мы и улеглись,
установив очередное дежурство.
Поутру я услышал, что кто-то проезжает.
Неужели тут проходит тракт, который мы в темноте не
разглядели? Я предупредил товарищей.
— Янек, подъезджай тут, бо тутай слома взру-
шона, лепей бендзе взёнець, — услышали мы голос под-
ростка.
— Все ясно,—сказал Петровский,—мы в Польше. Петька,
ие подгадь!
Внизу увидели подростка с виламц в руках. Очевидно
он '•намеревался укладывать на телегу солому, в которой
мы укрывались.
— Пане, не бойтесь,—обратился я к нему по-польски,—
вы наверно поляки.
Парнишка испугался.
Петровский, спрыгнув ео скирды, очутился возле него
и с радостным лицом крепко тряс ему руку.
— Где мы находимся? твердил он, глядя на поляка.
Тот молчал, не понимая Петровского.
Я, вполне войдя в роль переводчика, тут же стал рас-
сказывать поляку историю о нашем нахождении в немецком
плену, разукрашивая ее всякими подробностями.
Сказал, что бежим на родину, в Польшу. Делая вид, что
я не уверен, что мы в Польше, задал ему по-польски во-
прос, далеко ли еще итти до родной желанной Польши.
Подросток сказал:
— А вы в Польше. Граница уже 12 километров назад.
Как теперь выпутаться из этой грязной истории?
Подросток кликнул своего брата, находившегося в не-
скольких шагах от нас.
Я вдохновенно стал снова излагать эпопею издеватель-
ства немцев над нами, русскими. Материала для рассказов
у меня ведь было достаточно—для этого надо было только
вспомнить наше житье в Стрелкове, отнеся все это за счет
немцев, а не поляков.
Поляки слушали нас, затаив дыхание: лица их горели
ненавистью к немцам. Очевидно, они нам поверили, ибо
стали доверчиво и подробно отвечать на наши нетерпели-
вые вопросы.
Выяснилось, что город, находившийся на расстоянии
получаса ходьбы от нас, назывался Иновроцлав. Распо-
ложен он в двенадцати километрах от границы с Гер-
манией.
Мы помогли ребятам нагрузить телегу соломой и тро-
нулись вместе с ними к хутору.
Подъехали к хате.
Стасик, старший поляк, побежал вперед, чтобы сообщить
матери о гостях, пленных из Германии.
Старуха накормила нас обедом, а мы рассказывали ей
подробно о немецких зверствах.
ЯнеЯ, Стасик и мать «уговаривали нас остаться ночевать,
по мы категорически отказывались и заявили, что горим
желанием скорей попасть на родину, а для этого следовало
явиться в город к полиции.
— Да, да, це правда,—согласились с нами поляки.
Мы Поблагодарили за гостеприимство и двинулись цо
направлению к городу.
После недолгого совещания мы^ решили пойти, забирая
вправо от города с тем, чтобы, обойдя его, попытаться
85
перейти через границу. Ведь всего только двенадцать кило-
метров следовало еще пройти, чтобы очутиться в Германии,
откуда перед нами открывался прямой путь в Советскую
страну.
Мы идем прямо по дороге, оглядываясь назад, не сле-
дят ли за нами молодые ребята.
Однако позади ничего не видно, и мы резко берем
вправо в обход города. Километрах в двух от нас видим
лес—только бы до него добраться! Неожиданно из лесу
выходит несколько солдат с унтером.
Нам ничего не остается, как только подойти к ним и
начать излагать те же басни, что и полякам в поле. Для
убедительности снимаем рубахи и показываем свои раны.
Солдаты кипят гневом. Они готовы растерзать немцев.
Двое отделяются и ведут нас в комендатуру, где рас-
сказывают за нас все наши злоключения.
Со страхом выдать себя мы дополняем их слова, пока-
зывая раны на теле и сбитые ноги.
Наши показания записывают, а нас направляют в госпи-
таль. Мы дешево отделались, но свободы опять не получили.
Неизвестно, как все сложится в госпитале, в любой мо-
мент нас могут открыть, и озлобленные поляки уничтожат
нас как собак. Однако пока что не надо подавать и
виду, что мы чего-то боимся, мы выпрямляемся и бодро
илем к госпиталю.
9
ЖИЗНЬ В ИНОВРОЦЛАВСКОМ
ГОСПИТАЛЕ
Нас сразу же встретили очень хорошо, приветливо и
доверчиво. Мы ведь имели достаточно измученный вид, а
еще незажившие после побоев раны достаточно ярко под-
тверждали наши без конца повторявшиеся рассказы о на-
ших мучениях и издевательствах над нами немцев.
В госпитале находилось довольно значительное число
.польских солдат. Они реагировали на наши рассказы сви-
репой бранью по адресу немцев.
Мы стали, что называется, именинниками в госпитале.
Врачи и сестры милосердия, ежедневно обходившие боль-
ных, подолгу останавливались у наших коек и вступали
с нами в беседы.	w
Приходили из города гости и приносили с собой пакеты
с вкусными вещами.
После визита откормленных буржуа мы изрядно поте-
шались над доверчивостью поляков, которых нам удалось
обернуть вокруг пальца* Нас кормили, как на убой, поме-
стили через некоторое время после нашего прихода в госпи-
таль в отдельном бараке, снабдили чистым бельем, постригли,
вымыли, — словом, дали нам все для того, чтобы мы имели
возможность привести себя в человеческий вид.
К обеду подавали суп с салом, рисовую кашу с ко-
ровьим маслом, а по праздничным дням и компот из
фруктов.
87
— Вот это, я понимаю, еда,— говорил Петровский, —не
то что в Стрелковском лагере.
— Ладно, ладно, — обрывал его Борисюк, — не дразни
судьбу, а то она еще над тобой зло посмеется.
— Я, брат, коммунист,—огрызался на него Петровский,
и в судьбу-то не очень верю.
» Когда мы# оставались одни, мы чувствовали себя, как
актеры после спектакля. Да и как могла быть иначе, когда
с небольшим запасом слов мне приходилось все время кра-
сочно описывать наши муки в немецком плену.
Во время моего пребывания в Польше в разных горо-
дишках в период войны, где приходилось сталкиваться с
жителями, во время моих мытарств в лагерях и на разра-
ботках в лесу, я кое-чему научился и развязно болтал по-
польски. Все же моя речь могла вызвать подозрение.
Опасен мог быть и момент нашего выздоровления, ибо
вслед за этим нас должны были выписать из госпиталя,
могли передать в комендатуру, где не всякий раз можно
гладко соврать про немецкий плен.
88
Эти моменты омрачали наше пребывание в госпитале.
К счастью, соприкосновение с больными не было для
нас столь мучительным, как мы это предполагали. Госпиталь
оказался незаполненным. Офицеров там не было. В основ-
ном больные состояли из крестьян, которые, если не играли
в карты от безделья, то были заняты целиком собой и пись-
мами из дому. У них не было интереса не только к нам, но
и к войне, и к большевикам, и к немцам.
Ужасы „немецких зверств*, на которых базировалось
наше нынешнее благополучие, крестьян мало волновали.
Совершенно противоположную позицию занимали сестры
и другой персонал госпиталя. Падкие на сплетню и небы-
лицы, как и все обыватели маленького городка, они в раз-
говорах с нами черпали материалы, которые становились
потом предметом обсуждения за стенами госпиталя.
При этом в пылу азарта они не обращали внимания на
некоторые детали в наших рассказах и изъяны в речи, кото-
рые при других обстоятельствах заставили бы их заподоз-
рить как наше происхождение, так и реальность нашего пре-
бывания в плену у немцев. Все же мы сознавали, что
играем опасную комедию, но иного выхода не было.
Задача состояла в том, чтобы продержаться в госпитале
до тех пор, пока не представится случай бежать. Поэтому
мы стали принимать все меры к тому, чтобы в госпитале
о нас создавалось впечатление, как о тяжело больных.
В этом нам помогало то, что из нашего последнего по-
бега мы вышли изрядно потрепанными. Ноги и руки были
обморожены, сильно распухли, а у Исаченка, вдобавок,
сильная экзема.
Врачи к нам отнеслись не плохо.
Их было два: главный врач, старый пропойца, от кото-
рого постоянно несло спиртом. Он, собственно, к лечению
больных имел очень мало касательства, а ведал админи-
стративной частью госпиталя. Так как больных было немного
и административные функции при небольшом хозяйстве
госпиталя с успехом выполнял завхоз* то старик-доктор по
утрам слабо проверял больных. Пощупает пульс, скажет
F9
многозначительное „гм, гм../ и пойдет к следующему боль-
ному.
Послушает ухом, не вынимая трубки изо рта, сердце —
через халат, а иногда и через одеяло, которым укрыт боль-
ной, и бросит сестре: „Поставьте клизму“.
К нам подойдет, велит подать себе стул, сядет и
задает вопросы, но не о нашем самочувствии, а о пребы-
вании у немцев. И каждый раз одно и то же:
— Правда ли, что немцы пиво пить перестали?
Доктору отвечал Борисюк, почти целиком на немецком
языке. Тому это нравилось. Потом старик встанет со стула,
кивнет нам головой и плывет дальше, пыхтит трубкой.
Часов в одиннадцать утра делал обход хирург. Придет,
похлопает Петровскаго по спине, покажет сестре, как надо
правильно накладывать бинт, обругает ее „старой девой“,
и был таков.
Шли зимние месяцы, где-то за окнами было холодно,
шумно, а мы в теплоте, сытые, в абсолютном покое прово-
дили свои дни.
Нам скоро прискучили эта тишина, порядок, аккуратное
лечение, питание и сон—мы затомились. Петровский и я
90
могли уже легко и свооодно шагать по палате. Исаченок
и Борисюк тоже поправлялись.
Нас неизбежно должны были скоро выписать; по крайней
мере, мне и Петровскому на это уже намекали врачи,
хотя болезнь наша и не доставляла им хлопот.
Надо было подумать о том, как быть дальше.
Были предположения поехать в Варшаву с тем, чтобы
оттуда сделать попытку пробраться в Россию. Борисюк
предложил, выйдя из госпиталя, искать частную работу
в Иновроцлаве. Исаченок советовал двигаться сразу на
Германию. В конце концов, после долгих споров пришли
к решению просить о предоставлении нам работы в госпи-
тале. Мы рассчитывали заработать немного денег для того,
чтобы приобрести одежду, обувь, компас, карту, выбрать
удобный момент и удрать в Германию.
Наступил день, когда надо было отправиться к сержанту
Михальскому и просить у него оставить нас при госпитале
на какой-нибудь работе.
Михальский был спокойный человек, исполнительный
служака, помешанный на учете инвентаря госпиталя.
У него была небольшая комнатка, где он вел все записи
по хозяйству. Она примыкала к кладовой, где хранились
белье, халаты и прочий инвентарь. Еженедельно все это
вытаскивалось из кладовой и проверялось.
После этого проверялись все постельные принадлежности
на кроватях больных. Затем все свободное ₽ремя завхоза
тратилось на то, 1 чтобы привести в соответствие установ-
ленную наличность с записями в книгах. Затем писался акт
проверки. Время окончания писания акта обычно совпадало
с началом новой проверки.
z Завхоз был юзабочен всей этой операцией настолько,
что мало обращал внимания на жизнь больных, и последние
относились к нему довольно благожелательно. Сердились
на него только в том случае, когда проверка постельных
принадлежностей производилась во время сна больных.
Михальский был неумолим, он тщательно проверял ко-
личество белья, причем всегда почти высказывал подозре-
91
йИе, что кто-то из персонала подсунул рваную простыню
и утащил казенную. Это вызывало плач сестер и ставило
на ноги всю палату. Он оказался не скверным человеком.
3 горячке очередной проверки инвентаря он не имел вре-
мени раздумывать над несуразностью нашего предложения
и сразу согласился оставить нас на работе.
Отношение начальства в госпитале продолжало оста-
ваться к нам неизменно благожелательным и доверчивым.
Нам назначили жалованье всего пять марок в месяц—сумма,
которая отнюдь не позволяла особенно разбрасываться.
Но мы не унывали, хотя нам надо было в кратчайший срок
накопить денег, чтобы приобрести снаряжение и продо-
вольствие для третьего твердо нами намеченного побега.
Я начал выполнять свои обязанности в качестве помощ-
ника садовника в огромном саду, примыкавшем к госпи-
тальным корпусам.
Михальский дал нам еще одну существенную льготу—
он разрешил нам питаться из больничного котла, не беря
с нас за это никакой платы. Таким образом наши пять
марок оставались у нас целиком нетронутыми в кармане.
Мы не подменивали простынь, и он не имел оснований
скверно к нам относиться. Петровский, возвращаясь по
вечерам после работы, рассказывал мне о своих впечатле-
ниях за день.
— Чорт его знает, что за люди,—говорил он.—Ведь
ежедневно сталкиваюсь с солдатами, которые болеют в па-
латах. Не похожи они на наших стрелковских палачей,,
беспощадно дравших нас плетками. Люди, как люди: рвутся
к себе домой, к женам, к хозяйству: недовольны тем, что
война затягивается, сомневаются в необходимости кровавой
драки. Видно, что из-под кнута пошли в бой. Простые,
естественные люди, без этого дурацкого патриотизма, хотя
и рни одурманены тем, что Польша—великое государство.
Плетут несуразицу о большевистской заразе, но так, без
злобы, повторяя слышанное от офицеров. Ребята меня все
жалеют; получат из дому подкрепления—со мной делятся.
Продолжают меня считать мучеником. Часто просят рубаху
«2
вбросить, чтобы показать им полосы, которые остались на
теле —следы плеток.
Тем временем мы продолжали свою подготовку к по-
бегу. Когда вечерами сходились в палате, где помещались
Исаченок и Борисюк, мы делились с ними своими сообра-^
жениями по этому поводу.
Мы приобрели вид вполне добропорядочных людей, не
вызывавших более подозрения со стороны окружающих.
У нас собралось достаточно денег для того, чтобы приоб-
рести на них компас и карты да оставить кое-что про запас.
Примерно к концу мая месяца, собравшись как-то вече-
ром после трудового дня, решили обсудить и окончательно
установить план наших дальнейших действий.
Оставаться в госпитале вообще было небезопасно, а
к этому еще прибавилось недовольство со стороны санитаров.
Нужно было точно установить дату побега. И тут, к на-
шему великому удивлению, Борисюк смущенно заявил:
— А я, ребятки, с вами не пойду. Кто там знает, как
у вас дело кончится—попадетесь. Вот тут же, в Иновро-
цлаве, вас и расстреляют, да еще предварительно поизде-
ваются и помучают за то, что вы столько народу за нос
водили. Вы себе идите мирно, а меня оставьте. Я здесь до
конца в плену и досижу: конец войны должно быть не за
горами. Только, если попадетесь, меня не путайте, а я как-
либо вывернусь. Скажу, что вы уехали в Варшаву, а не
попрощались потому, что боялись задержки, и меня, скажу,
не посвятили в план, так как боялись, что выдам. Этим й
вас поддержу и с себя подозрение сниму.
Надо сказать, что в Иновроцлаве уже носились слухи
о близком окончании войны с Советской Россией. Мы
имели возможность читать польские газеты и узнавали, что
„Советской России" скоро будет конец, польские войска
дойдут до Москвы, свергнут советскую власть и т. д.
Кроме того, в газетах Помещались победные донесения
с польских фронтов. Там же приводились цифры захвачен-
ных в плен русских красноармейцев. Уже последнего было
достаточно, чтобы мы соответствующим образом оценили
93
достоверность всех этих сообщений. Поэтому мы продол-
жали оставаться в полном неведении относительно истин
ного положения вещей на фронте.
— Конец войны не за горами, говоришь ты? сказал
пораженный Петровский Борисюку.—Ты откуда это знаешь?
94
— Это ему уборщица из нашего барака сказала,- смеясь
пояснил Исаченок.—Пока мы здесь на работе были, а я
читал и занимался, Борисюк посвататься успел, жениться
собирается.
Дело было ясно, но Борисюк стал смущенно оправды-
ваться. Ему было неловко отказываться от нашей компании.
— Останешься здесь и как-нибудь провалишься, ведь
хуже тебе придется,—сказал я.
—• Да нет же, товарищи,—уныло пробормотал Борисюк,—
жениться она мне предлагает, уговаривает остаться.
Наши уговоры ни к чему не привели: Борисюк обрел
свое счастье. От компании Борисюка ‘нам надо было
отказаться, мы его как товарища теряли и стали строить
наши планы втроем. Нам вскоре посчастливилось.
Иновроцлавский госпиталь праздновал двадцатипяти-
летие своего существования. Намечено было торжество—
для всех служащих был организован пикник за городом.
Михальский предложил нам остаться в госпитале, взяв на
себя заботу о больных.
Кроме нас, в бараке, который остался под нашим на-
блюдением, находилась старушка — сестра милосердия София
и старик-фельдшер, котор'ые должны были отвечать за ме-
дицинское обслуживание больных. В восемь часов, после
обхода больных, наш медперсонал залег спать.
Я, Петровский и Исаченок на коротком совещании ре-
шили, что желанный момент наступил. Нужно было немед-
ленно бежать,—собрали свои вещи и приготовились ухо-
дить. Оставалось только обмануть Борисюка, ибо боязнь,
что он нас в конце концов выдаст, нас не покидала.
Мы выждали его ухода к даме его сердца.
Около девяти часов вечера мы вышли из госпиталя,
в котором провели немало дней. На этот раз дорогу к гра-
нице указывал компас. Он-то обмануть уже не мог. Нача-
лось течение нашего третьего побега...
третий побег
Был теплый вечер. На улицах Иновроцлава мы увидели
много гуляющей публики, но это нас не беспокоило, ибо
мы были одеты довольно прилично. По внешнему виду мы
ничем не отличались от обычных солдат, находившихся
в городе. Шагали мы довольно уверенно. У нас даже не воз-
никло опасений, что в городе нас может кто-нибудь задержать
Первую ночь мы решили двинуться прямо по шоссе, не
изменяя своего внешнего облика, а в следующую—снять
с себя военное платье, надеть штатские костюмы, которые
мы захватили с собой, выходя из госпиталя, и двинуться
уже не дорогой, а напрямик, ориентируясь по компасу.
Кстати следует сказать, что мы в последние дни нашего
пребывания в госпитале из польских газет выяснили, что
немцы отступили от Иновроцлава еще на шестьдесят кило-
метров.
Следовательно, наш путь до Германии определялся в семь-
десят— семьдесят пять километров.
Мы шли ночами мимо садов, никем не охраняемых, мимо
сонных озер и деревушек с погашенными огнями.
Но вскоре мы встретились уже с более или менее
серьезными препятствиями.
В третью ночь ^нашего путешествия мы подошли к реке,
через которую не было моста. В поисках переправы решили
пойти прямо по берегу. Через несколько минут наткнулись
на небольшое судно, к которому была привязана лодка.
96
— Ну, значит все в порядке,—сказал Исаченок,—очень
.повеселевший за это время.—Вот эта лодка очевидно для
нас и приготовлена. Ею мы и воспользуемся.
Мы убедились однако, что лодка к судну привязана
цепью. Следовательно надо было взбираться на судно и
отвязывать цепь. Конечно при этой операции нами не-
избежно был бы поднят шум, нас могли заметить и за-
хватить.
Бодрости в нас было так много, что мы не стали заду-
мываться над этим препятствием. Петровский взобрался на
судно, отвязал лодку и хотел уже спуститься в нее, как
вдруг на него набросился выскочивший неожиданно из каюты
человек.
Петровский легко, как перышко, поднял человека за
грудь и бросил его в воду. Сам соскочил в лодку, вслед
за ним прыгнули туда и мы и стали отплывать.
Тем временем бедняга начал тонуть.
— Надо ему помочь,—решили мы все,—ведь ни за что
пострадает человек.
Подъехали к нему, ухватили за руку и вежливо пред-
ложили не кричать, в противном случае...
Он отлично понимал, что последует „в противном слу-
чае" и замолчал.
Поддерживая его за руки и оставив для верности в воде,
мы Подъехали к другому берегу реки.
— Садись, брат, в лодку и возвращайся обратно на
судно,—сказал я поляку на польском языке, но язык держи
за зубами.
— Иначе все выбью,—грозно добавил Петровский и под-
нес к лицу поляка сврй увесистый и достаточно вырази-
тельный кулак.
Поляк что-то пролепетал в ответ ^и стал садиться
в лодку, а мы пошли в нужном направлении, даже не
оглядываясь назад. Поляк видимо был настолько испуган,
что не решился поднять тревоги. Вдобавок все кругом
было спокойно, никого не было видно—нам нечего было
опасаться погони.
7-Л438
Я7
Эта третья ночь, сопровождавшаяся по началу эпизо-
дом, прошла в дальнейшем благополучно. На рассвете мы
нашли скирду и в ней разместились, чтобы поспать.
Стемнело. Двинулись снова. Около полуночи снова
приблизились к реке, невдалеке виднелся мост. Пошли без
колебаний по направлению к мосту, рассчитывая, что он
никем не охраняется. Однако, когда подошли ближе, заме-
тили на мосту солдата.
Для нас это явилось доказательством, что близка долго-
жданная заветная граница.
Следовало соблюдать сугубую осторожность и изо всех
сил спешить, чтобы переброситься на ту сторону кордона.
Остановились и решили обсудить создавшееся положение.
В конце концов пришли к следующему: я положу в мешок,
который мы предусмотрительно захватили с собой, камень,
и спокойно пойду по направлению к мосту. На некотором
расстоянии от меня будут держаться Петровский и Исаче-
нок. Если поляк меня остановит, обращусь к нему с вопро-
сом на польском языке, какая деревня находится вблизи
от моста, и объясню ему спокойно, что заблудился в пути
л
и ищу правильного направления. Пока я буду прикиды-
ваться дурачком и отвлеку поляка разговорами, с другой
стороны подползут к нему Петровский и Исаченок, опро-
кинут солдата, свяжут, заткнут ему рот, чтобы он криком
не привлек к себе внимания своих товарищей, и мы пе-
рейдем после этого мост.
Вышло, однако, не совсем так. Положив, как было
условлено, камень в мешок, я приблизился к солдату. Он
резко остановил меня и, отказавшись от каких бы то ни
было разговоров со мной, предложил предварительно по-
ложить мешок на землю, а сам надвинулся на меня, чтобы
приступить к обыску. Как только он протянул руку, чтобы
ощупать мои карманы, я изо всех сил ударил его кулаком
по голове. Поляк свалился.
Тем временем к ошеломленному, еще не пришедшему
в себя поляку подбежали мои товарищи, которые быстро
связали солдату ноги ремнем. Затем связали руки тонкой
веревкой, а в рот загнали ему перчатку.
Сделано это было все достаточно основательно —
мы могли спокойно двигаться дальше, будучи абсо-
лютно уверенными в том, что поляк не издаст ни одного
звука и не так скоро освободится от пут. Быстро бро-
сились бегом по мосту, совершенно упустив из виду, что
и на другой стороне моста должна, несомненно, стоять
охрана. В конце концов было трудно предусмотреть все
мелочи.
К счастью, второй часовой дремал, и мы проскользнули
бесшумно мимо него.
Поднялись на горку и увидели перед собой невдалеке
город. Остановили какую-то женщину и наполовину по-не-
мецки» наполовину по-польски стали с ней разговаривать.
Оказалось, что мы приближаемся к немецкому городу
Шнайдемюле. Больше ее никТо уже не слушал—мы были
у цели.
Мы в Германии.
— Даже не заметили, как прошли границу!—же к рн дну л и
мы все одновременно.
Позади остался польский плен, его ужасы, зверства
Малиновского и Вагнера, гостеприимный Ияовроцлав,
влюбленный Борисюк...
Но тут же вспомнили Шалимова, Грознова и других-
товарищей, оставшихся в руках польских палачей.
Что с ними, живы ли они еще?
А если живы, то как велики их мучения? Вот проклятый
случай: если бы не заболели, то ведь были бы уже здесь
с нами.
— Товарищи,—торжественно сказал Исаченок,—теперь
пойдем искать пути в Советскую Россию.
Проходим с полкилометра, натыкаемся на столб. К нему
прикреплена дощечка, на дощечке стрелка по направлению
к городу и на ней надпись по-немецки: „Шнайдемюле".
Ура! Мы в Германии.
ГЕРМАНСКАЯ ТЮРЬМА
Бодро и уверенно двигаемся мы вперед по направлению
Шнайдемюле.
— Всего только несколько дней до Советской страны...
Желанная свобода... Немцы несомненно отправят нас до-
мой,—говорю я.
Петровский иронически смеется. Торжественность на-
рушена, мы недоуменно глядим на товарища.
В Европе не любят людей в солдатской форме, не
находящихся в строю, под командой офицеров. Буржуазия
любит, когда они в казарме и под присмотром. Демокра-
тия выявила себя уже в 1914 году, и немецкие социалисты
тогда молились за дарование победы Вильгельму. У Иса-
ченка старые следы от побоев в лагерях, буржуазия не
любит таких визитных карточек.
Не из радушия, а из желания скорее сплавить нас де-
мократическая буржуазия Германии, возможно, перебросит
нас в Советскую Россию. Мы ушли из плева, но мы еще
нс дома. Помните, что в Германии коммунист считается не
меньшим злом, чем польский легионер.
Входим в город. Направляемся прямо в полицию, помня
только о том, что надо просить не задерживать нас по
возможности пустьНп! формальностями, а скорее направить
в Берлин, в распоряжение нашего консульства.
Эти два слова „наше консульство*4 мы смаковали с ка-
ким-то особенным наслаждением. Теперь ведь до него было,
।
101
что называется, рукой подать из Шнайдемюле. Последняя
мысль подхлестывала нас, и 'мы почти бежали, не обращая
никакого внимания на то, что на нас изумленно погляды-
вали немцы, — стремились скорее добраться до полиции.
Наконец добрались, вошли в канцелярию.
Вперед выступил я и заявил на польском языке, что мы
бежали из польского плена и просим о скорейшей отправке
нас на родину.
— Да кто же вы такие и как сюда пожаловали?
- Мы...—Я замялся, словно что-то * подсказывало мне,
что не следует пускаться в откровенные объяснения, но
какая-то сила несла меня вперед...—Коммунисты мы (я вы-
полняю план: не затемнять дела, тогда нас скорей отпустят
домой), бежали из польского плена. Прошли пешком сотни
километров, едва к вам попали.
Дежурный на нас смотрит долго, молча, \в упор. Затем
неожиданно для нас громко смеется.
• Что бы это могло значить? Что смешного в наших объ-
яснениях?
Взяв трубку, дежурный звонит куда-то по телефону,
с кем-то долго говорит по-немецки. Кончил разговор по
телефону, залился веселым смехом, позвонил и пригласил
переводчика.
Начался допрос. Надо сознаться, он был достаточно
подробный. Поэтому мы стали отвечать с некоторым раздра-
жением. Было очень утомительно снова разговаривать
с чинами полиции на тему о том, из каких мы мест,
сколько нам лет и т. д.
Все записали соответственно нашим показаниям, а сооб-
щили мы истину. За этим должен был последовать вежли-
вый поклон в нашу сторону, приказание по канцелярии при-
готовить вам документы... Ай да беглецы в Советскую Рос-
сию! Однако вместо этого дежурный позвонил; в комнату
вошли два немецких солдата и пригласили нас следовать
за собой наружу.
Небось, Германия—демократическая страна... Немцы
нам ничего плохого не сделают,-—сказал Исаченок, кргда
Кй
Петровский первый выразил свое мнение по поводу стран-
ных манер немцев.
Решили выждать и посмотреть, что будет дальше.
Прошли несколько десятков шагов и очутились перед
трехэтажным длинным зданием.
Дом, к которому мы подошли, с фасада был окрашен
в белый цвет, имел приветливый вид. Вошли внутрь,
прошли по длинному коридору и повернули налево. Ока-
зались в огромной четырехугольной комнате, уставленной
множеством столов, за которыми восседали аккуратные
немцы.
— Куда это мы пришли?—спросил я чорт знает на ка-
ком языке конвоиров.
— Здесь—тюремный архив,—улавливаю я из ответа немца.
„Тюремный архив, — подумал я. — Так причем же мы
здесь? Что может быть общего у нас, убежавших из жут-
кой Стрелковской тюрьмы, с германским тюремным архи-
вом?"
Взглянул в окно, увидел внутри двора высокую камен-
ную стену высотой в шесть с лишним метров и в ней вде-
ланную большую железную дверь, около которой стоял
часовой. Терялся в догадках, упорно не хотел поверить
тому, что нас направили в тюрьму. Все во мне протесто-
вало против такого предположения... На каком основании...
В канцелярии мы задержались ненадолго, нас вывели
на двор, подошли мы к двери, которую я заметил еще
из окна .канцелярии. Ее приветливо открыли перед нами.
(Одновременно с этим зазвонил колокол; о приходе новых
заключенных начальство уведомлялось звонком. Пересту-
пив через порог, мы очутились снова в чисто подметенном
Агромном дворе и, сделав несколько шагов, вошли в двери
четырехэтажного каменного здания с окнами за решеткой.
Стало совершенно ясно, что нас привели в Шнайдемю-
лъскую тюрьму.
Вот так братская встреча!.. Быстро прошли через канце-
лярию коменданта тюрьмы, в которой с нас снова сняли
показания, и повели по коридору в камеру. Камера, в ко-
ни
торой нас разместили, была рассчитана на тринадцать че-
ловек.
Размещаемся. Знакомимся с соседями. Расспрашиваем
о жизни в Германии. Быть может в этом мы найдём при-
чину нашего ареста. Однако наши товарищи по тюрьме
держат себя настороже. Их отчужденность рассеивается,
ко^да мы называем себя большевиками.
В камере достаточно чисто. В первый же день нам при-
несли кофе, дали картофельного супа, потом вечером снова,
принесли кофе из ячменя.
К концу вечера улеглись, не спится...
В тюрьме затихает жизнь, чтобы снова^начаться поутру.
Завтра день будет-таким же ровным, как и вчерашний,,
с таким же твердым распорядком... Послезавтра та-
ким же, как завтра. И так без конца и неизвестно сколько.
VI отсюда не убежать, это—не лесные разработки в Стрел-
кове.
В нашей тюрьме очень строгий режим.
Утром команда: „Поднять койки
С этого начинается день.
У тюремщика бравая военная выправка. Связка ключей?
в руках, как маршальский жезл. Затылок выбрит, и на нем
три жирные складки. Он не зол и не добр. В нем нет не-
нависти ни к нам, ни к конокрадам. Он только исполните-
лен. Он изучил правила шнайдемюльской тюрьмы и
он поставлен здесь для того, чтобы эти правила испол-
нялись.
В правилах сказано, что страж и заключенный в разго-
воры не вступают. Немец не нарушает этого правила. Да
и к чему нам это? Добрые немцы основательно строили
свою тюрьму—вряд ли мы сумеем бежать отсюда.
Нам скверно. В Польше, несмотря на все истязания, мы
„все же были военнопленные, а здесь мы—узники.
Там мы могли ожидать, что конец войны принесет нам
свободу, а здесь?!
Мы мечемся ио камере, подгоняемые одной мыслью:
как дать знать советскому представителю в Берлине?
Утро. Опять команда поднять койки. Другой страж, но-
с тем же лицом и такой же выправкой. Как будто их вы-
ливали по одной модели.
Даже голос такой же хриплый и густой от трубки и пива.
Опять день в обществе конокрадов, суп, тоска, су-
мерки, набожные католики-конокрады на коленях перед
богом и сон, тяжелый, в кошмарах.
Проходит неделя, другая. О нас забыли. Сколько это
времени продолжится? Мы не разговариваем друг с дру-
гом: о чем говорить?
Неожиданно нас вызвали всех троих на допрос. Тем
временем в камеру принесли для всех кофе. Конокрады
справились заодно и с нашей порцией, съев хлеб, пола-
гавшийся к кофе. Когда мы вернулись из тюремной канце-
лярии после допроса и обнаружили, что наш завтрак исчез,
потребовали от них объяснений. Они бросились на нас
с кулаками, на шум прибежал солдат, который надвинулся
с бранью на Петровского.
Петровский пришел в ярость и толкнул немца изо всех
сил. Тот полетел в сторону, упал на пол, вскочил и дал
сигнал тревоги. В камеру прибежал дежурный по тюрьме.
Разумеется, конокрады тут же засвидетельствовали, что
Петровский первый набросился на немца, несмотря на то,
что тот был с ним абсолютно вежлив. Конокрады потре-
бовали, чтобы нас убрали, как хулиганов, из камеры. Тут же
последовало распоряжение меня и Петровского рассадить
по одиночкам.
После ужасов Стрелковского и Калишского лагерей,
после длинных ночей блуждания по дорогам очутиться
в Германии только для того, чтобы опять сесть в камен-
ные мешки—одиночки!
Первый день я в бешеном негодованйи бродил по оди-
ночке. Несколько .раз поднимал неистовый крик, стучал
в железную дверь, требовал вызова дежурного и своего
освобождения. Ничего не помогло! Немцы были вежливы,
аккуратны и исполнительны, а приказ гласил, что я дол-
жен пробыть в одиночке не меньше десяти дней.
В одиночку свет проникал из маленького окошечка,
пробитого наверху в стене. Утром койка привинчивалась
к стене до наступления ночи^ и весь день я просиживал
на маленьком стуле за таким же маленьким столом, на ко-
тором помешались только локти.
Десять мучительных дней! Решил ночью не спать—отле-
живаться на койке с тем, чтобыч днем умудриться спать
на стуле.
Так будет легче.
Нас переводят в новую камеру. Мы понемногу успо-
каиваемся и привыкаем, решив, что it конце концов все
образуется.
А время между тем шло, начался третий месяц нашего
заключения.
Эх, и подло же вышло в конце концов,—заявляет
Петровский.
— Кто его знал, что так получится,—ответил Исаченок.
Выяснилось вскоре, что дело Наше будет рассматри-
ваться заочно.
166
Третий месяц близится к концу, мы томимся неиз-
вестностью, а решения комиссии все нет. Наконец нас вы-
зывают к начальнику тюрьмы и объявляют, что распоря-
жением комиссии нас отправляют в пограничный польский
город Торн для передачи польским властям и что нам
к вечеру надо быть готовыми к отъезду.
Мы с такой яростью категорически заявили начальнику
тюрьмы, что мы поедем только в кандалах, а добровольно
не подчинимся решению комиссии, что тот опешил и ви-
димо растерялся.
Мы готовы были совершить любое преступление здесь же
в тюрьме, в Германии, лишь бы нас не отправили в Польшу
где нам грозила неминуемая смерть.
Живо запомнился день, когда нас повели перед отправкой
в Польшу в комендатуру германской пограничной полиции.
Там мы решительно отказались следовать дальше и потре-
бовали нового допроса. Про себя мы решили пойти на любое
преступление и заставить тем самым немцев не отправлять
нас в Польшу.
Тут-то нам, наконец, повезло. К нашему счастью, в ко-
мендатуре оказался офицер, хорошо владевший русским
•языком. Он внимательно нас выслушал, долго расспрашивал
о наших приключениях, осведомился о чинах наших в армии,
спросил, что мы будем делать, когда нас вернут обратно
в советскую Россию. Повидимому наши объяснения его
удовлетворили. Он приказал отправить нас обратно в тюрьму.
Это было, конечно, лучше, чем попасть в Польшу. В тог
момент мы даже подумали о нашей тюремной камере с не-
которым облегчением.
ДОМОЙ
Проходит томительная неделя. Нам сообщают новое ре-
шение комиссии: нас отправят в Берлин в распоряжение
нашего консульства. Мы теряем терпение.
Наконец, нас снова выводят из тюрьмы, отправляют
на вокзал и усаживают в вагон с конвоиром. Он имеет по-
ручение передать в Берлине нашему консульству соответ-
ствующее отношение из шнайдемюльской комендатуры. Этот
страж уже нас не пугает, ибо он должен не охранять нас,
а скорее сопровождать.
Таково ощущение в первые часы нашего путешествия.
А потом начинаются сомнения. Мы уже не раз попадались
впросак из-за нашей наивной и смешной доверчивости.
— Не бросить ли нам этого поводыря и как-нибудь
дальше без него в путь - дороженьку двинуться? Тут уже
тракт прямой—никаких трудностей не представится в Бер-
лине. Быстро отыщем советского консула,—говорит Исаченко.
Пожалуй, оно так, - задумчиво отвечает Петровский.
В самом деле, разве мы не попал» в немецкую тюрьму
в результате своей собственной наивности?
Стали искать случая отделаться от неприятного спутника-
конвоира, Примерно, километрах в 13—15 от Берлина наш
поезд сделал остановку. Мы попросили у конвоира разре-
шения выйти напиться кофе на вокзале. Тот согласился.
Оставив конвоира в купе, мы вышли на вокзал, затерялись
в толпе и быстро пошли в противоположную от Берлина
юв
сторону. Отошли около полуверсты, улеглись на траве; по-
лежали, отдохнули и решили пешком направиться, уже без
охраны, в Берлин.
Придя в город, подошли к первому встречному шуц-
ману и стали его расспрашивать о том, где находится ор-
ганизация, ведающая делами русских военнопленных. Он
направил нас на Кирхенштрассе.
Мы помчались туда, но адрес оказался неверным. Оттуда
нам дали направление на Фридрихштрассе.
Трамваи, автобусы, тысячи автомобилей, железная до-
рога, люди в штатском, люди в военном, потоки людей.
Ровные улицы, блестящие витрины, шуцманы...
Одичавшие, мы носимся по Берлину, не интересуясь
ничем. Мы заняты одной мыслью—поскорей найти кон-
сульство.
— Фридрихштрассе,—как попугаи повторяем мы каждому
шуцману.
Короткий* жест рукой, быстрый взгляд, скользящий по
нашим подозрительным фигурам, и шуцман уже занят своим
делом, а мы мчимся дальше.
Мы на Фридрихштрассе перед большим зданием. Швей-
цар на ломаном немецком языке спрашивает, откуда мы
пришли. Петровский и Исаченко замялись. Стоит ли сразу
открываться? И швейцар и вестибюль стали внушать со-
мнения— мы уже никому не верили. Не похоже было на
то, чтобы здание и люди, в нем живущие, имели отноше-
ние к советской России — так подсказывала нам интуиция.
Во время найлих затянувшихся переговоров со швей-
царом по лестнице спустился какой-то человек. Прислу-
шался и сейчас же опознал в нас русских. Видимо, сразу
сообразил в чем дело, так как отвел нас в. сторону и тихо
спросил, кто мы. Рассмеялся, услышав наши доверчивые
объяснения, назвал дураками, объяснил, что мы попали в ис-
панское консульство, которое приняло на себя защиту ин-
тересов белогвардейцев. Объяснил, что нам следует обра-
титься в советское консульство, находящееся на Унтерден-
линден.

Успокоенные, двинулись туда.
Там нас очень любезно встретил какой-то молодой че-
ловек; на наш вопрос, где находится представитель совет-
ской России, товарищ Копп, сообщил, что представитель-
ство находится на другой улице, и дал точный адрес дома.
Путанице не предвиделось конца.
Пошли по новому адресу. Там встретились в вестибюле
с приветливой старушкой и. от нее узнали, что мы, нако-
нец, попали в русское бюро военнопленных..-Но так как
было уже 7 часов, то бюро оказалось закрытым. Старушка
предложила нам зайти на следующий день утром. Сообразив,
что нам некуда деться, она дала записку к своим друзьям.
Те встретили нас очень тепло, накормили, напоили.
На следующий день в советском консульстве нас при-
няли так, как мы этого и ожидали. Впервые за долгие
18 месяцев мы почувствовали себя гражданами, за спиной
которых стоит могучее пролетарское государство.
Надо было изготовить для нас документы, с кото-
рыми мы через несколько дней могли отправиться на ро-
дину.
В ожидании документов мы слонялись но Берлину, не
замечая его красот. Возвращались в консульство, тормошили
товарищей, надоедая им нашими просьбами поскорее уре-
гулировать необходимые для нашего отправления формаль-
ности.
На улицах немецкой столицы мы изредка встречали группы
рабочих, возвращающихся с фабрик. Унылые, закопченные
фигуры, бледные малокровные лица...
Наконец-то! Эшелон военнопленных сформирован, мы
усаживаемся в вагоны. Нас много. Прежде чем попасть
в эти желанные вагоны, мы все прошли суровую школу.
Уцелели те, кто умел сильно желать свободы и крепко
затаить гнев. Мы не будем бесполезным балластом в своей
стране.
С поезда пересели на корабль. 'На падубе группы. Раз-
говаривав о пережитом. Бесстрастно рассказывают о про-
шлом; редко-редко у кого увлажнятся глаза.
1W
Опять поезд. В вагонах тесно. Паровоз маленький.,
отапливается дровами. На остановках бегаем по вокзалу,
прислушиваемся, нагоняем поезд уже на ходу.
Не хотим думать о прошлом. Ловим газетные строки.
Страна оживает. Энтузиазм масс скоро переключится с воен-
ного фронта на трудовой.
Мы перебрасываемся короткими фразами с соседями и
вновь жадно на маленьких полустанках ловим родную речь.
Перрон в Петрограде. Пережидаем пока спадет волна
пассажиров, хлынувшая с пригородного пс/езда.
Холодное петроградское утро. Вереницей тянутся ра-
бочие на фабрики. Носильщики выгружают багажный вагон.
Люди трудятся, не замечая нас.
У нас тоже мозолистые руки, которые соскучились по
работе. Мы завоевали свое право на труд ценой невероят-
ных страданий. Мы испытали пытки в лагерях „великой“
Польши и каторжный режим в тюрьме „свободной" Гер-
мании.
Со скорбью вспоминаем товарищей, оставшихся в Стрел-
кове. Не обещаем мстить за них—это сделают там, на ме-
сте, рабочие и крестьяне будущей свободной Полыни,—но
все же мы не можем говорить без проклятий об этом ма-
леньком клочке земли, где наши товарищи, вероятно, нашли
свой последний приют. \
Народ схлынул. Выходим с вокзала в город и медленно
шагаем по тихим в эту раннюю пору улицам.
Мы дома.
СОДЕРЖАНИЕ
В пятом Виленском госпитале...........................  5
Первый побег.......................................... 33
Стрелково . .......................................... 56
Второй побег.......................................... 80
Жизнь в Иновроцлавском	госпитале...................... 87
Третий побег.........................................  96
Германская тюрьма.................................. .	101
Домой. .*...........................................  108