И. И. АНТОНОВИЧ
капитализм
И СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ
ИЗДАТЕЛЬСТВО -МЫСЛЬ- ®


И. И. АНТОНОВИЧ
капитализм
И СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ
(Критика теории и практики социального контроля в буржуазной социологии)
МОСКВА
«МЫСЛЬ»
1978


1ФБ
А72
РЕДАКЦИИ ФИЛОСОФСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Антонович И. И.
А72 Капитализм и социальный контроль: (Критика теории и практики социального контроля в буржуазной социологии.— М.: Мысль, 1978.— 184 с.
95 к.
В книге дается анализ новейших концепций, средств и механизмов, с помощью которых буржуазные социологи пьнаются установить контроль над общественными процессами, над сознанием и поведением людей. Автор вскрывает связь социального контроля при капитализме с общим кризисом буржуазной общественной системы, охватившим сферы жизни. В то же время он показывает неспособность буржуазТОЙ социологии выработать конкретные, практические пути решения социальных проблем капитализма, иллюзорность ее надежд с помощью различных административно-управленческих реформ вывести из тупика современное буржуазное общество.
10506-246
004(01)-
1ФБ
© Издательство «Мысль», 1978


Введение
В современных условиях общий кризис капитализма приобрел некоторые своеобразные черты и особенности. Непрерывные разногласия и противоречия между империалистическими государствами, рост социальных проблем и политических неудач, замедление темпов экономического развития, дальнейшее обострение антагонизма между буржуазией и пролетариатом — таковы основные черты этого кризиса.
В эпоху кризисов, особенно в периоды их обострения, каждое империалистическое государство стремится в первую очередь «лечить» собственные социально-экономические и политические болезни. При этом имеют место и попытки решать проблемы за счет союзников по империалистическим блокам. Это неизбежно усиливает Межнациональную и межгосударственную рознь в мировом империалистическом лагере. «Усилились межимпериалистическое соперничество, раздоры в «Общем рынке» и внутри НАТО, — говорится в Отчетном докладе ЦК КПСС XXV съезду партии. — Возросшая мощь международных монополий сделала конкурентную борьбу еще более беспощадной. Правительства капиталистических стран предпринимают одну попытку за другой, чтобы сгладить противоречия, договориться о совместных мерах по преодолению кризиса. Но такова уж природа империализма, что каждый норовит получить преимущества за счет других, навязать свою волю. Разногласия обнаруживаются в новых формах, противоречия Вспыхивают с новой силой» *.
В этих условиях правящие круги капиталистических стран принимают ряд мер для облегчения своего положения, сущность которых состоит в усилении различных форм контроля над общественными процессами. «В обстановке обострения борьбы двух мировых систем,— отмечалось па международном Совещании коммунистических и рабочих партий! в Москве в 1969 г., — капиталистические державы, несмотря на растущие противоречия, которые их разделяют, стремятся объединить свои усилия, чтобы сохранить и укрепить строй эксплуатации
’ Материалы XXV съезда КПСС. М., 1976, с. 28, 3


и угнетения, вернуть утраченные ими позиции. Американский империализм пытается удержать под своим влиянием другие капиталистические государства и вместе с ними проводить общую политику в основных сферах классовой борьбы»2.
Разнообразные приемы, методы, разрабатываемые и применяемые буржуазией с целью предотвращения дальнейшего обострения общего кризиса капитализма, устранения растущей угрозы ее господствующему положению, можно выразить понятием социального контроля. В условиях современного капиталистического общества социальный контроль — широкая система мер классовой политики буржуазии, направленных на стабилизацию этой общественной системы, вопреки объективной исторической закономерности, жизненным интересам трудящихся масс.
Социальный контроль при капитализме включает меры по регулированию производственных процессов для получения максимальной прибыли; по воздействию на область социальных отношений, в первую очередь на отношения между буржуазией и пролетариатом; по внедрению в сознание людей стандартизированного массового поведения в сфере потребления, что обеспечивает буржуазии сбыт товаров, приносящих наибольшую прибыль; по идейному разоружению пролетариата, духовному обеднению личности. Используя эти меры, буржуазия стремится создать стандартизированную личность, ограниченную мещанско-обывательской психологией, лишенную чувства протеста против несправедливости отношений эксплуатации и угнетения,
В капиталистическом обществе рост многочисленных форм социального контроля обнаруживает тенденцию к «ужесточению» системы политического господства. Эта тенденция характеризуется растущим применением военно-полицейских методов, принятием антидемократических (преимущественно антирабочих) законодательств, проведением серии социально-экономических реформ и программ, укрепляющих позиции монополистического капитала и ущемляющих жизненно важные интересы народных масс, распространением консерва2 Международное Совещание коммунистических и рабочих партий. Документы и материалы. Москва, 5—17 июня 1969 г. М., 1969, с 287.
4


тивных, а зачастую и откровенно реакционных, шовинистических настроений и взглядов.
Правящие круги капиталистических стран понимают, что сегодня одним лишь «ужесточением» социального контроля нельзя сохранить господствующие позиции. Как правило, применение методов «сильной власти» порождает еще больший хаос в капиталистической экономике, обостряет социально-экономические антагонизмы, позволяет использовать механизмы буржуазного управления и контроля для проведения массовых террористических акций против широких кругов населения, примером чего является разгул фашистского террора в Чили. Крайние реакционные методы правления не всегда приемлемы для всей монополистической буржуазии, ибо они препятствуют се деятельности по выколачиванию прибыли, дезорганизуют производство, а также создают напряженную социально-политическую атмосферу среди широких масс парода, страдающих от нспрекращающихся репрессий со стороны властей, обшей неустойчивости деловой конъюнктуры.
Учитывая это, власть имущие в буржуазно-демократических странах предпочитают использовать манипулятивные методы господства, социально-культурные (в противовес военно-политическим) средства контроля над индивидуальным и массовым поведением. По мнению-буржуазных идеологов, эти средства должны так управлять индивидом, чтибы идейно-нравственные, юридические, политические и другие нормы, господствующие в капиталистическом обществе и отражающие его социально-классовую природу, воспринимались индивидом как естественный, раз и навсегда данный, незыблемый социальный порядок.
Социальный контроль имеет место как при капитализме, так и при социализме. Однако характер, место и сущность социального контроля в этих общественных системах прямо противоположны.
Социальный контроль при капитализме — комплекс мероприятий по обеспечению классового господства буржуазии вопреки объективно-исторической закономерности. Классовая политика буржуазии противостоит логике исторического развития, законам общественного прогресса и осуществляется в интересах господствующего меньшинства. При социализме управление общественными процессами осуществляется научными методами 6


в соответствии с объективными закономерностями общественного развития в интересах всего населения. Элементы контроля, принудительного воздействия имеют здесь подчиненный характер и направлены против нарушения норм социалистической законности и правопорядка, норм социалистической нравственности и правил социалистического общежития.
Буржуазные социологи используют понятие социального контроля для выражения комплекса мер преимущественно принудительного характера по обеспечению господства над жизнью общества. Они почти совсем не употребляют понятия управления, предпочитая говорить о «менеджменте» как комплексе мер воздействия на социальный организм. Они различают формальный (институциональный) контроль, который осуществляется органами власти через систему норм и правил, предусматривающих вознаграждение за их соблюдение и наказание за их несоблюдение, а также религиозноэтические доктрины, и неформальный (социокультурный) контроль, осуществляемый с помощью манипулирования общественным млением, насаждения стереотипов поведения, ценностно-нормативных стандартов и т.д.
В 60-х и 70-х годах в буржуазной социологии заметно усиливалась разработка отдельных аспектов теории социального контроля, что отражает растущую потребность буржуазии найти возможность ликвидировать социально-экономическую анархию, которая с каждым циклом обострения общего кризиса капитализма принимает все большие масштабы. Это, можно сказать, внутренняя, прикладная функция теорий социального контроля в капиталистическом обществе.
Другая, внешняя их функция определяется стремлением создать идейно-теоретический заслон марксистско- ленинской концепции управления обществом. Марксистско-ленинская концепция управления обществом основывается на знании и использовании объективных общественных закономерностей, с неизбежностью ведущих к победе социализма над капитализмом. В. И. Ленин в этой связи указывал, что социализм способен победить капитализм не только в экономическом, социальном или политическом отношениях, но и «методами управления»3.
Буржуазия как господствующий класс способна управлять отдельными предприятиями и промышлен-
з Cv. Ленин В. И. Поли, собр. соч., т. 36, с. 178.


но-фииансовыми корпорациями достаточно эффективно. Однако в силу беспланового, бессистемного ведения всего общественного производства, в силу классовой ограниченности целей производства и форм распределения при капитализме она не, способна научно управлять всеми общественными процессами, ибо «организующей силой анархически построенного капиталистического общества, — писал В. И. Ленин, — является стихийно растущий вширь и вглубь рынок, национальный и интернациональный»4. Действия этого рынка направлены на максимализацию прибыли капиталистов, игнорируют жизненные интересы основной массы населения.
Управление в широком смысле как системное и комплексное, планомерное и сознательное воздействие на общественный процесс (как в целом, так и на отдельные его компоненты) со стороны социальных классов, групп, отдельных индивидов для обеспечения максимально благоприятных условий осуществления объективной исторической закономерности неприемлемо для буржуазных социологов. Поэтом}^ всюду, где речь заходит о фиксации отдельных элементов управления, ши чаще всего отождествляют его с социальным контролем и истолковывают как максимальное использование реальной социально-экономической ситуации в интересах правящих социальных классов или групп.
Для буржуазных идеологов основным поводом к непрерывному поиску новых средств социального контроля является дальнейшее углубление общего кризиса капитализма, стихийность и неуправляемость всех сторон общественной жизни, все большее осознание того, что сохранить господствующее положение буржуазии с помощью старых методов уже не удастся. Это в свою очередь побуждает представителей буржуазной социологии разрабатывать новые формы социального манипулирования, анализировать причины появления социальных конфликтов, иссследовать поведение индивидов на производстве, в быту и на основании этих данных давать рекомендации по устранению нежелательных явлений.
Данная книга посвящена критическому рассмотрению теории и практики социального контроля при капитализме, в ней анализируются буржуазные концепции социального контроля и социального менеджмента.
4 Там же, с. 171.


Глава I
Концентрация монополистического капитала и проблемы централизации власти
1. «Социальное регулирование» как средство преодоления «мирового кризиса»
Кризисные процессы 70-х годов, характеризующие общественную жизнь стран капитализма, опровергли те оптимистические прогнозы, которые делались в самом начале семидесятых годов буржуазными обществоведами, и разрушили иллюзии о том, будто капитализм способен к бесконфликтному, бескризисному развитию. «Теперь все видят, — отмечалось в Отчетном докладе ЦК КПСС XXV съезду партии, — опровергнут один из главных мифов, созданных реформистами и буржуазными идеологами, — миф о том, будто капитализм наших дней способен избавиться от кризисов. Нестабильность капитализма становится все более очевидной. Обещания «оздоровить» капитализм и создать в его рамках «общество всеобщего благоденствия» потерпели очевидный провал»1.
Острота кризисных явлений середины 70-х годов ошеломила правящую элиту капиталистических стран, представители которой в один голос заговорили о повторении «великой депрессии» 30-х годов. Кризис принял многоплановый и многофакторный характер и проявился во многих областях общественной жизни, в том числе в экономической, валютно-финансовой, энергетической, продовольственной сферах; одновременно возросла безработица, произошло сокращение объема валового национального продукта. Это сопровождалось обострением социальных антагонизмов, острым кризисом буржуазного сознания, межимпериалистических противоречий, противоречий между развитыми капиталистическими государствами и развивающимися странами. Буржуазный социолог А. Пьетр, характеризуя данный кризис, говорил о «троице упадка»: «Внутрен- 1
1 Материалы XXV съезда КПСС, с. 28.
8


ние противоречия и борьба классов; финансовые неурядицы и денежная инфляция (в какой бы форме она ни выражалась); ослабление семьи и падение рождаемости» 2.
В настоящее время буржуазные исследователи заняты анализом последствий кризиса для всей «западной цивилизации», поиском путей ликвидации реальной угрозы господству правящего класса. Укрепление господства приобретает для буржуазии первостепенное значение. Прежние ^методы, с помощью которых она осуществляла социально-политический и экономический контроль как внутри капиталистических стран, так и па международной арене, в рамках различного рода межимпериалистических и проимпсриалистических объединений, уже больше «не работают». Начинается интенсивный поиск новых методов.
Всякий раз после очередного обострения общего кризиса капитализм производит перегруппировку своих сил, мобилизует оставшиеся внутренние резервы, применяет ряд новых мер (в частности, меры по государственному регулированию социальными отношениями и экономическими процессами). К постоянному поиску новых форм и методов социального контроля буржуазных социологов вынуждает прежде всего рост авторитета и влияния мировой социалистической системы. Успехи стран социалистического содружества в социально- экономической и политической областях особенно оттеняют глубину кризиса капиталистической системы.
Средства и методы социального контроля при капитализме призваны не только смягчать или ликвидировать те или иные нежелательные для буржуазии явления, но и активно защищать существующий статус- кво. При этом большинство буржуазных социологов пытается представить современный кризис капитализма общемировым явлением, утверждая, что он носит глобальный характер. «Наш мир — это мир нарушенных традиций, ослабленных правительств, некомпетентных лидеров и нескончаемых кризисных ситуаций»3, — говорят они.
Буржуазные исследователи, естественно, не указывают истинных причин кризисных явлений капитали2 Piettre Л. Ой va FOccident. — «Le Figaro», 29 decembre 197G.
3 «New York Times», 25 May 1974.
9


стического общества, игнорируют объективные исторические закономерности, обусловливающие упадок капиталистической общественной системы. Одни из них причину кризиса видят в современной экологической ситуации, «Противодействие человека и природы, — пишут М. Месаровпч и Е. Пестель, авторы одного из докладов Римского клуба, — простирается гораздо дальше простого использования или расхищения сырья. Наше существование зависит в конечном итоге от стабильности экологической системы, частью которой мы являемся. Но в процессе своего противостояния природе человек подвергает угрозе именно эту стабильность. Поднимаясь в качестве господствующей силы земной жизни, человек непрерывно обеднял в процессе этого подъема всю множественность своих отношений с природой. Звери и растения, которые казались ему бесполезными или, наоборот, полезными, систематически уничтожались или сокращались по численности. Если эта тенденция будет продолжаться, то в конце концов жизнь на обитаемой части планеты будет сведена к незначительному числу видов» 4.
Они делают вывод, что источник кризиса коренится в человеческой деятельности, вечном стремлении человека к расширению своего влияния и власти как над природой, так и над обществом в целом. По их мнению, кризис — плата за прогресс, и он не связан с тем или иным конкретным типом общественно-экономической системы. М. Л4ссарович и Е. Пестель, в частности, называют источником кризиса и неограниченную творческую способность человека, оказавшегося отчужденным от природы, потерявшим в силу этого реальное представление о своих потребностях и нуждах. Человечество, говорят они, давно уже прошло фазу «здорового» развития и началась эра, в ходе которой кризис всей мировой системы будет лишь углубляться.
Другие буржуазные идеологи социально-экономическую причину современного кризиса капитализма видят в переходе «мировых систем» (понятие это они не разъясняют) от «либеральной» экономики, которой присущ дух частного предпринимательства и свободной инициативы, к плановой системе хозяйствования, предполагающей централизацию управления и власти. Ана- 4 Mesarovic Pestel Е. Menschheit am Wendepunkt. 2 Bericht an dem «Club of Rome» zur Weltlage. Stuttgart, 1974, S. 20.
10


лив причин современного кризиса капитализма ведется ими абстрактно: ни конкретные социальные ситуации и явления, ни конкретные страны в качестве объектов анализа не фигурируют.
Многие буржуазные социологи призывают активно изучать новые явления и процессы, возникшие в XX в. в капиталистическом обществе. Так, американский историк и социолог Дж. Шапиро пишет: «Двадцатое столетие явилось свидетелем чрезвычайных перемен в капиталистической системе производства, распределения и обмена. Изменения эти были очевидны там, где капитализм отличался особенно высоким уровнем развития, хотя они дали себя знать и там, где индустриальный прогресс не был значительным. Вследствие этого экономические методы, теория, политика в XX веке разительно отличались от тех форм, в которых они выражались в XIX веке»5 6.
Буржуазные социологи Хобсон, Берле, Минц, Тори и др. пытаются доказать, что изменения, которые произошли в области распределения доходов, проведения серии социальных реформ, появления новых форм «социального договора» между профсоюзными лидерами и предпринимателями и т. д. демонстрируют способность капитализма к позитивным социальным переменам, его готовность обеспечить более благоприятные условия для развития индивида. Современный кризис в капиталистических странах, утверждают онл, явился продуктом «чрезмерного давления» масс па .власть, желанием «масс» получить от властей больше того, что «заслужили».
К особенностям современной капиталистической системы хозяйствования ряд буржуазных исследователей относят расширение управленческих функций буржуазного государства, возрастание контролирующей роли промышленно-финансовых корпораций. Так, английский социолог М. Добб пишет: «Вторая мировая война и период, последовавший за нею, стали свидетелями большого расширения экономических функций государства, что дает возможность говорить о новом качественном этапе. Форма, которую приняло это развитие, отнюдь не сводилась к прямому контролю над промышленным 5 Shapiro L The World in Crisis. Political and Social Movements in the Twentieth Century. New York—Toronto—London, 1970, p. 14.
6 Там же, с. 51—62, 89—93, 98—106.
I!


производством или участию в нем, а к увеличению объема государственных расходов и влияния над рынком, особенно над средствами производства важнейших видов товаров» 1.
Усиление экономической и социальной деятельности буржуазного государства привело к тому, что его доля в обладании национальным богатством капиталистических стран стала возрастать. Она колеблется сейчас от ‘А общего объема капитала в США до % в Австрии и Франции \ Причем тенденция эта продолжает усиливаться. Расширению государственного регулирования хозяйственной жизни страны в значительной степени способствовала и национализация некоторых отраслей производства в ряде капиталистических стран. В результате этого в государственном секторе хозяйства развитых капиталистических стран сосредоточились наиболее капиталоемкие (и наименее доходные) отрасли промышленности и транспорта (железные дороги, морской транспорт, электростанции, угольные шахты, черпая металлургия, добывающая промышленность) и сферы хозяйства, выполняющие общественные услуги (почта, телеграф, телефон, коммунальное хозяйство, кредитная система). Усложнение и расширение функций буржуазного государства было встречено промышленно-финансовым капиталом весьма настороженно. Свидетельством этому явились, например, трудности в осуществлении «нового курса», предпринятого в 30-х годах президентом США Ф. Д. Рузвельтом, с целью вывести страну из острейшего экономического кризиса и депрессии. «Новый курс» был первой серьезной и в целом удачной попыткой расширить сферу деятельности буржуазного государства.
Но очень скоро руководящая элита промышленнофинансового капитала поняла, что новую роль буржуазного государства она может использовать в своих интересах, что расширение экономических функций буржуазного государства ни в коей мере не подрывает монополию капитала, а, напротив, укрепляет ее. В результате создания «смешанной собственности» частный капитал сумел переложить на государство часть забот 7 8
7 Dobb М. Studies in the Development of Capitalism. N. Y., 1973, p. 387.
8 См. «Мировая экономика и международные отношения», 1975, № 11, с. 13.
12


о нерентабельных, малоприбыльных отраслях производства. Как известно, бюджет буржуазного государства состоит из налоговых поступлений. Это означает, что нерентабельные отрасли капиталистической промышленности содержат в конечном счете широкие массы налогоплательщиков.
Переход к государственному регулированию некоторых отраслей привел к еще большей концентрации функций государства и капитала, к усилению социально-экономического контроля и власти. Следует отметить, что это имело определенный терапевтический эффект, выразившийся в том, что интенсивность кризисных циклов за последние 30 лет несколько снизилась, а сроки их действия сократились. Однако одновременно сократились и периоды экономического возрождения, следующие за кризисами. Частота кризисов по существу увеличилась. Что касается более «справедливого распределения доходов», которое обещали буржуазные деятели в связи с увеличением доли государства в дележе национального продукта, то его фактически не произошло. Это отмечают и сами буржуазные идеологи. Так, Добб пишет: «Хотя и был отмечен рост объема денег и реальных доходов, имел место и рост прибылей (корпораций.— И. Л.), но заметного увеличения части национального дохода, поступающего в руки наемных работников, не произошло... А в США доля доходов, достающихся 3/ю наиболее низкооплачиваемых работников, даже сократилась»9.
Государственно-монополистический капитализм показал себя более беспощадным и алчным эксплуататором, чем монополистический капитализм. Целям максимализации прибыли оказался подчиненным весь общественный процесс. В капиталистических странах в настоящее время производственные мощности используются не полностью, научно-исследовательская работа искусственно тормозится, научно-технический потенциал развивается нерационально, автоматизация внедряется медленно. Французский социолог-марксист К- Кэн приводит такие данные. Во всем капиталистическом мире только 3% ЭВМ применяется для автоматизации производства, облегчения труда работников, остальные 97% идут в сферу управления. В США 9 Dobb М. Studies in the Development of Capitalism, p. 391.
13


в 1970 г. затраты на покупки ЭВМ, используемые непосредственно в промышленности, составили 185 млн. долл., а расходы на приобретение ЭВМ для сферы управления — 10 млрд. долл.|П Объясняется это просто: в сфере управления применение ЭВМ означает поиск более рационального размещения капиталовложений, обеспечивающих быстрейшую самоокупаемость и отдачу, а также интенсификацию эксплуатации.
Непрерывно продолжается проникновение монополий в отрасли промышленности, финансируемые государством. При этом промышленно-финансовые корпорации направляют и собственные и государственные средства в отрасли производства, обеспечивающие наиболее высокую норму прибыли: военное производство, радиоэлектронику, телемеханику, автоматику и т. д. При этом игнорируются нужды ряда традиционных отраслей производства, обеспечивающих работой миллионы людей. Ухудшающееся экономическое положение этих отраслей ведет к росту безработицы, экономическим трудностям широких кругов населения, обостряет антагонизм между трудом и капиталом.
В течение последних десятилетий буржуазные социологи, изучающие эволюцию государственно-монополистического капитализма, всячески маскировали его негативные аспекты и подчеркивали, что слияние промышленно-финансового и государственного капитала смягчит действие кризисных циклов, а затем постепенно устранит их навсегда. У определенной части населения это породило надежду на то, что впереди капитализм ожидает эпоха процветания. Надежды эти рухнули в период кризиса 70-х годов, и их крушение было чрезвычайно болезненным, так как по своим масштабам и продолжительности этот кризис оказался очень тяжелым.
Характеризуя тенденции капиталистического развития в начале 70-х годов, французские марксисты, авторы фундаментального исследования «Государственно- монополистический капитализм», писали: «Можно говорить о начале кризиса государственно-монополистического капитализма. Речь идет не просто о кризисе, вызванном колебаниями конъюнктуры, хотя первые проявления его носят еще единичный характер. Причиной *
10 Quin С. Се que coute le capitalisme a la societe. — «Economie et politique», 1972, N 219, p. 41—72.
14


кризиса государственно-монополистического капитализма... является общий кризис капитализма, начавшийся в 1917 г. с резкого обострения капиталистических противоречий во время первой мировой войны и появления первого социалистического государства. Кризис государственно-монополистического капитализма является современной фазой общего кризиса капитализма»11.
Кризис 70-х годов способствовал росту активности трудящихся. Именно в этот период обостряется классовая борьба, нарастает забастовочное движение, в него включаются все новые слои наемных работников (ученые, инженерно-технические работники, учителя и т. д.). Буржуазное государство вынуждено было предпринять серию маневров с целью смягчить остроту социальных противоречий. В результате в последнее время были приняты законы, в определенной мере гарантирующие некоторые права трудящимся, произошли улучшения в системах образования, здравоохранения, увеличилось финансирование мероприятий по защите окружающей среды, приняты определенные меры по контролю над деятельностью частного предпринимательства и т. п.
В свою очередь частный капитал научился эффективно использовать экономическую и политическую деятельность буржуазного государства и в своих интересах. Что касается социальных мероприятий, проводимых буржуазным государством, то они неугодны частному бизнесу, так как осуществление социальных программ отвлекает определенную часть ресурсов, которыми совместно владеют буржуазное государство и монополии. И хотя подобные программы обычно являются первыми «жертвами» всевозможных «мер экономии», они все же поглощают достаточно большие средства, что вызывает беспокойство промышленно-финансовых корпораций.
Монополии стремятся разработать собственную социальную политику, способную нейтрализовать деятельность буржуазного государства лишь в тех случаях, когда она им невыгодна, или поддерживать ее, когда она отвечает их интересам. Пытаясь теоретически подкрепить свои действия, буржуазные социологи последних лет стали говорить о возрастании «социальной ответственности» корпораций в общенациональном масштабе.
Процесс концентрации капитала объявляется буржу- 11
11 Государственно-монополистический капитализм, т. 1. М., 1973, С. 91.
15


азными социологами экономической основой «социальной ответственности» монополий. Концентрация капиталистического производства действительно сопровождается централизацией власти. Так, в США в настоящее время 12% фирм контролируют 66% всего акционерного капитала, в Японии 7% фирм владеют 86% акционерного капитала. Процесс централизации капитала происходит и в странах с довольно значительным сектором мелких и средних предприятий (например, Италия, Франция) 12. К началу 70-х годов в руках 3% богатейших американцев и англичан было сосредоточено соответственно 57 и 61 % национального богатства этих стран, В настоящее время чрезвычайно усилилась экономическая мощь крупнейших финансово-монополистических групп. Так, группа Морганов в США контролировала в 1973 г. промышленные и финансовые активы на сумму 410—420 млрд, долл., т. е. в 6 раз больше, чем 10 лет назад. В Англии усилили свои позиции группы, возглавляемые «Ллойдз бэнк» и «Барклейз бэнк», которые сегодня контролируют активы на сумму около 60 млрд. долл, против 23 млрд. долл, в начале 60-х годов. В число сильнейших выдвинулась японская группа «Мицубиси», распоряжавшаяся в 1973 г. активами банков и промышленных компаний на сумму свыше 30 млрд. долл, против 9,5 млрд. долл, в 1960 г.13
Многонациональные корпорации играют сейчас решающую роль в организационно-административной структуре мирового капитализма. Они контролируют более 30% валового национального продукта капиталистических стран 14. Таким образом, взаимопереплетение финансовой и политической мощи государства и корпораций, которое продолжает усиливаться и оказывает определенное влияние на сферу социального контроля и власти, налицо.
Административно-управленческий аппарат монополий стремится перехватить у буржуазного государства ряд его функций по социальному регулированию и контролю. Только таким путем монополистический капитализм рассчитывает ограничить «чрезмерную» социальную активность государства, которое вынуждено иногда идти 12 «Cahiers du communisme», 1975, N 1, р. 44—60.
11 См. «Мировая экономика и международные отношения», 1975. № 11, с. 152.
14 «Cahiers du communism?», 1975, N 1, р. 52.
16


на уступки прогрессивным движениям, на частичное удовлетворение требований трудящихся (повышение заработной платы, увеличение размеров пенсий, пособий по безработице и т. д.).
В концепции «социальной ответственности» корпораций сформулировано и обосновано стремление крупных монополистов подчинить себе рычаги социального контроля и власти. В то же время с помощью этой концепции апологеты буржуазии пытаются объяснить слияние государства и промышленно-финансового капитала как итог развития «современного общества». Эта концепция маскирует и оправдывает новейшие формы классовой политики государственно-монополистического капитализма, возникшие в результате взаимодействия административно-управленческих и политических интересов буржуазного государства и корпораций.
Анализируя конкретные общественные процессы, буржуазные социологи избегают говорить о буржуазном государстве или промышленно-финансовых корпорациях, предпочитая термин «сложные организации», который при изучении структур социального контроля и власти они используют очень широко. В 50-х и 60-х годах изучение деятельности «сложных организаций» они вели в двух направлениях; а) детально исследовалась повседневная деятельность отдельных государственных организаций и учреждений частного бизнеса; б) устанавливались общие характеристики, присущие всем «сложным организациям». В 70-х годах ряд буржуазных социологов (Этциони, Мертон, Бендикс, Ньюман, Морс, Мишлер, Белл, Дин и др.) стали увлекаться сравнительным анализом работы институтов социального контроля, в первую очередь буржуазного государства, с тем чтобы установить наиболее типичные закономерности их функционирования.
Одна из целей подобного анализа состоит в том, чтобы создать социологическую теорию «сложных организаций», на основе которой буржуазные идеологи могли бы давать апологетическое толкование особенностям взаимодействия буржуазного государства и монополий. В основу сравнительного анализа «сложных организаций» ряд буржуазных социологов, и в частности известный американский социолог А. Этциони, кладут характер согласия между организациями и объектом их контроля. Этциони определяет подобное согла17


сие следующим образом: «Согласие — это связь, существующая между властью, используемой начальством для контроля над подчиненными, и отношение к власти самих подчиненных... Нам представляется, что действие социальной системы и личностей, занятых в данной комбинации, является существенным предметом организационного анализа» ,5.
Проблема согласия как социальное состояние становится для буржуазных социологов главной потому, что оно, по их мнению, имеет решающее значение для нормального функционирования социальных групп и определяет цели их деятельности, их взаимодействие, характер власти, социальные связи и др. Проблему согласия буржуазные социологи рассматривают как предпосылку обеспечения социального порядка.
Согласие — неотъемлемая черта всякой социальной организации, утверждают буржуазные социологи. «Согласие сводится,— пишет Этпионп,— к отношению, в котором один агент ведет себя в соответствии с директивой, поддержанной властью другого агента. Под словом «поддержанная» мы имеем в виду, что лица, находящиеся у власти, манипулируют имеющимися у них средствами таким образом, что другие агенты находят выгодным для себя следовать их директивам, в то время как из-за пренебрежения этими директивами они могут подвергнуть себя лишениям» 15 16.
Буржуазные социологи различают три типа власти и контроля: принудительный, вознаграждающий и нормативный. Принудительный тип характеризуется применением или угрозой применения различного типа санкций, таких, как физическое и духовное насилие, ограничение свободы передвижения или контроль над средствами удовлетворения тех или иных потребностей. Вознаграждающий тип осуществляет контроль с помощью материальных поощрений. Нормативный тип основывается на символических поощрениях и вознаграждениях, умело использует лидеров, средства массовой информации, распределение символов уважения и престижа, манипуляцию ритуалами и т. д, 17
15 Eizioni A. Complex Organizations. On Power, Involvement and their Correlates. N. Y., 1971, p. XV.
16 Там же, с. 4.
17 Там же, с. 4—6.
1.8


Эти типы контроля и власти осуществляются «сложными организациями», которые делятся на два типа: принудительные и утилитарные. «Принудительными организациями,— пишет Этциони,— являются такие, в которых принуждение выступает основным средством контроля над подчиненными участниками. Ценностные ориентации таких подчиненных характеризуются высоким уровнем отчуждения»18. Главным средством принуждения в этих организациях выступает сила. Поэтому эффективность исполнения функций здесь обеспечивается эффективностью применения насильственных методов управления. Главная цель подобной организации состоит в том, чтобы удержать подчиненных в составе данной организации. Даже если в ряде случаев контроль осуществляется более «мягкими» средствами, их использование возможно в основном благодаря тому, что сила может быть применена в любой момент, если эти средства окажутся недейственными. Буржуазные социологи, изучающие этот тип организации (Коэн, Коген, Хесс, Бонди, Уайт, Адлер и др.), не говорят, какие конкретно организации принадлежат ему.
Зато они в деталях изучают степень отчуждения подчиненных в принудительных организациях, образцы индивидуального поведения в них и т. д.
«Утилитарными организациями,— пишет Этциони,— являются такие, в которых вознаграждение есть главное средство контроля над подчиненными участниками. Поведение большинства подчиненных участников характеризует рассчитанное участие (т. е. колебания от незначительного отчуждения до незначительной заинтересованности)» 19. К этому типу организаций относятся те организации, которые входят в сферу производства или се обслуживают. Среди них выделяется три класса: организации с преобладанием «голубых воротничков» (фабрики, заводы, шахты и т. д.); с преобладанием «белых воротничков» (банки, страховые общества, конторы, правительственные учреждения); с преобладанием профессионалов (исследовательские центры, адвокатские фирмы и т. д.).
В утилитарных организациях с помощью манипуляций материальным вознаграждением обеспечивается ,а Там же, с. 27.
19 Там же, с. 31.
19


определенный уровень производства, сохранность оборудования, нужная дисциплина и ответственность. Такие факторы, как удовлетворенность работой, престиж и уважение, отношения между работниками в процессе производства и т. д., также играют определенную роль, признают 'буржуазные социологи, но материальное вознаграждение выступает здесь как главное манипулятивное средство.
В утилитарных организациях с преобладанием «белых воротничков» материальное вознаграждение тоже выступает как средство манипуляции и контроля, но в меньшей мере, чем в первых. Здесь главную роль играют такие факторы, как удовлетворенность работой, престиж и уважение и т. п. Поэтому манипуляция материальным вознаграждением дополняется манипуляцией престижем и уважением и становится в этом классе организаций наиболее эффективным видом контроля.
Что касается организаций с преобладанием профессионалов, таких, как адвокатские фирмы, религиозные учреждения, госпитали, университеты, то, по утверждению буржуазных социологов, основным видом контроля в них выступает уважение и престиж, так как здесь люди объединяются по призванию или по способностям. Контроль осуществляется обычно через манипуляцию символами престижа и уважения и через их распределение и перераспределение. В этой связи буржуазные социологи (Хантер, Ньюколб, Гейрингер, Коулмен и др.) изучают конкретные действующие модели перераспределения и распределения символов престижа и власти, рекомендуют пути повышения их эффективности.
Сложные социальные организации, осуществляющие социальный контроль и власть, фигурируют в работах буржуазных исследователей как внеисторические абстракции: ни экономических, ни социально-классовых признаков и ролей данных организаций буржуазные социологи не называют. Они скрупулезно описывают функции этих организаций и представляют их как простую сумму функций входящих в эти организации индивидов. Все чаще в этих случаях вместо термина «сложная организация» используется термин «институт».
При исследовании «сложной организации» («института») буржуазные социологи выделяют широкий круг проблем. Среди них прежде всего пути повышения эффективности их деятельности, ценностные ориентации 20


индивидов, принадлежащих к организациям, определение сущности их деятельности, политической и социальной власти, разработка средств разрешения конфликтов, возникающих между индивидами, входящими в организацию, и т. д.20 Однако этот исследовательский поиск ведется в социальном вакууме: все социальные структуры представляются как «структуры вообще», лишенные конкретно-исторической определенности. Основные проблемы теории «сложных организаций» буржуазные социологи сводят к рассмотрению таких вопросов, как человеческие отношения, естественная система, конфликт, обмен, технология, открытая система21.
Центральной в буржуазной социологической теории «сложных организаций» выступает категория «социальная организация», под которой понимается всякое групповое объединение индивидов: здесь и простое объединение двух человек в семье, и более сложные «функциональные системы», «развивающиеся и становящиеся (эмерджентные) системы» и т. д., простые «разовые» собрания индивидов, более прочные «синтетические» образования длительной устойчивости. «С точки зрения социальной организационной перспективы,— пишут 'буржуазные социологи Дж. Ю. Хаас и Т. И. Дрейби,— группы организации и общества рассматриваются как системы взаимодействия, которые надо описывать как феномены в себе, хотя в них можно выделить много типов взаимодействия»22.
Рассмотрение «социальной организации» как «феномена в себе» предполагает антиисторическое представление об общественных классах и группах как вечных, непреходящих сущностях, регулирующих некое аморфное состояние, именуемое социальной жизнью и деятельностью. Выступая субъектом этого регулирования, «социальные организации», по мнению буржуазных социологов, являются объективными в том смысле, что они априорны, входят в общественную жизнь как бы извне. Буржуазные социологические теории и данные их эмпирических исследований противоречат друг другу. В теории «социальных организаций» все время фигурирует какая-то безликая сущность, абстрактный (чуть ли не 20 Ball Л. В. Politics and Government. L., 1971, p. 20—37.
21 Haas J. E., Drabeh. T. E. Complex Organizations: Sociological Perspective. N. Y., 1973, p. 23—123,
22 Там же, с. 4- 5.
21


сугубо духовный) феномен организации, не только лишенный конкретно-исторической определенности, но даже противоречащий ей, в эмпирических исследованиях буржуазных социологов речь идет о социальной деятельности конкретных корпораций, правительственных учреждений, общественных организаций и т. д. При этом фактический материал обрабатывается и используется для оправдания социальной политики руководителей конкретной «социальной организации», которые предпринимают те или иные шаги потому, что не могут иначе, и хотя эти шаги в данный момент противоречат интересам широких масс, они, мол, в далекой перспективе принесут им благо.
Сторонники буржуазных теорий «социальной организации» изучают условия функционирования социальных организаций (функциональные структуры и процессы, индивидуальные организации и отношения); взаимодействие различных групп внутри организаций (перспективы группового взаимодействия, структуры норм и ролей, источники организационных норм, межличностные структуры и т. д.); внутреннюю динамику, «развитие» организаций (пределы групповых сфер, становление и утверждение организаций и т. п.); внешний мир организаций (задачи организаций, характер связи организаций с внешним миром, внешняя структура функционирования, система и распределение контроля в системах с множеством организаций и др-); организационное напряжение и стресс (характер напряжения и стресса, их взаимодействие и т. п.).
Из всех этих проблем для нас представляют интерес проблемы внутреннего развития организаций, так как при их исследовании буржуазные социологи вынуждены ставить вопрос о субъекте социального контроля и касаться по крайней мере некоторых его общественных характеристик. Источником «развития» «социальных организаций» буржуазные социологи считают группы, занимающие в них определенное место. Динамика эта выражается в том, что «в основе структурных изменений и процессов организационной жизни лежит постоянная борьба каждой группы за автономию, безопасность и престиж» 23.
23 Там же, с. 176.
22


Группы в пределах организаций взаимосвязаны, пишут Хаас и Дрейби. Деятельность каждой из нйх зависит от какой-либо другой или определяется ею. Кроме прямой существует множество нитей косвенной зависимости. Безопасность группы связана с ресурсами группы, которые остаются после расходов на обеспечение автономии. Если эта часть становится все меньше или если у группы вообще не остается никаких ресурсов, тогда существование группы находится под угрозой, а перспектива ее выживания оказывается неясной. Престиж всякой группы прямо зависит от ее места в иерархии организации. Ни одна из групп не стремится занять низкое место в организации. Наоборот, все стремятся к более высокому. Отсюда характерной особенностью внутренней динамики организации объявляется непрерывная борьба и соперничество составляющих ее групп 24.
Хнализ развития той или иной социальной организации, осуществляющей власть и контроль, предполагает выявление природы самой этой власти и контроля. А всякий вопрос о власти, как учил В. И. Ленин, есть вопрос о ее объективно-классовой природе 25. Марксизм- ленинизм давно выявил классовую природу контроля и власти в капиталистическом обществе. Но именно это буржуазные социологи всячески маскируют с помощью рассуждений самого общего характера.
Однако подход к рассмотрению структуры организации, характерный для буржуазных социологов, и в частности признание непрекращающейся борьбы за автономию, влияние, престиж и даже выживание, позволяет безошибочно определить, что речь идет об антагонистическом обществе, движущей силой которого является -борьба социальных классов и групп.
Безликость, антписторнзм понятий играет определенную апологетическую роль: те, кто сосредоточил в своих руках рычаги социального контроля, не хотят, чтобы в них видели субъектов контроля, для них предпочтительна анонимность. Тем же, кто является объектом контроля (а это в первую очередь широкие народные массы), преподносится ложное представление о функциях социального контроля при капитализме как абсолютной и вечной системе.
24 Там же, с. 176-179.
25 См. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 31, с. 145.
23


При этом буржуазным идеологам становится легче как критиковать, так и превозносить достоинство контроля и власти капиталистического общества. Речь обычно идет лишь о механизме функционирования контроля и власти. Так, во многих капиталистических странах чрезвычайно популярной является фактически непрерывная критика либеральной буржуазной печатью некомпетентности государственных учреждений. Однако никто и никогда в этих случаях не говорит о том, что эти учреждения призваны обслуживать интересы буржуазии как правящего класса.
В период экономического кризиса 1974—1975 гг. в США велась интенсивная критика государственного управления и власти за то, что они «не справились» с задачами контроля над общественным процессом. Однако при этом не назывались конкретные политические и социальные силы, ответственные за экономическую депрессию и кризис, а изобличались лишь пороки федеральной администрации США, главным среди которых объявлялась ее «чрезмерная бюрократизация». Печать США, в частности, отмечала, что более 100 тыс. чиновников государственного аппарата заняты лишь тем, что проверяют, как исполняются решения и постановления правительства. Число всевозможных анкет, которые служащие государственных учреждений США вынуждены заполнять за год, превышает пять тысяч. На заполнение этих анкет затрачивается более 130 млн. человекочасов в год. А все программы контроля над ходом выполнения правительственных и иных регламентирующих постановлений стоят 130 млн. долл, в год26.
Такая критика, как правило, хорошо воспринимается обывателем и чрезвычайно удобна правящей элите: ведь критикуется лишь одна из функций правительства, а не само правительство. Поэтому общественное мнение капиталистических стран постоянно обрабатывается в плане поддержания скептического отношения к компетентности правительственных организаций. Это создает условия для всякого рода акций, подчиняющих деятельность буржуазного государства интересам промышленно-финансового капитала. Так, во время указанноТ! кампании критики деятельности правительственных органов бывший президент США Форд высказал следую- 29 «US News and World Report», 6 October, 1975, p. 11 —14,
24


щес замечание: «Во многих отраслях хозяйства — транспорте, энергетической промышленности, связи — наличие федеральных регулирующих учреждений фактически исключает возможность конкуренции. То, что было задумано как аппарат для защиты интересов потребителя, означает теперь, что во многих случаях он будет платить более высокие цены, чем в условиях свободного рынка»27 28.
Логический итог рассуждений буржуазных социологов тот же и ведет к оправданию свободного рынка, свободной конкуренции, а тем самым и деятельности промышленно-финансовых корпораций. Но последние никогда не называются при этом. Они фигурируют неизменно под абстрактным термином «комплексной организации», которая определяется как «социальная система, учрежденная для достижения специфических целей и намерений». Подобно тому как космический корабль проектируют для того, чтобы доставить людей на Луну и обратно, каждая организация возникает и проектируется так, чтобы осуществить хотя бы часть целей, задуманных в момент ее возникновения2в.
Но кто проектирует организации, задумывает цели? Индивиды и группы, отвечают буржуазные социологи. При этом все аспекты взаимодействия и борьбы между государственными и корпоративными органами социального контроля в капиталистическом обществе они представляют как взаимодействие «свободного предпринимательства» и монополистического контроля. Следует отметить, что процесс взаимопереплетения механизмов социального контроля буржуазного государства и административно-управленческих органов (а наиболее ярко и «в чистом виде» он проявился в США) хотя и создает единую систему влияния, контроля и власти, никогда не был ни гармоничным, ни равномерным.
Сращивание государства и промышленно-финансовых корпораций — результат объективных процессов эволюции государственно-монополистического капитализма, которая начала принимать широкие масштабы после «великой депрессии» 30-х годов. Два субъекта этого взаимодействия — буржуазное государство и корпорации — активно борются за влияние и власть, хотя уже 27 Там же, с. 12.
28 Haas J. Е.} Drabeh Т. Е. Complex Organizations: Sociological Perspective, p. 183.
25


в 40-е годы представители промышленно-финансового капитала настоятельно требовали от буржуазного государства играть роль «социального инженера». Одновременно они критиковали государство, когда оно в чем- нибудь ущемляло корпоративные интересы29. Органы пропаганды США, контролируемые промышленно-финансовым капиталом, окрестили в 40-е годы многие государственные органы, и в частности Верховный суд США, «гигантскими убийцами» за то, что, используя антитрестовское законодательство, они несколько ограничивали слишком беззастенчивую практику выколачивания прибыли рядом концернов (концерны «Алькоа», «Ричфильд Ойл корпорейшн», «Америкен Тобакко ком- пани» и др.) 30.
Однако в последние годы подобных пропагандистских кампаний становится все меньше. Дело в том, что буржуазному государству выгоднее сотрудничать с промышленно-финансовыми корпорациями, чем «бороться» с ними, тем более что объективно их интересы совпадают. К тому же корпорации, как мы видели выше, создали свой достаточно мощный и разветвленный г нтарат социального контроля и власти и в состоянии навязать свою волю государственным учреждениям и институтам. Отражая это новое соотношение сил, буржуазные социологи говорят о необходимости создания «адаптивного правительства». Важнейшей особенностью такого правительства должна быть, по их мнению, его способность своевременно обнаруживать и реагировать на но- Еые явления в социальном процессе и уметь приспосабливаться к ним 31.
Буржуазные социологи утверждают, что по мере развития административно-управленческой функции капиталистического общества будет неуклонно расти социальная ответственность как промышленно-финансового капитала, так и буржуазного государства. Хотя монополии создали достаточно эффективные механизмы социального влияния, они стараются замаскировывать их. Владельцы промышленно-финансового капитала предпочитают использовать свое влияние через каналы прави- 29 Solo Я. A. The Political Authority of a Market System. Cincinnati, Ohio, 1974, p. 165—183.
30 Там же, с. 221—229.
31 The Future of US Government Toward the Year 2000, N. Y., 1971, p, 202—210.
26


тельствеяных организаций, под их прикрытием. Отсюда буржуазные социологи делают вывод, что государственные учреждения и частный бизнес участвуют в формировании социальной политики «на равных». «Давно считается общепризнанным,— пишет американский социолог Р. Нейтан,— что в Соединенных Штатах правительство, поддерживаемое бизнесом и социальными институтами, ответственно за установление гибких стандартов, за которые выходить не позволено никому» 32. Тесное сотрудничество администрации и бизнеса характерно и для других капиталистических стран.
Буржуазные социологи фальсифицируют реальные социальные силы» лежащие в основе сращивания политической мощи буржуазного государства и капитала. Социологическая концепция эволюции «сложных организаций», «теория организации» маскируют реальный объективный процесс объединения усилий монополий и буржуазного государства в стремлении контролировать важнейшие сферы общественной жизни. Монополистический капитал» углубляя свое взаимодействие с государственной властью, в то же время стремится предотвратить чрезмерное, с его точки зрения, усиление этой власти. Органы буржуазного государства в свою очередь стараются сохранить определенную автономию, весьма ревниво сторожат свои привилегии и прерогативы.
Но в периоды опасности стремление к единству, как правило, одерживает верх. Это находит отражение в политических партиях буржуазии, в которые входят и государственные деятели, и воротилы промышленно-финансового мира, обслуживающие интересы конкретных промышленно-финансовых группировок. Борьба за эко- ‘номические выгоды и политическую власть между ними внешне выглядит как проявление демократии. На самом деле это лишь перекладывание нитей контроля и рласти из одной руки государственно-монополистического капитала в другую при неизменном стремлении сохранить капиталистически?! общественный порядок любой ценой.
2. Рост социального неравенства и лишений
Основная цель социального контроля и власти, утверждают буржуазные социологи, состоит в установ- 33
33 Там же, с. 233. 1
27


лении «всеобщей социальной справедливости и равноправия». При этом большинство авторов буржуазных социологических концепций (в том числе и теорий «социальной стратификации» и «социальной мобильности») исходили и исходят из признания плюрализма социальной структуры современного капиталистического общества, множественности социальных групп, группировок, объединений, весьма существенно отличающихся друг от друга и равных только перед законом.
Буржуазные социологи пытаются доказать, что современному капитализму якобы уже не свойственно деление на «традиционные» классы — буржуазию и пролетариат, антагонистические отношения между которыми опосредуют весь общественный процесс. Отношения подчинения и господства уже давно не характерны-де для классовой структуры капитализма, ибо рычаги контроля и власти принадлежат сейчас не классам, а институтам (государственным, общественным, законодательным), которые выступают в качестве посредников между различными социальными слоями, снимая тем самым накал классовых противоречий.
По мнению буржуазных социологов, это стало возможным благодаря двум тенденциям развития «западного общества». Одна из них заключается в росте «гражданских прав», будто <бы качественно трансформировавшем буржуазное государство, его деятельность. Становление гражданских прав, пишут буржуазные идеологи, шло по трем направлениям: гражданскому (утверждение прав, необходимых для индивидуальной свободы и равенства перед законом); политическому (утверждение всеобщего избирательного права); экономическому (право на экономическое благополучие и социальное страхование).
Следует отметить, что после второй мировой войны формальные признаки буржуазного демократизма множились: 'были приняты законы о праве личности на свободу слова, собраний, утверждено всеобщее избирательное право и т. п. Одновременно, однако, развивались буржуазные средства манипуляции этими свободами, инструменты военно-полицейского контроля над массами. Чем пышнее и красноречивее излагались «индивидуальные права» на свободу участия в выборах, собраний и т. д., тем более туманно формулировались жизг ценные права широких масс на материальный достаток, 28


на получение работы, на страхование от несчастных случаев и т. д.
Поэтому конкретные гарантии, обеспечивающие в реальной действительности реализацию гражданских прав, формулируются буржуазными социологами весьма неопределенно: как право на экономическое благополучие и социальное страхование, под которым можно понимать и право на материальный достаток, и подачки от капитала в виде пособий по безработице, и социальные пособия, позволяющие людям не умирать с голоду. Ни одно из современных буржуазных законодательств не содержит четкой и недвусмысленной формулировки права на труд или социальное обеспечение за счет общества, хотя общих фраз о «праве на человеческое достоинство», на работу, дающую возможность со? ранить это достоинство, и других либерально-буржуазных абстракций в них более чем достаточно.
В томах «гражданских прав», ежегодно публикуемых в капиталистических странах, обращает на себя внимание одно немаловажное обстоятельство: эти права сформулированы как права индивида, без сколько-нибудь четких указаний на то, кто гарантирует индивиду осуществление этих прав. Если в сфере политики нормы формального буржуазного парламентаризма предусматривают участие масс во всеобщих выборах ряда представительных органов и определенным образом обеспечивают это участие (иллюзия «полного демократизма» в выборах поддерживается буржуазной пропагандой тем настойчивее, чем изощреннее становится буржуазная политика манипуляции всеобщим избирательным правом для обеспечения своих классовых интересов), то экономические права обеспечивать фактически некому. Поскольку в сфере производства господствует частный капитал, а он не подвластен буржуазному государству, то ни за кризисы, ни за депрессии он ответственности не несет. Армию безработных он тоже, мол, не обязан содержать. «Свободный рынок» для частного капитала означает свободу увольнять (реже — нанимать) работников. подчиняясь лишь одному принципу — максимализации прибыли.
Буржуазное государство, как мы видели, кроме отдельных, общеадминистративных мер, ничего не имеет в своем распоряжении, чтобы помешать монопольному положению частного капитала в сфрре производства.
29


Складывается парадоксальная ситуация; даже если народным массам капиталистических стран и гарантировать экономические права, то надлежащих и эффективных механизмов контроля, обеспечивающих осуществление этих прав, оберегающих трудящихся от произвола капиталистической эксплуатации, от губительных последствий стихийной рыночной экономики с ее кризисными циклами подъемов и спадов, в этих странах нет. Спасение от тяжелого материального положения, безработицы, инфляции и т, д. тоже становится «правом» каждого индивида капиталистического общества.
Многие буржуазные социологи высказывают сомнения в том, что гражданские права сами по себе способны трансформировать современный капитализм в качественно новое общество. Английский социолог Э. Гиддингс пишет: «Хотя, конечно, можно признать, что рост гражданских прав, безусловно, внес существенные изменения в капиталистическое общество по сравнению с периодом девятнадцатого столетия, вполне логично сделать вывод, что эти изменения представляют собой не больше чем «завершение» или консолидацию капиталистического развития, а отнюдь не его ограничение»33.
Заметим, что Гиддингс и многие другие буржуазные социологи, придерживающиеся подобной точки зрения (Эткинсон, Бейн, Бельвий, Фоне и др.), отнюдь не оценивают сами гражданские права как реальные социально-экономические ценности. Они лишь сомневаются в целесообразности каких бы то нп было социальных трансформаций качественного характера, направляя дискуссию в абстрактно-теоретическую плоскость: стоит ли капитализму переходить в новое состояние или ему лучше реализовать свои еще имеющиеся у него возможности. Любой ответ на этот вопрос они считают приемлемым, хотя по любому ответу высказывают сомнения. В итоге создается апологетическая идейно-теоретическая концепция, затушевывающая общий кризис капитализма.
Другой тенденцией развития «западного общества», способной снять социальные антагонизмы, является уже упоминавшаяся нами новая «посредническая» роль институтов управления и контроля. Возникновение этих институтов, по утверждению буржуазных социологов. 33 Giddins A. The Class Structure of Advanced Societies. L., 1973. p. 158. - .
30


отстранило от управления производством собственников средств производства п поставило на их место менеджеров и управляющих, не обладающих крупной частной собственностью и поэтому не заинтересованных в максимализации прибыли, а стремящихся к организации производства на наиболее рациональной и справедливой основе. Буржуазные социологи (Бендикс, Дагейм, Гидденс, Гурвич, Корнхаузер и др.), придерживающиеся этой точки зрения, не отрицают, что «посреднические институты» — это буржуазное государство с его политическим и административным механизмом контроля, политические партии, административно-управленческий аппарат монополий и т. д. Иначе говоря, это все тот же аппарат классового господства буржуазии, который присущ капитализму на всех этапах его развития.
Как уверяют буржуазные идеологи, аппарат этот претерпел «качественную трансформацию» благодаря централизации производства, сфер управления и конт- ро.. [, Концентрация обострила конкуренцию между монополистами, способствовала «диффузии собственности», считают они. Сегодня ни одна монополистическая группа не обладает достаточным экономическим влиянием и властью, чтобы полностью контролировать производственный процесс, систему планирования в отдельных отраслях производства, помогающую избегать кризисных циклов. «Посредническая роль» институтов, и в частности буржуазного государства, выражается сейчас якобы в том, что они регулируют межмонополистическую конкуренцию и «диффузию собственности», заставляя их развиваться в соответствии с определенными правилами, дают оценку эффективности отраслевого и регионального планирования, упорядочивают отношения между различными социальными группами34.
Острейший кризис 70-х годов полностью опроверг човоды буржуазных теоретиков о том, будто с помощью новых форм социального контроля и посредничества буржуазии удается обуздать стихию капиталистического способа производства, избежать цикличности развития, периодических спадов и депрессий. Более того, новый этап государственно-монополистического капитализма еще больше обострил антагонизмы между буржуазией и пролетариатом, способствовал процессу дифференциа-
34 Там же, с. 159—167.
31


цин буржуазии. Эту ситуацию отметил еще В. И. Ленин, когда писал, что «частная» конкуренция домонополистической эпохи сменилась «финансовым мошенничеством, непотизмом, прислужничеством на верху социальной лестницы» 3S.
Говоря о процессах управления капиталистическим производством, французские марксисты пишут: «Всякое решение принимается людьми, которые занимают определенное место в системе производственных отношений, и в конечном счете оно всегда касается других людей, равным образом занимающих определенное место в системе этих отношений»36. В буржуазном обществе всякое решение, принимаемое представителями господствующего класса, так или иначе ущемляет интересы трудящихся, находящихся в подчинении, и это подчинение составляет суть и смысл капиталистического управления и контроля. Допустить подчиненный, эксплуатируемый класс к управлению, контролю, участию в принятии решений (за исключением отдельных, частных вопросов и проблем) буржуазия (в данном случае государственно-монополистическая) нс желает, ибо ни один еще эксплуататорский класс за всю историю классово антагонистического общества не уступал своих позиций добровольно.
Буржуазные концепции роста «гражданских прав» и «посреднической» роли институтов, согласно которым социальные антагонизмы ликвидируются, абсолютизируют значение отдельных частных социально-экономических реформ, проводимых господствующей элитой капиталистических стран для прикрытия эксплуататорского характера капиталистических производственных отношений.
Основное направление развития социального контроля определяется буржуазными социологами как движение от экономического индивидуализма эпохи свободного предпринимательства к «государству всеобщего благоденствия», которое берет на себя заботу о социальных нуждах и социальном благополучии всех членов общества 37. В результате этого, как считают «буржуаз-
85 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 35, с. 195.
” Государственно-монополистический капитализм, т. 2. М., 1973, с. 345.
37 Forman J, D. Capitalism. From Economic Individualism to Today’s Welfare State. N. Y., 1972, p. 78—95.
32


ные социологи, возникли и развились новые формы контроля. В эпоху свободного предпринимательства социальный контроль осуществлялся преимущественно средствами рыночного механизма: если лавочник назначал за свой товар слишком высокую цену, то покупатель переходил на другую сторону улицы и брал такой же товар, но по более низкой цене, у другого лавочника. Сейчас, в эпоху концентрации производства, эти механизмы рыночного контроля не действуют, поэтому, мол, надо искать им замену.
Эту роль, по мнению буржуазных социологов, должно взять на себя государство. Безликая сила должна уравновешиваться столь же безликой силой, говорят они. Ведь большой бизнес—-это уже не Морганы, Карнеги, Дюпоны, Рокфеллеры. «На их место,— пишет американский социолог Д. Ф. Формен,— пришла безликая фирма, директора которой могут принести обществу большой вред. Хотя большинство крупных компаний состоят из множества мелких акционеров, последние не обладают никаким практическим влиянием на поведение корпораций»38. Например, в международном концерне «Интернэшнл телеграф энд телефон» насчитывается 3 тыс. акционеров, многие из которых даже не представляют себе, чем занимается их корпорация. Для большинства из них явилось подлинным откровением известие о том, что ИТТ (сокращенное название данного концерна) занималась международным гангстеризмом, участвуя в контрреволюционных путчах во многих государствах, завоевавших свою независимость, финансировала ряд зарубежных операций ЦРУ. Знали об этом лишь человек 15—20 из высшего руководства ИТТ.
Нельзя, конечно, полагать, что знай акционеры ИТТ о ее международном гангстеризме, они отказались бы от доходов, которые им обеспечивает данный концерн. Американский буржуа не настолько щепетилен, и для большинства представителей этого класса «деньги не пахнут». Централизация власти и контроля в руках правящей элиты (которую, как мы видели, признают и многие буржуазные социологи) свидетельствует о пропагандистском и рекламно-показном характере кампании, проводимой рядом крупных фирм, по привлечению рабочих к управлению некоторыми сторонами организа-
2—679
33
38 Там же.


НИИ производственного процесса, носящими частный характер.
Хотя буржуазная печать называет эти мероприятия «умеренной социальной и экономической революцией», их масштабы более чем скромны. Так, в США рабочих делают акционерами некоторых промышленных фирм главным образом путем выдачи нм долгосрочной денежной ссуды (под довольно высокий процент) при условии, что на эти деньги 'будут куплены акции предприятия 39. Более того, капиталисты не скрывают, что подобные меры ослабляют позиции профсоюзов в борьбе за повышение заработной платы рабочим 40.
Создатели апологетических теорий социальной политики буржуазии, выдавая желаемое за действительное, пытаются представить современный капитализм как управляемое общество, которое всезнающая и всевидящая элита технократов ведет по пути преодоления социальных противоречий, ликвидации антагпнистических классов — буржуазии и пролетариата. Доказательством этого, считают или, является определенное повышение материального уровня у ряда категорий населения, имевшее место во многих развитых капиталистических странах,
Однако когда в середине 70-х годов буржуазные социологи стали анализировать первые итоги проводимой социальной политики, то обнаружилось, что в ходе ее не только не ликвидирована, но, наоборот, еще больше усугубилась классовая дифференциация и классовое неравенство41. К тому же повышение жизненного уровня трудящихся происходило крайне неравномерно: в то время как материальное положение у одних профессионально-квалификационных категорий улучшалось, у других — оно ухудшалось. Но даже у тех категорий населения, жизненный уровень которых в пятидесятые и шестидесятые годы был несколько выше, чем в предыдущие годы, улучшение материального положения шло неравномерно. Во-первых, значительную часть доходов съедала инфляция, рост цен на товары широкого потребления. Во-вторых, в периоды депрессии (в последние
38 «Christian Science Monitor», 13 May, 1975.
40 Там же.
41 Bendix R. Inequality of Social Structure: Comparison of Marx and Weber. — «American Sociological Review», 1974, N 2, vol. 39, p. 45—46.
34


два десятилетия они становятся более длительными, чем периоды подъема) рост материального благополучия прекращался даже у них, а зачастую их жизненный уровень, как и у всей массы населения, резко понижался 42.
В эти годы массовая нищета во всех капиталистических странах не только не уменьшилась, но, напротив, увеличилась, опровергая миф буржуазной пропаганды о том, что растущее 'благополучие социальных групп в «западных странах» устраняет классовые различия капиталистического общества. Все дело в том, что выводы о повышении жизненного уровня трудящихся капиталистических стран буржуазная пропаганда делает на основе данных о росте национального дохода, умалчивая о том, что значительную его часть составляет прибыль капиталистических предприятий, которая отнюдь не способствует росту народного благосостояния. «При капитализме,— пишут французские марксисты К. Кэн и Ф. Эрцог,— прибыль используется не в целях увеличения потребления и повышения жизненного уровня народных масс, а ради новых прибылей или, как говорят, в целях повышения капиталистической рентабельности. Например, расширение любого капиталистического производства сопровождается тенденцией к сокращению зарплаты трудящихся, увольйениями и деквалификацией (под маркой улучшения организации труда или «рационализации»), интенсификацией труда»43.
Даже буржуазная печать не в силах скрывать рост массовой нищеты. Так, французская буржуазная газета «Монд» опубликовала в 1975 г. серию статей под рубрикой «Бедняки процветающего общества». Газета, где могла, обошла молчанием конкретные статистические данные о массовом росте нищеты в капиталистических странах, предпочитая им социологические портреты представителей отдельных социальных и профессиональных групп. Во Франции, например, это прежде всего крестьянин, рабочий день которого в ряде районов страны начинается в пять часов утра и кончается в восемь вечера, который не знает ни выходных, ни праздников. Дальше газета называет мелкого буржуа — лавочника, владельца маленькой мастерской и т. п., которые в по-
43 См. Во что обходится капитализм. М., 1976, с. 242.
43 «L’Humanite», 16 juillet 1977.
2*
35


следние годы все более интенсивно эксплуатируются монополистическим капиталом 44.
«Монд» констатирует полную несостоятельность программ помощи беднякам, организованной французским правительством. Газета отмечала, что бедняки Франции испытывают материальную нужду, безработицу, бесправие, унижение человеческого достоинства. Вот как она описывает одно из правительственных учреждений, призванное оказывать материальную помощь. «Люди терпеливо ждут: маленький старичок и пожилая дама, и две женщины средних лет, и длинноволосый юноша, несколько рабочих-эмигрантов, в основном африканцев; мужья, сопровождающие жен, окруженных детьми, иногда несут на руках новорожденного. Во всех «отделах социальной помощи» такая же разношерстная и молчаливая очередь. Все те же люди с беспокойным и затравленным выражением лица, которых мы видим каждое утро у дверей приютов, в агентствах по трудоустройству, в отделах регистрации безработных или ломбардах. Самые обездоленные — это рабочие-эмигранты, жертвы всех видов несправедливости и неравенства, в том числе и расизма»45.
Десятилетиями буржуазная социология исследует проблему нищеты в капиталистическом обществе. Разработана детальная методика исследования, ведутся дискуссии о «порогах нищеты», о пределах «допустимой бедности» и т. п. При этом открыто или замаскированно проводится мысль, что бедность в «западном» обществе— это всего лишь самый низкий жизненный уровень, резко отличающийся от самого высокого для данного общества. Она будто бы лишена традиционных признаков бедности, одним из которых являются тяжелые материальные условия. Газета «Монд» дает зарисовку, которая опровергает эту апологетическую иллюзию. «Тем, кто сомневается, что бедность существует по- прежнему,— пишет «Монд»,— достаточно взглянуть на поселок Броссолет, на его грязные улицы и выщербленные бетонные лестницы. Очень многое свидетельствует о том, что несмотря на общее повышение жизненного уровня, связанного с экономическим ростом, неравенство продолжает существовать. Оно касается всего: жи- 44 <Le Monde», 30 septembre 1975.
45 «Le Monde», 1 octobre 1975.
36


лищно-бытовых условий, денежных средств, условий труда, продолжительности. жизни или общественного положения»46.
Газета приводит данные и по другим капиталистическим странам. Она указывает, что в городах Англии 2,5 млн. стариков живут в аварийных, ветхих домах, в которых нет ни горячей воды, ни санитарных удобств. 95 тыс. английских семей спасаются от голодной смерти мизерными социальными пособиями. В условиях нищеты проживает до 10% англичан, в городах насчитывается 120 тыс. бездомных людей, которых «Монд» называет бродягами. В рабочих школах Англии каждый пятый ребенок страдает нервным расстройством. Правительство Англии часто принимает всевозможные проекты исследования реального положения трудящихся, которые называются общенациональными проектами «общинного развития». Этим проектам обычно дается широкая реклама, цель которой — убедить общественность, что капитализм в состоянии что-либо сделать для облегчения положения миллионов обездоленных. Однако зачастую руководители этих проектов вынуждены делать заявления, которые резко противоречат пропагандистским намерениям правительства. «Монд» приводит слова Ж- Минчел, одной из руководительниц такого проекта: «Правительство, очевидно, думало, что мы придем к успокоительным выводам, что мы констатируем апатию населения городских гетто и предложим увеличить пособия, увеличить число социальных служб и т. д. Мы же предлагаем обвинительный акт против многонациональных компаний. Мы считаем их виновниками возникновения нищеты и обвиняем государственные органы в потворстве им»47.
Число «лишних» людей, которым общество отказывает в самом необходимом, растет и в одной из самых «благополучных» капиталистических стран — ФРГ. В 1975 г. в момент обострения кризиса в ФРГ насчитывалось более 1 млн. безработных, причем лишь треть из них получила пособия по безработице. «Снятыми» с пособия оказались тысячи выпускников школ, которые не смогли устроиться на работу или в школу для получения профессии. Неизвестно число тех, кто, отчаявшись, 46 Там же.
47 Там же.
37


прекратил поиски работы и вычеркнут из списков бирж труда.
Кроме материальных лишений, безработным наносится тяжелая моральная травма. Ученый из ГДР X. Винклер, приводя данные о «лишних» людях в ФРГ, пишет: «Опросы свидетельствуют о том, что моральное состояние безработных быстро ухудшается по мере удлинения срока безработицы. Поначалу многие пытаются из чувства стыда скрыть от окружающих и даже от собственной семьи факт их увольнения. Они стараются хотя бы внешне сохранить прежний образ жизни. Однако каждый отказ в предоставлении работы еще больше оскорбляет и унижает безработного. Ощущение того, что ты лишний, отвержен, «неудачник», уже в 45 лет ни на что не пригоден, подрывает мораль, чувство собственного достоинства»48.
Одна из американских исследовательских групп, изучавшая в 1975 г. проблемы безработицы, установила, что для человека один год без работы в среднем равен потере пяти лет жизни. А ведь в период кризиса 1974— 1975 гг. армия частично и полностью безработных в мире капитала достигала 20 млн. человек. Американская печать отмечала, что число безработных среди молодежи намного выше, чем среди взрослых, а среди «цветной» американской молодежи оно составляло 37,2%. Журнал «Юнайтед Стойте ньюс энд уорлд рипорт» писал: «Бремя безработицы тяжелее давит на цветных, чем на белых американцев: на малоквалифицированных рабочих, чем на рабочих с высокой квалификацией: на персонал сферы услуг, чем на служащих, на одиноких, чем на семейных»49.
В США из общего количества безработных до !/з не получают пособия по безработице. Для них безработица означает перспективу голодного существования, обращение за подачками к родственникам, благотворительным организациям, к совсем незнакомом людям. Безработица в США, как и во всех других капиталистических странах, означает беспросветную нищету, моральные страдания, отчаяние, страх перед будущим. Специальная исследовательская группа из 100 человек — профессоров университетов, бизнесменов, чиновников — 44 «Horizont», 1975, № 47, S. 26,
49 <US News and World Report» 27 October 1975, p. 15—17,
38


изучала в течение длительного периода проблему бедности в США. Группа сформулировала недвусмысленный вывод: «Обездоленные в США становятся еще голоднее и беднее, чем они были 4 года назад... Более того, перспективы на улучшение весьма мрачны, без массивных изменений в системах производства и распределения*, в демографической структуре, в уровнях доходов»50.
Однако произвести подобного рода «массивные изменения» означало бы существенно изменить природу капиталистического общества, основанного на частной собственности на средства производства. Буржуазия, как правящий класс капиталистического общества, осуществить таких изменений не в состоянии. Что же касается «новых мер» социального контроля, используемых буржуазией для регулирования некоторых сторон общественного процесса, в частности для ослабления социальных антагонизмов, то они оказались менее эффективными. Надежды устранить с помощью новых форм социальной политики массовую нищету и безработицу привели, как мы видели, к еще большему и бесконтрольному их росту. Поэтому в буржуазной социологии усиливается поиск глобальных теоретических моделей. Социологическая теория приходит таким образом на выручку социальной политике буржуазии. Сами социологи пытаются играть более заметную, но в общем малодоступную им роль в решении конкретных практических проблем реальной действительности капиталистического общества.
3. Насилие как форма социального контроля в буржуазном обществе
Всемерное укрепление организаций, ведающих социальным контролем и властью над общественным процессом,—закономерная особенность развития капитализма на его империалистической стадии. Социальный контроль распространяется на все стороны деятельности людей, на социальные классы и группы, на отдельных индивидов. Расширение сферы этого контроля происходит и в горизонтальном, и в вертикальном направлениях, объектом контроля становится все общество. Уси50 «New York Times», 20 June 1975.
39


ление социального контроля в капиталистическом обществе приводит к росту насилия над личностью со стороны официальных органов и властей. В. И. Ленин, характеризуя институционализацию насилия в эксплуататорском обществе, писал; «Вес и всякие угнетающие классы нуждаются для охраны своего господства в двух социальных функциях: в функции палача и в функции попа» 5l.
В современном капиталистическом обществе усиление социального контроля проявляется преимущественно в росте социального насилия. Последнее становится не только неизбежным и закономерным следствием капиталистической общественной системы, но и одним из важнейших средств поддержания ее существования. Насилие при капитализме прямо выражает функции палача, которые буржуазия вынуждена выполнять, чтобы сохранить свое господствующее положение Рост социального насилия предстает, таким образом, как закономерный процесс, освященный буржуазными институтами господства и власти. В. И. Ленин отмечал: «...никогда власть капитала не могла держаться иначе, как насилием» 52.
Расширение сферы социального контроля при капитализме приводит к росту различных явлений социальной патологии — преступности, наркомании, алкоголизма, проституции и т. д. Самым распространенным среди них является преступность. Рост преступности свойствен сейчас большинству капиталистических стран. Американский журнал «Юнайтед Стейтс ныос энд уорлд ри- порт» писал: «Последние данные свидетельствуют о том, что в основных странах (Западной Европы.— И. Л.) преступность увеличивается на 7—16% в год. Хотя среди жертв и есть иностранные туристы, они далеко не главные объекты нападений. В Италии похищения с целью получения выкупов, достигающих нескольких миллионов долларов, превратились в большой бизнес. В Западной Германии беспокойство вызывает главным образом политический терроризм. В Швейцарии, стране «закона и порядка», преступность в 1974 г. увеличилась на 10%, причем особую тревогу вызывают правонарушители- подростки» 53.
51 Ленин В, И, Поли. собр. соч., т. 26, с. 237.
52 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 38, с. 326.
53 «US News and World Report», 28 July 1975, p. 19.
40


Буржуазная респектабельность оказывается пораженной язвой преступности. В Лондоне, который в течение десятилетий стяжал славу оплота буржуазной добропорядочности, законности и порядка, в 1974 г. преступность увеличилась по сравнению с 1973 г. на 16%. (Это едва ли не единственная сфера социальной активности в британской столице, в которой в этот год был зафиксирован столь бурный рост.) За пределами Лондона, в собственно Англии и Уэльсе, число зарегистрированных преступлений увеличилось на 21%. Скотланд-Ярд сейчас считает, что опасность того, что у туриста выхватят бумажник, увеличилась в 4 раза по сравнению с тем, что было 5 лет назад54.
Буржуазная печать с тревогой отмечает рост числа преступлений, сопровождающихся крайними формами насилия — убийствами, нанесением тяжелых физических увечий. В Лондоне число вооруженных ограблений увеличилось за период с 1969 по 1973 год на 62%. Что касается мелких преступлений, таких, как карманное воровство, кражи, то они давно уже стали массовыми. Буржуазные социологи считают свидетельством «моральной распущенности» английского населения тот факт, что ежегодно владельцы магазинов в этой стране теряют 240 млн. долл, из-за воровства покупателей (в 1974 г. воровство в магазинах Лондона увеличилось на 20% по сравнению с 1973 г.) и еще 430 млн. долл, из-за воровства служащих и поставщиков. Пожарники часто жалуются, что у них крадут детали их оборудования, когда они приезжают по вызову55.
Италия «прославилась» новым видом преступности — похищением людей за выкуп. Число подобных преступлений неуклонно растет. Размеры выкупов (американский журнал, который приводит эти данные, дает их в пересчете на доллары) достигают миллионов. Булгари, самый модный ювелир Рима, похищенный в марте 1975 г., купил свою свободу за 2 млн. долл.; Поль Гетти, внук американского мультимиллионера, был освобожден за 2,7 млн. долл. Кстати, дедушка Гетти выкупил своего внука лишь после того, как похитители отрезали своей жертве ухо, переслали его по почте родственникам и пригрозили убить внука, если дед не раскошелится. В целом в 1974 г. преступность в
54 Там же, с. 20—21.
55 Там же, с. 22-
41


Италии увеличилась по сравнению с 1973 г. на 10%. Полиция дает советы туристам, приезжающим в Италию, быть начеку: у женщин могут выхватить сумочку, у мужчин — бумажник, фотоаппарат, часы56 * 58,
Западная Германия — одно из немногих мест в капиталистическом мире, где иностранным туристам не приходится чрезмерно опасаться нападений или краж. Однако немецкого бюргера беспокоит рост политического терроризма, который, как подозревают, в ряде случаев инспирируется реакционной буржуазной партией ХДС/ХСС для компрометации левых сил. Именно таковым было похищение в марте 1975 г. П. Лоренца, кандидата в бургомистры Западного Берлина (ФРГ незаконно насаждает в этом городе свою администрацию), в разгар избирательной кампании. В следующем месяце этого же года шесть западногерманских террористов из анархистской организации с оружием в руках захватили посольство ФРГ в Стокгольме, угрожая убить заложников, в том числе западногерманского посла, если Бонн не освободит из тюрем 26 анархистов, с . и 26 человек — члены террористической банды Бааде- ра—Майнгоф обвинялись в целом ряде преступлений: в грабежах банков, поджогах, взрывах и нескольких убийствах. Два заложника и один террорист были убиты, когда шведская полиция ворвалась в посольство57.
Стабильный рост преступности из года в год характеризует Францию. За последние 10 лет преступность среди несовершеннолетних во Франции увеличилась в 2 раза. Полиция сообщает о многих случаях, когда подростки, проезжая на велосипедах и мотоциклах, выхватывают у женщин сумочки из рук; ползая под стульями, крадут в кинозалах сумки, поставленные на пол. Растет число насильственных преступлений. Многие богатые французы нанимают телохранителей. Несколько деревень и городов просили разрешить им формировать собственную полицию в связи с растущим числом насилий и преступлений. Пока что министерство внутренних дел Франции отказало им, заявив, что это стало бы «началом гражданской войны»58. Положение стало столь серьезным, что специальная правительственная комиссия Франции во главе с министром юстиции 56 Там же, с. 23.
67 Там же.
58 Там же, с. 23.
42


А. Пейрефитом, изучавшая в 1977 г, рост преступности, сделала вывод, что «насилие стало политической проблемой» 5Э.
Разгул насилия, и особенно преступности, достиг апогея в США. Города этой страны превратились в смертоносные джунгли. Насилия, убийства и грабеж совершаются ежеминутно и повсеместно: на улицах и в квартирах, в автобусах и вагонах метро, в конторах промышленно-финансовых корпораций, в государственных учреждениях. Профессор социологии Гарвардского университета Г. Пирсон пишет: «Преступность — это не просто акт насилия со стороны одной личности по отношению к другой. Самым серьезным преступлением является то, которое имеет самое сильное экономическое влияние на индивидов или на всю общественность»59 60.
Объем преступности в США — явление многомерное. Экономические последствия преступности, возможно, наиболее болезненны для правящих классов, но они, безусловно, нс единственные. «Средний американец» в результате роста преступности расстается не только с десяткой-другой долларов, но зачастую и с жизнью, которую даже американские экономисты не пытаются оценить в долларах В США непрерывно растет число убийств. Вот только одна «зарисовка с натуры», которую газета «Вашингтон пост» сделала в августе 1975 г. Газета озаглавила ее ^Августовские пушки» (намек на одноименный роман американской писательницы Барбары Такман о первой мировой войне). Приводятся такие факты: отец (безработный, больной) убивает троих своих детей, а затем самого себя. Грабители отнимают кошелек у сотрудника Мэрилендского университета, а затем убивают его из пистолета. В штате Вирджиния подростки играли с пистолетом 22-го калибра, который вдруг выстрелил. Одна юная жизнь оборвалась, В штате Мэриленд полицейский остановил подозрительного юношу. Тот застрелил его. Трое мужчин в Вашингтоне прибегли к оружию для разрешения спора — один убит, двое ранены. Два подростка проникают в дом отставного военного, и он убивает обоих. В целом за август 1975 г. в районе Вашингтона было убито 13 человек61.
59 «L’Expres», 1977, № 1360, р. 27—32.
60 «Washington Post», 9 May 1975.
ei «Washington Post», 30 August 1975.
43


В этом же месяце американская печать опубликовала данные о том, что в США насчитывалось 129 943 087 автомобилей всех видов и марок. Не приблизительно, а точно: именно 129 943 087. Никто, однако, не может ответить точно на вопрос о том, сколько на руках у американцев огнестрельного оружия. Оценки колеблются от 40 до 60 млн. единиц. Инструмент убийства под рукой, и он незамедлительно пускается в дело.
В центре автомобильной промышленности США - - Детройте у каждого жителя, по данным американских социологов, лишь один из 2000 шансов нс быть убитым. В одном только апреле 1974 г. там произошло 76 убийств. В 1973 г. на 100 тыс. населения в этом городе происходило 44,5 убийства. Констатируя эти факты, социолог У. К. Стивенс пишет: «Наиболее ужасным, хотя и наиболее труднодоказуемым, является то, что здесь развился моральный климат, в котопом человеческая жизнь сейчас является менее ценний, чем она была раньше»62.
Стивенс не говорит, когда «раньше». И это весьма показательно: при всей своей хваленой точности п скрупулезности американская статистика дает поразительно туманную информацию об общем росте насилия. Как мы видели, никто не может сказать точно, сколько на руках у американцев единиц огнестрельного оружия, зато точно подсчитано, что «цена преступности» в США (имеются в виду экономические потери) в 1974 г. достигла 90 млрд. долл. В 1970 г. она составляла 51 млрд. долл. Кто платит эту «цену»? Конечно же рядовой американец, ибо вдобавок к личным убыткам, которые несут жертвы, преступность повышает — прямо или косвенно — стоимость всех услуг. Ведет она и к росту налогов, так как расходы на содержание полиции и тюрем непрерывно растут. Эти расходы увеличились с 8,6 млрд. долл, в 1970 г. до 14,6 млрд. долл, в 1974 г.63
Парадокс капиталистической системы социального контроля в том, что рост числа административно-управленческих механизмов отнюдь не сопровождается повышением их эффективности. Чем более громоздкой становится судебно-полицейская система США, тем менее 62 «New York Times», 28 April 1974.
63 «US News and World Report», 16 September 1974.
44


успешно борется она с уголовной преступностью. Говоря о том, что многие убийцы в Детройте избегают наказания, Стивенс пишет: «Возможность уйти от расплаты стала настолько легкой, что многих убийц так и не находят и не судят, Одни обвиняют в этом суды, другие— неэффективное расследование. Сейчас треть всех случаев убийств в Детройте так и не рассматривается в суде. Еще в 1967 году расследовались 90% убийств»64.
Обращает на себя внимание тот факт, что мало кто в капиталистических странах занимается исследованием причин роста социальных болезней. Статистика констатирует лишь количественную сторону проблемы, да и то, как мы видели, без достаточной ясности. Вроде бы анализом причин должны заниматься буржуазные обществоведы. Но они не идут дальше эмпирической констатации. Они устанавливают «типы преступников», классифицируют преступность и другие социальные болезни по видам и подвидам и т. д. Причинно-следственный анализ социальных болезней они неизменно оставляют в стороне. Одни буржуазные идеологи стараются создать впечатление, будто во всех социальных болезнях повинны широкие массы населения. Другие обвиняют в этом государство, которое якобы «поощряет» сотни индивидов на стремление к нетрудовым доходам, на праздный, преступный образ жизни65.
Разумеется, подобные причины не могут вскрыть истинный источник социальных язв. Но большинство буржуазных исследователей социальной патологии капитализма это нс волнует. Использование удобных абстрактных клише — их излюбленный метод, который хотя ничего и не объясняет, зато не оставляет событие «без внимания». Если люди «сами виноваты», скажем, в росте преступности, то и вывод отсюда делается простой: изобретай сам средства самозащиты. Не случайно поэтому буржуазная печать в семидесятые годы все чаще стала преподносить «самозащиту» как единственно эффективное средство борьбы с преступностью. «Французы,— пишет французский социолог и публицист Ж. Ф- Ревель,— как-то вдруг сразу почувствовали искушение прибегнуть к самозащите. Некоторые из них практикуют самозащиту в весьма опасной форме: они 64 «New York Times», 28 April 1974.
es «US News and World Report», 17 June 1974, p. 28.
45


вооружаются. Феномен этот обнаруживает себя повсюду. Ни одна область, ни одна социально-профессиональная категория не представляет собой исключения в этом смысле»60.
Анализ всех видов социальной патологии ведется буржуазными теоретиками вне социально-конкретного подхода. Они стремятся объяснить негативные явления исходя из частных, второстепенных причин, абсолютизируя отдельные биологические или психологические черты личности. Так, например, одни из них объявляют безумие причиной большинства социальных бедствий. Буржуазные теоретики считают его непременным компонентом любого общественного процесса на всех исторических этапах. «Глубинное исследование роли безумия в человеческих делах,— пишет американский социолог и врач Рассел В. Ли,— было бы чрезвычайно плодотворной областью деятельности для группы историков и психиатров. Жатва странных событий, порожденных ненормальными лидерами, была бы весьма обильной... Такие события, к несчастью для человечества, имеют тенденцию к повторению»66 67.
Перед первой мировой войной, рассуждает этот автор, безумие кайзера Вильгельма, слабоволие и слабоумие русского царя Николая II стали главной причиной бедствий, постигших народы Европы. Перед второй мировой войной безумие маньяков типа Гитлера и Муссолини тоже сыграло роковую роль. Сейчас, мол, выражением безумия является рост всевозможных социальных болезней, и особенно преступности. В настоящее время все чаще говорят о новом «закате» западной цивилизации, «увядании» Америки, других капиталистических стран в результате неуклонного роста преступности. Страх перед преступностью объявляется движущей силой дезинтеграции всего западного общества68.
В таких объяснениях, разумеется, все акценты смещены: следствия выступают в качестве причин и наоборот. Реальная основа социальных болезней — капиталистическая общественно-экономическая система — маскируется и мистифицируется, а сами эти болезни предстают то как самовозникающие и саморазвиваю- 66 «L’Expres», 12—18 Alai 1975, р. 88.
67 «New York Times», 12 April 1974.
08 «New York Times Magazine», 16 June 1974, p. 10.
46


щиеся, то как продукт общечеловеческих качеств и свойств.
Народные массы испытывают на себе не только насилие со стороны отдельных уголовных преступников, но и со стороны официальных властей. Официальное насилие составляет часть классовой политики буржуазии, для реализации которой создан мощный политический и военно-полицейский аппарат. Его задача — держать под неустанным надзором и контролем трудящиеся массы населения, делать все, чтобы искоренить образ мыслей, поведение, настроения, создающие прямую или косвенную угрозу общественным устоям капитализма. Полномочия у военно-полицейских служб контроля весьма широкие. Контролю подвергаются как отдельные индивиды, так и социальные группы, классы и даже другие государства, особенно те, которые принадлежали к мировой капиталистической системе, а сейчас по воле народов вступили на путь самостоятельного экономического и политического развития.
Официальное, узаконенное насилие, обусловленное классово антагонистической природой капитализма, создало ту моральную и социальную атмосферу вседозволенности, которая делает возможным разгул и непрерывный рост «неофициального» насилия, ярче всего проявляющегося в росте преступности. Две формы насилия по-своему дополняют друг друга.
В периоды обострения кризиса капиталистической системы наблюдается рост как «официального», так и «неофициального» насилия. Одной из форм «официального» насилия является слежка за гражданами капиталистических стран. Американская газета «Вашингтон пост» признала, что более 20 федеральных агентств США вовлечены в электронную слежку внутри страны или за границей. Особым рвением отличаются ЦРУ и ФБР.
В докладе специальной комиссии сената -США, расследовавшей деятельность ЦРУ, приведены совершенно беспрецедентные факты, свидетельствующие о том, что методы гангстеризма как внутри страны, так и на международной арене стали излюбленными приемами реализации политического господства буржуазии в США. Комиссия установила, что ЦРУ регулярно организовывало заговоры с целью убийства политических деятелей других стран и свержения прогрессивных по47


литических режимов, финансировало контрреволюционные, проимпериалисгические силы в странах, освободившихся от колониальной зависимости и вступивших на путь самостоятельного развития69.
Характерно, что ЦРУ широко использовало преступные синдикаты гангстеров типа мафии, реализуя практическую смычку «официального» и «неофициального» насилия. Авторы указанного доклада, пытаясь оправдать действия ЦРУ, утверждали, что факты, анализируемые ими, необходимо рассматривать в контексте политики Соединенных Штатов и тех акций, которые ставили целью «противодействовать угрозе распространения коммунизма»70. Иначе говоря, буржуазные идеологи, пытаясь оправдать грубые нарушения законов и демократических свобод со стороны своего правительства, прибегают к затасканному мифу о «коммунистической угрозе».
Однако каковы же особенности «контекста политики Соединенных Штатов», которые заставляли ЦРУ, ФБР и ряд других полицейских и разведывательных агентств США вести неустанный надзор за миллионами своих граждан, тайно читать всю переписку американцев со своими знакомыми за границей, шпионить за политическими деятелями? А ведь все эти виды «внутреннего шпионажа» также установленный факт. Один из политических боссов города Нью-Йорка Дж. Уилсон, давая интервью газете «Вашингтон пост», признал, что так было всегда и так будет впредь и он не видит в этом ничего особенного71. Недоуменно пожимали и пожимают плечами и другие боссы. Ответа на вопрос о причинах подобного разгула беззакония и насилия в США официальные лица не дают.
На фоне новых и новых скандалов, связанных с полицейским контролем и слежкой, многие газеты США осторожно, но настойчиво пытаются внушить, что это неизбежное следствие всякой власти. При этом они вспоминают слова английского историка лорда Эктона, что «всякая власть развращает людей, а абсолютная власть развращает их абсолютно»72. В этой связи те или иные беззакония, как правило, связываются с кон-
69 «New York Times», 29 November 1975.
70 Там же.
71 «Washington Post», 12 February 1975.
72 «New York Times», 13 March 1974.
48


кретными личностями: преступления ФБР — с его многолетним руководителем Э. Гувером, ЦРУ — с его бывшим руководителем Р. Хелмсом» ряд противозаконных акций Белого дома — с личностями президентов и т. д.
Используя традиционные догмы буржуазной идеологии о решающей роли личности в обществе, буржуазные социологи и публицисты пытаются доказать, что достаточно «убрать» тех или иных индивидов из сферы контроля и власти, как многие злоупотребления исчезнут сами собой. Но личности приходят и уходят, а позитивных изменений в капиталистическом обществе не наступает. Болес того, социальные болезни непрерывно обостряются и принимают хронический характер
Американский социолог и публицист Н. Р. Пирс дал развернутую картину этого процесса: по США только в штате Иллинойс за последние пять лет было осуждено за коррупцию несколько сот государственных служащих, включая бывшего губернатора штата О. Херне- ра, многих из ближайших помощников мэра Чикаго Р. Дейли, десятки полицейских и муниципальных служащих. В штате Нью-Джерси эа этот же период пойманы с поличным два государственных секретаря штата, несколько мэров городов, руководителей местных организаций демократической и республиканской партий. В Нью-Йорке в результате специального расследования было предъявлено обвинение в совершении уголовных преступлений 107 государственным служащим, среди которых 67 полицейских, судей, комиссаров городского управления, адвокатов73.
Буржуазия вынуждена, чтобы сохранить свое господство, все более широко использовать методы грубого насилия во всех сферах общественной жизни — экономической, социальной, политической. Но прибегая к тотальному насилию как последней линии классовой обороны, буржуазия решает одни проблемы и тут же порождает другие, еще более острые и хронические. Роль насилия в классовой политике буржуазии неизменно возрастает по мере углубления общего кризиса капитализма. Одновременно увеличиваются и масштабы социальной патологии капитализма, еще более усугубляя и обостряя этот кризис.
73 «Washington Post», 19 April 1975.


Глава II
Теория социального контроля на службе социальной политики буржуазии
1. Понятие социального контроля в буржуазной социологии
Одним из первых, кто ввел понятие социального контроля в буржуазную социологию, был известный французский социолог и криминалист, основоположник психологического направления в буржуазной социологии Г. Тард. Он рассматривал социальный контроль как средство, инструмент возвращения преступников, лиц с антиобщественным поведением, в частности малолетних правонарушителей, к общественно значимой деятельности, к поведению, соответствующему общепринятым социальным нормам. Социальный контроль выступал у него одним из факторов «социализации» личности.
С тревогой фиксируя рост детской преступности во Франции и других европейских странах в конце прошлого столетия, Тард называл три главные причины этого. Первая — общая тенденция «дехристианизации», рост недоверия к религиозным догмам и нормам религиозной морали, который, по его мнению, продолжался всю вторую половину XIX в. Вторая —1 стремление к более быстрому «социальному продвижению», сопряженному с возникновением новых потребностей, сама мысль о которых еще совсем недавно показалась бы непозволительной роскошью. Третья — отставание реального материального благополучия от ускоренного роста потребностей1.
Существующие социальные институты не удовлетворяют новые потребности, а часто даже и не замечают их, констатировал Тард. В результате наиболее энергичные индивиды начинают искать пути удовлетворения своих потребностей в обход традиционных общественных институтов. Детская и юношеская преступность — 1 Tarde G. On Communication and Social Influence. Chicago, 1969, p. 255—264.
50


наиболее прямое следствие этого; главные общественные институты, по его мнению, — семья и школа — не в состоянии замедлить этот процесс2.
Показательно, что рост преступности Тард связывает с неспособностью институтов современного ему капиталистического общества удовлетворить растущие потребности населения. Однако он не осуждает эти институты за то, что они отстают от нужд «социального продвижения». Наоборот, он дает понять, что эти нужды и потребности являются вроде бы преждевременными, что они результат «дехристианизации» общества. В Частности, он сожалеет, что преподавание в школе закона божьего сокращается, в то время как возрастает преподавание естественнонаучного знания, в частности распространяется дарвиновское учение об эволюции видов. Тард упрекает социал-дарвинизм за «некритическое» перенесение борьбы за существование в общественную жизнь. «Если вы верите, — пишет он, — что все, и особенно самые насильственные, формы борьбы являются кровавым и священным путем к прогрессу, тогда черствость сердца будет называться характером, а у наших детей, выходит, надо культивировать гордость, честолюбие, презрение к другим, жесткую драчливость» 3. Сям он предлагает ‘искать причины социальной аберрации и патологии в идеях, нормах и ценностных ориентациях личности.
Тард рассматривал социальный контроль как духовно-психологическую систему, ограничивающую рост желаний и потребностей, удовлетворение которых выходит за рамки существующих социальных институтов. Важнейшей задачей Тард считал создание у индивида необходимой системы чувств: гражданской сознательности, чувства семьи, чувства общности и т. п.4 Отсюда следует, что цель социального контроля, по Тарду, состоит в подчинении индивида социальной группе.
Он оставляет без ответа вопрос о субъекте контроля: утверждая, что индивидом управляют ценности, он не говорит о том, кто создает эти ценности. Контролирующие, социализирующие ценности, по Тарду, создаются до того, как они поступают в распоряжение индивида, что предполагает первичность духовного, 2 Там же, с. 265—267.
3 Там же, с. 269.
4 Там же, с. 270—275.
51


внешнего начала по отношению к личности и обществу в целом.
Тард дал лишь основы буржуазной теории социального контроля и, в частности, достаточно ясно высказал идею о необходимости контроля для обеспечения конформного поведения индивидов в пределах тех или иных общественных институтов. Собственно, теорию социального контроля развили американские социологи Э. О. Росс и Р. Ф. Парк, которые находились (несмотря на различие во взглядах) под сильным влиянием идей Тарда и его американского ученика А. У. Смолла.
Росс трактовал социальный контроль как преднамеренное влияние общества на поведение индивида в целях обеспечения «здорового» социального порядка, т. е. защиты реальной действительности капиталистического общества. Поэтому проблема порядка у Росса выступала на передний план. Социальный порядок — это определенная система взаимоотношений между индивидами, считал Росс. Особенность этих отношений состоит в том, что индивиды не стремятся быть агрессивными по отношению друг к другу. «Когда их (индивидов. — И. А.) интересы сталкиваются, — писал Росс, — они приходят к соглашению, необходимому для того, чтобы избежать столкновения»5.
Но Росс признавал, что такое добровольное согласие и сотрудничество — идеальный вариант, свидетельствующий о высоком уровне развития личности, всего «сообщества» индивидов, в котором осуществляется их успешное сотрудничество, иерархия организаций. Но соглашение весьма часто нарушается, утверждал Росс, особенно в период острых конфликтов, например во время войны. Причину возникновения тех или иных конфликтов он искал в характерах индивидов, преследующих личные интересы. «Готовность людей нарушать мир или правила в процессе того, как они преследуют свои личные интересы, зависит от состояния их умов. Миролюбивые избегают столкновения, а агрессивные приветствуют его»6.
«Состояние ума» (так называл Росс духовный мир индивида) определяет методы, с помощью которых индивид удовлетворяет свои потребности: миролюбивые 5 Ross Е. A. Social Control. A Survey of the Foundations Order. Cleveland—London, 1969, p. 1.
6 Там же, с. 2—3.
52


люди, например, удовлетворив потребности, становятся пассивными, более эффективными в обороне, чем в нападении; агрессивные же ненасытны и, едва удовлетворив одни потребности, еще активнее начинают удовлетворять другие. Росс пытался даже определить типы индивидов в соответствии с тем, насколько преобладает у тех или иных индивидов миролюбие или агрессивность. Он выделял и национальные типы: славянский, индусский, западноевропейский, американский и т. п.
«Социальный порядок», по Россу, является продук- том длительной исторической эволюции, возникшим после того, как индивиды «глубоко поняли» неразумность и неэффективность состояния всеобщей войны. Решающую роль в этом сыграли такие человеческие качества, как общительность, «способность к симпатии», чувство справедливости и т. д. Эти качества людей при благоприятных условиях, утверждал Росс, составляют «естественный порядок», характерной особенностью которого является самопроизвольное, спонтанное становление. «Естественный порядок» вырабатывает средства контроля над индивидом, так что воцаряющееся в результате этого контроля спокойствие является одновременно и естественным и искусственным»7.
«Социальный порядок» возможен, по Россу, лишь на основе частной собственности, которую он представлял «великой трансформирующей силой, действующей фактически независимо от человека»8. Но частная собственность, считал он, не может успешно развиваться без социально-правового регулирования, которое контролирует (или направляет) индивидуальное поведение. «Естественный порядок» общества не может обеспечить подобного регулирования. «Естественное состояние» сотрудничества должно1 поэтому непременно смениться социальным сотрудничеством. «Люди испытывают хроническую потребность, — писал Росс, — в лучшем порядке, чем тот, который обеспечивается с помощью естественной моральной мотивации. То здесь, то там они обнаруживают угрозу собственному благополучию, растущее несогласие, столкновение интересов и общую ненадежность, которая изолирует их от материальных благ»9. Согласно Россу, социальный контроль ограни7 Там же, с. 41—43.
8 Там же, с. 53.
9 Там же, с. 9.
53


чивает абсолютную свободу индивида и создает систему норм регулирования «естественного порядка». Индивид добровольно принимает эти ограничения.
В социальный контроль Росс включает три компонента: агент—исполнитель контроля; того, кто страдает от контроля; постороннего бесстрастного наблюдателя за тем, как осуществляется этот контроль 10 11. Агентом — исполнителем контроля выступает, по Россу, все общество. Оно использует разнообразные виды воздействия на индивидов — общественное мнение, убеждения, веру, ценностные ориентации и т. д. «Контроль,— считает Росс, — который мы имеем какое-нибудь право называть социальным, опирается на авторитет всего общества»11. Росс различает классовый и социальный контроль. Классовый контроль, утверждал Росс, это контроль друг над другом определенных «профессиональных категорий» (сюда он относит рабочих и хозяев), социальный же контроль возглавляет группа лидеров (меньшинство), подчинивших себе большую часть населения силой авторитета, благодаря своим способностям, навыкам в управлении и т. д. Когда в группе лидеров преобладают священники, такой контроль Росс называет клерикализмом, когда военные — милитаризмом, когда административно-управленческая элита — «офи- циалпзмом», когда элиту составляют богатые люди — капитализмом, когда в элите преобладают представители интеллигенции — либерализмом, когда элита состоит из людей, «полагающихся только на себя», тогда социальный контроль выступает как индивидуализм 12.
Росс пытался решать проблему социального контроля вне конкретно-исторического анализа, вне общественной системы, в которой этот контроль осуществляется, т. е. лишал социальный контроль его объективной основы. Согласно Россу, социальный контроль целиком зависит от субъективных особенностей групп людей, его осуществляющих. Основная цель подобных идей — представить капиталистическое общество лишь как «естественную» сферу деятельности одной группы людей, обладающих богатством и осуществляющих контроль. Здесь Росс впадает в противоречие с самим собой. Выше, как мы видели, он рассматривает социальный конт10 Там же, с. 62.
11 Там же, с. 77.
12 Там же, с. 79.
54


роль как продукт естественного осознания людьми той истины, что удовлетворять свои потребности они могут, лишь считаясь друг с другом. Здесь он уже отказывается от этого и связывает характер и тип контроля с характером и типом правящей элиты.
Если в первом случае он пытается определить социальный контроль, то во втором случае он старается оправдать существующую систему контроля при капитализме, определяя ее характер только «человеческими» качествами правящей элиты, «профессиональными» особенностями лиц, обладающих властью. Таким образом, налицо стремление исказить объективную природу социального контроля.
При осуществлении социального контроля буржуазия ставит перед собой вполне конкретную задачу — максимально использовать все возможности для сохранения и укрепления существующей социально-экономической системы, своих господствующих позиций. Буржуа ые идеологи делают все, чтобы замаскировать реальные мотивы и цели такого контроля. Это характерно и для Росса. Однако оправдывать существование исторически обреченного класса можно лишь ценой постоянного искажения истинного положения вещей. Поэтому Росс апологизировал природу социального контроля при капитализме, утверждая, что в его основе лежит добровольное согласие людей (что-то вроде «социального договора»), в силу которого, мол, определенные слои населения сознательно жертвуют в какой-то мере своей личной свободой, чтобы удовлетворить основные жизненные потребности 13.
Росс объяснял все недостатки системы контроля современной ему капиталистической действительности извращенностью и коррупцией .лиц, наделенных властью, и делал «оптимистический» вывод, что всякая «техника принуждения», используемая такой группой, непременно породит «технику свободы», избавляющую массы от этого принуждения. Утверждения, что капиталистическая общественная система способна устранить принудительные формы контроля и власти и заменить их «справедливыми» формами, звучат явно апологетически. Факты доказывают, что осуществление контроля и власти в капиталистических странах принимает 13 Там же, с. 376.
55


все более насильственный характер. Замена этой формы контроля принципиально иной, осуществляющейся в интересах большинства населения, возможна, как об этом свидетельствует исторический опыт, только с уничтожением системы капиталистических общественных отношений.
Одновременно с Россом теорию социального контроля разрабатывал другой известный американский социолог— Р. Е. Парк. Все социальные проблемы он сводил так или иначе к проблеме социального контроля, который он рассматривал как «соотношение социальных сил и человеческой природы»14. Социальный контроль он считал важнейшим инструментом, превращающим простую группировку индивидов в общество, которому присущ определенный образ жизни и определенная система социальных отношений. По мнению Парка, такие формы социального контроля, как традиции, привычки, обычаи, мифы, религиозные и политические убеждения и, наконец, общественное мнение и право, возникают спонтанно.
Формы социального контроля Парк разделял на три уровня: а) элементарные формы социального контроля, б) общественное мнение, в) социальные институты. В любом обществе все эти уровни существуют и связаны по типу иерархии — низшие подчинены высшим. Социальный контроль развивается от элементарных форм-ритуалов и массовых табу, которые выражаются затем в слухах, настроении и общественном мнении, до конкретных функций поддержания социального порядка, выполняемых определенными общественными институтами15. Таким образом, исследуя структуру и характер социального контроля в капиталистическом обществе, Парк представлял его универсальной формой общечеловеческого, надысторического контроля и власти, не связывая их с системой капиталистических общественных отношений.
Объективное, научное исследование проблемы контроля н власти возможно только при условии признания ключевой идеи, высказанной Ф. Энгельсом: «...всякая общественная власть и всякое политическое насилие коренятся в экономических предпосылках, в историчес14 Park R. Е* On Social Control and Social Behavior. Chicago, 1969, p. 181—210.
15 Там же, с. 212—215.
56.


ки Данном способе производства и обмена соответствующего общества»1б. Насильственный, репрессивный характер буржуазного социального контроля, подчиняющего все общественные процессы классовым интересам буржуазии, раскрывает реакционную сущность ее социальной политики, использующей для усиления эксплуатации и угнетения широких масс все средства. Современные буржуазные социологи, исследующие проблемы социального контроля (Бентли, Селзник, Дракер, Сильвермен и др.), пытаются искать его сущность в отдельных частных сторонах. Одни из них изучают «культурную основу» социального контроля (в этой связи они рассматривают роль личности, социальной среды, индивидуальных ценностей и т. п.), другие — технику социального контроля (физические, экономические, идеологические, психологические и прочие санкции), типы социального контроля и т. д.
К первым относится американский социолог Р Лапьер17. В основу его концепции положен тезис о том, что индивидуальное поведение так или иначе контролируется. Однако теория социального контроля, по его мнению, не может быть теорией социального поведения, так как социальный 'контроль нельзя сводить к социальному поведению. Лапьер и его последователи (Блумер, Доллард, Хартли) считают, что социальный контроль является посредником между индивидом и той конкретной ситуацией, в которой он действует. Он призван «смягчать» остроту противоборства индивидов.
Задача социального контроля, по Лапьеру, состоит в том, чтобы регулировать и корректировать процесс усвоения индивидом культуры, передачи культуры от одного индивида к другому, от поколения к поколению. Речь при этом идет, уточняет Лапьер, о «базисной культуре», той части культурного наследия, которая является всеобщим достоянием того или иного общества. «Базисная культура» подготавливает необходимую почву для социального контроля и одновременно устанавливает пределы его распространения. Это положение Лапьер иллюстрирует рядом примеров. Он считает, что Америка в эпоху колонизации допустила (в силу несовершенства своей «базисной культуры») рабство как 16 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с 224.
17 Lapidre R. A Theory of Social Control. New York—Toronto— London, 1954, p 30—62.
57


форму обеспечения страны рабочей силой, «базисная культура» современной Америки уже исключает возврат к подобной форме рабства18.
«Базисная культура», по Лапьеру, существует как сумма «субкультур», которые он определяет как «любой комплекс ценностей, чувств, верований, которые выводят из прошлого и передают в будущее и которые как-то отличают тех, кто овладел этим комплексом, от остальных членов общества»19. «Субкультуры» — более или менее значительные вариации «базисной культуры». Поскольку «базисная культура» определяет тип социального контроля, постольку ее вариации ведут к вариациям и в социальном контроле. Во всяком обществе, утверждает Лапьер, существует множество форм и оттенков контроля.
Подобно тому как культура проявляется в конкретном поведении индивидов, говорят буржуазные социологи, так и характер социального контроля всегда опосредован личностью действующего индивида. Социальный контроль так или иначе воздействует на оценку индивидом своего отношения к какой-либо группе и своего положения в ней. Однако, хотя он проявляется в индивидуальном поведении, возникает он где-то вне индивида. «Действие факторов социального контроля... проявляется в поведении, становится наиболее очевидным, когда роль, навязанная индивиду ситуацией, и роль, навязанная ему статусом в той или иной группе, не совпадают, а желание индивида склоняется больше в пользу первой роли, чем второй»20.
Индивид может, конечно, желать играть ту или иную роль в зависимости от личных склонностей, но тут, как правило, факторы социального поведения переплетаются так, что результат получается не каким его первоначально замышлял индивид, а каким ему позволила стать реальная ситуация. «В большинстве случаев... три группы факторов, которые вступают во взаимодействие, столь смешаны и переплетены друг с другом, что, несмотря на всю свою прозорливость, индивид не может объяснить, почему он поступил именно так, а не иначе»21.
18 Там же, с. 32—34.
19 Там же, с. 34.
20 Там же, с. 65.
21 Там же.
58


Из рассуждений буржуазных социологов следует, что при всей «взаимозависимости» и «смешанности» этих трех групп факторов — социального поведения личности, социальной ситуации и социального контроля — последний играет решающую роль, ибо без его «опосредующей» роли действие личности в определенной ситуации было бы невозможным. Но факторы социального контроля возникают вне личности, говорят буржуазные социологи. Это сразу ведет к вопросу: где они возникают и что является для них определяющим?
Рассматривая природу социального контроля н власти в капиталистическом обществе, марксизм показал, что она определяется классово антагонистическим характером этого общества. «Непосредственное отношение собственников условий производства к непосредственным производителям... — вот в чем мы всегда раскрываем самую глубокую тайну, скрытую основу... политической формы отношений суверенитета и зависимости, короче, всякой данной специфической формы государства»22. Но именно об этом буржуазные социологи предпочти а ют не говорить. Вместо объективного анализа классовой сущности социального контроля при капитализме они дают описание его операциональной стороны. За эмпирическим «анализом частных случаев функционирования социального контроля они пытаются скрыть его классовую принадлежность и целевую ориентацию.
Другие буржуазные социологи (Пол, Мерил, Хорли, Рицлер и др.) исследуют технику социального контроля в различных типах обществ (начиная с общин, сохранивших остатки родовых и племенных форм социальной организации, и кончая капитализмом, который они называют абстрактным стереотипом «современного общества»). Целью их исследования является установление «универсальных» технических приемов контроля, свойственных якобы любой общественной системе.
Самым универсальным из них они называют физические санкции — наказание индивида за нарушение тех или иных групповых норм. Правда, между ними нет единства мнений относительно эффективности этих санкций. С одной стороны, сила дает хороший эффект как профилактическая мера, утверждают они (резульSl Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. II, с. 354.
59


тативно не столько ее применение, сколько угроза применения) ; с другой стороны, применение физических санкций усиливает отчуждение индивида от социальной группы, к которой он принадлежит, делает его чрезмерно чувствительным к другим формам социального контроля.
Однако главная особенность физических санкций, по мнению буржуазных социологов, состоит в том, что они являются средством негативного контроля: их можно использовать лишь для штрафа, наказания, но никогда — для вознаграждения. Одновременно их нельзя применить как стимул для действия: как лошадь нельзя заставить пить воду, когда она этого не хочет, так человека нельзя заставить под страхом физического наказания вложить душу и сердце в дело, которое ему нс нравится или которое не отвечает его интересам. Поэтому буржуазные социологи рекомендуют применять физические санкции лишь в тех случаях, когда возникает угроза самому существованию группы, к которой принадлежат индивиды, нарушающие общепринятые нормы и правила. В числе видов физических санкций они называют исключение (из группы), физическое воздействие (заключение в тюрьму), уничтожение23.
Социальной группой буржуазные социологи называют и общность по месту жительства, и профессиональную, культурную, расово-этническую общность, и класс, и все общество. Право определять, в какой момент возникает угроза той или иной группе индивидов, принадлежит лидерам группы, владеющим нитями контроля и власти. Иначе говоря, привилегия использовать физические санкции в классовом обществе принадлежит господствующему классу.
Особенно ярко апологетическая функция буржуазной социологии проявляется при исследовании экономических санкций, используемых в социальном контроле. В современном обществе, говорят буржуазные социологи, все категории населения — промышленники, лавочники, банкиры, врачи, юристы, рабочие—могут быть подвержены экономическому наказанию (например, рабочему можно не доплатить причитающееся жалованье, лавочнику—прекратить доставку необходи23 Lapiere R. A Theory of Social Control, p. 219—229,
60


мых товаров, промышленнику — некоторых дефицитных видов сырья и т. д.).
Крайним выражением техники экономического наказания они считают провокацию (субъекта сознательно ставят в такие условия, когда он не может не почувствовать, что его наказывают, например поручают ему такой участок работы, где его некомпетентность станет особенно очевидной), а также экономическое запугивание тем объемом материальных потерь, которые тот или иной индивид может понести в связи с собственной некомпетентностью или халатным отношением к делу. С помощью этих мер предпринимателям удается резко интенсифицировать эксплуатацию работника. Практика экономического запугивания и экономического наказания — традиционный прием, широко используемый буржуазией в политике давления на пролетариат. На капиталистических предприятиях, как известно, действует тщательно разработанная система штрафов за мельчайшую ошибку на производстве, за самое незначительное опоздание на работу, за задержку в 'уфете, раздевалке, туалете.
Экономическое запугивание ведется в широком плане. Буржуазная пропаганда уверяет, что борьба трудящихся за свои права, в первую очередь за улучшение экономического положения, непременно обострит и без того кризисную ситуацию: средства, выделяемые на повышение заработной платы, приведут, мол, к сокращению капиталовложений в основные отрасли производства, что замедлит модернизацию промышленности, снизит ее конкурентоспособность и в результате неизбежно наступит новая полоса депрессий. Расчет здесь прост: трудящиеся массы, как правило, недостаточно хорошо ориентируются в тонкостях функционирования экономического процесса, зато они отлично знают, что такое депрессия. Подобное экономическое запугивание действительно оказывает влияние на некоторые социальные группы работников и тормозит их социальную активность.
В период экономической депрессии 70-х годов буржуазные идеологи развернули шумную кампанию, уверяя общественность, что невиданно высокие темпы инфляции, зафиксированные в большинстве капиталистических стран, вызваны якобы требованиями трудящихся повысить заработную плату, а нехватка товаров 61


широкого потребления — возросшей покупательной способностью масс и т. д.
Кроме указанных двух типов санкций (физических и экономических) буржуазные социологи включают в технику его контроля и другие санкции, которые проявляются в манипуляции вкусами, привычками, поведением, духовным миром людей. Существует хорошо разработанная система моделей подобного рода манипуляций, известная как «теория администрации» (Мертон, Уокер, Райнер, Сиссон, Даунс, Саймон, Пэррис и др.).
Эта теория изучает способность буржуазной государственной администрации осуществлять функции социального контроля, разрабатывает пути повышения эффективности ее деятельности, возможности социальной мобильности внутри административных структур и др. Многие буржуазные социологи, проводя подобного рода исследования, с тревогой констатируют наличие целого ряда «порочных кругов». Американский социолог Р. Мертон отмечает, например, что стремление администрации к стабильности, «предсказуемости» хода событий приводит к росту бюрократизма, лишает административный механизм должной гибкости. Другой американский социолог—Р. Селзник констатирует растущее нежелание представителей высшего звена американской администрации брать на себя ответственность и выступать с предложениями новых и оригинальных идей. Он отмечает склонность американской администрации к показухе и т. п.24
Большие усилия буржуазные социологи затрачивают на определение необходимых условий, при которых высшие звенья административного аппарата способны функционировать с максимальной эффективностью. Английский социолог П. Селф, например, считает, что эти условия включают: а) необходимость в постоянных консультациях и отчетности: высший административный чиновник должен подчиняться по меньшей мере собственному начальству, учреждениям, расположенным на высших ступеньках административной лестницы, и органам политического контроля. Конечный итог административной деятельности есть всегда результат коллективных усилий; б) высшая адми- 24 Reader in Bureaucracy. Glencoe, Ill., 1952, p. 17—24, 43—45, 59—64,
62


иистрацпя должна быть «отдалена» От конечный результатов принимаемых ею решений. Ее действия должны проходить в строго определенных пределах и служить основой для решений, принимаемых низшими звеньями административного аппарата. Здесь возникает проблема: высшему административному руководству трудно определить, как же исполняются его решения, а среднему и низшему звену — нелегко установить, каковы же реальные результаты решений вышестоящих органов; в) условия административно-управленческой деятельности таковы, что затрудняют ее беспристрастную оценку исследователем. Дело в том, что всякий результат административной деятельности (заметим, что и в данном случае буржуазные социологи ведут речь о конкретной социально-политической ситуации капиталистического общества) всегда оценивается оппозиционной партией как негативный, потому что ей выгодно компрометировать управленческую деятельность, за которую ответственна партия-соперник25 *.
Применение санкций, условия успешного исполнения административных решений трактуются буржуазными социологами крайне, противоречиво. С одной стороны, .субъектом социального контроля, по их мнению, становятся отдельные индивиды (честолюбивые, стремящиеся к обладанию властью и т. д.), с другой — их деятельность строго регламентирована: даже высший уровень административно-управленческого аппарата лишен свободы действий и «оторван» от конечных результатов своих решений, более того, не способен на них влиять. При этом прямо указывается, что политический контроль со стороны как правящих, так и оппозиционных партий играет решающую роль. Однако (и это главное) буржуазные социологи не говорят о том, что правящие партии — это буржуазные партии, а вся политика социального контроля — буржуазная классовая политика.
Апологетическая функция буржуазных теорий социального контроля проявляется в том, что в рамках этих теорий разрабатываются комплексы мер по поддержанию буржуазией своего классового господства. Эти теории представляют общественный процесс как
25 Self Р. Administrative Theories and Politics. L., 1972.
p. 225—226.
63


стихийную силу, существующую и развивающуюся До тех пор, пока существует и развивается общество. Сторонники подобных теорий стремятся оправдать нс столько меры буржуазного социального контроля, сколько саму систему социально-экономических отношений капитализма, в рамках которых подобный контроль становится возможным.
2. Формы и механизмы «социального влияния»
К- Маркс и Ф. Энгельс писали, что класс, обладающий средствами материального производства, располагает вместе с тем и средствами производства духовного, и в силу этого мысли тех, у кого нет средств для духовного производства, оказываются в общем подчинены господствующему классу26. В классово антагонистическом обществе господствующий класс постоянно навязывает эксплуатируемым классам выгодные для него идейно-теоретические представления, стереотипы сознания. Буржуазия держит под постоянным контролем сбыт населению нужных ей стереотипов сознания и поведения посредством массовой пропаганды.
В 70-х годах в условиях обострения кризиса государственно-монополистического капитализма было заметно подорвано доверие широких слоев к идеологическим доктринам и установкам буржуазии, к ее ценностно-духовным ориентациям. Буржуазные идеологи вынуждены были усилить и изменить все виды и формы пропаганды. Социологи в свою очередь активизировали исследования, которые они вели начиная с 50-х годов, по эффективности и действенности пропаганды как одной из важнейших форм социального контроля. Одной из наиболее заметных фигур в этой области является американский социолог Т. Парсонс.
По Парсонсу, пропаганда является мощным средством воздействия на социальное поведение людей. «Пропаганда представляет собой попытку, — пишет он, — влиять на отношения, а отсюда — прямо или косвенно— на действия людей с помощью лингвистических стимулов, слова — письменно или устно. Пропаганда противостоит рациональному «просвещению», бесстра- 28
28 См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 46.
64


стной подаче информации, из которой личность делает «собственные выводы», и представляет собой способ влияния с помощью «нерациональных» механизмов поведения» 27 28 29
Он считает, что основная задача пропаганды состоит в манипулировании не отдельными людьми, а их большими группами с таким расчетом, чтобы можно было формировать поведение всех людей в обществе в желательном направлении.
В этой связи руководители пропагандистских кампаний, согласно Парсонсу, должны воздействовать прежде всего на те формы социального поведения, которые прямо связаны с системой моральных ценностей, определяющей позиции личности в каждой конкретной ситуации, в каждый конкретный момент. Он утверждает, что система моральных ценностей отражает определенную структуру взаимосвязи, характеризующую то или иное общество, а также взаимосвязи ролей, которые играют те или иные индивиды. Структурно-ролевые связи, объединяющие индивидов в том или ином обществе, выступают как «институциональные образцы», являющиеся главными инструментами контроля за поведением. Поэтому пропаганда, стремящаяся влиять на индиепдуальное поведение или поведение масс, должна-быть в состоянии' влиять и на «институциональные образцы»28.
Пропагандистской обработке, по мнению Парсонса, надо подвергать наиболее типичные действия индивидов, социальные ситуации, затем убеждения и ориентации, наконец, систему «диагностики» той или иной социальной ситуации2Э,
Пропагандистское воздействие Парсонс предлагает проводить по двум основным каналам. Первый — это призыв к «принципу реальности». Согласно этому принципу, необходимо определить масштабы и проблемы реальной ситуации. В ряде случаев речь идет лишь о добавлении новой информации к уже известной. Этот канал пропаганды, пишет Парсонс, может использоваться лишь в том случае, если от объекта воздействия (индивидов или масс людей) ожидают каких-нибудь действий, способных влиять на данную ситуацию в 27 Parsons Т. Essays in Sociological Theory. N. Y., 1967, p. 142.
28 Там же, с. 144—145.
29 Там же, с, 147—148.
3—679
65


определенном направлении. Второй канал пропагандистского воздействия — использование в качестве механизмов контроля любых «обычных» взаимоотношений людей. Поскольку существует «естественное» сопротивление всем официальным механизмам контроля, использование «неофициальных», частных механизмов может быть исключительно полезным, считает Парсонс30.
Пропаганда как средство контроля в понимании Парсонса — это всегда манипулятивное воздействие. Даже когда в пропаганде используются реальные факты, задача заключается в том, чтобы вызвать у индивидов конкретную реакцию на конкретную ситуацию. Предлагая второй канал пропагандистского воздействия, Парсонс, как мы видим, уже прямо говорит о чисто манипулятивном, прагматическом использовании любой социальной ситуации и социальных обстоятельств для получения нужного идейного эффекта. А нужный эффект для Парсонса всегда заключается в поддержании целостности и действенности исследуемой им социальной системы, т. е. капитализма (хотя, разумеется, Парсонс никогда не употребляет этого понятия) 31.
Пропаганду Парсонс характеризует как «техническое средство», которое можно использовать для достижения любой цели. Он различает три типа пропаганды. Первый тип — «революционная пропаганда», задача которой заключается в том, чтобы заставить людей принять систему ценностей и ситуацию, которые находятся в конфликте с общепринятыми. Второй тип пропаганды Парсонс определяет как «разрушительную». Ее цель состоит в том, чтобы подорвать доверие к общепринятой системе ценностей. Например, гитлеровская пропаганда, считает он, не пыталась заставить американцев принять идеалы нацизма, зато она всеми силами старалась подорвать доверие к традиционным для них системам ценностей и идеологии. Третий тип пропаганды — «усиливающая пропаганда», которая закрепляет привязанность людей к определенным ценностным системам, ориентациям, оценкам ситуации32.
Для США, считает Парсонс, наиболее характерна «усиливающая пропаганда», так как она «укрепляет эмоции и то определение ситуации, которое связывает 30 Там же,с.149—151.
31 Там же, с. 152—153.
32 Там же, с. 171—172.
66


американцев с преемственностью их культурного и институционального наследия»33. Но всякое усиление предполагает наличие уже сложившихся социально- экономических, идеологических, культурных структур. «Усиливающая пропаганда», будучи манипулятивной по своему характеру, играет определенную апологетическую роль, ибо оправдывает существующие общественные отношения, используя те стороны капиталистической действительности, которые представляются наиболее «выигрышными», правящей элите. Буржуазия накопила весьма богатый опыт в этом типе пропаганды. Об этом писал В. И. Ленин еще в 1919 г.: «Посмотрите на буржуазию. Как великолепно она умеет рекламирогать то, что ей нужно! Как «образцовые», в глазах капиталистов, предприятия расхваливаются в миллионах экземпляров их газет, как из «образцовых» буржуазных учреждений создается предмет национальной гордости!»34
Некоторые буржуазные социологи считают «усиливающую пропаганду» одним из самых эффективных механизмов социального контроля, который как способ закрепления уже устоявшихся ценностных ориентаций, идей, представлений, стереотипов поведения не имеет себе равных. Направленная на сохранение статус-кво, она чрезвычайно импонирует буржуазии. При этом духовное содержание «усиливающей пропаганды» не заботит буржуазных идеологов. Ведь оно отражает уже сложившиеся, традиционные, господствующие идейные стереотипы. Отсюда максимум внимания уделяется не содержанию, а технике и механизмам пропагандистского воздействия.
Все типы буржуазной пропаганды так или иначе направлены на воспитание конформизма, предполагающего согласие с господствующими в капиталистическом обществе идейно-теоретическими организациями. Буржуазные идеологи представляют пропаганду как надысторическое явление, направленное на определенные поведенческие и духовные стандарты. «Мы понимаем под пропагандой, — пишет американский социолог Р. Мертон, — любые и всякие группы символов, которые оказывают влияние на мнения, верования или 33 Там же. с. 172.
34 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 39, с. 25.
з*
67


действия по проблемам, которые тому или иному сообществу представляются спорными»35.
Такой подход к пропаганде позволяет буржуазным теоретикам называть пропагандистскими любую новую идею, концепцию, точку зрения, которые идут вразрез с общепринятыми, господствующими. Поэтому за термином «пропаганда» в обыденном сознании мелкобуржуазных масс капиталистических стран, как правило, закрепляется негативное значение. Назвать ту или иную идею, ориентацию, ценностную систему «пропагандой» для этих масс часто означает зачислить их в разряд сомнительных, непроверенных, неподтвержденных.
Буржуазные социологи, старательно разрабатывая повседневную массовую пропаганду как средство манипуляции сознанием людей, избегают широко использовать сам термин «пропаганда». Во всех конкретных случаях манипулятивного воздействия на сознание и поведение масс буржуазные социологи предпочитают говорить о «процессах социального влияния».
Исследуя «процессы социального влияния», они выделяют такие проблемы, как соотношение «социального влияния» и власти, «конструирование» социальной реальности, межличностные отношения и влияние, источники влияния, влияние и подчинение и др. Одной из центральных в этом комплексе проблем выступает проблема власти, которая, по их мнению, определяет механизмы социального контроля и влияния.
Многие буржуазные исследователи представляют власть как межличностное отношение, служащее основой для всех выводов социального влияния и контроля. Американский социолог Г. Моргентау, например, определяет власть как «все, что способствует установлению и поддержанию контроля человека над человеком. Власть, таким образом, охватывает все социальные процессы, которые служат этой цели, начиная от физического насилия и кончая самыми тонкими психологическими связями, с помощью которых один ум контролирует другой» 36.
Это определение является почти общепризнанным в современной буржуазной социологии, хотя отдельные * 38
35 Merton R. Social Theory and Social Structure. N. Y.—L., 1968, p. 563.
38 Morgenthau H. Politics Among Nations. N. Y., 1960, p. 9.
68


исследователи видят его недостаток в том, что оно не доведено до конца, ибо не определяет тех межличностных отношений, которые не являются властью. Буржуазный социолог Р. Даль уточняет определение власти, данное Моргентау. Он считает власть межличностной причинной связью: властная личность «П» влияет на слабую личность «В» настолько, что заставляет ее делать то, чего «В» по собственной воле не сделал бы37 38.
Подобное толкование власти предполагает, что «П» специально предпринимает какие-либо действия, чтобы заставить «В» подчиниться его воле. Это определяет и характер причинности: она содержится не в типе межличностной связи, а в волевом субъекте «П». Иначе говоря, причинно-следственная основа власти содержится в самом «властном» субъекте. Этим и отличается определение Даля от определения Моргентау: у Даля власть носит личностный характер, у Моргентау — межличностный. Однако и у того и у другого власть является «естественным» отношением между личностями, возникающим спонтанно, само собой, независимо от каких бы то ни было конкретно исторических условий.
Буржуазные теоретики игнорируют тот факт, что в основе межличностных отношений всегда лежат определенные экономические и социальные отношения. Эта закономерность присуща любой общественно-экономической формации, в том числе и буржуазной. «Если в законченной буржуазной системе каждое экономическое отношение предполагает другое в буржуазно-экономической форме и таким образом каждое положенное есть вместе с тем и предпосылка, то это имеет место в любой... органической системе. Сама эта органическая система как совокупное целое имеет свои предпосылки, и ее развитие в направлении целостности состоит именно в том, чтобы подчинить себе все элементы общества или создать из него еще недостающие ей органы»38. Это относится и к власти.
«Власть есть присущее обществу и определяемое его базисом отношение между людьми (а в классовом обществе — и между классами), ~ пишет советский исследователь Н. М. Кейзеров, — при котором прнмене- 37 Dahl R. A. Power. — International Encyclopedia of Social Sciences, vol. 12. N. Y., 1936, p. 405—415.
38 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. I, с'. 229.
69


ние ее носителем особой системы средств и методов обеспечивает выявление и доминирование властной волн посредством общественной организации в целях управления и обеспечения соблюдения социальных норм на основе принципа социальной ответственности»39. Всякая власть выражает специфические экономические отношения. Она исторически преходяща, как преходящи эти отношения. Буржуазные социологи в силу своей классовой ограниченности не признают этой закономерности.
Большое внимание буржуазные социологи уделяют средствам социального влияния. Важнейшими из них они считают сдерживание, побуждение, убеждение, активизацию ответственности, манипуляцию. Весь процесс социального влияния они характеризуют как спо соб получать необходимые результаты40. Сдерживание, по их мнению, предполагает демонстрацию власти и силы, побуждение основано на «позитивном» социальном обмене и включает обещание вознаграждения за хорошее поведение или наказание за ослушание. Убеждение они представляют как попытку изменить цели поведения. Активизация ответственности вызывается напоминанием о нормативных ценностях, которое помогает произвести надлежащую переориентацию поведения в соответствии с представлениями о долге41.
Манипулятивный характер социального влияния и контроля порожден социальной природой капитализма и является для буржуазии одним из средств сохранить свое господство. Хотя буржуазные исследователи говорят в этих случаях только о манипулятивном воздействии одного индивида на другой, однако фактически они мистифицируют капиталистические общественные отношения и одновременно используют всевозможные средства для их укрепления. Манипуляция всегда предполагает насильственное воздействие на объект контроля. «Империализм не может рассчитывать на успех, открыто провозглашая свои действительные цели, — говорил Л. И. Брежнев на международном Совещании коммунистических и рабочих партий, состоявшемся в Москве в 1969 г. — Он вынужден создавать целую систему идеологических мифов, затуманивающих подлин89 Хейзеров Н. М. Власть и авторитет. М., 1973, с. 16.
40 The Social Influence Processes. N. Y., 1972, p. 8—10.
41 Там же, с. 10—12.
7Q


ный смысл его намерений, усыпляющих бдительнс5с1Ь народов. Для этого им создана теперь гигантская пропагандистская машина, использующая все современные средства идеологического воздействия»42.
В. И. Ленин писал, что, в сущности говоря, весь вопрос о контроле сводится к тому, кто кого контролирует, т. е. какой класс является контролирующим и какой контролируемым43. Это оказывается решающим и для характера манипуляции как одной из форм социального контроля. В работах буржуазных социологов, исследующих проблемы социального контроля (Пеннок, Герт, Бейле, Вайнштейн, Вольф, Собель и др.), значительное место занимает категория принуждения. Эти социологи исследуют понятие принуждения, его социальную роль, пытаются доказать необходимость принуждения с помощью традиционной либерально-буржуазной демагогии об индивидуальной свободе и т. п. Говоря о принуждении как межличностном отношении, буржуазные социологи оставляют целиком невыясненным характер и тип принуждения. В их концепциях фигурирует лишь индивид, который стреми1ся заставить другого индивида поступать каким-либо определенным образом.
Принуждение характерно для любой власти, однако его место, роль и характер в различных общественно-экономических системах неодинаковы. В социалистическом обществе принуждение, например, играет не столько репрессивную, сколько регулирующую роль. Объектом принуждения здесь является лишь незначительное меньшинство, по тем или иным причинам нарушающее нормы социалистической законности и правила социалистического общежития. Поэтому принуждение в социалистическом обществе носит частный характер и по мере роста сознательности масс необходимость в нем будет уменьшаться.
Принципиально иной характер носит принуждение при капитализме. В. И. Ленин называл основным признаком власти в эксплуататорском обществе наличие особого аппарата для систематического насилия, принуждения44. В условиях общего кризиса капитализма 43 Международное Совещание коммунистических и рабочих партий, с. 78.
43 См. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 34, с. 133—134.
44 См. Ленин В. Я. Поля. собр. соч., т. 39, с. 68—69.
71


насилие и принуждение достигли громадных размеров. При этом речь идет о систематическом, постоянном и непрекращающемся насилии, осуществляемом меньшинством, интересы которого не только противоположны, но и прямо враждебны интересам подавляющего большинства населения.
3. Социальный контроль как способ управления «социальным конфликтом» и «социальным порядком»
При капитализме основная цель социального контроля состоит в том, чтобы подавлять все конфликты, создающие угрозу буржуазному истэблишменту и нарушающие статус-кво. Поэтому изучение социального конфликта составляет одну из центральных задач теоретиков социального контроля. Они ищут способы определения его структуры, характера, специфики, условии возникновения и т. п. Круг буржуазных авторов, исследующих эти вопросы, весьма широк (Эйнджелл, Арон, Блау, Кэплоу, Коулмен, Этциони, Уэстби, Тинберген, Эрскин, Айзенштадт и др.). Особое внимание они уделяют внутригрупповым, межгрупповым и межгосударственным конфликтам.
Социальный конфликт определяется ими как неотъемлемая черта общественной жизни, как вечный атрибут человеческих отношений. «Мы интересуемся, — пишет американский социолог Л. Крисберг, —• условиями, которые приводят к яростным схваткам. Мы хотим знать, что заставляет те или иные группы полагать, что их интересы несовместимы. Мы хотим знать, как отдельные группы добиваются справедливости. Мы интересуемся также, почему одни группы получают то, чего они добиваются, а другие нет. Мы хотим знать последствия конфликта для враждующих сторон и для большей системы, частью которой они являются, даже если эти последствия не предвиделись каждой из сторон или нежелательны для нее»45.
Первой среди важнейших особенностей социального конфликта буржуазные социологи считают степень осведомленности конфликтующих сторон о несовместимости их целей и интересов. Американские социологи Парк и 45 Kriesberg L. The Sociology of Social Conflicts. N. Y., 1973, p. 1.
72


Бэрджесс, например, писали: «Конфликт всегда является сознательным. Он вызывает самые глубокие эмоции, величайшую концентрацию внимания и усилий. Как соперничество, так и конфликт являются формами борьбы. Однако соперничество является безличным и постоянным. Конфликт является преходящим и личным»46. Это определение, данное еще в 20-х годах нашего столетия, почти дословно повторяется буржуазными исследователями и сегодня (Боулдинг, Дарендорф, Бернард и др.). Правда, эти авторы кроме субъективного «осознания» конфликта выделяют еще и ряд объективных условий, например, интересы конфликтующих групп, их реальное положение в общественной системе, условия, обеспечивающие достижение (или недостижение) каких-либо конфликтных целей 47.
Следующей важнеГгшей особенностью социального конфликта является роль в нем эмоций и чувств людей, участвующих в конфликте. Глубина чувств зависит от того, насколько конфликтные стороны преданы целям, которые они преследуют, а также от средств, которыми онь пользуются для достижения этих целей. Стороны, участвующие в конфликте, могут прибегать (а могут и не прибегать) к принуждению по отношению друг к другу, утверждают буржуазные социологи. Некоторые из них даже считают, что социальный конфликт следует ограничить темп случаями, когда индивиды взаимодействуют непосредственно, например убивают или наносят травмы своим противникам или же угрожают им физической расправой 48.
Третьей особенностью социального конфликта, выделяемой буржуазными социологами, является степень его институционализации. Регулирование тем или иным конфликтом зависит от конкретной ситуации и предполагает набор правил и средств, способных заставить враждующие стороны, при казалось бы несовместимых интересах, принять компромиссное решение.
Цель регулирования и контроля состоит, во-первых, в том, чтобы направить конфликт по нужному пути; во-вторых, в том, чтобы осуществлять контроль ненавязчиво, тонко, чтобы стороны, втянутые в конфликт, 46 Цит. по: там же, с. 4.
47 Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stuttgart, Calif., 1959, p. 17—29.
Там же, с. 6—7,
73


не замечали, что их действиями управляют извне. Буржуазные социологи в данном случае умалчивают о важнейшем обстоятельстве — в капиталистическом обществе субъектом такого «регулирования» выступает правящий класс, поэтому «регулирование» всегда происходит в его интересах.
Четвертой особенностью конфликта объявляется его «чистота», определенный уровень конфликтности во взаимоотношениях сторон. Как считает Крисберг, у конфликтующих сторон всегда есть какие-либо общие интересы, которые создают почву для сотрудничества и взаимодействия. Поэтому «пропорции» конфликтных состояний по отношению к состояниям сотрудничества бывают различны. В «чистом» виде конфликты выступают не столь уж часто 49. При таком конфликте каждый из участников стремится полностью удовлетворить свои требования и оставить противника ни с чем («с нулем»). Но конфликт как раз и отличается тем, что ни одна из сторон не может получить все, что она желает, поэтому противоборство продолжается. На каком-то этапе становится ясно, что «чистый» конфликт не дает результата и тогда, утверждает Крисберг, противоборство сменяется сотрудничеством.
Что касается управления социальным конфликтом, то буржуазные социологи делают вывод, что очень часто самый благоприятный исход конфликта заключается не в победе одной из враждующих сторон, а в их полном истощении, когда компромисс является для них более выгодным, чем продолжение противоборства.
Благоприятным считается такой исход социального конфликта, который максимально удобен существующей социальной системе.
Остроту социального конфликта, по их мнению, определяет «неравенство сил», участвующих в нем. Они оговариваются, что понимают «силу» сугубо конкретно— как объем ресурсов и потенций, которыми располагает каждая из противоборствующих сторон. В каждом конкретном случае «неравенство сил» будет зависеть от условий протекания конфликта. Каждая из сторон несет определенные потери в конфликте, объем которых зависит как от методов и средств* принуждения, применяемых каждой из сторон, так и от количества Kriesberg L The Sociology of Social Conflicts, p. 7.
74


ресурсов, которыми они располагают. Методы и средства принуждения, а также ресурсы той или иной конфликтной группы в свою очередь определяются важностью проблем, ставших предметом конфликта. При этом сторонам, участвующим в конфликте, бывает чрезвычайно трудно определить свою силу. «Следовательно, — говорит в этой связи Крисберг, — необходим прямой повод или конфронтация, для того чтобы стороны могли оценить свою относительную силу и ценность той проблемы, из-за которой они вступили в конфликт» 50.
Подобная анатомия конкретного социального конфликта содержит положительные моменты. Буржуазная социология накопила обширный инструментарий решения конкретных конфликтов, определения частных конфликтных ситуаций, которым широко пользуются правящие группы буржуазии.
При исследовании социальных конфликтов высказываются многочисленные точки зрения об их причинах, анализируются самые различные аспекты общественной жизни и их влияние на социальные конфликты, рассматриваются многочисленные понятия: «конфликт вообще», <прО1Пвники» в конфликте, личная и безличная основы конфликта, скрытые и открытые конфликты, проблемы поощрения, вознаграждения и принуждения конфликтующих сторон, диадические, триадические, взаимные и не- вваимные, стратегические и нестратегические и прочие конфликты51. Но глубинные причины, служащие объективной основой всей конфликтности и противоречивости общественного процесса при капитализме, остаются не раскрытыми.
В работах буржуазных социологов нет даже попыток вскрыть основу всех социальных связей и взаимодействий, всех социальных конфликтов капиталистического общества, в котором социальные антагонизмы носят неразрешимый и хронический характер. В связи с этим уместно привести слова В. И. Ленина, который писал: <.. .кто берется за частные вопросы без предварительного решения общих, тот неминуемо будет на каждом шагу бессознательно для себя «натыкаться» на эти общие вопросы. А натыкаться слепо на них в каждом частном Б0 Там же, с. 11.
51 The Structure of Conflict. N. Y.—L„ 1970, p. 1—42, 69—105, 113—152.
75


случае значит обрекать свою политику на худшие шатания и беспринципность»52. Решение общего вопроса в данном случае означает ликвидацию отношений господства и подчинения, составляющих основу буржуазного общества, порождающих нескончаемую вереницу конфликтов.
Субъективистская позиция в истолковании социаль ных конфликтов дополняется концепцией врожденности, антропологической «заданности» всех оценочных критериев конфликтов. По этому поводу социолог Р. Ардри пишет: «Мы поступаем так, а не иначе в силу нашей прошлой эволюции, а не нашей настоящей культуры, и поведение наше в той же мере является нашим видовым признаком, в какой им является наша берцовая кость... Если мы защищаем право на нашу землю или суверенитет нашей страны, то делаем мы это по причинам столь же внутренним, столь же неистребимым, что низ- шие животные»53. Процесс возникновения и развития конфликтов они представляют как «естественное» противоборство «традиции и модернизма», постоянно нарушающее или пытающееся нарушить порядок г°щей. «Конфликт, — пишет американский социолог Р. Нис- бет, — это всегда противодействие между группами диаметрально противоположных ценностей: с одной стороны, иерархией, общностью, традициями и священным смыслом жизни; с другой стороны, эгалитаризмом, индивидуализмом, секуляризмом, позитивными правами и рациональными способами организации» 54. Эти две группы конфликтных ценностей будто бы определяют все развитие «западного общества» с конца XIX столетия и до наших дней. Они служили и служат, говорит Нис- бет, главными силами, стимулирующими развитие этого общества.
В последнее десятилетие многие буржуазные социологи видят главную причину всех негативных явлений в экономической, социальной и политической жизни современного капитализма в повышении темпов общественного развития. Этот процесс, по их мнению, обостряет состояние отчуждения, приводит к росту «социальной напряженности», социальной патологии — преступности, наркомании, коррупции, алкоголизма и т. д. Дей53 Ленин В, И, Поли. собр. соч., т. 15, с. 368.
53 Ardrey R. The Territorial Imperative. N. Y., 1965, p. 5.
64 Nisbet R. A. Tradition and Revolt. N. Y., 1968, p. 4.
76


Ствительно, ускоренные темпы общественного развития приводят к обострению антагонизмов между объективными потребностями развития производительных сил и капиталистическими производственными отношениями.
Нельзя сказать, что правящая элита капиталистических стран не пытается восстановить утраченное равновесие. Напротив, сейчас, как никогда ранее, буржуазия ведет интенсивный поиск новых форм социальной организации, новых методов контроля и манипуляции. Социал-реформизм, политика соглашательства, маневрирования, заигрывания с оппозиционными силами, и в первую очередь с рабочим классом, стали одним из ведущих признаков буржуазной социальной политики'.
Надо признать, что меры социального контроля, разрабатываемые буржуазными идеологами, подкрепленные довольно активной деятельностью социал-реформистов, позволяют буржуазии сохранить господствующее положение. Однако это достигается ценой постоянного роста социальной напряженности, обострения социальных конфликтов. В связи с этим буржуазные социологи ставят задачу доказать, что «социальный порядок» наиболее благоприятен для всех общественных групп, для всех индивидов, поэтому необходимо избегать социальных конфликтов.
Обосновывая предпочтительность социального порядка, ряд буржуазных социологов (Данкан, Алави, Эптер, Бейли, Бэнкс, Белшо, Даль, Дарендорф) выдвинули, например, концепцию, согласно которой социальный порядок возникает и существует в результате коммуникации основных символов поведения и действий индивидов. Эти символы служат основой самосознания людей. Их задача — создавать социальный порядок с четкой социальной структурой зависимости и подчинения, с хорошо развитой социальном иерархией.
Мы начинаем с указания на то, разъясняет буржуазный социолог X. Данкан, что в каждой группе должны быть выше- и нижестоящие индивиды, иначе группа не сможет существовать. Группа должна постоянно вербовать новых членов, распределять власть, определять пути перехода с одной социальной позиции на другую, устранять старых и неспособных членов, устанавливать условия разрешения конфликтов, которые были бы приемлемы для всех. Для подтверждения этой позиции он приводит примеры из жизни животных. «Зоологи, изу77


чающие «-социальную» жизнь животных, говорят нам, — пишет он, — что организация... определяет эффективность как группы, так и индивида. Организованные стаи кур, в которых каждая птица «знает свое место» и достаточно охотно «соглашается» с определенным социальным статусом, производят и кладут больше яиц, чем птицы, статус которых не ясен, а группа ведет нескончаемый спор по вопросу о ранге» 55.
В этой связи вполне уместен вопрос: чем отличается социальный статус одной курицы в стае от другой? И кто в данном случае устанавливает иерархию: сами птицы в результате «нескончаемого спора по вопросу о ранге» или человек, определяющий несушек по различным насестам и тем самым кладущий конец их «спору о рангах». Хотя уровень подобного рода исследований социального порядка и социального конфликта в буржуазной общественной науке достаточно ясно говорит сам за себя, мы вынуждены остановить на нем свое внимание, так как он весьма показателен как с точки зрения моды на «зоологическое» объясш ше социальных процессов, так и с точки зрения существа представлений буржуазных социологов об обществе.
Буржуазные социологи крайне непоследовательны в объяснении социального порядка, пользуются то одним, то другим приемом попеременно: когда им надо обосновать «вечность» капитализма, они прибегают к тезису о «естественности» свойственного ему социального порядка, когда они пытаются оправдать его классово антагонистическую структуру, они говорят о том, что каждый индивид сам выбирает тот или иной социальный статус. «Социальный порядок, — пишет английский социолог Б. Джесап, — является переменным признаком общества. Он существует в той мере, в какой социальные институты функционируют в мирном сосуществовании... Порядок предполагает всего лишь признание институтов данного общества...»56 Иначе говоря, социальный порядок означает признание существующего положения вещей таким, каково оно есть, без всякой попытки изменить его. Хотя Джесап утверждает, что в основе социального порядка лежит экономический интерес, который оп55 Duncan Н. D. Communication and Social Order. London- Oxford—New York, 1970, p. 254.
56 Jessup B. Social Order, Reform and Revolution. L., 1972, p. 6.
78


ределяет его «культурные признаки», однако экономический интерес он трактует как внеклассовый.
Джссап не отрицает конфликтов, изменений, реорганизации социальной структуры, свойственной тому или иному социальному порядку. Все дело, однако, в том, утверждает он, чтобы эти явления не нарушали социального порядка, а там, где это возможно, и укрепляли его. Задачу социологической теории он видит в определении тех условий, которые содействуют или мешают поддержанию социального порядка. «Социальный порядок совместим не только с насилием и конфликтом, но и с социальным изменением, — пишет Джесап. — Стабильность социального порядка вполне может зависеть от постоянной реорганизации сложившихся институтов и их обновления. Однако в равной мере социальное изменение может привести и к нарушению мирного сосуществования внутри социального порядка. Если мы хотим создать общую теорию социального порядка, реформы и революции, нам надо исследовать те условия, в которых социальные изменения мешают социальному порядку или укрепляют его» 57.
Что касается социального изменения, то оно влияет на социальный порядок посредством реформы и революции, говорит Джесап. Реформа — медленное изменение, направленное на улучшение существующего социального порядка, а революция — резкий, насильственный взрыв, уничтожающий этот порядок. По Джесапу, социологическая теория должна всячески содействовать реформе и ограничивать возможность революции. В идеальном обществе воплощен такой тип социального порядка, при котором люди безоговорочно подчиняются социальным институтам: «Мы преданы обществу, в котором у людей нет претензий к социальным институтам...»58
Но в буржуазном обществе большинство населения лишено реальной возможности высказать свое недовольство его социальными институтами. Система буржуазной парламентарской демократии порождает массовый абсентеизм населения, когда в избирательных кампаниях участвует фактически меньшинство населения. Так, в США в 1976 г. в первичном туре президентских выборов участвовало лишь 73 взрослого населения страны.
57 Там же, с. 6.
68 Там же, с. 71.
79


Авторы буржуазных социологических концепций признают необходимость совершенствования капиталистического социального порядка, «разумность» распределения благ и власти, «рациональной» социальной иерархии, контроля над власть имущими. Однако они нигде не объявляют о том, что они понимают под «разумным» распределением благ, «рациональной» социальной иерархией. Говоря о необходимости справедливой системы вознаграждения, они умалчивают о том, как ее организовать, а главное — как воплотить в жизнь.
Подобное понимание социального порядка характерно для многих буржуазных социологов (Дьюбин, Эпштейн, Гур, Этциони, Матца, Чарли и др.). Классовая направленность их взглядов несомненна: единственный социальный порядок, который устраивает буржуазных социологов, это буржуазный социальный порядок. Все, что способствует его сохранению, объявляется ценным и истинным, все что ему угрожает, — нежелательным и ложным.
Развитие производительных сил капитализма создает объективные материальные предпосылки социализма. Дальнейшее развитие производительных сил требует коренных социальных преобразований буржуазного общества. Однако капиталистические производственные отношения серьезно тормозят реализацию этих возможностей. «Научно-техническая революция ускоряет процесс обобществления экономики,— говорится в Итоговом документе международного Совещания коммунистических и рабочих партий, состоявшегося в Москве в 1969 г., — в условиях господства монополий это ведет к воспроизводству социальных антагонизмов в еще больших масштабах и с еще большей остротой. Не только обостряются все прежние противоречия капитализма, но и порождаются новые. Это — прежде всего противоречие между необычайными возможностями, открываемыми научно-технической революцией, и препятствиями, которые капитализм выдвигает на пути их использования в интересах всего общества, обращая большую часть открытий науки и огромные материальные ресурсы на военные цели, расточая национальные богатства. Это — противоречие между общественным характером современного производства и государственно-монополистическим характером его регулирования. Это — не только рост противоречия между трудом и капиталом? но и 80


углубление антагонизма между интересами подавляю- щего большинства нации и финансовой олигархией»59.
4. Понятия «социальная система» и «свобода»
Создавая теорию социального контроля, буржуазные идеологи большое внимание уделяют такому понятию, как «социальная система». Т. Парсонс определяет социальную систему как часть системы действия, представляющую собой компонент реальной действительности («эмпирическая организация»), и как теоретическую концепцию. «Эмпирическая организация» — норма системы, благодаря которой она становится самоподдер- жпвающей и самодостаточной. Высшим типом социальной системы, которая отвечает функциональным требованиям долгосрочной устойчивости и выживания, является общество в целом. «Для жизни общества не является необходимым, — считает Парсонс, — чтобы оно было в какой-то мере взаимосвязанным с другими обществами. Оно должно лишь содержать все структурные и функциональные основы системы, действующей самостоятельно» 60.
Такая социальная система, по мнению Парсонса, будет цельной, в то время как всякая другая система (например, биологическая) будет «частичной». Социальная система у Парсонса всегда выступает как система взаимодействия индивидов, отличающихся определенной структурой ролей и функций, общностью типов ценностных ориентаций и установок. Объединение индивидов в ту или иную социальную систему представляется Парсонсу как взаимодействие, «взаимоперемешанность» ценностных ориентаций и стереотипов поведения, а социальный контроль способствует этому объединению. По его мнению, социальный контроль позволяет добиваться «коллективной солидарности», которая не только сохраняет социальную систему в целом, но и дает возможность индивидам — членам этой системы — оценивать свои действия. В свою очередь эти действия могут или способствовать интеграции индивидов, или мешать ей. При этом члены социальной системы, по убеждению ПарсОн59 Международное Совещание коммунистических и рабочих партий, с. 297—298.
60 Parsons Т, The Social System. N. Y„ 1959, p. 19,
81


са, должны применять санкции к тем индивидам, действия которых мешают объединению61.
«Коллективная солидарность», по Парсонсу, выступает как выражение кастовости. Он оправдывает классовую поляризацию антагонистического общества. «Только тогда система действий подразумевает солидарность. .. — пишет Парсонс, — когда многие ее члены определяют одни действия как необходимые в интересах сохранения целостности самой системы, а другие — как несовместимые с данной целостностью. В результате этих действий появляются санкции. Такая система будет называться «коллективностью». Коллективная организация предполагает постановку «вопроса о доверии»: являетесь ли вы одним из нас или нет? Ваш ответ будет зависеть от отношения к такому вопросу»б2.
«Коллективная солидарность», по Парсонсу, поддерживается с помощью энергичных методов: от индивида требуется не только «признание» необходимости соблюдать целостность социальной системы, по и совершенно конкретные практические шаги по поддержанию зтой целостности. Поддерживать целостность социальной системы становится уже институциональной обязанностью, на основе которой распределяются социальные роли и ожидается определенная отдача от этих ролей. «Всякая роль, — говорит Парсонс,— как только она становится институционализованной, предполагает систему обязанностей, во всяком случае членство по крайней мере в одной из коллективностей» 63.
Каждая социальная роль предусматривает исполнение индивидом конкретных социальных функций и обязанностей. Это ясно. Но как система ролей, так и система вытекающих из них обязанностей в классово антагонистическом обществе контролируется классом — собственником средств производства. Сам господствующий класс не изобретает, разумеется, социальных ролей произвольно. В них находит выражение система производственных отношений, вырастающих на базе исторически конкретной формы собственности на средства производства. Но в классово антагонистическом обществе класс, осуществляющий господство, стремится конт61 Там же, с. 97.
62 Там же.
63 Там же, с. 98.
82


ролировать все‘Социальное роЛй в целях сохранения своего положения.
«Анализ процессов в социальной системе, противостоящих антисоциальным тенденциям, а также исследование условий, в которых данные процессы имеют место»64, и составляют, по Парсонсу, предмет теории социального контроля. Его задача состоит в том, чтобы обнаруживать и выявлять те стороны и аспекты социальной действительности, которые нежелательны, и восстанавливать равновесие и стабильность в тех случаях, когда они нарушаются.
Буржуазные социологи, анализируя капиталистическую социальную систему, стремятся не только определить ее специфику и характер, но и выявить причины аномии, стресса, которые появляются в процессе ее функционирования. Значительная (если не большая) часть буржуазных теорий социального контроля посвящена проблеме социальной дисфункции, стресса, катастрофы, распада. Интерес к этим явлениям со стороны буржуазных социологов особенно усиливается в периоды обострения общего кризиса капитализма. Катастрофы или распад социальной системы наступают в тот момент, утверждают они, когда индивидуальные и коллективные действия, которые в обычных условиях вполне предсказуемы и обладают четкой структурой, теряют четкость, определенность и становятся непредсказуемыми под влиянием внешних или внутренних сил. «Все, что мешает группам, — пишет американский социолог Ч. Лумис, — будь то семья, профсоюз, община или другая организация, выполнять их функции, можно считать катастрофой» 65.
Буржуазные социологи выделяют «внутренние» и «внешние» силы в качестве причин социальных катастроф и распада, однако они избегают их исследовать. Они всецело заняты «анатомией» катастроф и распадов: различают их по длительности и пространственно-временным признакам (краткосрочные, долгосрочные, локальные, общенациональные и пр.), по интенсивности (концентрированные, рассеянные), по этапам развития (предкатастрофа, катастрофа, посткатастрофа и т. д.). На основе этих характеристик они строят многочислен64 Там же, с. 297.
65 Loomis С. Р. Social Systems. Essays in their Persistence and Change. New York—London—Toronto, 1950, p. 130.
83


ные системы классификаций, которые затем используют при анализе поведения индивидов и социальных групп. Так, они утверждают, что на стадии предкатастрофы все элементы социальной системы функционируют еще нормально: «Отцы семейств ведут себя подобающим образом, полицейские, пожарники, министры и священники действуют в пределах своих функций и социальных границ. И только на втором этапе — собственно катастрофы— действия у ряда элементов этой структуры нарушаются. Катастрофа будет минимальной, если эти элементы умеют сохранить свои социальные функции. Интенсивность катастрофы обратно пропорциональна числу подсистем, сохранивших свои функции: она тем обширнее, чем меньше число подсистем сохраняет нормальное функционирование»66.
Говоря о катастрофах и распадах, буржуазные социологи создают программу действий для их преодоления и контроля. Согласно Ч. Лумису, такая программа должна включать познание, чувствование, достижение, стандартизирование и нормирование, разделение функций, контролирование, санкционирование, общее упорядочение, условия социального действия 67 68.
По умению предугадывать и определять катастрофы и распады и по характеру борьбы с ними Лумис различает два типа общества: общество, которому свойственно фаталистическое предчувствие неизбежности катастроф и которое поэтому мало склонно к познанию характера этих катастроф, и общество, пытающееся контролировать социальную среду. Однако максимальное внимание Лумис и другие социологи, призывающие к познанию характера катастрофы, уделяют проблеме поисков ее преодоления.
Буржуазные социологи пишут о «предчувствии» приближающейся катастрофы, которое, по их мнению, способно мобилизовать индивиды и социальные группы на ее ликвидацию или позволит им приспособиться, адаптироваться к ней. «Первоначальный шок или «застывание», — говорит Лумис о предчувствии катастрофы, — часто является периодом ориентации в новой ситуации и адаптации к ней» Б8. В этой связи приводится множество примеров, свидетельствующих о мобилизующей силе 66 Там же, с. 130—135.
67 Там же, с. 136—163.
68 Там же, с. 137.
84


эмоционального предчувствия катастроф. Контроль Над эмоциональным напряжением может стать фактором контроля над самой катастрофой. Буржуазные социологи утверждают, что на стадии предкатастрофы каждая из социальных групп преследует свою собственную цель, использует доступные ей средства. На этом этапе редко какая из социальных групп или подсистем отдает себе отчет о взаимосвязи и зависимости се интересов и целей от интересов и целей других групп G9.
На этапе катастрофы индивиды и социальные группы, составляющие социальную систему, быстро обнаруживают общность интересов, единство в поисках спасения. При этом любые действия хороши, если они способствуют выживанию. Что касается остальных принципов контроля социальной системы над катастрофами и распадом, выдвинутых Лумисом, то он им также д ст идеалистическую интерпретацию.
При рассмотрении вопроса о функционировании социальной системы буржуазные теоретики снова обращаются к проблеме социального контроля и индивидуальной свободы при капитализме. Вопросы о том, как соотносятся между собой индивидуальная свобода и социальный контроль, стали интенсивно исследоваться буржуазными социологами начиная с середины пятидесятых годов. Подобно своим предшественникам эпохи восходящего капитализма современные буржуазные социологи определяют индивидуальную свободу как «отсутствие ограничений воле и активности личностей»69 70. Правда, это определение сопровождается рядом весьма существенных оговорок. «Учитывая социальный характер человека, — пишет Т. И. Кук, — подобное отсутствие ограничений не может, разумеется, быть абсолютным. Чтобы человеческое существо функционировало с достаточной эффективностью, необходим широкий социально-правовой контекст, как ограничивающий, так и усиливающий свободу»71.
В основу современной буржуазной концепции индивидуальной свободы положена «доктрина ответственности», 69 Loomis С. Р. Beeglep. Rural Sociology: the Strategy of Change. Englewood Cliffs. N. Y., 1957, p. 116.
70 Cook T, I. Individual Liberty Today. Challenge and Prospects. — Freedom and Control in Modern Society. Toronto — New York—London, 1954, p. 179.
71 Там же.
85


согласно которой в человеке рациональное начало преобладает над иррациональным, моральное — над аморальным, а в целом его поведению свойственны сбалансированность и сдержанность. «Предоставленные сами себе люди сделают неправильный выбор», — утверждает Кук. Чтобы избежать этого, необходимо «предотвращать» аморальные, асоциальные и иные «злые» склонности у людей с помощью организации, сотрудничества, контроля. «Понятия индивидуальной свободы, ответственности и конституционной демократии как ограниченного управления, — заявляет он, — в качестве одного из своих компонентов предполагают моральный риск во имя развития личности и поэтому право на то, чтобы рисковать» 72.
Говоря о соотношении индивидуальной свободы и социальных условий, буржуазные социологи считают, что поведением индивида необходимо умело балансировать: ограничения надо сочетать со свободой риска, инициативы. Подобное балансирование, по их мнению, полностью зависит от действующих индивидов и происходит в масштабах всего общества. Действующие индивиды, сталкиваясь друг с другом, «познают» необходимость координировать свои действия с действиями других людей и благодаря этому, мол, вырабатывают коллективные, социальные правила и границы индивидуальной свободы. Социальные границы индивидуальной свободы, по мнению буржуазных социологов, возникают спонтанно и лишь для того, чтобы действия одного индивида не наносили вреда другому.
Как видно, буржуазные социологи в корне извращают природу социальных отношений. Они игнорируют тот важнейший факт, что эти отношения формируются на объективной материальной основе, определяются характером господствующих в обществе производственных отношений. Свобода личности также зависит от типа общества, от уровня его экономического, политического и духовного развития. Ее нельзя представить как результат произвольной деятельности людей. В основе подлинно научного решения проблемы свободы и необходимости лежит признание объективной необходимости. Чем полнее и глубже познаются обществом объективные законы его развития, тем более осознанной и свободной становится деятельность человека в обществе.
72 Там же, с. 181.
86


«Свобода воли, — писал Энгельс, имея в виду свободу индивидуального поведения, — означает, следовательно, не что иное, как способность принимать решения со знанием дела. Таким образом, чем свободнее суждение человека по отношению к определенному вопросу, с тем большей необходимостью будет определяться содержание этого суждения; тогда как неуверенность, имеющая в своей основе незнание и выбирающая как будто произвольно между многими различными и противоречащими друг другу возможными решениями, тем самым доказывает свою несвободу, свою подчиненность тому предмету, который она как раз и должна была бы подчинить себе. Свобода, следовательно, состоит в основанном на познании необходимостей природы [Naturnotwendigkeitcn] господстве над нами самими и над внешней природой; она поэтому является необходимым продуктом исторического развития»73.
Понимание свободы как познанной необходимости нс имеет ничего общего с упрощенным представлением об индивидуальной свободе как добровольном согласовании индивидуальных действий людей. Познание исторической необходимости детерминировано уровнем развития производительных сил и типом общественных отношений, складывающихся в процессе производственной деятельности на основе определенной формы собственности на средства производства.
Буржуазные социологи, придерживающиеся концепции «договорного типа» свободы, говорят не о том, как индивидам «удается» согласовывать свои нужды и интересы, а о том, почему им не удается достичь этого. Дело в том, утверждают они, что у индивидов, кроме стремления согласовывать свои интересы, есть еще и «импульс к господству», желание покорять, подавлять других индивидов. Кроме того, добавляют они, поведению человека свойственны иррациональность, безотчетность, стихийность, которые представляют собой серьезную угрозу свободе личности. Согласно этим «аргументам», ограничение свободы необходимо как противовес «импульсу господства» и иррационализму индивидуального поведения. Они избегают прямо говорить о том, что стремление к господству и иррационализм порождены социально-классовым неравенством капиталистического общества.
78 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 116.
87


Ряд буржуазных теоретиков социального контроля (Зингер, Грин, Хаар, Макферсон, Бакрач, Бидау и др.) все виды обязанностей в обществе делят на две группы — правовые и моральные. Свобода, демократия, повиновение обусловливаются лишь моральными нормами.
Что касается правовой необходимости, то здесь все представляется им более или менее ясным: индивид должен (вынужден) выполнять требования правовых норм. Неповиновение рассматривается ими как антисоциальное поведение и должно караться с помощью системы мер, отработанной и используемой обществом в подобного рода случаях: против индивида будут применены санкции, которые отрицательно повлияют на его материальное положение, социальный статус, престиж.
Понятие моральной необходимости, по мнению буржуазных социологов, является менее определенным. Тем не менее они все чаще используют это понятие для выражения универсальных принципов, регулирующих индивидуальное поведение. Моральная необходимость — индивидуальное представление о добре и зле, готовность применять это представление в качестве нормы поведения к другим индивидам и к самому себе, утверждают они 74 * *.
В моральной необходимости буржуазные социологи выделяют политическую необходимость, которую рассматривают как готовность индивида соблюдать закон. Во всех случаях необходимость понимается ими как определенное состояние сознания, как продукт интерпретации индивидом каких-либо норм, принуждающих его к действию. Необходимость (правовая, моральная, политическая), говорят они, так или иначе выступает как желание, намерение индивида.
Следует отметить, что историческая необходимость так или иначе проявляется в деятельности активного субъекта. «В природе (поскольку мы оставляем в стороне обратное влияние на нее человека), — писал Энгельс, — действуют одна на другую лишь слепые, бессознательные силы, во взаимодействии которых и проявляются общие законы. Здесь нигде нет сознательной, желаемой цели: ни в бесчисленных кажущихся случай- 74 Singer Р. The Triviality of the Debate Over «Is — Ought» and
the Definition of «Moral». — «American Philosophical Quarterly»,
1973, № 1, vol. 10, p. 9—11.
85


костях, видимых На поверхности, ни в окончательных результатах, подтверждающих наличие закономерности внутри этих случайностей. Наоборот, в истории общества действуют люди, одаренные сознанием, поступающие обдуманно или под влиянием страсти, стремящиеся к определенным целям. Здесь ничто не делается без сознательного намерения, без желаемой цели»75.
Как показал марксизм, желания, цели, устремления, ошибки и заблуждения людей опосредованы внешними условиями — экономическими, социальными и природными. В. И. Ленин в этой связи подчеркивал, что «законы внешнего мира, природы... суть основы целесообразной деятельности человека» 76. Историческая деятельность человека непрерывно открывает новые закономерности природы и общества.
Капиталистическая общественно-экономическая система, основанная на частной собственности на средства производства, на классовом неравенстве и антагонизме, не предоставляет социальной свободы большинству населения, обреченному на эксплуатацию. Достижение подлинной свободы возможно лишь в обществе, ликвидировавшем господство частной собственности, социально-классовые антагонизмы и эксплуатацию. Движение к этой свободе предполагает, как известно, революционную замену капитализма коммунизмом. Что касается идейно-теоретических изысканий буржуазных социологов, то они направлены на то, чтобы это движение замедлить, а поэтому они несовместимы с подлинной свободой и глубоко враждебны ей.
5. «Социальное изменение» и социальный контроль
Подавляющее большинство буржуазных социологов отрицают закономерности становления и развития общественно-экономических формаций. Они предпочитают говорить об эволюционной смене приблизительно равноценных типов общества. Они считают, что общество — это постоянно изменяющаяся система, в которой непрерывно возникают новые и отмирают устаревшие элементы. Хотя по своему существу система остается прежней, говорят они, процесс изменения вносит в ее внутреннюю и внешнюю структуру определенные поправки. * 78
75 Маркс К., Энгельс Ф, Соч., т. 21, с. 305—306.
78 Ленин В. И. Полн. бобр, соч., т. 29, с. 169.
89


бесь комплекс эТих изменений они отражает понятием «социальное изменение», которое считают важнейшей категорией теории социального контроля. Начиная с 40-х годов в буржуазной социологии господствовала функциональная теория социального изменения, авторами которой являются Т. Парсонс, Р. Мертон, Р. Нис- бет. Сторонники этой теории различают два вида изменений: изменение социальной системы и изменение в самой системе. И те и другие изменения, согласно этой теории, ориентированы на поддержание равновесия в обществе 77 78.
Созданная сторонниками функционализма теория социального действия исследует в первую очередь феномен «пристрастных интересов» (vested interests), проявляемых индивидами и социальными группами в процессе действия. В этих интересах и выражаются потребности и нужды, которые характеризуют индивиды и отличают их друг от друга. Удовлетворение «пристрастного интереса», утверждает Парсонс, всегда создает определенное напряжение в социальной системе, ибо одни интересы удовлетворяются полнее, чем другие (а то и вообще за счет других). Это неизменно напутает сложившееся равновесие в социальной системе, что и служит движущей силой социального изменения. Оно должно преодолевать известное сопротивление подобной переделке и со стороны самой системы 78.
Существуют, конечно, признает Парсонс, и такие виды социального изменения, осуществление которых не требует определенного сопротивления. В качестве одного из примеров он называет научные исследования, которые увеличивают объем знаний, не создавая при этом ситуаций, требующих преодоления сопротивления 79,
Как Парсонс трактует природу «пристрастного интереса»? Он не связывает его с определенными классовыми интересами того или иного общества. Признав, что ключом к определению природы социального изменения служит «пристрастный интерес», он тут же уходит от этой проблемы, уделяя основное внимание «внутренним источникам» социального изменения. Он видит эти источники, например, в определенных «культурных ориентациях» (куда входят научные и религиозные идеи), в 77 Parsons Т. The Social Systems, р. 480—482.
78 Там же, с. 487—490,
79 Там же, с. 492.
90


генетической структуре индивидов, в изменении окружающей среды и т. д.
Парсонс отказывается от исследования природы источников и движущих сил социального изменения. Он предлагает поэтапную фиксацию фактов внешних проявлений социального изменения:
1) описывать в точных и строгих терминах первоначальное состояние системы, в которой обнаруживается какое-либо социальное изменение; 2) необходимо изучать признаки реально наступившего социального изменения в отдельных элементах системы. Это дает возможность довольно успешно исследовать и специфические особенности социальной системы, чтобы определить, какие из особенностей можно устранить в процессе социального изменения, а какие оставить. С помощью полученной информации можно затем контролировать отдельные аспекты социального изменения, укреплять одни «пристрастные интересы» и ослаблять другие80.
Как видно, сторонники функциональной теории социального изменения не желают выявлять истинную природу изменения общественных процессов. Детальное, технически тгУчное описание проявлений социальных изменений, за которое ратуют функционалисты, имеет определенный классовый смысл: оно становится основой для конкретных программ социального контроля, которые составляются уже не буржуазными социологами, а правительственными учреждениями, правлениями промышленно-финансовых корпораций — всем административно-исполнительским аппаратом государственно-монополистического капитализма. Характер эмпирических исследований, проводимых буржуазными социологами в период углубления общего кризиса капитализма, свидетельствует о том, что их цель заключается не в объективном изучении социальной реальности, а в отборе тех элементов, факторов, процессов, способных содействовать укреплению (или спасению) классового господства буржуазии.
Противоречие между прагматической ориентацией буржуазной социологической теории и ее неспособностью формулировать эффективные практические программы особенно явственно проступает в функциональной теории действия. Одним из центральных положений этой теории является тезис о том, что условием равно“ Там же, с. 495—496.
91


весия социальной системы служит эффективная программа действия. Однако на примере только что рассмотренной нами трактовки функционалистами социального изменения мы видим, что ни вопроса об истинности, ни вопроса об эффективности социального действия они не решают.
Только исторический материализм как единственно научная, общесоциологическая теория общества «указал путь к всеобъемлющему, всестороннему изучению процесса возникновения, развития и упадки общественно-экономических формаций, рассматривая совокупность всех противоречивых тенденций, сводя их к точно определяемым условиям жизни и производства различных классов общества, устраняя субъективизм и произвол в выборе отдельных «главенствующих» идей или в толковании их, вскрывая корни без исключения всех идей и всех различных тенденций в состоянии материальных производительных сил» 81.
В трактовке буржуазными социологами феномена общественного изменения четко проявляется их классовая позиция. Их теоретические изыскания направлены прежде всего на сохранение и укрепл- пие капиталистической системы. Поэтому задачу социального контроля они видят в том, чтобы свести к минимуму возможные последствия тех социальных изменений, которые могут подорвать буржуазную общественную систему. Устойчивость социальной системы они обычно истолковывают как высокую сопротивляемость культуры того или иного общества любому изменению82. Американский социолог У. Огбэрн считает, что обычно бывает гораздо легче использовать уже имеющиеся культурные традиции, чем создавать новые 83. Поэтому он настойчиво рекомендует искать пути использования старых культурных традиций и привычек и приступать к созданию новых лишь в том случае, когда старые уже полностью себя исчерпали. В целях сохранения существующей социальной системы он предлагает использовать и предвзятые интересы, и силу традиций, и привычки, и «социальное давление», и такие психологические приемы, как «забвение неприятного», ориентация на «желаемый результат» и т. д.
81 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 26, с. 57—58.
82 Ogburn W. Fixity and Persistence in Society. — Social Change. N. Y„ 1972, p. 50—51.
83 Там же, с. 64.
92


Важным средством защиты буржуазной социальной системы, по мнению Огбэрна, является «социальное давление». В повседневной действительности оно выступает как необходимость приспособления к определенным групповым стандартам. Огбэрн считает, что необходимость приспособления навязывается индивиду, группе с помощью принуждения. Конечно, признает он, «социальное давление бывает необходимо и для того, чтобы в периоды социальных изменений потребовать конформизма с новым, как это бывает в военное время или в случаях с фасонами, моделями одежды. Однако подобный групповой контроль («социальное давление». — И. А.) чаще всего используется для поддержания существующего порядка посредством уничтожения всяких отклонений от существующих условий и посредством ограничения всех желающих произвести радикальные изменения» 84.
Говоря о конформизме как эффективном способе сохранения социальной системы, Огбэрн делает ряд щекотливых выводов. Так, конформизм, по его мнению, означает, что одна социальная группа навязывает свои обычаи, привычки, нормы, стандарты поведения другой. «Конформизм находит выражение не только в подобных обычаях и привычках, — признает Огбэрн, — но и в социальных правилах, которые совершенно сознательно превращаются в законодательные акты, а отклонение от них предотвращают с помощью полиции, судов н исправительных учреждений»85.
Конечно, ни о социальном антагонизме, ни об отношениях господства и подчинения Огбэрн не говорит. Но, чувствуя, что эти выводы напрашиваются сами собой, он, чтобы избежать их, прибегает к расплывчатому понятию социального давления, которым он подменяет понятие социального контроля. Огбэрн объявляет социальное давление необходимым элементом общественной жизни. «Социальное давление, — пишет Огбэрн, — похоже на естественный отбор в биологии. Все представители какого-нибудь одного биологического вида или класса группируются вокруг данного типа или стандарта. Причиной такой группировки является то, что существует определенный тип адаптации. Отклонения от этого типа уничтожаются силами среды. Естественный 84 Там же, с. 64.
85 Там же, с. 65—70.
93


отбор формирует тип. Подобным же образом в социальных явлениях отклонению от типа мешают определенные социальные силы. Существует социальное давление, которое обеспечивает конформизм с определенным типом» 86.
Подход, свойственный Огбэрну, весьма типичен для буржуазной социологии: исследовать природу и особенности проявления социальных антагонизмов капиталистического общества ее представители избегают. Они ставят задачу или оправдать существование этих антагонизмов, или замаскировать их. Но лучшего способа оправдания, кроме как представить тот или иной общественный процесс «естественным», аналогичным какому- нибудь биологическому процессу, они не знают. Отсюда ведь легко перейти к оценкам того или иного социального состояния как «нормального» или «ненормального», естественного или неестественного. Так, Огбэрн говорит, что естественным состоянием цивилизации (какая при этом цивилизация имеется в виду, он не уточняет) является упорядоченность, стабильность, устойчивость структур, невысокие темпы социального изменения. Из этого вытекает уже знакомый вывод: сохранение существующего положения вещей пред почтительнее какого бы то ни было социального изменения.
В. И. Ленин очень метко охарактеризовал позицию буржуазных идеологов, в которой «не может быть и речи о том, чтобы смотреть на развитие общества как на естественно-исторический процесс... Мало того, не может быть речи даже и о развитии, а только о разных уклонениях от «желательного», о «дефектах», случавшихся в истории... вследствие того, что люди были не умны, не умели хорошенько понять того, что требует человеческая природа, не умели найти условий осуществления таких разумных порядков. Ясное дело, что основная идея Маркса о естественно-историческом процессе развития общественно-экономических формаций в корень подрывает эту ребячью мораль, претендующую на наименование социологии» 87. На разных этапах становления буржуазной социологической теории ее авторы представляли «фундаментальный порядок» по-разному. Но цель их оставалась неизменной: противостоять нежелательным для капиталистического общества изме86 Там же, с. 64.
87 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 1, с. 134,
94


нениям, создать комплекс средств и инструментов контроля над общественными процессами.
Часть буржуазных теоретиков в настоящее время интенсивно использует старые и создает новые социологические теории, подвергает пересмотру устоявшиеся социологические концепции. Так, в начале 70-х годов под огнем их критики оказалась функциональная теория социального изменения, безраздельно господствовавшая в буржуазной социологии 50-х и 60-х годов. Эти критики подчеркивают ограниченность данной теории, выражающуюся, по их мнению, в том, что сторонники этой теории слишком много внимания уделяют равновесию социальной системы и любое изменение представляют как нежелательное. Более того, в теории функционального анализа в целом игнорируется факт ускоренного общественного развития, характерного для нашего времениfte.
Функционалистов критикуют и за то, что они не способны дать научно обоснованное понятие социального изменения, что они слишком много говорят о «нормативном консенсусе» как главном условии достижения равновесия той или иной социальной системой. Английский буржуазный социолог Э. Д. Смит следующим образом подытоживает критику в адрес функционализма: «История и внутренняя структура функционализма мешают ему высказывать озабоченность или признавать полезность теории изменений. Доктрина, основанная на предпосылке, что части системы (социальной. — И. А.) являются взаимозависимыми и взаимосовместимыми или, во всяком случае, находящимися в постоянном приспосабливании друг к другу, оставляет мало места для учета именно тех исторических и структурных сил, которыми должна заниматься всякая гибкая теория изменений. Конечно, отдельные функционалисты способны на объяснение частных изменений, но это разовые объяснения, не связанные с концептуальной системой функционализма, общая тенденциозность и статичность которой мешает ей внести вклад в теорию социального изменения больший, чем несколько высокопарных банальностей» * 89.
w Smith A. D. The Concept of Social Change. A Critique of the Functionalist Theory of Social Change. London—Boston, 1973, p. VII—XI.
89 Там же, с. 2.
95


Ряд буржуазных социологов (Бендикс, Липсет, Беллах, Шилз, Смит, Мертон) видят способ преодоления ограниченности функционализма в возрождении эволюционизма, в «неоэволюционизме». С позиций неоэволюционизма нужно, по их мнению, оценивать всякое социальное изменение с помощью трех постулатов — дифференциации, реинтеграции и адаптации. Взятые вместе, они будто бы представляют собой необходимый понятийный инструментарий, -способный удовлетворить как критиков, так и сторонников функционализма.
Структурную дифференциацию общества буржуазные социологи считают фундаментальным постулатом неоэволюционистской теории -социального изменения. С помощью этого постулата они стремятся определить источник любого социального изменения и установить главные тенденции развития человечества. В свое врс- мя еще Э. Дюркгейм пытался объяснить социальную дифференциацию капиталистического общества исходя из разделения труда. Подобно его современным интерпретаторам из числа буржуазных социологов Дюркгейм избегал употреблять понятие классовой структуры общества. Для него, как известно, разделение труда являлось не только основой социальной дифференциации, но и объясняло все типы социальных структур.
Современные буржуазные социологи социальную дифференциацию общества рассматривают как самостоятельный организующий принцип социального изменения. Следствие выдается, таким образом, за основополагающую причину общественного процесса. «Целые группы институтов, убеждений, виды деятельности или социальные системы, существующие в пространстве и времени, — пишет Э. Д. Смит, — можно классифицировать в соответствии с характером и степенью их структурной дифференциации. В такой схеме роста цивилизации каждый член ряда представляет собой группу структурных условий, делающих возможным развитие институтов, взглядов, идей и т. д,, на все более высоком уровне. Все это происходит в процессе развертывания универсальной схемы развития. На каждом этапе роли, институты, убеждения «кристаллизуются» в определенный комплекс структурной организации, после чего становится возможным переход к новой стадии»90.
90 Там же, с. 16.
96


В данном случае мы имеем еще одну попытку представить социальное изменение как «естественный» процесс. С подобной интерпретацией социальных изменений мы уже встречались у Парсонса и Огбэрна. Однако между ними есть и существенные различия. Парсонс считал естественным лишь такое изменение, которое происходит на индивидуальном уровне или на уровне отдельных компонентов систем. Он полагал, что у социальной системы стремление к равновесию преобладает над ее стремлением к социальному изменению, благодаря чему создавалось впечатление, что сохранение системы несовместимо с социальным изменением. Огбэрн, наоборот, считал социальное изменение естественным признаком системы, но отождествлял его с биологическими изменениями.
Позиция Смита, который поддерживает идеи Огбэрна, более гибкая: социальное изменение — неотъемлемый элемент общественной системы, развитие обеспечивает поступательность в становлении социальных структур, переход низших в высшие. Эта позиция вроде бы идет гораздо дальше традиционной концепции структурного функционализма, предложенной Парсонсом: у последнего все элементы системы застыли в стремлении сохранить равновесие, структурная иерархия элементов не терпит их взаимного перехода; у Смита такой переход — условие динамики системы, одна из форм выражения социального изменения. Однако и Смит и Огбэрн кладут предел социальному изменению, видят его в «схеме роста цивилизации», означающей, что социальные системы развиваются по какому-то заранее заданному образцу.
Смит с 'итает, что «схема роста цивилизации» не выражает объективной закономерности развития, она есть идеальный проект, созданный действующими индивидами и социальными группами. Но такое толкование сразу же подводит к выводу, что в обществе, разделенном на социальные группы, будет властвовать та группа, которая занимает господствующие позиции в социальной и экономической областях.
Вывод этот Смиту, разумеется, не нужен, и задача у него прямо противоположная: скрыть межклассовую, межгрупповую борьбу в исследуемом им обществе. Поэтому он использует понятие «схемы роста цивилизации», чтобы показать предел возможностей социально4—679
97


го изменения, конечность социальной динамики, структурного изменения.
В итоге Смит приходит к тому же выводу, что и Парсонс: социальное изменение допустимо лишь в тех Пределах, в которых оно позволяет структурным элементам системы занять подобающие им места и сохранить устойчивость или равновесие. Неоэволюционизм оказывается фактически одним из вариантов структурного функционализма с той лишь разницей, что он более откровенно пропагандирует «западную», т. е. капиталистическую, модель развития, которой, по мнению его представителей, должны придерживаться большинство стран мира. «В конечном итоге, — пишет Смит, — западное развитие обеспечивает полезную модель для незападных государств. Несмотря на временные «отклонения», универсальная тенденция (развития по «западному типу». — И. Л.) в конце концов утвердится; между тем мы можем использовать эту модель для расположения обществ по иерархии типов и этапов»91.
Следующим постулатом неофункционалистской концепции социального изменения является реинтеграция. Если дифференциация наберет слишком высокие темпы, рассуждают буржуазные социологи, она может развить такую инерцию, которая выведет ее за пределы управляемости, что приведет к разрыву существующих социальных связей и структуры, а затем — к нарушению функционирования социальных ролей и к распаду социальной системы.
Спасти систему от распада может реинтеграция: возвращение утерянного равновесия, восстановление взаимодействия структурных элементов и иерархии. Американский социолог Н. Смелзер, рассматривая дезинтеграцию отдельных элементов социальной системы и их последующую реинтеграцию, считает, что они осуществляются по трем этапам: распад, протест, успех. Сначала индивиды выражают свое недовольство, так как считают, что социальные роли не используются достаточно эффективно. Это ведет к крушению надежд и планов и т. д. На втором этапе дисфункции ведут к нарушению сложившихся прав и обязанностей. Индивиды становятся временно «десоциализованными». Это период протеста, социальных движений и т. д., которые являют91 Там же, с. 17.
98


ся предвестниками кризиса социальной системы. Затем возникают новые механизмы контроля и координации — профсоюзы, органы социального обеспечения и другие, которые изыскивают ресурсы и пути полного обновления системы. Благодаря этому она начинает функционировать более гибко и эффективно, чем прежде92.
Заметим, что Смелзер (да и многие другие буржуазные социологи, разделяющие эту точку зрения), говоря о дезинтеграции как свойстве социальной системы, имеет в виду не всю систему, а лишь отдельные ее структурные элементы, давая этим понять, что вся социальная система якобы способна бесконечно совершенствовать, укреплять и восстанавливать свое равновесие. Происходит, считают буржуазные социологи, институционализация аномии: какой-то объем социальных беспорядков, дезинтеграции, хаоса всегда присутствует в социальной системе. «Дезинтеграция, нарушение, — пишет Смит, — являются компонентами социального изменения; они более не являются свидетельством полного краха социальной интеграции в обществе. Напряжение, агрессия, дисфункции — все они стали составными частями всех процессов изменения...»91
Нетрудно заметить, что постулат реинтеграции приспосабливает неоэволюционистскую концепцию социального изменения к циклическому характеру социально- экономического развития капитализма. Характерно, что еще в первую половину нашего столетия можно было встретить буржуазных идеологов, которые всякий раз, когда буржуазная экономика после цикла депрессии вступала в цикл подъема, с надеждой начинали говорить о том, что период кризисного развития остался позади. Однако во вторую половину нашего века, когда фазы депрессии стали удлиняться, а фазы подъема — сокращаться, буржуазные теоретики уже не лелеют более надежд на то, что капитализму когда-либо удастся покончить с кризисами.
Отсюда тезис об институционализации кризисов, признании их за норму развития. При этом буржуазные идеологи считают, что капиталистическая общест- зенно-экономическая система все еще обладает способностью вырабатывать механизмы и силы, противодей- * 93
9а Smelser N. J. Social Change in Industrial Revolution. L., 1959. p. 3-4. 402.
93 Smith A. D. The Concept oi Social Change, p. 21.
4*
99


ствующие кризису и распаду. Постулат реинтеграции призван теоретически обосновать это. «Тенденциям к дезинтеграции, — пишет в этой связи Смит, — неизбежно противодействуют механизмы реинтеграции, которые восстанавливают равновесие пораженной системы. Такие механизмы разнообразны, но главные среди них — идеология и организация типа государства. Их всех отличает способность мобилизовать ресурсы для реконструкции нужного (социального. — И. Л.) элемента, и они существуют обычно в типах обществ, обладающих договорными отношениями. Именно в этих обществах хорошо развиты роли координации и организации и существует наибольшая центростремительная сила. Дело в том, что людей в наше время больше всего беспокоит их отдаленность от центра, их неспособность влиять на политические решения. Эти новые интеграционные механизмы появляются в ответ на болезнь безалаберности и выполняют функции переделки и ремонта социальных структур»94.
В эпоху обострения общего кризиса капитализма буржуазные идеологи ведут интенсивный поиск резервов с целью укрепить социальные порядки этой системы. И в этом поиске им сопутствовали отдельные удачи: благодаря ряду социал-реформистских акций в некоторых капиталистических странах удалось смягчить действия кризисных явлений. Однако эти частичные меры не могут избавить капитализм от кризисов.
Противоречия между объективными потребностями развития производительных сил и антагонистическим характером общественных отношений буржуазного общества создают кризисные ситуации, которые невозможно ликвидировать в рамках капиталистических производственных отношений. Они усугубляют хроническое состояние кризиса, принимающего все более острые формы. Эта ситуация находит свое отражение в третьем постулате неоэволюнионистской концепции социального изменения — постулате адаптируемости.
Неоэволюционизм не оригинален в разработке постулата адаптируемости. Сторонники структурного функционализма, в частности Парсонс, считали адаптируемость важнейшей особенностью реагирования социальной системы на всякое изменение. Неоэволюционисты 94 Там же, с. 21.
100


лишь делают на нем больший упор и рассматривают его во взаимодействии и взаимодополняемости с двумя другими постулатами -социального изменения (дифференциацией и реинтеграцией). «Требование адаптации,— пишет Смит, — не только оказывает влияние на человечество и свойственные ему типы обществ; институты и организации тоже вынуждены адаптироваться или погибнуть. Пожалуй, большинство социальных изменений охватывает не все общество, а лишь ту или иную из его подсистем, поэтому в каждый конкретный момент только один какой-нибудь институт или группа норм вынуждены приспосабливаться к изменениям в непосредственном окружении. Это особенно характерно для экономических организации, деятельность которых имеет фундаментальное значение для выживания»96.
Эта откровенная установка на то, что в условиях убыстряющегося социально-экономического развития капитализм сможет выжить, лишь принося в жертву отдельные подсистемы, служит идейно-теоретической основой буржуазного содиал-реформизма, уповающего на то, что с помощью частных организационных мер удастся избежать наиболее губительных последствий непрерывно обостряющегося кризиса.
Как видно, основная задача неоэволюционистов заключается в том, чтобы сосредоточить все силы на контроле за социальными изменениями, сделать так, чтобы жертвой процесса изменения стали отдельные (по возможности второстепенные, неглавные) звенья ’лпиталистической социально-экономической системы при сохранении системы в целом.
Наряду с особым упором на необходимость социального контроля ряд буржуазных социологов, исследующих процессы общественного изменения, подчеркивают его «естественность и целесообразность». И в этом случае «естественность» не понимается как естественно- историческая необходимость, а ограничивается постулированием особой, «общечеловеческой» основы изменения. «Социальный контроль и регулирование человеческого поведения, — пишет английский социолог Б. Дж. Розенберг, — является естественным результатом человеческих обществ, его виды и формы зависят от размеров и сложности группы. Социальный контроль прямо
95 Там же, с. 25.
101


связан с вариациями в социальных организациях. Эти организации в свою очередь отражают соответствующие изменения в развитии и функционировании социальных ролей» 96.
Кроме культурной традиции, как одного из главных механизмов, регулирующих деятельность социальных организаций, буржуазные социологи пробуют сейчас найти и другие механизмы социального контроля, которые создавали бы своего рода преграды в виде защитных ценностных ориентаций и установок, помогающих социальной системе или ее подсистемам устоять против негативного влияния быстрого социального изменения. В числе этих механизмов они называют обучение подрастающего поколения в семье и других социальных институтах, соответствующее управление и контроль нал эволюцией социальных ролей и т. д.
Социальный контроль буржуазии ориентирован не на завтрашний, а на вчерашний день: используя его, она стремится сохранить существующие формы социальной организации и отношений капиталистического общества, обреченность и историческая ограниченность которых с каждым днем становится в?е более очевидной. Однако именно эта очевидность еще более активизирует буржуазных социологов на поиск средств спасения, ибо вопрос о судьбе конкретных социальных отношений— это вопрос о судьбе конкретного класса, занимающего позиции господства, а в конечном счете о судьбе капитализма.
Не удивительно, что когда речь идет ни много ни мало о жизни или смерти, класс, сходящий с исторической арены, готов использовать все средства для своего спасения. В социальном контроле эта готовность проявляет себя в неуклонном расширении его сферы, возрастании его репрессивного характера, поиске новых форм индивидуального и группового поведения, поддающихся манипуляции. Обострение общего кризиса капитализма породило множество попыток буржуазии остановить процессы социальной дезорганизации за счет переориентации социального контроля с уровня группового на уровень индивидуального поведения.
88 Rosenberg В. G, Social Role and Social Control. Changing Concepts of Masculinity. — Social Control and Social Change. Chicago-London, 1971, p. 43.


Глава III
«Модификация поведения» и социальный контроль
1> Социальный контроль как манипуляция «человеческой природой»
Буржуазные исследователи большое внимание уделяют изучению биологических и психологических основ человеческого поведения с целью определения его врожденных физиологических детерминант. Изучение «человеческой природы» стало составной частью буржуазных теорий социального контроля. Ее исследуют не только социологи-бихевиористы, представители социальнопсихологических концепций неофрейдистского толка, но и ряд естествоиспытателей (Лоренц, Хаас, Ростан, Скиннер, Бриггс, Роджерс, Эшли-ДАонтегю, Сидман, Уотсон, Рейнер и др.). Главную задачу они видят в том, чтобы на основе полученных результатов построить эффективную систему влияния на поведение индивидов, социальных групп, классов.
Одни из них признают существование врожденных, наследственных физиологических, биологических, психических детерминант человеческого поведения. Они отождествляют биологическую природу человека и животных, отказываются видеть принципиальное различие между ними и на этой основе делают вывод о сходстве их поведения. «Для биолога, — пишет известный австрийский биолог Ганс Хаас, — нет слишком большого или принципиального различия между животным и человеком. Законы, которые когда-то управляли жизнью и физическим обликом морских организмов, продолжали управлять жизнью и физическим обликом растений и животных на суше. Тем самым эти законы управляли и началом человеческой эволюции, которая впоследствии так далеко «отклонилась» от природной, что сейчас трудно установить эту связь» Ч
1 Haas Н. The Human Animal. The Mystery of Man’s Behavior. N. Y., 1970, p. 10.
103


Для Хааса человеческое поведение является лишь копией поведения животного. Философия, теология, психология и социология так и не смогли дать его реальную картину, потому что они возникли и сложились в эпоху, когда происхождение человека из мира животных еще не было доказано. Даже тогда, когда этот факт был установлен с естественнонаучной точностью, пишет Хаас, философия, теология, психология не смогли принять естественнонаучную точку зрения, ибо оказались опутаны старыми предрассудками, которые господствуют над ними и поныне. «Сейчас, когда наше происхождение больше не подлежит сомнению, — пишет Хаас, — человеческое поведение следует рассматривать через призму нашего животного происхождения. Мы должны исследовать самые начальные звенья длинной цепи, а не конечное звено. Только установив, что нас все еще связывает с животными, можно установить нашу особенность — что нас все еще отличает»2. Однако отличия поведения человека от поведения животных практически им не исследуются, в то время как «общность» их всячески подчеркивается, акцентируется, преувеличивается.
В человеческом поведении Хаас отыскивает прежде всего внутренние «врожденные» образцы. Подобно тому как многие образцы поведения животных являются врожденными (паук плетет сложнейшую паутину, пчелы, обнаружившие медоносные растения, совершают сложнейшие «танцы» и т. д.), у человека многие образцы поведения также являются инстинктивными. В подтверждение Хаас приводит пример с глухонемым ребенком, который имеет вполне нормальную привычку улыбаться и выражать радость, хотя получить эти навыки путем обучения он не мог3.
Важной особенностью человеческого поведения, которая свойственна и животным, является «внутреннее узнавание». Всякий организм, говорит Хаас, подвергается интенсивной бомбардировке многочисленными раздражителями, число которых тем больше, чем чувствительнее развита нервная система того или иного животного. Тем не менее животные безошибочно выбирают из числа этих раздражителей и стимулов лишь те, ко2 Там же, с. 19—20.
3 Там же, с. 27—29.
104


торые соответствуют их жизненным потребностям или функциям. Подобным же образом, утверждает Хаас, и человек, особенно на ранних этапах развития (в младенчестве и детстве), инстинктивно «узнает» в массе раздражителей «нужные ему» и реагирует на них с помощью тех или иных врожденных образцов поведения.
При этом Хаас приводит многочисленные примеры из жизни животных, свидетельствующие о том, что инстинктивные реакции подвергаются многочисленным вариациям в зависимости от «настроения» того или иного животного, среды, в которой оно функционирует, пола и т. д. Возможность различных вариаций, говорит Хаас, намного шире у человека, что и создает впечатление, будто его поведение значительно отличается от поведения животного 4.
Особенностью поведения, общей для человека и животных, Хаас считает также «приобретенное поведение», которое формируется на базе условных рефлексов. Говоря о формах «приобретенного поведения», он относит к ним всякое поведение, сформированное в результате обучения. Хаас оговаривается, что изучение поведения животных помогает нам по-новому понять и представить ряд особенностей человеческого поведения. «Если мы узнаем, — говорит он, — как на основе внутримозговых структур можно стимулировать животных на весьма специфические действия и удержать от других каких- нибудь действий, мы больше узнаем о собственных побуждениях и запретах — процессах, которые весьма часто развиваются вопреки настоящей воле нашего «я» и которые мы часто не в состоянии контролировать. Если мы узнаем, как специфические склонности животных подвергаются внешнему и внутреннему стимулированию или спонтанным процессам, происходящим внутри нервных клеток, мы можем узнать, как и почему наше настроение столь часто зависит от окружения, от других людей, от изменений в ландшафте, в погоде, какую роль играют различные процессы, происходящие в нашем организме, — болезнь, наркомания, физиологические процессы, связанные с периодом менструации у женщин, или растормаживающий эффект алкоголя, почему мы иногда склонны к настроению, способному 4 Там же, с. 42—47.
105


оказать «серьезное воздействие на наши поступки, хотя мы и не знаем, чем его объяснить» 5.
В человеке действует множество инстинктов, которые наш интеллект постоянно пытается подчинить контролю, утверждает Хаас. Действие инстинктов, с одной стороны, и попытки их контроля интеллектом — с другой, приводят к тому, что индивидуальное поведение человека становится результатом постоянного конфликта, врожденного и приобретенного, инстинктивного и интеллектуального начал. Хаас считает, что этот конфликт, точнее, анализ его, должен служить ключом к объяснению ряда человеческих поступков, как индивидуальных, так и коллективных.
Значительную часть исследований человеческого поведения Хаас проводит, наблюдая за индивидами, действующими в самых разнообразных ситуациях. Он фиксирует человеческие действия с помощью скрытой фотокамеры, а затем пытается истолковать их. Хаас собрал множество фотографий китайцев, европейцев, американских индейцев, негров и многих других представителей разных народов и наций. Он ставит задачу открыть «мощные, универсальные» стимулы, деформирующие человеческое поведение вопреки индивидуальной воле, выяснить, в какой мере человеческое поведение определяется наследственностью и насколько свободны индивиды в своих действиях. «Мы постараемся выяснить, — пишет Хаас, — существуют ли атрибуты поведения, которые влияют на человеческие действия и помогают определить ход человеческой жизни независимо от того, является индивид черным, желтым или белым, богатым или бедным, образованным или необразованным» 6.
Хаас использует большую часть полученных им снимков для доказательства тезиса, что врожденные стереотипы поведения у человека и животных общие. Главной силой, формирующей поведение человека и животных после удовлетворения извечных физиологических потребностей, Хаас называет любознательность. «Мы любознательные существа в силу нашей природы, — пишет Хаас, — мы «существа риска», «неустановленные животные». Мы противоборствуем с природой, даже 5 Там же, с. 66—67.
6 Там же, с. 79.
106


если шансы против нас. Мы ведем наш жизненный путь по острию ножа. Мы модифицируем себя и меняем кожу практически беспрерывно, и каждый раз в момент перемены кожи мы находимся в опасности» 7.
Хаас пытается перекинуть мостик от физиологического детерминизма человеческого поведения к социальному- Он, разумеется, не отрицает огромного влияния, которое оказывает социальная среда на индивидуальное поведение. Важнейшим результатом социального детерминизма он считает разумность поведения человека: индивид, воспитанный в условиях изоляции от социальной среды, говорит Хаас, способен на гораздо меньшое число разумных актов, чем индивид, воспитанный в интенсивном межиндивпдуальном общении.
Хаас говорит о большом влиянии общественной жизни на человека лишь в том смысле, что она «способствует» формированию человеческих потребностей и интересов, устанавливает определенную систему прав и обязанностей, стереотипы «массовых» реакций и поведения, порождает чувства зависти п соперничества, которые толкаю? индивида на ряд действий, направленных на то, чтобы наложить свой отпечаток на социальное окружение. При всем этом Хаас ясно указывает, что социальное влияние — важный, но не первичный, не определяющий фактор формирования человеческого индивида. Главным оказывается, его биологическая природа. Человек, по Хаасу, вступает в контакты и в социальный мир уже готовым, сложившимся, после чего социальное влияние как бы «наращивается» на базе физиологических и биологических детерминант. Отсюда и проблема контроля над поведением человека толкуется им как раскрытие его биологической, т. е. «инстинктивной», основы.
Тезисы Хааса не новы. Их выдвигали и до него многочисленные социологи-бихевиористы. Новой является лишь попытка использовать знания об «инстинктивной» основе человеческого поведения для контроля над ним. В данном случае речь идет не столько о том, что результаты физиологических исследований используются для социологических выводов, а о том, что изучение физиологической «инстинктивной» основы человеческого поведения подменяет собой изучение социального де7 Там же, с. 99.
107


терминизма, с тем чтобы замаскировать социальные факторы, определяющие поведение и действия личности.
Великие русские естествоиспытатели-материалисты (И, М. Сеченов, И. П. Павлов, А. А. Ухтомский), как известно, давно отвергли лженаучную идею редукционизма, сведения всех форм человеческого поведения к биологическим инстинктам. Они решительно выступили против отождествления человеческого поведения с поведением высших животных.
Многие современные буржуазные естествоиспытатели и социологи полностью отрицают влияние социальной среды на поведение человека, однако они пытаются найти в его биологической природе тайные пружины, якобы регулирующие его общественное поведение. Наукой, как известно, подтверждено, что определенные черты поведения человек унаследовал от животных предков.
Эту мысль впервые сформулировал и научно обосновал Ч. Дарвин. Ее считал правильной Ф Энгельс, который писал: «...уже самый факт происхождения человека из животного царства обусловливает собой то, что человек никогда не освободится полностью от свойств, присущих животному, и, следовательно, речь может идти только о том, имеются ли эти свойства в большей или меньшей степени, речь может идти только о различной степени животности или человечности» 8.
Поведение человека в обществе всегда детерминировано общественно-экономическими условиями. Уже первобытный человек в этом отношении существенным образом отличался от животных. Как показали основоположники марксизма, естественные процессы в чело* веческом обществе (например, размножение людей) «представляют собой естественные законы, но естественные законы человека лишь на определенной ступени исторического развития с определенным развитием производительных сил, обусловленным собственным историческим процессом человека»9.
Буржуазные исследователи много говорят о биологической природе человеческого поведения, однако конт8 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 102.
9 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. II, с. 104.
108


роль над этим поведением, по их мнению, осуществлять может лишь общество, т. е. господствующий в буржуазном обществе класс. Контролю подлежат в основном социально значимые результаты человеческого поведения. Так, американский социальный психолог Б. Ф. Скиннер считает, что индивид всегда контролирует лишь такое поведение, результаты которого приводят к определенным конфликтам.
Индивид, пишет Скиннер, будет стремиться избавиться от тех действий, которые приводят к отрицательным последствиям, если же это оказывается невозможным, он будет искать новые формы поведения, которые давали бы желательный результат, но не влекли бы за собой негативных последствий. Способность индивида усиливать одни и ослаблять другие аспекты своей деятельности Скиннер называет самоконтролем. Поскольку во всяком поведении возможны как позитивные, так и негативные последствия, то контролирующей реакцией индивида будет тач которая меняет переменные таким образом, чтобы увеличить вероятность позитивных последствий 10.
Скиннер называет «физическое сдерживание» наиболее распространенным средством контроля индивида над поведением. Он считает, что этим средством широко пользуются индивиды, группы и общество в целом, причем «физическое сдерживание» в одних случаях может переходить в «физическую помощь» в других. Одновременно с «физическим сдерживанием» Скиннер предлагает применить еще одну форму контроля, которую он называет «изменением стимула». Для получения желаемой реакции можно устранять одни стимулы и вызывать другие. Если изготовитель какого-нибудь лекарства знает, что его трудно проглотить в «чистом виде», он производит его в виде пилюль, покрытых сладкой оболочкой. «Физическое сдерживание» — форма самоконтроля и контроля над другими, «физическая помощь» и изменение стимула — форма только контроля над другими.
Кроме вышеприведенных искусственных средств контроля, которые он считает наиболее распространенными, Скиннер называет и ряд других, используемых и 10 Skinner В. F. Science and Human Behavior. N. Y.-L., 1965, p. 230.
109


как самоконтроль, и как контроль над другими. Это прежде всего «лишение и удовлетворение». Индивид Фожет оптимально использовать приглашение его на ужин в том случае, если он не пообедает и тем самым увеличит свой аппетит, что позволит ему съесть за ужином намного больше, чем обычно. С помощью такого ограничения с последующим вознаграждением можно контролировать не только собственное поведение, но и поведение других людей, говорит Скиннер.
Скиннер предлагает еще одно средство контроля, связанное с «лишением и удовлетворением». Это манипуляция эмоциональными состояниями. Появляется она, по его мнению, как сознательное изменение собственных состояний в целях контроля. Например, мы уменьшаем или устраняем нежелательные эмоциональные реакции, пытаясь «переменить обстановку», т. е. устранить те стимулы, которые толкают его на отрицательные поступки.
Следующим приемом контроля, который рекомендует Скиннер, является «использование отталкивающего стимулирования». Когда мы ставим будильник на определенное время, говорит Скиннер, мы подготавливаем для себя такой вид стимулирования, избежать которого можно лишь в результате того или иного вида дополнительной деятельности. Простая команда или приказание также являются формой «отталкивания», говорит Скиннер. Она представляет собон угрозу и сама же предлагает действие, с помощью которого данную угрозу можно избежать. Эта техника контроля, по мнению Скиннера, может быть использована как для самоконтроля, так и для контроля над поведением других.
По признанию Скиннера, различные приемы контроля сами по себе еще не позволяют осуществлять самоконтроль или контроль над поведением других. Он считает, что индивида невозможно заставить контролировать те или иные аспекты своего поведения, но он полагает, что изучение поведения может привести исследователей к открытию новой техники и средств контроля, которые можно было бы рекомендовать и для отдельных индивидов. «Бесполезно говорить индивиду,— пишет Скиннер, — практиковать свою силу воли или «самоконтроль». Такое нравоучение может сделать самоконтроль еще менее вероятным и привести к допол110


нительным фактам кризиса контроля. Альтернативный анализ контролирующего поведения может помочь обнаружению соответствующей техники с такой же простотой, как и всякой другой техники. Он должен также улучшить тс процедуры, с помощью которых общество осуществляет самоконтроль»11.
Скиннер пытается выявить регулирующие, контролирующие моменты в человеческом поведении, исследует их детально и затем выделяет отдельные технические приемы, которые представляются ему наиболее типичными и эффективными для осуществления контроля. Но делает он это непоследовательно и противоречиво: поведение изучает на индивидуальном уровне, а рекомендации тех или иных технических приемов контроля распространяет на все общество.
Скиннер вводит также понятие группового контроля. Индивид подчиняется мощному контролю в том случае, если двое, трое или больше индивидов манипулируют социальными переменными, оказывающими существенное влияние на его поведение. Особенно острым такой контроль бывает, когда внутри группы идет борьба за ограниченные ресурсы, имеющиеся в ее распоряжении. В этом случае позитивная ситуация или вознаграждение для одного индивида становится негативной ситуацией или потерей каких-то благ для других индивидов.
Практика контроля в группе является самоочевидной: хорошее поведение вознаграждают, плохое — наказывают. Но формы вознаграждения и наказания не должны быть предметом исследования, считает Скиннер. Они складываются стихийно, и их надо просто фиксировать, не объясняя, почему они сложились так, а не иначе. Надо подвергнуть изучению каждый конкретный случай взаимосвязи контроля и поведения, объяснить, как его вызвали к жизни те или иные группировки социальных переменных11 12. Иначе говоря, задача заключается не в исследовании социальных причин того или иного поведения индивида, а в констатации и описании этого поведения, в формировании такого поведения, которое будет наиболее желательно для индивида, группы, общества.
11 Там же, с. 241.
12 Там же, с. 323—325.
111


Всякий групповой контроль Скиннер считает невыгодным для индивида (по крайней мере, на первых этапах). У группы всегда есть средства поощрения хорошего поведения, но у нее есть и масса средств, ограничивающих его эгоистическое поведение. Единственное, чем Скиннер утешает индивида, это то, что каждый индивид выступает как часть группы по отношению к другому такому же индивиду, поведение которого также ограничивается с помощью группового контроля. «Сила группы велика,— пишет Скиннер, — даже политический тиран, деспот-отец, уличный хулиган или любой другой исключительно сильный индивид в конце концов вынужден будет уступить группе»13.
Толкование Скиннером индивидуального и группового контроля вызывает целый ряд вопросов: что он понимает под «хорошим» или «плохим», «правильным» или «неправильным» поведением? Какую группу он имеет в виду: социальную группу (класс) или разные функциональные объединения людей? Скиннер не дает ответа на эти вопросы, поэтому логично сделать вывод, что контроль, осуществляемый буржуазией, и есть единственно возможный и правильный тип контроля. Что касается критерия оценки эффективности техники контроля, то по этому поводу Скиннер пишет: «Существует единое мнение (чье это мнение, Скиннер не уточняет.— И. А.), что та или иная форма индивидуального поведения или практики контроля, порождающая данное поведение, может быть рекомендована в том случае, если она обеспечивает наибольшие блага наибольшему числу людей, если она увеличивает общую сумму человеческого счастья, если она поддерживает равновесие группы и т. д.»14.
Это, конечно, не решает проблемы, ибо сами критерии тоже нуждаются в уточнении. Что значит увеличить «наибольшее благо наибольшему числу людей»? Известно, что в различных общественно-экономических системах задача эта решается по-разному. В классово антагонистическом обществе под «общим благом» подразумевается в первую очередь «благо» господствующего класса. Выдвинутый Скиннером контроль над поведением, направленный на «увеличение общей суммы 13 Там же, с. 328—329.
14 Там же, с. 328—329.
112


человеческого счастья», не выдерживает проверки социально-экономической реальностью капиталистического общества. Буржуазные идеологи «общим вкладом в продолжение человеческого счастья» считают укрепление классового господства буржуазии, хотя сам факт этого господства давно уже противоречит требованиям объективных законов общественного развития.
Апологетическая роль концепций Скиннера ярко проявляется и при анализе деятельности общественных институтов контроля (государства, права, религии, образования). Он называет их «межгрупповыми агентствами», оперирующими некоторыми социальными переменными, общими для большинства групп, из которых состоит то или иное общество15. Институты контроля являются результатом то «общего согласия», то «общего интереса».
Они-де выражают «единую волю» всех общественных групп, а следовательно, и всех индивидов.
По Скиннеру, цель институтов социального контроля состоит в том, чтобы рассмотреть, как влияет тот или иной институт на поведение индивида. Это дает ему основания эклектически смешивать в одну кучу такие «агентства» контроля, как государство, экономическая организация, система образования, религия и даже психотерапия16. Но поскольку, как он сам говорит, в его задачу входит рассмотрение не форм или инструментов контроля в их причинных связях, а лишь их конкретное функционирование, постольку* он немедленно переходит к детальному описанию ряда функций каждого из этих институтов, подменяя теоретическое исследование перечнем эмпирических фактов, часто без какой-либо видимой связи.
Скиннеру не удается преодолеть противоположность между утверждаемым им биологическим детерминизмом индивидуального поведения и социальной природой группы, в которую входит тот или иной индивид. В результате остается неясным, как он представляет переход от биологически детерминированного индивидуального поведения к групповому. Он утверждает, что в группе индивид рано или поздно подчиняет свои интересы групповым. Но значит ли это, что таким обра15 Там же, с. <333—335,
16 Там же, с. 333.
113


зом биологический детерминизм уступает место социальному? Ответа на этот вопрос Скиннер не дает.
Ряд других социологов-бихевиористов, придерживающихся тех же позиций, что и Скиннер, пытается расширить понятие биологического детерминизма, считая, что последний формирует не только индивидуальное, но и коллективное (или групповое) поведение. Однако они упрощают понятие социального поведения. Английский социолог Дж. П. Скотт, например, считает социальным всякое поведение, которое вызывает у одного представителя какого-нибудь вида другой представитель этого же вида 17.
Всякое поведение, считает он, является в той пли иной мере социальным, и трудно найти какое-либо значимое индивидуальное поведение, которое нс оказывало бы решительно никакого влияния на поведение других индивидов. «Как только coi иальнос поведение имеет место, — пишет Скотт, — неизбежно возникает определенный объем социального контроля (в самом широком смысле этого понятия). Поведение, которое вызывает у одного индивида другой, непременно контролируется этим же индивидом. Отсюда следует, что феномен социального контроля является столь же распространенным, как и социальное поведение»18.
Любое социальное поведение представляется Скотту как адаптивный процесс. Его основа — генетическая конституция индивидов и определяемая ею структура индивидуальных потребностей, ориентирующая личность на те или иные формы деятельности. Как только индивид начинает свою деятельность по удовлетворению потребностей, он вступает в соперничество с другими индивидами, в результате чего модель его поведения адаптируется к соответствующим моделям других индивидов и становится социальной.
Удовлетворение потребностей и нужд индивидов является функцией организованной группы, считает Скотт. Ни одна из этих групп не может существовать, не удовлетворяя каких-нибудь нужд индивидов, и с этой точки зрения человеческая группа или группа животных является, по его мнению, однотипной, значит, однотипны и социальное поведение человека, и поведе17 Scott J. Р. The Biological Basis of Social Behavior. — Social Control and Social Change, p, 8—10,
18 Там же, с. 9.
114


ние животных. Поскольку социальное поведение «автоматически» содержит в себе элементы социального контроля, то и социальный контроль в человеческом обществе, и «самоконтроль» в сообществе животных также являются одинаковыми. Признавая, что человеческое общество характеризуется более сложной организацией социального поведения, чем сообщество животных, буржуазные социологи-бихевиористы, следуя выводам ряда естествоиспытателей (Лоренц, Ростан, Хаас, Дюбори и др.), характеризуют поведение людей и формы социального контроля преимущественно на основе описания многочисленных примеров поведения животных.
Основной порок рассматриваемых нами концепций состоит в том, что их авторы признают два этапа в развитии индивида — досоциальный и социальный. На первом этапе индивид свободно следует лишь своим физиологическим потребностям и, удовлетворяя их полностью, достигает состояния насыщенности. На втором этапе поведения индивид подчиняется по-прежнему физиологическим потребностям. Однако это уже не полное, а частичное подчинение с учетом интересов других индивидов. На этом этапе и возникает социальный контроль, но всегда как нечто внешнее по отношению к индивиду. «Самоконтроль», о котором говорит, например, Скиннер, представляется как ответ индивида на внешнее контролирующее воздействие.
Эти позиции социологов-бихевиористов противоречат выводам марксистской философии об общественной, социальной природе человека, явившейся результатом его длительной исторической эволюции. Объективной основой этой эволюции явилась производственная, трудовая деятельность индивидов. Подчеркивая исторический, общественный характер человека, К. Маркс писал, что даже «образование пяти внешних чувств — это работа всей... всемирной истории»19.
Развитие человека -начинается не с того момента, когда он становится взрослым (кстати, само понятие «взрослости» тоже историческое: в различные периоды общественного развития и даже в современную эпоху в разных странах взрослыми считаются люди в 16, в 18, 19 Маркс К.. Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., I95G, с. 594.
115


в 25 лет), а со дня рождения. Человек застает уже сложившейся социальную организацию, классовую структуру, определенную культуру. Стать элементом этой системы индивид может, лишь усвоив и приняв сложившиеся формы социальных отношений, ибо человек «только в обществе может развить свою истинную природу, и о силе его природы надо судить не по силе отдельных индивидуумов, а по силе всего общества»20.
Это значит, что уже в младенчестве индивид, как член общества, ограничен в возможности полностью удовлетворять свои потребности «вплоть до состояния насыщенности». Его нужды и характер их удовлетворения, хотя и имеют физиологическую основу, по существу своему являются социальными. Поэтому аналогии с поведением животных в данном случае ничего не проясняют.
Буржуазные социологи-бихевиористы отождествляют человеческое общество и животный мир, закрывая тем самым путь к объективному научному анализу социальной природы человека. Но если все виды и формы деятельности так или иначе являются итогом «физиологической стимуляции» человека, то и социальная деятельность, и организация общества есть неизбежный продукт физиологической природы человека. При этом они говорят о социальной организации и социальном поведении «вообще». Определения социального поведения индивида они не дают и лишь кое-где оговариваются, что социальное поведение равно социальной деятельности. Под социальной организацией они понимают не конкретно-историческую общественную организацию, а всякую «правильную» организацию жизни людей, т. е. капиталистическое общество.
Однако социальная деятельность — это производственная деятельность, важнейшим содержанием которой является труд. Классики марксизма-ленинизма неоднократно подчеркивали, что вся история есть не что иное, как образование человека человеческим трудом21. В процессе труда люди вступают в определенные связи и отношения, не зависящие от их воли,— производственные отношения. Последние, являясь формой производственно-трудовой деятельности людей, определяют ха20 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 146.
21 См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 19—32.
116


рактер социальной организации, а следовательно, механизмы регулирования и контроля этой деятельности. Это необходимое условие, обеспечивающее нормальное функционирование общества.
При капитализме антагонизм общественных отношений является фактором, определяющим и социальное поведение индивидов, и характер социального контроля. Здесь нет «индивидов вообще», а есть индивиды, принадлежащие к различным классам. Это значит, что класс, владеющий средствами производства, владеет и основными средствами и механизмами контроля, которые он использует для укрепления своих позиций.
Когда социологи-бихевиористы представляют эти отношения как простое продолжение физиологических процессов, они не только оправдывают их, но и маскируют их реальную общественную, классово антагонистическую природу. Именно таково их объективное значение и помнить об этом необходимо, ибо только с этих позиции можно правильно понять смысл многочисленных попыток «модификации поведения», которые в последнее время вылились в целую стратегию социального контроля, выражающуюся в закреплении и развитии буржуазных стереотипов поведения.
Самой распространенной формой «модификации» поведения является привитие определенных стандартов и ценностных ориентаций подрастающему поколению в учебных заведениях. Сейчас в ряде западных стран в процессе обучения используется машинная техника с целью не только увеличить объем и прочность знаний, но и привить принципы, стереотипы буржуазного мировоззрения и морали, «групповых инстинктов» и т. д. Ставятся многочисленные эксперименты по контролю над «групповым поведением» в школе, детских садах, яслях. Данные этих экспериментов тщательно изучаются, полученные результаты обобщаются в теоретических моделях поведения, которые затем применяются в массовых масштабах
Вторая форма «модификации поведения» — лечение психических расстройств. В таких случаях интенсивно используется терапия с помощью медикаментов, всевозможных психотропных веществ. Применение этих методов не ограничивается клиническими условиями. *
22 Ulrich R., Siachrtik Т. Insurrection and Civil Disobedience.
117


В последние десятилетия в капиталистических странах все большую популярность и распространение получают различные психиатрические консультации для населения, в которых за умеренную плату можно получить сеанс психотерапии по широкому кругу проблем — начиная от сексуальных и кончая серьезными нервными расстройствами. Эффективность такой «помощи», как правило, является очень невысокой: на поприще советчиков-психиатров в ряде случаев подвизаются люди, не имеющие специального медицинского образования. Во время этих сеансов широко применяются различного рода наркотические вещества. Время от времени в буржуазной печати появляются сообщения о шарлатанах, использующих психотерапию как средство обирания пациентов. Однако это не уменьшает число людей, прибегающих к «психиатрической помощи»23.
Буржуазные идеологи пытаются модифицировать не только индивидуальное, но и массовое поведение, с целью якобы «упорядочения» социальной дезорганизации. Они говорят о трех видах социального контроля: борьбе с «гражданскими» беспорядками, городским экстремизмом и насилием. Под «гражданскими» беспорядками имеются в виду прежде всего различные «бунты». Американский социолог Р. У. Коунэнт определяет «бунт» как «спонтанную вспышку группового насилия, характеризующуюся смесью возбуждения и негодования. Бунт обычно направлен против конкретных лиц, злоупотребляющих политической властью. Типичный бунтовщик, как правило, не действует по какой-нибудь заранее продуманной цели, плану»24.
Асоциальность и антиисторизм подобного определения «бунта» очевидны. В этом определении заложены скрытое намерение представить любой острый социальный конфликт лишь как стихийное, разовое действие индивида или групп индивидов против столь же разовых ситуаций или действий лиц, наделенных властью. Такое упрощенное толкование социального конфликта усугубляется еще и представлением о нем как об иррациональной вспышке насилия со стороны индивидов, потерявших контроль над своим поведением. Поэтому, 23 Там же, с. 114—169.
24 Conant R. №. Rioting, Insurrection and Civil Disobedience. — Conflict and Consensus. N. Y„ 1973, p. 409.
118


мол, говорят буржуазные социологи, «бунты» всегда сопровождаются грабежами, кражами со взломом, другими формами физического насилия (о жестоких расправах полицейских над демонстрантами буржуазные социологи, разумеется, не говорят ни слова).
Буржуазные исследователи умалчивают, что грабежи, кражи со взломом и другие уголовные преступления совершались и совершаются в капиталистических странах и до «бунтов» и после них; рост преступности, как известно, составляет неотъемлемую черту буржуазного образа жизни. Сам факт определения острых социальных столкновений как стычек или «бунтов», сведение их к уголовным преступлениям говорит о стремлении скрыть их реальное значение, истинные причины.
По представлению буржуазных социологов, социальный конфликт имеет три стадии: конфликт первой стадии возникает на основе какого-нибудь частного инцидента: случайная пьяная драка белого и негра может привести к острейшим расовым волнениям, которые охватывают всю улицу, затем город, штат и т. д. Буржуазным исследователям невдомек, что сам этот частный инцидент отнюдь не случаен, случайно лишь его время, место, форма проявления. Он выступает как закономерный итог социально-экономического неравенства, дискриминации, результатом многочисленных форм социального и национального гнета. Однако абсолютизация случайного в социальном конфликте необходима буржуазным социологам, чтобы скрыть его классовый характер и представить как конфликт на уровне «человеческих отношений». Поэтому они детально исследуют, как различные индивиды ведут себя в конфликтной ситуации в зависимости от характера, темперамента, степени «озлобления» и т. д.
Второй стадией социального конфликта они называют конфронтацию, когда противодействующие индивиды, группы выходят на улицы и начинают «выяснять свои позиции». И здесь исследования буржуазных социологов ограничиваются рамками социально-психологических измерений и фаз конфликта (при полном игнорировании его социально-экономических особенностей). Так, они отмечают, что при «каждой вспышке «группового гнева» надо дать толпе «выговориться» и не прибегать к насильственным действиям. Это дает 119


выход ее энергии и, как правило, не приводит к массовым беспорядкам. Полиция после этого сможет тогда спокойно разогнать толпу»25.
Под третьей стадией социального конфликта они понимают социальный контроль. «Исследование бунтов в прошлом и настоящем показывает,— заключает Коу- нэнт, — что коллективные беспорядки в той или иной общине начинаются в результате невнимания к ценностному конфликту (долгосрочные причины) или в результате некомпетентности социального контроля (немедленные причины»26. Коунэнт ничего не говорит ни об объективных условиях, вызывающих ценностный конфликт, ни о том, что надо делать, чтобы его избежать.
Зато он дает детальные технические рекомендации на случай того, что надо делать, если «бунт» все-таки возникнет. Когда дело доходит до самой интенсивной формы «бунта», то буржуазные социологи ограничиваются описанием отдельных, наиболее памятных беспорядков, восстаний, стычек с властями и анализом форм контроля, примененных властями для подавления этих революционных массовых выступлений27. Это тоже своеобразная рекомендация средств контроля для правящей элиты. Буржуазные социологи, рассматривая наиболее известные исторические выступления масс, не анализируют условия, причины их возникновения, характер требований их участников. Они подробно описывают средства и приемы, с помощью которых властям удалось подавить тот или иной «бунт». Наиболее успешным действиям властей уделяется максимум внимания.
В конце 60-х — начале 70-х годов в буржуазной социологии стала широко использоваться так называемая «психология контроля», т. е. система использования определенных катализаторов для получения и активнза' ции заранее заданных психологических состояний индивидов. Использование методов, влияющих на психику человека, преследует несколько целей: 1) сформировать определенную серию специфических стереотипов поведения; 2) контролировать интенсивность уже сложившихся стереотипов поведения; 3) уточнить область 25 Там же, с. 412.
26 Там же.
27 Там же, с. 418—420.
120


проявления этих стереотипов; 4) контролировать Длительность тех или иных поведенческих актов28.
Буржуазные социологи рекомендуют широко применять успокоительные средства, меняющие настроения, позволяющие индивиду освободиться от чувства страха, тоски и обрести состояние безразличия и даже апатии. Они проводят многочисленные названия подобных «психических возбудителей», «стимуляторов», «антидепрессантов», начиная от кофеина и кончая такими наркотиками, как гашиш, героин, морфий и др.
Кроме психологических методов социального контроля буржуазные социологи широко рекомендуют хирургические методы. Так, Ландан пишет, что в ряде западных стран сегодня существует достаточно хорошо развитая технология хирургического проникновения в мозг и установления контроля над целым рядом регулирующих центров. Он приводит ряд практических приемов введения в мозг электронных, химических и электрических стимуляторов, оказывающих прямое воздействие на функции мозга.
Длительное- время это направление модификации поведения развивалось, утверждает Ландан, в рамках нейрохирургии и вызывалось конкретной необходимостью лечения тех или иных форм патологии высшей нервной деятельности или мозга как ее центрального органа. Сейчас, продолжает он, на место нейрохирургии пришла психохирургия, цель которой оказывать определенное влияние на конкретные образцы индивидуального поведения для изменения их в том или ином направлении29.
Ландан и другие буржуазные социологи (Лонг- фельд, Делгадо) рисуют самые широкие перспективы дальнейшего использования физиологических, психологических, хирургических методов «модификации поведения». Они считают, что это помогает индивиду избавиться от чувства неуверенности в себе, от страха за завтрашний день, освободиться от состояния стресса, напряженности, отчужденности. Может показаться, что речь идет об усовершенствовании человеческого организма, которое делает индивида тверже духом, выносливее физически, развивает и совершенствует его способности, делает его более устойчивым.
28 London Р. Behavior Control. N, Y„ 1969, p. 25.
29 Там же, с. 139—151.
121


Но это может только показаться. Как свидетельствуют подробные описания конкретных случаев физиологической, психологической, хирургической «модификации поведения», индивиды в результате подобных воздействий стремятся «забыться», «отключиться» от действительности. Индивид, психика которого претерпела подобные изменения, становится не сильным, а слабым: более безразличным к своему бесправному положению, более покорным и послушным, его поведение более конформным. Буржуазные социологи нс скрывают цели подобного воздействия: усиление контроля над индивидами, хотя они, разумеется, не говорят о том, что буржуазия приносит в жертву подобному контролю столь дорогую цену, как здоровье людей.
2. Стандартизация общественного поведения в целях максимализации прибыли
Манипуляция социальным поведением и попытки модификации поведения, лежащие в ее основе, диктуются классовой политикой буржуазии. В буржуазном обществе стандарты и конформизм поведения подготавливаются целым комплексом механизмов и факторов.
Рассмотренные выше методы физиологического н психологического воздействия на личность часто дополняются стремлением создать особую «человеческую природу», которую характеризовала бы постоянная изменчивость и способность легко поддаваться влиянию извне. Комплекс социальных, психологических н технических средств воздействия на личность буржуазные социологи объединяют под названием «индустрия человеческой природы».
Что касается понятия «человеческая природа», то они не дают его определения, указывая лишь, что имеется в виду «слабая» сторона человека; его впечатлительность, способность поддаваться влиянию и т. д. «В основе своей люди представляют собой клубок страхов, беспокойств и опасений, — пишут американские социологи У. Кэннел и Д. Маклин,— но в этом случае человеческая природа является патологическим состоянием, хронической болезнью, которая нуждается в постоянном лечении, пока ее не излечит окончательно смерть...»30
30 Cannel W7., Macklin J. The Human Nature Industry. N. Y., 1974, p. 54—55.
122


В каком направлении предстоит улучшать изначально «порочную» природу человека? Кто берет на себя ответственность определять содержание и формы этого улучшения? Каковы те объективные индикаторы, которые говорят о том, что «человеческая природа» является изначально плохой или ухудшается в процессе развития человеческой истории. Буржуазные социологи пытаются избежать ответа на эти вопросы.
«Человеческую природу» они предлагают «совершенствовать» отнюдь не в плане ее очищения от «всякой скверны». Цель у них иная: создать стереотипы личности, соответствующие основной ориентации капиталистического общества — максимализации прибыли. Поэтому, говоря о «человеческой природе» как о «массовом социальном состоянии» и измеряя ее различными формами коллективно-группового поведения, буржуазные социологи умалчивают о том, что социальные силы, обладающие властью и рычагами контроля в капиталистическом обществе, пытаются всячески формализовать, стандартизировать коллективное поведение, направить его по тем каналам, которые они считают максимально приемлемыми в данной социальной ситуации.
Буржуазии в определенной мере удается стандартизировать поведение различных групп в процессе производства в соответствии со своими конкретными нуждами, контролировать организационно-техническую сторону производства. Однако она уже не может влиять на развитие общественного процесса в целом, ибо он определяется действием объективных законов, не зависящих от воли и желания буржуазии. Чем больше система классового господства буржуазии приходит в противоречие с этими законами, тем неумолимее социально-экономический процесс выходит из-под ее контроля и тем интенсивнее ведет она поиск новых форм контроля. Это делается и за счет интенсификации средств контроля, и за счет расширения его сферы. Так, включение потребления в сферу социального контроля происходило медленными темпами на этапе свободного предпринимательства и достигло наибольшего размаха в наши дни.
Прикрываясь лозунгами растущего удовлетворения потребностей широких народных масс, монополистическая буржуазия десятилетиями наращивала массовое 123


производство и сбыт тех товаров потребления, которые обеспечивали максимальную прибыль владельцам средств производства, а не тех, которые удовлетворяли бы реальные нужды потребителя. По сути дела эксплуатация в сфере производства дополняется эксплуатацией в сфере потребления, которая приняла широкие масштабы. Об этом говорит феномен «консюмеризма», который означает необузданную деятельность большого бизнеса по эксплуатации потребителя путем чрезмерного роста цен на товары широкого потребления, выпуска товаров плохого, а зачастую сознательно заниженного качества, манипуляции массовым вкусом для сбыта этих товаров.
Феномен «консюмеризма» характерен в настоящее время для большинства развитых капиталистических стран, однако ярче всего он обнаружился в США. «Восстание потребителей», «бунт», даже «революция потребителей» — так называют буржуазные социологи борьбу трудящихся масс против грабительской политики в области потребления, которую проводят американские монополии. Социальная политика буржуазии по обеспечению максимализации прибылей п интенсификации эксплуатации в сфере потребления представляет собой один из новых вариантов социального контроля. Однако, как и социальный контроль в сфере производства, его характеризует манипуляция массовым поведением с целью получения максимальных прибылей.
Делается это с помощью насаждения определенных вкусов, мод и привычек. Так, американский социолог Р. Глизон отмечает, что на протяжении почти сорока лет (где-то после окончания первой мировой войны и вплоть до конца 50-х годов) стиль жизни, фасоны одежды, вкусы и привычки в США оставались неизменными. Страна, которая гордилась «полной индивидуальной свободой», неконформным поведением, отличалась, как признает Глизон, тем, что все популярные песни здесь были совершенно похожи друг на друга как по стилю, так и по содержанию; кинофильмы — почти полностью идентичны; мужские костюмы — одного покроя; длинные волосы носили художники и музыканты, за что, например, классическую музыку в США прозвали «длинноволосой»; бороды носили лишь рассеянные профессора, впрочем, с бородами изображались «красные» и «агитаторы-большевики» на всевоз124


можных карикатурах, публиковавшихся в злобствующей бульварной прессе31.
В 60-х годах ситуация вдруг резко изменилась, с удивлением констатирует Глизон. Из-за океана в США прибыл эстрадный ансамбль «Битлз», солисты которого носили длинные волосы, но исполняли отнюдь не классическую музыку, а зажигательные эстрадные мелодии, носили одежду свободного покроя, без галстуков. Всем сложившимся и устоявшимся привычкам американского образа жизни был брошен вызов, говорит Глизон. Традиционные, похожие друг на друга мелодии исчезли, длинные волосы перестали быть признаком почтенных маэстро и превратились в повальную моду. Молодежь отказалась от парадных костюмов, плиссированных юбок, кружевного крахмального белья и оделась почти единодушно и повсеместно в голубые джинсы. Фасоны мужской и женской одежды, мода стали меняться не только по сезонам, но и по месяцам, а затем даже по неделям. Всеобщие изменения, плюрализм жизненных стилей, торжество индивидуализма — таковы, по мнению Глизона, признаки «консюмеризма» в 60 — 70-х годах32.
Заметим, что, с точки зрения потребительской политики буржуазии, ни устойчивые, ни часто изменяющиеся стереотипы потребления сами по себе ценностью не обладают. Критерий их ценности в способности обеспечивать прибыль. Это значит, что, если стабильные фасоны одежды, консервативные, десятилетиями устоявшиеся привычки, вкусы и склонности обеспечивают сбыт тех или иных товаров и достаточно высокую норму прибыли их владельцам, определенные круги монополистической буржуазии, производящие данные виды товаров и изделий, будут всемерно содействовать сохранению и укреплению этих старых стереотипов.
Потребительская политика буржуазии, естественно, опосредована конкретными реальностями капиталистической социально-экономической системы, которая в наши дни, как известно, переживает обострение общего кризиса. В этих условиях буржуазия как правящий класс давно уже не представляет собой единого монолита. Внутриклассовая дифференциация буржуазии приве31 Gleason R. Like a Rolling Stone. — Conflict and Consensus, p. • 81.
32 Там же, с. 382-385.
125


ла к тому, что ряд ее групп (в частности, мелкая и средняя буржуазия) являются объектами эксплуатации со стороны монополистической буржуазии, занимающей позиции господства. Даже монополистическая буржуа- зия является социально неоднородной. Соперничество и внутригрупповая борьба между отдельными ее фракциями и слоями непрерывно возрастают. Это ведет к росту конкуренции не только в сфере производства, но и в сфере потребления, означающей, что если одно монополистическое объединение будет манипулировать стабильными вкусами потребителя, то другое — будет оспаривать их, навязывая новые, быстро меняющиеся фасоны и модели товаров, стремясь воспитать новые привычки и вкусы.
Всякое средство оживления потребления становится и средством модификации поведения, что особенно хорошо видно на примере рекламы. Официальная задача рекламы — обеспечение максимального сбыта продукции той или иной фирмы за счет внимательного изучения и использования условий свободного рынка, распространения достоверной информации о качествах выпускаемой продукции.
В буржуазной социологии сложилась целая отрасль знаний, которую можно охарактеризовать как методологию и методику рекламы. Одна из ее центральных задач состоит в том, чтобы определить границы эффективности. В связи с этим буржуазные социологи больше интересуются тем, чего реклама, по их мнению, нс в состоянии сделать. Они выделяют три сферы производственно-экономической деятельности, где реклама не дает нужного эффекта и является, по их мнению, пус* той тратой денег. Первая сфера — ценообразование. В условиях стихии свободного рынка цена товара регулируется, во-первых, реальными фактическими затратами труда на единицу продукции, во-вторых, конъюнктурой спроса и предложения и, в-третьих, условиями конкуренции между фирмами, производящими однопорядковую продукцию. Каждый из этих факторов объективно детерминирован, и реклама здесь мало чему может помочь.
Вторая сфера — научно-технический прогресс. В промышленности происходит непрерывное изменение источников и видов сырья, методов производства, систем оборудования, технологии. Это результат неустанного 126


поиска путей снижения материальных издержек, увеличения производительности труда, повышения качества товаров. Здесь реклама тоже бессильна, ибо этот поиск зависит от ряда факторов материального характера, влиять на которые она нс в состоянии. Третья сфера — качество продукции, которое находит свое выражение в функционировании продукта, упаковке, техническом состоянии, гарантийном сроке службы и т. д., тоже не зависит от рекламы, хотя информация потребителя обо всем этом составляет важнейшую задачу рекламных агентов33.
В США, например, промышленная рекламация содействия торговле (ПРСТ) представляет собой сложнейшую систему рекламных агентств, действующих на основе хорошо продуманных программ и ставящих своей целью организовать групповое поведение в сфере потребления совершенно определенным образом — так, чтобы оно наиболее эффективно содействовало росту сбыта и увеличению прибылей. «ПРСТ, — пишет американский социолог У. X. Гросс,— по существу является средством коммуникации. Как таковые, это и наука, и искусство. Это деятельность, роль которой состоит в создании инструментов коммуникации по семи типам. Каждый из этих типов ставит задачу вынудить людей действовать или думать предопределенным образом. Коммуникация должна убеждать — вот задача всех инструментов, которые представляют собой фактический итог ПРСТ и, в частности, тех ее средств, которые составляют определенные программы»34.
Основные инструменты рекламы товаров в современном капиталистическом обществе распределяются по семи группам: 1) реклама через средства информации; 2) литература по купле-продаже; 3) прямая реклама по почте; 4) средства демонстрации и выставка продукции; 5) аудиовизуальная реклама; 6) организация распродажи; 7) реклама «напоминания» и «торговля доброй воли».
ПРСТ в качестве объекта своего воздействия выбирает определенные социальные группы, которые она характеризует общим понятием «аудитория». Она может состоять как из одного-двух индивидов, так и из
33 Grosse W7. И. How Industrial Advertising and Promotion can Increase Marketing Power. N. Y., 1973, p. 8—10.
84 Там же, с. 13.
127


множества людей. Основное воздействие на аудиторию — эмоционально-психологическое, которое осуществляется строго дифференцированно, с учетом половозрастных, расово-этнических, социальных признаков людей, их экономических возможностей, психологического состояния. Каждая коммуникативная программа — «послание» представляет собой тщательно разработанную модель воздействия, цель которой состоит в оптимизации рыночной отдачи, в получении максимальной выгоды товаровладельцем. «Коммуникативные инструменты ПРСТ, — пишет Гросс, — несут информацию о достоинствах товара и сообщают идеи, которые помогают осуществлять продажу более драматично, более тщательно, аккуратно и более убедительно, чем это делает продавец. Инструменты передают лишь сущность идей, могут дойти до совершенно недоступных людей, оживить интерес к покупкам и пустить в ход больше детерминантов продажи, чем это способен сделать продавец» 35.
Конечной целью всякой рекламы (и ПРСТ в том числе) является создание психологической атмосферы «по- купания», т. е. выработка у населения постоянной потребности к приобретательству, жажды обладания все новым и новым количеством товаров, склонность менять и обновлять вещи, которыми люди пользуются в повседневной жизни, превращать мир вещей в одну из постоянных забот индивида, сделать «вещным» образ жизни. Для этого не надо сосредоточивать внимание на реальных качествах или свойствах товаров. Задача несколько иная: превозносить не столько их реальные, сколько воображаемые свойства, постоянно культивировать потребности, удовлетворение которых приносит максимальные выгоды буржуазии.
В современном капиталистическом обществе существует довольно широкая система информации (преимущественно печатной) социального характера: в каждой отрасли знания и в каждой отрасли производства издаются теоретические, научно-практические, специальные журналы, которые представляются чрезвычайно удобным средством рекламы товаров «для знатоков»: реклама изделий химической продукции в журналах, издаваемых различными научными обществами, предприятиями хи-
35 Там же, с. 14.
128


мичсскоп промышленности, дает особенно хороший эффект. Причем существует хорошо разработанная система принципов рекламы этого рода: частота рекламного объявления предпочтительнее его объема (рекламное обьявлсние на одну страницу в шести номерах журнала эффективнее объявления в две страницы, опубликованного в трех номерах); фотографии должны быть красочными, но нс пестрыми (четырехцветное изображение. повторенное дважды, не так эффективно, как двухцветное изображение, повторенное шесть раз); число рекламных объявлений должно регулироваться числом рекламируемых видов продукции. Что касается одноги вида продукции, то здесь эффективнее всего одно объявление, перечисляющее все достоинства товара и повторяющееся много раз, чем много объявлений, повторяющихся нс часто. Вообще частая повторяемость - - одно из важнейших условии доходчивости рекламного «послания» 'Л
Литература по куп ле-продаже представляет собой регулярную публикацию многочисленных рекламных проспектов, превозносящих достоинства тех или иных товаров. В рекламных агентствах и фирмах США существует мнение, что, даже когда* продаются дссятпдолларо- вые банкноты, но десять долларов за штуку, все равно нужно опубликовать соответствующий рекламный проспект. Литература по купле-продаже, как правило, преследует три цели: убедить читателя купить тот или иной вид товара, обучить читателя применению или использованию какого-нибудь вида продукции, пробудить у него желание пользоваться этим товаром, сформировать потребность, проинструктировать отноептелоно стандартов и норм технического (бытового) обслуживания тех или иных видов товаров.
Один рекламный проспект редко преследует все три цели одновременно. Рекламные агенты больше всего опасаются, что обилие информации утомит читателя и помешает ему усвоить ее должным образом. В рекламном проспекте есть целый ряд обязательных принципов: заглавие должно быть кратким, броским, многообещающим; титульный лист—многоцветным, выполненным на высоком полиграфическом уровне; объяснения — исчерпывающими, но краткими; противопоказания должны *
10 Там же, с. 15—18.
5-67У
129


даваться непременно на фоне объяснения самых широких возможностей товара (например, «болты Джонсона могут быть использованы в любых условиях, за исключением морской воды», а не «болты Джонсона нельзя использовать в морской воде») 37.
Реклама по почте рассчитана на то, чтобы порекомендовать новый продукт. Она охватывает, как правило, не очень широкий, но уже хорошо известный и сложившийся круг покупателей: жителей одного района, представителей одной профессии, работников одного предприятия и т. д. Наиболее эффективным здесь считается краткое письмо, содержащее интимно-личный элемент (лучше всего, например, называть фамилию покупателя, а не просто бросать открытки в почтовые ящики). Посылка по почте рекламных проспектов считается малоэффективной, так как покупатель может легко получить их другими путями. Хуже всего, когда на покупателя воздействуют с помощью всех или многих инструментов рекламы одновременно: это может привести к возникновению крайне нежелательного психологического барьера невосприятия. Поэтому, хотя все рекламные инструменты активно участвуют в пропаганде достоинств какого-нибудь товара одновременно, сфера их действия координируется таким образом, чтобы они охватывали разную аудиторию38.
Демонстрации и выставки товаров считаются чрезвычайно эффективным инструментом рекламы. Во время демонстрации люди видят рекламируемый товар, слушают объяснения о его свойствах, могут потрогать, осмотреть этот товар, опробовать его в действии. Демонстрационная техника, используемая рекламными агентствами, сложна и разнообразна: здесь и стационарные демонстрационные залы, предназначенные для рекламирования самой разнообразной продукции, и передвижные выставки, экспонирующие продукцию какой- нибудь одной фирмы или какой-нибудь один товар, специализированные выставки разового характера и т. л.39 Аудиовизуальная реклама отличается от выше описанных инструментов рекламы своей массовостью. Каналы ес передачи — радио, телевидение, периодическая печать накладывают отпечаток на характер информа- 37 Там же, с. 20—22.
33 Там же, с. 24—25,
39 Там же, с. 27—29.
130


НИИ: содержание рекламных Посланий упрощенно, Даже примитивно, их непременным условием является частота, длительность, повторяемость (на американском телевидении, например, все телепередачи прерываются каждые пять минут для трансляции рекламного послания в одну минуту. Один и тот же товар может рекламироваться таким образом в течение полугода). И примитивность инсценировки, и частота передачи рекламных посланий тоже могут создать (и очень часто создают) психологический барьер невосприятия. Но благодаря длительности передачи одних и тех же рекламных посланий этот барьер ломается и у аудитории (во всяком случае, у достаточно значительного числа ее представителей) вырабатывается плохо осознанный, но весьма устойчивый психологический стереотип.
Что касается последнего, седьмого инструмента рекламы — рекламы «напоминания», то она заключается в том, что фирмы или магазины рассылают письма наиболее постоянным покупателям тех или иных видов товаров или лицам, сделавшим особо крупные покупки, и т. д. Напоминания могут быть самых различных видов: это письма, предлагающие в этом году, месяце, сезоне покупать такой-то товар; предложение покупателю, который приобрел в прошлом одну продукцию, сегодня купить другую или просто открытка-поздравление по случаю какого-нибудь праздника, содержащая монограмму с видом и названием магазина, фирмы.
Из рассмотрения инструментов рекламы, используемых для стимулирования потребления, увеличения сбыта и роста доходов бизнеса в капиталистических странах, видно, что это хорошо организованная отрасль деятельности, располагающая широким кругом специалистов и экспертов, многочисленными организациями, разработанной методической основой. Сейчас каждая мало-мальски крупная частная фирма содержит собственное рекламное агентство. В крайнем случае она пользуется услугами специальных рекламных контор, обслуживающих интересы многих фирм. Средний процент расходов, которые несут частные фирмы в связи с рекламой своей продукции, составляет до 15% суммы их оборотного капитала.
На первый взгляд такое широкое развитие рекламного дела в интересах потребителей, так как хорошо информирует их о номенклатуре товаров, их качестве, 5*
131


свойствах и ?. д. Однако реклама направлена прежде всего на увеличение сбыта продукции, причем акцепт делается не на том, чтобы максимально удовлетворить тс или иные потребности потребителя, а чтобы обеспечить преимущественный сбыт продукции одной фирмы по сравнению с продукцией другой конкурирующей фирмы. В условиях межмоноиолистпчсской конкуренции каждая фирма стремится к тому, чтобы се товар получил какое-нибудь преимущество в сбыте по сравнению с другой, и реклама — один из важнейших рычагов решения этой задачи.
Цель у всех конкурирующих фирм, разумеется, одна — получение прибыли. Это ведет к целому ряду парадоксальных ситуаций. Прежде всего номенклатура товаров определяется рентабельностью производства, а не реальными нуждами потребителя: сотни капиталистических фирм производят, например, автомобили и телевизоры, поскольку норма прибыли в этой сфере производства высока. Но высока и межмонополисгическая конкуренция. Это значит, что предложение этих видов товаров в несколько раз превышает спрос на них. Однако при изобилии товаров данного вида потребитель фактически лишен свободы выбора, ибо рекламные агентства оказывают на него мощное психологическое давление, цель которого не в том, чтобы продать потребителю самый лучший товар, а чтобы обеспечить преимущество в сбыте товаров одной фирмы перед другой.
Далее, при изобилии одних товаров, производство которых выгодно фирмам, существует острая нехватка других товаров, производство которых менее рентабельно. Например, во всех капиталистических странах миллионными тиражами выходит детективная, сексуально- и уго« ловно-развлекательная литература, буквально заполнившая книжные прилавки. Одновременно в ряде этих стран существует хроническая и острая нехватка бумаги для ученических тетрадей, так как она уходит на издания боевиков «массовой культуры», приносящих высокую прибыль. Таким образом, сплошь и рядом рекламируется не то, что фактически нужно потребителю, а то, что максимально выгодно производителю-капиталисту.
Социальным итогом всей деятельности по сбыту продукции являются постоянные манипуляции и контроль над поведением индивидов и социальных групп, сшндар- тизация и нивелирование этого поведения до такого 132


уровня, на котором оно максимально содействует получению прибыли капиталистами. В результате экономический гнет над индивидом в сфере производства дополняется психологическим гнетом над ним в сфере потребления.
Кроме рекламных механизмов существует множество других, давление которых на индивида не менее эффективно, но является более скрытым, Один из известных буржуазных социологов, В. Пэккард, исследуя повседневные реальности американского образа жизни, говорит о «крупномасштабных мерах», которые непрерывно предпринимаются, «часто с солидным успехом, для управления нашими неосознанными привычками, решениями о покупках, процессами мышления с помощью приемов, позаимствованных у психиатрии и других наук. Обычно все эти меры воздействуют на нашу сферу подсознательного, так что стимулы, которые используются, чтобы двигать нами, являются в определенном смысле «скрытыми». Результатом этого служит то, что многими из нас манипулируют, на нас влияют в повседневной жизни гораздо больше, чем мы думаем»40.
Система повседневного давления детально разработана и непрерывно совершенствуется (главное направление совершенствования состоит в том, чтобы облечь это давление в ненавязчивые, незаметные, по стабильные и прочные формы). Эта система охватывает всю сферу товарного производства, потребления, идеологию, ценностные ориентации, повседневные привычки и т. д. «Этот глубинный подход к воздействию на наше поведение,— пишет Пэккард, — практикуется во многих областях и использует множество оригинальных приемов. Наиболее широко он практикуется для влияния на наше повседневное потребление. Нам продают на миллиарды долларов товаров американского производства, а ведь вся эта деятельность (массового давления. — И. Л.) еще только начинается»41.
Для совершенствования непрекращающихся кампаний массового давления население капиталистических стран подвергается социологическому, социально-психологическому обследованию с целью обнаружения все новых и все более «глубинных» особенностей человече4,1 Packard V. Tlie Hidden Persuaders. N. Y., 1973, p. 1.
41 Гам же.
133


ского поведения, все более тонких изучений сторон вну треннего мира индивида, на которые можно было бы оказать давление, которые можно было бы формировать в нужном направлении, а затем использовать в своих интересах. «Эти исследователи, разумеется, ищут скрытых ответов на «почему» в нашем поведении, — пишет Пэккард, — с тем чтобы манипулировать нашими привычками и выбором в своих интересах еще более эффективно. Это привело их к расследованию причин, почему мы боимся банков, почему нам нравятся большие черные автомобили, почему мы покупаем дома, почему люди курят сигары, почему марка автомобиля, которым мы пользуемся, может подсказать сорт бензина, который мы покупаем, почему домохозяйки обычно впадают в гипнотический транс, посещая гастроном, почему люди приходят в выставочные залы автомобилей, чтобы полюбоваться открытыми машинами, а покупают закрытые, почему детям нравятся хлопья, хрустящие хлебцы, погремушки»i2.
Часто этим исследователям удается обнаружить скрытую психологическую основу и причину тех или иных склонностей, привычек, стереотипов повседневного поведения людей задолго до того, как люди сами их осознают. В этих случаях многочисленные службы буржуазии начинают манипулировать ими в своих целях, усугублять их, наращивать на их основе новые стереотипы. Подобное воздействие проводится вначале осторожно, медленно, а затем агрессивно, тотально, навязчиво и почти неприкрыто. Безусловно, когда такое воздействие достигает крайних форм, когда манипуляция той или иной стороной поведения, привычкой становится всеобщей, се осознает все большее число индивидов. Они начинают сопротивляться ей (как осознанно, так и неосознанно) и возводить психологические (и социальные там, где это возможно) защитные барьеры. Эффективность данного конкретного типа манипуляции падает.
Манипуляторы (в подавляющем большинстве случаев в капиталистическом обществе это владельцы средств производства и обслуживающий их аппарат), занятые поиском экономической, политической!, идеологической пользы, готовы к такому развитию событий. У них отработаны средства реакции на эту ситуацию: как правило, Л Там же, с. 2.
134


они пытаются получить нужный эффект с помощью других стереотипов поведения. Если и подобный прием не дает нужного результата, тогда ставится задача отыскания нового стереотипа поведения, которым можно было бы управлять в тех же масштабах.
Разрабатываемая буржуазными идеологами система манипуляции сознанием и поведением индивидов как в экономической сфере, так и в области потребления не дает желаемого эффекта в результате революционной деятельности пролетариата и его марксистско-ленинских партий, выступающих как против режима интенсификации эксплуатации и угнетения, составляющих conditio sine qua non (непременное условие) государственно-монополистического капитализма, так и за демократические права и свободы против разгула политической реакции и мракобесия. Буржуазия вынуждена постоянно менять тактику, ужесточать социальный контроль. Однако. чем строже тотальный социальный контроль, тем ниже его реальный, практический эффект, ибо в период обострения общего кризиса капитализма ему противостоит объективная историческая необходимость, неумолимо сужающая социально-экономическую и политическую базу классового господства буржуазии, лишающая ее традиционных средств обеспечения этого господства.
Попытки установления биологических, психологических и др. детерминант индивидуального п коллективного поведения, которые поддаются внешнему воздействию и манипуляции, — лишь одно из наиболее четко определившихся направлений модификации поведения. Второе направление включает исследование влияния научно-технического прогресса на массовое поведение людей и разработку на этой основе путей и средств еще более эффективного воздействия новейших научно-технических достижений на стандарты поведения, ценностные ориентации и жизненные представления индивидов.
Буржуазные социологи, изучающие эти проблемы (Скиннер, Моррис, Гопкинс, Моргенштерн, Розенталь, Роскоу, Кинси и др.), используют новейшую электронно-вычислительную технику обработки и хранения, сбора и классификации информации о всех сторонах общественной жизни и поведения людей (как на производстве, так и вне его), с тем чтобы вырабатывать на этой основе максимально эффективные модели практической политики и формировать индивидуальное и коллектив135


ное поведение таким образом, чтобы оно максимально соответствовало моделям данной политики. Результатом подобного всевозрастающего применения компьютерной техники и явилась так называемая «игра в числа», которую буржуазные социологи считают одной из главных причин «потерн индивидом уверенности в себе». Говоря о факторах такой «потери уверенности в себе», английский социолог и публицист Г. Гопкинс пишет: «Существует еще один фактор, который до сих пор не привлекал внимания возможно потому, что его тихая вездесущность делает его невидимым. Этим забытым фактором является институционализация и размножение социальных наук, которая начиная с сороковых годов и вплоть до настоящего времени сопровождалась феноменальным увеличением числа статистиков в научной жизни, в деятельности правительства, в базисе»43.
Увеличение армии статистиков среди представитслеГ| социальных наук сопровождалось активнейшим внедрением математических методов в социальные исследования, что привело к росту попыток численной, количественной интерпретации общественных явлений. Так, английский социолог Р. Строун указывает, что в начале века, лет около семидесяти тому назад, во всем мир< можно было найти не более полусотни книг и статей по математической экономике, достойных внимания. Сейчас не только в экономике, но и в социальных науках, признает Строун, насчитываются тысячи публикаций, популяризующих применение математических методов и подводящих итоги их использования44. «Статистический синдром»-—так характеризуют эту ситуацию буржуазные социологи.
Результатом его является, говорят они, «социальная ипохондрия», всеобщая зависимость от статистических показателей и все шире распространяющаяся надежда, что с помощью изменения количественных характеристик тех или иных общественных феноменов можно изменить сами эти феномены, оставив их качественную специфику прежней. Говоря о развитии этой «социальной ипохондрии», Гопкинс признает, что «она зашла опасно далеко. Существует множество доказательств этому маниакальные переходы от эйфории к отчаянию, вызьан- 13 Hopkins И. The Numbers Game. Boston—Toronto, 1973,
p. 6-7.
44 Mathematics in the Social Sciences, p. 17—28.
136


пые переменой курса акций на бирже... наркоз от бесконечных опросов мнений, нервный тик от экономических индикаторов и классификаций типов личности, забвение реальности многими наблюдателями диаграмм и тенденций, яркие иллюзии, порожденные стоимостным расчетом или проекциями роста народонаселения, обещающими лишь «стоячее место...»45.
Буржуазные социологи не скрывают, что повальное увлечение статистическим анализом не каприз моды, а потребность капиталистического общества. Установление реальной ситуации составляет лишь одну из сторон этой потребности, причем не самую главную. Главное в том, что статистические показатели становятся обязательным компонентом программ действия как рационально-логическое обоснование их, они широко используются в формировании стереотипов поведения, которые правящие круги считают максимально отвечающими потребностям текущего момента. Л потребность эта для капиталистического производства остается практически неизменной на всем протяжении его исторического существования и выражается в максимализации- прибыли любой ценой. Указывая на характер использования статистического анализа при капитализме, Гопкинс пишет: «В современном обществе наше сознание, представление о самих себе, стиль жизни, даже наша мораль формируются и манипулируются благодаря статистическим данным, которые превращаются с помощью гигантского механизма массовой информации в мощный социальный фактор»46.
Буржуазные идеологи стремятся изменить поведение индивида в нужном для них направлении, с тем чтобы увеличивать производительность труда и соответственно повышать норму прибыли. Однако цель эта, как показывают факты, не единственная. Они пытаются найти пути и средства повышения политического контроля, который должен укреплять социально-экономические отношения подчинения и эксплуатации, составляющие суть капиталистического общества. 43 *
43 Hopkins Н. The Numbers Game, р. 14—15.
4С Там же, с. 47.
137


Глава IV
Социальный менеджмент как форма контроля
1. Прикладная роль современной буржуазной социологии в социальном менеджменте
Па XXV съезде КПСС указывалось, что характерной особенностью кризиса капитализма 70-х годов является крах мифа, созданного реформистами и буржуазными идеологами о том, будто капитализм наших дней способен избавиться от кризисов. «Нестабильность капитализма становится все более очевидной. Обещания «оздоровить» капитализм и создать в его рамках «общество всеобщего благоденствия» потерпели очевидный провал. Тяжкое бремя легло на плечи народных масс... События последних лет с новой силой подтверждают, что капитализм — эго общество, лишенное будущего» *.
Вместе с тем было бы ошибкой предсказывать «автоматический крах капитализма», говорилось на XXV съезде КПСС. У него есть еще немалые резервы, и правящие классы капиталистических стран заняты усиленным поиском этих резервов, их мобилизацией. Это, в частности, выражается в активном использовании буржуазией социальных наук, в том числе социологии, для решения проблем социального менеджмента.
Буржуазная социология выполняет прикладные функции уже давно. Как известно, О. Конт, основоположник буржуазной социологии, видел ее задачу в конкретном, детальном описании отдельных сторон социального процесса. В период становления буржуазной социологической теории ее представители (Вебер, Зиммель, Дюркгейм) пытались совмещать эмпирические наблюдения с широкими обобщениями общетеоретического характера. Но в 30—60-х годах нашего столетия прикладная ориентация буржуазной социологии пол-
1 Материалы XXV съезда КПСС, с. 28—2У. 138


ностью взяла верх над тенденциями к общетеоретическому анализу и вылилась в узкоэмпирическое описание отдельных сторон социальной жизни, изолированных социальных процессов. В этот период роль буржуазной социологии состояла в разработке конкретно-практических рекомендаций на отдельном предприятии, в городском районе, в правлении политической партии и т. д.
В 40-х годах группа буржуазных социологов, среди которых выделялись Т. Парсонс и Р. Мертон, предприняла попытку подвергнуть социологическому анализу общество в целом, использовать эмпирические исследования для создания общей социологической теории. Возникшая еще в 20-х годах, «теория социального действия» получила свое окончательное завершение в работах Парсонса, Шилза, Толмена п выдавалась именно за такую теорию. Сторонники этой теории активно использовали метод структурного функционализма и исходили из понимания общества как единого комплекса взаимодействующих социальных элементов и процессов, в котором деятельность и поведение индивидов подчинены единой системе ценностей и единому нормативному порядку.
Эта теория получила довольно широкое распространение среди буржуазных социологов-эмпириков особенно в 70-х годах. Они стали проводить исследования на макросоциальном уровне, собирать материал о функционировании капиталистической социальной системы в целом, описывать се структуру, особенности взаимодействия ее отдельных элементов и т. д.
Эта новая функция буржуазной эмпирической социологии находит сейчас выражение в социальном менеджменте, авторами которого выступают государственные деятели, руководители частного бизнеса, крупные социологи и экономисты. «...Ныне менеджмент перестал быть только инструментом управления экономикой, — пишут в этой связи ученые из ГДР. — Он представляет собой нечто большее. Это большее обусловлено тем положением, которое он занимает, являясь представителем интересов империалистического государства и его «поверенным лицом» в деле обеспечения достижения установленных целей. Духом менеджмента проникнута вся империалистическая система, вплоть до высшего звена управления гигантскими финансовыми и промышленными монополиями и концернами, действующими преимущест139


венно на международной арене, и ключевых позиций государственного аппарата»1 2.
Цель социального менеджмента — обеспечение более благоприятных социальных условий капиталистического производства, получение максимальной прибыли. Работы по социальному менеджменту многообразны и по тематике, и по характеру предлагаемых мер. Одни из авторов этих работ выступают против диктата большого бизнеса, выражают тревогу по поводу антисоциальной деятельности монополий, их засилья в экономике и политике. Другие резко ополчаются против некомпетентности буржуазного государства, особенно в вопросах социальной деятельности, разоблачают продажность и коррупцию в среде государственной бюрократии, требуют реорганизации ряда важных звеньев государственного аппарата. Третьи анализируют социальную политику в целом, предлагают некоторые реформы, касающиеся отдельных социальных процессов.
Однако основная задача всех этих исследований — «обновить» социальную систему капитализма с помощью средств и приемов социального контроля, рекомендуемых буржуазными социологами как наиболее эффективные. Поэтому менеджмент — это одна из форм социального контроля, «подкрепленного» социологическими выводами. Пытаясь смягчить антагонизмы капиталистического общества, буржуазные социологи большое внимание уделяют проблеме «социальной ответственности» бизнеса. Бизнес не филантропия, утверждают они. Действия индивидов в области бизнеса должны основываться лишь на экономической рентабельности, а не руководствоваться социальными или морально-этическими принципами. На этой основе буржуазные социологи, экономисты, юристы (Кларк, Шиллер, Макки, Кейн п др.) предлагают ряд рекомендаций: учитывать в первую очередь экономическую рентабельность, не обещать слишком много, а главное — повышать прибыли.
Но современная капиталистическая действительность значительно отличается от эпохи А. Смита, который почти 200 лет назад рекомендовал бизнесмену руководствоваться собственным интересом как «невидимой рукой». Сегодня даже буржуазные идеологи подвергают опро- 1 Критический анализ теории и практики менеджмента. М.,
1976, с. 15.
140


деленной критике всевластие монополий, которые объявляются причиной всех социальных болезней. Значительная часть этой критики является либерально-буржуазной по своему характеру: суть ее в ограничении всевластия корпораций и требовании полного контроля со стороны буржуазного государства над всеми деловыми операциями. Буржуазную систему общественных отношений данная критика сомнению нс подвергает.
Такая критика отнюдь нс меняет роли или существа частного предпринимательства. Основная ее цель — поставить над ним постоянного наблюдателя. Конечно, представители большого бизнеса никогда не согласятся на это, но реагировать на растущее общественное недовольство они вынуждены. Они на словах заявляют о своей готовности более активно участвовать в решении ряда социальных проблем, таких, как профессионально- техническое обучение, содействие трудоустройству тех, кто потерял работу в результате автоматизации, развитие сферы услуг и т. д. «Общество получит больше всего пользы в том случае, — пишет американский социолог А. Миллер, — если каждый из его ведущих институтов будет выполнять то, к чему он больше всего приспособлен, и не трети гь времени и средств на решение задач, в которых он мало что смыслит. Бизнес, например, может взять на себя задачу трудоустройства и обучения представителей национальных меньшинств, улучшить качество и полезность товаров потребления и бороться с вредными отравлениями воздуха и воды, являющимися продуктами его деятельности»3.
Однако представители большого бизнеса заявляют, что поскольку основные социальные проблемы в обществе возникают не в сфере частного предпринимательства, а в так называемой публичной сфере (муниципальные службы, городской транспорт, здравоохранение и т. д.), то они должны принимать лишь косвенное участие в их решении. Одной из форм такого участия является, по их мнению, приобщение большого бизнеса к выработке общенациональных целей и задач.
По мнению буржуазных социологов, уже сегодня вла- тельцы крупного капитала могли бы взять на себя прогнозирование темпов роста валового национального пр одукта, точно определить общественные потребности з A Look at Business in 1990. Washington, 1972, p. 86.
141


в области образования, Медицинского обслуживания, наметить основные направления общественного производства на ближайшие годы, ежегодно публиковать перечень национальных целей и примерную смету расходов по их осуществлению4.
Как видно, сторонники концепции социальной ответственности бизнеса отнюдь не предлагают ему разделить бремя практического решения тех или иных социальных проблем. Они скорее сводят его роль к «идейному наставничеству»: большой бизнес определяет национальные цели и пути их реализации, рассчитывает связанные с этим затраты, а сами бизнесмены должны все более активно участвовать в процессе обсуждения и принятия решений по социальным вопросам.
Однако, каковы бы ни были конкретные формы, пути и способы смычки исполнительно-административной власти буржуазного государства с монополистическим капитализмом, сущность ее остается неизменной: монополии, действуя через государство, стремятся ко все более неограниченному господству над общественным процессом. Чем заметнее это господство, тем настойчивее будут попытки затушевать его характер и природу. Подобные попытки еще до первой мировой войны были разоблачены В. И. Лениным, который писал: «Немецкий профессор Шульце-Геверниц, апологет немецкого империализма, авторитет для империалистов всех стран, старающийся затушевать «мелочь», именно, что это «сознательное регулирование» через банки состоит в обирании публики горсткою «полностью организованных» монополистов» 5.
Особенностью социального менеджмента является увеличение числа средств и приемов, с помощью которых монополии осуществляют контроль над общественными процессами, а также ценностно-стоимостный подход к социальной политике, приведение ее в соответствие с требованиями капиталистического производства. В 70-х годах особенно интенсивно развивается направление социального менеджмента, которое буржуазные социологи именуют «экономикой социальной политики».
Представители этого направления (Кьюлайер, Бьюкенен, Дейвис, Олсон и др.) ищут новые формы сониаль- 4 Там же, с. 87—88.
5 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 27, с. 335.
142


ной политики, с тем чтобы добиться «более рационального:» распределения доходов, совершенствования сферы обслуживания, улучшения окружающей среды и др. «Хорошая» социальная политика должна служить «общему» интересу, не подчиняться произволу отдельных индивидов или социальных групп6.
Речь идет, таким образом, о такой программе социальных действий, которая выражала бы интересы всего капиталистического общества, принималась бы «консенсусом», т. е. путем общего согласия, всем обществом. Идея эта не нова. Как известно, в пользу такой политики высказывались еще в первой трети нашего столетия М. Вебер, В. Парето и ряд других буржуазных социологов «классического периода». Разумеется, идея эта ими не была реализована, так как «общего согласия» по принципиальным вопросам социально-экономической политики нет и не может быть в обществе, где существуют классовые антагонизмы.
Монополистическая буржуазия, используя созданный ею мощный политический аппарат господства, все еще способна смягчать «кризис верхов», избегать того, что В. И. Ленин называл полным моральным и политическим крахом старого общества. «Абсолютно безвыходных положении не бывает, — говорил В. И. Ленин. — Буржуазия ведет себя, как обнаглевший и потерявший голову хищник. . . Все это так. Но нельзя «доказать», что нет абсолютно никакой возможности, чтобы она не усыпила такое-то меньшинство эксплуатируемых такими-то уступочками, чтобы она не подавила такое-то движение или восстание такой-то части угнетенных и эксплуатируемых. Пытаться «доказывать» наперед «абсолютную» безвыходность было бы пустым педантством или игрой в понятия и в словечки»7.
Классовая политика буржуазии характеризуется все более широким применением таких форм социальной политики, которые выходят за национальные границы капиталистических государств. Авторы концепции «экономики социальной политики» стараются подменить стихийный, «слепой» характер социального менеджмента более или менее сознательным программированием и регулированием социального процесса, укрепить его ценностно-стоимостным анализом и обоснованием.
* Culyer A. J. The Economics of Social Policy. L„ 1973, p. 4—9. 1 JIphuh В. И, Поли. собр. соч., т. 41, с. 228.
143


С этой целью широко используются количественные методы. Они, по мнению английского социолога А. Дж. Кыолайера, «помогают исследователям социальной политики и ответственным лицам, принимающим решения, не только определить, есть ли у нас чего-то одного больше, чем другого, но насколько больше или меньше и сколько нам надо добывать. . . Понятия вроде «социальная стоимость», «скрытые издержки», «бросовые цены» являются чисто теоретическими идеями, которые требуют средств связи их с реальными событиями. Их надо сделать работниками, могущими быть использованными в конкретных случаях»8.
Имеются в виду исследования но эффективности деятельности различных органов, ответственных за реализацию конкретных программ социальной политики, анализ реальной отдачи в секторах социальной деятельности. Последнему придается особое значение. Скажем, отдача в сфере образования определяется не по тому, насколько хорошо функционируют учебные заведения (хотя и этот фактор тоже принимается во внимание), а по тому, каков уровень знаний у учащихся; отдача в сфере здравоохранения определяется не ьо тому, какова деятельность медицинских учреждений, а по тому, каково состояние здоровья населения и т. п. Авторы концепции «экономики социальной политики» предлагают создать новый тип работника. Он должен, по их мнению, меньше всего интересоваться механизмами и средствами решения социальных проблем, а постоянно соизмерять количество затраченных усилий и средств с полученным результатом. В социальной политике можно использовать любые механизмы и средства, которые способствуют достижению наивысшего результата при наименьшем объеме затраченных средств9.
Таким образом, методы, определяющие экономическую рентабельность капиталистического производства, часто переносятся в сферу социальной политики. Они используются в целях создания «саморегулирующего общества», но не в смысле стихийной регуляции, свойственной капитализму и раньше, а в смысле все более сознательного направления стихии капиталистического общественного процесса по каналам большей эффективности.
0 Culyer A. J. The Economics of Social Policy, p. 10.
9 Там же, с. И—15.
144


Буржуазные социологи создали даже концепцию «саморегулирующегося общества» (Этциони, Брид, Пай, Блаунер, Брукс и др.). Они говорят о «регулируемой стихийности», о том, что такое общество должно быть активным и динамичным. И саморегуляция, и активность, и динамизм рассматриваются как факторы, повышающие устойчивость общественной структуры.
Активность «саморегулирующегося общества» они связывают с новейшими научно-техническими достижениями: открытиями новых видов коммуникаций, накоплением научных знаний, использованием новых источников энергии, механизацией и автоматизацией производства. Что касается социальной области, то здесь авторы концепции «саморегулирующегося общества» называют ряд измснеипей, происходящих в социальных процессах, которые порождают у общества новую активность. В частности, они считают, что появление промышленнофинансовых корпораций «революционизировало» современный капитализм.
Разрабатывая стратегию и тактику социального менеджмента, буржуазные социологи главной своей задачей считают подавление подлинно революционной активности пролетариата, возглавляющего борьбу трудящихся масс против всевластия капитала. В 70-х годах эта борьба достигла особого накала и размаха. «Забастовочная борьба, — отмечалось в Отчетном докладе ЦК КПСС XXV съезду партии, — в которой участвуют самые различные слои трудового населения, достигла наивысшего в последние десятилетия уровня. Возросли сила и авторитет рабочего класса, поднялась его роль как авангарда в борьбе за интересы трудящихся, подлинные интересы нации. Сдвиг влево произошел в профсоюзах. В ряде стран складывается единство действий рабочих и других демократических партий, их позиции укрепились» 10.
Если авторы социального менеджмента ничего не говорят о росте социальной активности масс, то отнюдь не потому, что они ее не замечают. Дело в том, что именно эту активность они хотели бы сдержать, ограничить, создавая ей в качестве противовеса «новые силы» вроде 'саморегулирующегося общества», хотя и стихийные, но управляемые, которые работали бы на капитализм.
1а Материалы XXV съезда КПСС, с. 28—29.
<•—679
145


Объективная общественная закономерность, научное знание помогают дальнейшему развитию революционного движения народных масс. В подобных условиях у буржуазии не остается ничего иного, кроме манипулятивной тактики лавирования, массовой лжи и обмана. «По мере того, как капитализм все больше заражается кризисами, обусловленными его неминуемым загниванием,— сказал Генеральный секретарь Коммунистической партии США Гэс Холл, — истина становится его врагом» и.
Суть социального менеджмента как новейшей формы социального контроля состоит в поиске резервов (открытии новых и активизации старых), которые можно было бы использовать для укрепления капитализма. Особенностью социального менеджмента, отличающей его от других форм социального контроля, является использование социологии в качестве ведущего поискового инструмента. «Фундаментальная роль отводится в этой ситуации для социальной науки, — пишет американский социолог У. Брид, — социальные (исследовательские) органы ставятся над разворачивающимися процессами и делают их объектом детального изучения и контроля. Быть активным — означает распоряжаться чем-то, быть пассивным — означает находиться под контролем внешних сил. Суть дела в следующем: социальные законы можно изменить»* 12. Отметим в этом высказывании буржуазного социолога два момента. Во-первых, он признает наличие социальных законов, хотя и действующих, по его убеждению, только на микросоциальном уровне. Во-вторых, он отрицает объективный характер социальных законов и выражает уверенность в том, что их можно изменить. Авторы социального менеджмента рассчитывают на то, что им удастся найти в капиталистическом общественной системе факторы, которые смягчат нежелательные для них действия социальных законов.
Ни одно из известных истории обществ, считают они, не смогло реализовать полностью все свои возможности и цели. Это значит, что в любой общественно-экономической системе кризисное состояние наступает не потому, что все возможности ее позитивного развития исчерпаны, а потому, что она потерпела неудачу лишь в одном из ” «Правда», 8 сентября 1977 г.
12 Breed W, The Self—Guiding Society, N. Y.—L„ 1975, p. 6.
14$


направлений развития. Ей просто надо выбрать иное направление, руководствуясь общим принципом: безвыходных ситуаций не бывает. «Все общества, известные вплоть до наших дней, — пишет У. Брид, — никогда не смогли реализовать значительную часть из своих ценностей. Если новые направления (развития. — И. А.) ставят задачу облегчить реализацию обществом своих ценностей, необходимо, чтобы они влили новую энергию в общественную деятельность. Обуздание общественной энергии является социальным эквивалентом обузданной природной энергии физиком. Если она разразится во взрыве, то будет страшная разрушительная сила. Если се освобождать постоянно и использовать на благо человека, она может изменить человеческую жизнь»13.
Именно проблему «обуздания социальной энергии» и решит социология, считают авторы социального менеджмента. Она должна установить, какие цели и ценности капитализм может реализовать, что для этого нужно, насколько новые средства помогут укрепить его устои. Буржуазные социологи утверждают, что многие беды современного капитализма происходят от недостаточно эффективной деятельности отдельных сторон общества. У одних социологов — это школа, у других — бюрократический аппарат государственной администрации, у третьих — система медицинского обслуживания, пенсионного обеспечения и т. д.
Авторы приводят обычно серию достаточно красноречивых фактов о кризисе какого-либо социального института в той или иной капиталистической стране. Затем на этот институт огульно сваливают ответственность за многие социальные проблемы, делают вывод о его устарелости, «ненужности». После этого начинается дискуссия о том, чем заменить этот институт. Однако большинство дебатов стерильны: конкретные предложения отсутствуют. Все сводится к общим заявлениям о необходимости «более четкого» уяснения существа современных проблем, воспитания чувства «новой ответственности», понимания преимуществ действия над бездействием ит. д. — иначе говоря, все кончается благими пожеланиями, «реформой сознания», а социальные институты сохраняются в прежнем виде.
13 Там же, с. 7.
147


Социальные проблемы, которые становятся предметом внимания буржуазных социологов, делятся на несколько групп: общественные, официальные, экспертные и потенциальные. Общественные проблемы связаны с повседневным существованием и деятельностью широких масс населения в городах, сельских местностях, с работой социальных служб в др. Официальные проблемы касаются конкретных вопросов деятельности государственного аппарата, судебно-законодательной системы п т. д. Они могут быть решены только с помощью правительственных органов. Экспертные проблемы связаны со скрытой опасностью или угрозой для общества, которую видит лишь узкий круг специалистов. Наконец, потенциальные проблемы включают те негативные элементы в общественном процессе, возникновение которых можно предсказать на основе какого-нибудь факта, уже имевшего место в общественной жизни и.
«Подавляющее большинство процессов, ведущих к возникновению социальных проблем, являются, по мнению теоретиков социального менеджмента, политическими»15, Однако их решения носят социальный характер, ибо предполагают общее согласие относительно тех или иных практических действий ,в. На практике это означает, что сплошь и рядом, когда необходимо энергичное вмешательство властей, выделение дополнительных ресурсов на удовлетворенно тех или иных социальных нужд, буржуазные социологи создают лишь видимость действия, проводя многочисленные социологические исследования, которые заканчиваются абстрактными моральными призывами «прийти к единому мнению», активнее выступать в борьбе со злом и т. д.
О неспособности буржуазной! социологии предложить конкретные, практические меры решения социальных проблем капиталистического общества говорит весь опыт ее участия в социальном менеджменте в 70-х годах. Неспособность эта тем разительнее, что все эти годы буржуазная социология вела довольно активно описания различных социальных зол и пороков в масштабе всего капиталистического общества. Однако социологи- * 18
14 Douglas Л D. Defining America’s Social Problems. N. Y., p. 141—206.
1Я Там же, с. 236.
18 Там же, с. 238—245.
148


ческое описание проблем и практические действия по их решению далеко не одно и то же.
В буржуазной социологии основные направления исследования социальных проблем определены достаточно ясно. Это городское и сельское развитие, расовые отношения, антисоциальное поведение, социальный конфликт, проблема «самопознания» и «самоулучше- ния» 17 *. Так, в сфере городского и сельского развития берутся конкретные городские и сельские центры и описывается их повседневное функционирование: характер работы расположенных в них предприятий и муниципальных служб, работа систем городского транспорта, образ жизни и привычки населения в различных городских и сельских районах и т. д.18
Социологи, изучающие антиобщественное поведение, дают прежде всего оценку действующим программам борьбы с преступностью, наркоманией, проституцией, другими социальными болезнями. Особый упор при этом делается на эффективность: изучаются конкретные элементы перевоспитания несовершеннолетних преступников в отдельных тюрьмах, а также вне их, составляются истории правонарушителей, пересматриваются тюремный режим, системы судебного разбирательства уголовных дел и т. п.19
Изучая, например, социальный конфликт, буржуазные социологи стремятся выявить реакции на кризисные ситуации у различных возрастных и социальных групп, характер частных социальных конфликтов и способы их разрешения. Особый упор при этом делается на подсчет убытков для всех сторон, участвующих в социальном конфликте. Скажем, в производственном конфликте подсчитываются прямые убытки как предпринимателей (в прибылях), так и рабочих (в заработной плате)20.
Методика и характер этих исследований, проводимых в целях социального менеджмента, тождественны эмпирическим исследованиям, ведущимся в капиталистических странах вот уже несколько десятилетий. Однако их масштабы и целевое назначение иные. Традиционное эмпирическое исследование, как правило, только описы-
17 Putting Sociology to Work. N. Y., 194 P- 105-147, 165—193, 195-206.
ie Там же. с. 3—29.
19 Там же, с. 81—94.
80 Там же, с, 99—114.
149


вает какой-нибудь отдельный социальный факт, уровень социального поведения и т. п. Прикладные исследования же для целей социального менеджмента, хотя и эмпирические по своему характеру, сопровождаются обобщениями в масштабах региона или отдельной отрасли. Упор при этом делается не на максимальное использование социального факта или события таким, как он есть, а на контроль над ним, на управление его дальнейшим развитием. Необходимо отметить нейтральность оценок, которые в таких случаях даются буржуазными социологами. Ни одна из сторон в описываемом социальном конфликте не объявляется виновной, пи одно из социальных явлений — устаревшим, изжившим себя. Переход от анализа к оценке хотя и является важнейшей задачей эмпирических исследований в целях социального менеджмента, сама оценка не имеет ничего общего с выявлением причинно-следственных связей, объективной основы и т. п. Речь идет только об определении направления развития социальных реальностей в интересах господствующего класса.
Социальный менеджмент, претендующий на новый подход к общественным явлениям, создает и свои механизмы, обеспечивающие его реализацию. Правящие круги составляют список требований к социологам и другим представителям социальных наук. Их призывают в первую очередь пожертвовать своей свободой и «идти на процедурный компромисс со свободой исследования, принять, в частности, жесткие временные лимиты и краткосрочные ориентации, на основе которых действуют правительства, принять категории официальной статистики и т. д.»2I.
Но самое главное, их призывают придать своим исследованиям манипулятивный характер — интерпретировать их результаты таким образом, чтобы они максимально устраивали конкретные правительственные органы и службы.
Как известно, в условиях частной собственности на средства производства научные знания, в том числе и социологические, монополизированы господству кипим классом. Время от времени даже сами буржуазные ученые откровенно признают эту истину. Так, американский
21 Green Р. The Obligations of American Scientists. — «The Annals», March 1971, p. 16.
ISO


социолог Ф. Грин пишет: «В этой ситуации.., уже не может быть речи о том, чтобы каждый ученый определял характер использования собственных знаний или то, кому продать свои услуги»22. Широкое распространение социального менеджмента способствует увеличению числа социологов-обществоведов в штатах правительственных учреждений, во всевозможных правительственных комиссиях, ревизионно-контрольных ведомствах и т. п. В США из 110 тыс. представителей социальных наук около 10% находится на постоянной службе в правительственных учреждениях, около 60% заняты преподавательской и научно-исследовательской работой в высших учебных заведениях и исследовательских центрах, около 30% заняты в промышленно-финансовых корпорациях 23.
Хотя число ученых-обществоведов, официально состоящих на постоянной службе в государственных учреждениях США, и невелико, многие ученые, работающие в университетах, постоянно получают заказы от правительственных агентств и частных фирм. Если учесть эти задания, которые более пли менее постоянны, то получится, что около 2/з американских ученых-обществоведов сотрудничают с различного рода учреждениями и агентствами, решающими задачи управления и контроля. Тем не менее каких-либо новых механизмов управления социальный менеджмент не создал. Хотя сегодня в ряде капиталистических стран проводится больше, чем ЗОлет назад, социологических исследований, направленных на совершенствование форм и механизмов социального контроля (этими исследованиями охвачены почти все сферы социальной жизни), качественно новых институтов социального менеджмента не возникло.
В поисках путей управления, регулирования общественной жизнью, разрешения социальных конфликтов буржуазные идеологи выдвигают теорию «ненасильственной революции». Вариантом такой «революции» является «стратегия живой революции», созданная американским социологом Дж. Лэки 24.
Эта стратегия состоит из пяти этапов. Первый — ■ культурная подготовка». Часть людей, пишет Лэки, - Там же, с. 30.
23 Riecken Ht The Federal Government and the Social Policy. The Annals*, March 1971, p. 101—102.
24 Lackey G. Strategy for a Living Revolution. N. Y., 1973, p. IS.
151


особенно недовольных существующим положением вещей, становится добровольным агитатором, начинает вести среди населения разъяснительную работу о необходимости перемен, а также указывает, в каком направлении они должны происходить. Такие агитаторы излагают модель «приличного общества». В их задачу входит создать новое «коллективное сознание», которое могло бы помочь реализации подобной модели. На втором этапе агитаторы становятся организаторами. Опп ищут пути и методы (Лэки, правда, не дает конкретных характеристик ни тем, ни другим) изменения существующего положения вещей. В результате возникают «контринституты», или предложения о реорганизации существующих институтов, политические группировки, «революционные» программы. Дальнейший успех «живой революции» зависит от действий масс, говорит Лэки. Поэтому для третьего этапа характерно превращение слов в дело. С одной стороны, власти должны применять ненасильственные меры реагирования на возникшее движение масс, с другой стороны, массы предпринимают серию действий и демонстраций, в которых во весь голос заявляют о своих нуждах и намерениях.
Четвертый этап — массовое «неучастие». Сюда Лэки относит забастовки, стачки, прямой бойкот правительственной программы. Все это обостряет социальный кризис, а руководство «революцией» использует сложившуюся ситуацию, чтобы указать массам выход из положения и одновременно продиктовать властям условия, которые они должны принять, чтобы ликвидировать кризис. После этого начинается интенсивный торг и переговоры между «революционными» массами и властями, в результате которых их позиции сближаются, «контринституты», предлагаемые революционными массами, синтезируются с существующими официальными институтами: образуется новое общественное состояние, более удовлетворяющее конфликтные стороны 25.
Подобных моделей социального менеджмента в буржуазной социологической литературе 70-х годов множество. Обращает на себя внимание их абстрактно-социальная ориентация: все общество состоит из населения и властей. Классово антагонистический характер капиталистического общества затушевывается. Поскольку 25 Там же, с. 17—24, 32—46, 47—54.
152


революционное движение масс, с одной стороны, и реформистская деятельность элиты — с другой, по мнению буржуазных социологов, заканчиваются в конце концов компромиссом, конфликты «исчезают».
Такая модель социального менеджмента, разумеется, иллюзорна, ненаучна, так как в ней игнорируется поляризация социальных сил в буржуазном обществе. В капиталистическом обществе основные жизненные интересы угнетенного класса — пролетариата — прямо противоположны целям и интересам буржуазии. Это исключает «мирный синтез» их интересов. Конечной целью революционной борьбы пролетариата является, как известно, полная ликвидация капиталистических общественных отношений и их замена социалистическими. В. II. Ленин подчеркивал, что «основными силами капиталистического общества являются и могут являться только буржуазия и пролетариат: — буржуазия как строитель этого капиталистического общества, как его руководитель, как его двигатель, — пролетариат как его могильщик, как единственная сила, способная сменить его» 26.
Реформистский характер социального менеджмента служит классовым целям буржуазии, жизненно заинтересованной в том, чтобы помешать пролетариату взять власть в свои руки, В этом смысле он ничем не отличается от традиционных средств управления и контроля, используемых буржуазией уже давно. Новое, что он вносит в систему управления, — большая осведомленность о реальной ситуации, о тех социальных явлениях и процессах, которые на данном этапе являются объектами управления.
Однако авторы социального менеджмента всячески избегают причинно-следственного анализа социальной действительности капитализма, особенно социально-экономических причин кризисных явлений во всех сферах жизни. Поэтому с неизбежностью их выводы формулируются как моральный императив, не имеющий обязательной силы, а социологическое обоснование всех разновидностей социального менеджмента они все чаще называют системой «социальной этики».
Одной из особенностей «социальной этики» является попытка установить «пределы социальности», смысл ко2в Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 38, с. 188—189.
7--679
153


торых в том, что человек нс может получить от общества большего, чем «ему предназначено». «Человек находится в истории, — пишет Дж. Уинтер, одни из авторов «социальной этики», — он не может подняться над историей для того, чтобы получить универсальное или абсолютное представление о структуре своего существования. Он может, однако, получить представление об абсолютном с позиции собственной исторической ситуации» 27.
Основными идеями, которые провозглашались «западным обществом», во все времена, утверждают авторы «социальной этики», являются идеи равенства, справедливости и любви. Реализация идеи справедливости и любви является достаточной и для достижения равенства. В свою очередь любовь может быть обеспечена только в условиях справедливости. Система «социальной этики» должна служить основой для создания такого социального поведения, которое предназначена реализовать нормы справедливости в общественной жизни, ибо, мол, только любовь может стать подлинно движущей силой современного общества.
Авторы «социальной этики» (Уинтер, Шутц, Терри, Штраук) считают, что только четыре модели социального действия воплощают в действительность идею справедливости. Первая — «интернациональная». С помощью культурных ценностей эта модель пытается осуществить социальную гармонию и мир. Вторая модель — «волюнтаристская». Она рассчитывает, опираясь преимущественно на политическую структуру общества, установить демократический порядок, в котором будет гарантирована свобода мнений и право на несогласие Третья модель — «функционалистская». Она делает, упор на более активное использование всей социальной системы, и особенно социальных институтов, для обеспечения равноправного участия всех людей в общественном процессе. Четвертая модель — «бихевиористская», Она рассчитывает реализовать принципы равного участия и равного вознаграждения посредством совершенствования процессов обмена 28.
Авторы «социальной этики» указывают, какая из общественно-экономических систем современности призвана реализовать эти модели. Нет у них и информации 27 Winter G. Elements for a Social Ethics. The Role of Social Science in Public Policy. N. Y., 1968, p. 222.
2e Там же, с. 230—237.
154


о том, в какой мере и какие из этих моделей уже нашли свое воплощение в действительности. Буржуазные социологи лишь утверждают, что, применяя принципы «социальной этики», они исследовали многие разновидности социального поведения как в прошлом, так и в настоящем и установили, что их можно более или менее легко классифицировать по указанным четырем моделям. Знание этих моделей позволяет более четко разобраться в том или ином социальном процессе и выработать к нему правильное отношение29.
Большая часть подобного рода классификаций, прилагаемых авторами «социальной этики», относится к области социальной политики, осуществляемой в масштабах всего общества. Однако сами классификации рассчитаны на индивидов как субъектов, так и объектов политики, без учета социальных классов и групп, к которым они принадлежат. Поэтому неясно, в какой мере они могут содействовать осуществлению целей такой политики. Число индивидов, использующих эту классификацию, тоже неизвестно, как неизвестна и ее эффективность. Многочисленные модели, используемые авторами социального менеджмента, рекламируются как «революционные» средства преобразования современного капиталистического общества. Давая им оценку, уместно вспомнить слова В. И. Ленина о том, что «ни угнетение низов ни кризис верхов не создадут еще революции,— они создадут лишь гниение страны,— если нет в этой стране революционного класса, способного претворить пассивное состояние гнета в активное состояние возмущения и восстания»30. Революционным классом современности, активизирующим и возглавляющим борьбу за революционное уничтожение капитализма, является, как известно, пролетариат. Однако «революционные» модели преобразования общества, предлагаемые авторами социального менеджмента, направлены на укрепление позиции буржуазии в ее. борьбе с пролетариатом.
2. Проблема автономии социальной системы
Как уже отмечалось, социальный менеджмент — одно из средств ликвидации кризисных ситуаций, постоянно 29 Там же. с. 238—241.
>0 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 23, с. 301.
155


возникающих в капиталистическом обществе. Путем «улучшения» организационных форм, совершенствования работы административного аппарата буржуазные идеологи пытаются избавить общество от этих ситуаций. Совершенствование механизмов общественной организации и социального контроля — одна из важных тенденций развития государственно-монополистического капитализма, которая была замечена еще В. И. Лениным, Он указывал, что исторически государственно-монополистический капитализм предшествует социализму. «...Государственно-монополистический капитализм есть полнейшая материальная подготовка социализма, есть преддверие его, есть та ступенька исторической лестницы, между которой (ступенькой) и ступенькой, называемой социализмом, никаких промежуточных, ступеней нет»3'. Эти две ступеньки исторического процесса качественно различны, что, разумеется, со всей полнотой обнаруживает себя в формах их общественной организации и социального контроля. При социализме управление общественным процессом опосредовано внутренне присущей ему целью, которая содержится в основном экономическом законе социализма. В. И. Ленин указывал, что целью социалистического управления является обеспечение «полного благосостояния и свободного всестороннего развития всех членов общества»31 32. При капитализме контроль и попытки управления, как мы видели, служат задаче сохранения частной собственности на средства производства и основанного на ней социально-экономического режима угнетения и эксплуатации.
И та и другая формы управления развиваются и в , своем развитии отражают объективную динамику двух противоположных общественно-экономических систем. Выполняя задачу по обеспечению наибольшего блага для всех людей, социальное управление и контроль при социализме носят творческий характер, они основаны на знании объективных закономерностей общественного развития и постоянном изучении растущих потребностей широких народных масс. При капитализме социальный контроль и отдельные элементы управления, как мы видели, используются в целях сохранения буржуазного 31 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 34, с. 193.
32 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 6, с. 232.
156


общества, обеспечения непрерывного роста прибылей капиталистов за счет усиления эксплуатации трудящихся масс.
Как говорилось, социальный менеджмент возник в конце 60-х — начале 70-х годов, в период наиболее интенсивного роста крупномасштабных государственно-монополистических объединений. Помимо чисто экономических социальный менеджмент призван решать и ряд других проблем. Среди них можно выделить проблемы взаимоотношений индивидуального работника и «крупномасштабной организации». Многочисленные социологические исследования, которые проводятся в капиталистических странах, показывают, что, чем интенсивнее стремление капиталиста к полному контролю над работником в процессе производства, тем упорнее стремление работника сохранить определенную долю автономии и самодеятельности.
Буржуазные социологи пришли к выводу, что, во- первых, несмотря на обилие детальных правил и регламентаций, обеспечивающих строгий контроль за индивидом в процессе работы, у него все же остается кое- какая относительная автономия. Во-вторых, по мнению буржуазных исследователей, рабочие используют эту г аномию для того, чтобы привнести в капиталистическую организацию свою «рабочую культуру», что противоречит целям и интересам капиталистической администрации 33.
Практически это означает, что рабочие находят возможность уклониться от ряда мер жесткого контроля, которому они подвергаются в рабочее время. «Рабочую автономию,— пишет американский социолог Ф. И. Кац,— можно рассматривать как часть взаимной сделки между рабочими и организацией, в процессе которой ограниченная лояльность к организации обменивается на некоторую автономию. Эта сделка выполняет важную адаптивную роль для обеих сторон. Организация за счет яого укрепляет связи с работниками, одновременно исключая их из некоторых жизненно важных областей организационной деятельности. Рабочим это дает возможность продолжить свойственный им жизненный 33 Katz F. Е. Autonomy and Organization. The Limits of Social Control. N. Y., 1968, p. 47.
157


стиль и обеспечивает им социальные связи в среде, которая во многом враждебна их культуре» 34.
Исследуя некоторые частные проявления этой автономии, Кац и ряд других 'буржуазных социологов (Рой, Сайман, Блау, Блаунер) делают вывод, что структура государственно-монополистической организации включает в себя как контролируемые, так и относительно автономные сферы труда индивида. Существование этих сфер взаимосвязано и взаимообусловлено, утверждают они. Попытки расширить контролируемую сферу за счет автономной всегда приводят, предупреждают эти социологи, к внутреннему протесту со стороны работника, к нежеланию соблюдать все предписания организации, к снижению производительности труда и т. д.
Авторы социального менеджмента неизменно предупреждают, что сферы контроля и относительной автономии должны иметь равное право гражданства. «Рабочие рассматриваются,— развивает эту точку зрения Кац,— как свободные в развитии относительно самостоятельных субкультур, подсистем социального взаимодействия в их повседневной рутине. Автономные образны отличаются от официально предписанных образцов, но довольно хорошо соответствуют жизненному стилю и культуре рабочего, сложившихся вис организации»35.
На первый взгляд может показаться, что ориентация авторов социального менеджмента на сохранение определенной автономии работника в процессе производства не вполне соответствует основной задаче капиталистического производства. Но это на первый взгляд. По сути социальный менеджмент предлагает лишь иные, более гибкие формы реализации этой задачи. Авторы социального менеджмента стремятся приглушить или ликвидировать, где это возможно, те процессы, которые способствуют росту классового самосознания рабочих и их революционной активности. Их стратегия сводится к тому, чтобы избегать ненужного обострения отношений между рабочими и капиталистами. Если на производстве индивид сохраняет относительную автономию и при этом выполняет свои функции, с ней можно вполне мириться, утверждают буржуазные социологи. Однако это не должно препятствовать всестороннему изучению 34 Там же, с. 48,
35 Там же, с. 51.
158


проявлений этой автономии, с тем чтобы немедленно взять ее в жесткие рамки контроля, как только она примет 'более широкие масштабы.
Значительное число социологических исследований относительной автономии рабочего посвящено описанию конкретных форм ее проявления. Классическим образцом описаний подобного рода считается исследование «Банановое время», которое провел американский социолог Д. Рой в 1960 г. Он анализирует характер труда небольшой группы рабочих, управляющих вручную простым штамповочным прессом. Участвуя в этой работе на равных, он имел возможность проникнуть в интимную атмосферу повседневной деятельности этой группы.
Рой говорит о том, что каждая рабочая группа в процессе производства развивает образцы поведения, которые внешне выглядят как случайные, спонтанные реакции, а на самом деле являются набором приемов, тщательно и давно отрепетированных и применяемых сознательно или бессознательно, но всегда с целью скрасить, облегчить рутину труда36. Так, он заметил, что один из рабочих регулярно отключал пресс, на котором работает его коллега, стоило ему куда-нибудь отлучиться. Регулярно возвращаясь на место, рабочий обнаруживал этот трюк и обрушивался на своего коллегу с беззлобным ворчанием. Оба знали, что это игра, но обоим игра нравилась оттого, что на мгновение отвлекала их от монотонного труда. Рой также заметил, что рабочие не используют перерывы в труде, установленные компанией, и предпочитают перерывы, хотя и более короткие, но установленные ими 37.
Авторы социального менеджмента, описывая примеры относительной автономии, считают, что ее необходимо поощрять, чтобы обеспечить большую интеграцию индивидов в ту или иную частную организацию, закупившую их рабочую силу. Они даже требуют, чтобы государственно-монополистические организации в своих предписаниях и распорядке работы оставляли место для такой автономии. «Так называемые неформальные образцы (взаимодействия) легче осуществить, — пишет Кац. — благодаря существованию структурно гарантиро-
36 Roy D. F. Banana Time’s Job Satisfaction and Informal Interaction.— «Human Organization». I960, vol. XVIII, p. 158—168,
Там же, с. 161 —163.
159


ванной автономии. Благодаря этому напряжение и стресс не являются неизбежными. Конечно, неформальное сотрудничество может содействовать возникновению коалиций, враждебных администрации, что может привести к сокращению объема выпускаемой продукции, но это может привести и к тому, что рабочие создадут новые формы своего объединения и организации, которые будут приемлемы как для самих рабочих, так и для организации»38.
Усилия авторов социального менеджмента направлены на то, чтобы в какой-то мере ограничить стремление капиталистов полностью ликвидировать автономию работника в процессе производства. Они говорят, что у власти есть свои пределы. Французский социолог Б. де Жувенель пишет: «Покорность имеет свои пределы, о которых власть должна быть осведомлена... Та часть общественных ресурсов, которыми может воспользоваться власть, теоретически вполне определена. Совершенно очевидно, что она прямо пропорциональна объему покорности»39.
Некоторые авторы социального менеджмента даже предлагают измерять пределы власти в чисто количественных индикаторах, а именно в объеме валового национального продукта, который не контролируется полностью органами буржуазного государства. Это, конечно, относительное измерение, утверждают они. Но здесь важен принцип: сохранение власти возможно только при условии реалистической оценки ее возможностей и тщательном соблюдении пределов, положенных этими возможностями.
Авторы социального менеджмента, исследуя проблему автономии и контроля, рассуждают об абстрактной власти, маскируют ее классовую природу, говорят о «государстве вообще», «власти вообще». Разоблачая подобные приемы, В. И, Ленин писал: «Люди тщатся придумать нечто совсем особенное и в своем усердии мудрствования становятся смешными. Всем известно, что массы делятся па классы... что классами руководят обычно и в большинстве случаев, по крайней мере в современных цивилизованных странах, политические партии;— что политические партии в виде общего правила 38 Katz F. Е. Autonomy and Organization, р. 61 -62.
39 Jouvencl В. de. On Power, Its Nature and the History of Its Growth. Boston, 1962, p. 6—7.
160


управляются более или менее устойчивыми группами наиболее авторитетных, влиятельных, опытных, выбираемых на самые ответственные должности лиц, называемых вождями... Все это просто и ясно»40.
Буржуазные социологи тщательно скрывают классовую природу власти, выдавая эту власть и обеспечивающий ее менеджмент за вечные, непреходящие. В этом смысле концепция власти в социальном менеджменте ничем не отличается от других апологетических доктрин буржуазной социальной науки. Но она вносит в традиционное рассмотрение этого вопроса и новый элемент: положение о необходимости соблюдать определенные границы в пользовании властью, так как чрезмерное превышение власти может привести всю систему к роковым последствиям.
И здесь опять же в скрытой форме авторы социального менеджмента предупреждают буржуазию как правящий класс о том, что необходимо «соблюдать меру» в социально-классовой практике контроля. Эти идеи кажутся несколько несозвучными основной цели капиталистического производства, но продиктованы они стремлением добиться именно этой пели.
Сторонники социального менеджмента рекомендуют владельцам предприятий несколько ослаблять деятельность по максимализации прибыли в тех случаях, когда это угрожает существованию капиталистической общественной системы, воздерживаться от крайних форм социального контроля и власти.
С этой целью они предлагают новые формы взаимодействия между организациями и индивидами, между монополиями и государством, основанные якобы на более полном учете нужд всех заинтересованных сторон, интересов каждого индивида. Английский социолог Д. Силвермен сделал попытку классифицировать различные образцы взаимодействия, предлагаемые автора* ми социального менеджмента, по пяти большим группам: «человеческие отношения» (Бергер, Мейо), организационная психология (Арджирис, Лайнерт), социо- технические системы (Трист, Райс, Эмери), структурный функционализм (Селзник, Парсонс), теория решений41.
Взаимодействие индивида и социальной организации, 40 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 41, с. 24.
41 Silverman D, The Theory of Organization. N. Y., 1974, p. 217.
161


основанное на принципе «человеческих отношений», по мнению Силвермена, должно воспитывать «социального человека», хорошо понимающего круг своих обязанностей и выполняющего свои функции на высоко профессиональном уровне. Но недостаток этого принципа в том, что каждое предприятие, каждая организация осуществляют свою программу по внедрению «человеческих отношений» и оперируют как бы в вакууме.
Взаимодействие индивида и социальной организации на основе организационной психологии ставит целью совместить потребности индивида с нуждами организации. С этой целью устанавливается иерархия нужд индивида (в том объеме, который авторы социального менеджмента считают достаточным), а также иерархия нужд организации. Критерием «обоснованности» нужд организации служит повышение эффективности ее деятельности. Организация в этом образце взаимодействия предстает «открытой системой», которая непрерывно совершенствуется.
Третий образец — взаимодействие в социотехничс- ской системе — ставит задачу повышать эффективность выполнения основных обязанностей, которая зависит от технической оснащенности той или иной организации, от квалификации индивидов, входящих в нее. Этот образец взаимодействия предполагает постоянное изменение структуры организации под влиянием рыночной конъюнктуры и научно-технических достижений. Подобное взаимодействие выступает тоже как «открытая система», однако в данном случае система изменяется по столько в зависимости от личных качеств работников, сколько под влиянием внешних сил, среди которых глав ной является рыночная конъюнктура.
Структурно-функциональное взаимодействие осуществляется благодаря взаимозависимости различных компонентов как внутри организации, так и между отдельными организациями. Задача этого образца взаимодействия состоит в установлении динамичного равновесия между различными системами и индивидами.
Взаимодействие, основанное на теории решений, поелполагает разработку и реализацию таких действий, которые повышают стабильность и обеспечивают рост прибыли. Теория решений переводит проблемы организации на язык компьютера. Организация, основанная на этом образце взаимодействия, как утверждают буржу162


азные социологи, является также «открытой», однако интенсивное воздействие на нее со стороны внешнего мира (под которым буржуазные авторы понимают как индивида, так и природу), как правило, снижает эффективность принимаемых ею решений.
Пять выделенных нами классов взаимодействия индивида и социальной организации, предлагаемых авторами социального менеджмента для оптимизации деятельности государственно-монополистических организаций, являются одновременно и подходами, которые они используют для изучения капиталистического производства. При этом интересы буржуазии они выдают за интересы всего общества.
Хотя авторы социального менеджмента, предлагая эти конкретные образцы взаимодействия, имеют в виду государственно-монополистические организации, они нигде не говорят о том, что капиталистическое общество с этой точки зрения обладает какой-либо спецификой в сравнении с другими, отличными от него типами общества. Капитализм является для них, таким образом, абсолютной, вечной организацией. К. Маркс писал в «Теориях прибавочной стоимости», что «только буржуазная ограниченность, считающая капиталистические формы производства абсолютными его формами, а следовательно вечными естественными формами производства, может смешивать вопрос о том, что такое производительный труд с точки зрения капитала, с вопросом, какой труд вообще является производительным, или что такое производительный труд вообще... Производительным является лишь такой труд, который прямо превращается в капитал...»42. Эти слова Маркса целиком относятся к характеристике рассмотренных образцов взаимодействия индивида и социальной организации.
Авторы социального менеджмента надеются ослабить противоречия капиталистического общества. Однако эта цель весьма старательно маскируется детальным рассмотрением процедурно-методических проблем, техникой социологического исследования и т. д. В этой связи обращает на себя внимание одно из определений организации как «системы клиентов». Теоретики социального менеджмента рассматривают три формы этой «системы»: группу, формальную организацию и общ42 Маркс Д'.. Энгельс Ф. Соч., т. 2G, ч, 1, с. 400.
163


ность («комьюнити»). Индивида, входящего в каждую из этих трех форм «системы клиентов», клиентом не считают. Он выступает как носитель особых личных качеств и является сам по себе системой43.
В «систему клиентов» входят различные компоненты социальной системы. Социолог К. Арджирис определяет «систему клиентов» следующим образом: «Организацию характеризует структура частей, которые образуют целое или единство, помогающее поддержанию частей: «часть» организации является фактически компонентом системы, так как она существует благодаря тому, что занимает определенное положение в конкретной системе, являющейся единым целым. Целое же можно отличать от частей с помощью двух измерений. Во-первых, границы целого иные, чем у каждой из его частей (или группы частей). Во-вторых, функциональное единство целого обнаруживает все свои признаки только в процессе полной деятельности всей системы»44.
Особенностью всякой социальной организации объявляется множественность ее составных частей. Взаимозависимость этих частей рассматривается как средство самосохранения организации, достижения ею специфических целей, приспособления к окружающей среде. Эта особенность, по словам авторов социального менеджмента, объясняет, как организации удастся обеспечить свою целостность и функционировать в обычном для нее режиме. «Системность предполагает,—• пишет Г. Джоунс,— что организация существует благодаря взаимодействию всех частей, а не ввиду важности немногих, ведущих. Вследствие этого становится возможным больше думать о значении компонентов всей организационной системы и меньше — о господстве отдельных ее частей»45.
Взаимодействие составных частей в рамках социальной системы буржуазные социологи пытаются представить как сотрудничество образующих ее классов и социальных групп, обеспечивающее классовый мир на основе «осознания» каждым элементом системы — классом, группой, индивидом — своего места в ней. Сторонники социального менеджмента, провозглашая этот 43 Jones D. N, Planned Organizational Change. N. Y., Washington, 1969, p. 71—73.
44 Цит. по: там же, с. 72.
45 Там же, с. 343.
164


принцип, пытаются доказать, что на основе профессионально-технического сотрудничества и взаимодействия частей социальной системы можно преодолеть социально-классовые антагонизмы капиталистического общества.
Социальный контроль и социальный менеджмент в капиталистическом обществе направлены на регулирование общественных процессов, В условиях капитализма, писал Маркс, «команда капиталиста на поле производства делается теперь столь же необходимой, как команда генерала на поле сражения»46. В условиях частной собственности на средства производства управление предприятиями сосредоточено в руках их владельцев. Одновременно с управлением производством капиталист исполняет другую функцию. Это, по определению Маркса, «функция эксплуатации общественного процесса труда»47. Он писал, что деятельность буржуазного государства «охватывает два момента: и выполнение общих дел, вытекающих из природы всякого общества, и специфические функции, вытекающие из противоположности между правительством и народными массами» 48.
Функции буржуазного государства состоят в обеспечении непрерывного роста прибылей капиталистов за счет эксплуатации трудящихся. На всем протяжении истории капитализма первый вид деятельности государства (выполнение общих дел по управлению обществом) был подчинен второму (обеспечению непрерывного роста прибылей). Так как тенденция к увеличению прибыли неизменно усиливалась по мере развития капитализма, это подчинение все более ужесточалось. В условиях общего кризиса капитализма оно достигло пределов, выход за которые чреват для капиталистической системы серьезными последствиями.
Надо сказать, что многие руководители капиталистического производства и буржуазные идеологи понимают эту опасность. Социальный менеджмент и является попыткой предотвратить ее. Его сторонники изыскивают внутренние резервы, которые могут смягчить остроту сложившейся ситуации, стремятся определить те лимиты, которые нельзя нарушать. Вместо стихийной, все 46 Маркс К-, Энгельс Ф Соч., т. 23, с. 342.
47 Там же, с. 343.
48 Маркс К,., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. 1, с. 422.
165


ужесточающейся эксплуатации социальный менеджмент предлагает «управляемую», постепенно усиливающуюся эксплуатацию с соблюдением границ, которые нельзя переходить.
Тщательное изучение «пределов независимости» отдельных компонентов внутри социальной организации лишь одна задача, решением которой заняты авторы социального менеджмента. Другая задача также состоит в поиске средств, стимулирующих активность компонентов организации. Поскольку функционирование производственного организма уже давно является объектом интенсивных социологических исследований, авторы социального менеджмента переносят акцент на изучение административно-управленческой, «бюрократической» организации. Социологов капиталистических стран (Мертон, Гоулднер, Селзник, Кроузье, Селф и др.) серьезно заботит негибкость и консерватизм административно-управленческих организаций, что ведет к снижению их эффективности. Более глубокие причины снижения эффективности производства буржуазные социологи видят в специфике административно-управленческой деятельности.
Обычно ими выделяются три причины, тормозящие личную инициативу и активность этой деятельности.
1) Тщательно разработанные правила консультаций и отчетности. Старший администратор действует в трех взаимосвязанных сферах, которые охватывают его собственное ведомство и принадлежащую ему клиентуру, другие ведомства и органы политического контроля. Потребности в координации и взаимных консультациях непрерывно возрастают, так как увеличивается число ведомств и различных заинтересованных групп. В этих условиях все больший акцент делается на совместную работу и постепенное накопление справочно-информационного материала до того, как принимается окончательное решение. Это неизбежно ограничивает индивидуальную инициативу и объем ответственности. Вклад администратора в конечный результат трудно оценить, равно как трудно поощрить за успехи или наказать за промахи.
2) Старшие администраторы в центральных управленческих организациях оторваны от окончательных результатов их решений. Многие их действия кладут пределы действиям других лиц или влияют на них. Деталь166


но разработанный, но зачастую противоречивый перечень мер контроля и поощрений имеется на всех уровнях управленческой администрации и оказывает прямое воздействие на отдельные, частные фирмы, агентства, индивиды. Старший чиновник, как правило, не может выяснить, как влияют на них его рекомендации и решения. Л многие из чиновников в этих подразделениях вообще ничего не знают ни об этих рекомендациях, ни о решениях.
3) Политические условия даже там, где они не обезличивают чиновника полностью, мешают беспристрастной оценке его деятельности. Такие показатели, как экономия средств и ресурсов совершенствования административно-управленческих процедур или правил, обычно мало ценятся политическими руководителями. Результаты административных решений всегда оцениваются соперничающими политическими партиями, что означает — на каждую положительную оценку имеется одна-две отрицательных. В результате карьера чиновника-администратора всегда зависит от мнения начальника, которое слишком часто бывает не объективным49.
Таковы важнейшие причины, которые, по мнению авторов социального менеджмента, содействуют растущей бюрократизации и негибкости буржуазных механизмов управления и контроля. Они лишают чиновников возможности достаточно быстро двигаться по служебной лестнице и ведут к потере ими интереса к своей работе, отрицательно сказываются на исполнении обязанностей. Кроме этих факторов, негативно влияющих на деятельность по управлению и администрации, есть и ряд других: это в первую очередь отсутствие централизованной, единой системы взаимозависимости и подчинения для всех организаций, осуществляющих управление и контроль в капиталистическом обществе50.
В социальном менеджменте пока еще не существует сколько-нибудь разработанной системы мер по повышению эффективности работы этих организаций. Как правило, исследования направлены на эмпирическое описание реальных результатов их деятельности, которая разделяется на шесть сфер: а) сфера коммунальных 40 Self Р. Administrative Theories and Politics. An Inquiry into the Structure and Processes of Modern Government. L., 1972,
p. 225—227.
1,1 Гпм же. c. 250—253.
167


услуг — шоссейные и железные дороги, аэропорт, электросеть и т. д.; б) сфера социальных услуг — образование, здравоохранение, социальное обеспечение; в) научно-технические службы ■— исследовательская деятельность, развитие сельского хозяйства, консультативное обслуживание; г) военные и военизированные службы — оборона, полиция, тюрьмы; д) основные силы регулирования и помощи — свод законов, правил и ведомства по их реализации; е) общее планирование экономики, окружающей среды и социальной политики 5l.
Мы видим, что буржуазные авторы сосредоточивают внимание на технике осуществления управленческих функций по отдельным общественным сферам, а не на характеристике классовой природы капиталистических производственных отношений. Сущность этих отношений, говорил Маркс, в том, что в них совершается развитие производительных сил, развивается также и сила, производящая угнетение52. Эта сила находится в состоянии острого социального антагонизма с объективными потребностями общественного развития. Поэтому авторы социального менеджмента ставят себе двоякую цель: улучшить действие механизмов, с помощью которых данная сила проводит политику угнетения, и благодаря этому смягчить, а то и вовсе устранить социальные антагонизмы.
Однако социальные антагонизмы не устраняются с помощью мер реформистского характера. Для их разрешения необходима социальная революция. «Только при таком порядке вещей,— писал Маркс,— когда не будет больше классов и классового антагонизма, социальные эволюции перестанут быть политическими революциями» 53. Это значит, что разрешение социальных антагонизмов, требующих политической революции, предполагает уничтожение старых структур власти и замену их новыми.
Менеджмент, как известно, означает регулирование, управление тем или иным процессом. В этом смысле, разумеется, он используется буржуазией столь же давно, как и другие средства контроля над общественным, и прежде всего над производственным, процессом. Со- 61 Там же, с. 262.
5- См. Маркс К, Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 141.
53 Там же, с, 185.
168


ииальный менеджмент лишь новая форма социального регулирования.
Буржуазные социологи рассматривают в рамках социального менеджмента межличностные отношения работников в процессе производства, между руководством и рядовыми работниками, между представителями разных профессий, между различными иерархическими уровнями внутри государственно-монополистической организации.
Системный подход к изучению социальной структуры частных фирм охватывает сферы взаимодействия, деятельности, чувств и настроений, входящих в нее людей. И самое главное в исследовании этих сфер состоит в выяснении причин и средств укрепления взаимодействия и взаимозависимости и повышении на этой основе эффективности всей организации54.
Социальный менеджмент исходит из положения о неограниченных возможностях совершенствования всякой социальной системы. Формальная организация системы лишь отправная точка для реализации ее многочисленных потенций. Работники учреждений постоянно применяют различные способы деятельности, которые противоречат официально предписанным правилам, но повышают эффективность работы. Социальный менеджмент, говорят его авторы, ставит задачу всячески поощрять и внедрять методы работы и типы отношений, содействующие повышению эффективности всей деятельности, Если же эти приемы будут противоречить существующим инструкциям или правилам, значит, эти инструкции следует отменить.
Эмпирические исследования, проводимые социальным менеджментом, собирают огромный фактический материал об особенностях социальных связей в процессе производства. В этих исследованиях устанавливается рутинный, стандартизированный характер 'большинства из этих связей, стереотипность поведения и реакций работников в производственных ситуациях. Для них имеет значение, например, что рабочий отработал один стереотип отношения к старшему по бригаде, другой — к более высокому начальнику, третий — к руководству б целом. Они выясняют, что в присутствии непосредст-
5< Whyte W. Mrn at Work. Homewood, Ill., 1961, p, 569. 169


венного или более высокого начальства рабочий может трудиться хуже, чем когда он один, и т. п.55 56
Из каждой такой констатации, которая довольно тщательно проверяется дополнительными контрольными исследованиями, делаются практические выводы. Так, если производительность труда работника снижается в присутствии начальника, администрация принимает меры, чтобы начальство без нужды не оказывало давления на рабочего. Вообще сторонники социального менеджмента прилагают много усилий для создания внешне благоприятной атмосферы на предприятии: руководство не ведет разговоров о высокой политике, старается не показываться лишний раз на глаза работникам. Его вполне устраивает рост производительности труда, отдачи, Учет и контроль производительности труда ведется самый строгий.
Авторы социального менеджмента уделяют чрезвычайно много внимания исследованию неформальных связей и разновидностей неформальных организаций, возникающих у работников в процессе производства. «Неформальная организация, — говорит Лонгнекер, — обеспечивает удовлетворение социальных нужд членов организации. Человек — социальное существо и желает признания и дружбы со стороны других людей. Он признателен, если люди принимают его в свою компанию, и всегда стремится принадлежать к какой-нибудь компании. Социальное взаимодействие и дружба, которая обеспечивается неформальной группой, могут, таким образом, быть чрезвычайно полезными для индивида. Если создать условия для подобного социального взаимодействия, то оно может помогать переносить тяготы работы или дисциплины даже тогда, когда они обладают слишком уж нежелательными чертами»55.
Отсюда один из важнейших советов, которые авторы социального менеджмента дают владельцам предприятий: максимально поощрять развитие «позитивных» неформальных связей в пределах социальной организации, содействующих повышению трудовой дисциплины, установлению дружеской, нетягостной творческой атмосферы, эмоциональной уравновешенности работающих. 55 Roethlisberger F. Т., Dickson IF. J. Management and the Worker. Cambridge, Harvard U. P., 1939, p. 555.
56 Longnecker J. G. Principles of Management and Organizational Behavior, p. 347.
170


Владельцы предприятий и высшие администраторы должны понять, говорят они, что не всякая неформальная организация или неформальные связи обязательно противоречат интересам фирмы или враждебны ей. Их можно и нужно использовать в интересах фирмы.
Кроме этого чисто социального аспекта теоретики социального менеджмента предлагают 'более активно использовать «культурный аспект» социальной организации. Они подчеркивают его большую значимость для эффективного функционирования производственной системы. «В процессе своей жизни,— пишет Лонгнекер,— члены общества усваивают характерные для него культурные стереотипы. Индивид учится снимать шляпу в помещении и принимать пищу три раза в день. В контексте деловой фирмы постоянный процесс обучения помогает индивиду приспособиться к определенной субкультуре. Результатом этого приобретенного опыта является то, что культура (или субкультура) становится глубоко усвоенной частью характера работника и представляется ему совершенно естественным знанием 57.
Тщательно разработанная система привычек и обрядов становится фактором контроля над работниками. Поэтому авторы социального менеджмента советуют владельцам предприятий сознательно прививать удобные им культурные навыки, которые были бы приемлемы и для большинства работников. При этом они рекомендуют действовать дифференцированно и с большой осторожностью. Замечено, что культурные стереотипы, как правило, принимаются индивидами почти всегда безоговорочно, намного проще, чем социальные стереотипы. С учетом этого владельцам предприятий предлагают проводить через культурные стереотипы нужную им информацию и ценностные ориентации.
Но для этого надо разрабатывать конкретные программы изменения культурных стереотипов, тем более что потребность в таких изменениях может иногда диктоваться характером производства. «Время от времени,— пишет Лонгнекер,— дирекции необходимо осуществлять изменения, которые влияют на сложившиеся культурные образцы»58. Подобные воздействия прпобре- 57 Там же, с. 365.
58 Там же, с. 366.
171


тают особое значение в период интенсивного развития многонациональных корпораций — новейших организационных форм государственно-монополистического капитализма. Руководству этих корпораций надо при планировании своей деятельности в других странах учитывать различные культурно-этнические, исторические, политические и социально-экономические особенности населения.
Представители социального менеджмента рекомендуют в этих случаях строгий учет конкретной ситуации. «Весьма часто наш заграничный менеджер...— писали в середине 60-х годов, в период особенно бурного роста многонациональных корпораций, американские социологи Т. Р. Бреннен и Ф. К- Ходсон,— руководит служащими, принадлежащими к местной культуре. Он предполагает, что этим служащим понятны его заботы об общих целях эффективности. Он надеется, что они усвоят западные понятия отчетности за потери или западную целеустремленность. Он надеется также, что они способны к самооценке и самодисциплине и приложат максимум усилий, чтобы добиться целей предприятия, стоящих гораздо выше всяких личных целей. Он думает, что эти служащие, подобно западным служащим, способны изменить образцы поведения, если от них этого потребуют. Такой менеджер неизбежно будет крайне разочарованным. Его предположения об отношении местных служащих к буржуазному образу жизни окажутся ложными»59.
В социологических исследованиях деятельности многонациональных корпораций в развивающихся странах обычно приводится много данных о том, что незнание местных исторических и культурных условий приводит к большим убыткам. Всюду, где это возможно, они рекомендуют изучать и изменять эти условия таким образом, чтобы обеспечить максимальную эффективность предприятия. Использование всех, в том числе социально-культурных, факторов труда для максимализации прибыли ведет к интенсификации эксплуатации, к дальнейшему усугублению того положения, при котором, как говорил К. Маркс, не рабочий применяет условия труда, а условия труда применяют рабочего60.
59 Brennan Т. R., Hodgson F. X. Overseas Management. N. Y., 1965, p. 20.
60 См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 517,
17.2


Теоретики социального менеджмента не скрывают того, что он представляет собой одну из форм социального контроля буржуазии над общественным процессом. Социальные и культурные аспекты производственной деятельности используются в буржуазном менеджменте отнюдь не в целях облегчения положения работника, не для учета его интересов и нужд, а в целях усиления эксплуатации и всевозрастающего порабощения его всем ходом общественного производства, Ф. Энгельс говорил о господстве средств производства над человеком, которое приняло в условиях капитализма деспотический характер 61.
Капиталистическое производство «создает универсальную систему труда», капитал «революционизирует, сокрушает все преграды, которые тормозят развитие производительных сил, расширение потребностей, многообразие производства, эксплуатацию природных и духовных сил и обмен ими»62. Социальный менеджмент — одно из относительно новых средств «снятия» преград на пути все более интенсивной эксплуатации народных масс. Но облаченный в терминологию рационализации производства, мистифицированный туманными рассуждениями о социально-экономическом контексте индивидуальных интересов работника, он внешне выступает как надклассовая акция «беспристрастных» технократов, якобы занятых тем, чтобы с помощью новейших научно-технических методов обеспечить благо всему обществу.
Причины, с помощью которых буржуазные исследователи обосновывают необходимость социального менеджмента, носят надклассовый, антропологический, объективистский характер. Первая среди этих причин — неспособность обычного, «непосвященного» человека понять природу, «тайну» современной частной фирмы. К числу «непосвященных» относятся не только праздные наблюдатели и любопытные, но и акционеры, служащие, рабочие фирмы, инженеры, техники, экономисты, занятые составлением программ деятельности, разработкой системы мер по обеспечению этих программ и т. д. «Все эти люди,— пишет известный американский теоретик менеджмента П. Ф. Дракер,— могут согла61 См. Маркс Энгельс Ф. Соч., т. 36, с. 146.
6- Маркс Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. 1, с. 386—387.
173


шаться с тем, что говорит руководство. Но они принимают его слова па веру, а не в силу убеждений или понимания. А для успеха частного предпринимательства и для выживания всего индустриального общества необходимо именно понимание»63.
Согласно Дракеру, именно социальный менеджмент должен вырабатывать такое понимание у широких масс. Элементом его непременно должно быть, как он считает, признание необходимости роста прибылей для «нормального» функционирования частных фирм, опровержение веры в то, что социализм способен создать процветающее индустриальное общество, внушение, что без высокой нормы прибыли невозможен экономический рост, успешное научно-техническое развитие, динамичное производство.
Вторая причина состоит в том, что до сих пор, по мнению буржуазных социологов, не удалось реализовать тесное и плодотворное взаимодействие межд}' макроэкономикой (экономикой в масштабах всего общества) и микроэкономикой (экономикой отдельных частных фирм). «В современном индустриальном обществе,— пишет Дракер,— нам надо научиться легко «переводить» с языка общественной политики на язык повседневного поведения бизнеса, и наоборот. Политик должен быть в состоянии учитывать влияние общественной политики на функционирование бизнеса, а бизнесмен, особенно на крупном предприятии, должен быть в состоянии предвидеть влияние его решений и действий в масштабах макроэкономики»64.
Третья причина, с помощью которой авторы социального менеджмента обосновывают его необходимость, заключается в отсутствии внутреннего единства в социальной организации. Современная литература по вопросам управления, утверждают они, содержит массу данных, свидетельствующих о том, что специалист деловой фирмы ведет изолированную, замкнутую жизнь, занимаясь весьма узким кругом вопросов, и наоборот, довольно часто тот или иной специалист занят общими исследованиями, мало что дающими данной фирме. Таких работников надо объединить единством цели и уста- 63 Drucker Р. F. Technology, Management and Society. N. Y„ 1970, p. 150.
64 Там же, с. 151—152.
174


новпть единую систему управляемого взаимодействия как между всеми без исключения членами той или иной частной организации, так и между всеми ее производств венными участками.
Четвертая причина — потребность в дисциплине. Теория социального менеджмента, считают буржуазные социологи, является дисциплинирующей основой поведения деловых фирм, которая стимулирует их развитие в направлении все большей эффективности и отдачи. И самое главное, она учит владельцев и руководителей бизнеса взаимодействию и взаимовыручке. «Если единственное, что они могут,— пишет о деловых фирмах Дракер,— это развиваться благодаря накоплению опыта, то они неизбежно придут к какой-нибудь форме коллективизма. Каким бы он ни был несобранным во всем, что касается расходования ресурсов, как бы ни ограничивал свободу, достоинство, счастье, коллективизм экономит средства управления, концентрируя руководящие и оперативные решения в руках нескольких плановиков наверху65.
Социальный менеджмент, безусловно, способен стать теорией производственной, деловой дисциплины, уверяют буржуазные социологи. Но он еще только-только начинает развиваться и не сформировался окончательно. У него ответственная задача: помочь частным деловым предприятиям выжить в непрерывной конкурентной борьбе.
В каждом биологическом организме, рассуждает Дракер, есть функции, которые составляют его жизненную основу. В бизнесе также есть функции, которые составляют основу его выживания. Дракер выделяет пять таких функций. Взятые вместе, они представляют собой сферы, в которых любой род бизнеса, чтобы выжить, должен достичь определенного уровня эффективности и производительности.
Говоря о деловой фирме, Дракер замечает: «Это ассамблея людей, а не кирпича или щебня. Эти люди трудятся как индивиды, они не могут иначе. Одновременно они должны добровольно стремиться к достижению общего результата, и потому их нужно объединить в совместной деятельности. Отсюда первой потребностью бизнеса является эффективная общественная 65 Там же. с. 1Г.З 154.
175


организация»66. Дракер замечает, что причиной многих неудач бизнесменов в прошлом являлась их неспособность создать нужную «человеческую атмосферу» на предприятии. Теперь отсутствие такой атмосферы грозит деловому предприятию гибелью.
Вторая функция выживания состоит в том, что всякое деловое предприятие является одновременно частью общества. «В школах бизнеса и в деловом мышлении,— пишет Дракер,— мы часто имеем склонность думать, что деловое предприятие существует само по себе, в вакууме. Мы смотрим на него изнутри. Но деловое предприятие — творение как общества, так и экономики. Если есть что-нибудь, чего мы нс знаем, так это то, что всякое общество и всякая экономика могут уничтожить частное предприятие за одну ночь — не больше и не меньше- Частное предприятие живет в постоянной опасности и лишь до тех пор, пока общество и экономика считают, что оно делает нужное дело, а его деятельность является производительной и полезной»67.
Буржуазные идеологи уже много десятилетий активно пропагандируют одну из самых откровенных апологетических теорий, согласно которой частное предпринимательство — основа «западного общества», «скелет», на котором держится вся «западная цивилизация» и т. д. Признание зависимости бизнеса от общественных нужд и ориентаций, а главное, решающего влияния всего общества на благополучие частных фирм, получающее в социальном менеджменте теоретическое обоснование, отражает новый сложный процесс перераспределения сфер власти внутри социально-экономической структуры государственно-монополистического капитализма.
Что касается теоретиков социального менеджмента, то они связывают зависимость частного предпринимательства от общества и его экономики с необходимостью проведения каждым частным предприятием политики «превентивного планирования» — предвидения возможных конкретных форм влияния общества на его деятельность и выработку соответствующих «стратегий спасения». Одновременно они понимают, что бизнес как продукт капиталистической экономики находится под м Там же, с. 156.
67 Там же, с. 157.
176


влиянием происходящих в ней процессов. Поэтому частное предпринимательство в широком смысле должно не только приспосабливаться к этим процессам, но и активно влиять на них.
С этим связана третья функция выживания. Она состоит в обеспечении общества товарами и услугами. В этом, говорит Дракер, «заключено единственное оправдание существования бизнеса. Мы не потерпели бы этого сложного, трудного и противоречивого института, если бы могли найти какой-нибудь лучший способ продуктивного и эффективного обеспечения себя экономическими благами и услугами. До сих пор, насколько нам известно, лучшего способа не существует. Но это единственное оправдание бизнеса, его единственная цель» 68.
К. Маркс писал о капитализме, что производство прибавочной стоимости пли нажива — таков абсолютный закон этого способа производства. Получение прибавочной стоимости, наивысшей прибыли составляет цель всей системы частного предпринимательства. Производство же экономических благ и услуг лишь средство достижения этой цели. В подмене цели средством особенно ясно проявляется классовая роль социального менеджмента, выражающаяся не только в программировании конкретно-практической деятельности буржуазии в социальной и экономической областях, но и в апологетике тех общественных отношений, которые определяют характер этой деятельности.
Четвертой функцией выживания теоретики социального менеджмента считают непрерывные изменения в психологическом климате на производстве. «В частном деловом предприятии,— пишет Дракер,— мы имеем первый институт, предназначенный для осуществления изменений. Все человеческие институты на всех этапах истории предназначались для того, чтобы препятствовать изменению,— все без исключения: семья, правительство, церковь, армия. Изменение всегда таит в себе катастрофическую угрозу человеческой безопасности. А в частном деловом предприятии мы имеем институт, специально созданный для производства, изменения. Это не очень ново. Однако эго одна из важнейших причин сложности и трудности института»69.
w Там же.
69 Drucker Р. Technology, Management and Society, p. 159.
177


Действительно, было время, когда становление капиталистических производственных отношений знаменовало революционный процесс прогрессивных - и глубоких социально-экономических изменений, отрицание старых, изживших себя общественных структур. Говоря о возникновении капиталистического общества из недр феодального, К. Маркс заметил, что разложение последнего освободило элементы первого70.
Укрепление капиталистических производственных отношений, образование крупной капиталистической собственности совершалось путем жестокой эксплуатации масс, и эти изменения создавали и создают угрозу человеческой безопасности. Это обстоятельство послужило основанием для вывода К. Маркса о том, что при капитализме «процесс производства господствует над людьми, а не человек над процессом производства» 71.
Те изменения, о которых пишут теоретики социального менеджмента, происходят в рамках системы частного предпринимательства. Они всегда направлены на поддержание этой системы в ущерб жизненным интересам народных масс.
Пятую функцию выживания авторы социального менеджмента формулируют как «абсолютное требование выживания». Это означает, что всякая частная фирма должна давать ее владельцам прибыль. Прибыль — объективное условие существования всякого экономического института. «Даже если бы бизнесом управляли архангелы, — пишет Дракер, — они должны были бы получать прибыль и следить за обеспечением прибыли» 72.
Действительно, рентабельность, прибыльность — важнейшие условия работы каждого предприятия, и в этом с Дракером можно согласиться. Однако предприятие не существует в вакууме, оно является частью социально-экономической системы. Это, кстати, признают и авторы социального менеджмента. Но дело в том, что подобное признание еще не исчерпывает сути вопроса, в частности, не содержит никаких указаний относительно того, как распределяется прибыль, получаемая в результате экономической деятельности предприятия. Авторы социального менеджмента хотели бы уйти от рас70 См. Маркс К.. Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 727.
71 Там же, с. 91.
72 Drucker Р. F. Technology, Management and Society, p. 159.
178


смотрения вопроса о распределении прибыли. Дракер, например, даже считает, что подобное рассмотрение не раскрывает характера бизнеса. «Как распределяется прибыль и кому она достается,— все это, безусловно, можно продемонстрировать наглядно,— пишет он.— Однако для понимания нужд и поведения бизнеса все это является безотносительным» 73.
Капиталистическое производство характеризуется, как известно, тем, что продукт общественного труда экспроприируется господствующим меньшинством, сохраняющим монопольное право на его распределение, в своих узкоэгоистических интересах. Как показал К. Маркс, «капитал не вещь, а общественное отношение между людьми, опосредствованное вещами»74.
Прибыль, присваиваемая этим меньшинством, немедленно пускается в оборот для получения еще большей прибыли, интенсифицируя тем самым производственный процесс, но неизменно ориентируя его только на максимализацию прибыли.
Социальный менеджмент больше других форм менеджмента (в частности, экономического) основывает свои рекомендации на итогах эмпирического изучения характера общественных связей и социальной ситуации в масштабах всего общества. Он испытывает поэтому постоянную потребность в общесоциальной информации. Для ее сбора, обработки, оценки и хранения используется новейшая электронная техника.
При этом, конечно, буржуазные социологи искажают подлинную природу информации, которая в классовом обществе всегда носит классовый характер. Ведь кроме прямого искажения информации, кроме потока ложных сведений, цифр, ориентаций, оценок и установок, которыми так печально прославила себя буржуазная пропаганда, социальная политика буржуазии отличается и манипуляцией информацией в угоду своим интересам: ряд важнейших сведений и данных удерживается в секрете, широким массам сообщаются лишь второстепенные, частные данные об особенностях повседневной политики, значение которых непомерно раздувается, и т. д. Фетишизируя «информацию вообще», провозглашая ее панацеей от всех бед, они создают еще 73 Тэм же с 159
74 Маркс К.. Энгельс Ф, Соч., т. 23, с. 775.
179


одну массовую иллюзию нового рецепта лечения недугов буржуазного государства. Действуя по этому принципу, правящие круги Японии, например, обещают населению (особенно в периоды избирательных кампаний) превратить свою стран}^ к 1985 г. в царство электронных вычислительных машин, которые будто бы сами по себе решат все проблемы 75.
Так, в один из труднейших моментов в функционировании японской экономики — в период нефтяного кризиса 1973 г.— правительству был представлен документ, содержащий план снабжения к 1985 г. примерно 15 млн. японцев специальными ЭВМ, которые будут установлены в их квартирах и на работе, способных обеспечить новейшими сведениями о самых различных сферах общественной жизни, помогать им принимать оптимальные решения. Автор этого доклада Ионеги Масуда пишет: «ЭВМ была создана для того, чтобы помогать человеку строить общество, где концентрация промышленности и перенаселение городов станут ненужными, где информация будет более важным сырьем, чем топливо»76.
Этому докладу владельцы средств массовой информации Японии и других капиталистических стран предоставили широчайшую рекламу, называя его предвестником чуда, которое обеспечит трансформацию капитализма в некое «беспроблемное» общество. Как всегда, в таких случаях о самых существенных аспектах программы использования ЭВМ населением органы буржуазной пропаганды не сказали ни слова. Первый из этих аспектов— чрезвычайно высокая стоимость подобного оборудования. Реализация такой программы в Японии обошлась бы ей в 2% валового национального продукта. Второй аспект программы электронного вооружения населения — коммерческий. Индивиды и организации могут приобрести ЭВМ только по рыночной цене. Высокая стоимость ЭВМ делает их доступными только экономически привилегированным слоям населения — буржуазии и высшему эшелону административно-управленческой элиты.
Наконец, третий аспект, самый важный,— кто собирает, классифицирует, анализирует и хранит информацию в капиталистических странах, поступающую затем 75 «L’Expres», 30 Juin, 1975.
76 Там же.
180


по электронным каналам в частные дома и организации? Тщетно было бы искать ответа на этот вопрос в органах массовой пропаганды. И не случайно самые важные сведения о различных сторонах общественной жизни находятся под контролем государственно-монополистического капитализма. Так, в США систематизированный сбор, обработка и хранение информации ведутся на трех уровнях — в государственных организациях, в промышленно-финансовых корпорациях и в научно-исследовательских центрах. Среди государственных организаций огромнейшей информацией располагают департаменты социального обеспечения (детальнейшие подробности о финансово-экономическом положении американцев); ФБР и ЦРУ сосредоточивают информацию о социальной и политической активности граждан США, их образе мыслей. В мире промышленно-финансового капитала крупнейшим владельцем информации является «Бэнк оф Америка», владеющий данными по вопросам экономической конъюнктуры как в США, так и на мировой арене. Из научно-исследовательских организаций крупнейшими собирателями и хранителями информации являются Массачусетский институт технологии (МИТ) и Американский совет по образованию. Оба эти ведомства существуют на хоздоговорной основе и на фонды, предоставляемые в их распоряжение частными фирмами77.
Учитывая характер информации в буржуазных странах, можно не сомневаться, что независимо от того, по каким каналам она направляется, цель ее одна: укрепление классового господства буржуазии. Социальный менеджмент, использующий эту информацию в качестве важнейшего средства воздействия на общественный процесс, также играет аналогичную классовую роль.
Социальный менеджмент — относительно новая форма регулирования общественного процесса (по сравнению, скажем, с экономическим менеджментом), применяемая буржуазией. Он сложился в более или менее целостную систему в конце 60-х — начале 70-х годов. Особенно бурно развивался он в середине 70-х годов. «Именно в эти годы, — отмечалось в Отчетном докладе ЦК КПСС XXV съезду партии, — в капиталистическом 77 «Time». 17 November 1977, р. 18—29; «Newsweek», 26 April 1977. р. ГН—73.
181


мире разразился экономический кризис, остроту и глубину которого, по признанию самих буржуазных деятелей, можно сравнить лишь с кризисом начала 30-х годов» 78. Кризис этот обнажил ограниченность и устарелость буржуазных институтов контроля и власти, недейственность новых форм регулирования общественного процесса, в том числе и социального, менеджмента.
* *
*
Как мы стремились показать, противоречие социально-экономической практики буржуазии объективным законам общественного развития вынуждает ее пользоваться преимущественно насильственными методами в целях обеспечения своего господства. Формы насилия становятся все более многообразными, его объем непрерывно возрастает. Насилие превращается не только в постоянный, но и ведущий фактор социального контроля. Это является прямым следствием общего кризиса капитализма. «Усилился идейно-политический кризис буржуазного общества,— отмечалось в Отчетном докладе ЦК КПСС XXV съезду партии.— Он поражает институты власти, буржуазные политические партии, расшатывает элементарные нравственные нормы. Коррупция становится все 'более явной, даже в высших звеньях государственной машины. Продолжается упадок духовной культуры...» 79
Поскольку главная задача социального контроля при капитализме заключается в обеспечении господства буржуазии, постольку он направлен на сохранение существующих социально-политических структур любой ценой. Такой социальный контроль не имеет ни практического, ни теоретического, ни научного обоснования и, следовательно, не может способствовать эффективному управлению общественными процессами.
Новые, прогрессивные формы социального управления обществом с естественноисторической закономерностью вытекают из объективной потребности общественного прогресса, из развития мирового революционного процесса, связаны с дальнейшей реализацией преимуществ социалистической общественной системы.
75 Материалы XXV съезда КПСС, с. 28.
79 См. там же, с. 29.
182


При социализме народные массы стали хозяевами свое)! жизни, субъектом контроля и управления, которые они осуществляют через выборных лиц, все в возрастающей мере используя преимущества социалистической демократии, опираясь на принцип демократического централизма. «Основным направлением развития политической системы советского общества,— говорится в статье 9 повой Конституции СССР,— является дальнейшее развертывание социалистической демократии: все более широкое участие граждан в управлении делами государства и общества, совершенствование государственного аппарата, повышение активности общественных организаций, усиление народного контроля, укрепление правовой основы государственной и общественной жизни, расширение гласности, постоянный учет общественного мнения»80.
КПСС организует и направляет народные массы на деятельность, ставящую целью максимальное использование объективных закономерностей и возможностей строительства коммунистического общества. Говоря о необходимости укреплять все органы общественного управления, Л. И. Брежнев подчеркнул на XXV съезде КПСС, что «речь идет о совершенствовании социалистической государственности, о дальнейшем развитии социалистической демократии, об укреплении правовой основы государственной и общественной жизни, об активизации деятельности общественных организаций»81.
Максимально используя все эти механизмы управления и контроля, опираясь на выводы науки, применяя новейшую технику в целях повышения эффективности управления, коммунистические партии и правительства социалистических стран воздействуют на общественный процесс в целях более полной и успешной реализации планов коммунистического строительства, всестороннего удовлетворения непрерывно растущих материальных и духовных потребностей народа. Благополучие и счастье всех людей — такова главная цель и критерий социалистического управления.
80 Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических Республик. М., 1977, ст. 9.
81 Материалы XXV съезда КПСС, с. 81.
183


Содержание
Введение 3
Глава Г. Концентрация монополистического капитала и проблемы централизации власти 8
1. «Социальное регулирование» как средство преодоления
«мирового кризиса» —
2. Рост социального неравенства и лишений 27
3. Насилие как форма социального контроля в буржуазном
обществе 39
Глава II. Теория социального контроля на службе социальной политики буржуазии 50
1. Понятие социального контроля в буржуазной социологии —
2. Формы и механизмы «социального влияния» 64
3. Социальный контроль как способ управления «социальным
конфликтом» и «социальным порядком» 72
4. Понятия «социальная система» и «свобода» .... 81
5. «Социальное изменение» и социальный контроль .... 89
Глава III. «Модификация поведения» и социальный контроль 103
1. Социальный контроль как манипуляция «человеческой
природой»» —
2. Стандартизация общественного поведения в целях максимализации прибыли 122
Глава IV. Социальный менеджмент как форма контроля 138
1. Прикладная роль современной буржуазной социологии в
социальном менеджменте —
2. Проблема автономии социальной системы 155
Антонович Иван Иванович КАПИТАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ
Заведующая редакцией В. Б. Викторова Редактор В. А. Ширяева Младший редактор Е. С. Дых Оформление художника Е. С. Сафонова Художественный редактор Т. В. Иваншина ИБ № 818. Технический редактор И. К. Сошникова
Корректор В. С. Фенина
Сдано в набор 27.04.78 Подписано в печать 07.08.78. А 05123.
Формат 84Х1081/аг- Бумага типографская № 2. Литературная гарнитупя Высокая печать. Усл. печ. листов 9,66. Учет. изд. листов 10,29. Тираж 7000 Заказ № 679. Цена ’
Издательство «Мысль». 117071. Москва, В-71, Ленинский проспе’
Московская типография № 32 Союзполиграфпрома Государст» комитета СССР по делам издательств, пол Г -
И книжной торговли, Москва, К-51, Цветной бульр j