Н. Н. ТРУБНИКОВ
О КАТЕГОРИЯХ
«ЦЕЛЬ», «СРЕДСТВО»,
«РЕЗУЛЬТАТ»
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВЫСШАЯ ШКОЛА»
МОСКВА—1968

Николай Николаевич Трубников
О КАТЕГОРИЯХ
сЦЕЛЬ», «СРЕДСТВО*
«РЕЗУЛЬТАТ»
Редактор Ю. М. Бородай
Технический редактор С. С. Горохова
Корректор В. С. Кикоть
А-12253. Сдано в набор 27/VII-67 г. Подп. к печати 30/XI-67 г.
Формат 84Х1087з2. Объем 4,625 печ. л. 7,77 усл. печ. л.
7.67 уч. изд. л. Изд. № Общ-445. Тираж 10 000 эка.
Зак. 1870. Цена 31 коп.
Тематический план издательства «Высшая школа»
(вузы и техникумы) на 1967 г. Позиция № 363.
Москва, К-51. Неглинная ул., д. 29/14,
Издательство «Высшая школа»
Типография № 32 Главполиграфпрома.
Москва. Цветной бульвар, 26
1-5-2
363—67

ПРЕДИСЛОВИЕ
В настоящей работе мы ставим задачу
выяснить диалектико-логический смысл того простого
эмпирического факта, что процесс реализации цели никогда
не является одним только процессом создания
желаемых материальных или духовных благ, тех или других
«потребительных стоимостей» как таковых, хотя именно
они и являются предметами непосредственных целей
человека. Этот процесс всегда имеет и такие
последствия, которые никак не входили в намерения человека.
Они не формулировались человеком как цели его
деятельности, хотя скрыто содержались в самой его
деятельности и не могли не проявиться в ее результатах.
^Логические и гносеологические основания ГГОЙ псп--
_бенности человеческой деятельности мы и пн^р™™-
рассмотреть. Она состоит, стало быть, в том, что при
создании некоторого предмета человек на деле создает
не только этот предмет, но всегда и нечто дальнейшее,
непредвиденное и, как правило, более значительное.
Производя некоторый предмет, человек производит
не только этот предмет как таковой. Когда он
выкорчевывает леса, распахивает пашню и засевает землю,
чтобы получить хлеб, он тем самым производит не только
пашню и не только сельскохозяйственный продукт. Он
производит отнюдь не только какую-то
потребительскую стоимость. С ней вместе он производит и целую
совокупность социально-экономических отношений: он
производит себя как производителя
сельскохозяйственного продукта, производит сельское хозяйство, а потом
и сельскохозяйственный рынок и т. д. Выкорчевывая
леса и засевая поля, человек производит не менее
значительные, хотя сначала и менее заметные изменения в
окружающей его природе. Последствия его деятель-
3

ности бесчисленны. Однако эти последствия, эти
дальнейшие результаты деятельности далеко не всегда
очевидны, далеко не все из них учитываются заранее.
Когда человек создавал атомную бомбу, его целью не
являлось что-либо большее, чем создать такую силу,
которую он мог бы противопоставить предполагаемой
военной силе противника. Первые создатели этого
оружия ставили именно эту цель и не очень-то задумывались
о последствиях. За редкими исключениями (если не
единственным) здесь не был задан вопрос: а что же
будет потом?
Сделав бомбу, человек создал то самое оружие,
которое было целью его деятельности. Но — это ясно сейчас
для всех, кто нашел время об этом подумать —
действительным результатом его деятельности явилось нечто
такое, чего первые создатели бомбы вовсе не хотели, не
ожидали, что ни коим образом не входило в их
намерения. Создав бомбу, они создали непосредственную угрозу
термоядерной войны, беспримерную гонку вооружений и
чудовищную степень эксплуатации трудящихся для
покрытия астрономических цифр военных бюджетов. Они
заставили народы, не стремившиеся ни к каким бомбам,
в свою очередь создать атомную бомбу в противовес
американской, они породили в массах недоверие к прогрессу
и достижениям науки, к современной цивилизации
вообще. Произведя бомбу, человек фактически произвел и
возможность радиоактивного заражения атмосферы и
воды океанов. Он произвел самую реальную угрозу
всеобщей радиоактивной смерти. Опровергнув с помощью
новейшей науки религиозную мифологию, он с помощью
той же самой науки создал «Звезду—Полынь», возродив
наиболее мрачные картины Апокалипсиса и не менее
мрачную мифологию атомно-кибернетического решения
основных проблем современности 1.
Итак, создавая некоторый предмет, человек вклю-
1 Говоря об атомно-кибернетической мифологии, я ни в коем
случае не хотел бы бросить тень ни на достижения в исследовании
атомной энергии, ни на достижения такой замечательной науки
нашего времени, как кибернетика. Эти две отрасли современного
знания являются, пожалуй, самым замечательным завоеванием ге*
ния нашего века и обещают грядущему неисчислимые блага.
Я имею здесь в виду очень распространенные за рубежом весьма
отдаленные от науки рассуждения о том, что современное ядерное
оружие есть благо, поскольку оно мол делает невозможной новую вой-
4

чается в процесс производства предметов, включается
в многогранно связаное, синтетически сложное
социальное Целое. Црлппртг нр иыбиряРт дтта rpfiq ^ппун,
и условий своей деятельности Он застает их готовыми.
Эпоха и условия ожидают его и господствуют над ним.
Однако, испытывая на себе гнет этого господства,
человек сам, своей собственной деятельностью так или
иначе, в большой мере незаметно для себя, оказывает
свое воздействие на формирование этого целого,
поскольку сама эта эпоха, сами эти условия деятельности и
это господство суть не что иное, как продукт его же
собственной деятельности. Они производятся и
воспроизводятся каждодневными актами этой деятельности.
Являются ее естественным и необходимым результатом.
Являются плодом, выращенным самим человеком.
И если ему самому не всегда достается вкусить от
этого плода, то он вкушает от плодов прошлого, как
поколения, идущие ему на смену, узнают вкус плодов его
деятельности и по плодам этим судят о делах.
Как же созревает этот плод? Каковы общие
характеристики человеческой деятельности? Почему в
результате этой деятельности складываются именно такие
условия, а не другие? Чем определяются особенности
той или другой исторической эпохи? — Вот круг
вопросов, на которые может пролить ^р^т,логичргкрй i,inTl"J
обшей структуры прлрполагающей деятельности чело-
века. И в этом отношении ^исследование цели, отноше^
ния цели и средства, как и отношение це-пи и рр^упу
тата деятельности, позволяет понять очень многое^
"~ Оно позволяет прежде всего более конкретно понять
социально-исторический и гносеологический смысл
человеческой деятельности. Понять, что именно здесь, в
ну; что современная кибернетика позволит алгоритмизировать
общественную жизнь и поведение людей и тем самым устранит саму
возможность социальных конфликтов. Эти рассуждения человечество
слышало и во времена Нобеля, изобретавшего динамит, чтобы
сделать невозможной войну. Обе мировые войны наглядно показали,
сколь возможным было применение и динамита, и других средств
массового уничтожения людей. Что же касается социальных
конфликтов и кибернетики, то ведь эти конфликты имеют в своей основе не
гносеологические корни, а потому было бы утопией ожидать от науки
их разрешения. Там, где затронут классовый интерес, алгебра
умолкает. Умолкнет и кибернетика, умолкнет и любая другая наука, даже
если она и будет в состоянии помочь разрешению этих конфликтов.
5

обыденной деятельности и производится все то, что
называется историей человечества, совокупной духовной и
материальной культурой, что именно здесь мышление
человека наполняется своиЫ реальным содержанием, и
субъективность мышления, субъективность его целей
снимается объективностью самой деятельности,
объективностью средств и результатов этой деятельности.
Именно здесь снимается субъективная форма понятий,
и они из формы долженствования, из формы цели и
средства переходят в форму положительного знания,
в форму знания о сушем.'
Исследование отношения цели, средства и
результата важно, стало быть, потому, что оно позволяет
более полно и конкретно понять человеческую
деятельность как реальную основу всякого
социально-исторического движения. Содержание и особенности этого
движения здесь вполне определенно могут, быть поняты
и выведены как объективный результат именно такой
деятельности, применявшей именно такие средства.
Поэтому такое исследование важно и для понимания всего
того, что часто называется «ошибками»,
«отрицательными», а по существу вредными последствиями тех или
других действий или деятельностей. Нередко эти
ошибки и эти вредные последствия рассматриваются как
продукт злой воли некоторого лица, как продукт его
дурной цели и т. д., и что на деле в подавляющем
большинстве случаев оказывается объективным, хотя и
непредвиденным, результатом деятельности, часто
направленной на достижение «благой цели».
Известно тякже. что лица, ответственные за
результаты некоторой деятельности, склонны бывяют
объяснять «отрицательные», или просто вреяные ппслецстмя.
_ЭТОИ деятрпкнпгтн как ррзультят противоапргтяушишх,
сил, как результат «случайности»^и т. д. На деле
исследование этих последствий в их отношении к
действительным средствам показывает, что такие последствия
случайны лишь с точки зрения «благой цели», что мы
имеем здесь дело со случайностью особого рода, потому
что целевой анализ позволяет рассмотреть все эти
последствия не как проявление каких-то вне самой
деятельности существующих сил, действующих помимо
данной деятельности или вопреки ей, но как
последствия самой этой деятельности. А потому, когда мы
6

л
планируем, когда мы размышляем о результатах пред
стоящей деятельности, когда мы ставим какие-то цели,
мы не должны забывать о таких последствиях,
предвидеть которые мы должны и которые вовсе не
обязательно могут быть благоприятными. При этом вряд ли
можно уповать на то, что тенденцией общественного и
естественнонаучного прогресса является
последовательное уменьшение несовпадения целей и результатов
деятельности. Очевидно, что каждый шаг на пути
прогресса вместе с решением старых проблем ставит и
свои новые проблемы, перед лицом которых старые
стираются и отступают. Об этих новых проблемах
можно только гадать, пока они не предстанут перед
человечеством во всей их остроте.
И поскольку на это несовпадение целей и
результатов вообще обращают совершенно недостаточное
внимание, новые проблемы по большей части возникают
совершенно неожиданно. Однако мы видим, что в
подавляющем большинстве случаев эти проблемы своим
источником имеют именно несовпадение целей и
результатов деятельности. Именно неожиданные последствия
деятельности, ее непредвиденные результаты и
порождают большую часть такого рода проблем. И когда эти
проблемы возникли, уже нет времени подумать, а что
же явилось их источником? Почему они возникли? Сама
проблема привлекает неизмеримо большее внимание
чем объективные причины неожиданных результатов
деятельности, тем более, что на эти причины уже поздно
воздействовать, их уже нельзя устранить.
Необходимость самого тщательного анализа целей
средств и результатов деятельности со всей остротой
встает сейчас, например, при решении основных проблем
современного мира, проблем того или другого
общественного начинания или движения. Здесь последствия
деятельности могут быть тем более значительными, чем
большие массы людей принимают участие в движении
а потому именно здесь особенно важно было бы задать
Ronpnr-.iraK^R.H \\ttfu ^ТОГО движения. И, ^K"W 4*»""'"»
, реализации этих целей? Прав ли иезуитизм,
утверждающий, что «цель оправдывает средства», и что для
«благой цели» можно воспользоваться и «не-благими»
средствами? Или, наоборот, прав гуманизм, когда он
говорит, что гуманность цели необходимо определяет
7

гуманность средств? И если в соответствии с первой
точкой зрения «благая цель» есть то единственно
важное, ради чего допустимы любые средства, все средства,
что цель должна быть достигнута, как говорится, «любой
ценой», хотя эта цена часто оказывается не по карману
высокой, то именно логико-гносеологический анализ
отношения цели, средства и результата деятельности
позволяет понять, что отношение цели и средства
вообще совсем не таково, что не «цель оправдывает
средства», а, наоборот, только средства способны
оправдать цель, поскольку результат человеческой деятр7ТК-
ности есть функция средства^ а не функция цели.
Как видно, исследование отношения цели, средства
и результата имеет не только собственно логический и
теоретический интерес. Со всей остротой в связи с
проблемой отношения цели и результата деятельности
встают такие вопросы: что такое будущее? Каким оно
может быть? Каким оно будет?
Ясно, что в самой основе этих вопросов лежит
извечная проблема необходимости и свободы
человеческой деятельности, проблема причинности
исторического процесса. Известно, что над решением этой
проблемы задумывались уже философы античности.
Вынуждены были так или иначе решать ее и отцы
церкви и позднейшие богословы. И если на первый
взгляд эти вопросы выглядят как теоретические, как
вопросы осмысления бытия, то за ними всякий раз
скрываются вопросы самой жизни, жгучие вопросы
дня.
Взаимоисключающие решения проблемы
необходимости и свободы были предложены представителями
домарксистского материализма и докритического
идеализма. При этом догматическая часть тех и других
сходилась на том, что человек не свободен, что каждый"
шаг его заранее определен. Разница состояла лишь в
том, чтобы назвать эти судьбу и рок божественным
провидением или необходимостью природы. Более
тонкие идеологи христианства были вынуждены допустить
манихейский дуализм мира сего и мира иного, души и
тела, чтобы иметь возможность предъявить какие бы
то ни было требования верующим. Они обосновывали
тезис о свободе воли, говоря, что человек есть
существо, созданное по образу и подобию бога, что духовно
8

он свободен, а значит, и ответствен за свои поступки.
Не свободен он лишь телесно. Необходимость —
необходимость естества, проклятие первородного греха.
Поэтому высший долг христианина — преодолеть эту
ненеобходимость во имя торжества духа.
Детерминисты Нового времени вопреки
христианскому дуализму души и тела, вопреки учению о
свободе воли полагали, что человек в своей деятельности
определен необходимостью природы, что свобода есть
лишь воображаемая свобода, и мы говорим о ней лишь
тогда, когда не сумели познать всех причин
человеческих поступков. Познай эти причины, и ты увидишь, что
не мог поступить иначе! •
Но если это так, то утрачивают всякий разумный
смысл рассуждения о добре и зле, о справедливости и
ответственности за содеянное. И мы можем, как
заметил Гегель, негодовать на поджигателя не больше, чем
на пламя, пожирающее наш дом. Если это так, тогда то
и другое — лишь слепое орудие в тисках
необходимости.
Так всеблагий бог христиан возлагает тяжкий крест
ответственности на слабые плечи верующего и
заставляет людей страдать за грех прародителя. Но точно так
же необходимость природы, освобождая человека от
ответственности за этот грех, оказывается не менее
жестоким демоном. Почему? Да потому, что если
человек свободен, он может, а стало быть и должен,
действовать на основе сознательного выбора. И тогда он
должен ответить за свои поступки если не перед судом
людей, то хотя бы перед судом своей совести. Если же
действия человека определены не им, а он лишь орудие,
слепой исполнитель, лишь актер и в самом лучшем
случае еще и зритель не им поставленной трагедии
бытия, трагедии, смысла и развязки которой он не знает,
то он — лишь заслуживающая сострадания жертва,
несчастное существо, которое природа — та самая
необходимость бытия — наделила чувствами, чтобы
испытывать страдание, наделила, разумом, чтобы это страдание
понимать, но лишила силы и власти что-либо изменить.
Так при осмыслении целесообразного характера
человеческой деятельности антиномии свободы и
необходимости оборачиваются антиномиями сущего и
должного, и перед нами возникают новые проблемы — проб-
9

лема ответственности человека, проблемы добра и зла.
Каковы могут быть пути решения этих проблем? Не
являются ли необходимость и свобода двумя, пусть
различными, но в какой-то мере равноправными
порядками бытия? Не являются ли они взаимно
противоположными определениями какого-то третьего, более
высокого порядка, которого мы пока еще не знаем? Если
это два разных порядка, то, говоря о природе, не
говорим ли мы о необходимом и сущем, а говоря об
истории, о человеческом бытии, не должны ли мы говорить
о свободе и должном? Канту удалось показать это
отношение свободы и необходимости в форме
антиномической. Гегелю удалось понять, что противоположность
необходимости и свободы не исключают единства и
взаимной зависимости того и другого, что эти
противоположности, напротив, необходимо предполагают друг
друга, и что допущение в порядок бытия необходимости
требует как, своего непременного условия допущения
также и свободы. Но точно так же и допущение
свободы как своего непременного условия требует
допущения необходимости. И хотя и кантово, и гегелевское
решения проблемы н*если на себе в той или иной мере
печать старого ^христианского дуализма материи и духа,
вклад их в решение проблемы необходимости и свободы
трудно переоценить.
Дальнейший значительный вклад в решение этой
проблемы внес марксизм. Именно марксизму удалось
показать, что необходимость и свобода, как и
необходимость и случайность, есть лишь абстрактно
противоположные определения единого, а потому понятия их
нуждаются в синтезе. Марксизму удалось показать, что
история человечества есть история того, как
необходимость природы в результате разумной, осуществляемой
на основе знания, деятельности становится основой
свободы человека, что действительная история есть история
перехода царства необходимости в царство свободы.
Одновременно марксизм показал, что этот переход есть
естественный результат человеческой деятельности и не
осуществляется каким-либо иным путем, помимо этой
деятельности, потому что история сама по себе ничего
не делает, не является каким-то вне деятельности
человека осуществляющимся движением. «Не «история», а
именно человек, действительный живой человек — вот
10

кто делает Все это, беем обладает и за все борется.
«История» не есть какая-то особая личность, которая
пользуется человеком как средством для достижения
своих целей. История — не что иное, как деятельность
преследующего свои цели человека» 1.
И поскольку это так, то необходим общий вывод, что
непредвиденные последствия человеческой деятельности
оказываются на деле лишь проявлением и выявлением
той необходимости.бытия, которая не стала еще
свободой. Но прогресс человеческой деятельности
осуществляет этот переход, и то, что в данном результате
деятельности оказывается полем ошибок, непредвиденным
результатом, включается в последующий акт
деятельности как уже известное и понятое содержание. Это
ранее неожиданное, содержание в конечном счете
необходимо включается в общее движение человеческой
культуры.
И если история человечества есть «не что иное, как
деятельность преследующего свои цели человека», то
отношение цели, средства и результата Деятельности
оказывается на деле фундаментальным отношением
исторического процесса. Именно из него и могут быть
выведены общие социальные формы детерминизма, а
сама причинность исторического процесса может быть
исследована куда полнее и конкретнее, чем в форме
прямого отношения причины и действия. Вместе с тем
и сам анализ как отдельного социально-исторического
Движения или события, так и социально-исторического
процесса в целом должен быть прежде всего целевым
анализом, анализом целей социальных сил,
доминирующих в этом общественном движении или событии,
анализом средств, применяемых этими силами, ради
достижения их целей, анализом результатов их
деятельности и, наоборот, анализом самих этих социальных
сил по целям, которые они ставят, по средствам,
которыми эти целц достигаются, по объективным
результатам их действий.
* * *
Предлагаемая работа представляет собой попытку
осмыслить всеобщую форму осуществления
человеческой деятельности независимо от бесчисленных частных
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Святое семейство. Соч., т. 2,
стр. 102.
11

плодотворным представляется изучение самого
процесса этой деятельности не только как процесса
производства материальных благ, потребительных стоимостей
как таковых, но как в полном смысле созидательного
гуманистического процесса, как процесса становления
человека, человеческой действительности, истории,
человеческой культуры.
Как известно, Маркс и Энгельс показали, что
ближайшей и существеннейшей основой познания мира,
основой мышления, человеческого знания вообще
является не природа сама по себе, не природа как
таковая в ее первозданном виде, но изменение
человеком, социальный
материальной деятельности. Но этот процесс изменения
природы человеком на деле оказывается одновременно
и процессом изменения природы самого человека,
процессом становления человека как
социально-исторического существа. Поэтому следующим шагом в этом
направлении должно быть, как это представляется,
изучение этого процесса в его собственно человеческом
содержании, изучение человеческой деятельности как
становящейся осмысленной и целесообразной, как
деятельности, ставящей и реализующей цели.
Внимание к изучению генезиса целеполагающего
характера человеческой деятельности и к изучению
самого этого характера диктуется многими весьма
существенными причинами и общетеоретического и
собственно философского порядка. Проблемы продуктивного и
репродуктивного в человеческом мышлении и челове-
12

ческой деятельности, а стало быть и проблемы
творчества; проблемы отражения бытия в знании и
становлении самого знания, проблемы отражения
действительности в понятиях науки и полагания, или так
называемого «опережающего отражения» действительности в
целях человеческой деятельности, проблемы сущего
и должного, необходимости и свободы, а если свободы,
то долга и ответственности человека за содеянное, а
с ними и проблемы дофра и зла — вот краткий перечень
проблем, так или иначе связанных с исследованием
целесообразного характера человеческой деятельности
и зависящих в своем решении от его понимания.
Взять хотя бы простейший пример с практическим
доказательством причинных отношений. Касаясь этого
вопроса, Энгельс отмечал, что без практической
проверки — а значит, нужно добавить, деятельности на
основе вполне определенной цели — представления
человека о причинности не находят своего
действительного обоснования и остаются гипотетическими. Больше
того, без такого доказательства совершенно прав был
бы Юм, утверждавший, что никакие регулярно
повторяющиеся временные отношения не доказывают и сами
по себе не могут доказать причинных отношений 1.
Идеи, высказанные Марксом и Энгельсом, были
конкретизированы Лениным, который подтвердил
вывод, что познание есть проникновение в объективность
И£енно_через практику, ч^р^з пропегг практической^
препметн^ прдтрпкнпрты Rmpptp ^ т*™ "» рр'ЧфН" И
Логический и гносоологнчоскнй смысл этого—процесса.
Показав, что именно в его результате мышление
способно осуществить переход «от субъективного понятия
и субъективной цели к объективной истине», он
отметил выдающийся вклад Гегеля в решение проблемы
деятельности. «Когда Гегель, — писал он, —
старается — иногда даже тщится и пыжится — подвести
целесообразную деятельность человека под категории
логики, говоря, что эта деятельнотсь есть «заключение»...
что субъект (человек) играет роль такого-то «члена»
в логической «фигуре» «заключения» и т. д., то это не
только натяжка, не только игра. Тут есть очень глубр-
1 См.: Ф. Энгельс. Диалектика природы. К. Маркс
и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 544—545.
13

кое содержание, чисто материалистическое» !. И когда
Гегель рассматривает структуру целеполагающей
деятельности как особого рода «фигуру логики», как
«заключение действования», в котором субъективная цель
человека соединяется с объективностью его действий,
с объективностью применяемых им средств реализации
цели и переходит в «выполненную цель», Ленин именно
в этом видит серьезное, действительно
материалистическое содержание и показывает, каким
* * *
За последние годы в советской философской
литературе все чаще появляются, пока еще правда
незначительные по объему и немногочисленные, работы,
посвященные исследованию цели и целесообразности.
Внимательное изучение большей части этих работ прежде
всего приводит к мысли, что исследование категории
цели самой по себе — одного из общих моментов
человеческой деятельности — предполагает некоторые
условия и как таковое является недостаточным. Представляя
значительный научный интерес, особенно- в связи с
проблемами творческого характера человеческой
деятельности и человеческого мышления, проблемами
продуктивного воображения, многочисленными
психологическими, биологическими, а также и
технико-кибернетическими, экономическими и т. д. проблемами,
исследование цели как таковой было бы неполным, если бы
мы не рассмотрели цели в первую очередь в составе
той органической целостности, моментом, которой она
является, т. е. в составе общей структуры человеческой
деятельности.
Если же мы хотим вывести цель и понять ее как
момент и своего рода закон реальной человеческой
деятельности, а не как произвольную конструкцию, о
которой можно было бы договориться, то, помимо цели
как таковой, мы должны взять также и другие общие
моменты деятельности и рассмотреть их в их
необходимой связи и взаимодействии. Другими словами, мы
1 В- И. Ленин. Собрание сочинений, 4 изд., т. 38, стр. 181—182.
14

должны взять цель в той системе отношений, в которую
она включена в реальной деятельности человека, и
исследовать ее не саму по себе, но как закон этой
деятельности, как закон, которому человек подчиняет свою
волю, которым определяются способы и характер его
деятельности К И если мы признаем важным
исследование цели как таковой, то не менее важным является
и то, чтобы исследованию самой по себе цели
предшествовал анализ того общего отношения, в составе
которого цель и выступает как такой закон.
Это — отношение цели к средству ее реализации;
отношение средства к самой цели, то самое отношение,
в которое человек ставит, себя самого и вещи,
применяемые им для реализации цели; это, далее, отношение
средства реализации цели и результата целевой
деятельности; и, наконец, опосредствованное средством
реализации цели, отношение цели и результата деятельности.
Это общее отношение — отношение цели, с^елствд
и результата деятельности человека — является
непосредственным предметом настоящей работы Его анализ
мы и должны предпослать работе о цели как таковой.
1 К. Маркс. Капитал, т. I. К. Маркс и Ф. Э н гель с. Соч.,
т. 23, стр. 189.

Глава первая
ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ПОНЯТИЕ ЦЕЛИ.
АБСТРАКТНАЯ ЦЕЛЬ
1. Идея причинности и идея
целесообразности
Понятие цели, подобно понятиям идеи и
реальности, бога и природы, знания и бытия, свободы
и необходимости, на протяжении всего развития
философской мысли вызывало острую, не потерявшую всей
своей остроты и сейчас, идейную, а нередко и не только
идейную, борьбу между мифологическим и научным
сознанием, между верой и знанием, между идеализмом
и материализмом. Наиболее полно борьба вокруг
понятия цели проявилась в противоположности двух
философских концепций бытия: причинности и телеологии.
Уже в древнегреческой философии обе эти
концепции складываются в самых общих чертах, хотя и не
являются, по-видимому, двумя принципиальным
образом несовместимыми способами миропонимания. Идея
причинности, высказанная в наиболее ранней
формулировке атомистами, явилась по сути дела антитезой
представлений древних о судьбе, роке. В этом
религиозно-мифологическом представлении еще не различались
ни случайность, ни необходимость, ни причина, ни цель.
Рок беспредельно господствовал во всем
древнегреческом мире. Ему подчинено все и вся, ему подчинены и
боги, и люди. Именно он и есть тот ничем не
ограниченный самопроизвол бытия, перед игрой которого все
одинаково бессильно.
И если замечательно, что атомисты в противополож-
16

ность этому представлению выдвинули идею причинной
связи, рассматривали бытие как цепь причины, а саму
причинность как закономерно-необходимый порядок в
хаосе бытия, как закон, который может быть познан, то
не менее замечательно и то, что в этом наивном
представлении о судьбе и роке необходимость и случайность,
причина и цель выступали в общем как еще неразли-
ченные определения единой основы бытия.
' Идея причинности явилась первым различием внутри
этой основы и как таковая оказалась одним из
величайших достижений человеческого гения. Эта идея самым
существенным образом повлияла на все последующее
развитие знания, и вряд ли сейчас кто-нибудь мог бы
бросить упрек атомистам в том, что сформулированное
ими понятие причинности позднее, уже в Новое время,
стало синонимом необходимости, приобрело смысл
отрицания случайности, стало несовместимым со
свободой и целью и, таким образом, обнаружило свою
недостаточность и односторонность.
На ближайшие истоки этой недостаточности
обратил внимание уже Аристотель. Он заметил, что
атомисты, рассмотрев материальные и движущие причины,
«беспечно» оставили в 'стороне не менее важные
причины «другого рода» 1. В едином учении о причинности
1 «Причина, — писал Аристотель, — в одном смысле обозначает
входящий в состав (вещи) материал, из которого вещь
возникает— каковы, например, медь для статуи и серебро для чаши,
а также их (более общие) роды. В другом смысле так называемая
форма или образец, иначе говоря — понятие сути бытия и (более
общие) роды этого понятая... Далее, причина, это источник,
откуда берет свое первое начало изменение или успокоение: так,
например, человек, давший совет, является причиной, и отец есть
причина ребенка, и вообще то, что делает, есть причина того, что
делается, и то, что изменяет — причина того, что изменяется.
Кроме того, о причине говорится в смысле цели, а цель это то,
ради чего, — например, цель гулянья — здоровье. В самом деле,
почему (человек) гуляет, говорим мы? Чтобы быть здоровым.
И сказавши так, мы считаем, что указали причину. При этом
(цель будет одинаковым образом причиною) для всего, что
благодаря произведенному человеком действию проявляется в
промежутке перед достижением цели,— как, например, здоровью
предшествует похудание или очищение (организма), или лекарства,
или (врачебные) инструменты: все перечисленное существует ради
Цели, а отличается друг от друга тем, что в одном случае — это
орудия, в другом действия» (Аристотель. Метафизика. М.,
1934, стр. 79).
17

вслед за понятиями материальной и движущей причины
он рассмотрел такие причины, как сущность, форму и
цель. Аристотель целиком принял тезис атомистов о
том, что познание вещи есть прежде всего познание
причин этой вещи. Однако в одном случае, заметил он, мы
обнаруживаем одни материальные или движущие
причины, в другом — кроме них, еще и сущность вещи,
форму и цель. Нередко бывает достаточно указать
причины первых двух родов. В ряде же случаев этого
указания явно мало. Для того чтобы познать вещь, мы
часто оказываемся перед потребностью понять ее
сущность, определить скрытую в вещи цель. Такая
потребность особенно заметна при размышлении о
произведениях человеческого «искусства». Познать эти
произведения исходя из одних только материальных и
движущих причин мы не можем. Й хотя эти причины
необходимо присутствуют и здесь, не они являются
главными и не ими определяется подлинное бытие вещи.
Аристотель замечает, что в деятельности человека
искусственно — в соответствии с определенной целью —
создаются такие материальные и движущие причины,
которые и вызывают предположенное действие,
отвечающее образцу и форме вещи.
Цель, или целевая причина определяется
Аристотелем как «то, ради чего» существует некоторый предмет
или осуществляется то или иное действие. При этом
форма, или формальная, причина, понимается
Аристотелем как противоположная материальной, а целевая —
движущей. И если первые две причины выступают как
соотносительные, то основанием для соотнесения
целевой и движущей причин как раз и послужило то, что в
причинном рассмотрении предмета, созданного
человеческой деятельностью, мы не можем объяснить его
исходя из одних только «движущих причин», не указав
основы этого движения, его направления, его цели.
В них как раз и раскрывается не только суть бытия
вещи, но и суть ее движения, потому что при изучении
таких предметов мы не можем ограничиться указанием
на то, почему существует предмет. На сам вопрос
«почему» мы можем ответить, лишь поняв, «для чего» этот
предмет существует, для какой цели он создан, т. е.
предварительно познав цель, «то, ради чего».
Но такое отношение «ради чего» характеризует, как
18

замечает Аристотель, не только произведения
человеческого искусства. Это отношение заметно и в
произведениях природы: «листья существуют ради защиты
плода», «глаза — для того, чтобы видеть». Поэтому,
с точки зрения Аристотеля, цель является такой же
общей характеристикой бытия, как и причины любого
другого рода. Впрочем, замечает он, мы далеко не во
всех случаях и далеко не просто можем указать
целевые причины. Например, пишет Аристотель, не столь
трудно увидеть материальную причину затмения Луны.
Что же касается цели, то здесь о ней вряд ли можно
сказать что-либо определенное.
Важно отметить, что целевая причина не
противоречит в аристотелевском учении причинам других родов,
не исключает их, как и те, в свою очередь, не
исключают цели и не противоречат ей. Точно так же трудно
не согласиться с Аристотелем, когда он утверждает, что
произведения человеческой деятельности необходимо
имеют вполне определенную цель. Не менее важно и то,
что, проанализировав понятие цели, Аристотель
различил в нем несколько самостоятельных смыслов. Он
пишет, что совершенно правы были Сократ и Платон,
когда учили, что всякая цель человеческой деятельности
является ограниченной и конечной по своему
содержанию. Такие цели всегда направлены на некоторые
отдельные предметы и как частные цели частной
деятельности необходимо соотносятся с более общими
целями. Имея подчиненный смысл сами п'о себе, такие
цели находят свое оправдание только в соотнесении с
более общими целями, которые в конечном счете должны
быть определены как всеобщие и бесконечные по
содержанию, например в соотнесении с благом вообще.
Первого рода цели выступают в человеческой
деятельности в виде непосредственной практической
задачи. Эти цели определяются Аристотелем как цели в
актуальном смысле. Со второго рода целями —
наиболее общими и бесконечными по содержанию —
человек соотносит свои частные цели. Именно они сообщают
частным целям деятельности смысл и значение. Сами
же такие предельно общие цели не могут быть
поставлены в виде непосредственной задачи. Предмет этих
целей беспределен, как беспредельны благо вообще,
добро вообще. Это — цели в потенциальном смысле.
19

Аристотель, таким образом, вслед за Сократом и
Платоном наметил два существенным образом
различных понятия цели: цель деятельности человека
(актуальную цель) и бесконечную по содержанию цель
стремления (потенциальную цель). Через понятие
потенциальной цели Аристотель как будто склонен
распространить цель на всю действительность в целом.
«Если..., — рассуждает Аристотель, — искусственные
произведения возникают ради чего-нибудь, то ясно, что
и природные, ибо последующее и предыдущее и в
искусственных произведениях и в природных произведениях
одинаковым образом относится друг к другу»1-
Подобного рода высказывания Аристотеля позднее
нередко интерпретировались как проявление
телеологического мировоззрения. Действительно, на первый
взгляд здесь принцип цели как будто приобретает
онтологический характер, приобретает, как у Платона,
значение всеобщего принципа бытия. Однако не
следует при этом забывать, что для Аристотеля в отличие
от Платона целевой порядок как таковой является лишь
разновидностью причинного порядка, а сама цель —
лишь родом причины. Не менее существенно и то, что и
произведения природы и произведения человеческого
искусства, с точки зрения Аристотеля, не являются чем-
то принципиально чуждым друг другу, не
принадлежат различным мирам. То и другое — так тоже можно
понять Аристотеля — принадлежит этому миру и
потому должно быть единым и в «последующем», и
в «предыдущем». В этом смысле достаточно ясно
читается та мысль, что причинность по целям есть не
менее природная форма бытия, чем какая-нибудь
другая.
Не являясь по сути дела выражением
телеологического мировоззрения, аристотелевское учение о цели
оказалось, тем не менее, одним из теоретических
источников телеологии, развитой позднее, в рамках
средневекового христианского богословия. Здесь понятие цели
приобрело смысл универсальной причины. Ей, этой
«причиной», определяется действительность. Она
предшествует реальному бытию вещей в качестве
идеального основания, в качестве потусторонней сущности.
При этом наиболее общая из таких целей, понимаемая
1 Аристотель. Физика. М., 1937, стр. 45.
20

как бесконечная по содержанию «окончательная цель
бытия», определяется телеологией как окончательная
причина сущего, как логическая causa finalis или отно-
логическая causa prima. В качестве такой причины
обычно и фигурирует слово божие, бог-творец.
Нетрудно заметить, что у Аристотеля речь идет о
различных понятиях. По существу мы могли бы
выделить в его учении о цели три более или менее
самостоятельных и различных по смыслу понятия. Это
прежде всего — актуальная цель, цель человеческой
деятельности, частная и конечная по содержанию.
Именно такая цель образует звено реальной человеческой
деятельности. Последняя целесообразна как раз
потому, что представляет собой движение от одной цели
к другой. Цель второго рода — потенциальная цель —
есть некоторое мыслимое благо, некоторое всеобщее
содержание, в направлении к которому как будто
осуществляется движение по частным целям, движение от
одной частной цели деятельности к другой, от менее
общей и значительной, к более общей. Поскольку
содержание всеобщих целей определяется как
бесконечное, постольку такая цель понимается как некоторый
предел. Именно к нему человек стремится и именно с
ним он сообразует свою частную деятельность и свои
частные цели.
Это понятие потенциальной цели и послужило
основой развитой позднее телеологии. Такая бесконечная
по содержанию и в этом смысле неопределенная цель
как раз и рассматривалась телеологами как подлинная
цель. В отличие от частных целей человека, которые
определялись при этом как субъективные, такая цель
определялась как объективная цель бытия.
К этому понятию цели самым тесным образом
примыкает еще одно понятие. Аристотель обращает
внимание, что отношение «ради чего», характеризующее
отношение к цели, заметно не только в деятельности
человека и ее продуктах. Такое же отношение можно
обнаружить и в произведениях природы. Подобно тому
как цели человеческой деятельности всегда служат
какой-то более общей цели, в конечном счете
окончательной цели человеческого бытия — счастью, благу,
богу — точно так же и части растения или органы
живого служат своеобразной «окончательной цели» —
21

жизнедеятельности самого этого организма. По отно-1
шению к своим частям или органам организм в каче-1
стве целого выступает как своего рода окончательная
цель. Такая «цель» уже не может быть соотнесена с
другой, более общей целью и потому должна быть
понята как «цель ради себя». Поэтому Аристотель и j
считает, что организм как таковой, как живое, должен
содержать в самом себе внутреннюю причину бытия,
внутреннюю цель, энтелехию, как называет такую цель
Аристотель.
В отличие от материальных и движущих причин,
которыми вещи определяются в своем бытии как бы
извне, живой организм, как совершенно справедливо
замечает Аристотель, существует • скорее на основе
внутренне присущих ему закономерностей, в которых
находят свое выражение отношения, характерные для
связей живой природы: отношения функции и органа,
органа и организма, организма и среды. И если для
создания статуи или чаши необходима какая-то
совокупность причин внешнего порядка, как необходимы
для статуи медь и для чаши серебро, как необходим
для того и другого труд мастера _— «движущая
причина», то этих внешних причин в общем-то еще мало.
Таким же непременным условием создания статуи и
чаши является и понятие сущности и формы предмета,
зависимой от их цели. И точно так же в случае с
развитием колоса из зерна, помимо тепла, влаги и почвы,
необходимы особого рода причины, которыми
определяется развитие колоса. Такой причиной должна быть
по мысли Аристотеля своего рода внутрення причина,
внутренняя цель бытия данного вида, та предзаложен-
ная в зерне потенция, которая и определяет его
развитие и позволяет ему при наличии необходимых
внешних условий развернуться именно в колос. Эта
потенция, этот внутренний закон бытия данного вида и
обнаруживается в развитии данного вида со всеми его
этапами и результатами.
Причинность этого рода понимается стало быть так,
что само живое содержит в себе своеобразную
внутреннюю цель, которая и является законом
жизнедеятельности и соединяет органы живого, как и отдельные
стадии его развития, в единое, гармонически и
органически связанное целое.
22

Эта глубокая мысль Аристотеля если и не
определила, то по крайней мере в существеннейших чертах
предвосхитила идеи имманентной телеологии,
сформулированные позднее Лейбницем и Кантом и переросшие
постепенно в серьезную естественнонаучную школу, не
утратившую своего значения и в настоящее время.
Не менее плодотворной и глубокой была мысль
Аристотеля и о том, что причинные отношения отнюдь
не исчерпываются отношениями внешнего порядка, что,
помимо внешних причинных связей, необходимо должны
существовать и такие связи, которыми определяется
внутреннее движение или самодвижение данного вида.
Поэтому, с точки зрения современного взгляда на
природу, аристотелевское учение о причинности
представляется значительно более глубоким, чем учения многих
более поздних философских и естественнонаучных школ.
2. Практическая целесообразность
и целесообразность природы
Рассмотренное Аристотелем соотношение
частных и более общих причин и целей в значительной
мере было принято многими позднейшими учениями о
причинности. В естествознании и философии Нового
времени не без влияния аристотелевских, идей
развивался взгляд на соотношение причин. Здесь много
говорилось о причинных цепях, о передаче движения от одной
причины к другой. В развитых в это время
представлениях о причинности наибольшее значение приобрела
«движущая причина». Причинный ряд рассматривается
здесь как передача движения от одной причины к
другой. Вместе с этим и наиболее развитые науки Нового
времени — механика и астрономия — оказали самое
существенное влияние на учения о причинности.
Причинность как таковая рассматривается по аналогии с
кинематической схемой некоторого механизма, все
движения которого передаются от одного узла к
другому, от рычага к рычагу и от шестерни к шестерне,
как это происходит, например, в часовом механизме.
В конечном счете такого рода причинное рассмотрение
приводит нас к пружине или гире, которые и
сообщают «первое движение» всему механическому
устройству.
23

Именно по аналогии с передачей движения в
механизме наука Нового времени рассматривает всякое
вообще движение. Часовой механизм принимается
здесь за идеальное воплощение самого механизма
природы. И далеко не случайно, что Ньютон,
математически описавший движение небесных тел, рассматривал
механику этого движения как раз по аналогии с
часами, И столь же не случайно он был вынужден в конце
концов допустить существование небесного мастера,
создавшего гигантские часы Вселенной и пустившего
их в ход. Но, если в соответствии с механистическими
представлениями о причинности движение от одной
причины к другой приводит рано или поздно к
окончательной причине, первопричине, первотолчку, то в
рамках противоположного причинному телеологического
представления, характерного для христианской
ортодоксии того времени, переход от одной цели к другой
рассматривается как «теологическое» восхождение от
частной цели к более общей. Это движение по целям в
конечном счете на основе той же самой логики
приводит к окончательной цели, которая и определяется как
окончательная причина бытия.
Таким образом, и причинное представление, и
телеологическое одинаково приводят к мысли о всеобщей
окончательной причине или цели бытия. Эти нричины и цель
противополагаются, разно называются, но являются по
сути дела противоположной интерпретацией одного и
того же, отвечают одному и тому же уровню познания
и соответственно этому одной и той же логике. Различие
здесь можно обнаружить лишь в том, что в одном
случае бытие рассматривается как определенное прошлым
в результате естественного процесса, а в другом —
прошлым же, в котором оно предопределено
сознательной волей божества или безликим провидением. И если
телеологический взгляд прямо исходит из религиозного
представления о провидении, о боге и акте творения,
то причинный, отвергая бога, допускает совершенно
неопределенную первопричину, первый толчок, что в
общем-то было если не прямым доказательством бытия
бога, то во всяком случае довольно серьезным
аргументом в пользу религиозной интерпретации
существующего.
Критика представлений о божественной, или про-
24

виденциальной, цели есть критика религии и идеализма.
Гносеологическими корнями этого представления,
отражающего какую-то совокупность действительных
отношений, но абсолютизированного и распространенного
на более широкую область отношений действительности,
являются гносеологические корни всякого идеализма
вообще. Именно так и было абсолютизировано в
основном правильное и глубокое представление Аристотеля
о природной целесообразности и целесообразности
человеческой деятельности, а сам Аристотель вслед за
этим нередко рассматривался как телеолог. В
действительности же с его взглядами дело обстоит несколько
иначе.
Напомним, что понятие цели определяется
Аристотелем сначала как причина — «ради чего». Эта
причина своим источником имеет сознательную
деятельность человека, направленную на создание предмета
или на достижение некоторого искомого состояния. Вслед
за этим Аристотель обращает внимание на то, что это
отношение «ради чего» может быть обнаружено и
в произведениях природы: «листья существуют ради
защиты плода» и «глаза, чтобы видеть».4Рассуждая далее
о произведениях природы, Аристотель, как мы видели,
выделяет в понятии цели еще один особый смысл: «цель
ради себя», которая заметно отличается от цели «ради
чего». Такая цель рассматривается Аристотелем как
особого рода внутренний причинный закон,
отличающий живое от неживого и являющийся как бы душой
этого огранизма. Надо заметить, что эти идеи пока еще
не содержат телеологии в ее схоластическом понимании.
Наоборот, в них находит свое выражение достаточно
глубокий взгляд на причинность, утраченный
большинством его последователей.
Так же обстоит дело и с понятием «потенциальной
цели». У Аристотеля это понятие еще не имело
самодовлеющего значения. Оно еще не стало понятием
«провиденциальной цели», которое нашло свое наиболее
полное развитие в значительно более позднейшем учении
так называемой «внешней целесообразности»,
«вульгарной телеологии», виднейшим представителем которого
был Христиан Вольф. Мы не будем здесь разбирать
этого в целом довольно-таки примитивного учения.
Наиболее краткое и к тому же красочное изложение телео-
25

логического йзгЛяда читатель может найти хотя бы ß
«Трех разговорах...» Беркли1, блестящих в
литературном отношении. Что же касается критики этого учения,
то она дана в большинстве учебников по философии и
столь же соответствует уровню этого учения, как и само
оно соответствует уровню этой критики.
Сложнее обстоит дело с понятием цели в себе, целе-
причины. Это понятие довольно подробно было
исследовано Лейбницем, который в отличие от вульгарных
представлений о «внешней целесообразности» развивал
идеи имманентной телеологии. Эти идеи развивались
Лейбницем в попытке преодолеть ограниченность
механических учений о причинности и представлений
вульгарной телеологии. Более глубоко понятые идеи
той и другой Лейбниц вообще хотел объединить в
едином законе достаточного основания, который
включал бы в свое содержание как механические причинные
отношения, так и немеханические, целевые и т. д.
отношения вместе с логическими связями основания и
следствия 2.
Вообще, надо заметить, что впервые
сформулированное Аристотелем понятие энтелехии имело глубоко
диалектический смысл прежде всего как понятие,
выражающее особенности немеханических форм причинных
отношений. Однако ни Аристотель, ни большинство из
его последователей не заметили, что на деле они имеют
серьезные, но еще не достаточные основания для того,
чтобы говорить о наличии цели в органическом мире.
Они не обратили внимания и на тот факт, что
целесообразность природы существенным образом отлична от
целесообразности человеческой деятельности. Это
отличие заключается прежде всего в том, что в произведениях
природы цель как «то, ради чего», как разумное полага-
ние вряд ли может быть доказана, что в отличие от
целесообразности человеческой деятельности
«механизм» природы не дает достаточных оснований для
целевой интерпретации. Поэтому определить причинность
произведений природы более правильно было бы как-то
иначе. На эту особенность обратил внимание Кант, ко-
1 См.: Дж. Беркли. Три разговора между Гилосом и Филону-
сом. М., 1937.
26

торый, как и Лейбниц, хотя и в очень своеобразной
форме, пытался преодолеть крайности
механистического принципа причинности и принципа
целесообразности.
Кант пишет, что различие причинного и
телеологического способов миропонимания имеет в своей основе
не что иное, как различные способности человека: его
«способность познания» и «способность желания».
В первом случае, рассуждает Кант, человек исходит из
«понятий природы», «которые покоятся на
законодательстве рассудка и заключают в себе основу всякого
теоретического позна'ния a priori». Во втором случае,
в своей практической деятельности, человек исходит из
«понятий свободы», «которые покоятся на
законодательстве разума и a priori заключают в себе основу всех
чувственно-безусловных практических предписаний».
Эти понятия, как полагает Кант, принадлежат двум
различным мирам: миру чувственных вещей и
сверхчувственному миру.
Дуалистически разобщив то и другое, Кант
пытается найти какую-то точку соприкосновения между
первым и вторым, пытается допустить если не влияние
мира видимых вещей на сверхчувственный мир, то хотя
бы влияние сверхчувственного мира на мир видимых
вещей. Он пишет, что переход от одной области к
другой дает нам способность суждения, которая как раз и
представляет собой посредствующее звено,
«посредствующее понятие между понятием природы и понятием
свободы, которое делает возможным переход от
законосообразности по первому к конечной цели по
последнему, именно дает понятие целесообразности природы,
ибо через это познается возможность конечной цели,
которая может стать действительной только в природе
и при соответствии с ее законами» 1.
Что же такое целесообразность с точки зрения
Канта? Кант пишет, что «целесообразным называется
объект, или душевное состояние, или поступок, хотя их
возможность и не необходимо предполагает
представление цели, только потому, что мы можем понять и
объяснить их возможность, поскольку мы признаем в
1 И. Кант. Критика способности суждения. Спб., 1898,
стр. 36.
27

их основе причинность по целям, т. е. волю, которая
располагает их в данном порядке по представлению
известного правила. Целесообразность, следовательно,
может быть целью, поскольку причины этой формы мы
полагаем не в воле, но поскольку объяснение ее
возможности мы можем сделать для себя понятным только
в том случае, если мы выводим ее из воли. Но мы не
всегда вынуждены усматривать через разум то, что мы
наблюдаем (по его возможности). Следовательно, мы
можем по крайней мере наблюдать целесообразное по
форме, а не полагая для нее в основу цели (как материи
nexus finalis), можем замечать ее в предметах, хотя,
впрочем, только путем рефлексии» К
Но тогда целесообразность, которая не есть
целесообразность разумной человеческой деятельности,
должна быть понята как антропоморфное представление
или, как говорит Кант, как формальная и рассудочная
целесообразность. По сути дела, эта целесообразность
не имеет цели, не включает ее в свое содержание
необходимо. Она есть целесообразность без цели. Такая
целесообразность, как замечает Кант, может быть
понята и как внешняя целесообразность (полезность), и
как внутренняя целесообразность (особого рода
внутренняя гармония, или совершенство предмета). И если
целесообразность первого рода вообще не включает в
свое содержание цели, то в основе целесообразности
второго рода лежат, как видно, не целевые, а какие-то
иные отношения.
Предельно четко отмечая антропоморфный характер
представлений о целесообразности природы, Кант
пишет, что «целесообразность природы есть,
следовательно, особое понятие a priori, которое имеет свое
происхождение исключительно в рефлектирующей
способности суждения. Продуктам природы нельзя
приписывать нечто, как отношение природы в них к
каким-то целям, но этим понятием пользуются только
для того, чтобы рассуждать о них по отношению к
соединению в природе явлений, которое дано по
эмпирическим законам. Но это понятие совершенно
отличается от практической целесообразности (человеческо-
1 И. Кант. Критика способности суждения. Спб., 1898,
стр. 64—65.
28

го искусства или нравственности), хотя и мыслится по
аналогии с ним» 1.
И если закономерности живого организма мы можем
описать обратившись к понятию цели, то здесь это
понятие, как недвусмысленно замечает Кант, применяется
в совершенно особом смысле и только по привычной для
нас аналогии с целесообразностью человеческой
деятельности. Если мы это сознаем, то принцип природной
целесообразности, целесообразности, взятой в
определенно условном смысле, не только не противоречит
причинности природы, но, наоборот, открывает более
широкие возможности причинного исследования, включает
в сферу научного познания немеханические отношения,
особенно характерные для органических форм бытия.
Эту мысль Канта принял и Гегель, который позднее
писал, что размышлять о природе и ее продуктах
следовало бы по принципу «механизма» самой природы, а
не по принципу конечной цели, но это не должно
служить препятствием тому, чтобы в необходимых случаях
исследовать природные формы также и по принципу
цели. Эта же мысль, как известно, получила вполне
определенную положительную оценку Ленина2. Как
показало дальнейшее развитие естествознания, принцип
цели, понятый в таком условном смысле, не
противоречит принципу детерминизма, но является
необходимым дополнением этого принципа. Он позволяет
исследовать особые формы причинных отношений и, не
предполагая в природе реальных целевых отношений,
служит по крайней мере как эвристический прием.
Как бы то ни было, понятие «целесообразности» заняло
достаточно прочный авторитет в современных
биологических исследованиях.
И если Кант показал, что мы не имеем достаточных
оснований полагать, будто вещи природы служат одна
Другой как средства цели, то он же внес
существеннейший вклад и в положительное решение проблемы.
Суждение целесообразности, как он писал, хотя бы как
проблематическое, по справеАливости служит для того,
чтобы по аналогии с целесообразностью человеческой
Деятельности рассуждать о продуктах природы и при-
1 И. Кант. Критика способности суждения. Спб., 1898,
стр. 17—18.
2 В. И. Ленин, Т. 38, стр. Щ.
29

водить наше знание в определенную систему даже и
в том случае, когда неопределенным остается
объективный порядок исследуемых нами отношений.
Но что же тогда представляет собой
целесообразность природы, если «вещь природы» мы не можем
признать за «цель природы»? Для Канта рассмотренная
закономерность говорит не столько о сообразности с
целью, сколько о сообразности с целым. «Для вещи, —
пишет он, — как цели природы, во-первых, нужно,
чтобы части (по их существованию и по их форме). были
возможны только в силу их отношения к целому..., во-
вторых, для этого нужно, чтобы части ее соединялись
этим путем в единство целого и чтобы они взаимно были
причиной и действием ее формы... Следовательно, для
тела, на которое в себе и по его внутренней
возможности надо смотреть как на цель природы, требуется,
чтобы все части его, как по форме, так и по
соединению, взаимно рождали друг друга и таким образом из
собственной причиности создавали бы целое...»1.
Таким образом, возможно, что к реальным
отношениям такого рода объекта ближе было бы отношение
части к целому, а не отношение к цели. Если так, то
целесообразность природы в этом приближении к
объекту была бы не целесообразностью в собственном
смысле, но сообразностью с целым,
целесообразностью2. Такая замена имела бы смысл, если бы
отношение целесообразности позволило нам описать иной,
более высокий порядок бытия не только по сравнению
с механическим порядком, но и по сравнению с
порядком целевым. Пока же понятие «целесообразности»
вряд ли может претендовать на сколь-нибудь полное
описание основных закономерностей органических форм
бытия. И это понятие в общем-то не так уж глубоко
проникает во внутреннюю структуру, органических othoV
шений.
Если здесь отвлечься от в целом не очень уж
существенных терминологических тонкостей' и обратить
внимание на существо дела, то необходимо заметить, что
1 И. Кант. Критика способности суждения, стр. 257.
2 Термин «целесообразность» как реальный эквивалент
формальной целесообразности предложен Э. В. Ильенковым в статье
19В4Ъ эс1етическ°й природе фантазии» («Вопросы эстетики», № 6,
nJL Здесь же Дано и глубокое диалектико-материалйстическое
понимание этого отношения.
30

Кант прямо пишет, что мы можем смотреть на «вещь
природы» как на целесообразную, но мы ни в коем
случае не должны признавать ее за таковую. Канту, как
видно, ясно, что действительная проблема заключается
в следующем: имеет ли целесообразность природы лишь
субъективное значение или это объективный порядок
природы? Ему ясно, что «причинность по целям»
свойственна разумной деятельности человека. Такая
причинность, если не теоретически, то по крайней мере
практически не может противоречить причинности
природы, поскольку фактически она осуществляется,
является фактом, который можно понять или не понять,
но нельзя отвергать. Но разумная деятельность
человека есть деятельность на основе цели, тогда как
«целесообразность природы» — это целесообразность без
цели. И поскольку других форм причинности, помимо
«причинности из необходимости» и «причинности из
свободы», целевой причинности Кант не знает,
постольку целесообразность природы с его точки зрения
является всего лишь эвристическим принципом, не
более.
3. Целесообразность человеческой
деятельности
Мы уже обращали внимание на ту
непреодолимую преграду, которую возвел Кант между
«понятиями природы» и «понятиями свободы». Это
разведение бытия на два чуждых друг другу мира, отрыв
одного миропорядка от другого явились необходимым
выводом из логических и теоретико-познавательных
позиций Канта. Тем не менее, говоря о целесообразности
человеческой деятельности, Кант оказывается
вынужденным вопреки своим исходным позициям допустить,
если не влияние мира чувственных вещей на
сверхчувственный мир, то по крайней мере влияние
сверхчувственного мира (мира свободы и цели) на мир видимых
вещей (мир природы и необходимости). Кант вынужден
сделать такое допущение потому, что фактически
человек плохо или хорошо все-таки осуществляет свои цели
в мире необходимости. Он осуществляет, как полагает
Кант, в чувственном мире ту цель, которую ставят
законы сверхчувственного мира. «Поэтому, — приходит
31

к очень важному выводу Кант, — природу следует
мыслить так, чтобы закономерность ее форм по крайней
мере соответствовала возможности цели,
осуществляемой в ней по законам свободы» К
Очевидно, что это рассуждение следовало бы
уточнить. Мы можем исходить из того, что природа
существует на основе своих собственных законов. Эти
законы могут быть нам известны, а могут быть и не
известны. Но поскольку человек практически
осуществляет в этом мире природы свои цели, постольку его
целевая деятельность не может не быть согласованной
с объективной закономерностью природы. Мы можем
далее исходить из того, что человек есть существо
природы, результат ее развития. И ни в коей мере не
отвлекаясь от социально-исторической сущности
человека, мы согласимся, что человек не только живет в
природе и природой, но и сам есть эта природа, звено
в ее развитии. Поэтому его целевая деятельность и
теоретически не может быть чем-либо иным, чем действием
закономерности самой природы. И тогда причинность
«по целям», «причинность из свободы» не только не
опровергает причинности «из необходимости», но
предполагает ее, оказывается возможной лишь при ее
непременном условии.
Дело как раз и состоит в том, что человек есть
существо и сила самой природы. Поэтому причинность
по целям, осуществляемая человеком в его
деятельности, не может быть принципиально иным порядком
бытия, не может быть внеприродным или
сверхприродным порядком. И если это так, то действительная
задача заключается не только в том, чтобы
зафиксировать различие между причинностью по целям и
причинностью из необходимости, а такая фиксация
необходима, как необходимо исследование особенностей той
и другой форм причинности, но также и в том, чтобы
понять то и другое как формы одного и того же, как
формы одной и той же природы.
Для философии вообще характерно, что наиболее
плодотворной и интересной чаще оказывается сама
постановка той или другой проблемы, скорее критическое
развертывание ее содержания, чем то или иное истори-
1 И. Кант. Критика способности суждения, стр. 12.
32

чески обусловленное и исторически же преходящее
позитивное решение. Так и вклад Канта в проблему
цели и целесообразности человеческой деятельности
скорее ограничивается как критикой вульгарной
телеологии и механистических представлений о причинности,
так и тем, что ему удалось очертить пределы
достаточно четко зафиксированных целевых отношений —
область практической деятельности человека. Вместе
с тем перед Кантом возникла задача преодолеть
внешнюю противоположность механистического
принципа причинности и принципа целесообразности. Эту задачу
он решил дуалистически, увидев в них два различных
порядка бытия и не совсем последовательно допустив
возможность влияния одного порядка на другой. Но
ведь до Канта, да и у самого Канта эти два порядка
вообще рассматриваются как принципиально
несовместимые, взаимоисключающие и взаимно опровергающие
друг друга. И поэтому вряд ли собственной
«недоработкой» Канта является то, что он подметил
теоретически необходимое единство между этими порядками,
но не сумел понять то и другое как принципиально
единый, отличающийся лишь особенностями, порядок
бытия. Кант в этом отношении сделал значительный
шаг вперед и в значительной мере подготовил то, что
было проделано Гегелем уже после.
До конца преодолеть крайности причинного и
телеологического порядков можно было лишь на том пути,
который указал Гегель: на пути более строгого
определения того и другого, лишь включив то и другое в
единое содержание более общей теории. Но этого в
полной мере не удалось сделать и самому Гегелю.
Что же касается цели человеческой деятельности, то
она была понята Кантом как понятие такого предмета,
представление о котором является предпосылкой и
основанием деятельности, направленной на создание
некоторого предмета. Полемизируя не только с
материализмом XVII века, но, по-видимому, и со своими
собственными докритическими взглядами, Кант
замечает, что человек обладает не только разумом, чтобы
понимать, но и волей, чтобы созидать. Воля же есть
«способность или создавать предметы соответственно
представлениям, или саму себя определять для их
воздействия (будет ли для этого достаточна физическая
2—1870 33

потребность или нет, все равно), т. е. свою
причинность» К
В рассуждениях Канта заметно важное для
понимания цели человеческой деятельности различение между
волевым (практическим) отношением человека к
предмету и миру вообще и познавательным
(теоретическим) отношением. Именно в этом различии
проявляются, если не определяются им, две особые формы
понятий: «понятия природы» (причинность,
необходимость и т. д.) и «понятия свободы» (цель, долг и т. д.).
Различие их состоит в том, что для познавательного
отношения человека к миру, как замечает Кант,
характерны «понятия природы», тогда как для
практического — «понятия свободы». И если первые в конечном
счете есть результат эмпирического движения от
единичных вещей к общему, то, во-вторых, мы наблюдаем
обратное движение от уже имеющегося и заданного
общего к вещам.
Это различение еще более четко проходит и через
философские системы Фихте и Шеллинга и приобретает
вполне законченный вид в гегелевской системе. Как и
Кант, Гегель начинает с подобного же различения. Для
него «дух» в качестве разума имеет своим предметом
понятие, а в качестве воли — «понятие понятия», цель.
Первое Гегель определяет как теоретическую идею,
второе — как идею практическую. Различие между
ними он усматривает в том, что «в теоретической идее
субъективное понятие, как всеобщее, само по себе
лишенное определений, противостоит объективному миру,
из которого оно берет себе определенное содержание и
наполнение. В практической же идее это понятие
противостоит, как действительное действительному»2.
В теоретическом отношении к. миру объект познания
предстает перед субъектом как нечто действительное и
«истинносущее» в отличие от субъективных
представлений человека. В практическом же отношении и в
самой практической деятельности это отношение
противоположно. Здесь субъективность представлений человека
противостоит, как замечает Гегель, слепому механизму
природы как действительное и разумное — ничтожности
мира вещей самого по себе.
1 И. Кант. Критика практического разума. Спб., 1908, стр. 14.
2 Гегель. Наука логики. Соч., т. VI. М., 1939, стр. 289.
34

В первом случае человек как будто подчиняет себя
объекту, отстраняет свою субъективность, чтобы
полнее выявить объективность самого по себе предмета.
Здесь он как бы делает себя средством познания
действительности, которую он принимает как истинную в
себе реальность. Но и здесь человек подчиняет себя
объекту только для того, чтобы затем практически
овладеть им, подчинить его себе и заставить служить
своим целям. В практическом же отношении к миру
действительность принимается человеком иначе. Здесь
она рассматривается как нечто недостаточное и
подлежащее как таковое преобразованию. Но и в своей
практической деятельности человек не только создает
предметы. Вместе с предметами он создает и понятия
предметов. Поэтому практический процесс его
деятельности одновременно оказывается и процессом
познания, а само познание не чем иным, как формой и
частным случаем процесса предметно-практической
деятельности.
Но если каждая из этих двух форм отношения
человека к миру берется как самостоятельная и
рассматривается вне связи с другой, мы фактически утрачиваем
возможность понять и ту, и другую, а действительный
смысл их обеих предстает перед нами в искаженном
виде. В этом случае, как замечает Гегель, теоретической
идее недостает действительности, и она может быть
понята только как некоторое субъективное мыслимое
содержание. Практическая же идея утрачивает характер
знания. Тем самым она лишает себя той же самой
действительности и оказывается всего лишь благим
субъективным пожеланием.
Поэтому Гегель и пишет, что, указав эти два
отношения, следует также указать и «отношение между
этими двумя отношениями». С его точки зрения оно
состоит в том, что каждое из этих отношений не
является простой противоположностью другого. Каждое из
них заключено в другом (как в «другом себя»),
предполагает другое, обусловливает его и само в свою
очередь обусловлено им. Одно отношение не
осуществляется, если не осуществляется другое, как не существует,
замечает Гегель, ни воли без интеллекта, ни
интеллекта без воли. Действительно, как в своей
познавательной деятельности человек деятелен, практичен и
2* 35

ставит цели, так и в'своей практической деятельности
он работает не как механически слепая сила, но мыслит
и понимает. И не только познание становится
предметом практической деятельности человека, но и сам
познавательный интерес к предмету становится
непосредственным практическим интересом теоретика. Этот
интерес определен практически, возникает из практического
отношения к жизни.
Тут, впрочем, в полной мере действительно и
обратное отношение. Вне познания и познавательного
отношения к предмету мы не имеем в подлинном смысле и
практического отношения. Оно оказывается
невозможным, если не осуществляется на основе знания, если оно
не является реализацией знания.
Поэтому различение идеализации и реализации
познавательного и практического в отношении человека к
миру есть мыслимое различение, есть различение,
возможное лишь в абстракции. Оно ни в коей мере не
означает, что человек, с одной стороны, есть существо
мыслящее, а с другой — деятельное, как будто у него,
по меткому замечанию Гегеля, в одном кармане мышг
ление, а в другом воля. И если это так, то необходимо
и в теории соединение идеализации и реализации,
познания и практики. Необходимо такое их соединение,
которое бы позволило снять противоположные
односторонности познавательного и практического. Необходимо
при этом предельно четко осознать, что их отрыв друг
от друга, их противопоставление друг другу и
преувеличение значения одного за счет другого ведет лишь
к тому, что теоретическая идея утрачивает свою
реальную основу, а практика свой осознанный характер, а
значит, и саму возможность осуществиться на основе
знания, на основе теории. Без этого единства теория
оказывается или лишь прислугой у частных задач дня,
или всего лишь доктриной и перестает быть знанием в
подлинном смысле, а практика оказывается движением
в хаосе непонятного и не отраженного светом знания
бытия. ^
В истории познания, да и не в одной только истории
познания, этот разрыв, это неумение или нежелание
понять взаимную необходимость теоретического и
практического приводило нередко к тому, что практическая
цель, утрачивая характер знания, лишалась своего
00

реального содержания и оказывалась неисполнимым
субъективным пожеланием, «благим порывом», а
знание, в свою очередь утрачивая свою подлинную цель,
приобретало характер лишенных живой связи с
действительностью застывших истин, характер в самой
своей основе догматический. Оно переставало быть
знанием и становилось верой. Этот отрыв в истории
познания не раз приводил к тому, что цель, понятая как
«волевое представление», трактовалась как всецело
независимая от реального бытия причина, как идея,
которая целиком предшествует реальной действительности
и определяет ее. При этом идеализм не задавал себе
вопроса, каким образом это волевое представление, это
идеальное, мысль, слово, которое «было прежде»,
становится причиной реального, как оно «переходит» в
реальное, да и для чего оно это делает, раз оно «в себе
совершенно»? Такого вопроса идеализм не задавал,
хотя его наиболее законченные системы основывались
именно на таком «переходе» идеальной цели в реальное
бытие.
В свою очередь и наиболее последовательные
представители домарксистского материализма также не
задавали себе вопроса, каким образом цель человека,
которая есть мысль, обусловленная действительностью
и являющаяся ее отражением, становится причиной
отражаемого? Каким образом «фортепьяно»
действительно оказывается «сумасшедшим» и начинает наигрывать
такую мелодию, которую не в состоянии выстукать на
его клавишах природа сама по себе? Поэтому ни
идеализм, ни материализм прошлого не сумели понять цели.
Одни рассматривали ее как «не из мира взятую»,
другие — как целиком определенное природой как таковой
и в том числе природой человека влечение.
4. Абстрактная цель
Рассматривая цель как волевое
(практическое) представление, а саму волю как одну из
действующих в мире причин, Кант дал следующее определение
Цели и целесообразности человеческой деятельности:
*Если хотят, — писал он, — объяснить, что такое цель
по ее трансцендентальным определениям (не предпола«
37

гая чего-либо эмпирического, каково чувство
удовольствия), то цель есть предмет понятия, поскольку на это
понятие смотрят как на причину предмета (реальную
основу его возможности); и причинность понятия по
отношению к объекту есть целесообразность (causa
finalis). Следовательно, там, где мыслят не только
предмет (форму или существование его), как действие,
возможное только через понятие о нем, там мыслят и
цель. Представление о действии здесь основа
определения причины и предшествует последней»1.
Это определение мы пока могли бы принять,
заметив предварительно (об этом будет более подробно
сказано дальше), что не «воля» и не «способность
желания» разумного существа является здесь причиной.
Не является причиной и сама по себе цель..Цель же
как таковая остается лишь основой определения
причины, понятием, мыслимым содержанием, в
соответствии с которым человек может проявить свою волю и
на основе которого он может действовать. На это
понятие, таким образом, можно смотреть как на причину.
Но это еще не значит, что именно цель и есть причина.
На деле она есть только представление о действии и как
таковое является основой определения причины.
Поэтому действительной причиной, в данном случае
причиной целесообразной, возможной только через понятие,
оказывается не что другое, как деятельность не только
ставящего, но и реализующего цели человека.
Для нас важно заметить, что Кант рассматривает
целеполагающую деятельность не только с точки зрения
деятельности, реализующей цель, но и с точки зрения
цели, которую следовало бы реализовать, с точки
зрения должного. Как и Сократа, Платона и Аристотеля,
его очень интересуют цели, имеющие всеобщее
содержание, и прежде всего такая цель, как «всеобщее
благо». Но «всеобщее благо» есть содержание
потенциальное и в силу самого своего определения
характеризуется долженствованием, а не существованием.
Поэтому для Канта цель в собственном смысле есть не
столько то, что человек осуществляет в своей реальной
деятельности, сколько то, что ему следует осуществлять,
чего ему следует желать, с чем он должен согласовы-
1 И. Кант. Критика способности суждения, стр. 64.
38

вать свою деятельность и те цели, которые он в этой
деятельности осуществляет.
Для Канта это очень существенный вопрос.
Действительно, рассуждает он, поскольку человек ставит и
реализует свои частные цели, отличные от целей других
людей, поскольку эти цели, как правило, не только не
совпадают по содержанию, но большей частью
противоречат друг Другу, приходят во взаимное столкновение.
Поэтому и всеобщая цель всех людей, всеобщее благо,
к которому все стремятся, понимая его различно,
остается недостижимой. Для того чтобы всеобщее благо
могло быть достигнуто, надо цели частной
деятельности людей сформулировать таким образом, чтобы они
не противоречили всеобщему благу и тем самым не
противоречили друг другу. Для этого необходимо
выработать безусловную всеобщую цель для всех людей.
С такой целью каждый мог бы согласовать свои
частные цели и действия. Так, проблема цели и
целесообразности человеческой деятельности находит у
Канта не только логическое, а и этическое разрешение,
в частности в выработке категорического
императива.
Этот момент учения о цели Канта позднее
развивался неокантианством и оказал значительное влияние
на ревизию марксизма в начале нынешнего столетия.
Так, один из видных неокантианцев К. Форлендер
отмечал, что тот, «кто ставит цели, выходящие за
пределы индивидуального произвола, тот с
последовательностью прийдет к этике». Отсюда Форлендер делает
вывод, что марксизм, который ставит такие цели,
необходимо должен прийти к этике. И поскольку этические
проблемы цели были разрешены не кем другим, как
Кантом, постольку, полагает Форлендер, марксизм
должен вернуться вспять к изучению Канта.
Форлендер обосновывал свою точку зрения тем, что
«с точки зрения критического идеализма нет
необходимости оспаривать материалистическое понимание
истории. С этой точки зрения, исторический материализм
нуждается только в известном — и притом двояком —
Дополнении. С одной стороны, исторические
материалисты должны вернуться, в известном смысле, вспять
и заняться упрочением философского обоснования своей
теории: с другой стороны, они должны идти вперед по
39

пути создания научно обоснованной социальной или,
если угодно, социалистической этики» К
Такое «сближение» марксизма и кантианства можно
объяснить только тем, что коммунизм был понят
неокантианством лишь как долженствование, как
этический идеал, к которому можно только стремиться и
с которым можно лишь сообразовывать
действительность. Это в общем-то соответствует этике Канта, но не
соответствует марксизму. Этот взгляд отвечает
некоторой доктрине, но не отвечает марксистскому пониманию
истории. Для марксизма же коммунизм является
не абстрактной целью и идеалом, к которым
можно лишь стремиться, но реальным движением
истории, т. е. не столько желаемым и мыслимым
содержанием, сколько объективным содержанием и
необходимым результатом реального исторического процесса2.
Вообще, надо отметить, что по старой философской
традиции цель понимается как только мыслимое
содержание, как представление, которое является причиной
некоторого предмета, состояния, процесса. Близко к
этому и кантово понимание, хотя Кант и делает
некоторые существенные оговорки. Цель, таким образом,
рассматривается как представление предмета желания
или влечения. Она выступает как такое представление
предмета, действительность которого понимается как
желаемая со стороны некоторого субъекта и возможная
со стороны «механизма» природы. В любом случае она
остается субъективным побуждением, лишь
противостоящим объективности. Такая цель может быть и
целью человека, и божественной и провиденциальной
целью. В свою очередь цель человека может быть
понята и как частная цель его непосредственной
деятельности, и как неопределенное желание и абстрактный
идеал, к которому человек стремится.
Не менее существенно и то, что в соответствии с той
же традицией частные цели человеческой деятельности
рассматриваются так, будто они не имеют внутреннего
смысла и истинности. Дело представляется так, что эти
цели будто бы черпают их только из их соответствия
1 К. Форлендер, Кант и Маркс. Очерки этического
социализма. Спб., 1909, стр. 17—18.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Соч., т. 3,
стр. 34.
40

с более общими целями, в конечном счете с такими
всеобщими по содержанию целями, как бла'го, бог
и т. п.-Цели человеческой деятельности, таким образом,
находят свое оправдание и смысл вне их собственного
содержания. Достижение таких целей никогда не
исчерпывает содержания окончательных целей. Оно приводит
всякий раз к созданию некоторого предмета или
состояния, которые также имеют лишь частное значение и
также находят свое оправдание и смысл в соответствии
с более общими целями. Поэтому истинной целью
может быть только безусловно значимая, всеобщая и
бесконечная по содержанию цель.
На первый взгляд дело представляется
действительно так, что частные цели деятельности не имеют
как будто оправдания в самих себе, не имеют
внутреннего смысла и находят их только в соотнесении с более
общими целями, как прогулка, по мысли Аристотеля,
находит свое оправдание и смысл в соответствии со
здоровьем, здоровье — с благом и т. д. В
действительности же эти бесконечные по содержанию цели — а
именно они и рассматриваются идеализмом как
единственно истинные, как цели в собственном смысле —
имеют смысл лишь по аналогии с «неистинными»
целями конечной деятельности человека. И- то, что
определяется как всеобщая цель, на деле не является и не
может быть целью в актуальном смысле. Такая цель не
может быть поставлена в качестве непосредственной
задачи деятельности. Содержание ее не определено. Она
остается всегда некоторой абстрактной ценностью:
религиозной, этической, экономической, политической
и т. д., остается целью только в абстрактном смысле.
Это не значит, конечно, что такая цель является
выдумкой идеалистов и подлежит анафеме. Такая цель также
Должна быть исследована, но ее исследование уже не
было бы исследованием человеческой деятельности как
таковой. Проблема такой цели — проблема
метафизическая, а не логическая. И если отбросить грубо
идеалистическую точку зрения, то можно заметить, что в
конечном счете только сам человек определяет смысл
Как своих частных, так и общих целей, будь то
неопределенные стремления и абстрактные идеалы. Поэтому,
если нас интересует логика, то более вероятным
представляется иной, по сравнению с рассмотренным выше,
41

порядок формального отношения целей человеческой
деятельности и того, что может быть понято как цель
в абстрактном или потенциальном смысле. И если
Аристотель определил частную цель человеческой
деятельности как актуальную цель,, то она находит свое
оправдание и смысл лишь в соотношении с такой
«окончательной целью», как сам человек. Но ведь и всеобщие
по содержанию цели: благо, счастье и т. д. в той же
самой мере имеют смысл не как благо и счастье сами
по себе, но как благо и счастье человека, т. е. как цели
человека и для человека. Именно человек оказывается
здесь в конечном счете «тем, ради чего». И именно о
человеке мы не могли бы сказать «ради чего» он сам.
Т. е. отношение «ради чего» здесь говорит лишь о том,
что подлинной окончательной целью может быть лишь
сам человек.
Кроме того, всякая частная цель человеческой
деятельности определяется не только внешним отношением,
не только соотношением с какой-то более общей целью.
Она имеет всегда свой конкретный предмет. Этот
предмет не обязательно дан в готовом виде в реальном
ми-ре. Но по крайней мере элементы его содержания
являются элементами реального бытия. Содержание
такой цели складывается в формах идеального из
представлений о вполне реальных предметах. Такие цели
определяются не только социально обусловленными
потребностями человека, его нуждой, но и исторически
обусловленными реальными возможностями его
деятельности.
Что же касается цели, понятой в аристотелевском
потенциальном смысле, то она остается целью лишь в
абстрактном смысле, лишь логической формой и не
получает конкретного определения в качестве цели
деятельности. Определение такого понятия в качестве цели
деятельности, т. е. в качестве «актуальной цели»,
потребовало бы определения ее границ, ее предмета. Но в
таком случае эта цель была бы лишена своей главной
характеристики. Поэтому мы можем говорить о таких
понятиях, как об абстрактных целях. В каждом
отдельном случае содержание нашей деятельности не
исчерпывает содержания таких предельно общих
понятий. Но этого содержания не исчерпывает и весь про^
цесс целеполагающей деятельности человека в целом,
42

потому что «добро», «благо», «счастье», даже просто
«сносные» или «нормальные» условия существования не
есть фиксирование характеристики бытия. Они имеют
конкретно-исторический характер и конкретное
социальное содержание и смысл.
Кроме того, помимо формального соотнесения с
более общей целью, цель деятельности человека получает
всегда и свое содержательное определение через
определение своего предмета, подобно тому как цель
строительства здания определяется не только осознанием
потребности в этом здании и его назначением, но и
находит соответствующее выражение в формах и
размерах, в планировке и размещении. Определение такой
цели существенным образом зависит и от сложившихся
способов и возможностей строительства, наличия
материальных ресурсов, техники и т. д. В определение такой
Дели входит, таким образом,' вполне объективное
содержание. Бесконечная же цель: благо, добро и т. д., т. е.
абстрактные цели-стремления, цели-идеалы, не получают
такого определения.
Поэтому, когда мы говорим о целях человека, мы
|Ьлжны иметь в виду два отличных друг от друга
понятия: конкретную цель деятельности и
только отношение к цели-идеалу, но и конкретную
деятельность. Такая цель соотносится не только с
предметом желания, но и с предметом непосредственной
деятельности. Конкретные цели человек реализует,
абстрактных — достигает, точнее может приближаться
к их достижению, реализуя свои конкретные и частные
цели.

Глава вторая
ЦЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ
ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
1. Субъективная цель
Мы должны рассмотреть здесь предпосылки
цели человеческой деятельности, ее объективные
основания, если таковые имеются. Конечно, можно было бы
остановиться и на том, чтобы определить цель как «не
из мира взятую», как «чистую идею», • т. е. положить
основания цели в суб^ьект или мышление как таковое,
можно было бы предположить, что такая цель не
только лежит в основании своего предмета и определяет
его бытие, но и целиком предшествует реальной
действительности вообще. Однако при этом предположении
мы по существу утрачиваем возможность понять, каким
образом такая цель может соответствовать
действительности, чтобы быть реализованной в ней. Здесь мы
сталкиваемся с непреодолимой трудностью, если, конечно,
не рассматриваем при этом саму действительность в
целом как порождение чистой идеи, как объективацию
некоторой лежащей над действительностью цели. И хотя
последний способ решения проблемы как будто
избавляет нас сначала от многих трудностей логического и
гносеологического порядка, в дальнейшем ok
встречается со столькими реально неразрешимыми проблемами,
что вряд ли может быть принят без достаточных на то
оснований.
Дело заключается вовсе не в том, что вместе с
таким предположением мы должны были бы занять
недвусмысленно идеалистическую позицию. Если бы это
44

предположение и эта позиция соответствовали
действительности, в этом не было бы ничего плохого. Больше
того, в этом случае наша жизнь была бы много
приятнее и легче. Человек не просто усилием своей мысли
производил бы все то, в чем он может нуждаться, тем
же самым усилием мысли он мог бы ликвидировать
саму эту нужду и довольствоваться мыслью как
таковой. Он был бы в этих условиях существом вполне
идеальным. Но тогда он перестал бы быть физическим
существом. Он перестал бы быть таковым и в прямом
физическом смысле. Поскольку же этого все-таки нет,
поскольку человек пока еще остается существом вполне
реальным и должен жить в этом физическом мире, в
мире борьбы и нужды, лишений и труда, мы не можем
принять точки зрения идеализма.
Но тогда мы должны понять мышление вообще, и,
в частности, цели человеческой деятельности не как
чистую идеальность, но каким-то иным способом. Мы
должны поискать таких оснований идеального (целей
и мышления вообще), которые бы позволили понять то
и другое как этому реальному миру принадлежащее и
соответствующее содержание. Мы должны ппнят^ пель
не как нечто субъективно мыслимое как таковое, но как
субъективное, которое является не чем иным, как
особенной формой осознания объективного^
В этой связи можно заметить, что традиционное
понимание цели как субъективной в общем-то исходит не
столько из ее собственного содержания и смысла,
сколько является результатом такого, понимания
отношения субъективного и объективного вообще, при
котором эти определения берутся как абстрактные
противоположности, которые лишь извне противостоят друг
другу, принадлежа двум принципиально различным
мирам. На самом же деле — и это особенно заметно в
целях человеческой деятельности — отношение
субъективного4 и объективного обнаруживает отнюдь не одну
ТОЛЬКО такую внешнюю npnTHRnnnnrwrnnnai ^Л»г> пред-
полягярт более глубокие связи, которые включают в
свое содержание не только противоположность этих.
определении »" » nnp^Dnouunrff pffnn 141ммптрнчт ~
определенного рода тождество1. И если мы вообще по-
1 Отношение субъекта и объекта глубоко и на высоком
философском уровне рассматривается В. А. Лекторским. Его книжку
45

пытаемся сформулировать наше понимание
объективного, мы не сможем не обратить внимание на то
фундаментально важное обстоятельство, что мы фактически
мыслим объективное лишь в том содержании, которое
принадлежит субъекту, которое есть содержание
нашего мышления. Мы вообще принципиально ничего не
могли бы сказать о нем такого, что не было бы нашей
мыслью и нашим знанием. Но тут столь же
фундаментально важным оказывается и обратное отношение, а
именно: в содержании нашего мышления, в нашем
знании, в субъекте точно так же нет и не может быть
ничего такого, что не было бы знанием объекта, что не
принадлежало бы объективности.
Поэтому, когда мы определяем цель деятельности
как субъективную, это может означать только то, что
эта цель есть цель некоторого субъекта. Но цель всегда
есть цель некоторого субъекта. И поскольку еще никому
не удалось показать обратного, вполне в силе остается
задача определить, каково же ее отношение к
объективности? Иначе говоря, определение цели как
субъективной само по себе не придает ей какого-то особенного,
более конкретного смысла. И когда мы определяем ее
отношение к объекту, она оказывается-в конечном счете
столь же субъективной, сколь и объективной.
Если мы определили цель как субъективную и не
идем дальше этого определения, мы вряд ли вообще
сумеем понять смысл цели. Если мы исходим при этом
из представления о простой противоположности
субъективного и объективного, то по отношению к такой цели
«объективная цель» должна быть понята или как
некоторого рода «цель бытия», «цель природы», т. е. не цель
человеческой деятельности, а сверхприродная цель,
цель божества. Или мы должны, как это делает,
например, В. Вундт, понять «объективную цель» как цель
достигнутую, как «выполненную цель», как цель,
«перешедшую» в результате реализации в некоторое
объективное существование.
Нетрудно заметить, что в первом случае мы
получаем религиозно-телеологическую точку зрения, в какие
бы одежды эта точка зрения ни рядилась. Здесь фило-
(«Проблема субъекта и объекта в классической и современной
буржуазной философии», М., «Высшая школа», 1965) можно
рекомендовать как одно из лучших исследований этой проблемы.
46

софская и мировоззренческая, да и логическая также,
проблематика цели если не снимается совсем, то во
всяком случае предстает перед нами в упрощенно
прямолинейном виде. Во втором случае мы получаем уже
не цель как таковую, но некоторый наличный предмет
или состояние, которые, хотя и существовали во время
реализации в чьем-то представлении в форме цели, в
результате реализации уже не являются целью в
собственном смысле. И тогда, если наша цель только
субъективна, мы не имеем и объективной цели в строгом
смысле этих определений.
Рассматривая цель как субъективную в смысле
простой внешней противоположности объективному, мы,
таким образом, утрачиваем и объективную цель.
Поэтому совершенно неопределенным оказывается
происхождение и смысл субъективной цели человека. Столь
же неопределенным оказывается и то, откуда такая
цель черпает свое содержание? Как и каким образом
она может все-таки соответствовать объективности,
чтобы быть реализованной в ней?
Понимание цели как только субъективной
оказывается, таким образом, не столь уж простым, как это
обычно представляется на первый взгляд. Это
понимание встречается с достаточно серьезными
затруднениями логического и теоретико-познавательного
характера. И если кажется вполне естественным определить
цель как субъективную, поскольку она всегда есть цель
некоторого субъекта, то такое определение было бы
правильным только в том случае, если при этом само
субъективное удалось определить таким образом,
который бы не исключал вполне определенного
объективного смысла и содержания. Другими словами, если под
субъективностью цели понять лишь то, что она
является мыслимым содержанием, то мы сможем понять это
содержание только в том случае, когда сумеем увидеть
его объективные предпосылки и источники, которые
лишь в сознании человека приобретают субъективную
форму цели. И если цель действительно всегда есть
цель некоторого субъекта: человека, социальной группы,
общественного класса, политической партии и т. д., то
это вовсе не значит, что она только субъективна.
Являясь целью субъекта, она имеет на деле вполне
определенное объективное содержание и вполне опреде-
47

" Именно на эти объективные предпосылки обращал
преимущественное внимание домарксистский
материализм, который вполне определенно усматривал их в
нужде, в потребностях человека, в его влечениях и
страстях. Именно на них указывал Спиноза, объясняя
смысл целей человеческой деятельности. На
потребности, лежащие в основе определения цели, вполне
определенно и недвусмысленно обращал внимание и
Фейербах, который более полно проанализировал
собственно философскую, мировоззренческую
проблематику цели и показал гносеологические основы
идеализма в понимании цели и целесообразности
человеческой деятельности и ее продуктов.
В этой связи Фейербах писал, что источником
идеализма и религии является, во-первых, отвлечение
понятия от его реального предмета и превращение этого
понятия в самостоятельную, независимую от реального
бытия сущность, и, во-вторых, превращение этой
сущности в божество или свойство божества. Вместе с тем
Фейербах показал, что в практической деятельности
человека цель, понятие и сущность на самом деле
предшествуют реальной действительности вещей1. Именно
1 Фейербах пишет: «Человек создает вещи, существующие вне
его, им предшествовала в человеке мысль о них, набросок,
понятие, в их основе лежит намерение, цель. Если человек стро,ит дом,
то он имеет в голове идею, образ, согласно которому он строит,
который он осуществляет, превращает или переводит в камень и
дерево, находящееся вне его, и при этом он имеет также цель;
он строит себе дом для жилья или беседку, или фабричное здание;
короче говоря, он строит себе дом для той или другой цели.
И эта цель определяет идею дома, которую я набрасываю в моей
голове: ибо дом для данной цели я мыслю себе иным, чем дом для
другой цели. Вообще, человек есть существо, действующее согласно
известным целям; он ничего не делает без цели. Но цель есть,
вообще говоря, не ^что иное, как волевое представление —
представление, которое не должно остаться представлением или мыслью
и которое я поэтому реализую, то есть осуществляю при
посредстве инструментов своего тела. Короче говоря, человек создает бели
не из своего духа, то, во всяком случае, при помощи своего духа,
если не из своих мыслей, то, во всяком случае, при помощи своих
48

поэтому целесообразная деятельность, в которой
человек исходит как бы из независимого от реального бытия
понятия, из цели, которую он формулирует прежде, чем
осуществить ее в реальной действительности, может
быть одним из серьезных оснований идеализма. Но она
может быть таким основанием лишь в том случае, когда
она получает недостаточно строгую интерпретацию,
когда мы не прослеживаем дальнейших источников и
предпосылок понятия, сущности и цели.
Понимание дригтрИТ?п*-цпгг> гуптшрццд ру^рктнв-
_но_го и объективного в цели и целеполагающей
деятельности человека пглпждрртгя ртттр и трм что на.
протяжении всего развития философии цель трактовалась
ИДеаЛИЗМОМ ТОЛЬКО Как нез^иигимяд ™* pganuunrn (лил.
'1ин «субъективная целы». Такая цель рассматривалась
как «свооодное» от внешней необходимости понятие,
которое целиком предшествует реальной
действительности вещей. Такая цель обычно рассматривается как
наиболее полное и убедительное опровержение
материализма.
Материализм же прошлого, поскольку он вообще
говорил о цели — а о ней он говорил не так-то уж
много — целиком отвергал телеологию, а с ней вместе
часто и цель как таковую. Большей же частью он
пытался дать цели и целевой деятельности
механистически причинную интерпретацию и не обращал
внимания на тот факт, что в целесообразности человеческой
деятельности и ее продуктов находит свое выражение
какая-то иная форма причинности, отличная от
«механизма природы», и что поэтому между «механизмом»
природы и целесообразностью человеческой
деятельности могут существовать и другие формы причинных
отношений, которые вовсе не обязательно должны
укладываться в простую схему: причина — действие. Менее
мыслей и согласно им, вещи, которые именно поэтому даже
внешним образом имеют на себе печать намеренности, планомерности,
целесообразности. Но человек мыслит обо всем по себе; он
переносит поэтому представление о своих собственных созданиях на
создания или действия природы; он рассматривает мир как жилой
дом, мастерскую, часы, короче говоря, как продукт человеческого
мастерства. Так как он не различает продукты природы и продукты
мастерства, в лучшем случае различает их только как
разновидности, то он предполагает как причину их человеческое, ставящее себе
цели, мыслящее существо» (Л. Фейербах. Избр. философ,
произв., т. II. М., 1955, стр. 629).
49

жесткую позицию занимал в этом вопросе Бэкон, хотя,
отмечая, что понятие цели противоречит науке,
поскольку не относится к человеческой деятельности, он
все-таки исключал исследование цели из научной
задачи.
Вообще материалисты XVII века и в менее жесткой
форме также и материалисты XVIII века
рассматривали внешнюю необходимость как нечто безмерно
могущественное и абсолютно несоизмеримое с
ничтожностью человеческих сил. Поэтому они не видели
возможности свободной человеческой деятельности,
усматривали в ее основании одно давление внешних
обстоятельств. В этом отношении одним из наиболее уязвимых
мест в системе идей домарксистского материализма как
раз и явилось то, что природная необходимость,
которой будто бы целиком определяются цели человеческой
деятельности, не обнаруживает в исторически
обозримые сроки заметных изменений, тогда как в те же
самые сроки деятельность людей, цели этой
деятельности, ее результаты претерпевают заметные изменения.
Вообще в философии, предшествовавшей немецкому
классическому идеализму, диалектико-логическое
решение проблемы цели было только намечено. Точно так
же было лишь намечено решение проблемы субъекта и
объекта, свободы и необходимости человеческой
деятельности. Как позднее писал Гегель, здесь проблемы
субъекта и объекта, необходимости и свободы,
причинности и телеологии, как и многие другие, ставились в
форме «или—или», ставились упрощенно, в виде
взаимоисключающих противоположностей. Вместо этого
«или» Гегель предложил поставить «и». Рассматривая,
например, соотношение свободы и необходимости
деятельности человека, он показал, что человек испытывает
воздействие внешней природы, зависит от нее в своих
целях и в этом смысле не свободен. Но он не только
ставит цели, но и реализует их. Он заставляет природу
служить своим целям. В своей деятельности он против
природы «выставляет вместо себя» орудие, инструмент
и воздействует на природу силами самой же природы.
Именно на этом пути он обретает свободу, которая в
действительности оказывается не отрицанием
необходимости природы, не ее опровержением, но познанием
необходимости и деятельностью на основе этого знания.
50

Деятельность человека, его труд, орудия этого
труда, средства, с помощью которых человек добивается
реализации своих целей, — все это для Гегеля есть
поэтому нечто неизмеримо более высокое и важное, чем
сами цели его деятельности. «Плуг почтеннее, чем те
непосредственные наслаждения, которые
подготовляются им и служат целями. Орудие сохраняется, между
тем как непосредственные наслаждения проходят и за:
бываются. В своих орудиях человек обладает властью
над внешней природой, тогда как в своих целях он
скорее подчинен ей». Эта мысль Гегеля получила, как
известно, высокую оценку Ленина К
2. Реальное содержание цели
На основе материалистически
переработанной диалектической теории Гегеля марксизму удалось
дать принципиально новое решение проблемы
человеческой деятельности, проблемы необходимости и
свободы, цели и целесообразности.. Марксизм показал, что
в основе деятельности человека, а стало быть и в
основании его целей, лежит не одно давление внешних
обстоятельств, отнюдь не природа как таковая, но
изменение природы человеком 2. Силам природы, как пока-
1 См.: В. И. Ленин. Философские тетради, т. 38, стр. 181.
2 «Как естествознание, так и философия, — писал Энгельс, —
до'сих пор совершенно пренебрегали исследованием влияния
деятельности человека на его мышление. Они знают, с одной стороны,
только природу, а с другой — только мысль. Но существеннейшей
и ближайшей основой человеческого мышления является как раз
изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и
разум человека развивался соответственно тому, как человек
научался изменять природу. Поэтому натуралистическое понимание
истории — как оно встречается, например, в той или другой мере
у Дрейпера и других естествоиспытателей, стоящих на той точке
зрения, что только природа действует на человека и что только
природные условия определяют повсюду его историческое развитие,—
страдает'односторонностью и забывает, что и человек воздействует
обратно на природу, изменяет ее, создает себе новые условия
существования: От «природы» Германии, какой она была в эпоху
переселения в нее германцев, осталось чертовски мало.
Поверхность земли, климат, растительность, животный мир, даже самих
люди бесконечно изменились, и все это благодаря человеческой
деятельности, между тем как изменения, происшедшие за это
время в природе Германии без человеческого содействия, ничтожно
малы». (Ф. Эн г е л ь с. Диалектика природы. Соч., т. 20, стр.
545—546).
51

зал марксизм, человек сам противостоит как сила
природы. Он не только испытывает воздействие извне, но и
сам действует вовне, взаимодействует с природой.
Именно в этом взаимодействии человек не только изменяет
действительность и овладевает ей, но и сам изменяется,
формируется как человек1.
Диалектическому материализму удалось, далее,
показать, что в этом взаимодействии человеку
противостоят не столько силы природы, необходимость природы
самой по себе, сколько силы необходимости,
порожденной самим процессом человеческой материальной
предметно-практической деятельности, силы социально
обусловленной необходимости, которыми детерминированы
сознание человека, его мышление, его воля, его труд,
его цели и которые сами в свою очередь
детерминированы его собственной деятельностью, являются
продуктом деятельности человека, ее необходимым
результатом. Поэтому для понимания целей деятельности
человека, их действительного источника и смысла
необходимо обратиться к исследованию самого процесса целе-
1 «Практическое созидание предметного мира, переработка
неорганической природы есть, — пишет Маркс, — самоутверждение
человека как сознательного родового существа, т. е. такого
существа, которое относится к роду как к своей собственной сущности,
или к самому себе как к родовому существу. Животное, правда,
тоже производит. Оно строит себе гнездо или жилище, как это
делают пчела и бобр, муравей и т. д. Но животное производит лишь
то, в чем непосредственно нуждается оно само или его детеныш;
оно производит односторонне, тогда как человек производит
универсально;- оно производит лишь под властью непосредственной
физической потребности, между тем как человек производит, даже
будучи свободен от физической потребности, и в истинном смысле
слова только тогда и производит, когда он свободен от нее;
животное производит только самое себя, тогда как человек воспроизводит
всю природу; продукт животного непосредственным образом связан
с его физическим организмом, тогда как человек свободно
противостоит своему продукту. Животное формирует материю только
сообразно мерке и потребности того вида, к которому оно
принадлежит, тогда как человек умеет производить по меркам любого вида
и всюду он умеет прилагать к предмету соответствующую мерку;
в силу этого человек формирует материю также и по законам
красоты.
Поэтому именно в переработке предметного мира человек
впервые действительно утверждает себя как родовое существо. Это
производство есть его деятельная родовая жизнь. Благодаря этому
производству природа оказывается его (человека) произведением
и его действительностью» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Из
ранних произведений. М., 1956, стр. 565—566).
52

1 В «Капитале» Маркс пишет, что «труд есть прежде всего
процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в
котором человек своей собственной деятельностью опосредует,
регулирует и контролирует обмен веществ между собой и
природой. Веществу природы он сам противостоит как сила природы.
Для того, чтобы присвоить себе вещество природы в форме,
пригодной для его собственной жизни, он приводит в движение
принадлежащие его телу естественные силы: руки и ноги, голову и
пальцы. Воздействуя посредством этого движения на внешнюю
природу и изменяя ее, он в то же время изменяет и собственную
природу. Он развивает дремлющие в ней силы и подчиняет игру этих
сил своей собственной власти. Мы не будем рассматривать здесь
первых животнообразных инстинктивных форм труда. Состояние
общества, когда рабочий выступает на товарном рынке как
продавец своей собственной рабочей силы, и то уходящее в глубь
первобытных времен состояние, когда человеческий труд еще не
освободился от своей примитивной формы, инстинктивной формы,
разделено огромным интервалом. Мы предполагаем труд в такой
форме, в • которой он составляет исключительное достояние
человека. Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и
пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых
людей — архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей
пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить
ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове. В конце
процесса труда получается результат, который уже в начале этого
процесса имелся в представлении человека, т. е. идеально. Человек
не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано
природой, он осуществляет вместе с тем и свою сознательную цель,
которая как закон определяет способ и характер его действий и
которой он должен подчинить свою волю» (К. Маркс.
Капитал, т. I. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 188—189).
53

«Процесс труда, как мы изобразили его в простых
и абстрактных моментах,.— пишет Маркс, — ееть
целесообразная деятельность для создания потребительных
стоимостей, присвоение данного природой для
человеческих потребностей, всеобщее условие обмена веществ
между человеком и природой, вечное естественное
условие человеческой жизни, и потому он не зависим от
какой бы то ни было формы этой жизни, а напротив,
одинаково общ всем ее общественным формам» 1.
Следует обратить внимание, однако, на то, что
Маркс рассматривает труд как ттрлргппбряянуш пря-
тельность, исходным моментом которой является
заранее поставленная цель, в гпптиртгтрыц г уптп^ц и
осуществляется этот труп- При этом в конце процесса
труда, пишет Маркс, «получается результат, который
уже в начале этого процесса имелся в представлении
человека, т. е. идеально. Человек не только изменяет
форму того, что дано природой; в том, что дано
природой, он осуществляет вместе с тем и свою
сознательную цель, которая как закон определяет способ и
характер его действий и которой он должен подчинить
свою волю» 2.
В процессе работы над «Капиталом» Маркс не раз
возвращался к проблеме цели и целеполагания, к
исследованию реальных оснований цели человеческой
деятельности. Во «Введении» к экономическим рукописям
1857—1858 гг. он анализирует производственный
процесс в связи с процессом потребления и при этом
рассматривает и цель. «Если ясно, — пишет он, — что
производство представляет потреблению предмет в его
внешней форме, то точно так же ясно, что потребление
полагает предмет производства идеально, как
внутренний образ, как потребность, как побуждение и как
цель. Оно создает предметы производства в их еще
субъективной форме» 3.
В этом отношении цель деятельности в одном из
своих существенных определений как раз и оказывается
осознанием потребности, осознанием противоречия
человека и его предметного мира, осознанием недостаточ-
1 К. М а р к с. Капитал, т. I. Соч., т. 23, стр. 195.
2 Там же, стр. 189.
3 К. Маркс. Введение (из экономических рукописей 1857—
1858 гг.). Соч., т. 12, стр. 717—718.
54

ности действительности как таковой. Вполне естествен-
но, что как такое осознание она включает в сипе гплер^.
жание не столько знание того, что есть, сколгькп пплягя*.
НИе ТОГО что пплукип Актт^ Umphhh ПОЭТОМУ В СВОеМ
другом определении она становится предпосылкой
предстоящей деятельности, побуждением и потому одним из
оснований деятельности, направленной на разрешение
противоречия, на устранение недостаточности
действительности.
Являясь полаганием того, что должно быть, являясь
в значительной мере негативным отражением
действительности, она тем самым является своеобразным и
особенным— а как особенное, достаточно конкретным и
строгим — осознанием того, что есть, что есть на деле,
а не в одном только мышлении. В этом смысле цель
деятельности представляет собой с точки зрения
полагающего цель человека некоторое «более
положительное» содержание, чем содержание действительности, как
она есть сама по себе.
Выступая не только как своего рода знание и
осознание действительности, но и как нужда и осознание
этой нужды, цель поэтому никогда не есть
непосредственное и простое отражение действительности как
таковой. Пня ррть отражение человеческой
действительности, действительности в ее человеческом содержании
и осмыслении. Тем самым она есть не что иное, как
своеобразная оценка этой действительности, оценка ее
противоречий, ее недостаточности с точки зрения
человека. В этом смысле цель, отрицая действительность
как таковую, ее недостаточность, оказывается на деле
утверждением положительного содержания
человеческого идеала. Она утверждает то положительное
содержание, которое как раз и сообщает данной цели и
данной целевой деятельности их подлинный смысл и
включает их в общее движение человеческой культуры.
Общий характер собственно человеческого
отношения к миру выражается здесь как раз в том, что в
понятие цели включается не только некоторое
положительное знание сущего, как это характерно для понятий
положительной науки, но и содержание негативное цо
отношению к той действительности, которая не
удовлетворяет человека и потому подлежит преобразованию.
Именно поэтому цель и включает- в свое содержание
" . 55

созидательную задачу преобразования
действительности. Но тем самым и в самой цели, как в такой задаче,
просвечивает и ее внутренняя негативность,
отрицательность не только во вне, по отношению к той
действительности, которая явилась внешней основой
определения цели, но и изнутри, по отношению к самой себе,
как только к мысли, как только )а должному, а не
сущему и не действительному. Это определяется тем, что
цель оказывается не столько отражением
действительности, сколько полаганием новой действительности.
Именно поэтому цель и приобретает характер
практической задачи. Как такая задача, она направлена на
устранение предпосылок цели, устранение такого
положения вещей, которое определило цель, а тем самым
и на устранение самой этой цели как таковой.
Ее положительное содержание предстает перед
нами, таким образом, не только как некоторое
«отрицательное» и только, т. е. не только как нужда,
осознание и отрицание этой нужды, но и как
побуждение и потребность удовлетворить эту потребность, т. е.
как непосредственно положительная задача, как
мыслимое представление ,о результате деятельности,
направленной на изменение сущего, на создание такого
предмета или состояния, которые бы удовлетворили
потребность, определившую цель, и устранили и эту
нужду и это побуждение. Поэтому цель деятельности
включает в свое содержание также и осознание того, что для
ее реализации еще необходима реальная деятельность.
От абстрактной цели-стремления она отличается как
раз тем, что она не есть некоторый предел, не есть
некоторый идеал, к которому можно только стремиться,
постоянно к нему приближаясь. В отличие от
абстрактной цели она включает в свое содержание
представление о конечном и конкретном предмете деятельности.
Поэтому цель деятельности в какой-то момент
перестает быть целью как таковой. Она «переходит» в
результате реализации в наличный предмет или состояние.
Сам результат реализации такой цели дает в руки чело-
|века какой-то реальный предмет, который можно
потребить или употребить, который восполняет недостаточ-
\ ность бытия и тем -самым как бы приближает человека
; к достижению цели-идеала. Однако этим результатом
| никогда не завершается процесс деятельности, потому
i 56

что вместе с этим результатом человек обретает иную
действительность, иные возможности.
Снимая породившие цель противоречия и устраняя
предпосылки данной цели, представляя собой как бы
некоторый предел в движении цели, реализация цели
тем самым вызывает к жизни новые противоречия,
новые потребности и новые цели, а с ними вместе и
необходимость в новых актах деятельности. И тогда
отдельный акт реализации цели должен быть понят не как
акт изолированный и единичный, а как необходимый
элемент и одновременно некоторое конечное звено в
анализе единого процесса разумной, полагающей цели
и реализующей их деятельности.
И если с точки зрения предпосылок человеческой
деятельности цель должна быть определена как идеаль-
57
итак, субъективная цель человеческой деятельности
в своем соотношении с объективностью оказывается не
чем иным, как отрицанием непосредственной
объективности данного, отрицанием самой непосредственной
действительности и данности как таковой. Как такое
отрицание, она оказывается предпосылкой
деятельности, направленной на изменение действительности, на
восполнение недостаточности бытия. Но цель, как мы
отмечали, «отрицательна и внутри себя», представляет
собой некоторую положительную практическую задачу,
которая включает в свое содержание устранение самой
цели как только мыслимого содержания. В этом
смысле цель является особенной формой специфически
человеческого, рефлексивного отношения к
действительности. И поэтому ее объективное содержание выступает
как опосредствованное мышлением. Оно оказывается не

столько отражением, сколько полаганием
действительности. В ее содержании сущее как таковое
трансформировано и приобрело характер должного.
Как видно, цель деятельности выступает по
отношению к действительности в довольно сложной системе
отношений. Она не только имеет в качестве своего
источника содержание вполне реальных предметов и
отношений, она не только определена вполне реальными
потребностями, но и предполагает реальную
деятельность, предполагает процесс реализации. Поэтому
объективно она определяется как реальная цель. Но она
является идеализацией этих реальных отношений,
которые в рефлектирующей и негативирующей деятельности
мышления выкристаллизовываются в формах
идеального. В этом смысле она определена как идеальная цель.
И как таковая она есть не просто некоторого рода идея,
но такая идея, которая должна реализоваться в
действительность. Ее идеальное и -реальное определения
сливаются в единое содержание и цель выступает как
особого рода практическая идея, которая есть и знание
действительности и действительного предмета и знание
того, что она есть всего лишь мысль и потому
побуждение и потребность сообщить своему предмету действи«
тельность в действительном мире, а не в одном только
мире этого знания, не в одном только мире идей.
В этом смысле цель является такого рода
идеальным, которое выходит из границ идеальности и
является своеобразной ступенью и необходимым моментом
возвращения в реальное, является такого рода идеей,
в которой непосредственные идеальность и реальность
как бы «поменялись местами» и идеальное выступает
как основание, почва и «.причина» реального.
Однако это «возвращение в реальное» и определение
идеального как «причины» входит в содержание цели
лишь как побуждение и потребность. Оно
осуществляется не самой по себе целью, но лишь реальной
практической деятельностью человека. Эта деятельность
является тем непременным условием реализации цели,
без которой нет и реальной цели как таковой. Сама же
по себе цель остается лишь субъективным
долженствованием, лишь мыслимым ^содержанием, лишь идеальной
формой, не более, поскольку она не «переходит» в цель
деятельности, т. е. не соединяется с трудом, направлен-
58

ным на ее реализацию. Будучи лишь мыслью, идеей,
цель не есть и не может быть реальной силой или
реальной причиной, способной произвести реальное
действие. Она есть закон реализующей деятельности
человека и как такой закон лежит' в основание этой
деятельности, но она сама по себе не есть ни эта
деятельность, ни какая-либо другая реальная сила.
Именно поэтому человек для реализации своих
целей должен обратиться к труду, к реальной
деятельности, которая как раз и есть та действительная сила,
которой переводится предмет деятельности из формы
субъективного долженствования, из идеальной формы
цели в реальную форму результата деятельности. Лишь
в соединении с трудом цель может быть реальной в
собственном смысле. Именно здесь она соединяется со
всем тем, что необходимо для ее реализации: с
материалом труда, с орудиями этого труда, со всем тем,
что выступает по отношению к ней как средство ее
реализации. И только в соединении со средством она
оказывается не одной. только субъективностью и
идеальностью, но и реальной целью, а как реальное —
объективной целью деятельности.
Без такого единства позитивного знания, знания
-действительности и негативного отношения к этой
действительности, единства отражения действительности и
полагания новой действительности, единства сущего
и должного, субъективного и объективного мы не имеем
цели в собственном смысле. Цель, понятая как нечто
положительное и объективное, реальное и сущее, уже
не есть цель. Это всего лишь некоторое наличное
состояние. Цель, понятая только как нечто субъективное
и отрицательное, как идеальное и лишь должное, есть
самое большее форма, еще не наполненная
содержанием.
Конечно, конкретная цель деятельности человека
вряд ли может быть чем-то появляющимся вдруг, без
определенных предпосылок. Всякая цель, прежде чем
стать конкретной, проходит, необходимый путь
определения. И далеко не всякое стремление человека, далеко
не всякое его пожелание получает определение цели.
Это происходит в тех случаях, когда для определения
цели еще нет реальных условий, когда действительность
еще не представила средств определения цели. Но
59

тогда мы не имеем и самой цели. Цель как таковая —
цель деятельности — возможна лишь постольку,
поскольку определились ее предпосылки, поскольку
созрели возможности ее реализации. И именно по мере
созревания этих условий и возможностей и происходит
определение цели, 'происходит переход от
неопределенного стремления к конкретной цели деятельности. Этот
переход может быть достаточно длительным, однако
сама постановка цели в общем-то говорит о том, что
условия ее реализации вызревают и реализация цели
становится возможной.
3. Продуктивно-творческий характер
целеполагания
Мы отмечали, что прежде всего цель
выступает -как «то, ради чего», как своего рода идеальный
образ некоторого пр^м^тя тютрпбттгпт, с одной стороны,
и предмета деятельности, г пругг>й- В этом
смысле она может быть представлением предмета, уже
создававшегося человеком ранее. Воспроизведение такого
предмета было бы целесообразной деятельностью, для
которой характерно повторение уже осуществленного
по крайней мере однажды акта деятельности,
реализовавшей цель. Здесь соотношение цели — представления
о результате деятельности — с ее действительным
результатом является как будто заранее известным.
Такое отношение в основном характерно для более или
менее установившегося технологического процесса,
который осуществляется по заранее проверенной и
полностью определенной программе. Поэтому такое
соотношение цели и результата можно было бы обозначить
Как ЭК^трнгивнпр, и.пн ррпропуц-тмрцпР птнптирнн^ Мы
имеем здесь цель лишь в количественном отношении,
поскольку еще не удовлетворена потребность, ее
определившая. В качественном же отношении мы по сути
дела уже не имеем цели как таковой, поскольку она уже
реализована и остается лишь повторить нужное число
раз уже осуществленный процесс.
Исследование человеческой деятельности и с этой
стороны помогло бы раскрыть количественный рост дея-
60

тельности, ее производительный характер, но не ее
созидательно-творческий характер. По сути^дела
качественное своеобразие, а вместе с ним и развитие
деятельности здесь вуалируются. Цель, взятая в этом
смысле, могла-бы быть определена как цель,
репродуцирующая свой предмет. Примеров подобного отношения
цели и результата современное массовое производство
дает более, чем достаточно. И мы могли бы показать,
как именно это массовое производство, а с ним и
массовое потребление, массовое образование и культура —
его необходимые следствия — скрывают и сковывают
творческий характер человеческой деятельности и
губительно сказываются на формировании творческих
способностей человека. Представляя собой повторение,
повторение и еще раз повторение уже известного, уже
виденного, произведенного и еще раз произведенного
человеком действия, уже созданного и еще раз
созданного предмета, массовое производство, в силу самого
своего характера действительно утрачивает в
значительнейшей мере собственно человеческое содержание.
Оно приобретает монотонно механический характер,
монотонно механическое содержание.
Однако оно утрачивает свой собственно человеческий
характер только там и постольку, где и поскольку
становится возможным простое воспроизведение действий.
И в этом-то как раз и заключается иная тенденция, тен-
дения высвобождения человека от нетворческих
машинно-механических функций. И если массовое
производство в целом низводит предметы производства и
потребления (питания, одежды, жилища и т. д.), а вслед за
ними и сами потребности человека до уровня
абстрактной всеобщности и одинаковости, т. е. той же самой
Монотонности, при которой и сам предмет, и человек
как таковой лишаются своей особенности и
приобретают характер той же самой абстрактной общности,
одинаковости и всякости, если массовое производство
превращает, таким образом, реальное в своеобразную
Универсалию и абстракцию, то, тем не менее, именно
оно создает возможность, с одной стороны,
максимально удовлетворить потребности значительных групп
населения, а с другой — возложить на машину, автомат
и агрегат собственно механический процесс, а подлинно
человеческие творчески созидательные функции — на
61

освобожденного массовым машинным производством
человека *•
В этом смысле исследование целеполагающего
характера человеческой деятельности предполагает
исследование ее собственно человеческого содержания и ее
собственно человеческих характеристик, которые в
значительной мере скрадываются массовым характером
современного промышленного производства и.
современным разделением труда. Однако и массовое
производство, и разделение труда сами по себе не снимают
проблемы цели как таковой, цели как идеального образа
предмета еще не создавшегося, еще не существующего
в действительности. Поэтому ясно, что само наличие
нетворческого, репродуктивного в отношении цели и
результата на деле может лишь указывать на то, что
необходимо существует цель и другого рода: такая цель,
отношение которой к результату деятельности не
является заранее определенным. Другими словами, само
экстенсивное и нетворческое в человеческой
деятельности предполагает как свое непременное условие и
предпосылку творческую цель, такую цель, которая была бы
образом, предмета, еще не создававшегося ранее, была
бы целью не просто репродуцирующей, уже известный
предмет, но производящей предмет принципиально
новый. И если первого рода цель по существу остается
целью лишь в количественном отношении, поскольку
,она еще не есть «выполненная цель», поскольку еще не
удовлетворены определившие ее потребности и
необходимы новые и новые повторения производственной
деятельности, то в качественном отношении она выполнена
1 Многие авторы отмечают в настоящее время, что в
обществах, основой хозяйствования которых становится государственно-
монополистический капитализм, эта тенденция приобретает нередко
чудовищно искаженные формы. Олицетворенный в бюрократе и
бюрократической иерархии капитал, испытывая страх перед
будущим, перед наукой и научно-техническим и
культурно-гуманистическим прогрессом, которые делают все более узкой сферу
приложения бюрократически-волюнтаристической деятельности и
непременным условием, как и необходимым результатом развития которых
является всемерная демократизация общества, тоже' возлагает свои
надежды на машину, которая, однако, заменила бы на этот раз не
механический труд рабочего или конторского служащего, а труд
интеллигента, ученого и художника, естественное недоверие к
которому, как к своему антиподу, страх перед которым бюрократия
не может не испытывать (см., например, Е. Г н е д и н.
Бюрократия двадцатого века. «Новый мир», 1966, № 3).
62

и, следовательно, уже не есть цель в собственном
смысле.
Такое деление целей выглядит как будто достаточно
просто и естественно. Не просто лишь то, что и цель,
репродуцирующая предмет и продуцирующая его цель,
совсем не обязательно являются двумя разными
целями. Не просто стало быть то, что то и другое
представляют собой, по сути дела, момент всякой вообще цели
деятельности. Их отношение есть отношение
внутренних характеристик одной и той же цели деятельности.
Поэтому, если мы сделали такое различение и не
показали действительного смысла и соотношения этих*
характеристик, мы вряд ли сумеем понять смысл целевой
деятельности. И если понимание цели первого рода как
будто и не столь сложно, то понимание второго, вне его
единства с первым, столкнулось бы с достаточно
серьезными трудностями и сделало бы столь же трудным
понимание цели первого рода, цели, репродуцирующей
свой предмет.
В действительности же продуцирующее и
репродуцирующее в человеческой деятельности являются
абстрактными характеристиками. Если взять эти
характеристики по отдельности, то цель, продуцирующая свой
предмет, должна быть понята как нечто целиком
предшествующее цели репродуцирующей, как чистое бес-
предпосылочное творчество. Однако в действительности
вряд ли дело обстоит именно так.
Если нам известно, как создается некоторый
предмет, например электростанция, если мы испытываем
потребность в электроэнергии и располагаем
необходимым минимумом возможностей и опыта строительства
подобного рода сооружений, мы вырабатываем проект
строительства, который представляет собой не что иное,
как конкретную цель нашей деятельности, т. е.
достаточно четко сформулированный план работы,
необходимой для создания электростанции. В этом проекте
учитывается — как более общая цель — назначение данной
электростанции, а также конкретные пути и способы,
которыми данная цель реализуется. Здесь, таким
образом, намечается некоторая совокупность средств,
необходимых для реализации цели. Этот проект
определяется, как видно, потребностью в электроэнергии,
местными экономико-географическими условиями, наличны-
63

ми техническими возможностями, в которые входят и
уже, имеющийся производственный опыт, материальные
средства и т. д. Решение всех этих задач и определяет
цель в качестве конкретной цели деятельности. Как
видно, здесь осуществляется вполне определенное
движение от абстрактной цели к конкретной. Сначала
цель является лишь побуждением и потребностью
удовлетворить потребность в энергии. Такая цель
определяется извне и остается пока еще неопределенной со
стороны возможностей деятельности, неопределенной в
качестве цели деятельности в конкретном смысле.
Определение же конкретной цели останавливается перед
некоторой совокупностью возможных решений, каждое из
которых представляет собой вариант определения цели,
но еще не саму эту цель.
Сопоставление различных возможностей, выбор
какой-то одной из них является следующей ступенью
определения цели. Так, в районах с богатыми
гидроэнергетическими ресурсами наиболее целесообразным
может быть строительство гидроэлектростанции. В других
случаях — тепловой, атомной и т. д. в зависимости от
тех или иных условий. В результате такого выбора
какой-то одной, оптимальной возможности
вырабатывается проект строительства данной электростанции. Этот
проект и становится, конкретной целью деятельности,
а само строительство целесообразной деятельностью,
которая определяется целью, материалом труда,
средствами труда, результатом труда.
Чтобы избежать некоторой двусмысленности, здесь
необходимо заметить, что такой проект является целью
и соотносится со средством и результатом только в
данном отношении. Сама эта деятельность по
реализации цели распадается на ряд все более и более частных
задач и целей: строительство отдельных сооружений,
установка агрегатов, монтаж аппаратуры и т. д. вплоть
до элементарнейших трудовых операций, которые точно
так же могут быть разложены на свои частные цели,
средства и результаты. Этот же процесс должен быть
продолжен и в другом направлении, поскольку сама
цель строительства, электростанция необходимо опреде-
. ляется как средство какой-то более общей цели.
Короче говоря, мы можем в довольно широких пределах
передвигаться при исследовании целеполагающей дея-
64

тельности человека и в том, и в другом направлении и
рассматривать эту деятельность в виде целевых
зависимостей, в виде своего рода цепочек, конечные звенья
которых «переходят» один в другой. Результат
деятельности одного звена являлся целью предшествовавшей
деятельности. Он же является средством новой цели в
следующем звене деятельности и т. д. как в ту, так и в
другую сторону. Каждое же отдельное звено имеет
свои достаточно строго фиксированные моменты: цель,
средство и результат, и в каждом звене деятельность
человека является целесообразной не только, вообще,
но и в данном конкретном отношении. Она определяется
как самим материалом труда,- так и целью, средством
и результатом этого труда. При этом, если материалом
труда цель определяется непосредственно, то
средством труда, как и результатом труда, она
определяется несколько более сложным образом.
Вообще говоря, средство и результат труда
включаются в определение цели деятельности двояким
способом. Во-первых, они включаются в это определение
в виде непосредственных средств реализации и
непосредственных результатов прошлого труда, в виде
созданных прошлым трудом средств, в виде орудий и
инструментов, в виде созданного прошлым трудом опыта
производственной деятельности. Во-вторых, они
включаются в определение данной цели и в виде
основанного на опыте прошлой деятельности представления
или предположения о результатах данной деятельности,
т. е. в виде некоторой идеи. Это представление исходит
из знания результатов прошлого труда. Но оно есть не
что иное, как основанное на этом знании
предположение именно о результатах данного труда. В этом
смысле опыт прошлой деятельности необходимо включается
в представление о результатах предстоящей
деятельности и является одной из определенностей цели
деятельности.
В результате этого создается впечатление, что мы
имеем и здесь как будто только экстенсивное
отношение цели и результата, как будто простое повторение
прошлого опыта в новом акте деятельности. В качестве
цели деятельности здесь выступает в общем-то
известный, в прошлом акте деятельности достигнутый
результат. На деле, однако, мы не просто повторяем прошлый
3-1870 65

опыт деятельности, как бы значителен и успешен он ни
был, но необходимо включаем в него более или менее
значительные элементы принципиально нового
содержания. Это определяется как всегда новым материалом
деятельности, новыми потребностями и новыми
возможностями деятельности, так и всегда новыми условиями,
в которых она протекает. Все эти потребности,
возможности и условия всякий раз проходят через призму уже
имеющегося «в данный момент» опыта деятельности
и включаются в определение новой цели не только в
качестве положительного опыта, но и в виде отрицания
какой-то его части, в ,виде потребности изменить ка-
" кие-то элементы этого опыта. Это отрицание
обусловлено как новыми возможностями деятельности и
новыми потребностями, а следовательно, и новыми
масштабами деятельности, так и знанием действительных
результатов прошлой деятельности. Поэтому более или
менее сознательно сформулированная цель
деятельности не может быть прямым и непосредственным
повторением прежнего опыта деятельности. Она включает
в свое содержание не только представление о результа-
. те деятельности как таковом, но основанное на
осознании прошлого опыта представление о результатах
измененной деятельности. Без такого отношения цели и
результата мы вряд ли имеем цель в собственном
смысле.
Поэтому то, что можно назвать целью в
собственном смысле, то, что не есть еще реализованное и
выполненное, не просто включает в свое содержание более
или менее значительные элементы творчества, но всегда
есть творчество по преимуществу. Нетворческое
содержание цели, то, что есть повторение уже
реализованного, не есть ее собственное содержание. Оцо включается
в определение цели как уже имеющееся в
действительности и лишь необходимое для реализации цели, т. е.
как средство. Это содержание, как всякое вообще
средство, входит в определение цели, позволяет ее
конкретизировать, но не составляет ее собственного
содержания, не принадлежит тому, что есть сама цель.
Так, когда Циолковский поставил задачу
межпланетных сообщений в виде более или менее конкретной
цели, т. е. когда он одновременно определил и средство
реализации этой цели, элементы этого определения бы-
66

ли налицо в виде опыта пиротехники, воздухоплавания
и авиации того времени. Однако эти элементы вошли в
определение новой цели не в виде непосредственного
положительного опыта, но в форме отрицания как их
собственного содержания, так и их собственных
возможностей. Они вошли в определение новой цели
существенным образом в преобразованном виде. В столь же
преобразованном виде вообще проступает в целях дея-
' тельности все то, что входит в их определение. И если
в случае с электростанцией, заводом или машиной не
столь уже трудно проследить потребности,
определившие ту или другую цель, то в целом ряде других целей
проследить эти потребности бывает не так-то уж легко.
Конечно, в наше время легко было бы сказать, что
потребностями, определившими поставленную Циолковским
цель, были потребности науки. Однако во времена
Циолковского говорить о подобных потребностях вряд ли было
бы возможно. Более того, в то время, в том числе и с
точки зрения науки того времени, эта цель могла быть
квалифицирована и квалифицировалась в действительности
как фантазия, как мечта, не более. Поэтому можно
предположить, что сама потребность в определении той или
иной цели выступает скорее в виде такого же отрицания
наличного положения вещей, как и другие
определенности целей. Цель выступает как отрицание практики и
потребностей своего времени и определяется не только
непосредственными потребностями, возможностями и
нуждой, но также отрицанием и наличных возможностей,
наличных потребностей и наличной нужды, отрицанием
самой наличной действительности как таковой.
Поэтому вряд ли такая цель может быть творческой
или нетворческой по отдельности, в чистом виде. Даже
массовое производство, повторяя и еще раз повторяя
уже сделанное, оказывается созиданием нового,
поскольку создает новые условия бытия, новую
действительность. Что же касается самой цели как таковой,
то она одновременно включает в свое содержание и
прошлый опыт деятельности и непосредственные
результаты прошлой деятельности, и отрицание опыта
прошлой деятельности и ее результатов, и представление о
результатах измененной деятельности. Она включает в
свое содержание, таким образом, не непосредственный
опыт и не непосредственные потребности, но то и дру-
3* ' 67

roe в идеализованном, преобразованном мыслью виде,
в виде «снятых» опыта, потребностей и возможностей.
Поэтому мы сможем понять цель лишь в том случае,
если сумеем увидеть продуцирующее и
репродуцирующее в деятельности человека в их единстве и
нераздельности, если сумеем соотнести первое с
характеристиками собственно цели, а второе — с характеристиками
средств ее определения, без которых мы не имеем и
самой цели.
Но тогда необходим дальнейший вывод,
существенно важный для понимания цели и целевой
деятельности. Этот вывод состоит в том, что действительное
определение* цели не есть один. только мыслительный
процесс, не есть процесс только логического
определения цели 1. Само логическое определение цели, ее
конкретизация есть следствие, которое предполагает в
качестве своего основания процесс реального
определения, т. е. предполагает в качестве основания реальную
целевую деятельность, процесс реализации цели. И
дело состоит отнюдь не в том, что процесс определения
цели является «отражением» процесса реализации
других целей. Дело заключается в том, что процесс
логического определения цели и следует за процессом
непосредственной реализации и предшествует этому
процессу. В реализации всякой отдельной цели логическое
определение предшествует непосредственной
реализации, является полаганием еще не осуществленного
процесса. Оно как бы возвышается над реальным
процессом, выступая как «го логическое основание.
В этом смысле цель есть такое понятие, которое
существует до своего предмета, которое предшествует
этому предмету как идеальное его основание и как
закон реализующей его деятельности. Отсюда, в
частности, и возникают идеалистические иллюзии "о том, что
1 Здесь и далее под «логическим определением цели» мы имеем
в виду не формально-логическую операцию определения понятия.
Это определение является логическим в широком смысле, т. е.
представляет собой всю ту совокупность духовной деятельности,
которой осуществляется переход от неопределенного стремления,
абстрактного пожелания, побуждения и т. д. к выработке
конкретной цели деятельности. По сути дела здесь осмысливаются пути,
намечаются способы предстоящей деятельности, определяются
необходимые средства реализации, намечается все то, без чего реали-
зяция цели невозможна.
68

цели человека «не из мира взяты», что идеальное, хотя
бы в форме цели, предшествует реальной
действительности вещей. На самом же деле цель никогда не есть
отражение какого-то одного данного процесса деятель-
ности. Она есть мысль, понятие, всеобщее. Она
включает в свое содержание все существенно общее и
необходимое предшествующей целевой деятельности.
Поэтому цель и не может быть понята как продукт
отдельного изолированного акта мыслительной деятельности.
Как всеобщее, она есть продукт всего процесса
человеческой целеполагающей деятельности. И только в
качестве такого продукта, в качестве всеобщности, она
является также и «отражением» данного особенного
акта деятельности и предшествует этому акту,
предшествует реальной и как реальное — особенной
деятельности.
В заключение здесь можно еще раз подчеркнуть, что
цель деятельности определяется объективно, хотя и
сохраняет свою субъективную форму. Она есть особая
форма идеального и как таковая должна быть
определена как адеальный образ предмета деятельности.
В развитых формах деятельности человека такая цель,
может формулироваться и как научно обоснованная
идея осознанной потребности более или менее
значительных социальных групп, общественных классов. Чем
более полно она выражает эти интересы и потребности,
тем более она объединяет вокруг себя людей, законом
деятельности которых она становится. Такие цели
превращаются из целей, поставленных отдельными лицами,
в цели общественных групп, а эти последние в цели
отдельных людей.

Глава треть я
СРЕДСТВО.
ОТНОШЕНИЕ ЦЕЛИ И СРЕДСТВА
1. Общее определение средства .
Цель человеческой деятельности определяется
путем соотнесения со средством реализации. Без этого
соотнесения.со средством цель не является целью
деятельности и представляет собой не более, чем
абстрактное стремление, неопределенный идеал, к которому
можно стремиться, которого можно желать, но не
реализовать. Поскольку же цель не «переходит» в
предмет деятельности, поскольку она не соединяется со
средством реализации, она не является и не может
быть конкретной целью деятельности.
Конкретная цель является таковой лишь в
соотношении со средством и только по отношению к средству.
Вполне естественно, что и такая цель первоначально
представляет собой лишь абстрактное пожелание. Но
это пожелание «определяется» соотнесением со
средством и в результате этого определения формулируется
как цель деятельности. Именно с тйкой целью человек
соотносит каждый шаг своей деятельности. Это как раз
та самая цель человека, которая, по мысли Маркса,
«как закон определяет способы и характер его действий
и которой он должен подчинить свою волю» 1.
В связи с этим в настоящей главе будет
рассмотрено отношение цели и средства. Здесь будет показано
существенное различие в отношении цели к средству и
» К. М а р к с. Капитал, т. I. Соч., т. 23, стр. 189.
70

средства к цели. Т. е. отношение цели и средства будет
рассмотрено как в форме мыслительных операций
соотнесения цели и средства, в форме логического
отношения, так и в той форме, которая характерна для
непосредственной деятельности человека.
Прежде всего мы должны обратить здесь внимание
на то, что понятие средства, достаточно наглядно
выступающее в тех случаях, когда рассматриваются
отдельные и частные средства тех или других деятельно-
стей, совершенно не рассматривается в форме
логически всеобщей, в форме средства как такового. Обычно
средство берется в виде частных средств производства,
потребления, обмена, обращения и т. д. в политической
экономии, в подобного же рода частных формах средств
самых различных областей деятельности, но не в той
логически всеобщей форме, в которой оно должно бы
рассматриваться при исследовании человеческой
деятельности вообще.
Когда средство берется в формах средств
производства, потребления, обращения, обмена и т. д. в
политической экономии; в форме средств связи, транспорта,
в форме различных средств тех или других частных
деятельностей, то очевидно, что средства во всех
подобного рода случаях оказываются всего лишь частными
формами средств частной деятельности. Эти частные
формы средства в каждом отдельном случае представ-
ляют собой средство, но не являются никогда таковым
непосредственно. Они являются лишь
специализированными средствами тех или других специальных целей.
Как частные формы средств частных деятельностей,
такие средства характеризуют прежде всего ту цель,
средствами которой они являются. Особенности таких
средств выражают особенности соответствующих им
целей. Каждое из них не столько выражает собственные
черты средства, которые вуалируются особенностями
целей, сколько черты и особенности тех целей,
средствами которых они являются. В этом отношении
всякое частное средство частной деятельности достаточно
полно характеризует соответствующую ему цель и в
неизмеримо меньшей степени обнаруживает свое
собственное лицо.
Так, мы легко представляем себе, что такое
электровоз или самолет, дилижанс или космическая ракета как
71

средства транспорта. Нам достаточно указать здесь ту
©бщую цель, которой эти средства служат, и
отличительные особенности, которые определяются тем, как
именно, каким способом служит этой общей цели
данное средство. Несколько труднее было бы определить,
что же представляют собой все такого рода предметы
сами по себе, в>не отношения к определенной цели.
И все-таки все такого рода частные формы средств
различных деятельностей, средства самых
разнообразных целей в каком-то, по крайней мере одном,
отношении, в каком-то, по крайней мере одном, определении
представляют собой средство вообще. В качестве
средства все они объединены, как видно, тем, что
применяются ради какой-то цели. Но в этом отношении с целью
они выступают не столько в своем собственном
содержании, не столько в своем собственном движении и
собственной жизни, сколько лишь в той связи, которая
соединяет их с целями, которым они служат и по
отношению к которым они как раз и определяются как
средства. Иначе говоря, в качестве средства
фигурируют всякий раз не сами по себе предметы, вещи,
инструменты, орудия, действия и т. д., взятые объективно, но
лишь в качестве предметов, способных, служить той или
другой цели, в качестве предметов, необходимых для
ее реализации.
В этом смысле предмет вообще может быть
определен как средство лишь постольку, поскольку этот
предмет служит цели, поскольку он определен быть
средством некоторой цели. Но он определяется как средство
лишь в том случае, когда берется именно в таком
отношении к цели. Вне этого отношения предмет не
получает определения средства.
Это свойство средства, которое, однако, не есть
свойство самого по себе предмета, — его способность
служить цели — как раз и обнаруживает наиболее
существенный момент в отношении цели и средства.
Иначе говоря, средство всегда есть средство той или другой
цели. Отношение к цели, причем вполне определенное
служебное отношение, является существеннейшим
отношением предмета, определенного как средство.
Однако сама по себе каждая из этих частных форм
средства, т. е. все эти предметы, взятые сами по себе,
безотносительно к цели никогда не является средством
72

как таковым, не является самой этой «служебностью»,
существующей только ради какой-то цели. Она всегда
есть нечто необходимым образом большее и потому не
столь нейтрально относится к цели, как это может
показаться на первый взгляд. Как средство всегда
берется какой-то реальный предмет, который обладает
самостоятельной жизнью, существует помимо того, чтобы
служить цели. Поэтому отношение цели и средства на
деле оказывается не таким-то уже простым. Оно
оказывается тем более непростым, что специализированное™
средств, развитых форм человеческой деятельности,
«конкретность» этих средств скорее скрадывает
подлинные черты отношения их к цели. В развитых формах
человеческой деятельности эти собственные черты
средства скрадываются тем более, чем более развитым
является то или другое средство. Чем более специальным
оно становится, тем более его собственное предметное
содержание как бы сливается с содержанием самой
цели и тем менее в нем сохраняются его* собственные
черты. Эта собственная, вне отношения к цели, жизнь
предмета как бы утрачивается в определении средства
и уходит куда-то на второй план, рассматривается
большей частью как -нечто совершенно несущественное и
случайное.
Поэтому становится все более, «очевидным», что
средство есть «определенность объекта через цель» и
все менее очевидным, что и сама цель есть такая же,
если не ещё большая, определенность «через средствр».
Действительное отношение цели и средства
закрывается частным отношением и предстает перед нами в
довольно искаженном виде. Дело выглядит так, что цели
человека как будто полностью господствуют над
средствами реализации этих целей и что, стало быть,
человек господствует над вещами. В действительности же
сами эти вещи в неизмеримо большей степени
господствуют над человеком, господствуя над его целями. И их
бессловесное господство бывает тем более
могущественным, чем меньше о нем знают. Вещи молчат, и
отношение цели человека к средствам ее реализации, к вещам
в каждом отдельном случае предстает перед нами лишь
своими внешними сторонами. Оно выглядит как
свободный выбор того или другого средства, иногда — как
произвол в выборе средств. Отношение цели и средства
73

как бы утрачивает свой необходимый характер и
предстает перед нами как отношение свободы или произвола
в рыборе средства.
Выделение всеобщего в средстве и необходимого в
отношении цели и средства представляет собой
поэтому достаточно сложную задачу.
Для решения этой задачи чрезвычайно важным
является анализ средства, представленный в «Капитале»,
диалектика которого, по мысли Ленина, является
частным случаем, конкретным применением
материалистической диалектики к отдельной науке. Важность этого
анализа определяется тем, что в «Капитале»
рассматривается по сути дела наиболее общая форма
средства — средство труда, т. е. форма, наиболее близкая по
своему содержанию к логической всеобщности понятия
средства.
Мы уже отмечали, что Маркс рассматривает в
«Капитале» процесс производства в целом, всеобщие
моменты труда, одинаково общие для всякой вообще
человеческой деятельности, независимо от конкретной
ступени социально-исторического развития. Он
выделяет при этом следующие вещественные моменты труда:
сам труд, предмет и средство труда. При этом
средство труда Маркс определяет как «вещь или комплекс
вещей, которые человек помещает между собой и
предметом труда и которые служат для него в качестве
проводника его воздействий на этот предмет».
Одновременно Маркс соотносит средство с целью и отмечает,
что человек «пользуется механическими, физическими,
химическими свойствами вещей для того, чтобы в
соответствии со своей целью применить их как орудия
своего воздействия на другие вещи» 1.
Следовало бы обратить внимание на то прежде
всего, что средство труда, как всякое вообще средство,
соотносится с целью, в данном случае с самим.трудом,
который и выступает как цель по отношению к
данному средству труда. Это отношение к цели является, как
мы видели, специфическим отношением для всякого
предмета, играющего роль средства. Предмет, взятый
объективно, безотносительно к человеческой
деятельности и к цели" этой деятельности, не получает
определения средства. Но он остается таким предметом не толь-
1 К. Маркс. Капитал, т. I. Соч., т. 23, стр. 190—191.
74

ко до тех пор, пока человек не определил его как
средство, пока он не применил его для того, чтобы в
соответствии со своей целью воздействовать на другие
предметы. Он остается таковым, являясь средством. Он,
собственно, и может служить средством лишь постольку,
поскольку он является таким предметом.
Маркс отмечает далее и особенности, отличающие
средство труда от других вещественных компонентов
труда. Он пишет, что средство труда есть предмет,
которым человек в своей деятельности овладевает
непосредственно и которым он воздействует на другие
предметы. Это непосредственное владение' средством в
данном трудовом акте отличает средство труда от
материала этого труда, которым человек овладевает, лишь
воздействуя на него средством. Вместе с тем
непосредственное владение средством труда в каждом данном
трудовом акте отнюдь не означает, что v средство труда
есть предмет, которым человек вообще владеет
непосредственно. Даже примитивное каменное рубило
носит на себе следы целенаправленной обработки и
является продуктом соответствующего труда.
Непосредственное владение средством, т. е. предметом,
примененным в качестве проводника воздействия человека на
материал труда, специфично лишь для данного,
изолированно взятого акта деятельности. Для процесса
труда в целом вся совокупность средств-предметов,
средств-орудий труда, средств-инструментов и т. д., т. е.
вся совокупность средств вообще необходимо должна
производиться специально для данного конкретного
процесса или для совокупности аналогичных процессов
деятельности. В этом смысле средство труда всегда есть
необходимый продукт предшествующего труда, в кото:
рых данный предмет выступает - не только в
определении средства, но и в других целевых определениях.
Для того чтобы непосредственно владеть средством
труда и воздействовать 'им на материал данного
труда в отдельном трудовом акте, человек должен сначала
изготовить это средство в предшествующих актах
деятельности и с помощью других средств труда. Он
должен сначала овладеть этим средством. И это овладение
средством есть самостоятельный трудовой процесс,
каждый акт которого может быть разложен на свои
особые цели, средства и результаты.
75

Надо обратить также внимание и на то
обстоятельство, что Маркс рассматривает в «Капитале» средство
как вещественный компонент трудового акта. Но
средство есть не только вещь, орудие, инструмент.
Средством является в одном из определений и сама
целесообразная деятельность человека, направленная на
реализацию той или другой цели, поскольку и для самой этой
деятельности всегда существует свое особое «то, ради
чего» она осуществляется. В виде средства в
действительности выступают и такие 'невещественные
компоненты труда, как навыки и умения человека, опыт'той или
другой деятельности. Как всякое другое средство, они
не только являются результатом предшествующего
процесса труда, но в целом ряде случаев специально, в
соответствии с заранее определенной целью,
формируются именно такими и для того, чтобы служить той или
другой цели.
Таким образом, под определение средства попадает
и сам труд человека. Он выступает как необходимый
элемент средства. При этом, как и всякое другое
средство более или менее развитой деятельности, труд
человека, взятый как оредство, выступает всякий раз как
необходимый продукт всей совокупности
предшествующей трудовой деятельности человека. Эта особенность
труда проявляется не только в деятельности каждого
отдельного человека. Она является необходимым
способом осуществления всего процесса
предметно-практической деятельности людей, всего процесса жизни.
Непосредственное владение средством труда и
воздействие средством труда на материал труда в данном
акте деятельности осуществляется человеком в более
или менее развитых формах деятельности лишь
постольку, поскольку данное средство в предшествующей
деятельности человека выступало и как продукт, и как
предмет особого труда, поскольку оно выступало и как
цель. Следовательно, для того чтобы непосредственно
* владеть средством труда в процессе данного труда, им
нужно заранее овладеть. В процессе же труда в целом
владение средством не является непосредственным ни
для средства-инструмента, ни для средства-труда
человека. Непосредственное владение средством в процессе
данного труда есть естественный и необходимый
результат всего процесса целеполагающей деятельности че-
76

ловека. Эта мысль достаточно ясно читается в «Капитале».
Вместе с тем Маркс обращает внимание на тот факт,
что только одна земля как таковая выступает по
отношению к процессу труда человека не только как
некоторая первоначальная кладовая его пищи, но и как
своего рода первоначальный арсенал средства его
труда. «Она доставляет ему, — пишет Маркс, — например,
камень, которым он пользуется для того, чтобы метать,
тереть, давить, резать и т. д.» '. В этом смысле земля
также становится средством труда, хотя, как отмечает
Маркс дальше, это ее функционирование в качестве
средства в полной мере, как, например, в земледелии,
предполагает достаточно высокое развитие рабочей си-
' лы и специальных средств обработки.
Важно заметить здесь, что всякий более или менее
развитый процесс производства вообще нуждается в
заранее подготовленных средствах труда. «Когда одна
потребительная стоимость, — пишет Маркс, — в виде
продукта выходит из процесса труда, в него входят в
качестве средств производства другие потребительные
стоимости, продукты предшествующих процессов
труда. Одна и та же потребительная стоимость, являясь
продуктом одного труда, служит' средством
производства для другого труда»2.
Не представляет особенного труда заметить, что
Маркс по существу рассматривает здесь экономическое
отношение, которое является в рассматриваемой нами
связи частным случаем целевого отношения. При этом*
данное экономическое отношение рассматривается так,
что целевые отношения выделяются в нем достаточно
отчетливо. Когда одна потребительная стоимость
выходит из процесса труда в виде готового продукта, она
обнаруживает не только целую совокупность
экономических отношений, но и совокупность отношений
целевых, присущих данной вещи, "Ханной потребительной
стоимости как продукту целеполагающей деятельности
человека.
Эта потребительная стоимость предполагает до
самого трудового акта такое представление о ней в
сознании человека, которое является идеальным основа-
1 К. М а р к с. Капитал^ т. I. Соч., т. 23, стр. 190.
2 Т а м же, стр. 192.
77

нием его деятельности, тем законом, которому человек
подчиняет свою волю и свои действия. Эта
потребительная стоимость, таким образом, предшествует самой
деятельности в субъективной форме цели этой
деятельности. Только в соответствии с этой целью труд,
направленный на создание данной потребительной стоимости,
становится осмысленным и целесообразным, собственно
человеческим трудом. Та же самая потребительная
стоимость, взятая в субъективной форме цели и
соединенная с трудом человека, со средствами этого труда,
выступает в самом трудовом процессе как предмет
данного труда. В качестве же продукта целевой
деятельности она является не чем иным, как завершенным
предметом груда, «выполненной целью», короче говоря,
результатом целевой деятельности.
Этот предмет есть, таким образом, не просто
«потребительная стоимость», не просто «продукт»
некоторого труда, он есть еще и «выполненная цель»
человека, есть «объективация» его цели. Реальность этого
предмета не является поэтому непосредственной
реальностью, реальностью лежащего у дороги камня или
растущего в лесу дерева. Реальность предмета, который
выступает как потребительная стоимость в отношениях
экономических, обнаруживает себя как реальность
идеализированная, как реальность, профильтрованная через
мышление и труд в данном трудовом акте и через труд
и мышление в трудовой деятельности в целом К
Наконец, в отношении к дальнейшему процессу
труда, к дальнейшему процессу целеполагающей
деятельности эта же потребительная стоимость становится
прежде всего средством какой-то новой цели. Она
делается таким средством независимо от своей телесной
формы и специфического способа и характера
потребления. Она является средством уже постольку,
поскольку она есть «потребительная стоимость», поскольку она
есть некоторое благо и служит для чего-то, для какой-
то цели. И как всякая вообще «потребительная»
стоимость она точно так же «обречена на изнашивание»,
обречена на то, чтобы служить для чего-то, служить
вне ее лежащей цели. И эта обреченность есть
обреченность всякого средства вообще, всякого предмета, ко-
1 См.: Э. В. Ильенков. Идеальное, Философская
энциклопедия, т. 2. М., 1962, стр. 219—227.
78

торый не есть «то, ради чего», но есть предмет, служащий
ради чего-то. Это отношение «ради чего» и показывает
всегда, что там, где оно есть, есть отношение цели и
средства.
Таким образом, во ©сяком продукте целеполагаю-
щей деятельности за материальной, вещественной и
телесной формой более или менее отчетливо просвечивает
целая совокупность идеальных, прежде всего целевых,
отношений. Поэтому этот продукт предстает перед
нами не просто как продукт телесно-механического труда,
но как продукт осмысленного труда, как продукт
собственно человеческой деятельности. Материальная
форма этого продукта оказывается как бы
производной от его идеальной формы. Одновременно его
идеальная форма оказывается той сущностью, которая
позволяет наиболее полно выявить не что иное, как
материальную форму предмета, без которой мы не имеем ни
самого этого предмета как такового, ни определения
этого предмета как средства и результата
целесообразной деятельности.
Целевые отношения достаточно отчетливо
просвечивают во всяком вообще продукте деятельности человека
уже постольку, поскольку его материальная форма
определена идеальной формой, выступает как форма
осмысленной деятельности человека, осуществленной в
предмете; Поэтому продукт цельполагающей
деятельности оказывается не просто предметом как таковым, но
также и опредмеченной мыслью. Однако этот предмет
является «реализованной целью» только в этом
отношении, а его идеальная форма оказывается лишь
подчиненной тому, чтобы выявить его собственное
содержание, которое и позволяет определить предмет как
средство, как то, что служит цели.
2. Понятие средства
Сказанное Марксом в «Капитале» о средстве
является очень важным и должно быть самым
тщательным образом учтено. Однако здесь необходимо заметить
также, что представленный в «Капитале» анализ
средства имеет прямое отношение к средству труда,
которое является однгй из наиболее общих форм средства,
79

но не исчерпывает содержания средства, взятого в
логически всеобщей форме.
Дело в том, что средство труда выступает как
таковое только по отношению к данному труду, по
отношению к данному процессу деятельности. В других
отношениях оно выступает4 и как некоторый предмет вообще,
инструмент или действие, которые сами по себе не
являются средством. Кроме того, все то, что определяется
как средство данного труда в акте данной деятельности,
т. е. в рамках одной из фаз трудового процесса, в
других фазах этого процесса получает, как мы видели, иное
определение. Средство данного труда необходимо
является продуктом и результатом предшествующего
труда и, следовательно, в свое время было и целью
этого предшествующего труда и т. д. Однако в данном
отношении и сам труд, который выступает как цель
по отношению к средству труда, в равной мере
оказывается средством для создания каких-то
потребительных стоимостей, каких-то благ и, стало быть, средством
по отношению к общей цели этого труда.
В такое отношение средства к цели в деятельности
человека и посредством этой деятельности вступают
не только вещи или комплексы вещей, не только
материальные предметы, но в одинаковой мере и всякие
вообще предметы и действия, поскольку они направлены
на отличный от них самих предмет. В качестве средства
выступают поэтому и силы природы, поскольку человек
заставляет их служить своим целям. В качестве
средства выступает и сам труд человека, как материальный,
так в равной мере и духовный, поскольку этот труд
имеет какое-то свое «то, ради чего», поскольку и он
направлен на отличный от него самого предмет. Иначе
говоря, труд человека определяется как средство во
всех тех случаях, когда он имеет смысл и ценность не
сам по себе, не в своем внутреннем содержании, но
приобретает этот смысл в соотнесении с какой-то внешней
для него целью и ценностью, которая представляется
как более высокая.
Средством являются, следовательно, не только вещи
или комплексы вещей, не только орудия труда,
материалы и инструменты, не только природа со всем
разнообразием ее форм, не только силы природы как
таковой, но и силы самого человека, а в определенных исто-
80

рических условиях и сам человек в виде «труда
человека».
Больше того, в условиях отчуждения труд человека
и сам человек оказываются не более, чем средством.
И как всякое вообще средство, как всякое более или
менее развитое средство труда, средство производства
и т. д., он подвергается здесь более или менее
значительной предварительной обработке, прежде чем
вступить в производственный процесс. Такая «обработка»
собственно и осуществляется путем специального
образования. При этом как стоимость всякого вообще
средства стоимость данного «средства» также определяется
количеством затраченного на его производство и
обработку труда. И как всякое другое средство, данное
«средство» не только должно заплатить своим собственным
трудом в качестве средства стоимость затраченного на
его производство и обработку труда и все издержки
данного рода производства, но также и дать какой-то
прибавочный продукт, «прибавочную стоимость».
Эта обработка, или подготовка, вовсе не
обязательно совпадает с общим образованием, которое
неизмеримо более широко по своим задачам и целям !.
Критерием специальной подготовки является внешний
экономический критерий. Здесь подход к предмету
сугубо утилитарен. Такая обработка 'имеет целью
подготовить специалиста-профессионала. Целью же
образования и воспитания в их подлинном смысле является
формирование человеческой личности, по отношению к
которой критерии внешней целесообразности абсолютно
неприменимы. И если в первом случае обычно исходят
из того, какого специалиста требует современный
научно-технический прогресс и. современное экономическое
развитие, то во втором — ставится задача воспитать
личность, которая призвана определить своей
сознательной деятельностью нужные человеку направление и
характер и технического прогресса, и экономического
развития как таковых.
В этом отношении особенно характерно, что в
обществах, где господствует отчуждение, т. е. в обществах
эксплуатации, частной собственности и принуждения,
1 См.: Г. С. Батищев. Воспитание и образование (по
К. Марксу и Ф. Энгельсу) в «Новых исследованиях в
педагогических науках>, вып. VI. М., 1966.
81

особенно тех обществах, основой бытия которых
становится государственно-монополистический способ
производства, антагонистические отношения классов
выражаются прежде всего в том, что человек во всей его
жизнедеятельности определяется внешними и чуждыми
для него целями. Действительными господствующими
целями такого общества, далеко не всегда, однако,
совпадающими с целями, прокламируемыми
идеологически, здесь являются цели экономически и политически
господствующих классов. В то же время
эксплуатируемые классы и группы общества определяются всеми
институтами данного общества, а также и
господствующими идеологическими формами, целями-идеалами
лишь как средство реализации чуждых трудящимся, а
часто и .просто враждебных им -целей.
Итак, не только сами по себе вещи или комплексы
вещей, не только предметы и инструменты как таковые
определяются как средство. Как средство определяется
и труд человека, а значит, и сам человек, поскольку
«труд отдельно от человека» является столь же ложной
абстракцией, .как и «человек отдельно от труда». Как
средство определяются и разнообразнейшие предметы и
силы природы.
В этом смысле понятие средства предстает перед
нами как предельно широкое. Содержание этого понятия
безгранично расширяется по мере того, как человек
включает все новые и новые предметы внешнего мира
в сферу своей целеполагающей деятельности. Предмет
этого понятия растет вместе с ростом могущества
человеческих сил и с возрастанием сферы приложения
этих сил.
Тем не менее средство никогда не выступает
непосредственно в виде средства вообще, средства как
такового. Оно всегда является некоторым особенным
предметом, некоторым инструментом или устройством,
некоторым особенным трудом. И поэтому, когда мы
осмысливаем процесс целеполагающей деятельности
человека и соотносим цель со средством, мы соотносим
с ней не средство в виде какого-то реального предмета,
примененного нами для реализации той или другой цели,
а средство вообще; средство в его абстрактно всеобщем
виде. В то же время в непосредственном акте целевой
деятельности, в реальном определении цели, т. е. в про-
82

цессе ее реализации, средство принимает участие не в
форме абстрактного средства, но в качестве
конкретного предмета, инструмента, действия и т. д., которые
определены как средства некоторой цели и которые
используются для реализации этой цели.
Как в производственной деятельности людей
абстрактный труд всегда выступает в формах конкретного
труда и никогда не выступает реально в форме
абстрактного труда как такового, так и в деятельности чело-_
века вообще, рассматриваемой с точки зрения целепола-
гания, средство выступает всегда в частных и телесных
формах конкретных средств и никогда не выступает в
виде средства вообще. И точно так же как исследование
абстрактного трдоа с необходимостью приводит к
определению понятия стоимости, так и исследование
реальной целеполагающей деятельности с той же самой
необходимостью приводит к определению понятия
средства как такового, которое в свою очередь позволяет на
новой основе исследовать многие весьма существенные
и не всегда достаточно строго интерпретированные
особенности реальной целеполагающей деятельности
людей.
Поэтому мы и предлагаем здесь на время отвлечься
от конечных телесных форм средств, применяемых
человеком для реализации его целей, и определить как
средство все то, что необходимо для реализации цели,
все то, что, по выражению Гегеля, «служит цели» и
имеет смысл именно в этой связи. В таком понимании
средство есть не что иное, как «определенность
объекта через цель». В качестве же такой определенности оно
есть абстракция. Мы получаем абстрактно-логическую
категорию. Самое интересное, однако, состоит в том,
что и реальное отношение человека к предмету, взятому
как средство, есть отношение к абстракции. Это —
отнюдь не отношение к реальному предмету, который
существует независимо от цели и целевой деятельности.
В качестве же реального предмета, лишь логически
определенного нами как средство, он не есть абстракция
и уж конечно не как абстракция относится к цели.
В реальной деятельности человека средство ведет себя
не как абстракция, а как реальный предмет. И потому
отношение цели и средства оказывается на деле далеко
не простым и не однозначным отношением.
83

Когда мы говорим, что средство есть все то, что
необходимо для реализации цели, то это совершенно не
означает, что предмет или действие, которые являются
средствами реализации цели, не обладают
.самоопределением, не обладают собственным движением и жизнью.
Средство отнюдь не есть некая дремлющая сила,
которая пробуждается только для того, чтобы «послужить»
цели. В роли средства выступают реальные предметы и
реальные действия человека, и сила, которая служит
цели, — их реальная сила. И если средство как таковое,
средство, определенное через цель, является
абстракцией, является не более, чем особого рода понятием, в
котором фиксируются логически всеобщие
характеристики предмета, то сам" реальный предмет,
определенный как средство, всегда есть некоторый особенный
предмет. Этот предмет потому, собственно, и выполняет
свою функцию — служить цели, что он не есть
абстракция, потому, что он есть некоторая реальная сила.
Только в качестве такой реальной силы предмет и
может быть определен как средство. Но сам по себе этот
предмет не есть средство. Он определяется как
средство извне, через его некоторые свойства, но и сами по
себе эти реальные свойства предмета точно так же не
являются средством.
Средство есть способность предмета служить цели.
Но такой способностью предмет не обладает сам по
себе. Эта способность навязывается ему извне тогда,
когда он приводится человеком в отношении к цели
деятельности. Вне этого отношения к цели и процессу
целеполагающей деятельности предмет не есть ни
средство, ни «способность» служить средством. Лишь
деятельностью человека этот предмет может быть
определен как средство некоторой цели.
Но если это так, то при определении средства мы
исходим по существу из чуждых самому по себе
предмету характеристик, а не из собственного определения
этого предмета. В основе определения средства лежит
выделение, извлечение лишь некоторых абстрактно
всеобщих черт предмета, тогда как сам по себе предмет
остается неизмеримо богаче и сложнее содержанием,
чем та определенность, которая как раз и позволяет
сделать его средством.
Поэтому при соотнесении цели и средства послед-
84

нее никогда не выступает просто в виде средства как
такового, относящегося к той или другой цели.
Средство образует с целью более сложное отношение. Если
средство, или предмет, определенный как средство, есть
абстракция, то только в качестве такой абстракции оно
образует с целью необходимое отношение. Во всяком
же реальном целевом акте средство участвует отнюдь
не только как абстракция. Оно включается в этот акт
всей возможной в данной деятельности полнотой
своего содержания. Здесь оно выступает в своей
конкретной и реальной целостности, т. е. как реальный
предмет: орудие, инструмент, действие и т. д. Необходимо
связанное с целью в качестве абстрактной всеобщности
средство лишь внешним, а часто и случайным образом
оказывается связанным с ней. в качестве реальной
особенности, в качестве реально особенного предмета или
действия.
Так, в своей абстрактно всеобщей форме (в форме
понятия) средство не может быть заменено «другим»
средством, это была бы чисто словесная замена. В
качестве же реального средства, в качестве предмета или
действия, служащего средством, оно всегда может быть
заменено любым другим реальным предметом,
способным служить той же цели.
Когда мы говорим, что в данный пункт назначения
мьк можем добраться самолетом, мы не нуждаемся в
дальнейшей конкретизации. Когда же нам
действительно нужно попасть в этот пункт, мы должны сесть на
данный самолет или на подобный ему другой, но всегда
на вполне реальный и в этой реальности особенный
самолет. В этом смысле средство в качестве абстракции
и средство в качестве реального предмета не есть одно
и то же. Они различным образом соотносятся с целью.
И если первое целикбм определяется нашей целью, то
второе не только свободнее в этом определении,
поскольку оно только в одном из отношений есть средство,
но, наоборот, само целиком определяет нашу цель. Это
различное отношение цели к средству «и средства к цели
как раз и позволяет обнаружить существенную
двойственность отношения цели и средства и противоречивый
характер средства. Это различное отношение позволяет
обратить внимание и на то, что в определение
предмета как средства входит не столько собственное со-
85

держание этого предмета, сколько те или другие
всеобщие характеристики, которые имеют значение лишь для
реализации цели и расцениваются человеком только с
точки зрения способности этого предмета служить цели.
Именно через эту абстрактную способность предмет и
определяется как средство. Но здесь определяется не
сам по себе предмет, не предмет, взятый объективно и
независимо от цели человека, как не определяется и
само по себе средство. На деле при определении
средства происходит любопытнейший с точки зрения
содержательно-логической процесс взаимного определения, в
котором предмет определяется как средство, а средство
определяется как предмет, подобный тому как роль
определяется в актере, а сам актер в роли. И, помимо такого
определения, нет ни актера как такового, ни роли как
таковой. Это определение есть противоречие. Мы имеем
здесь совершенно особое определение
средства-предмета, но не определение средства и не определение
предмета как таковых.
3. Двойственный характер отношения
цели и средства
При анализе реальной целеполагающей
деятельности мы должны, таким образом, предельно
отчетливо различать средство как таковое и предмет, предмет
определенный и примененный как средство. Мы должны
столь же определенно учитывать то предельна важное
обстоятельство, что средство вне реального предмета
есть лишь абстракция. Взятое же как реальный
предмет, оно есть нечто несоизмеримо большее, есть
предмет, существующий помимо человеческой
деятельности и независимо от нее, лишь примененный в качестве
средства.
Этим противоречивым характером средства
обусловливается и то обстоятельство, что средство в акте
целеполагающей деятельности обнаруживает свой
существенно двойственный характер: в логических операциях
определения цели и по отношению к цели как к
понятию и идеальному, оно ведет себя как понятие, как
идеальное средство; в реальном же акте деятельности
и по отношению к реальному предмету деятельности
оно ведет себя как реальное средство.
86

Когда эта двойственность не выясняется, средство
предстает перед нами как некоторая «безразличная
внешность», которая только и делает, что служит цели.
Наивно-реалистически средство понимается в этом
случае как «просто средство» и только. Поэтому отношение
цели и средства «е обнаруживает своего
неоднозначного характера и предстает перед нами как простое
соединение цели и средства, как выбор из неопределенной
совокупности «наличных» средств такого средства,
которое бы «соответствовало» некоторой цели.
В этом случае оказывается совершенно
невозможным связать процесс целевой деятельности с ее
действительным результатом. В виде результата деятельности
при таком способе понимания средства может
фигурировать лишь объективированная «субъективная цель»,
лишь «реализованная цель» и только. Результат
целевой деятельности может рассматриваться,
следовательно, только в той связи, которая соединяет его с целью
деятельности, но не со средством реализации этой цели.
Поэтому «выполненная цель» «предстает перед нами как
продукт «субъективной цели», а сама субъективная
цель рассматривается как причина этой «выполненной
цели». Но тогда результат деятельности оказывается
продуктом логического акта и чем-то в значительной
мере чуждым акту реальной деятельности. Поэтому
результат по большей части и предстает перед нами как
совершенно неинтересный и не включается в целевой
анализ. Анализ деятельности человека в этом
отношении понимается как анализ отношения цели и средства.
Отношение же цели и результата не исследуется. Но
именно поэтому и действительное, а не только
мыслимое отношение цели и средства остается- не
выясненным.
Между тем мы видим, что отношение цели и
средства, соединение цели со средством и определение
положенного в цели результата не есть один только
«выбор средств», необходимых для реализации цели, как
это полагал хотя бы Кант. Это отношение не есть и
одно только «логическое заключение» от субъективной
цели к выполненной, как этот процесс в ряде случаев
изображается Гегелем. Действительное отношение цели
и средства, т. е. осуществление реального акта
деятельности и «определение» намеченного в цели результата
$7

не есть некоторое непосредственное отношение цели и
средства, как это обычно изображалось немецким
классическим идеализмом, который развивал в
противоположность материализму «деятельную сторону», «но
только абстрактно, так как идеализ^м,. конечно, не знает
действительной, чувственной деятельности как
таковой» 1. В действительной же чувственной деятельности
акт целевой деятельности не есть ни только логический
акт, ни только материальный. Он всегда представляет
собой особого рода единство того и другого. И этс
единство есть по существу единство двух относительно
самостоятельных актов, в каждом из которых средство
ведет себя различным образом.
Мы видели, что в своей абстрактной форме средство
не может быть заменено каким-либо другим средством.
Однако в качестве реального средства, в форме
предмета, примененного человеком для реализации той или
другой цели, оно всегда может быть заменено другим
реальным предметом, служащим средством той же
самой цели, как в одной и той же роли один актер
может быть заменен другим, который — лучше или
хуже — сыграет эту роль. И именно поэтому
необходимость отношения цели средства скрадывается. Это
отношение предстает перед нами лишь своей внешней
стороной. Оно выглядит как отношение безразличных
друг другу противоположностей, и само средство
понимается как «безразличная» цели «внешность». На пер*
вый взгляд дело выглядит именно так.
Когда нам нужно попасть на другую улицу, мы
можем сесть да трамвай, метро или прогуляться пешком.
Внешняя форма действия или предмета, служащего
инструментом данного действия, как будто безразлична
для нашей цели. Поэтому и складывается впечатление,
что из всей совокупности предметов, могущих служить
нашей цели в качестве средства, мы всегда можем
выбирать тот или другой предмет. В известной мере это
совершенно правильно. Но только в известной мере.
Очевидно, что во всех этих предметах или действиях есть
нечто такое, что позволяет сделать их средством, нечто
общее им, независимое от тех бесчисленных различий,
которыми отличаются эти предметы.
1 К. Маркс. Тезисы о Фейербахе. Соч., т. 3, стр. 1—3.
88

Поэтому При исследовании реального акта
деятельности первым впечатлением и является то, что
существует какая-то совокупность возможных реализаций, что
мы можем выбирать из этой неопределенной
совокупности ту или другую возможность в зависимости от
экономических, моральных или каких-либо других
соображений. Создается впечатление, что одно средство
всегда может' быть заменено другим и что, следовательно,
необходимого отношения цели и средства вообще не
существует, что это отношение всегда есть отношение
безразличных друг другу противоположностей. Однакоч
здесь упускается из вида, лишь то незначительное на
первый взгляд обстоятельство, что на деле во всех этих
случаях выбирается не средство как таковое, но лишь
предмет, служащий средством. Когда это
обстоятельство упускается из вида, отношение цели и средства
как раз и понимается как внешнее отношение. Такое
представление характерно для повседневного рассудка,
для здравого смысла практически действующего
человека. В равной мере оно характерно и для того, что
Гегель называл в свое время субъективным рассудком,
который не различает понятия и предмета этого
понятия, который за внешней независимостью
противоположных определений, за внешней формой предметов не
видит более глубоких отношений.
Даже такой крупный мыслитель, как Кант, берет
отношение цели и средства скорее как внешнее. Цель
.понимается, как предмет желания, как понятие, которое
■ служит основой возможности своего предмета. Она
| рассматривается как нечто неизмеримо более важное и
[существенное, чем средства ее реализации.
Соотношение цел» и средства понимается как выбор из какой-то
совокупности готовых средств того или тех, которые бы
соответствовали данной цели. Дело представляется,
стало быть, так, что до такого соотнесения цель и
средство могли существовать сами по себе, и задача
состоит лишь в том, чтобы соединить их.
В результате такого понимания проблема целевой
деятельности предстает перед нами только как
проблема выбора тех или других средств реализации цели и
оказывается проблемой лишь в плане этическом. В этом
случае как раз и поднимается вопрос о моральной
допустимости средств для реализации цели. Сама же цель
89

выступает здесь прежде 'всего как моральная цель.
Обычно при этом говорится множество прекрасных слов
о том, что средства должны быть достойными цели, что
они должны соответствовать величию или моральности
цели, или же множество слов о том, что «цель
оправдывает средства» и что, следовательно, ради «благой
цели» не следует пренебрегать и «неблагими
средствами». Первая точка зрения приводит нас к идеям
абстрактного гуманизма, вторая — к той или другой форме
иезуитизма.
Довольно часто точка зрения, которая предполагает
безразличное отношение цели и средства, не
высказывается прямо, но как бы присутствует в рассуждениях.
Так, один из наиболее интересных советских авторов,
пишущих в настоящее время о цели, М. Г. Макаров,
отмечает, что «в истории возникновения мышления
человека путь к цели идет через средство», что первобытный
человек не преобразовывает предмет труда, но лишь
«присваивается при помощи средства», что цель «как
мысленный образ результата преобразующих
воздействий средства» отсутствует1.
Такой взгляд представляется возможным лишь
потому, что из совокупности частных отношений цели и
средства здесь по существу не выделено логически
необходимое отношение, и потому понятие средства и
реальный предмет, примененный в качестве средства, не
различаются. Смысл сказанного М. Г. Макаровым в
общем-то ясен. Автор вполне прав в том, что до того,
как первобытный человек «научился» формулировать
цели, он применял в своей примитивной деятельности
предметы природы, которые использовались им как
инструменты и орудия. Однако он не обращает внимание
на то, что эти орудия не приобретают смысла и
определения средства до тех пор, пока не осознаются
человеком как средства по отношению к некоторой цели,
пока не осознаются как такие предметы, которые в
непосредственном акте деятельности имеют смысл не сами
по себе, но как служебные предметы; пока они не
рассматриваются как своего рода «посредники» между
человеком и предметом его труда, между представленй-
1 М. Г. Макаров. Цель, гл. 6 в сб. «Некоторые вопросы
диалектического материализма». Л., 1962, стр. 17.
90

ем и действительностью. Эти предметы не приобретают
характера и определения средства до тех пор, пока не
осознаются как «что» и «для чего», как «это» и «для
этого», как средства по отношению к какой-то цели.
Само же это выделение и осознание «средства для чего-
то» возможно лишь в результате не простого
присвоения предметов внешнего мира, но в результате
сознательного изготовления, пусть и в примитивных формах,
орудий труда, предметов, которые не потребляются
непосредственно, но служат потреблению других
предметов.
Но то же самое, собственно говоря, относится и к
самой цели, и в не меньшей мере. До тех пор пока
предмет не определен как средство некоторой цели, сама
цель как таковая, как «мысленный образ результата
преобразующих воздействий средства» по сути дела
отсутствует. В самом общем виде цель всегда является
таковой лишь по отношению к средству. Поэтому само
формулирование цели выражает лишь то, что человек
научается различать и вычленять мысленно моменты
'своей деятельности, ее начало и конец, непосредственное
|и опосредствованное, «это» и «для этого».
I В этой связи особенно значительной представляется
'мысль Ленина, высказанная в «Философских тетрадях».
[Ленин пишет, что «перед человеком сеть явлений при-
[роды. Инстинктивный человек, дикарь, не выделяет себя
'из природы. Сознательный человек выделяет. Категории
суть ступеньки выделения, т. е. познания мира, узловые
.пункты в сети, помогающие познавать ее и овладевать
[ею»1. Эта мысль высказана в ответ на гегелевскую идею
(о том, что инстинктивное действие распыляется в
бесконечно разнообразном материале и не анализирует
[этот материал, в то время как действие сознательное
выделяет из этого непосредственного единства
содержание движущего мотива.
Именно такими узловыми пунктами в сети
человеческого познания", выделенными из нерасчлененного
единства, точками фиксации общих моментов деятельности,
ее противоположных определений и являются
категории цели и средства. Поэтому скорее можно было
1 В. И. Ленин. Философские тетради, т. 38, стр. 81.
I 9t

бы сказать, что путь к цели, «как и путь к средству —
этим особым формам мышления — идет через
осознание общих форм предметно-практической деятельности.
Этот путь «дет не просто через применение, но через
сознательное специальное изготовление инструментов,
орудий труда, которые и осознаются как «чтп» и «пля
тЧе»ГО». КЯК fq™» и, *тт,псг дтррп», flCPflFatnTPfl |глу Ц1Шт 1Г
как сред^трп cymU TTPTIW -
Но тогда цель и средство приобретают свое
определение в качестве особых логических форм не одно
после другого, но одно подле другого, одно в другом.
И цель, и средство выступают, таким образом, как
взаимно необходимые понятия осмысленной и мысленно
расчлененной на простые и общие моменты деятельности.
Однако поскольку эти понятия приобрели свое
определение в качестве особых логических форм, они могут
воспроизводиться мышлением человека и как
отдельные, как относительно самостоятельные формы. Но и в
этом относительно самостоятельном идеальном бытии
каждое из этих понятий не просто предполагает
отношение к другому, но сохраняет это отношение и
«внутри себя», как существеннейшее и необходимое
отношение.
В этой связи немалой заслугой Гегеля является то,
что он показал отношение цели и средства не как
внешнее отношение независимых друг от друга,
безразличных друг другу противоположностей, но как внутренне
необходимое отношение и как особого рода единство.
Рассматривая деятельность человека, как целеполага-
ющую, Гегель, по мысли Ленина, за отношениями
понятий «гениально угадал» реальные отношения вещей.
Анализируя «умозаключение действования», Гегель
показал, что необходимость отношения цели и средства
является необходимостью логической. Он вполне
справедливо полагал, что средство есть не что иное, как
«определенность объекта через цель», и что поэтому оно
есть не просто средство как таковое, безотносительное
к чему бы то ни было, но всегда есть средство лишь по
отношению к некоторой цели. Без такого именно
отношения к цели объект представляет собой, по мысли
Гегеля, всего лишь некоторую «безразличную
внешность». Но и сама цель, как мы видели, выступает не
безотносительно к средству. Она является таковой
92

лишь в той связи, в которой она соотносится со
средством, лишь по отношению к средству.
Гегель далее пишет, что для своей реализации цель
как понятие и идеальное .«должна» соединиться со
.средством, которое в качестве «внешнего объекта»
противоположно субъективности цели и является ее
отрицанием. Однако в этом соединении с целью
«безразличная внешность» предмета, примененного в качестве
средства некоторой цели, также отрицается тем, что
предмет служит некоторой цели. Предмет
утрачивает здесь «собственные определения».
Непосредственная объективность предмета погашается тем, что он
выступает не в своей собственной жизни, не в своем
собственном содержании, но лишь постольку, поскольку
он определен быть средством, назначен «служить» цели
и обречен в этом служении «на изнашивание». Такое
определение предмета как средства является по
существу отрицанием его непосредственной объективности,
отрицанием его «внешней безразличности». В качестве
же синтеза у Гегеля выступает «выполненная цель», в
которой субъективность и «разумность» цели как бы.
(сливается с объективностью и «безразличностью»
!средства.
На этом, в самых общих, однако, чертах,
заканчивается процесс реализации цели, как он рассмотрен
Гегелем. «Выполненная цель» перестает быть целью уже
\в качестве «выполненной». Она теперь может
рассматриваться лишь как средство новой цели. И как
|Такое средство, она точно так же «обречена на
изнашивание».
Дело, однако, усложняется тем, что Гегель
рассмотрел фактически лишь одну сторону отношения цели и
; средства, а именно ту, которая выступает более как от-
: ношение понятий и значительно менее как отношение
вещей в реальном целевом акте. И хотя за отношениями
, понятий Гегель показывает на деле реальные отноше-
; ния, которые осуществляются в деятельности человека,
здесь еще остается не вполне определенным
действительное отношение абстрактных моментов деятельности,
взятых в понятиях цели и средства, и их реальное
отношение в реальном акте человеческой деятельности. Для
Гегеля необходимость отношения цели и средства
являются логической необходимостью. Отношение цели,
93

средства и «выполненной цели» рассматривается как
«логическое заключение», которое осуществляется
через особого рода «средний термин» — средство. Именно
средство является связующим звеном между целью
субъективной и «выполненной целью». Именно оно
позволяет отождествить в «заключении действования»эти
два «крайних термина». Но Гегель, не рассматривает
специально реальной основы этого заключения.
Наоборот, сама целеполагающая деятельность в целом берется
скорее как эмпирически внешняя форма «логического
заключения». И все-таки эта основа достаточно ясно
читается в рассуждениях Гегеля.

Глава четвертая
СРЕДСТВО ОПРЕДЕЛЕНИЯ
И СРЕДСТВО РЕАЛИЗАЦИИ
1. Средство и предмет, определенный
как средство
В развитых формах производственной
деятельности человека всякое средство является
преимущественно средством целесообразным. Цель, которой это
средство служит, заранее задана и определяет как
форму этого средства, так и форму деятельности с ним.
В качестве такого средства обычно фигурируют орудия,
инструменты, устройства и машины, приборы и т. д.,
которые специально -изготовлены так и для того, чтобы
служить вполне определенной цели.
Таким средством являются, например, Электронная
лампа или транзистор, заданными характеристиками
которых определяются необходимые преобразования
токов. Таким же средством является и электронный
прибор, в который включаются электронная лампа и
транзистор, или устройство, которое управляется этим
прибором. Таким же средством является и машина или
аппарат, которые включают в себя то и другое. Все эти
средства являются целесообразными средствами
осуществления какого-то частного действия или
совокупности каких-то операций. По- сути дела они являются
рафинированными средствами производства какого-то
продукта ил<и осуществления какого-то вполне
определенного действия. Предметная реальность этих средств
уже не является непосредственной реальностью бытия
как такового. По мере технического прогресса она все
95

более становится реальностью преобразованной,
идеализированной, реальностью именно средства, но не
предмета как такового. Сама предметность этих средств
оказывается всецело подчиненной той функции,
которая и осуществляется этим средством.
В развитых формах человеческой деятельности
таким целесообразным средством является все то, что
обычно называется орудиями труда, средствам«
производства и т. д. Таким целесообразным средством
являются, например, спички, которые служат для того,
чтобы получать огонь; плуг, который служит для того,
чтобы пахать землю; токарный станок, который служит
для того, чтобы обтачивать твердые материалы;
атомная бомба, которая служит, деликатно выражаясь, в
качестве оружия, и т. д. Все такого рода средства
можно сравнить, например, с камнем и палкой, которые
в свое время достаточно послужили первобытному
человеку для того, чтобы получать огонь, взрыхлять
землю, для того, чтобы тереть, давить, резать, которые
служили и в качестве оружия.
И если мы попробуем сравнить такие средства, как
электронный прибор и каменное рубило, мы
заметим, что чем более развитым является то или другое
средство, чем более развитому уровню производства
оно соответствует, тем более «конкретным» и вместе с
тем «частным» оно становится, обслуживая все более
и более частные задачи и цели. Оно все более
становится средством цели и все менее средством ка« таковым.
Еще менее оно оказывается просто предметом,
примененным в качестве средства. Чем более развитым
является то или другое средство, тем более его
содержание поглощается содержанием соответствующей этому
средству цели. И наоборот, чем менее развитым и
обработанным является то или другое средство, тем в более
широком диапазоне возможных действий оно
применяется, тем большему количеству различных целей оно
может служить. Вместе с этим оно больше оказывается
средством вообще и, таким образом, тем ближе оно по
содержанию к средству как таковому, взятому в его
абстрактно-всеобщем виде.
Поэтому-то и происходит, что средство вообще, а
не просто некоторый предмет, служащий средством,
обнаруживает себя лишь постольку, поскольку мы су-
96

мели отвлечься от всевозможных частных форм
конкретных средств. Чем более мы отошли от частного в
средстве, от всего того, что отвечает данной конкретной
цели, тем более выделим мы собственные черты
средства как такового, средства в его логически всеобщей
форме. Специализация же средств в различных
областях конкретной деятельности человека все более
скрадывает эти черты всеобщности, средство все более
выступает в своих частных формах, в которых
двойственность средства, тот факт, что средством может быть
только реальный предмет, оказывается все более
завуалированной. И только в логически всеобщем, в
значительной мере абстрактном виде средство способно более
или менее отчетливо обнаружить свою существенную
двойственность.
Рассматривая средство в его частных формах, мы
должны, следовательно, задать себе вопрос, почему мы
можем применять некоторую совокупность предметов
для реализации той или другой цели? Задав такой
вопрос, мы обнаружим, что каждый из этих предметов
является носителем некоторого одного или одних и тех
же общих этим предметам свойств. Именно эти
свойства и лежат в самой основе определения предмета как
средства, в самой основе возможности применить
каждый из них в качестве средства определенной цели.
Поэтому в тех случаях, когда мы говорим о средстве,
мы должны учитывать, что в определение предмета как
средства включаются не столько характеристики самого
по себе этого предмета, предмета в его реальном бытии
и реальной особенности, а также в его реальных связях
с другими предметами, сколько определение некоторой
абстрактной общности предметов, их общей способности
служить какой-то цели. Именно через такое абстрактно
общее свойство (в самом общем виде — свойство служить
цели) предмет и определяется как средство. В
действительности, как мы уже говорили, здесь определяется
не столько сам по себе предмет и не столько средство
как таковое, сколько предмет определяется как
средство, а средство определяется как предмет. Мы имеем
здесь совершенно особое определение. Содержание
предмета в его конкретной целостности и полноте в это
определение не входит. В него входит какая-то часть
этого содержания, которая, хотя и относится к данному
4-1870 97

предмету, однако более отвечает цели и отношению
предмета к этой цели, чем самому по себе предмету.
Именно поэтому предмет как таковой в различной
по содержанию, направлению, цели и характеру
деятельности обнаруживает свою способность служить
некоторому набору целей и сам оказывается неким
набором таких возможностей, что и позволяет определять
его как средство самых различных целей. В этом смысле
предмет природы проявляет свою многосторонность.
Однако его многосторонность, многоразличные способы
его употребления не написаны «на этикетке вещи» и
обнаруживаются лишь в реальной деятельности и лишь
постольку, поскольку этот предмет применяется как
средство различных целей. Само же многостороннее
определение вещи природы как средства различных
целей в различных по направлению и характеру деятель-
ностях есть не что иное, как следствие и результат
столь же многостороннего применения этой вещи. Такое
определение вещи или предмета природы как средства
возможно, следовательно, лишь потому, что сама вещь
и сам предмет представляют собой неопределенное
множество самых разнообразных свойств. Как средство
же какой-то определенной цели, они определяются лишь
через довольно узкую часть этих свойств. И чем менее
развитым является то или иное средство, тем это в нем
заметнее. Развитое же средство является искусственно
созданной очищенной формой бытия некоторого
рафинированного свойства вещи, "например, свойства
воспламеняться при трении, как в спичках, или при ударе, как
в детонаторе. Однако эти свойства, присущие камню и
дереву, в свое время использовались человеком для тех
же самых целей и для бесчисленного количества
других, как близких им, так и очень удаленных от них
целей.
Поэтому, когда мы рассматриваем средство в его
логически всеобщем виде и соотносим его с
предметом, служащим средством, когда мы выделяем из
достаточно широкой совокупности конкретных средств
всеобщие черты средства как такового, мы по сути дела
повторяем в обратном порядке то реальное
историческое движение, которое осуществляется в развитии
конкретных средств. Иначе говоря, мы в обратном порядке
воспроизводим то самое движение, которое претерпе-
08

вает в своем развитии средство труда, средство
производства, средство вообще. И выделяя из совокупности
частных форм средств, применяемых в самых
различных областях деятельности, всеобщие черты средства,
мы необходимо отвлекаемся от форм данного
конкретного и телесного бытия средства, взятого в виде
предмета, с тем, чтобы сохранить в нем" лишь то, что
соединяет его с целью, и что, по сути дела, как раз и
позволяет -определить некоторый данный предмет как
средство. Тем самым мы выделяем как бы саму
способность служить цели, способность быть посредствующим
звеном между понятием, представленным в форме цели,
и реальностью предмета деятельности, способность
служить, в конечном счете, посредствующим звеном между
мышлением и действительностью.
В этом случае средство как таковое теряет свои
живые черты и оказывается лишь абстрактной
«способностью служить цели». Здесь оно выступает как
средство цели, как то, что необходимо "для ее,
реализации, что только и может соединить цель с предметом
деятельности и определить результат этой
деятельности. И только в таком абстрактно-всеобщем виде
средство обнаруживает свое действительное соотношение с
целью, потому что в необходимое отношение с целью
вступает оно лишь в качестве средства-абстракции, в
качестве средства-понятия. Но как такая абстракция,
как средство-понятие, оно уже не есть средство в
собственном смысле. Оно уже не есть та реальная сила,
которая способна производить то или другое реальное
действие. Средство выполняет свою функцию —
служить цели не потому, что оно есть эта абстракция, но
только потому, что оно есть некоторый реальный
предмет, некоторая* реальная сила. Только в качестве такой
реальной силы, оно есть средство 1.
1 В замечаниях на книгу А. Вагнера Маркс пишет, что люди
начинают с производства. Они начинают с того, чтобы активно
действовать и овладевать предметами внешнего мира для
удовлетворения своих потребностей. И именно здесь, в процессе
практического присвоения предметов внешнего мира, в постоянной трудовой
связи между собой и предметами этого мира люди дают этим
предметам название. «Но это словесное наименование, — пишет
Маркс, — лишь выражает в виде представления то, что
повторяющаяся деятельность превратила в опыт, а именно, что людям,
уже живущим в определенной общественной связи (это —
предположение, необходимо вытекающее из наличия речи), определенные
4*
99

В этом смысле средство есть противоречие. Оно есть
реальность абстракции и абстракция реального, есть
понятие отношения предмета к цели, но не понятие
самого по себе предмета или самого по себе отношения.
Предмет определяется, стало быть, не потому, что он
сам есть такое средство и только, но потому, что он
может быть применен и применяется в
действительности как средство в той или другой деятельности
человека, потому что он может служить- цели, может быть
средствам, оставаясь реальным предметом, подобно
тому как человек может служить в качестве адвоката или
портного, водителя такси или генерала лишь потому,
что он есть человек, потому, что он может выполнять
эту функцию. Но этой функцией ведь не исчерпывается
содержание ни этого человека, ни человека вообще.
И подобно тому (как в искусстве, да и в реальной
жизни, требуется иногда значительная доля
проницательности; чтобы за адвокатом и генералом, портным и
водителем такси увидеть человека, как и не менее
значительная сила характера и ума, чтобы остаться
человеком и не быть поглощенным некоторой частичной
функцией, даже и весьма почетной, так и при
размышлении о средстве требуется иногда не меньшая доля
проницательности, чтобы увидеть за средством предмет,
который сам по себе не есть такое средство и который
лишь служит средством, лишь определен как средство
некоторой цели.
внешние предметы служат для удовлетворения их потребностей.
Люди только дают этим предметам особое (родовое) название, ибо
они уже знают способность этих предметов служить
удовлетворению их потребностей, ибо они стараются при помощи более или
менее часто повторяющейся деятельности овладеть ими и таким
образом также сохранить их в своем владении; они, возможно,
называют эти предметы «благами» или еще как-либо, что обозначает,
что они практически употребляют эти продукты, что последние им
полезны; они приписывают предмету характер полезности, как
будто присущий самому предмету, хотя овце едва ли представлялось
бы одним из ее «полезных» свойств то, что она годится в пищу
человеку.
Итак, люди фактически начали с того, что присваивали себе
предметы внешнего м.ира как средства для удовлетворения своих
собственных потребностей и т. д. и т. д.; позднее они приходят
к тому, что и словесно обозначают их как средство удовлетворения
своих потребностей, — каковыми они уже служат для них в
практическом опыте, — как предметы, которые их «удовлетворяют»
(К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 377—378).
100

Мы должны учитывать, таким образом, что при
определении предмета, применяемого в качестве средства,
мы получаем не что другое, ка.к особую форму
понятия — средство-понятие, но не понятие средства как
такового и не понятие предмета самого по себе.
И это отношение понятия-средств а и предмета этого
понятия, т. е. понятия средства и орудия или действия
человека, примененного в качестве средства, в
значительной степени отлично от соответствующего
отношения понятия и предмета в той форме, которая
характерна для понятий науки, вообще для человеческого
знания как такового. В отличие от понятий науки здесь
предмет определен ка'к будто субъективно, определен
не сам по себе. Но этот предмет здесь не только
логически определен как средство, но и «определен»
реально, т. е. он применен в качестве средства, а потому его
определение оказывается ничуть не менее объективным,
чем определения положительного знания. Больше того,
само несовпадение понятия средства и предмета,
примененного в качестве средства, проступает здесь
достаточно наглядно, а потому и отношение мысли и
объективности, понятия и предмета этого понятия
оказывается здесь прозрачнее и может быть -более тонко
проанализировано.
Именно здесь становится достаточно ясным, что сам
по себе предмет в отличие от его определений
бесконечно многосторонен и может обладать такими
характеристиками, о которых мы до времени не
подозреваем, в то время как в качестве средства он
определяется лишь со стороны некоторых из уже известных
его характеристик. Здесь, в понятии средства, это
очевидно, как очевидна и сама противоречивость
определения предмета как средства. Но ведь эта
противоречивость отличает всякое вообще понятие, и лишь в
понятии средства она обнаруживается достаточно'отчетливо.
Для нас здесь, однако, важно, что этим
противоречивым характером средства определяется и та реально
двойственная роль, которую оно играет в целеполага-
ющей деятельности. Дело в том, что в этой
деятельности, в каждом из ее актов средство никогда не является
просто средством. Оно здесь принимает участие в двух
относительно самостоятельных формах. Оно является,
во-первых, средством-понятием в процессе логического
101

определения цели и, во-вторых, средством-предметом,
лишь .более или менее соответствующим этому понятию,
в процессе непосредственной- реализации цели. В своей
абстрактной форме, в форме средства-понятия, оно не
является чем-то большим, чем понятием, которое
соотносится с понятием-целью. В этом случае оно есть не
что иное как средство определения цели. Но как
средство определения цели оно есть одновременно и
средство, определенное именно в связи с этой целью,
является «определенностью объекта через цель». В этом
смысле отношение цел« и средства оказывается
отношением взаимоопределения. Такое отношение
характерно для логических операций определения цели и
средства. В реальной же целевой деятельности; которая
отнюдь не исчерпывается одними только
мыслительными операциями, средство принимает участие в своей,
предметной форме, в форме реальных предметов и
действий и является средством реализации цели.
Роль средства в целеполагающей деятельности
человека двойственна. Она состоит в том, что средство
есть средство определения цели в логических операциях
определения цели и средства и есть средство реализации
цели в процессе непосредственной реализации. И
именно поэтому в логических операциях определения цели
и средства и по отношению к цели как к понятию и
идеальному средство выступает как идеальное средство,
как средство-понятие. В то же время по отношению к
реальному процессу деятельности, в непосредственной
реализации цели, а следовательно, и по отношению к
реальной цели деятельности, к той самой цели, которая
только и может быть реализована данной
деятельностью, вооруженной данными средствами, оно выступает
как реальное средство и является средством реализации
цели.
Выделив понятия средства определения цели и
средства реализации этой цели, мы можем заметить, что
отношение цели, средства и результата деятельности
оказывается на деле отнюдь не непосредственным
отношением «трех членов», как это выглядит у Гегеля, не
непосредственным отношением трех общих моментов в
человеческой целеполагающей деятельности. Это общее
отношение развертывается в действительности в более
сложную систему, центральным звеном которой как раз
'102

и является соотношение двух .моментов самого
средства: средства определения и средства реализации цели,
т. е. соотношение средства-понятия и
средства-предмета. В тех случаях, когда эта двойственность средства не
выявляется, отношение цели, средства и результата не -
раскрывает своего подлинного характера и может
рассматриваться только в форме «умозаключения» от
цели к результату, через* особый «средний термин» —
средство. Поэтому и результат деятельности может быть
взят лишь в той связи, которая соединяет его с целью,
но не со средством, которое оказывается здесь чем-то
не очень уж существенным, лишь послужившим
определению дели, отождествлению цели и результата и
только. В этом случае отношение цели и средства
предстает перед нами как чисто внешнее отношение, и мы
по существу утрачиваем возможность проследить
дальнейшую связь результата деятельности с самим
процессом этой деятельности. Выступая лишь в связи с целью,
результат деятельности может быть понят как продукт
субъективной цели, но не как продукт объективного
процесса ее реализации. Он может быть взят, таким
образом, не в своем собственном содержании и смысле,
которые определяются совсем не субъективной целью
самой по себе, но взаимодействием реальных средств,
а лишь в том содержании, которое соответствует цели.
В этом случае результат деятельности оказывается чем-
то совершенно чуждым самому процессу деятельности,
чем-то более ил« менее соответствующим цели и как бы
независимым от самой реализации этой цели. Но тогда
результат деятельности по существу понимается как
продукт логическою акта, а не как продукт акта
реальной деятельности.
В действительности же отношение цели, средства и
результата, как видно, распадается .на два относительно
самостоятельных отношения: отношение цели-понятия и
средства-понятия (цели и средства ее определения) и
отношение реального средства и результата (средства
реализации цели и результата). Эти два относительно
самостоятельные отношения соответствуют двум
относительно самостоятельным процессам: процессу
логического определения цели и средства и процессу их
реального определения. И если это так, то эти два
отношения — логическое и реальное — предполагают еще
103

некоторую форму отношения между этими двумя
отношениями.
Действительно, анализ конкретного акта цел епол а
тающей деятельности позволяет обнаружить, что эта
деятельность состоит далеко не в простом соединении цели и
средства, как не состоит и в одной только
.непосредственной реализации цели. Она всегда выступает и как
некоторый логический акт определения цели и средства,
и как акт реального определения, акт реальной
деятельности. И если логическое определение цели на деле
является взаимным определением цели и средства, то
и сама реализация цели, акт непосредственной
деятельности и определение результата есть на деле реальное
взаимоопределение, постольку именно здесь средство не
просто «определяет» результат деятельности, но и само
в актуальном смысле «определяется» как средство
реализации. И если первое определение является актом
идеальной деятельности, второе — актсш деятельности
реально-й, то только оба вместе они образуют то, что
называется актом целеполагающей деятельности
человека.
Эти два акта относительно самостоятельны. Их
отношение таково, что в каждом отдельном акте
деятельности логическое определение цели и средства и непсЛ
средственная реализация цели, т. е. реальное
определение, осуществляются как бы параллельно. Однако
логическое определение в каждом отдельном случае и
во временном, и в логическом отношении предшествует
реальному определению. Отсюда и возникают, в
частности, идеалистические иллюзии о том, что цели
человека «не из мира взяты», что идеальное: понятие, мысль
и слово предшествуют реальной действительности
вещей, что идеальные отношения определяют отношения
реального бытия.
В действительности же логическое определение цели
является полаганием и предвосхищением предстоящего
акта деятельности лишь в том отношении, в котором
этот предстоящий акт особенной деятельности уже
осмыслен в форма« всеобщности. Логическое
определение является здесь не продуктом единичного и в этой
единичности изолированного и индивидуального акта.
Оно включает в свое содержание логически всеобщее,
общественно и исторически определенное содержание
104

мышления и в этом смысле является продуктом всего
процесса общественно-исторической деятельности людей
в целом. Является логически всеобщим содержанием
бесчисленного ряда отдельных и особенных актов
реальной деятельности.
Только в качестве такого продукта и»результата
отношение понятий, которое в реальной деятельности
человека является логическим основанием процесса
деятельности, является отражением и данной деятельности,
является «отражением», которое существует до того,
как осуществлялось «отражаемое», до того, как
совершилась и завершилась сама данная деятельность. Hav
деле, как видно, такое «отражение^» является
возможным лишь потому, что оно не есть отражение одного
данного предстоящего акта деятельности. Оно является
отражением бесконечного предшествующего процесса
целеполагающей деятельности человека. Именно
поэтому оно и может быть полаганием, в содержание
которого включено представление о предстоящем акте
деятельности и его результате, т. е. полаганием, на
основе знания существенно общего и необходимого'всей
предшествующей деятельности.
2. Общая структура логического
и реального определения цели
Логический аспект отношения цели и
средства был в свое время довольно подробно рассмотрен
Гегелем, который называл отношение цели, средства и
«выполненной цели» «телеологическим», и
проанализировал его как особого рода «умозаключение действова-
ния», в котором субъективная цель «смыкается» с
объективностью средства и переходит в «выполненную».
В этом заключении средство выполняет задачу
соединения субъективного и объективного, играет роль
«среднего термина» между «субъективной» и «выполненной»
целью.
Гегелевский анализ отношения цели и средства,
вообще все его учение о. цели и ее "реализации, очень
богаты идеями и важны как для понимания конкретного
целевого акта деятельности, та« и вообще для
понимания процесса человеческой предметно-практической
деятельности. Однако Гегель почти не отчленяет логи-
105

ческого акта деятельности от акта непосредственной
реализации, логического определения цели от ее
реального определения, хотя при- исследовании
конкретной деятельности, при сопоставлении «субъективной» и
«выполненной» цели,, например, при сопоставлении идей,
предшествовавших Великой Французской революции и
ее действительных результатов, Гегель' вполне
отчетливо показывает реальные противоречия и
несоответствия цели и результата.
Вместе с тем Гегель показал, что «телеологическое
отношение» лишь на поверхности выглядит как
непосредственное отношение «трех членов»: цели, средства,
и выполненной цели^В действительности же это
отношение является трехчленным лишь постольку, поскольку
каждый из этих трех членов оказывается
самостоятельным отношением и «умозаключенным». При этом
Гегель обращает внимание, что и соотношение цели с
некоторым объектом, которое делает этот объект
средством реализации цели и выступает как
«умозаключение», и отношение средства и выполненной
цели страдает недостатком формального заключения
вообще, а именно, тем, что> те соотношения, из которых
они состоят, «сами не суть,заключения и опосредования,
а скорее уже предполагают наличие того заключения,
средством для получения которого они должны
служить»1. К этому можно добавить, что это проявляется
не только в соотношении цели и средства, средства и
результата. Этот недостаток может быть в той же
самой мере отнесен и< к самому «среднему термину»
«телеологического: умозаключения».
Вообще говоря, если мы более подробно рассмотрим
«заключение действования», мы можем обнаружить, что
по сути дела здесь налицо некоторая цепь заключений.
«Первый член» этой цеп« оказывается не целью самой
по себе, но соотношением цели и средства, их взаимным
определением. Это соотношение представляет собой не
что иное, как предположение о тождестве цели и
средства. Именно это предположение в качестве постулата
присутствует в основании всякой вообще целеполагаю-
щей деятельности и является «первой посылкой»
заключения «действования», первой посылкой
определения цели и средства, т.. е. является основанием и пер-
1 Гегель. Соч., т. VI, стр. 207—208.
106

вым шагом всякого вообще акта целевой деятельности.
Без этого предположения вообще нет осмысленной
деятельности, хотя совсем не обязательно, чтобы оно
присутствовало здесь во вполне осознанном виде.
В свою очередь и «второй член» «телеологического
заключения» — средство — представляет собой в
действительности не что иное, как единство двух
относительно самостоятельных и до известной степени
внешних друг другу моментов: момента деятельного в
средстве, того, что составляет содержание «абстрактного
средства», его способность служить цели, и момента
внешности, общего содержания данного предмета,, его
внешнюю телесную форму и объективное, вне* цели и
целевой деятельности существующее содержание.
Соотношение этих двух моментов также является, с
точки зрения Гегеля, новым умозаключением. Гегель
пишет, что средство ка« таковое отнюдь не есть нечто
простое; и непосредственное. Оно точно так же
представляет собой новое умозаключение, «в котором
абстрактная деятельность и внешнее средство составляют
крайние термины, а их средний термин образует та.
определенность объекта через цель, в силу которой о« есть
средство» 1. Но тотда; и само соотношение субъективной
цели с тем объектом или предметом, который служит в
качестве средства, не может быть непосредственным
отношением. Между субъективной целью и объективным
средством необходимо должно быть поставлено
некоторое третье, некоторое «средство их соотношения», «но, —
пишет далее Гегель, — это средство точно так же есть
некоторый уже определенный целью объект, между
объективностью которого и телеологическим определением
следует вставить некоторое новое средство, и так до
бесконечности. Тем самым, — делает вывод Гегель, —
положен бесконечный процесс опосредования. То же
самое имеет место и относительно другой посылки —
относительно соотношения средства с еще не
определившимся объектом»2.
Стало быть, и третье отношение: отношение средства
и «еще не определившегося объекта», фактически
средства и результаты деятельности, также не является
непосредственным отношением. И тогда каждый из «трех
1 Гегель. Соч., т. VI, стр. 202.
2 Т а м же, стр. 208.
107

членов» развертывается в некоторую цепь
взаимоопределений, и процесс опосредствования этих общих
моментов деятельности оказывается на деле регрессом их
определения. На самом деле этот процесс взаимного
определения понятий, этот регресс взаимоопределения
оказывается логически всеобщим -аналогом реального
процесса их определения, логически всеобщим аналогом
исторического развития этого реального процесса,
потому что сам этот процесс целеполагающей деятельности
человека является не чем .иным, как прогрессом
реального опосредствования мысли и действия, цели и
средства», средства и предмета, примененного в качестве
средства, цели и результата.
В реальном целевом процессе, который рассмотрен
Гегелем в форме «телеологического заключения», на
деле выделяются такие относительно самостоятельные
отношения — взаимоопосредствования: отношение цели-
понятия и средств а-понятия (цели и средства ее
определения), отношение средств а-понятия и средства
реального (средства определения и средства реализации цели)
и, наконец, отношение средства реализации цели и
результата деятельности. Каждое из этих трех отношений
выступает как относительно самостоятельное
взаимоопределение и взаимоопосредствование. И если
абстрактное средство, средство определения цели, которое
является в действительности определенным через цель
средством, образует с целью в результате такого вза-
имоО'Пределения логическое тождество, то результат
деятельности, который реально определяется
взаимодействием всей совокупности реальных средств,
образует с этими средствами своеобразное реальное
тождество. Эти средства и являются непосредственными при:
чинами результата, так как сам результат есть действие
причин — реальных средств. Результат оказывается в
том самом отношении к средству реализации, какое
характерно для действия в причинном отношении вообще,
где причина есть лишь то, что имеет действие и
проявляется в этом действии, а действие есть лишь
проявление причины во вне, есть действие причины.
Таким образом, мы имеем здесь на деле три особых
отношения: логическое отношение, взаимоопределения и
реальное отношение взаимоопределения, а также и
отношение между этими двумя отношениями.
108

При этом первое есть не что иное, как полагание и
предвосхищение второго, его идеализация. Второе же
в свою очередь является реализацией, реально
положенным предметом первого.
Первое из этих двух отношений может быть
определено как логическое взаимоопределение цели и
средства, второе— как реальное взаимоопределение средства
и результата деятельности. Первое есть идеализация и
абстракция реального отношения, второе —
действительная основа этой идеализации. И как таковые эти
два отношения не только соотносительны, как
соотносительны идеальное и реальное, но и-обнаруживают и
некоторое различие. Одно из них является логически
всеобщим аналогом другого, но никогда не исчерпывает
его содержания, как всеобщее не исчерпывает
содержания особенного. Но как идеализации реального
отношения, первое выражает всеобщность и необходимость
бесчисленной совокупности реальных, а ка<к реальное —
особенных отношений.
Именно это и дает основание Гегелю рассматривать
целеполагающую деятельность в логически всеобщей
форме «телеологического умозаключения»,
рассматривать его как такой процесс, в котором осуществляется
переход «свободно существующего понятия» (цели«,
идеальной формы, существующей как бы независимо от
существования своего реального предмета) в
объективность, в реальную форму результата деятельности.
Гегель пишет при этом, что при всяком вообще
переходе понятий само понятие как таковое сохраняется в
качестве понятия, в качестве сущности. Однако «когда
причина становится действием, причина сливается в
действии лишь с самой собой, но в телеологическом
переходе само понятие уже существует как причина, как
абсолютное, свободное по отношению к объективности
и ее внешней определяемое^» 1.
Поэтому Гегель и считает, что в целеполагающей
деятельности начало есть конец, основание —
следствие, действие — причина. И потому сама эта
деятельность представляет собой «становление ставшего», т. е.
оказывается реальным становлением того, что до этого
явило себя «ставшим» идеально, «ставшим» в понятиях
человека. Однако здесь у Гегеля остается еще не рас-
1 Гегель. Соч., т. VI, стр. 206—207.
109

смотренным то, что само этр становление понятий,
взятое вне данного процесса целевой деятельности,
представляет собой не более, чем отражение более общего
процесса деятельности, является особого рода
отражением действительных отношений достаточно большой
суммы предшествующих актов деятельности. И когда
это упускается из виду, целевые отношения могут быть
взяты только ка>к противоположные причинным, .как
такие отношения, в которых причина и действие
«поменялись местами». Однако действительная связь целевых
и причинных отношений является несколько более
сложной.
Что касается причинной интерпретации
целесообразности человеческой деятельности, то уже Кант обращал
внимание на то, что не цель как таковая, а
сознательное действие разумного существа является причиной
того или другого результата деятельности. Именно это
действие и причиняет результат, поскольку оно есть
одновременно и то средство, благодаря которому этот
результат достигается. Поэтому отношение цели,
средства и результата вовсе не есть «причинность
обратного порядка», оно не только не опровергает
необходимость причинного отношения как такового, но,
напротив, включая его в некоторое особенное содержание,
предполагает необходимость этого отношения. Поэтому
для Канта отношение лричинно.го и целевого порядков
состоит совсем не в том, что мы имеем здесь два друг
другу противоположных порядка. Для Канта это
отношение и эта связь заключаются в том, что причинное
объяснение, весь причинный порядок бытия могут быть
интерпретированы как переход от единичности к
общности. В этом переходе фиксируется идея необходимости
бытия, идея сущего. Целевое же движение, наоборот,
исходит из уже имеющейся всеобщности, из мыслимого
закона, а потому и из должного и на их основе
переходит к единичным вещам. И если здесь не придираться
к строгости формулировок, потому что Кант в общем-то,
говоря о единичном и эмпирически данном как таковом,
на Хеле имеет в виду реально особенное бытие вещей,
то можно вообще заметить, что эмпирически данное и
реальное как таковое объективно существуют не как
единичное или общее, но> лишь как конкретное единство,
связь и взаимоопределение того и другого, т. е. всегда
НО

как реально особенное бытие, реально особенный
предмет и т. д. А потому объективные отношения бытия на
деле оказываются особенными отношениями, которые
вовсе не обязательно должны укладываться в
абстрактно сформулированный причинный или целевой порядки.
Говоря же более строго, надо заметить, что
отношение цели, средства -и результат деятельности
оказываются на деле не чем иным, как особенной формой
причинного отношения. Особенностью этой формы как раз и
является то, что здесь отношения вещей осуществляются
не на основе необходимости и случайности стихийного
бытия, а на основе разумной цели человека и- путем
осмысленной деятельности. Поэтому, помимо реального
отношения причины и действия, этот порядок включает
в свое содержание и полагание в фор'ме идеального
отношения цели и средства. И лишь это полагание, это
идеальное отношение представляет собой причинность
«обратного порядка». В целом же целевой порядок
вовсе не есть ни «обратный причинный порядок», как
это в большинстве случаев предполагают, ни прямой
причинный порядок сам по себе. Целевой порядок
является тем же самым прямым причинным порядком
реальных отношений вещей, Hai который, однако,"
накладывается идеальная схема порядка осмысленного в
понятиях. Прямой порядок причины и действия, которые
приобретают здесь определение средства и. результата
деятельности, здесь лцшь осмысливается в форме
обратного порядка цели (образа действия) и средства
(образа причины), но осуществляется это действие в
форме прямого причинного порядка.
Мысль о целесообразности как об особой форме
причинности, причинности не «из необходимости», а «из
свободы» была высказана, как мы уже отмечали,
Кантом. Вместе с тем Кант был вынужден допустить и
свободу в мировой порядок вообще, поскольку без нее нет
смысла .вообще говорить о разумной, а стало быть и о
целесообразной деятельности человека. Крупный шаг в
решении проблемы отношения причинности и
целесообразности, необходимости и свободы был сделан Фихте.
Фихте заметил, что деятельность человека определяет
иной порядок бытия, отличный от «слепого механизма
природы». С «царством природы» Фихте соотносит
«царство свободы». Для Фихте в значительно большей
111

мере, чем для Канта*, царство- свободы и царство
необходимости не исключают друг друга, но предполагают.
Свободное действие, утверждает он, было бы
невозможным, если бы объект воздействия не был подчинен
причинным законам. Больше того, свобода как раз и есть
возможность причинять действие, возможность открыть
новый причинный ряд. Однако4 эта возможность
является свободой только в том случае, когда действие
совершается сознательно. Без осознанности действия и без
разумного выбора вообще нет смысла говорить о
свободе. И если1 возможность выбора обеспечивается
теоретическим познанием, то сам этот выбор есть дело
практического действия.
В этом смысле свободное целесообразное действие
есть не беспричинность, не беспричинное действие, а
деятельность «а основе знания, т. е. основе той же
самой причинности и необходимости бытия. Поэтому сама
по себе «свобода начинать некоторое новое состояние»
еще не есть свобода в собственном смысле этого слова.
Подлинно свободное действие знает последствия своего
начинания, действует сознательно, видит в цели
деятельности ее подлинный результат. Именно в этом
состоит отличительная особенность причинного
отношения, взятого в форме цели, средства и результата. Этим
оно отличается от отношения причины и действия как
таковых.
Но эта форма, причинного отношения оказывается
на деле той же самой причинностью природы, тем же
самым причинным отношением, которому, однако,
предшествует представление об этом отношении, его
идеальный образ, понятие еще не существующего действия.
А потому подлинной особенностью причинности, взятой
в этой форме, является то, что' здесь причинность
природы, в основании которой лежит отношение
случайности и необходимости, трансформируется человеческой
деятельностью и человеческим мышлением так, что
вместо стихийного соединения причин здесь
осуществляется сознательное определение средств, свободное
соединение причин-средств. >
На связь целевых и причинных отношений обычно
обращают внимание или хотя бы упоминают об этой
связи все авторы, пишущие о цели и целесообразности.
Так, уже упоминавшийся нами М. Г. Макаров обраща-
112 ,'

ет внимание на то обстоятельство, что в целеполагаю-
щей деятельности человека причинное отношение
приобретает весьма своеобразную форму, в которой роль
непосредственных причин играют средства, а
отношение между целью, средствам« и предметом труда — так
обозначается здесь, тю-вадимому, и результат
деятельности — может быть понято ка<к частный случай
причинного отношения, как такой случай, в котором
выражается, однако, момент «обратной циклической
зависимости» причины и действия. Причинность 'целевого
отношения понимается так, что цель, направляющая
деятельность человека, рассматривается как причина, как
то, что «служит причиной определенного движения
средства», а само средство в свою очередь «становится
причиной следствия, предвиденного в цели и
соответствующего ей» К
На самом же деле, отношение цели, средства и
результата деятельности в том виде, как это отношение
осуществляется в реальной деятельности человека, как
видно, не является простым отношением трех членов и
должно быть рассмотрено в виде более сложной
системы отношений. И в этой-то более сложной системе, на
которую развертывается отношение цели, средства и
результата, средство не является просто «средним
термином», не является неким единым средством. По
отношению к цели оно выступает как средство логического
определения, а по отношению к предмету
деятельности (в качестве средства реализации) —как средство
реального определения цели. И потому лишь реальное
средство на деле может быть определено как причина.
Именно оно, средство реализации принимает участие
в «определении», или «причинении» результата. Цель
же таковая не является причиной движения средства.
Цель вообще не есть реальная причина. С самого
начала она есть причина идеальная. Таковой она и остается
до конца.
Цель как понятие и идеальное выступает как
причина средства или как «причина определенного движения
средства» лишь постольку, -поскольку и само средство
1 М. Г. Макаров. К вепресу • категории «цель» в
философии диалектического материализма. Уч. записки Тартуского
госуниверситета, вып. 83, труды по филос, т. II. Тарту, 1960.
113

выступает как такая же самая причина цели, как
причина вполне определенного движения цели: движения
об субъективной цели-стремления, цели-идеала к
реальной цели деятельности. Иначе говоря, как «причина» и
одновременно как «действие» цель выступает лишь в
идеальном движении, в движении понятий, в логических
операциях взаимоопрёделения цели и средства. Но
цель отнюдь не движет реальным средством. Движение
цели есть движение мышления, идеальное движение, но
не реальное действие. И в качестве идеальной силы -цель
действительно движет идеальным же средством,
средством-понятием, точно так же, как и само
средство-понятие движет целью. Но этим идеальным движением
деятельность цели завершается. Она присутствует в
целевой деятельности человека не как ее реальный или
вещественно-телесн'ЫЙ компонент, но как идеальный,
логический компонент, как закон этой деятельности.
Но как такой закон, она еще не есть сама эта
деятельность.
Поскольку же реальное средство действительно
«причиняет» результат деятельности и поскольку
результат деятельности является в одном из определений
не чем другим, как «выполненной целью», постольку в
самом средстве необходимо должно содержаться нечто
такое, что было бы способно соотноситься как
^идеальностью цели, так и с реальностью ее реализации, с
реальностью деятельности и применяемых в этой
деятельности средств. Это связующее звено должно быть
необходимо и непосредственно •идеальным и столь же
необходимо и непосредственно реальным, для того чтобы
в действительности соединить идеальное мысли и
реальное действительностиг
Таким звеном целевой деятельности является,
по-видимому, сам человек — подлинная сила, одновременно
идеальная и реальная, носитель закона этой
деятельности и самой этой деятельности, ее цели и средств ее
реализации. В том-то и заключается дело, что
действительная целеполагающая деятельность на деле не есть
ни материальная, ни идеальная (отдельно друг от
друга это — не более, чём абстракции), но является
собственно человеческой, материально-идеальной
деятельностью, единством мышления и труда, идеального и
реального. И как таковая она не есть ни мышление, ни
114

труд, взятые отдельно друг от друга, ни деятельность
цели, ни деятельность средства сами по себе. Она есть
определенное трудом мышление и осмысленный в
понятиях труд. И вот тут-то и выясняется подлинное
определение общих моментов человеческой деятельности,
подлинное определение цели и средства, в котором цель
оказывается идеальным образом результата
деятельности, средство, взятое в форме понятия, — идеальным об*
разом причины этого результата; средство реальное —
его действительной причиной.
Но отсюда следует, что если бы целеполагающая
деятельность была только некоторым идеальным
процессом, то в ней причина и действие действительно
поменялись бы местами и она была бы процессом
«обратной циклической зависимости». Однако эта деятельность
не есть один только логический процесс. Она есть еще
и действительная деятельность, не только полагающая
цели, но и реализующая их. Поэтому та форма
причинного отношения, в которой осуществляется
действительный акт деятельности, не есть никогда одна обратная
причинная зависимость, как не есть никогда и одна
только прямая причинная зависимость. Реальная
целевая деятельность представляется в этом отношении
таким процессом, в котором осуществляются и та, и
другая зависимости: обратная в форме логического
определения цели и средства и прямая в форме реального
определения средства реализации цели и результата
деятельности.
Поэтому, если логический процесс определения цели
в действительности является процессом обратной
циклической зависимости причин и действия, то этот
процесс оказывается таковым лишь постольку, поскольку
он есть идеальный, логически всеобщий аналог
процесса прямой циклической зависимости, прямой причинной
зависимости, осуществляемой в ходе непосредственной
реализации цели. Но как процесс обратной
циклической зависимости логический акт возможен лишь
постольку, поскольку в реальной деятельности человек
осуществляет акт прямой причинной зависимости. Тут,
однако, полную силу имеет и обратное отношение: если
реальная целеполагающая деятельность человека не
есть один только механический процесс, то она есть
«прямая причинная зависимость», прямой причинный
115

процесс лишь постольку, поскольку этот процесс
осмыслен в понятиях, поскольку он положен в логически
всеобщей форме «обратной циклической зависимости».
3. Средство в реальной
деятельности
Рассмотренные две формы целевого процесса:
идеальное и реальное определение цели соотносятся
друг с другом таким образом, что средство как та-ковое
действительно оказывается связующим и
опосредствующим звеном, действительным центральным членом
«умозаключения действования». Однако в реальной
целевой деятельности оно (распадается на две
существенным образом различные формы, и мы имеем на деле
не просто средство как таковое, но соотношение
идеального средства (средства-понятия) и реального средства
(средства-предмета, средства-действия), т/ е.
соотношение средства1 определения цели и средства ее
реализации. И если в логических операциях
взаимоопределения цели и средства последнее принимает участие в
формах идеального и является на деле лишь мыслимым
средством, то в непосредственной реализации цели и в
качестве средства реализации оно участвует в форме
предмета или действия. Оно включается в процесс
человеческой деятельности не только своим мыслимым
содержанием, но всей конкретной полнотой реального
предмета или :реального действия. И тогда целепола-
гающая деятельность человека как таковая не есть
простое «заключение действования», не есть простое
«становление ста.вшего». Общая структура акта целе-
полагающей деятельности, как мы говорим, уже не
может быть сведена к некоторому непосредственному
отношению цели, средства и результата. Она должна быть
развернута на более сложную систему. В более или
менее общем виде эта система выглядит как отношение
субъективной цели и средства определения цели, отно-
wcHue, средства определения цели и средства ее
реализации, отношение средства реализации и результата
деятельности. Этот достаточно простой вид «целевого
умозаключения» как раз и позволяет увидеть
действительную роль средства и обнаружить, что в центре этой
116

системы отношений лежит отношение идеальной и
реальной формы средства, отношение понятия средства и
предмета!, определенного как средство.
Вот тут-то и обнаруживается чрезвычайно важное
для понимания человеческой деятельности
обстоятельство.
Если средство определения цели принимает участие
в логических операциях, а средство реализации в
непосредственной реализации цели, то действительный
результат целевой деятельности, как результат отдельного
ее акта,, так и результат деятельности, в целом может
быть тождественным (может целиком соответствовать)
поставленной цели лишь постольку, поскольку
содержание средства определения цели тождественно
содержанию средства ее реализации, в той мере, правда,
в какой оно реально принимает участие в акте
определения результата деятельности. Этот результат будет
необходимо отличаться от поставленной цели
постольку, поскольку средство-понятие отличается от реально-,
го средства. И если вообще понятия человека -в общем-
то -не исчерпывают всей полноты реального предмета;
то действительный результат деятельности необходимо
(будет отличаться от заранее поставленной цели, а
потому субъективная цель и результат ее реализации не
могут совпадать полностью, абсолютно.
Этот вывод находит и полное эмпирическое
подтверждение. Собственно говоря, факт неполного
совпадения цели и результата далеко не нов. Он был хорошо
известен Аристотелю. Аристотель рассматривает
следующий случай. Человек' пришел на рынок приобрести
или продать что-либо. Здесь он неожиданно встречает
старого должника и получает долг. Ясно, что, идя на
рынок, он вовсе не имел в виду получить этот долг. Но
вместе с тем ясно и то, что сама возможность столь
неожиданного результата содержалась в действиях этого
человека, хотя и не была предусмотрена заранее.
Отсюда Аристотель сделал вывод, что человек, действуя для
реализации некоторой цели, «по совпадению» достигает
и некоторых других «целей», заранее не предвиденных
и неожиданных. Конечно, пример, рассмотренный
Аристотелем, наивен в своей простоте, так как «по
совпадению» часто достигаются несколько иные результаты,
не столь «приятные», как взыскание старого и забытого
5-1870 И 7

долга. Эти последствия нередко оказываются несколько
более драматическими, а часто и трагическими.
Так, рассматривая полный в отличие от ожидаемого
результат человеческой деятельности в целом, Гегель
писал о «хитрости разума» и об абсолютной хитрости
провидения, которое достигает своих особых целей. Он
писал, что «во всемирной истории благодаря действиям
людей вообще получаются еще и несколько иные
результаты, чем те, к которым они стремятся и которых
они достигают, чем те результаты, о которых они
непосредственно знают и которых они желают; они
добиваются удовлетворения своих интересов, но благодаря
этому осуществляется еще и- «ечто дальнейшее, нечто
такое, что скрыто содержится в них, но не осозналось
ими и не входило в их намерения» 1. Эту же мысль,
конечно, без всяких ссылок на провидение, не раз
высказывал и Энгельс. «Не будем, — писал он, — слишком
обольщаться нашими победами над природой. За1
каждую такую победу она нам мстит. Каждая из этих побед
имеет, правда, в первую очередь те последствия, на
которые мы рассчитывали', но во вторую и в третью
очередь совсем другие, непредвиденные последствия,
которые очень часто уничтожают значение первых» 2.
Естественно, что во времена Аристотеля такое
несовпадение цели и результата не могло быть столь
значительным, «ак во времена более поздние, когда
масштабы человеческой деятельности, как и уровень
воздействия ее на предметы внешнего мира, неизмеримо
возросли. Но если факт несовпадения цели и
результата и не является новым, его интерпретация до сих пор
была-далеко не безупречной.
Надо заметить, что несовпадение цели и результата
по большей части рассматривается скорее как «ечто не
связанное или слабо связанное с самой деятельностью,
как нечто вызванное в значительной мере внешними
обстоятельствами деятельности. Несовпадение цели и
результата деятельности, нежелательные последствия
больше и чаще всего представляются скорее делом
противоборствующих сил, результатом злого умысла,
результатом несовпадения воли людей, участвующих в
1 Гегель. Философия права. Соч., т. VII. М., 1934, стр. 27.
2 Ф. Энгельс. Диалектика природы. К. Маркс и Ф.
Энгельс. Соч., т. 20, стр. 495—496.
118

процессе деятельности. Нередко это несовпадение
рассматривается и как следствие несовершенства самой
цели, ее «не истинности», хотя истинность как таковая
вряд ли может быть характеристикой цели. При всей
относительной правильности таких объяснений здесь,
однако, упускается из вида анализ особенностей самой
деятельности, особенностей применяемых в этой
деятельности средств. Но только этот анализ, анализ
отношения цели, средства и результата и прежде всего
анализ самого средства, его двойственной роли в акте
целеполагающей деятельности позволяет обнаружить
более глубокие основания того факта, что в общем-то
результат деятельности лишь до некоторой степени и
лишь в некоторых пределах, далеко не безграничных,
может соответствовать цели человека.
Несовпадению цели и результата довольно
пристальное внимание уделил Гегель. Эту особенность
человеческой деятельности Гегель особенно ярко обнаружил при
сопоставлении идей, предшествовавших Великой
Французской революции, и ее действительных результатов.
Гегель заметил, что цели и идеалы этой революции:
общественный договор, свобода, равенство, братство и
т. д. были в действительности всего лишь абстракциями.
«Поэтому, — пишет он, — когда перечисленные
абстракции сделались решающей силой, стали руководить
государственной властью, она, правда, с одной стороны,
явила нам первое со времени существования
человеческого рода поразительное зрелище — ниспровержение
всего существующего и данного для того, чтобы создать
строй великого, действительно существующего
государства совсем сначала и из мысли, стремясь класть в
основание этого строя лишь мнимо разумное; но так
как, с другой стороны, это были только лишенные идеи
абстракции, то они привели к ужаснейшим и вопиющим
последствиям» !.
' Гегель. Философия права, стр. 264—265. С очень близких
позиций оценивает цели .и действительные результаты Великой
Французской революции и Энгельс. «Мы видели, — пишет он, —
каким образом подготовлявшие революцию философы XVIII века
апеллировали к разуму как к единственному судье над всем
существующим. Они требовали установления разумного государства,
разумного общества, требовали безжалостного устранения всего
того, что противоречит вечному разуму. Мы видели также, что этот
вечный разум был в действительности лишь идеализированным рас-
5*
119

В этом отношении чрезвычайно важным является
исследование результата целеполагающей деятельности
в его отношении к цели этой деятельности. Дело в том,
что результат деятельности, как мы видели, может
соответствовать субъективной цели человека лишь
постольку, поскольку средство-понятие, которое является
средством определения цели, соответствует реальному
средству, средству ее реализации. Результат
деятельности будет необходимо отличаться от поставленной
субъективной цели постольку, поскольку средство
определения отличается от средства реализации цели. К
пониманию этого очень близок был Гегель. Он отметил,
что «реализованная цель» вообще содержит в себе цель
лишь внешним образом. В качестве «реализованного»
она уже не есть цель как таковая. Она представляет
собой теперь некоторую новую определенность объекта.
Эта новая определенность приобретена путем
целеполагающей деятельности и отличается от старой
определенности тем, что теперь соответствует цели. Но она
не есть объективированное содержание субъективной
цели. ]^а деле она выявляет лишь то, что
-содержится в средстве реализации. Гегель объясняет это тем,
что «объект есть в себе понятие, и когда последнее, как
цель, реализуется в нем, эта реализация является лишь
проявлением его собственной внутренней сущности»1.
Смысл сказанного очень важен в том именно
отношении, что «выполненная цель», или результат
деятельности, не является продуктом самой этой цели* Он есть
продукт деятельности с ее реальными средствами. Этот
результат ни в, коей мере не есть результат понятия,
судком среднего бюргера, как раз в то время развившегося в
буржуа. И вот, когда французская революция воплотила в
действительность это разумное общество и это разумное государство, то
новые учреждения оказались, при всей своей рациональности по
сравнению с прежним строем, отнюдь не абсолютно разумными.
Государство разума потерпело полное крушение. Общественный
договор Руссо нашел свое осуществление во время террора, от
которого изверившаяся в своей политической способности
буржуазия искала спасения сперва в подкупности Директории, а в
конечном счете под крылом наполеоновского деспотизма. Обещанный
вечный мир превратился в бесконечную вереницу завоевательных
войн. Не более посчастливилось и обществу разума...» (Ф. Э н-
гельс. Развитие социализма. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч.,
т. 19, стр. 192).
1 Гегель. Логика. Соч., т. 1. М., 1929, стр. 320.
120

пусть и средства-понятия, которое в этом отношении
ничем не отличается от цели, находится в отношении
взаимоопределения с этой целью. Результат есть
продукт реального средства: реальной деятельности
человека, реальных материалов этой деятельности, орудий и
инструментов, подлинное содержание которых как раз
и выявляется в результате 'деятельности и только этом
результате. И потому гильотина в эпоху Великой
Французской революции сыграла ничуть не менее
значительную роль в определении реальных результатов этой
революции, чем Декларация прав человека и гражданина.
Все дело в том, что на деле подлинным результатом
деятельности оказывается совсем не тот результат,
который мыслится человеком в субъективной форме его
цели, но лишь тот, который реально определен его
деятельностью с помощью тех средств, которые в этой
деятельности применялись. Этот результат и не может
определяться чем-либо иным, чем самой данной
деятельностью, вооруженной данными средствами.
Практически это отношение цели и результата
выражается в том, что действительным результатом
оказывается .не совсем то, а нередко и совсем не то, что
мыслилось в понятиях и предполагалось в субъективной
цели человеку. Это всегда не вполне тот, а часто и вполне
не тот результат, который был предположен и на
который человек рассчитывал. Логически это отношение
цели и результата выражается в том, что весь процесс
реализации цели, представленный в форме
«умозаключения», наподобие гегелевского «телеологического
умозаключения», является такой системой заключений,
в самом центре которой содержится «е один «средний
термин», средство как таковое, но особого рода
отношение, которое есть отношение идеального и реального,
абстрактного и конкретного, всеобщего и особенного,
которое есть отношение понятия и предмета этого
понятия. Поэтому в формально-логическом смысле такое
«заключение» необходимо включает в свое содержание
большее или меньшее «учетверение терминов», а
потому и субъективная цель человека и объективный
результат его деятельности совпадают лишь отчасти, лишь
до некоторой степениТ Они совпадают лишь постольку,
поскольку понятие средства тождественно реальному
средству. Они не совпадают, поскольку понятие сред-
121

ства не исчерпывает реального содержания средства,
принявшего участие в процессе реализации цели.
Такая двойственность результата деятельности
является следствием того простого факта, что всякий
действительный процесс реализации цели не есть один
только логический процесс определения цели. Он
вместе с тем есть и процесс реальной деятельности, есть
процесс соединения -на основе цели и взаимодействия
на этой основе реальных средств и реальных действий
человека, необходимых для реализации цели. А потому
результат деятельности является необходимым
продуктом именно этой деятельности, применявшей именно эти
средства, проводившейся именно этими методами. Здесь
средство оказывается уже не понятием, здесь оно
включается в человеческую деятельность не своим
мыслимым, логически-всеобщим содержанием, но
содержанием реально особенным. И именно этой реальной
особенностью средства и определяются особенности
результата. Именно поэтому анализ средства, действительно
«центрального члена» и посредствующего звена между
целью и результатом деятельности, в конечном счете
между мышлением и действительностью, оказывается
ключевым моментом в анализе человеческой
деятельности и ее результатов.

Глава пятая
ОТНОШЕНИЕ ЦЕЛИ
И РЕЗУЛЬТАТА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
1. Несовпадение цели и результата
деятельности
Мы выяснили, что результат деятельности
человека не может полностью совпадать с поставленной
заранее субъективной целью. Содержанием результата
деятельности является всегда не только полагаемое, не
только заранее мыслимое содержание, но, кроме того,
и еще нечто иное, нечто такое, что не входило в опера-
ции взаимоопределения цели и средства и оказалось
поэтому не предусмотренным содержанием
деятельности. Однако если реально абсолютного или полного
тождества цели и результата нет, то это не значит, что
такое тождество невозможно как относительное, что
оно невозможно как гипотетическое, как
предположение о том, что в результате определенного рода
деятельности будет получен именно тот результат,
которого человек хотел и к которому он стремился.
Как идеальное, такое тождество возможно. Оно
возможно собственно потому, что и в реальной
деятельности человека оно достигается если не в отдельном
целевом акте, то хотя бы в тенденции и итоге деятельности.
Именно это идеальное тождество, которое есть
предположение о реальном тождестве цели и результата (цель
и есть представление о результате), является конечным
логическим основанием всякой вообще целеполагающей
деятельности, хотя в каждом отдельном акте
деятельности оно никогда не бывает полным, не бывает
абсолютным. Больше того, это тождество как раз и проявляет-
123

ся лишь в большем или меньшем несовпадении, в
относительном совпадении цели и результата. Но тогда
исследование результата должно быть > исследованием
отношения этого результата, во-первых, к
соответствующей ему идеальной цели и, во-вторых, к самому
процессу деятельности, направленной на'ее осуществление.
В таком исследовании прежде всего следовало бы
обратить внимание на то обстоятельство, что если бы
продуктом целевой деятельности была только выполненная
цель как таковая, то отношение цели .и результата было
бы отношением к самому себе. В этом случае анализ
отношения цели и результата, субъективной и
выполненной цели не дал бы ничего, кроме идентификации
понятий предмета деятельности и продукта этой
деятельности. Реальный процесс деятельности мог бы быть
понят только как всецелое воспроизведение идеального
процесса, а абсолютное совпадение, мыслимого в
субъективной форме цели, содержания предмета
деятельности и содержания этого же предмета в качестве
объективного продукта деятельности явилось бы только
практическим подтверждением исходной позиции
идеализма.
Но если целевая деятельность и выступала в
истории развития мышления как одно из реальных
оснований идеализма, то таким основанием она может быть
только до того момента, пока человек не сумеет
достаточно отчетливо различить цель, которую он намерен
был осуществить, и ее реальное осуществление, цель
как субъективный образ результата деятельности и ее
действительный результат. Таким основанием целе-
полагающая деятельность может быть, следовательно,
лишь до тех пор, пока человек не обратит внимание на
несовпадение субъективной и «выполненной» цели и не
проанализирует их соотношение.
И вот в этом-то случае как раз и оказывается
возможным не только решить вопрос о том, что же
является на деле источником неожиданных, в цели
деятельности непредвиденных результатов, т. е. поставить
вопрос об объективной реальности, существующей
независимо от цели человека, от его понятий, но и отказаться
одновременно с этим от целого ряда наивных
реалистических представлений. В этом случае целевая
деятельность должна быть понята как особый, отличный
124'

от «механизма» природы процесс, который
осуществляется на основе своих особенных законов. И если эти
законы, как и законы самой природы, не зависят от
воли и сознания людей, то именно здесь становится
понятным, что законы эти складываются, тем не менее,
именно в результате самой человеческой деятельности,
в результате соединения ч отдельных действий людей,
складываются как своего рода равнодействующая более
или менее значительного множества отдельных,
разрозненных 'Или соединенных и согласованных, неважно,
действий и деятельностей. Именно эти закономерности
и дают себя знать при анализе отношения цели и
результата деятельности.'Анализ последних .показывает,
что «выполненная» цель и объективный результат ее
реализации никогда не есть одно « то же.
Действительный результат только в известной мере и в известных
пределах оказывается «выполненной» целью. Он
оказывается таковой лишь постольку, поскольку
содержание этого результата соответствует содержанию
субъективной цели человека.
Это, как мы уже говорили, в какой-то мере видел
уже Аристотель, когда писал о цели «по совпадению».
Это достаточно ясно видел Гегель. Особенное внимание
уделил анализу отношения цели и результата Энгельс.
Энгельс показал, что в отличие от ближайших наиболее
очевидных 'результатов деятельности полный результат
по большей части отличен от того содержания, которое
заранее мыслилось человеком в понятиях и выступало
в субъективной форме цели. Этот полный результат,
как показал Энгельс, обладает и своей собственной
жизнью, отличной от той, которая предполагалась в
конечных и частных целях человеческой деятельности.
Рассматривая соотношение цели и результата, Энгельс
прямо указывает на Гегеля, вклад которого в решение
этой проблемы трудно переоценить. Вместе с тем
Энгельс показывает и ограниченность буржуазной
общественной науки в понимании целеполагающей
деятельности >и реальные корни этой ограниченности 1.
1 «Общественная наука буржуазии, — писал Энгельс, —
классическая политическая экономия, занимается преимущественно дишь
теми общественными последствиями человеческих действий,
направленных на производство и обмен, достижение которых
непосредственно имеется в виду. Это вполне соответствует тому
общественному строю, теоретическим выражением которого она является. Так
125

Вообще с точки зрения частных интересов и задач
дня несовпадение цели и результата на первый взгляд
выглядит не столь уж сложно. Оно обычно соотносится
лишь с реализацией некоторых целей и в большинстве
случаев вообще не усматривается. Но даже и в том
случае, когда это несовпадение обнаружено, оно
понимается больше как следствие или несовершенства самой
цели, ее «неистинности», или несовершенства деятельности,
нежелания или неумения сделать все необходимое для
реализации цели. При этом несовпадение цели и
результата скорее понимается как неисполнение цели или
как «недовыполнение» цели. В действительности же
оно прежде всего интересно как «перевыполнение»
цели, если так можно сказать, поскольку в результате
деятельности, даже если цель реализована не вполне,
всегда -необходимо содержится нечто такое, что ни в
коей мере не тзходило в намерения человека и в
содержание цели его деятельности, что объективно нельзя
было себе представить и учесть заранее.
На самом же деле несовпадение, . или неполное
совпадение цели и результата показывает, что реальной
целью человека является нечто иногда совсем иное по
сравнению с тем, что формулировалось в цели. Это
несовпадение обнаруживает, что субъективная цель
деятельности и реальная цель этой деятельности также не
как отдельные капиталисты занимаются производством и обменом
ради непосредственной прибыли, то во внимание могут
приниматься в первую очередь лишь ближайшие, наиболее непосредственные
результаты. Когда отдельный фабрикант или купец продает
изготовленный или закупленный им товар с обычной прибылью, то это
его вполне удовлетворяет, и он совершенно не интересуется тем,
что будет дальше с этим товаром и купившим его лицом. Точно
так же дело обстоит и с естественными последствиями этих самых
действий. Какое было дело испанским плантаторам на Кубе,
выжигавшим леса на склонах гор и получавшим в золе от пожара
удобрение, которого хватало на одно поколение очень доходных
кофейных деревьев, — какое им было дело до того, что тропические
ливни потом смывали беззащитный отныне слой почвы, оставляя
после себя лишь обнаженные скалы! При теперешнем способе
производства как в отношении естественных, так и в отношении
общественных последствий человеческих действий принимается в
расчет главным образом только первый, наиболее очевидный
результат. И при этом еще удивляются тому, что более отдаленные
последствия тех действий, .которые направлены на достижение этого
результата, оказываются совершенно иными, по большей части
совершенно противоположными ему...» (Ф. Энгельс. Диалектика
природы. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 498—499).
126

есть одно и то же, что их отношение не является простым
и однозначным. Реальная цель деятельности
оказывается отличной от субъективной цели не только тем, что
может быть реализована не вполне, что может иметь
меньшее по сравнению с субъективной целью
содержание. Это ясно и так. Не столь ясно другое, а именно,
то, что реальная цель' может иметь значительно
большее содержание, чем идеальная цель, и, как правило,
бывает именно таковой. Это «большее содержание» как
раз и обнаруживается в тех результатах деятельности,
которые выступают как неожиданные, как
непредвиденные последствия деятельности, показывая, что процесс
реализации цели не есть один только процесс
«становления ставшего».. Он есть и процесс действительного
становления, становления того, чего природа сама по
себе не создавала и создать не могла, чего человек не
предвидел и не мог мыслить как результат своей
деятельности; чего не существовало, таким образом, ни в
реальной действительности как таковой, ни в
представлениях человека. Это новое содержание и предстает
перед человеком как нечто чужеродное цели его
деятельности, нечто чуждое самой его деятельности, как
бы навязанное ей извне и против его воли.
Несовпадение цели и результата было довольно
подробно исследовано В. Вундтом.1. Это несовпадение
1 В «Системе философии» Вундт пишет, что «при простейшей
механической работе человека наряду с имевшимся в виду
результатом труда обыкновенно достигается вместе с тем и упражнение
во всех тех деятельностях, которые облегчают продолжение и
повторение этой работы. Но это упражнение, получающееся в
результате, объективно целесообразно, так как оно лежит в том же
самом направлении цели, как и тот результат действия, который
непосредственно имеется в виду, хотя бы оно и оказалось совсем
непреднамеренным результатом. Напротив того, внешне побочные
продукты работы, которые, не имея значения для произведенного
действия, находятся вне направления целевых мотивов, как бы
необходимо они не возникали, будут тем не менее случайными с
точки зрения цел)о>. Но такое отношение, замечает Вундт, вообще
характерно для жизнедеятельности организма, для всего живого.
«Если мы, — пишет он, — возьмем за исходный пункт простейшую
несомненно имеющую волевой характер форму действия —
движение, совершенно определенным образом связанное с одним каким-
либо представлением и сопровождаемое сознанием собственной
деятельности, тогда не подлежит сомнению, что движения в мире
низших животных по своим объективным признакам всецело
принадлежат к этому типу простых волевых актов». Поэтому, делает
вывод Вундт, когда привычка или упражнение превращают волевой
127

послужило ему основанием для того, чтобы сформули
ровать особый «принцип гетерогонии цели», который
был затем определен Вундтом как причинный закон,
господствующий, по его мнению,, над всем
немеханическим миром.
Этот закон формулируется следующим образом:
«Объективно достигнутая цель постоянно превосходит
предшествующий ей целевой мотив»1. Вундт вообще
полагает, что этот закон проявляется всегда там, где
в каких бы то ни было формах действий имеется
определенное намерение и цель, где проявляется какое бы
то ни было волевое действие. Особенно заметны
проявления закона «гетерогонии цели», как замечает Вундт,
в деятельности человека. Но этот закон может быть с
его точки зрения отнесен не. только к этой области
отношений, а должен рассматриваться как «закон
самосозидания „органического мира» вообще, как особый
причинный закон, который через «гетерогонию цели»
. в волевых актах деятельности — а «волевые акты»
Вундт усматривает и у простейших живых
организмов— действует как основа эволюции и особого рода
причинный закон, отличный от причинности
«механического мира».
Чем же характеризуется причинность этого рода с
точки зрения Вундта? Вундт рассуждает, что если
«объективная цель» — он имеет в виду результат
действия — превышает содержание субъективной цели, то,
стало быть, действие больше своей причины. Тогда,
полагает он, «закон эквивалентности причины и действия»
нарушается. Он утрачивает свой всеобщий и
необходимый 'характер.
акт в автоматический, это оказывается побочным непреднамеренным
результатом. Вундт пишет, что в этих условиях мускулы
изменяются от особенностей действий живого организма, изменяют затем
скелет животного и другие его органы, а вслед за ними и
управляющие этими органами нервные центры и т. д., и «хотя в каждом
единичном случае предшествующее субъективное представление
цели и приводит в силу внутренней необходимости к
осуществляющейся в конце концов объективной цели, но она настолько далека
от того, чтобы быть простым »изображением последней, что нередко
главное значение объективной цели заключается в тех именно
свойствах, которые совсем еще не содержатся в упомянутом
субъективном представлении» (В. Вундт. Система философии. Спб.,
1902, стр. 201, 204—205).
1 В. Вундт. Система философии. Спб., 1902, стр. 203.
128

Ясно, что Вундт здесь не прав, так как он полагает,
будто бы сама цель как таковая является причиной
проиаведенного целесообразной деятельностью
действия. Но в этом случае «причина» и не может быть
равна «действию», потому что Вундт по сути дела
соотносит идеальную причину — цель — с действием
реальных причин— средств реализации цели. Но ведь
эта идеальная причина никогда не будет равна
реальному действию и в том случае, если результат
деятельности будет целиком соответствовать цели этой
деятельности. Ü если мы допустим такой гипотетический
случай, когда .результат деятельности абсолютно
соответствует цели, то и здесь вряд ли можно было бы
говорить 00 «эквивалентности» цели и результата. Они
и« не могут быть равны, хотя бы потому что энергия,
затраченная человеком на формулирование цели, не
может быть равна энергии, полученной в результате
деятельности, эту цель реализовавшей, как не может
быть равна энергия, затраченная на создание паровой
машины, энергии, полученной при помощи этой
машины. И если можно набрать не так уж мало примеров
того, как результат деятельности обманывает ожидания
человека, и эта деятельность оказывается бесплодной
затратой сил, то это тем более подтверждает ту
общую закономерность, что целевая деятельность
человека »озможна как таковая лишь постольку, поскольку
результат не равен не только цели, но и средству;
поскольку он обещает дать и действительно дает нечто
большее, чем было затрачено на его достижение. То же
относится и к самому целеполаганию и идеальной
деятельности вообще. Они имеют смысл лишь постольку,
поскольку являются «заместителем» реального
процесса деятельности, той «принципиальной схемой», на
«модели» которой «отрабатывается» общая структура
реального процесса. Они имеют смысл, поскольку они
есть , форма эксперимента. И если энергия, даваемая
паровой машиной или электростанцией, превышает
энергию, затраченную на создание проекта этой
машины или электростанции, как и на их реальное
создание, то вряд ли здесь возможен вывод, что эта энергия
превышает те энергетические источники, которые
приведены в движение деятельностью человека. Но в таком
внешнем смысле взятая «реальная причина» и не мо-
129

жет быть равной «реальному действию, как не могут
быть равны пожар и та спичка, от которой этот пожар
начался, как не могут быть равны бомба и
причиненный взрывом бомбы ущерб. Ошибка заключается в
том, что Вундт берет отношение причины и действия
как внешнее отношение, как отношение чуждых друг
другу, по разные, стороны события лежащих, моментов.
Здесь причина находится по одну сторону бытия,
а действие — по другую.
На самом же деле в этом неравенстве цели и
результата, как и в неравенстве средства и* результата,
заключается нечто значительно более любопытное и
важное, чем «неэквивалентность причин и действий».
При анализе отношения цели и результата становится
очевидным парадоксальный с точки зрения
классической физики факт антиантропийности. Факт этот
состоит в том, что органическая система, жизнь в целом,
социальная жшнь в особенности, накапливает больше
энергии, чем затрачивает ее, а сама затрата энергии
здесь приводит к ее дальнейшему все большему
накоплению. Эта особенность связана с целесообразностью
вообще, как атрибутивной характеристикой жизни,
и особенно с целесообразностью человеческой
деятельности. Деятельность человека собственно только
потому и возможна, только потому и (имеет смысл, что в
обычной норме результат дает в руки человека нечто
заметно большее, чем было затрачено на его
достижение.
Что же касается «Эквивалентности» причин и
действий, то в применении к деятельности человека это
отношение также должно быть рассмотрено в форме
развернутого целевого отношения. Эта форма как раз и
показывает полную эквивалентность идеальных причин
и действий (цели и средства), с одной стороны,
и столь же полную эквивалентность реальных причин
и действий (средства и результата), с другой. Но это
же отношение показывает вполне очевидную
неэквивалентность между этими двумя отношениями.
2. Результат деятельности в отношении
к цели и к средству
Мы видели, что реализованная цель не
может быть ни продуктом самой по себе цели, ни продук-
130

том самого по себе средства. «Реализованная цель»,
или результат деятельности, есть продукт самой целе-
полагающей деятельности, поскольку лишь она, эта
деятельность, вооруженная теми или другими
средствами реализации цели, определяет этот результат.
Именно эта деятельность оказывается продуктивной в
прямом и полном смысле этого слова, поскольку именно
здесь «человек не только изменяет формы того, что
дано природой». Вместе с этим изменением он
осуществляет еще и свою сознательную цель. Результатом
реализации цели поэтому необходимо является то, чего
природа сама по себе, пом-има деятельности человека,
не производит и произвести не может. Но ведь и в
самом этом результате нет и не может быть ничего
такого, что не сообщалось бы ему деятельностью человека,
чего нет в материале этой деятельности, что не
определялось бы инструментами этой деятельности, орудиями
труда, самим этим трудом. По существу результат
реализации цели не содержит и не может содержать
ничего такого, что не сообщалось бы ему процессом
реализации цели и не определялось реальной
деятельностью человека. Продукт труда таков, каким он
делается. Ничем другим он не может быть и не бывает. Но
этот продукт далеко не всегда таков, каким он
мыслится, каким он «производится» в субъективной форме
цели.
Гегель, пристальное внимание уделивший
«телеологическому умозаключению», немало занимался и
выяснением смысла и источника непредвиденных
результатов человеческой деятельности. Он обратил внимание
на несовпадение «субъективной» и «выполненной»
целей и объяснял его несоответствием цедей «конечной
целесообразности» объективной цели. Гегель полагал,
что эта несовпадение обусловлено тем, что абстрактно
сформулированные цели, например, свобода, равенство
и братство — цели-идеалы Великой Французской
революции — преломляются в конкретном мышлении людей
и в их конкретной деятельности м- «дедуцируют» такие
последствия, предусмотреть которые абстрактно
теоретизирующее сознание не могло. Эта мысль в общем-то
правильна, поскольку лишь реальная деятельность
людей может выявить те антиномии, которые содержатся
в абстрактном мышлении, но не осознаются им, а если
131

и сознаются, го замалчиваются или отбрасываются как
несущественные. Но если эти антиномии легко
посчитать несущественными в мышлении, то в реальной
деятельности людей антиномически неразрешимое
содержание неминуемо развертывается в острейшие
коллизии реальной исторической ситуации. /
Несовпадение цели и результата («выполненной
цели») Гегель выводил из того, что «цели конечной
целесообразности» и «объективная цель» лишь
внешним образом могут соответствовать друг другу. Именно
поэтому результат и оказывается чем-то иным по
сравнению с субъективной целью человека. На деле он
есть всего лишь «новая определенность объекта». Как
таковая, эта новая определенность является внешней и
тому материалу, в котором она воплощена, и самой
цели как таковой. Поэтому в результате и содержится
не совсем то, а часто совсем не то, что человек мыслил
как цель своей деятельности!, 4iero он желал. Отсюда
Гегель сделал общий вывод, что субъективная йель как
таковая вообще не достигает объективности. И если
человек реализует лишь субъективные цели «конечной
целесообразности», то такие цели дают в руки человека
всего-навсего лишь некоторое новое средство.
Объективная же цель как таковая все далее отодвигается или
оказывается достигнутой, но об этом люди узнают
лишь потом, когда на очередь дня встали новые
насущные задачи, когда назрели новые противоречия и
конфликты. Последние требуют новых усилий, и старые
задачи по сравнению с ними оказываются
малозначительными и не столь уж существенными,.
Гегель считает, что «выполненная цель» может быть
определена как средство и чисто формальным
образом. Заметив, что результат деятельности
(«выполненная цель») есть некоторая «новая определенность
объекта», он говорит, что эта «новая определенность»
достигнута через цель. А потому результат как
«определенность объекта через цель» вполне подходит под
определение средства. Поскольку же материалом этой
«новой определенности» является все та же
«безразличная внешность» объекта, постольку цель сама по
себе не достигает объективности. Для Гегеля цель есть
«в-себе-и-для-себя-сущее понятие». Это понятие
выставляет объект как средство и заставляет его служить се-
132

бе, «заставляет последнее надрываться во внешней
работе, обрекает его на изнашивание и, прикрытая им
сохраняет себя против механического насилия» 1.
Именно поэтому результат деятельности, «заключение или
продукт целесообразной деятельности есть не что иное,
как некоторый определенный некоторой внешней ему
целью объект; он, стало быть, есть то же самое, что и
средство. Поэтому в самом таком продукте получилось
лишь некоторое средство, а не выполненная цель;
иначе говоря, цель по существу дела не достигла в нем
никакой объективности. Поэтому совершенно
безразлично, будем ли мы рассматривать определенный
внешней целью о«бъект как выполненную цель или только
как средство; это — релятивное, самому объекту
внешнее, необъективное определение. Следовательно, все те
объекты, которые воплощают в себе выполнение
некоторой внешней цели, суть в такой же мере лишь
средства к цели» 2.
В действительности же определение результата це-
леполагающей деятельности далеко не столь
безразлично. Оно не есть ни внешнее, ни необъективное
определение. Результат выступает как средство вовсе .не
потому, что он есть именно результат деятельности, а как
всякий вообще реальный .предмет, вовлеченный в
процесс человеческой деятельности. Но он выступает как
средство лишь по отношению к какой-то новой, более
общей цели и в новом, более общем акте деятельности.
Он становится средством лишь постольку, поскольку
включается человеком в дальнейший процесс
деятельности. В данном же акте деятельности он определялся
как цель деятельности. В завершенном акте
деятельности и по отношению к этому завершенному акту он
есть не что другое, как результат. И такое определение
вполне объективно и не является ни внешним л^ля дан
ного предмета, ни необъективным. Оно не является
внешним и для самой данной деятельности.
Для .нас здесь не столь важно, что Гегель не
указывает этого объективного определения (определения,
конечно, не в традиционно логическом смысле). В
гегелевском анализе замечательно не это. Важно то, что
1 Гегель. Соч., т. VI, стр. 205.
2 Т а м же, стр. 208—209.
133

Гегель обращает взимание на различие цели и
»результата деятельности и рассматривает результат как
некоторый самостоятельный по отношению к цели, во
многом независимый от цели объект. Делая это, Гегель по
существу намечает два существенных отношения, в
которых и выступает результат деятельности: его"
отношение к цели деятельности и к самой целевой
деятельности. Увидев различие цели и результата, Гегель,
естественно, не склонен был рассматривать цель ни как
причину результата, ни как причину движения
средства, определившего этот результат. Он полагает, что
цель деятельности оказывает лишь формальное
воздействие на становление результата и связана с ним лишь
формальным образом. В самом же результате, как он
совершенно справедливо замечает, выявляется лишь
«собственное содержание» объекта, в котором
воплощена цель, как и собственное содержание самого этого
воплощения, т. е. деятельности, обусловившей этот
именно результат. И действительно, результат выявляет
лишь то, что додержится в самой деятельности
человека, включая сюда и- ее подлинные мотивы и
предпосылки, методы, способы и особенности ее осуществления,
уровень воздействия этой деятельности на материал
и т. д., но не просто собственное содержание объекта
в узком смысле. Результат объективно выявляет не
что иное, как «собственную жизнь» всего того, что
вольно или невольно было приведено в движение ради
достижения цели и внесло свой вклад в ее реализацию.
Гегель считает, что целесообразная деятельность
ведет себя по отношению к объекту «механически», т. е.
вместо одной «безразличной определенности» полагает
другую, столь же безразличную этому объекту. Новая
определенность, пишет Гегель, в общем отличается от
прежней. Она является внешней по отношению к тому
объекту, в котором воплощена цель, но ни в коем
случае не является внешней к «себе самой». Поэтому
результат деятельности не просто представляет собой
какую-то безразличную определенность как таковую, но
является целесообразным объектом, обнаруживает
некоторое единство содержания и выступает как
определенного рода целое. И поскольку этот объект есть
продукт .целесообразной деятельности, постольку его
единство и его целостность не могут быть поняты из специ-
134

фической природы самого этого объекта. Они должны
быть поняты путем выяснения основы этого единства
и целостности, путем выяснения закона именно такой
определенности. Стало быть, этот объект может быть
исследован лишь путем определения цели, лежащей
в его основе.
Но если это так, то необходим вывод, что результат
деятельности лишь по форме может соответствовать
цели, тогда как его содержание определяется
содержанием самой деятельности. Но тогда он есть
определенного .рода единство субъективной цели человека и
объективности его деятельности, и его исследование, как
и 'исследование «связующего и опосредстаующего
звена» между субъективностью цели и объективностью
деятельности и ее результата, возможно лишь на пути
анализа отношения цели и результата деятельности
человека.
И хотя мы уже выяснили, что отношение результата
деятельности к цели этой деятельности в самой своей
основе есть отношение к действительному средству ее
реализации, мы вряд ли сумеем непосредственно
проанализировать это отношение средства и результата
деятельности. Дело в том, что в таком анализе, а
значат, и в качестве предмета мысли, средство приняло бы
участие не в форме средства реализации, не
объективно, но лишь в форме средства определения цели, в
форме понятия, поскольку в качестве предмета анализа
нами может быть взято только средство определения
цели, а не средство реализации. В нашем мышлении то
и другое есть одно и то же — понятие средства. И так
как мы "заранее принимаем средство определения
именно как средство реализации, то ничего, кроме их
взаимной определенности, мы не получим. На деле мы
можем проанализировать результат деятельности
только в его соотношении с целью как таковой. Здесь мы
могли бы сравнить понятия предмета деятельности и
понятие результата деятельности, т. е. того же самого
предмета уже завершенной деятельности. И поскольку
связующим звеном целеполагающей деятельности
является средство, постольку такой анализ был бы
(опосредствованным через отношение цели и результата)
анализом средства, а тем самым и всего отношения
цели, средства « результата деятельности.
135

Иными словами, непосредственный анализ
отношения средства реализации и результата реализации не
может быть плодотворным. Такой анализ возможен
как опосредствованный, как анализ отношения
субъективной цели человека и объективного результата его
деятельности. Именно анализ отношения цели и
результата, т. е. тех изменений, которые мы наметили в
цели и тех, которые мы действительно получили,
позволит выявить содержание реального средства.
Когда в результате деятельности мы обнаруживаем
какое-то несовпадение с заранее мыслимой целью, мы
тем самым выявляем новое и неожиданное для нас
содержание средства. Понятие средства получает новое,
зависимое уже не от цели, а от результата ее
реализации, определение. Оно наполняется новым, выявленным
в акте деятельности, содержанием. А »потому это
наполнение оказывается как бы независимым от человека,
от цели его деятельности, движением нашего знания.
И это знание совсем не есть на этот раз «наивная вера
в предметы внешнего мира». Это знание оказывается
несколько более основательным. В целом это знание
складывается в результате становления человека как
разумного, ставящего и реализующего свои дели,
существа. И именно это знание и находит свое выражение
в понятиях, отношения которых здесь оказываются как
бы независимыми от человека,' от{ его субъективного
произвола.
И если до акта реализации мышление не
схватывает этого содержания .-непосредственно, потому что
человек знает о средстве реализации лишь то, что он знает
о средстве определения,. то по завершении
деятельности он определенно знает то содержание, которое
проявилось в ее результатах. Результат как продукт
деятельности и цель как ее предмет непосредственно
сопоставимы. Они есть различения одного и того же
предмета, одного и того же содержания, одной и той же
категории. Поэтому, сравнивая результат своей
деятельности с целью этой деятельности, человек
вскрывает новое для себя содержание средства, содержание
своей деятельности, которое и становится основой
определения акта новой деятельности, основой определения
средства новой цели.
136

3. Совпадение цели и результата
деятельности
Процесс человеческой деятельности 'имеет
своим результатом не только некоторые материальные
ценности, не только «потребительные стоимости». Он
есть не только .процесс создания материальных
предметов, но одновременно и процесс формирования
мышления человека. И в этом именно отношении очень
интересным и многообещающим может быть исследование
результатов человеческой деятельности с точки зрения
совпадения их содержания с содержанием цели.
Этот интерес определяется прежде всего тем, что
здесь только и может быть выявлено то содержание
средства реализации, которое не 'было до этого, до этих
неожиданных результатов явным и не входило в
операции логического определения цели. Это неявное
содержание тем не менее обнаруживается в результате
постольку и настолько, поскольку и насколько оно
принимает участие в самом процессе и оказывает свое,
может быть и неожиданное для человека, воздействие
на становление результата. И если исходить из мысли
Маркса о том, что в процессе производства
материальных благ: сукна, холста и т. д. «люди сообразно своим
производительным силам производят также и
общественные отношения, в которых они производят сукно
и холст», что «люди, производящие общественные
отношения соответственно их материальному
производству, создают также и идеи и категории, т. е.
отвлеченные, идеальные выражения этих самых
общественных отношений», что, «таким образом, категории эти
так же мало являются вечными, как и те отношения,
выражением которых они являются» *, то можно было
бы обратить внимание на то обстоятельство, что це-
леполагающая деятельность человека именно потому
и может рассматриваться как действительная основа
мышления, что, именно здесь, в процессе реальной
деятельности человека, в осмыслении ее объективных ре-_
_зультатов мышление приходит в прямой контакт с лей-
ствительностью., Именно здесь понятия, которыми
оперирует человек в своей деятельности, наполняются
1 К. Маркс. Письмо к Анненкову. К- Маркс и Ф.
Энгельс. Избранные письма. М., 1947, стр. 29.
137

своим реальным содержанием. И если в каждом
отдельном акте деятельности совпадение понятия и
предмета лишь относительно-, то только через такое
относительно» совпадение осуществляется на деле овладение
объектом в сфере предметно-практической
деятельности. В этом смысле анализ деятельности с точки зрения
целеполагания как раз и позволяет более конкретно' и
полно понять источники неожиданных, не известных
ранее результатов деятельности.
Это новое содержание осознается, однако, не иначе,
чем путем сопоставления тех знаний, с которыми
человек выходит из акта деятельности, с теми знаниями,
с которыми он вошел в этот акт. И тогда «результат
деятельности может быть, пусть и несколько
искусственным образом, разбит на две различные по содержанию
области: «область._совладения>>_цел_и_ и ррд ультра и
«область несовпадения» их^
Такое различение не является конечно объективной
характеристикой самого этого результата. Оно не
определяет его с какой-то новой стороны. Элементы
содержания результата деятельности могут быть так
определены только по отношению к субъективной цели
человека, «но не по отношению к самой реализации этой
цели, объективным продуктом ее они и являются.
Однако как различенные области одного и того же они
помогают понять, что соотношение идеальной цели и
цели реальной, с одной стороны, не есть внешнее
соотношение каких-то двух различных целей и является
внутренним отношением, различением внутри одной и той
же цели, а, с другой стороны, «е есть и простое
совпадение, простое отражение одного в другом. И если
всякая вообще цель деятельности человека выступает как
идеальная цель, как 'идеальный образ результата
деятельности, то именно она есть и реальная цель по
своим предпосылкам, по своему определению, по своему
результату. Иначе говоря, тот и другой моменты цели,
ее идеальность и ее реальность — две необходимые
определенности цели — составляют ее собственную
характеристику, хотя и могут совпадать .не вполне, не
абсолютно, могут совпадать лишь до некоторой степени.
Реальная цель в отличие от субъективного
долженствования как раз и оказывается той целью, которая
только и может быть реализована данной деятельно-
138

стыо, вооруженной данными средствами. Ее
содержание складывается из всего того, что действительно
может быть реализовано в данных конкретных условиях.
Именно этим отличается такая цель от субъективной
цели, лишь мыслимого, лишь желаемого содержания.
Относительным совпадением идеального
(мыслимого) и реального (действительного) содержания
деятельности как раз и определяется непюлно-е или
относительное совпадение субъективной цели человека и
объективного результата его деятельности. И потому обе
выделенные нами области результата: совпадение его
с целью и несовпадение являются на деле объективным
продуктом самой целевой деятельности и,
следовательно, вполне совпадают с содержанием реальной цели,
хотя и образуют с мыслимой целью бол'ее сложное
отношение, чем это обычно^представляется. Обе эти
области являются объективным продуктом избранного нами
средства реализации, включая сюда все особенности
предмета и материала деятельности, включая сюда
особенности самой этой деятельности и ее средств, т. е.
являются продуктом самой деятельности, а не
продуктом субъективной цели..
Обычно соотношение цели и результата ее
реализации понимается так, что цель, как будто, может быть
реализована не .вполне, не до конца. Несовпадение цели
и результата рассматривается скорее как
«недовыполнение» цели. Анализ результата деятельности с этой
точки зрения имеет определенное значение. Он
позволяет получить какое-то новое знание, обнаружить
недостаточность, неточность и неполноту уже имеющегося
знания. Не давая по существу нового знания как
такового, он делает, тем не менее, старое знание более
определенным и строгим.
Более интересным несовпадение цели и результата
является в другой его форме. Оно более любопытно в
качестве своего рода «перевыполненной цели», в
качестве неожиданного результата деятельности. Именно
это неожиданное содержание как раз и становится
предметом самого пристального внимания,
обусловленного тем, что именно в нем и проявляется до тех пор
неявное содержание средства реализации. В нем
проявляется содержание предметов, примененных в
качестве средств некоторой деятельности, как и содержа-
139

ние самой этой деятельности, не вошедшее в операции
логического определения цели и средства, хотя оно и
содержалось в средстве, как и в самой деятельности,
и оказало свое воздействие на становление результата.
В свою очередь и «область совпадения» цели и
результата оказывается «становлением ставшего». Она
оказывается на деле реальным становлением того, что
уже явилось «ставшим» в понятиях человека, что стало
достоянием человеческого знания. Эта область
результата деятельности в теоретико-познавательном
отношении представляет огромный интерес, поскольку именно
она дает критерий истинности и объективности
человеческого знания. Именно в ней, в этой области, в «сов-
1 «Заключение действования»... Для Гегеля, — пишет Ленин,—
действование, практика есть логическое «заключение», фигура
логики. И это правда! Конечно, не в том смысле, что фигура логики
инобытием своим имеет практику человека ( = абсолютный-
идеализм), a vice versa: практика человека, миллиарды раз повторяясь,
закрепляется в сознании человека фигурами логики. Фигуры эти
имеют прочность предрассудка, аксиоматический характер именно
(и только) в силу этого миллиардного повторения.
1-ая посылка: благая цель (субъективная цель) versus
действительность («внешняя действительность»),
2-ая посылка: внешнее средство (орудие), (объективное),
3-ая посылка сиречь вывод: совпадение субъективного и
объективного, проверка субъективных идей, критерий объективности»
(В. И. Ленин. Философские тетради, т. 38, стр. 209).
2 В. И. Ленин. Философские тетради, т. 38, стр- 211.
140

весть откуда извлеченных истин, но той самой
реальной основой человеческого знания, без которой было
бы бессмысленно говорить in об его истинности, и о сов-
1 В. И. Ленин. Философские тетради. Соч., т. 38, стр. 182.
HI
Поэтому для Маркса «все мистерии, которые
завлекают теор-ию в мистицизм, находят свое рациональное
разрешение в человеческой практике и в понимании
этой практики»^ Именно поэтому, рассматривая
гегелевские идеи относительно целеполагающей
деятельности, Ленин тюдтв*ерд'ил вывод о том, что необходимо
включить практику в теорию познания. Вслед за этим
Ленин определил познание как процесс, который ведет

определил как процесс реализации. Он писал, что \ в
противоположность стихийному процессу созидания в
реализации действительности предметов предшествует
представление об этих предметах — цель. Этим и
определяется существеннейшее различие между' познанием
созерцаемых произведений природы и произведений
человеческой деятельности. В первом случае, в
идеализации как таковой, по-нятие, предположил Шеллинг,
приобщается лишь внешней оболочке объекта. Во
втором — оно переходит в сам этот объект и становится
чем-то совершенно с ним неразличимым, чем-то
абсолютно тождественным К И если в теоретической
деятельное™, продолжает Шеллинг, мы имеем лишь
идеализирующую деятельность, а понятия выглядят как
результат одной только идеализации, то в предметно-
практической деятельности мы получаем иное отноше-
1 Шеллинг. Система трансцендентального ' идеализма. М.,
i936, стр. 368.
142

деятельности) процесс по мере освоения человеком, по
мере расширения сферы целеполагающей деятельности
человека и по мере того, как в эту деятельность
(Включается все более широкий круг предметов природы, по-,
степенно теряет черты своей «внешности» и
«независимости» от человеческой деятельности,
становится все более миром человека, миром его
действительности.
В настоящее время вряд ли нужно еще раз
доказывать необходимость включения практики в теорию
познания. Боле« важным является, очевидно, то, что в та-
143
Продолжая материалистически переосмысленную
традицию немецкой классической философии и
рассматривая теоретико-познавательный смысл
целеполагающей деятельности человека, Ленин в «Философских
тетрадях» также исходит из двух особых форм объек-

ком включении должно быть, учтено то важнейшее
обстоятельство, что «на практике» отношения вршей
осуществляются в форме цедрах птцгппрний- И если
предмет вюооще раскрывает себя в реальной деятельности
человека, то лишь постольку, поскольку он
действительно включается в процесс деятельности, принимая
участие в этом процессе теми* или другими сторонами.
Именно поэтому в целеполагающей деятельности,
в том числе и в эксперименте—особой форме этой
деятельности — различной по характеру, направлению
и содержанию, различной по уровню технического
развития и степени воздействия на предмет,
и обнаруживает себя как средство различных
как продукт различных п рятрльн гк^лчь И именно здесь,
именно в форме целевого отношения он обнаруживает
себя как многосторонний предмет. В этом отношении
достаточно напомнить мысль Ленина о том, как
именно один и тот же предмет в различных ситуациях и в
различной по характеру и целям деятельности
обнаруживает самые различные способы употребления, а с
ними вместе и свое _многостдронне£^содержание *.
Уже на самых первых страницах «Капитала»
Маркс писал, что всякая полезная вещь представляет
собой совокупность самых различных свойств и
отношений и потому может быть полезна различными
своими сторонами. Маркс пишет дальше, что «открыть эти
различные стороны, а следовательно и многоразличные
способы употребления вещей, есть дело исторического
развития»2. Действительно, это дело никогда не есть
дело одной только науки как таковой. И когда
диалектический материализм говорит о необходимости
соединить практику-и познание, то для теории познания это
требование может означать прежде всего, что
необходимо включить в теорию познания исследование
отношений, характерных для практического процесса, для
процесса целеполагающей деятельности, поскольку
познавательный поопесс не есть один только поонесс налг-
1 См.: В. И. Ленин, т. 32, стр. 71—73.
2 К. Маркс. Капитал, т. I. К- Ma р к с и Ф. Энгельс. Соч.,
т. 23, стр. 43—44.
144

целевые отношения, во
всеобщей форме которых осуществляется процесс
практики, являются одновременно и отношениями
гносеологическими, а теория познания, не исследующая
целевых отношений, по существу изолируется от своей
реальной основы.
. Задача включить практику в теорию познания
может означать, таким образом, прежде всего то, что
необходимо ВКЛЮЧИТЬ В ТеОрИЮ ПОЗНаНИЯ
этого
отношения в теории познания, как и в положительных
науках, в том числе и экспериментальных, обычно
отвлекаются, полагая, что целевые отношения исключают
объективный подход к предмету. На самом же деле,
как мы видим, субъективность целевых отношений
является необходимым условием * действительного
проникновения в объективность бытия, является одним из
необходимых условий выявления объективности.
Действительно., предмет целевой деятельности
берется как бы субъективно. Он берется с точки зрения
полезности, нужды, с точки зрения долженствования.
Содержание его мыслится в субъективной форме цели.
Такая субъективная форма характерна и для средства,
поскольку и оно есть «определенность объекта через
цель». Эта же субъективная форма как будто
характерна и для результата деятельности. В основе бытия
результата как будто также лежат не законы самой
по себе природы, а законы человеческой деятельности,
его цели. Но такая «субъективная» форма характерна
для всякого понятия человека, для всего познания в
целом. Она же характерна и для всякой практической
проверки знания, которая иначе, чем'В форме целевого
отношения, не осуществляется. Но именно в этой
«субъективной» форме достаточно прозрачно ее объективное
содержание, которое и должно быть проанализировано.
Поэтому задача действительного включения практики
в теорию познания может означать лишь то, что необ-
145

Вместо заключения
Вообще, не столь уж трудно заметить, что
человеческая деятельность является продуктивной. Еще
проще понять, что люди вообще производят. Труднее
понять, что люди производят. Еще труднее понять, что
люди производят не только то, что они хотели
произвести, НО' -и еще нечто дальнейшее, часто значительно
большее и более существенное, чем непосредственный
результат их деятельности.
Дело как раз в этом ,и заключается. Когда человек
производит некоторый предмет, он по сути дела
производит не только этот предмет как таковой, но и
затрагивает, изменяет и тем самым фактически производит
бесчисленную совокупности новых отношений в
окружающем его мире/Он производит достаточно
заметные изменения в природе и еще более заметные и
значительные изменения в социальном мире. Производя,
некоторые прряметт он пролзволит и гямп пргшчвщи
ство предметов и производственный опыт. Он
производит потреоление предметов и вместе с ним
потребности, а стало быть и цели. Одновременно с этим не
менее значительным изменениям подвергается и он сам.
Он иным выходит из, производственного акта, чем
вошел в этот акт. Тем самым он производит себя как
производителя и как потребителя предметов. Вообще
человек создает некоторый предмет, а с ним вместе и
целую совокупность отношений. Вместе с тем он
создает и целую совокупность представлений об
окружающем его мире. Производя предмет, он производит
мысли и о самом этом предмете и о производстве
предметов. Он производит мысли и о себе как о
производителе предметов. Понятия, с которыми он выходит из
акта деятельности, необходимо отличаются от
понятий, с которыми он вошел в этот акт.
При этом ясно, что все эти изменения в
окружающем человека мире и в нем самом являются
результатом его собственной деятельности. Но вместе с тем
ясно и то, что далеко не все из этих изменений
входили в намерения человека и ставились им как его цели.
Если все они являются объективным результатом
деятельности и если далеко не все из них входили в
намерения человека, не могли быть предвидены заранее,
146

то одной из важнейших проблем в исследовании
человеческой деятельности становится проблема отношения
этих изменении и прежде всего непредвиденных
результатов деятельности как к "цели этой деятельности,
так и к самой целеполагающей деятельности человека.
И если не так уж трудно заметить, что при
производстве пряжи результатом деятельности является не
только пряжа как таковая, но и некоторая
совокупность экономических. и социальных отношений, то ясно
и то, что результатом деятельности является и понятие
пряжи, как понятие продукта определенного рода
деятельности. Как очевидный факт предстает перед нами
и то обстоятельство, что действительный результат
деятельности во всей его многосложной конкретности не
есть и не может быть продуктом одного толыко
логического акта, что он не есть просто «выполненная
цель» человека. Но вместе с тем ясно и то, что
действительный полный результат целеполагающей
деятельности является необходимым продуктом самой
этой деятельности, необходимым продуктом
взаимодействия средств реализации цели, материалов труда,
орудий и инструментов этого труда, самого этого
труда. Этот результат находится в прямой и
непосредственной зависимости от способов этого труда, его
методов и форм осуществления, от уровня воздействия на
материал и т. д., т. е. включает в свое содержание все
то, что было необходимо для реализации цели, что
вольно или невольно было приведено в движение ради
реализации цели и, таким образом, внесло свой вклад
в формирование результата и определило его
дальнейшее бытие.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие 3
Глава первая. Предварительное понятие цели. Абстрактная
цель 16
1. Идея причинности и идея целесообразности ... 16
2. Практическая целесообразность и целесообразность
природы 23
3. Целесообразность человеческой деятельности .31
4. Абстрактная цель . 37
Глава вторая. Цель человеческой деятельности . 44
1. Субъективная цель .44
2. Реальное содержание цели ...... .51
3. Продуктивно-творческий характер целеполагания 60
Глава третья. Средство. Отношение цели и средства . 70
1. Общее определение средства 70
2. Понятие средства 79
3. Двойственный характер отношения цели и средства 86
Глава четвертая. Средство определения и средство
реализации . . л 95
1. Средство и предмет, определенный как средство . . .95
2. Общая структура логического и реального определения
цели 105
3. Средство в реальной деятельности 116
Глава пятая. Отношение цели и результата деятельности 123
1. Несовпадение цели и результата деятельности .123
2. Результат деятельности в отношении к цели и к
средству 130
3. Совпадение цели и результата деятельности .... 137
Вместо заключения 146