/
Автор: Первенцев А.А.
Теги: русская литература роман художественная литература подводный флот
Год: 1988
Текст
• «г. £ „j ।
А. Первенцев
f
ОСТРОВ
НАДЕЖДЫ
РОМАН
Z'
КРАСНОДАРСКОЕ
КНИЖНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
1988
Р 2
П 26
Художник О. М. Гаврилов
П
4702010200-9
М 146 (03)-88 6ез объявл--88
Текст печатается по изданию: Первенцев А. А. Гамаюн — птнца ве-
щая; Остров Надежды. М.: Московский рабочий, 1974
© Краснодарское книжное издательство, 1988. Оформление,
вступительная статья
НАРОДНЫЙ ПИСАТЕЛЬ
Для Аркадия Первенцева Кубань была родным домом, куда
он снова н снова возвращался после дальних и близких отлучек.
Выверенное годами чувство близости н общности писателя со своими
земляками обогащалось новыми впечатлениями и красками. Два
десятилетня представлял' он колхозную Кубань в Верховном Совете
РСФСР — н всегда жнл жизнью своих земляков.
Он знал, какую беду приносит рыбакам Кавказского побережья
не вообще ветер, а ветер-гарбн, дующий ианскось по морю; какой
вред хлеборобам причиняет шурган (черная буря), ураган, «сди-
рающий кожу с земли»; какой урожай в лучших южных усть-ла-
бинских колхозах, в том числе в бригаде М. Клепикова, и в
далеко не лучших сельхозартелях северного Щербнновского района.
В людях его привлекала предельная слитность с делом, которым онн
живут. Не потому лн во многих книгах А. Первенцева труд входит
не суммой отработанных часов, а живым ощущением н осознанием
хлеборобами н рабочими своей причастности к ходу истории.
Аркадий Алексеевич родился 26 января 1905 года в маленьком
селе Нагут иа границе Ставрополья с Кубанской областью. Его
детство, юность н молодость прошли на Кубани, в станице Ново-
покровской, в доме деда, участника боев на Шнпке. В станице
Новорождественской он вступил в комсомол. Был инспектором по
ликвидации неграмотности. В подшивке краснодарской газеты
«Красное знамя» тех лет есть заметки молодого Аркадия Первен-
цева о его службе в рядах 5-й кавалерийской днвнзнн нменн
Блинова, в которой он дослужился до командира сабельного взво-
да. Таким образом, Кубань, ее жители навсегда вошлн в сердце
Аркадия Первенцева.
Не каждый писатель может сказать, что он столь последова-
тельно запечатлел время н людей своего отчего края за последние
семьдесят лет. Впрочем, поначалу писатель н не ставил перед
собой такой цели. Уж так само собой получилось, что каждая
новая встреча со своими земляками рождала в нем желание
рассказать о ннх.
Но если учесть, что, кроме книг о Кубани, Аркадий Первенцев
написал еще романы «Испытание», «Гамаюн—птица вещая», «Олив-
ковая ветвь», «Секретный фронт», «Директор Томнлнн», «Остров
Надежды», многие пьесы, сценарии, рассказы об уральцах, москви-
чах, украинцах, североморцах, то жизнь не только южного края, но
и всей страны в произведениях писателя предстанет еще полнее.
В 1929—1933 годах А. Первенцев учился в Высшем техниче-
ском училище нменн Баумана. По окончании работал инженером,
потом директором филиала Московского машиностроительного
института.
Летчики В. Канарев, Б. Бердичевский н другие могли бы рас-
сказать о том, как военный корреспондент «Известий» Аркадий
Первенцев летал вместе с ними бомбить фашистов под Севасто-
полем, Балаклавой, Мариуполем. Мужественно сражался ои и под
городом-героем Новороссийском. Тяжело раненный, Первенцев ока-
зался в горящем Сталинграде в самый разгар боев за город. А
5
после поправки снова на фронте — в 1943 году с десантниками вы-
садился на «огненную землю» под Керчью.
Свой первый роман «Кочубей» (1937) Аркадий Первенцев на-
писал по настоятельному совету друзей — легендарного комбрига
Я. Ф. Балахонова, И. Ф. Федько, В. П. Кандыбнна, Д. П. Жлобы
и многих других известных и малоизвестных участников граждан-
ской войны. Так родилась звонкая песня о Кочубее — роман, кото-
рый вошел в золотой фонд советской литературы и сделал Арка-
дия Первенцева известным в народе писателем.
После романа «Кочубей» Аркадий Первенцев под неотразимым
влиянием Михаила Шолохова обратился к масштабным событиям
гражданской войны на Кубани — создал роман «Над Кубанью». В
этой эпопее писатель мастерски воссоздает образы и характеры
людей нз кубанской станицы Жнлейской, классовое расслоение среди
них, поднявшуюся на борьбу за Советскую власть казачью бедноту.
В годы Великой Отечественной войны он первым написал о
советских летчиках и конструкторах — пьесу «Крылатое племя»,
которая в августе 1941 года была поставлена на сцене Централь-
ного театра Красной Армин. И он же первый рассказал о героизме
трудового Урала в годы войны. В 1942 году в журнале «Новый
мнр» публикуется роман А. Первенцева «Испытание». В это же
время, под Туапсе, он начинает работу над романом «Огненная
земля» — о героическом подвиге десантников, штурмовавших гнтле-
ровские укрепления под Керчью. А в 1946 году в Горячем Ключе
А. Первенцев написал первые страницы романа «Честь смолоду», од-
ного из лучших произведений о советской молодежи. За роман «Честь
смолоду» он был удостоен Государственной премии.
Потом последовали романы о рабочем классе — «Гамаюн —
птица вещая» и «Оливковая ветвь», волнующий рассказ о москов-
ских рабочих тридцатых годов, о сталеварах, ученых.
Давняя писательская любовь Аркадия Первенцева — моряки. Им
он посвятил свои романы «Матросы» и «Остров Надежды».
Роман «Остров Надежды», над которым писатель работал в
1963—1967 годах, о воинской доблести нового поколения моряков,
владеющих самой сложной техникой — атомными подводными лод-
ками. Как всегда, писатель проделал огромную предварительную
работу. Он изучал жизнь моряков Северного флота, сам плавал
на атомной лодке. В книге рассказывается о первом кругосветном
переходе советской атомной лодки, которая проделала путь подо
льдами через Северный полюс, Бернигов пролив, мимо Командо-
ров, через Куро-Сио, Индийский океан.
Читаешь роман «Остров Надежды» — и входишь в мнр его
героев: командира подводной лодки Волошина, офицера Лезгннце-
ва, замполита Куприянова, штурмана Стучко-Стучковского, матроса
Сиежилииа, журналиста Ушакова, входишь в атмосферу духовно
насыщенной жизни, нравственной чистоты, царящей на корабле.
Маршал Советского Союза А. И. Еременко, познакомившись с
романом, писал об авторе: «Любовь его к морякам поистине
неистребима. Любезный моему сердцу кавалерист Первенцев — ны-
не капитан первого ранга запаса. Ни много ии мало, пять лет
отдал писатель изучению материала, нового не только для него, но
и для всей нашей литературы. И вот перед нами его роман «Остров
Надежды», посвященный людям атомного подводного флота. Пи-
сатель проник в свитая святых — рассказал о тех, кому Родина
доверила самое могучее оружие современности».
Николай Веленгурин.
HMt
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
В семь вечера, да, ровно в семь — по электрическим
часам на белом столбе — Дмитрий Ильич Ушаков с тру-
дом добрался на свою «милую московскую окраину».
Издалека он увидел неокрепший массив по улице Гари-
бальди и трусцой направился к одному из высоких и
узких домов, будто предназначенных для основания бу-
дущего монумента великому итальянцу.
С полудня температура резко упала. Снизившиеся
облака принесли много сухого, сыпучего снега. Закрути-
ли метелицы по столичным улицам, разрумянили щеки
прохожих, вызвали тот прилив энергии, который прино-
сит мороз истинно русскому человеку.
Дмитрий Ильич миновал заледеневшие глинистые
холмы и строительный мусор, очутился в затишке у лиф-
та. Озябший, успокоенный, нажал кнопку своего этажа.
Тихо задребезжал лифт. Впереди — теплая комната,
ужин или обед, называй как хочешь вечернюю трапезу,
а перед едой стакан кагора, убивающий простуду, а еще
раньше — горячий душ.
Позади — мелкие неприятности по работе, уколы са-
молюбия, даже метель позади, хотя сложенное из бетон-
ных плит здание стоит на четырех сквозняках.
С крошечной прихожей начинался уют. Тесно, чуть
повернуться — гопак не попляшешь, а — хорошо. Скун-
совая шубка Зои на месте и сапожки: вернулась. Из
кухоньки выглянула Тоня, жена, поспешно отвязала
фартук, встретила мужа, спросила о погоде и заторопи-
лась к своему посту у четырех конфорок.
Дмитрий Ильич привык к положению среднего чело-
века-— к более или менее твердой зарплате, небольшим
приработкам от гонорара, к общественному транспорту,
ко всему тому, что не отделяло его от остальных сооте-
чественников. Раньше были мечты, порывы, желание
если не выпрыгнуть, то выйти вперед, а потом все улег-
лось, вошло в норму — «спокойней жить не лучше и не
хуже других». К сорока двум годам выработались
стойкие привычки.
Дочка устроилась на диване, закуталась в малино-
вый шерстяной шарф и, привалившись к валику, читала
7
французский роман с твердыми глянцевитыми листами,
хранившими заурядные подробности сложной семейной
жизни — измены, неверности, фальшивые чувства и
вспышки давно, казалось, забытых, старомодных страстей.
— Извини, папа, забралась сюда,— лениво разжимая
губы, сказала Зоя и, не меняя положения, потянулась
к отцу.
— Сиди, сиди! — Дмитрий Ильич поцеловал дочь в
прическу.— В твоей комнате ужасно дует. Действитель-
но ласточкино гнездо! Ты чем-то расстроена?
Она отрицательно качнула головой и сказала:
— Если ты вздумаешь сегодня работать, я перейду
к себе.— Поправила волосы, указала глазами на остав-
ленную ею на столе коричневую «общую тетрадь».—
Почитай на свободе, папа. Может быть, что пригодится
из наших каракуль.
— Из ваших? — Отец не без любопытства взял
тетрадь, раскрыл ее.— Кто же второй?
— Юрий Петрович,— спокойно сказала Зоя.— Кста-
ти, я получила сегодня от него странное письмо.
— Где оно?
— У мамы.
— Ну что ж, вполне нормально,— буркнул отец,—
молодой мужчина переписывается с юной девицей.
Только если маме отдается письмо мужчины...
— Оставь, папа,— Зоя недовольно поморщилась.—
Ты хотел принять душ?..
Ни горячий душ, ни кагор не согрели его. Ужин еще
не поспел. Судя по запахам, жена затеяла что-то из
теста. Стакан крепкого чая был бы кстати. Самому идти
на кухню лень и противно. Дочка не догадается. Еще
бы, французский роман...
Оставалось разложить свои записки, упереться лок-
тями в столик-модерн, чтобы меньше шатался на своих
нетвердых, хилых ножках, и приняться все за тот же
каторжный труд. Безжалостно раскритикованный очерк
неожиданно попал в точку — приближалась памятная
дата. Редактор вызвал Дмитрия Ильича, обласкал, уго-
стил чаем (ах, этот чай, стакашек бы такого!) и попро-
сил «нажать к сроку». Как сладкая музыка, прозвучали
его слова: «Даю вам три творческих дня. Сюда ни
ногой! Но чтоб... понятно?»
Всяческая цифирь в блокноте помогла укрепить ге-
роя, довести до кондиции, то есть засушить его. Редак-
тор отдела посоветовал «поэффектней и повнушитель-
8
ней доказать государственные выгоды от примерного в
труде поведения рабочего». Невразумительные требова-
ния подкреплялись многозначительными «углубить»,
«уточнить»; «подвинтить шурупы образа».
Положение усложнялось. Отысканный герой был вы-
бран бригадиром прямым, открытым голосованием.
Бравая, развеселая бригада подводила в трескучие
сибирские морозы подъездные пути к ударной домне.
Молодежная стройка кипела от переполнения сил. В
передовики не проталкивались, а выходили по праву.
В пух и прах можно было разнести любого скептика,
ищущего червоточины в здоровом древе.
Ероша густые седеющие кудри, Дмитрий Ильич вы-
ворачивал себя наизнанку. А герой терзал воблу креп-
кими зубами, глотал жигулевское пиво с приличным для
студеного климата «прицепом», парился в самосрубе-
баньке можжевельником.
«Мы рванули, и вы не жмитесь, начальники!»
«Куда такое годно? Хищничество!»
Ветку подъездную зато пришили к мерзлой земле
(отогрели, оттаяли кострами) на месяц раньше срока.
Хлеб в кармане замерзал в камень. Гайку хватишь —
прилипает словно к магниту, хоть с кожей отдирай.
Бригадиру двадцать три. В Брянских лесах не был,
немецкие составы толом не рвал, в чистом искусстве
це мастак, французские романы не читает, а принял эста-
фету от старшего поколения, надежно зажал жезл в
крепкой, умелой руке. Таким и предъявит его читателю,
и редактора убедит, только бы найти достойное слово,
без излишних премудростей. Впереди три творческих дня...
Дмитрий Ильич черкал по написанному, с досадой
рвал бумагу на мелкие кусочки. Газетный очерк заби-
рался под его крышу. История далекого сибирского бри-
гадира перемежалась с судьбой близкого человека. Лю-
ди имели кров и пищу, одежду и зрелища — мало! Не
только бытие питало дух молодого поколения. Оно то-
милось другим, его поиски не ограничивались алмазны-
ми кладами и бурением нефтескважин. Одни вооружали
себя знаниями и опытом, чтобы упрочить государство
отцов. А иные привыкли лишь пользоваться благами
и требовали новых.
К счастью, его дочь не принадлежала к этому второ-
му полюсу. В свои девятнадцать лет она выработала
иммунитет ко многим сейсмическим колебаниям.
«Странное письмо Лезгинцева» не выходило из голо-
9
вы. Уральскому бригадиру все ясно. Оттанцовывает в
общежитии под две гармошки. Скрипят, гнутся доски
под сапогами. Комендант в полушубке лущит тыквен-
ные семечки, присланные сыном с Украины. Девчата
с пунцовыми щеками, в полусапожках. Редколлегия
клеит стенновку.
Повернутый к быту материал округлялся в шаблон-
ные формы. Кому дело до тыквенных семечек и вульгар-
ных гармошек? Еще тальянками их назови. Герои те-
перь пьют коктейли, ходят на скрипичные концерты,
увлекаются модными поэтами или же безнадежно
прозябают в диких захолустьях... Порыв иссяк. Заломи-
ло в висках. Проще всего сложить бумаги — утро вечера
мудренее.
Зоя облегченно вздохнула:
— Правильно решил, папа. Отдохни.
— За меня никто не сделает.
Зоя заложила страницу, нащупала ногами туфли.
У дочери были свои достоинства, их накопилось до-
статочно, чтобы не обвинить ее в эгоизме. У нее ровный
характер, но твердый до упрямства. Мать одобряла:
«Пусть хоть она не будет такой растяпой, как я...» Зоя
великодушно смирялась с родительскими нападками. Что
и говорить, домашняя работа ее тяготила, зато она
самоотверженно «трудилась для общества».
У нее значились нагрузки по институту, комсомолу,
по культсвязям с представителями раскрепощенных на-
ций. Она мечтала о странах французского языка. Па-
риж! Да, ей хотелось в Париж. От Марокко или Алжира
не отказалась бы. Объездивший полмира отец не стре-
мился отправить своего Синдбада-путешественника в
дальние плавания — «учись, заканчивай, а там...»
Не так давно стайкой налетали девчонки, сверстницы.
После совершеннолетия подруг стало меньше, щебет пре-
вратился в шепот, порывистость — в сдержанность. Ро-
дители нимало не интересовали. Мир открытий переко-
чевал в другие места. Дмитрий Ильич не винил дочь —
так было, так будет, хотя его отцовские чувства
подвергались жестоким испытаниям.
Как и положено отцу, он мог простить Зое многое.
Он особенно ярко запомнил ее ребенком, сохранил за-
пахи ее детства, ее лепет, привычки; с послевоенных
времен сберег амулет — крохотную куколку, сопрово-
ждавшую его во всех поездках. Куколка эта побывала
в Китае и Корее, во Вьетнаме и Ираке, в Исландии и на
10
Кубе, в Мексике и Америке. Она могла рассказать
очень много, но, странствуя без виз и билетов, приучи-
лась молчать.
Последнее путешествие куколки —на борту атомной
подводной лодки «Касатка», как ее окрестили незави-
симо от штабных документов: операция «Норд».
Лезгинцев был на «Касатке», затем его направили
в Ленинград, вероятно, повышать квалификацию или
еще зачем-то — вопросы не всегда уместны. Оттуда
Лезгинцев приезжал к ним погостить, познакомился с
Зоей. Хотя первая встреча произошла несколько раньше.
Фото семнадцатилетней Зои отец повесил на переборке
каюты. В конце плавания Лезгинцев попросил Зоину
фотокарточку. Покидая каюту после возвращения на
базу, он снял ее с переборки и положил в блокнот.
— Все же что в том письме?
— Лучше тебе самому прочитать,— строго ответила
Зоя.
— Мать не спешит...
— Спешить некуда,— в том же тоне произнесла
она.— Зачем ты отдал Юрию мою карточку?
— Откуда ты знаешь?
— Он прислал мне ее...
Записки о походе «Касатки» пока оставались без
движения. Время не подоспело. Репортаж не устраивал
и самого Дмитрия Ильича, и тем более — читателей.
Первый кругосветный поход дался ему трудно, поэтому
не имело смысла легко разбазаривать впечатления.
Зоя успела незаметно выйти на кухню, там переку-
сить, одеться. На безмолвный, удивленный вопрос отца
сказала:
— Мне нужно в одно место.— Помедлила, решитель-
но добавила: — Я обещала!
Кому обещала, куда ушла? Дмитрий Ильич сложил
исписанные страницы, придавил ладонью, задумался.
Свистел ветер. Снег сухо сползал по стеклам. Низко,
будто в горной долине, сверкали огни города. Жена
остановилась у порога.
— Ты уже не работаешь?
— Что-то голова трещит,— Дмитрий Ильич потер
лоб,— ничего сообразить не могу.
— Вчера я не успела тебе сказать — кофточку удач-
ную приносили, решила Зоеньке. Дня три обещали по-
дождать.
Один из приятелей Дмитрия Ильича, отбарабанивший
П
два года в Бомбее, рекомендовал в случаях финансовых
затруднений дышать по таблице йогов.
— Очень нужна кофточка?
— Женщине всегда и многое нужно,—Жена подо-
ждала, пока он уберет бумаги, набросила скатерку, рас-
правила ее.
Дмитрию Ильичу не терпелось выяснить до возвра-
щения Зои все скрытые от него обстоятельства. Пока
не поздно, можно предпринять меры.
Жена первая не начинала разговора, хотя сама то-
милась. С годами супружеской жизни они становились
ближе друг другу. Острее чувствовали необходимость
во взаимной поддержке. Увлечения молодости ушли, и
бесы все реже толкали в ребро. Ни он, ни она не запи-
сались еще в старики, а все же самое беспокойное уже
отшумело, и можно верить — пойдут и дальше рядом,
чуть-чуть тише, грустнее, без прежнего озорства.
Прислушиваясь к разбушевавшейся непогоде, Дмит-
рий Ильич наблюдал за женой. Откуда появились у нее
эти степенные движения, размеренная поступь, накрепко
сложенные губы? Ее глаза вечно озабочены. Не разбо-
ронить, не заровнять бороздки на лбу и у рта. Немного
видела она радостей, а больше — изнурительных повсе-
дневных забот о супе и котлетах, все о том же куске
хлеба.
Квартиру получили недавно, после долгих мытарств.
Прежняя комната была оставлена без сожаления, хотя
имела высокие потолки и широкое, во всю стену,
итальянское окно, источник сырости и простуд. Там на-
чиналась их семейная жизнь, там родилась дочь, отту-
да вынесли в белом гробу, по-кержацки, строгую мать
жены.
В новом жилье они были рады всему: своей кухонь-
ке, прихожей, двум комнатам, отдельному ходу. Дочь
оставалась равнодушной к родительским переполнениям
чувств. К своей комнатке она быстро привыкла, на
первых порах повосторгалась подмосковным ландшаф-
том, открывавшимся из ее окна с высоты голубиного
полета.
— Если не возражаешь, жена, разрешим сегодня по
чарке,— предложил Дмитрий Ильич с заискивающим
выражением на чуточку повеселевшем лице — кагор не
произвел впечатления, не сумел добраться до жил.
— Ты бы смерил температуру. Не простудился ли.
— Термометр — признак болезни.
12
— Хорошо. Я водку подам...
— Если не ошибаюсь, у нас задержались в резерве
главного командования грибки и огурчики?
Как и многие мужчины в преддверии стопки, Дмитрий
Ильич называл закуски уменьшительными именами.
«Надо жить легче, щадить семью. Меньше деспотиз-
ма. Не приносить с собой мрак. Сомнительные объясне-
ния по письму не затевать. Все само собой образуется».
Возникали умиротворяющие мысли. И тут совершенно
некстати — телефонный звонок. Лучше не подходить.
Он сделал выразительный жест: «Покой так покой,
огурчик так огурчик».
— Неудобно,— сказала жена. Для нее телефон был
окном в мир, и она без всякого предубеждения относи-
лась к этому бичу нервной системы.— Может звонить
Зоя...
Через минуту сухой ее голос размягчился, в нем
заиграли живые и, пожалуй, кокетливые нотки:
— Дома, конечно, дома, Лев Михайлович! Он ря-
дом... вырывает трубку.— Подозвала глазами мужа: —
Бударин.
Дмитрий Ильич весело поприветствовал дружески
расположенного к нему вице-адмирала Бударина, про-
должавшего с прежним комсомольским жаром занимать-
ся делами прогрессирующего подводного флота.
Игривый тон, обычно сопровождавший общение с
неунывающим, проперченным прибаутками и моряцким
жаргоном адмиралом, быстро погас. Дмитрий Ильич
перехватил трубку в левую руку, присел у тумбочки, по
привычке щелкнул шариковой ручкой.
— Невероятно... Лезгинцев?
— Что случилось? Что-то с Лезгинцевым? — Жена
присела рядом, почуяв недоброе, но, кроме густого ро-
кота бударинского баса, ничего уловить не могла.— Я
так и знала... так и знала...
— Что ты знала? — Дмитрий Ильич положил труб-
ку.— Где письмо?
— Вот оно.— Она проследила за тем, как муж осмот-
рел конверт и вытащил клочок бумаги и фотографию
Зои.
— «Зоя! Прости и прощай. Юрий».— Дмитрий Ильич
перечитал запрыгавшие буквы, обратился к жене: — Где
она?
— Ушла позвонить... в Ленинград.
13
— Письмо из-под Ленинграда. Кому она будет зво-
нить?
— Подруге.— Попросила сдавленным голосом: — По-
жалуйста, принеси мне воды.— Отпив два глотка, ска-
зала мягко: — Митя, нам надо быть вместе... душой. В
такой момент нельзя иначе... Нам никто другой не по-
может.— И твердо спросила: — Он... умер?
— Да.— Он быстро допил остаток воды. Его голос
звучал глухо, будто через стенку:— Вернее, погиб. Его
нашли возле железной дороги вчера, в снегу. Девятна-
дцатый километр...
— Несчастный случай?
— Неизвестно. Во всяком случае, ужасно. Молодой,
энергичный — и такая нелепица...— Дмитрий Ильич пе-
речитал письмо, жестко предупредил: — Только не зани-
майтесь болтовней.
На площадке остановился лнфт. Захлопали двери.
Шумная компания проследовала в соседнюю квартиру.
Жена подождала, пока там затихнет.
— Бывало, и Юрий Петрович, помнишь, соберет
целую ватагу...
— Один раз и было,— остановил ее Дмитрий Иль-
ич,— его-то нельзя упрекать. Хотя лучше водил бы хо-
роводы. О письме, еще раз прошу, молчите.
— Что я, враг своей дочери?
— Как все обернулось! — Дмитрий Ильич спрятал
письмо в коричневую тетрадь.— Ты интересовалась? —
взглядом показал он на тетрадь.— Мне вручила ее до-
ченька.
— Интересовалась.
— Что здесь?
— Сам почитаешь. Фанты.
— Фанты? — ему стало жаль жену. Она сидела по-
нурившись, в глубоком раздумье. Скатилась слеза по
щеке.— Не переживай... Тоня. Хотя письмо явного са-
моубийцы, но, возможно, чужая рука.
— Враги, что ли? —Она отмахнулась.— Только им
и делов...
— Лезгинцев был неуравновешенным человеком.
Особенно последнее время. Товарищи за ним замечали.
У него сидела в башке какая-то чертовщина...— Раздра-
жение его усилилось.
— Не надо так, Митя. Если и сидело, то только
одно. Он жаловался на голову. Пилюли ему не помога-
ли. Глотал что-то свое — не помогало. Чуть что: «Анто-
14
нина Сергеевна, ужасно болит голова...».— Жена под-
нялась, строгая, неулыбчивая, иногда она становилась
кержачкой.— Голова могла довести до чего угодно. У
меня дед сгорел головой. А какой был мужчина! На
медведя с ножом... Первую звериную кровь пил. А ваши
подводные лодки... Если от газовой горелки можно
помереть...
Бударин еще раз позвонил. Он вылетал в Ленинград
в составе специальной комиссии, утвержденной главко-
мом. Факт посылки комиссии о многом говорил.
— Татьяна держится молодцом,— сообщил Буда-
рин.— Причины гибели неясны. Если решите отдать по-
следний долг — с крышей не беспокойтесь. Забронируем
в «Астории»... Нет, нет, хотя и зима, с гостиницами
по-прежнему туго. Финны наплывом, пушной аукцион,
медики симпозируют...
Молча накрывали на стол. Что-то до конца не
выясненное мешало им поступать, как обычно. Чужое
горе не миновало их семью. Хотя вряд лн гибель Лез-
гинцева можно было назвать чужим горем. В кругосвет-
ном походе на «Касатке» Дмитрий Ильич несколько
недель провел в одной каюте с командиром электро-
механической боевой части инженер-капитаном третьего
ранга Юрием Петровичем Лезгинцевым. Морское това-
рищество закрепилось на суше.
— Я бы советовала тебе выехать в Ленинград,—
сказала жена за столом.— Юрий Петрович для нас не
случайный знакомый.
— Поездка сопряжена со многим...— Дмитрий Ильич
с маху выпил вторую рюмку, поймал грибок.
— Если остановка за деньгами, я найду,— продол-
жала она.
— Где?
— Костюм я так и не сумела купить. Не было моего
размера. Если не хватит, у кого-нибудь одолжишь. У
того же Бударина. А поехать надо, Митя.
После водки по телу разлилась приятная истома.
Мысли потекли спокойней, благостней.
— Право, не знаю. Буду ли к месту? Если Татьяна
держится... Ты сама понимаешь, следствие неизбежно.
Вынырнешь ни к селу ни к городу. У них свои дела. У
военных. Надо учесть специфику. Лезгинцев не просто
офицер...
— Юрий Петрович прежде всего твой товарищ. При
чем тут следствие? Ты приедешь проститься с покойным,
15
отдать свой долг. И специфика не имеет значения для
тебя. У нас как-то странно повелось. Забыли многое...
Умер человек — ну и что ж... Какое-то безразличие...
Нет на вас кнута! Поразительное, постыдное равноду-
шие..
Ну, если уж уралка возьмется, берегись! Пока нет
причин — и тихая, и смирная, и будто бы незаметная, а
подогрей, доведи до белого каления — спуску не даст.
— Не надо,— попросил он,— убедила.
— Я тебя соберу.
— Только самое необходимое,— попросил Дмитрий
Ильич.— Хотя не беспокойся. Возьму свой журналист-
ский чемоданчик — и все.
— Когда похороны?
— Бударин сказал — завтра. Тело привезут в Матрос-
ский клуб, на площадь Труда.
— Подумать только... тело привезут.— Антонина Сер-
геевна кончиком косынки промокнула глаза.— Ты
письмо захватишь с собой?
— Какое?— Дмитрий Ильич встрепенулся/—Его
письмо?
- Да.
— Зачем?
— Будет следствие. Может быть, поможет что-то
выяснить...— Она говорила невнятно, будто в полуза-
бытьи.
За ужином Антонина Сергеевна не притронулась ни
к чему. Ее состояние и пугало и раздражало мужа.
— Тебе обязательно хочется втянуть в эту историю
нашу дочь? — упросил он резко.— Вы, женщины, дальше
своего носа ничего не видите. Теперь не знаю, не уве-
рен, нужно ли мне туда...
Требовательно зазвонила междугородная. На прово-
де — Ленинград. Татьяна Федоровна требовала при-
ехать. «Приезжайте, расхлебывайте»,— звучало угрозой.
— Лезгинцева?— догадалась жена.— Что она?
— Ничего особенного.— Дмитрий Ильич покорно снес
тяжелый подозрительный взгляд.— Просила обязатель-
но Приехать. Успею на «Стрелу». Зое ничего не говори.
— Почему? Зоя дружила с Юрием Петровичем.
— Ну и что, если дружила?! — он взорвался.— Мало
ли чего! Что же теперь, афишировать, идти за гробом
второй вдовой? Поразительно, как ты рассуждаешь.
Если бы ты знала, что та сказала...— Он осекся, но
16
было поздно, пришлось выдержать стремительную ата-
ку и, сдавшись, все рассказать.
— Расхлебывайте? — беспомощно повторила жена.
— Пусть Зоя все забудет! Да и забывать нечего.
Мало ли дружат, расстаются, потом и не вспоминают...—
Его жестокие слова убийственно действовали на жену,
вызывали у нее внутренний отпор, заставляли сложней
мыслить и болезненней ощущать обиду.
— Они любили друг друга,— выдавила она сквозь
стиснутые зубы,—-хотя он был болен, страдал и, если
отбросить всякие тонкости, был безнадежен.
— Тем более...
— Что тем более? —она не дала ему докончить.—
Зоя страдает. Пойми, ей девятнадцать. В эти годы
многое смещается, на многое смотрят по-другому. Воз-
можно, здорового бы она не любила, не привыкла бы
к нему, не жалела... Его не вернешь, но мы обязаны
сохранить свою дочь...
2
Улица Гарибальди жила совсем не при италийской
погоде. Сухая метель гуляла вовсю, клубилась возле
фонарей, догоняла автобусы, подталкивала озябших, за-
кутанных по брови пешеходов. Спасительный зеленый
фонарик мелькнул из-за угла как нельзя кстати. Пожи-
лой шофер довез Дмитрия Ильича до вокзала, а расто-
ропная кассирша, отказав в жестком, вручила билет в
мягкий вагон.
Молодой смешливый проводник в новенькой шинели
щелкнул замочком в купе, пожелал счастливого пути
и удалился с обещанием после отхода поезда принести
особой заварки чай.
Чуточку отдышавшись, Дмитрий Ильич вышел на
платформу, понаблюдал скучающим, безразличным
взглядом, как бесшумно заполнялись вагоны, плыл угар-
ный дымок к овальному потолку дебаркадеров, посапы-
вала тормозная компрессия...
У одного из вагонов никак не могла разлучиться
молодая парочка. К затяжным поцелуям прислушЛа-
лись проводники, а плечистый носильщик с бурыг/лК
цом даже крякнул от зависти. /Ж
Привычная обстановка вокзала вернула 1йысли;^\
Дмитрия Ильича в ровное русло, смягчился их скачущий
ритм. Жизнь продолжалась, и многое представлялось''1'
проще. Так и он когда-то исчезнет, а парочки будут
целоваться на перроне, будут поезда, поземка, фонари^
носильщики...
Давно лн отсюда провожали Лезгинцева! Пили шам-
панское, ели апельсины... Был неунывающий Бударин,
еще моряки, все молодые, мускулистые, растущие, как
вербовник у хорошего водоема... Чего лучше—подвод-
ники, атомники, авангард современного флота.
За несколько минут до отправления Лезгинцев куда-
то исчез. Вернулся запыхавшийся, с красной гвоздикой.
Церемонно вручил ее Зое. Лезгинцеву аплодировали,
затем наспех обнимались. Он прыгнул на ходу, повис
на поручнях. Остался в памяти с высоко поднятой фу-
ражкой... Последний раз сверкнула звездочка на ките-
ле— и все...
Страшное, неумолимое всё. «В каждом расставании
есть привкус смерти». Нелепо прозвучавший афоризм про-
изнес один из провожавших, журналист. Теперь красное
словцо звучало пророчески. Никуда не уйти от Лезгин-
цева. Впервые подавливало сердце. Дмитрий Ильич
глубоко вздохнул. На здоровье он не жаловался и ни-
каких сердечных средств с собой не носил. Следует
выбросить лишние мысли из головы, не расстраиваться,
в пути подумать что к чему, расценить обстановку без
паники и предубеждения.
— Папа! — раздалось позади него.
Дмитрий Ильич вздрогнул, резко обернулся. Лицом
к лицу — Зоя. Решительная, разгоряченная, в распах-
нутой шубке, с замшевой сумкой на наплечном ремне.
— Зачем ты приехала? Не люблю проводов.
— Папа, ты извини...— она недолго колебалась,— я
тоже еду.
— Едешь? Куда?
— В Ленинград.
— Что ты там будешь делать?
— С тобой...
На него глядели в упор ее глаза, не только прося-
щие — требовательные.
— Остается три минуты до отхода. Ты думаешь, я
побегу за билетом?
— Не беспокойся.— Зоя отвернула перчатку, пока-
зала билет.
— Никуда ты не поедешь! Немедленно домой!
— Ты несправедлив, папа.
— Поговорим после.
18
— К тому же ты жесток...— Она добавила враждеб-
но:— Как ты можешь писать о чужих чувствах, если не
умеешь понять свою дочь?!
Проводник сердито предупредил:
— Гражданин пассажир, прошу в вагон!
— Неужели ты откажешь мне в нраве проститься
с ним?
— Домой! — выкрикнул Дмитрий Ильич, цепляя но-
гой убегавшую подножку.
3
Сняв пиджак, Дмитрий Ильич уселся у столика в
глубоком раздумье. Зачем накричал на девчонку? Не
разобрался и прогнал. В самом деле, что дурного в ее
порыве? Она захотела проститься с человеком, ей не
безразличным. Жестокий? Да! Несправедливый? Да!
Она всегда охотно подчинялась. Непослушание воз-
никает на почве недоверия. Зависимость еще не дает
права на гнет. Надолго ли хватит просто отцовских прав?
Зоя уже не ребенок, пора понять и перестроить себя в от-
ношениях с ней. Она ему не доверяет, не делится почти
ничем. С матерью тоже все реже и реже. Дочь перехо-
дит в тот мир, где влияние посторонних может ока-
заться сильнее: они безответственней. Нет, это всего
лишь утешение, а не способ понять, разобраться, добить-
ся, настоять на том не как есть и как хочется, а как
должно быть.
Ему не стоило труда быть отцом ребенка, ему совсем
не удается быть отцом взрослой дочери. Первое осили-
вается легче, на второе нужен опыт, зрелость, такт,
время и еще многое, многое.
Стоило ли ей увлекать семейного человека? Подоб-
ного коварства даже в самой ничтожной дозе не могло
быть у Зои. Зато у нее есть другое — невероятная сила,
молодость.
«Ты гляди у меня, Юрий Петрович, не желаю быть
твоим тестем». И в ответ на шутку: «Эх, Дмитрий Иль-
ич, мечтал бы... Повернул бы круто по другому курсу.
Только не монтируются такие агрегаты-—Зоя и ваш
покорный слуга. Смешно, а главное — поздно».
Почему у него было такое желтое лицо? Даже при-
родная смуглость не могла скрыть желтизны. «Ужасно
болит голова...» Когда-то, вспоминают современники,
такую же фразу произносил Рузвельт. Президент нахо-
19
дился на борту крейсера. Где? В районе Африки. «Ужас-
но болит голова...» «Касатка» возвращалась вдоль за-
падного побережья Африки.
В коридоре не слышно ни шагов, ни голосов.
Проводник принял билет, принес чай, обещал разбу-
дить.
Дмитрий Ильич не собирался спать. Прильнув лбом
к стеклу, он видел огни московских окраин, слышал
тягучий посвист ветра у обледеневшего окна. Представил:
Зоя еще не успела добраться домой, озябла, шуба у
нее нараспашку.
Дмитрий Ильич отхлебнул из стакана: чай действи-
тельно горячий и крепкий. Погрыз сухарь. Дурные мыс-
ли продолжали сверлить мозг. Почти машинально он
прихватил тетрадку. Что же в ней? «Может быть, что
пригодится из наших каракуль?» В чем смысл ее слов?
Дети не берегут родителей. Сунула ему тетрадь, выпа-
лила несколько загадочных слов, крутнулась на каблу-
чках.
На первой странице формула первичного познания
закона Кулона. Ниже: «Допустим, в планетной системе
важны силы тяготения, в атоме — электрические (куло-
новские) силы, а в жизни?»
«В жизни — силы любви».— Почерк Лезгинцева.
«Любовь начинается с поцелуев. Вы принципиально
избегаете их? — 3.»
Дальше зачеркнуто семь строк и рукой Лезгинцева
каллиграфически, неторопливо выписана откуда-то
цитата:
«Полстолетия тому назад, когда я умирал глубоким
стариком, правительство включило меня в «список мо-
лодости». Попасть туда можно было только за чрезвы-
чайные заслуги, оказанные народу. Мне было сделано
полное «омоложение» по новейшей системе: меня замо-
розили в камере, наполненной азотом, и подвергли дейст-
вию сильных магнитных токов, изменяющих самое
молекулярное строение тела. Затем вся внутренняя
секреция была освежена пересадкой обезьянь-
их желез».
«И вы сумели сохраниться человеком? — 3.»
Фанты стойко продвигались в определенном направ-
лении.
Сомнений не оставалось. «Король параметров» либо
влюбился до зеленого ужаса, либо дурачил девчонку.
По-прежнему четко, старательно, как на экзамене по
20
отлично знакомому предмету, выписывались «три гра-
дации любви». Градация —его терминология. Ну и что
же, соблазнитель?
«1. Влюбленность, духовный и физический подъем,
пелена на глазах и открытые чувства, способность к
неразумным поступкам, познание красоты, жажда
обладания».
Ишь ты, Юрий Петрович! Все будто прилично, а под
конец не удержался, завернул. Отцовское чувство само-
обороны поднялось, не отпускало.
Вагон поматывало сильнее. По-видимому, путь шел
под уклон. Снаружи металась вьюга, как и при расколь-
никах, как и над кортежем Федора Иоанновича или
санями опальных вельмож. Казалось, поднималась рос-
сийская тоска, размахивала седыми бородищами и то-
порами, наточенными на валунах, натасканных сюда
на спинах древних ледников.
Не знал, Юрий Петрович, за тобой такой образо-
ванности в побочной науке. Крутил шарики, разыгрывал
ухажера, обводил вокруг пальца отца с матерью. Те-
перь— «приезжайте, расхлебывайте».
«2. Ровная пора, удовлетворенность, покой, чувства
без вспышек, взаимное довольство и осторожность к
другим, способным нарушить покой.
3. Привычка, стабильное взаимное понимание, взаим-
ная выручка, забота друг о друге, уважение, угасшие
страсти».
В коридоре появилась шумная буфетчица. Осведо-
мившись у проводника, постучалась. Дмитрий Ильич
закрыл тетрадку. Девица откатила дверь, задержала
ее полной коленкой, обтянутой тонким узорным чулком.
Сквозь чулок просвечивалась розовая с холода кожа.
— Вы, кажется, сказали «да-да»? — Глаза устало-
бесоватые, удлиненные тушью, на щеке капли от раз-
мокших ресниц. Платок завязан у шеи двумя узлами.—
Коньячок полтораста, бутерброд с зернистой. По вашей
комплекции парочку?..
— Коньяк уберите. Один бутерброд — и все!
— Пожалуйста, пожалуйста! Обратно буду возвра-
щаться, надеюсь, вас подтолкнет аппетит.
Она исчезла, молодая, здоровая, по-своему беззабот-
ная, притворно веселая. Сколько ей? Ну, пусть года
на два старше Зои...
Поезд проносился через большую станцию. Будто в
фосфоресцирующем море разбегались огни и скрыва-
21
лись в кильватерном снежном вихре по гулким, наморо-
женным рельсам.
Последний выкрик сирены. Дисгармоническая гамма
звуков. Тревожно и угрожающе, словно ревун на атом-
ной лодке. Когда? Проходили полюс подо льдами. Ко-
мандир объявил «радиационную опасность». Металличе-
ский спокойный голос командира до сих пор стоит в
ушах. Лезгинцев? Ни один мускул не дрогнул на его
смуглом лице. Он исчез и появился в каюте невероятно
уставший. Грыз яблоко, шевелились желваки, капля со-
ка упала на колено...
Второй раз? В Атлантическом. На траверзе острова
Святой Елены. Теперь уж не учебная тревога. Яблок
давно не было. Лезгинцев вернулся через два часа,
свалился на койку.
А здесь, на земле?
«Если любовь обернулась равнодушием, произошла
ошибка, наступило разочарование, вспышки гнева сме-
няют вспышки чувств, тогда' что? Тяга к внешнему
миру. Выход из круга. Поиски потерянного...— писал
Лезгинцев.— Если женщина не отыщет в себе дополни-
тельной силы или попытается удержать ревностью — все
обречено на обман или на... разрыв».
«Ненависть скрывай — любовь показывай»,— изрек
он же после многих старательно замаранных слов.
«Любовь не схема, Юрий,— написала Зоя,— а слож-
ное чувство. Любовь прежде всего союз двух душ. Вы не
хотите простить ее, если даже она виновата. Не слишком
ли жестоко? В вашей несчастной любви выражается
не только отчаяние, а и мольба, желание возвратить уте-
рянное, не так ли?» И в ответ на трижды подчеркнутое
слово «ненависть» вписано рукой Зои: «А если это у
вас в характере? Если и другого человека вы вознена-
видите? Если вы заставляете страдать, а сами требуете
одного —рабства, подчинения, применения к вам, к ва-
шей обстановке жизни...»
И это девочка так рассуждает! Почти ребенок, еще
куклы целы, еще попадаются в шкафу ее распашонки!
Никогда не поверил бы... Способна так рассуждать на
запретные темы? Кто ее научил или разбудил?
Дальше — снова Зоя. Небрежно, нет, взволнованно,
не следила за почерком, и обычный стройный ряд строк
изломан:
«Дружить мужчина и женщина могут, но, на мой
взгляд, это крайне неинтересно. Такая дружба — союз
22
равнодушных и бестелесных. Какой же в ней прок? Л
если любить, то невзирая на условности. Зная, что лю-
бовь— и счастье, и несчастье, зная, что любовь прино-
сит и страдания, и в большей мере, если наблюдать
не через призму, а в упор, без всяких поправок и сни-
схождений».
«Да, не отрицаю — страдания могут закрепить лю-
бовь. Закрепить — заковать! Любые цепи есть неволя.
Если горе? Взаимное горе?»
«Взаимно перенесенное горе укрепляет любовь
больше, чем радость. Хорошее почти не оставляет
следа».
Дальше ни строки. Летели фантастические птицы, по-
хожие на птеродактилей, гнулись пальмы под ветром.
Рисовала Зоя. Такое же, очень похожее, присылал ей,
девочке, Дмитрий Ильич, ведя с ней переписку рисунка-
ми. Рассуждая с чужим человеком, Зоя вспоминала свое
детство.
Хотелось не плакать — стонать, рыдать. Никогда он
не предполагал в себе такой сентиментальности. Звала
кровь — детище, именно детище. Как его охранить?
Если вдруг в нее вцепится следствие — изранят, ис-
калечат. Зачем он пригласил Лезгинцева, подтолкнул?
Зачем он везет с собой этот документ? Для чего или
для кого?
Может быть, выбросить на том же девятнадцатом
километре?
Бог мой, снова совпадение — и Зое девятнадцатый
год. Если бы не трагедия, показалось) бы, как велико-
лепно разыгран спектакль. Судьба дочери все больше
угрожала ему. Не беспокоила, а угрожала. Ему, отцу,
слепому человеку. В памяти провихрили случаи само-
убийства юнцов, и только из-за любви. Тот застрелился
из дробовика, тот бросился в пролет, та отравилась,
одну вытащили из-под автобуса, и, вся в крови, она
вопила: «Пустите, дайте мне умереть!»
Проглядел самое главное. Лазал по колхозам, беспо-
коился, не осыпалась бы пшеница, не передержали бы
рожь, учил хлеборобов статейками, а дочь проглядел.
Некому было потрясти его, папашу, за шиворот.
Без стука открылась дверь. В овале зеркала появи-
лась та же буфетная девица: малиновая кофточка, ого-
ленные руки.
— Как обещала, гражданин пассажир. Не на-
думали?
23
— Нет.
— Все отвечают односложно.
— Естественно. Мы незнакомы...
— Живем-то в одной стране.— Девушка говорила
вялым голосом. Посмотрелась в зеркало.— В междуна-
родном вагоне нахал. Съел всю помаду. Ненавижу та-
ких сытых котов. Дайте, просит, вашу руку, погадаю.—
Она разжала пальцы, такие называют музыкальными.—
Хиромант нашелся! — Позвенела монетами в кармане
фартука.— Чего задумались? На меня не обращайте
внимания. Я вообще кислятина. Рано седеете. Тоже
не всё разлюли? Как вас величать разрешите?
— Не имеет значения.— Он с гнетущим любопыт-
ством вглядывался в девицу, искал сходства с дочерью.
Какой она выглядит со стороны, для чужого глаза’
Как ведет себя? После двусмысленных «любовных фан-
тов» можно предположить разное.
— Мое имя стандартное — Валя,— продолжала де-
вушка.— Каждая пятая — Валя. Переменить на Вио-
летту, что ли? — Она подкрасила губы у зеркала.—
Начальник поезда сказал — на нашей линии столкну-
ли человека с электрички...
— Столкнули?
— Не сам же.
— Вы не знаете подробностей, Валя?
— Заинтересовались.— Девушка неторопливо под-
правила карандашиком ресницы, поставила на щеке
мушку.— Живет человек, никому не нужен. Попал под
бандита, сразу понаехали. Офицер, говорят, морячок,
чуть ли не герой.
— Фамилию не называли?
— Называли. Не русский. Лезгин, что ли? —Она
небрежно кивнула на прощание.
4
Мужчина в теплой пижаме и туфлях гуцульской рас-
шивки пристально всматривался в окно. Половина ли-
ца его и руки хранили явные следы ожогов. Дмитрий
Ильич поклонился, отодвинул шторку. Мужчина об-
радовался живому человеку, разговорился. Ему при-
шлось воевать в этих местах. Судя по погонам на ви-
севшем в купе кителе, дослужился до полковника.
— Свыше двадцати лет сюда не попадал. И надо
же так разбушеваться! Только ведьм не хватает. Ни-
24
чего не вижу. Начинал я здесь юнцом, а теперь дочка
на выданье. Время-то изуверски быстро летит. Глянь-
поглянь, уже плешь намечается, брюшко выпирает. А я
люблю армию. Мне уйти в отставку, на пенсию — удар.
Вы не из военных?
— Нет. Журналист.
— Журналист? Отлично. Я бы мог вам таких сю-
жетов подбросить... Если взять только мною пережи-
тое— «Война и мир», честное слово...
Дмитрий Ильич покорно выслушал десятиминутный
красочный рассказ об одном танковом бое, извинился,
спросил:
— Вы не слыхали подробностей? Кого-то столкнули
с поезда.
— Столкнули? С нашего?
— С пригородного.
— Пьяный, наверное, вывалился.— Полковник брез-
гливо улыбнулся, замял окурок в пепельнице.— Пьют
как лошади. Владимир Красное Солнышко разрешил
питие для веселья, а не для ЧП. Вы, я вижу, не склон-
ны выслушивать воспоминания ветерана. Да и понятно.
Скучно. Экспрессы, буфеты, мягкие вагоны, а тут —
о крови, о слезах, о солдатчине. Спокойной ночи!
«Один принимает за алкоголика, другая — за мо-
рячка-лезгина. Эх ты, Юрий, Юрий!..» — размышлял
Дмитрий Ильич, готовясь на боковую. Купе почему-то
напоминало ему каюту подводной лодки. Очевидно, от
запаха линкруста, теплых труб, ритмичного гула дви-
жения. И дышать хотелось глубже, как там, полной
грудью.
За дверью раздался чей-то знакомый голос, искав-
ший «товарища Ушакова». Проводник предупредитель-
но постучал, попросил разрешения войти. Дмитрий
Ильич застегнул пижаму, сбросил защелку, и в тот же
миг в купе ввалился огромный, барственно важный
Ваганов.
— Дмитрий Ильич, миллион раз прошу извинить! —
Ваганов полуобнял Ушакова, ткнулся щекой, причмок-
нул в воздухе.— Идите, милый! — Он сунул рублевку
проводнику.
Ваганов был в невероятной заграничной куртке, вы-
стеганной по пурпурному фону атласистой ткани. Его за-
метно поседевшие кудри вились над высоким белым
лбом, сочные губы были полуоткрыты, и ослепительная
улыбка украшала его лицо.
25
— Шестое муравьиное чувство подсказывает, меня
подзабыли.— Ваганов присел на противоположный ди-
ван, смял вдвое подушку, засунул за спину, потер ла-
дони.— Фамилию, не сомневаюсь, помните. А остальные
прибавки лежат не в первых рядах таблицы Менде-
леева. Кирилл Модестович к вашим услугам!
Дмитрий Ильич попытался сохранить спокойствие,
хотя появление Ваганова было для него неожиданным
и тревожным.
— Чему обязан, Кирилл Модестович? — Ему не хо-
телось встречаться с ищущими и сразу же потерявшими
покой глазами Ваганова.
— Прошу извинить.— Ваганов снизил голос, выклю-
чил верхний свет.— Общность наших интересов требу-
ет уточнений...
— Прошу не так туманно...
Ваганов потянулся к нему всем корпусом, колени
их почти сошлись. Каждое его слово, по-видимому за-
ранее взвешенное, приобретало знобкий смысл.
— Вас, Дмитрий Ильич, насколько я догадываюсь,
тоже вызывают по делу Лезгинцева.— Не дожидаясь
ответа, он продолжал: — Вас — понятно! Вы соприкаса-
лись с ним непосредственно. Плавали вместе, дружили,
насколько мне известно. А зачем я понадобился? Ума
не приложу. У меня с ним были рядовые, служебные
дела. Как и всегда, по новому проекту. Мало ли при-
ходится нам, поставщикам, иметь дел с нашими за-
казчиками!
Ваганов скорбно улыбнулся, отодвинулся, снова за-
тискал подушку за спину, вытащил трубку, принялся
Набивать ее табаком. Его пальцы дрожали.
— Чего вы молчите? — Ваганов не мог удержаться.
Окаменевшее лицо Ушакова его пугало. Он видел упря-
мые губы, сильную челюсть, изломанную от напряже-
ния бровь.
— Что бы ни случилось, товарищ Ваганов, хоть
земля тресни... а вам... лишь бы не меня. Как, мол, мне?
Вдоль или поперек щели?
— Конечно, я понимаю. Вы шутите...— неодобри-
тельно промямлил Ваганов.— Однако поставь любого
на мое место...
«Почему ты волнуешься? — думал Дмитрий Ильич,
слушая его оправдания.— Что же мне тогда делать?
Тебе безразличен заказчик Лезгинцев, а я-то его
26
любил. Для меня он не просто один из многих. Дочь
стоит рядом».
Молчание Ушакова заставляло Ваганова изыскивать
новые ходы, излишне подробно объяснять и доказы-
вать, а вернее всего — и в первую очередь,— открещи-
ваться из-за позорного, дворняжного чувства трусости.
Он попытался закурить, заметил неудовольствие на
мрачном лице своего собеседника, погасил спичку.
Снег стал гуще, польдистей, застучал в стекла. Ва-
ганов задернул до конца шторку, чертыхнулся в за-
оконное пространство и продолжил свой нудный ску-
леж, усугубляя дурное настроение Дмитрия Ильича.
Сухо, не скрывая неприязненного отношения, Дмит-
рий Ильич спросил:
— Вам-то чего беспокоиться? Судя по всему, ваша
хата с краю, товарищ Ваганов.
— Вы отчасти правы. Но на Востоке говорят, если
хотят обвинить человека, то и помет его осла припишут
ему. Я не боюсь за свое доброе имя, но если предадут
гласности...
— Ваше имя, насколько мне известно, под забралом?
— Сегодня под забралом, завтра начнут таскать
профилем по асфальту... До боли в печени ненавижу
всякие следствия, допросы, протоколы. По-видимому, у
меня скрыт психический импульс, срабатывающий на
любую закорючку.
Виноватые оправдания настораживали, заставляли
более придирчиво покопаться не только в «психических
импульсах» Ваганова.
— Вам известны подробности?
— Какие, разрешите спросить?
— Подробности, проливающие свет на любое пре-
ступление.
— Разве совершено преступление?
— Ходят слухи, его столкнули,— Ушаков продолжал
наступать,— или вам известно другое?
Ваганов овладел собой. Теперь он держался более
независимо и даже полувраждебно. Перемена произо-
шла слишком быстро, чтобы не возбудить подозрений у
Дмитрия Ильича, привыкшего иметь дела с людьми
разных категорий и характеров.
— Извольте, я передам вам дошедшие до меня под-
робности, если они вам не известны.— Ваганов бес-
церемонно закурил. Его брови застыли, глаза похоло-
дели.— Лезгинцев поехал к матери,— Ваганов назвал
27
поселок,— пробыл у нее несколько дней, ни с кем не
встречался, якобы над чем-то работал. Потом уехал
пригородным и в Ленинград не вернулся. Тело его об-
наружил путевой обходчик Сивоконев...— Ваганов про-
верил по записной книжке фамилию, повторил ее, буд-
то это имело значение.— Сивоконев позвонил по на-
чальству. К месту происшествия выехала оперативная
группа. Возглавлял ее...— Ваганов подвинул под са-
мый нос Дмитрия Ильича записанную размашистыми
буквами фамилию.— Я без очков. Финогенов?
— Да, Финогенов.— Дмитрий Ильич вскипел: — На
кой черт мне знать эти фамилии?! Значит, его убцли?
Ваганов оглянулся, забеспокоился, приложил палец
к губам:
— Вы сумасшедший! Чего вы кричите? Убили, уби-
ли... Чепуха какая-то.
— Все говорят, столкнули...
— Мало ли чего.— Ваганов выколотил трубку. Его
лицо наполовину освещалось настольной лампой, поро-
дистое и, пожалуй, волевое лицо. Губы, резко очерчен-
ные, высокий, отлично вылепленный лоб, брови черные,
вразлет над жестокими глазами.
После встречи в Юганге прошло немного, примерно
около двух лет. Время не тронуло его, лишь прибавило
седины: в перец погуще подсыпали соли. Ваганов не
потерял зрелой мужской красоты и то прежнее, «пара-
товское», по-видимому, укрепилось еще сильнее в ма-
нерах, поставе головы, интонациях размеренной речи,
с теми самыми снисходительными нотками, многозна-
чительными паузами, которые отличали и раньше этого
удачливого, самонадеянного человека.
Ваганов намекнул на «достоверные каналы», позво-
лившие ему узнать подробности дела. При вскрытии
трупа алкоголя не обнаружили и явных следов насилия
тоже, хотя были ушибы: «Естественно, слетел на пол-
ном ходу». Из документов у Лезгинцева пропало только
служебное удостоверение.
-— А работа? — спросил Дмитрий Ильич.
— Какая?
— Он же над чем-то работал, будучи у матери.
— Вы думаете?
— Вы сами сказали.
— Давайте на всякий случай уточним, Дмитрий
Ильич,— сказал Ваганов.— Якобы... якобы над чем-то
работал. Такова версия, не мною придуманная.— Вага-
28
нов поднялся.— Если мне память не изменяет, Юрий
Петрович отличался аккуратностью и... осторожностью.
Кто-то мне рассказывал, чуть ли не сам адмирал Бу-
дарин, у Лезгинцева однажды выкрали секретный до-
кумент и после того он дул на воду. Таким образом,
международный империализм и его коварство отпада-
ют.— Ваганов улыбнулся краешком губ.— Присутству-
ет еще одна версия, Дмитрий Ильич, любовная. Как
вам это нравится? Лезгинцев в роли пламенного лю-
бовника! Я лично с трудом представляю. Не тот гусар,
далеко не тот... В общем, старо как мир. Как говорят
французы — ищите женщину.
5
Ночь прошла беспокойно. Не для красного словца
произнес Ваганов последнюю фразу. Подобные люди
даром пороха не тратят. Рано утром Дмитрий Ильич
прошел в международный вагон, разыскал Ваганова,
потрескивающего электрической бритвой.
— Прекрасно,— не отнимая бритвы от щеки, ска-
зал Ваганов,— я так и предполагал. Нам выгоднее
обойти лужу, взявшись за руки, а не толкать туда
ДРУГ ДРУга.
Дмитрий Ильич распутал теплый шарф.
— Насчет женщины, Кирилл Модестович... Вы кого
имели в виду?
Ваганов принялся за обработку второй щеки, устро-
ившись так, чтобы в зеркале видеть своего раннего
гостя.
— Объясню.— Длительная пауза не предвещала ни-
чего доброго.— Я имел в виду вашу дочь.
— Мою дочь?
— Отцы узнают последними.— Ваганов явно торже-
ствовал.— Две недели сплошного донжуанства не могли
пройти мимо любопытных. Лезгинцев, кстати сказать,
и не таился. Ему импонировало...
— Перестаньте... Не продолжайте, старый, отврати-
тельный циник.— Дмитрий Ильич сжал кулаки, терпе-
нию его приходил конец.
Ваганов выключил бритву, насупился, рогатинка
морщин побежала на лоб, застыла.
— Я советую, Дмитрий Ильич, осторожней обра-
щаться с такими выражениями. Вы можете не рассчи-
тать свои силы. Прощаю вам только как отцу../— Он
29
поднялся, принялся натягивать свежую, хрустящую от
крахмала сорочку.— Могу повторить, либо обойдем
лужу, либо... кто кого первый толкнет... Кстати, Танеч-
ка Лезгинцева, будем называть ее по-прежнему, только
на первом этапе подняла шум. Сейчас она успокоилась,
приведена в норму.
— Не вами ли? — выдавил Ушаков.
— Мной. Я первый ей позвонил. Утешил. Разъяс-
нил. Узнал о том, что она разговаривала с вами и...
привела вас к такой растерянности.—Он старательно
вывязывал галстук, закрепил золотым прижимом, на-
дел мягкий шерстяной жилет.— Боюсь бронхита. Пи-
тер— простудный город. Вам пора собираться. Знаете,
что я подумал? Не на девятнадцатом ли мы километ-
ре? Дальше Юрий Петрович не сумел, а мы катим и
катим, черт возьми. У меня тоже иногда шалят нервы.
Поддаваться нельзя. На том свете абсолютная безопас-
ность, никаких неприятностей, а редко кто туда спешит...
В прескверном настроении очутился на перроне Мо-
сковского вокзала Дмитрий Ильич. Прежней, приподня-
той радости от встречи с Ленинградом не было. Все
выглядело мрачно. От вагонов несло угарным дымком
и перегретой смазкой. Люди, спешившие встречать при-
бывших, казались излишне учтивыми, а улыбки фаль
шивыми.
Невесело направился Ушаков к стоянке такси, ду-
мая о том, в самом ли деле Бударин забронировал но-
мер или придется унижаться перед администраторами.
Его обогнал Ваганов со своими приятелями, респек-
табельно одетыми представителями технической элиты,
веселыми, с развевающимися шарфами невероятных
расцветок и размашистыми жестами.
Из черной машины с желтыми фарами выскочил
еще один, приехавший для встречи.
— Ми-илай! — Толстенький, шумливый, он шутов-
ски подкатил к Ваганову.— Здравствуй! — Объятия.—
Век тебя не видел, Кирилл! Повернись-ка! Ого, раздоб-
рел, заважничал, столичная бестия! Спасибо, уважил
глухую провинцию, обитель великого зодчества!
Дмитрий Ильич не выносил подобного громкоголо-
сого, невесть откуда почерпнутого стиля поведения —
ёрничество «бывших мальчиков». Он не стал вслуши-
ваться в дальнейшие дружеские излияния. Ваганов и
его приятели сели в машину, громко перекидываясь
шутками.
30
Ушаков поднял воротник, направился к выходу в
город в несколько поредевшей толпе.
За ним кто-то шел, не обгоняя его. Даже дыхание
слышал, неровное, сдерживаемое. Он замедлил шаги,
его не обогнали. Тогда он круто повернулся и лицом к
лицу столкнулся с дочерью.
— Ты? — только и сумел вымолвить он внезапно
окоченевшими губами.
Она пошла рядом, избегая его взгляда, пряча под-
бородок в пушистый мех.
— Я не могла поступить иначе, папа. Ты имеешь
полное право сердиться. Извини меня...
Дмитрий Ильич еще не мог овладеть собой, заторо-
пился, не отвечая на ее оправдания. Он еще и сам не
знал, как поступить, как держаться.
— Я не помешаю тебе,— продолжала она настойчи-
во и отчужденно.— Остановлюсь у подруги.— Ее голос
прозвучал суше. Она отстала.
— У тебя в Ленинграде подруга? — спросил он, по-
дождав.— Что-то я не помню.
— Мама знает,— упрямо ответила Зоя.— Живет на
Таврической.
На площади крутилась поземка. Сухой снег шеле-
стел у ног, забирался под пальто.
Усевшись в такси, Дмитрий Ильич почувствовал
озноб во всем теле. Машина повернула на Невский. Зоя
смотрела через заиндевевшее стекло на неприветливый,
серый строй зданий, одинаково мелькавших перед нею.
Ей тоже было зябко — не только от мороза. Ей не хо-
телось огорчать отца, но все же она решила настоять на
своем. И это свое личное было для нее всего дороже.
— Попроси остановиться. Я здесь сойду. Вон за той
остановкой.
_— Ты поедешь со мной.
— Куда?
— В «Асторию».
— Самый лучший отель.— Зоя откинулась на спинку
сиденья, щелкнула замком, открывая сумочку.
— И это ты знаешь?
— Немного...— Она посмотрела в зеркальце, попра-
вила волосы.— Я тебя не стесню, папа?
— Меньше, чем свою подругу,— буркнул он, неспра-
ведливо приписав ей в уме сотню смертных грехов, воз-
мущенный ее тоном, хладнокровием, этим зеркальцем,
манерами зрелой девицы.
31
— Папа,— она прикоснулась мизинцем к его руке,—
Юра... Юрий Петрович был моим другом. Разве ты не
приехал бы к своему другу, если бы...— Она не договори-
ла, отняла мизинец, натйнула перчатку.— Я постараюсь
быть незаметной. Попытаюсь не попадаться ей на глаза.
— Кому ей? —
— Его мадам!
— М-да,— протянул Дмитрий Ильич, он тяжело за-
дышал.— Где ты набралась?.. Проглядел, проглядел. Не
делает мне чести.
Машина свернула на улицу Герцена. Старые, краси-
вые здания пробегали с обеих сторон. Плотно, стена
к стене, будто нависшие скалы в горном ущелье — пред-
мет прежних раздумий и строгих восторгов,— теперь зда-
ния давили, угнетали. Город оборачивался чем-то иным,
ранее скрытым.
— Паспорт я захватила. В отеле понадобится.
— Тебе известны порядки?
— Догадываюсь...— Она передернула плечами.—
Возьми.
В гостинице был забронирован номер. Зоя стойко вы-
держала проверку взглядом женщины-администратора,
пока отец заполнял анкеты.
Через вертушку застекленных дверей ввалилась ком-
пания Ваганова. Их почтительно встретил швейцар, от-
крыл дверь бокового лифта.
— Пешком, только пешком! — приказал Ваганов.—
Никакой механизации!
Кинув взгляд на сидевшего у столика Дмитрия Иль-
ича и Зою, Ваганов с самонадеянностью расшалившего-
ся жуира послал ей воздушный поцелуй.
— Тебе он известен? — спросил Дмитрий Ильич, ког-
да они вошли в свой номер.
— Известен.
— Откуда?
— Он ехал в нашем поезде. Девушка из буфета на-
звала мне его фамилию и довольно нелестно о нем ото-
звалась. Ты опять удивлен? — Зоя провела рукой по се-
деющим вискам отца.— Ты сам рассказывал историю
с ним. Мадам пыталась сбежать с этим...— она вовремя
остановилась.— Хотела из-за него бросить Юрия...
Зоя потупилась. Ее ресницы «в полщеки» вздрагива-
ли. Пальцы теребили скатерку.
— Тебе я ничего не говорил о нем.
— Тогда у нас была одна комната. Какие могли быть
32
секреты? — Она сняла шубку, осмотрела спальню, ван-
ную.— Здесь недурно. Но есть номера лучше...— Попра-
вилась: — Предполагаю...
Дмитрий Ильич вызвал буфет. Расторопный, сметли-
вый официант скороговоркой изложил сведения о продо-
вольственных возможностях ресторана, набрасывая бе-
лую скатерть.
— Простите,— остановил его Дмитрий Ильич,— вы
принесите нам что-нибудь легонькое, не обременительное
для вас, замечаю — вы куда-то торопитесь. Сосиски, бу-
тылку кефира и кофе...
— Мне слоеные пирожки.— Зоя вышла из спальни.-—
У вас вкусные пирожки...
Ничто не ускользнуло от настороженного отца: ни на-
гловатый взгляд официанта, которым он по-заговорщиц-
ки обменялся с Зоей, ни вспыхнувшие уши и неловко
скрытая растерянность дочери.
Официант удалился крылатой походкой.
— Ты здесь бывала?
— Да!—-ответила она.— Теперь это не имеет значе-
ния.— Она приготовилась к сопротивлению. Отец не пой-
мет ее. Все длиннее становились между ними расстояния,
глуше и невнятней разговаривали они друг с другом, да
и некогда — каждый занимался своим.
— Не имеет значения...— потерянно повторил он по-
разившую его фразу. Потер лоб, передернул плечами.
Ничего в нем не было угрожающего, ничего отцовско-
го. Ей стало жалко его. Теперь она острее почувствовала
свою вину перед близким, родным человеком.
— Юрия нет и не... будет. Некого упрекать, обвинять,
папа...— Она беззвучно зарыдала. Ненадолго хватило
сопротивления.
И у отца иссякла злость. Перед ним — его дочь, и он
первым должен прийти ей на помощь.
— Успокойся.— Он усадил ее на диван, помог до-
стать платок, гладил ей плечи.— Ты можешь ничего боль-
ше не объяснять. Я понимаю, тебе тяжело... Разберем-
ся, обдумаем...
— Нет,—- В ней было многое разбужено.— Чтобы ты
дурного не думал, я расскажу...— Она потерла обеими
руками лоб, щеки, шею, сосредоточилась.
В соседнем номере кто-то долго и крикливо разгова-
ривал по телефону. Близко гудели лифты. В окне мутно
вырисовывались заиндевевшие от влажного мороза ко-
лонны и капители Исаакия.
2 А. Первенцев
33
Короткая улица за собором приведет к Матросскому
клубу, где лежит Лезгинцев. А здесь... Неужели сейчас*
будет раскрыта ранее скрываемая тайна? В нем подни-
мался инстинкт самосохранения, и мозг продолжал ра-
ботать в одном направлении. Только в одном: как сохра-
нить покой в семье?
— Помнишь, когда Юрий был в Москве, я отпроси-
лась к подруге в Малаховку на два дня? — Она говорила
ровным голосом, глядя в одну точку прищуренными гла-
зами, сложив руки ладошка к ладошке.— Мы отправи-
лись «Стрелой» в пятницу, вернулись утром в понедель-
ник. Я не признавалась даже маме. Наш обман мучил и
его.— Она подыскивала подходящие слова для объясне-
ния самого главного.— Ничего дурного не случилось.
Юрий был честный, порядочный человек... Если говорить
откровенно, я жалею... Может быть, это остановило бы
его, связало с жизнью, ниточка много значит...
Завтрак подала пожилая буфетчица.
Зоя умело хозяйничала за столом.
— Мы сразу поедем к нему?
г — Конечно.
— Если тебе неудобно, я приеду сама.
— Туда пешком десять минут.
— Тем более.
— Пойдем вместе.— Он попросил: — Только не де-
лай глупостей.
— Что ты имеешь в виду?
— По отношению к... мадам, как ты ее называешь.
— Не волнуйся, папа. Я ничем не огорчу тебя.— Она
допила кофе, сама собрала посуду, поставила ее на
шкафчик.
Отец достал тетрадь.
— Возьми. Я хотел выбросить.
— Напрасно.— Она взяла тетрадь, перелистала за-
думчиво, подняла глаза.— Единственная память о нем, о
живом. Он называл это гимнастикой мысли... Не думай
плохо о нем. Что угодно обо мне, только не о нем... Вряд
ли я встречу в жизни такого...
— Столько молодежи!— резко возразил отец.
— И среди молодежи есть разные люди. В ином —
пустота, пижонство, самомнение. Всего на копейку, а
корчит... Он любил меня. И я любила...
— Он женат!
Зоя хладнокровно переждала, надела шапку.
— Ну и что? Разве для любви существуют прегра-
34
дад?^<-Она подошла к окну, откинула штору. На площади
вздыбился всадник. Казалось, он скакал. Иллюзию соз-
давала метель.— И потом, на ком он был женат? Кто ее
идеал? Ваганов. А Юрий был чистый, необыкновен-
ный.— Глаза ее были сухи, щеки горели.— Пойдем ско-
рее к нему, папа.— Онй стала торопливо одеваться.
До самой площади Труда они молчали. Шли быстро
по комковатому затоптанному снегу, будто боясь опо-
здать. Постепенно улица посветлела, как бы раздвину-
лась, показалось здание Матросского клуба. Возле
него — люди, автобусы.
— Ты иди, папа,— предложила Зоя,— а я сама, чуточ-
ку позже.
— Оставь, пойдем вместе.
— Нет, нет, так будет лучше.— Она уткнулась в во-
ротник. Иней от дыхания забелил мех и брови.— Не свя-
зывай себя, папа. Тебе нужно кое с кем встретиться, по-
говорить — буду обузой.
Зоя затерялась в толпе. Одних привело сюда любо-
пытство. Узнав, кого будут хоронить, они оставались по-
глазеть. Другие уже прослышали некоторые подробности
и горели желанием узнать побольше, посудачить, выска-
зать свои догадки.
Пока отец не поднимется, она останется здесь, реши-
ла Зоя. Потом и она пойдет туда.
Невдалеке серели какие-то старинные сооружения и
здания. За ними по мосту лейтенанта Шмидта угадыва-
лась Нева.
Курсанты в черных шинелях сгрудились поближе к
входу. Держались независимо, браво. Молодые люди,
они, должно быть, меньше всего думали о смерти. Вот
одна группа построилась и направилась за главстарши-
ной, на ходу объявлявшим какие-то инструкции. Зоя по-
шла вслед по широкой лестнице, слышала впереди себя
стук курсантских каблуков по ступенькам. И, наконец,
тихие, осторожные звуки оркестра.
Люди мешали ей увидеть его. Выше всех, над голова-
ми, среди белых тюльпанов и махровых гвоздик,— пор-
трет Юрия, живого, доступного, с улыбкой, тронувшей
губы. Таким она несла его в своей памяти, таким он пред-
стал перед ней, и теперь ей было почти все остальное не-
важно, она пришла к нему и его увидела.
Слезы помимо воли текли по ее щекам; глаза были
открыты, и лицо неподвижно.
Она видела Юрия, того, на портрете. Траурная лента
2*
35
ни при чем. Такой был с нею рядом:, писал в коричневой
тетрадке, зачеркивал, снова писал, ну, словно мальчик-
девятиклассник, стыдливо робеющий от прикосновения
косички наклонившейся рядом подружки.
Юрия нет! И не будет больше. Она никогда не услы-
шит его голоса, не увидит руки, пальцев его, заалевшего
уха, косо подстриженного виска. Живой Юрий, а не тот,
еще неведомый ей, утонувший в цветах. А ведь он бегал
за одной-разъединственной красной гвоздикой. Тогда, на
вокзале. А теперь — щедрые букеты. Зимой... Пили шам-
панское... Бударин? Да, адмирал с отяжелевшим подбо-
родком и оплывшими щеками, только что ставший у из-
головья... Бударин тогда хохотал, дурачился, требовал
«горько», а Юра смущался, отнекивался — так и не по-
целовались.
Зоя приподнялась на носки и из-за спины человека в
гражданской одежде, стоявшего напротив Бударина в
почетном карауле, увидела чужое, бледное до голубизны
лицо. Нет, не он. Неужели смерть настолько безжалостно
расправляется, искажает по образу своему и подобию, не
оставляя никаких надежд, глумясь над памятью?.. Под-
катили спазмы, рыдание застряло, не вырвалось...
Сменой военного караула деловито занимался капи-
тан второго ранга с начищенными пуговицами, с повяз-
кой на рукаве. Из соседней комнаты выходили курсанты
Высшего военно-морского училища подводного плавания
имени Ленинского комсомола, все как на подбор—муже-
ственные, широкоплечие, с воронеными автоматами на
груди.
Слева среди женщин сидела Татьяна Федоровна. Не-
добрая цель посмотреть на нее хотя бы издалека потеря-
ла значение. Что изменится? Кому станет лучше или
хуже?.. Жену утешают, подали воды. Она еле-еле прикос-
нулась к стакану губами, поправила траурный прозрач-
ный шарф, пикантно прикрывавший высокую прическу.
Зоя не хотела замечать заплаканных глаз и горя, про-
должала несправедливо думать о ней, о м а д а м, обвиняя
ее не только в смерти Юрия, но и в своей надломленной
судьбе. Девятнадцать лет — страшный, беспощадный
прокурор.
Какое право имеет Ваганов стоять возле гроба —
бессовестно, с поднятой головой? Почему отец не отка-
зался пойти с ним в одной четверке? Скачущие мысли на
какое-то время заслонили горечь утраты. Зою оттеснили
почти в самый угол, откуда мертвого Юрия и совсем не
36
увидать. Шепотом передавали слухи о результатах вскры-
тия, погуливало слово «переоблученный». Строили до-
гадки «столкнули», «таких героев запросто убирают».
Зоя невольно вслушивалась. Разговор двух женщин за-
ставил ее покраснеть, как говорится, до корней волос.
Называли причиной смерти любовь, негодовали против
«разлучницы-девчушки».
Зоя протиснулась подальше от злоязычниц.
У гроба сменялся караул. Подошла очередь коман-
дира «Касатки» Волошина, штурмана Стучко-Стучков-
ского, замполита Куприянова и адмирала Топоркова.
Фамилии называл — Зоя слышала — начальник караула
миловидной женщине с открытым русским лицом и теп-
лыми, приветливыми глазами. Она приехала с товари-
щами из городского исполкома, чтобы отдать последний
долг покойному.
— Какие-нибудь есть дополнительные сведения? —
спросила она, поправляя нарукавную повязку.— Комис-
сия ничего криминального не нашла?
— Разрешили предать земле, значит, подозрения
отпали.— Капитан второго ранга развел руками.— Если
ниточки потянутся...— Он назвал женщину по имени и
отчеству и, извинившись, заспешил к дверям зала, в ко-
торые входили адмиралы — начальство военно-морской
базы.
Адмиралы скрылись в кабинете и вышли оттуда без
шинелей, причесанные, с алыми после мороза щеками.
Уже на ходу их снабдили повязками, закрепили на чер-
ных с галунами рукавах, попросили построиться в заты-
лок друг другу, и начальник почетного караула торжест-
венно повел их, чтобы расставить, согласно правилам,
у гроба.
— Только мы просим простить, дожидаться выноса не
будем,— предупредил старший начальник шедшего впе-
реди капитана второго ранга,— провожу командирскую
учебу. Лишние пусть здесь не толкаются. Покойный
любил порядок.
— Есть, товарищ адмирал!
Адмирал остановился на указанном ему месте, опу-
стил по швам короткие руки... Тяжелые, сильные кисти
с набрякшими синими венами. На него обращали вни-
мание, называли должность и фамилию. Жена покойного
незаметно прихорошилась, а ее сестра, прилетевшая из
Кишинева, наклонилась к ней, и та что-то объяснила,
после чего и сестра поправила локон, повела плечом,
37
всматриваясь из-под бархатных ресниц на стоявшего ря-
дом моложавого вице-адмирала с волнистой сединой над
крутым лбом, большими губами и Золотой Звездой над
широкой пестрой орденской планкой.
Зоя по-прежнему старалась не видеть мертвого Юрия,
глядела только на портрет: ей хотелось унести его образ,
не тронутый тленом.
Невдалеке старушка с покорным выражением на ли-
це говорила двум наклонившимся к ней мужчинам в
военной форме:
— ...Гостил у меня Юрик почти две недели... Нажег
света мой сыночек на четыре рубля, все читал, писал,
порвет, опять пишет... Кинулась платить, подсчитали —
на четыре рубля... Сна ни в одном глазу у него, накапает
чего-то из пузырька и опять пишет... Молоко брала у
соседки, корова у нее своя, пил и молоко, только мало,
губы обмочит, скажет: «Мама, ты не мешай мне, пожа-
луйста». Без особого сердца говорил со мной, но и без
ласки... На четыре рубля нажег...
Зоя повернулась и вышла из зала. Навстречу еще
шел народ. Отряхивались, дули на пальцы, снимали
шапки, откашливались. У подъезда прибавилось авто-
бусов. Моряк нес связку фуражек. Зоя догадалась •—
от караула. Сменившиеся курсанты залезали в автобус
в зимних шапках, пересмеивались и перешучивались
вполголоса. Милиционеры, подъехавшие на мотоциклах,
прошли вдоль толпы, потеснили ее, навели порядок, за-
курили из одной пачки.
Напротив клуба выстраивались вооруженные матро-
сы, по-видимому вызванные для последнего салюта.
Строй подравнивал молоденький белокурый лейтенант,
с большим вниманием оглядевший Зою, подошедшую к
милиционеру, чтобы спросить, как поближе пройти в
гостиницу.
-— Прямо! —’он указал на ту же улицу, какой они
пришли сюда.— Исаакий — и прямо!
Зоя перешла площадь по утоптанному снегу, мино-
вала грязные сугробы и пошла по левой стороне старой
улицы.
Не таким представляла она прощание с Юрием.
Слишком скользкие права у нее, чтобы вести себя по-
другому и не показаться наивной и смешной. Все, что
окружало его, складывалось дольше и надежней, в том
числе и супружество, какой бы ни была его жена, пусть
даже виновницей смерти.
38
<<q Исаакиевский собор поднимался будто укутанный в
замороженную пленку бледно-голубого тумана. Мертвый
храм с огражденными железной решеткой папертями.
Давно умершие апостолы и святые, отлитые на порталь-
ных входах, наглухо закрытых для людей. За белыми
голыми деревьями угадывался Медный всадник, словно
облачко, бегущее к Неве. Прямо — бывший «Англетер»,
где покончил с собой Есенин. Юрий говорил о нем, читал
стихи, бранил поэта за легкомысленное отношение к соб-
ственной жизни, козырял Маяковским, а тот тоже... Неве-
селая улыбка скользнула по губам Зои. Она попыталась
отмахнуться от этих дум, поднялась на лифте на свой
этаж, долго открывала дверь ключом, пока ей не помог-
ла дежурная. Войдя в номер, бессильно опустилась на
стул.
Ей не стало теплей, ноги не отошли, только растаял
иней на волосах и прядка прилипла ко лбу, за воротник
скатились студеные капли. Она поежилась и подумала:
«А ему там все равно».
Отец вернулся в сумерки.
— Как себя чувствуешь, Зоя? — обеспокоенно спро-
сил он.
— Ничего.
— Ты не ездила на кладбище?.. Правильно посту-
пила. Все равно его не вернешь, а простудиться можно.
Он говорил деланным, неестественным голосом, и
слова доносились откуда-то издалека, будто через стен-
ку. Что еще он хочет сообщить?
— Я говорил со следователем. Никаких осложнений.
— То есть? — вяло выдавила Зоя.— Для кого нет
осложнений?
— Что, сама не понимаешь? -
— Догадываюсь.— И ядовито добавила: — Нет пре-
ступления?
— Да,— неприязненно бросил он.
Дмитрий Ильич умылся, сменил рубашку. Ему хо-
телось общения, а дочь надулась.
— Письмо было? — наконец спросила она, поняв со-
стояние отца.
— Не говорят. Вряд ли...
— Почему?
— Вряд ли он захотел бы компрометировать кого бы
то ни было. Он был приличный человек.
— А если бы оставил письмо — неприличный?
— Зоя! — отец снова вспылил.— Жизнь гораздо
39
сложнее, чем ты думаешь. Тебе впервые пришлось стол-
кнуться с ней лицом к лицу, и сразу столько...— он не
договорил, отмахнулся, придвинул к себе телефон, вы-
звал междугородную.
— И сразу столько разочарований,— дополнила
Зоя,— больше того... горя.— Она почувствовала внимание
к себе и продолжила более искренне, сердечно: — Тебе
приходилось сталкиваться, мне еще нет. Во всяком слу-
чае, я начинаю плохо... Тебе удается находить людей,
которые помогают оттаивать, а я никого не вижу возле
себя, кроме... родителей.
Дмитрий Ильич внимательно слушал это откровение
своей дочери и снова убеждался в своей отцовской несо-
стоятельности. Мало, оказывается, платить за квартиру,
газ и свет, покупать платья и обувь, требуется гораздо
большее от сложной должности отца, и особенно в этот
период, когда формируется... когда недостаточно сюсю-
канья, мимолетной ласки и сентиментальных писем из-
далека.
Слова дочери звучали как упрек, и, чем они были
мягче, тем острее боль. Да, он порой убегал куда-то на
край советской земли, забирался в дальние гарнизоны,
залезал в атомную субмарину, встречался с интересны-
ми людьми и заряжался их энергией. А дочь оставалась
почти на произвол судьбы, и ей приходилось самой по-
знавать, оценивать, приобретать привычки. Ему ничего
не стоило пригласить к себе Лезгинцева, наградить его
ореолом и — невольно подготовить почву... Получилось
почти по-книжному: «Она меня за муки полюбила, а я
ее за состраданье к ним».
Междугородная дала Москву. Разговор с женой про-
должался недолго: опять — Зоенька... «Прости меня, не
брани ее, мы решили неосмотрительно, по-бабски, но я
иначе не могла, потому Зоенька...»
— Мне жаль маму,— сказала Зоя,— я ее подвела.
Не сердись на нее. Она у нас хорошая, папа. Кстати,
какие у тебя завтра дела? — Правильно поняв его мол-
чание, сказала: — Если возникнут какие-то сомнения или
кривотолки, ты не бойся за меня. Меня костят девчуш-
кой-разлучницей, сама слыхала... Если надо восстано-
вить истину...
— Ничего не надо восстанавливать,— глухо попросил
Дмитрий Ильич,— ты ничего не разрушала. Не старайся
вылезти на первый план, дать повод, а сплетникам рот
не заткнешь... Завтра я побываю у Татьяны Федоровны,
40
Она требовала моего приезда. Пусть скажет — зачем...
Сейчас мы пообедаем, а потом я зайду к Ваганову.
— К Ваганову? Нужно ли?
— Необходимо.
Зоя осторожно попробовала переубедить отца. И
снова, вслушиваясь в речь дочери, он удивлялся обстоя-
тельности ее мыслей. Будто другой, неизвестный ему че-
ловек беседовал с ним на равных правах.
— Ты в таком легко возбудимом состоянии, а он,
судя по всему, хладнокровный, собранный. Побереги се-
бя, папа.
— Я слишком берег себя.— Дмитрий Ильич принялся
за суп.— Любителей излишних накоплений иногда име-
нуют скрягами.
Они были вдвоем и могли быть откровенными. В
соседнем номере раздавалась финская речь, потом рус-
ская, вероятно, говорил переводчик.
— Ваганов дурной человек, папа?
— В личном плане — безусловно.
— То есть в личной жизни? — уточнила Зоя.
— Я это и имею в виду. Он типичный обольститель.
— Ну, это не так уж плохо. О подобных мужчинах
мечтают мои подруги.
— Надо уметь выбирать подруг,— отрезал Дмитрий
Ильич.
Зоя промолчала, ссутулилась, нервически дернулись
ее губы. Отставив тарелку с недоеденным супом, нехотя
принялась за бифштекс.
— Как же преуспевает Ваганов? — спросила она,
потупившись.— Обольщением?
— Не иронизируй...
— Тогда кто-то ему протежирует? — настойчиво про-
должала Зоя.— Вульгарно выражаясь, блат?
Дмитрий Ильич поморщился, запыхтел, пытаясь за-
вершить разговор, принимающий и острые и неуклюжие
формы. Ему не хотелось ссориться с дочерью. Всего про-
ще накричать, цыкнуть.
За окном вспыхнули фонари. Линия матовых точек
протянулась вдоль улицы. Слышались работа лифта,
стук захлопываемых дверей.
— Только протекцией такого положения не добить-
ся,— сказала Зоя,— нет сомнений, он крупный специа-
лист.
— Да,— коротко отрезал Дмитрий Ильич.
— Гигант?
41
— Ну, этого я бы не сказал. В его области имеются
более крупные авторитеты.
— Кто?
— Это знать тебе ни к чему.
— Не те, которые его встречали?
— О, нет! — Дмитрий Ильич справился с обедом,
взглянул на часы.— Во всяком случае, с ним вынуждены
считаться.
— Смотреть сквозь пальцы?
— Предъявлять ему счет в области морали я не на-
мерен. Пусть бесится.
— Прежде всего виноваты сами женщины. Он жи-
вет... сочно.
— Послушай,— отец готов был вновь распалиться,—
не будем распространяться на подобные темы!
— Порочные люди, говорят, больше привлекают?
— Я тебя не узнаю! — Дмитрий Ильич вспылил.—
Где ты всему этому научилась? Невероятно! Пойми, тебе
только девятнадцать. Еще три года назад тебя не пуска-
ли на взрослые сеансы...— Зоя сникла. Отцу стало жалко
ее.— Отдыхай. Читай «Вокруг света», — сунул ей куп-
ленный у лифтерши журнал.— Я пойду к Ваганову.
6
Кирилл Модестович, поджидая Ушакова, в нервном
нетерпении расхаживал по гостиной просторного люкса.
Чтобы оборонить себя от излишних наскоков, он поста-
рался собрать кое-какую информацию. Приезд Ушакова
с дочерью подтверждал слухи о близости к ней Лезгин-
цева. Хотя и с чувством отвращения к самому себе, но
Ваганов заручился неофициальными справками, под-
тверждавшими этот приезд Лезгинцева в Ленинград и
заказ в гостинице отдельного номера для дочери Уша-
кова. Где Лезгинцев квартировал — неизвестно, домой он
тогда не заявился.
Ушаков относился к Ваганову дурно и при желании
мог повредить его репутации. Получившая в свое время
огласку скандальная история о связи Ваганова с Тать-
яной Федоровной могла вновь всплыть наружу при столь
неблагоприятных обстоятельствах.
Ваганов долго прикидывал, как ему поступить в том
или ином случае, и гаденькие мыслишки занимали его
расстроенное воображение. В конце концов выработал
линию поведения и приготовился отразить любую атаку.
42
Прежде всего он боялся за собственный авторитет,
под которым подразумевал свой вес в обществе, создан-
ный благодаря умению скрывать грешки большие и ма-
лые, напускать важность, заручившись надежными
покровителями и друзьями, способными в нужную мину-
ту сказать на белое черное. Ваганов в ожидании гостя
заказал коктейли, апельсины, оделся просто — в твидо-
вый костюм с искорками по светло-серому фону шотланд-
ской ткани.
Ему хотелось придать свиданию более непринужден-
ный характер. Ваганов относился к пишущей братии
пренебрежительно, считая журналистов людьми как бы
второго сорта, но одновременно и побаивался их, зная
мощную силу печати. Разговаривать начистоту с челове-
ком мало ему знакомым он не решался. Вспоминая раз-
говор в поезде, негодовал: «Ишь ты, ржавое перышко,
упрекает в эгоизме! Мне хоть земля тресни!»
Ушаков явился в точно назначенное время. Широкая
улыбка хозяина почти не произвела впечатления на го-
стя. На лице Ваганова были заметны следы озабоченно-
сти. Расстегнутый ворот шерстяной рубахи, мятый кос-
тюм Ушакова в другое время шокировали бы Кирилла
Модестовича.
— Что за смесь? — небрежно спросил Ушаков.
— Прошу, Дмитрий Ильич! Коктейль типа «таран».
Выполнен знаменитым барменом.
Ушаков присел к столику, положил ногу на ногу,
взял бокал, брезгливо отложил пластмассовую трубоч-
ку, заменявшую соломинку.
— Я пришел с единственной целью, Кирилл Модесто-
вич, самому разобраться в причине гибели Лезгинце-
ва,— твердо предупредил Ушаков,— мне он дорог.—
Дмитрий Ильич отхлебнул из бокала.
-- К вашим услугам,—Ваганов насторожился.
— Расскажите мне популярно, если вам позволено,
что произошло с Лезгинцевым? Сенсация или правда?
Почему его называли переоблученным? Вы, говорят,
знаете...
— Не больше и не меньше других.— Ваганов помед-
лил, испытующе взглянул на Ушакова.— Это произошло
в период освоения атомных энергетических установок.
Когда? Сравнительно недавно. Наш цех самый моло-
дой.— Ваганов полностью пришел в себя, и его голос
зазвучал с прежней мягкой баритональностью.— Прежде
всего могу вас успокоить. Наш больной не заразный.
43
Конечно, если иметь дело непосредственно с изотопами...
Ушаков движением руки остановил его:
— Меня не это волнует...
— Извините, почему не это? Вам пришлось быть вме-
сте с ним весь поход. В одном заклетке, так сказать.
Вы делились кое с кем своими опасениями.
— Неужели Бударин с вами разоткровенничался?
— Во-первых, не Бударин, а во-вторых, почему со
мной нельзя откровенно говорить? Разве я не храню та-
кие тайны, от которых у другого лопнула бы черепная
коробка? Если мне доверяет государство в целом, поче-
му не может довериться один человек, частица, пылинка?
Ваганов ловко разыграл обиженного. Ему удалось на-
проситься на извинения, простить, показать свое велико-
душие.
— Мы, знаете, частенько растрачиваем себя по пустя-
кам,— методично произнес Ваганов, принимая вторую
дозу коктейля, с молниеносной быстротой доставленного
на мельхиоровом подносе расторопным официантом.
— Бывает,— согласился Дмитрий Ильич.— Но иногда
за пустяки принимают принципиальность. Здесь я не со-
гласен.
— Мне бы хотелось расстаться друзьями,— сказал
Ваганов.— Выбор у меня ограничен вне замкнутого тех-
нического круга. На дружбу к тому же необходимо вре-
мя, а его в обрез.— Он извинился, сменил штиблеты на
комнатные туфли, пожаловался на ревматические боли
суставов.— Все то же Заполярье. Однако давайте закон-
чим с Лезгинцевым. Мы испытывали...— Ваганов замял-
ся.— Номер проекта вам ничего не скажет. Поэтому
назовем его иксом. В первом контуре в реакторном от-
секе произошла утечка.— Ваганов раскрыл блокнот, вы-
чертил схему.
— Минуточку, Кирилл Модестович,— Ушаков остано-
вил его,— вряд ли я разберусь в столь сложной схеме.
Что Лезгинцев?
— Что? — Ваганов умоляюще поднял руки.— Вы зна-
ете его характер. Сам полез. В горячке пренебрег самы-
ми элементарными мерами защиты.—Ваганов приподнял
брови.— Словом, прихватил Юрий Петрович лишку, не
смертельную, но большую дозу. Оставили его на флоте.
Ну, наблюдали, конечно. Однако эта штука коли вошла,
так вцепилась. Ее ни в Цхалтубо, ни в Мацесте не выго-
нишь...
44
Помолчали. Ваганов взял бокал с аловатой жидко-
стью, выпил его залпом.
— Вот так. Лезгинцев будто нарочно лез на ро-
жон.— Ваганов взъерошил волосы.— А все же зря Юрий
расчувствовался. Нельзя доводить себя до исступления.
Заниматься любовью нужно толково, без перехлестов...
Ушаков поднялся, откланялся. На эту тему ему не
хотелось продолжать беседу. Было противно слышать о
том, что любовью надо «заниматься».
— Простите, Кирилл Модестович.
— Не смею задерживать, Дмитрий Ильич.— Ваганов
услужливо распахнул двери.— Вы будете у... вдовушки?
— Обещал. Завтра.
— У нее все улеглось. Умные люди посоветовали,—
Ваганов в коридоре взял Ушакова за руку.— Только мой
совет: к ней — без доченьки.— У Дмитрия Ильича покрас-
нели уши.— И второе, в части сугубо материальной. Хотя
дело щепетильное. Сами понимаете, нельзя поощрять
слабохарактерность, тем более в офицерской среде, но
все же, кажется, командование базы решило возбудить
ходатайство о пенсии жене и матери. Дальше как-то
устроится, а пока... Татьяна Федоровна скакала при му-
же, а когда кормильца нет, на одной ножке не попрыга-
ешь. Фактически она беспомощный человек. Что она
может делать? Провела лучшие годы на краю света, под
крылышком... Ей-богу, если она сама не заслужила, то
ради него...
Они расстались холодно.
7
В ленинградской квартире Лезгинцева Дмитрию
Ильичу бывать не приходилось. С трудом разыскав ново-
стройку и проблуждав возле подъездов, он наконец до-
брался до лифта. Озябший и неуверенный в благополуч-
ном исходе визита, Ушаков распутал заиндевевший
шарф, причесался. В мутном зеркальце лифта он увидел
свое посеревшее лицо, резко очерченные морщины и
тусклые, виноватые глаза. «Не нравишься ты мне, папа-
ша. Возьми себя в руки, держись козырем!»
Остановившись возле двери, Дмитрий Ильич поста-
рался набраться мужества, хотя в голове молоточками
постукивало: «Приезжайте, расхлебывайте». Неуравнове-
шенная, больше того — взбалмошная, Танечка пугала
45
его, а заверения Ваганова могли обернуться лишь улов-
ками стреляного волка.
В квартире толклось много людей. Самой хозяйки не
было видно. Впустившая его седая юркая женщина спро-
сила у порога:
— Вы насчет памятника?
— Нет, не насчет памятника.
— Звонили из горсовета, обещали прислать челове-
ка,— затараторила старушка.— Пока поставили из не-
ржавеющей, со звездочкой. А потом будет надгробие —
воинская часть будет делать. Где-то я номер части за-
писала...
— Мне бы повидать Татьяну Федоровну,— попросил
Дмитрий Ильич.— Моя фамилия — Ушаков. Из Москвы.
— Из Москвы? — старушка заулыбалась.— По пово-
ду пенсии? Танечка, товарищ из Москвы...
— Где? Кто там? — отозвался утомленный голос Тать-
яны Федоровны.— Проходите, пожалуйста. Сирокко,
помоги...
Появилась женщина в черной юбке, красной кофточ-
ке, с развитыми бедрами и пламенными глазами.
— Сирокко, сестра Танечки,— с ходу представилась
она.— Вы товарищ Ушаков? Не так ли? Танечка! Дмит-
рий Ильич!
— Дмитрий Ильич, дорогой, где же вы застряли? —•
Татьяна Федоровна поднялась навстречу и тут же при-
никла к его широкому плечу.— Куда вы вчера делись?
Я пригласила близких, друзей. Небольшой круг... Вас так
не хватало... Как вы тепло сказали у могилы...— Она при-
ложила платочек к глазам, всхлипнула, быстро оправи-
лась. Вчерашняя прическа сохранилась и носила следы
свежего лака. Вместо траурного платья на ней был чер-
ный костюм и белая кофточка с высоким воротничком.
Дмитрий Ильич усадил ее на место, произнес не-
сколько успокоительных фраз, кивком головы предста-
вился присутствующим в квартире женщинам с поджа-
тыми губами и мужчинам со\ скорбными лицами.
— Сирокко! — позвала Татьяна Федоровна.— Подай
Дмитрию Ильичу чашку чаю. Вы озябли? Такая мерзкая
погода, ужас.
Она поправила на коленях юбку, засунула скомкан-
ный платочек за широкий браслет, монотонным голосом
рассказала о своих переживаниях.
Сирокко принесла чай. Ее пальцы были унизаны
кольцами. Прямые смолистые волосы собраны на самой
46
макушке и завязаны лентой. Во всем ее облике чувство-
валась знающая себе цену провинциальная зрелая
львица.
— Живу в Молдавии,— рокочущим грудным голосом
сообщила она,— моему имени не удивляйтесь. У нас папа
был с небольшим зайчиком,— покрутила пальцем возле
своей головы,— торговый моряк, точнее — шкипер. Си-
рокко — подумать только! Ветер такой есть.
Дмитрий Ильич пришел в себя, принялся за чай. За
столом сидели степенные безмолвные старушки и мужчи-
ны в пиджаках давнего покроя, с гордыми осанками и
тяжелыми морщинами на озношенных лицах. Такие лю-
ди неизменно присутствуют на поминках, а откуда они
появляются, не всякому известно. Они прихлебывали чай,
намазывали масло на тонкие кусочки хлеба, раздавли-
вали баранки, неторопливо размачивали их и осторожно
жевали, опасаясь повредить вставные зубы.
— Вы бы написали о Юрии Петровиче,— сказал один
из них, наиболее сохранившийся, крайне интеллигентно,
без стука, помешивая ложечкой в стакане.— А то: жи-
вет— никто ничего, только, мол, после смерти. Умрет—-
подавно забыли. Хорошо, если комок глины швырнут в
могилу, а то и этого сделать им некогда. Кону сок из не-
ржавейки водрузят, пришьют дощечку — и на том все
заботы... Вспомнят в дни юбилея, ежели по качеству со-
деянного подходит, и опять каждый за свои дела...
— Ладно ты, Евсей,— остановил его сидевший рядом
мужчина с двойной планкой ордеров.— Теперь — следо-
пыты, наследники славы... Тебя разве мало вызывают в
школы, на собрания?..
— Так я-то еще не под конусом! — сказал первый и
опять занялся размешиванием стойкого рафинада.
Отдельно, в глубоком продавленном кресле, неподви-
жно сидела маленькая старушка в черном шарфе на се-
дой, гладко зачесанной голове. Большие, знавшие физи-
ческую-работу кисти рук тяжело лежали на коленях.
Отрешенный взгляд заплаканных глаз выражал неизбыв-
ное горе. Это была мать Лезгинцева. Судя по всему, она
чувствовала себя здесь одинокой и чужой. На нее мало
обращали внимания, обносили даже чаем.
Скорбные сожаления нагнувшегося к ней Дмитрия
Ильича она выслушала бесстрастно, будто не веря им.
И только в конце поднесла ладони к лицу, уткнулась в
них, заплакала.
47
Татьяна Федоровна тронула Ушакова за плечо, не-
дружелюбно глянула на старушку.
— Пойдемте. Мне надо с вами поговорить.
Мать отняла руки от лица, сжала бескровные губы.
Тихо, будто разговаривая с собой, сказала:
— Она тут командир. Она и его утащила...
В спаленке Татьяна Федоровна села у трельяжа с
накинутой на него черной траурной кисеей, а Ушакову
предложила пуфик. Неудобство низкого пуфика воспол-
нялось открывавшимся из окна видом широкого проспек-
та с громадами новых домов на сизом метельном фоне.
В войну проспекта не было. Невдалеке шли упорные
бои между траншейными войсками. Бывший боец, веро-
ятно, не смог бы признать местности, так все изменилось.
На стенах — на фотографиях — Лезгинцев. Он появил-
ся тут недавно, после смерти.
— Поглядите на этот снимок — Юрий с команду-
ющим. Он еще не получил Героя. А на другом — с главко-
мом. А это? Узнаете Максимова? А вот у лодки. Снимал
московский репортер. Волошин, возле него старпом Гне-
вушев, штурман Стучко-Стучковский... Вам все знакомы.
Расплывчатый силуэт подводной лодки, очертания
рубки больше угадывались. Снимок был сделан, судя по
одежде и пейзажу, летом.
—• «Касатка»?
— Да, Дмитрий Ильич. Неправда ли, будто сто лет
прошло? Не кажется ли вам?
— Пожалуй...
— Вам тоже тяжело?
— Как и всем остающимся в живых.
— То есть? — она нетерпеливо ждала ответа.
Дмитрий Ильич подвинулся к окну и, продолжая на-
блюдать за непрерывным движением на проспекте, от-
ветил: _
— Мертвому все безразлично.
— Утешение слабое.— Она зябко поежилась, искоса
посмотрела на себя в зеркало: — Говорят, я стала хуже.
— Я бы не сказал,— уклончиво ответил Дмитрий
Ильич, не склонный продолжать разговор в таком ду-
хе.— Если уж говорить откровенно, вы переменились к
лучшему... Извините меня...
— Я постарела, Дмитрий Ильич,— она сделала не-
терпеливый жест, остановила его возражения.— Душой
постарела. Раньше рассуждала — я самая хорошая. Те-
перь — другое.
48
Из столовой доносился глухой говор. Выделялся рез-
кий голос Сирокко. Татьяна Федоровна недовольно по-
морщилась, притворила плотнее дверь.
— Его смерть невероятна... Я не могу примириться.
В Юганге я проклинала Югангу. Теперь я вернулась бы
туда, не колеблясь ни одной минуты. Только • бы он
остался... Помните северное сияние, Дмитрий Ильич? Мой
глупый поцелуй? Там я была еще девчонкой. Считала се-
бя жертвой века, причисляла к потерянному поколению.
Не надо, Дмитрий Ильич, не разубеждайте меня,— по-
просила она в ответ на его возражения.— Вы знаете ме-
ня больше других, но я-то знаю себя лучше всех. Первые
минуты я себя не винила, я искала виновных повсюду...
Я нашла его письмо к вашей дочери... Он не отослал его.
Большое письмо, полное диких признаний.— Дмитрий
Ильич сжался. Он не знал о существовании такого пись-
ма.— Не беспокойтесь. Я никому не показала его. Зато
ревность вернула меня к жизни...— она говорила тихо,
медленно.— Не будь такого побочного обстоятельства...—
она улыбнулась.— Сирокко из-за ревности взрезывала се-
бе вены. У нас такая кровь, мстительная, горячая... Мы,
безусловно, цыгане, отец фантазировал — из древних ва-
лахов или еще откуда-то. Цыгане! Ничего предосудитель-
ного. Я обожаю цыган, если хотите... Хотя шут с ними,
привязались на язык. Как вы считаете, что основная
причина?
— Не знаю,— Дмитрий Ильич уклонился от прямого
ответа,— почти два года я с ним не встречался.
— Но потом он был у вас.
— Вы сами знаете по его письму...
— Поэтому я не спрашиваю, а утверждаю.
Дмитрий Ильич насторожился, его голос стал суше.
Перед мысленным взором всплыл Ваганов. Не готовят
ли они оба для него западню? Она будто разгадала его
мысли:
— Не придумывайте себе лишних врагов. Я ищу при-
чину.
— Вы же отыскали ее... в себе,— жестко сказал
Дмитрий Ильич.
— Что же мне, смириться с этой мыслью? — она
неприятно посмотрела на Ушакова.— Вы насторожены?
Напрасно. Я категорически отвергаю значение девчонок-
разлучниц. Ему не восемнадцать.— Она прикрикнула на
сестру, влетевшую было в комнату.— Юрий был тем, за
кем охотятся.
49
— Вы предполагаете преступление?—'Осторожна
спросил Дмитрий Ильич.— Или комиссия...
— Ах, комиссия, комиссия,— она закурила.— Никто
не хочет углубляться, осложнять. А возможно, мне и не
говорят. И не скажут. А если скажут, то не сейчас. Ведь
многое не ясно.
Дмитрий Ильич попытался разобраться в потоке ее
слов. Она рассуждала правильно со своих позиций. Ее
прикрутили к колеснице. Существует категория людей —
первооткрывателей. Они идут вперед по нехоженым
тропам: летчики-испытатели, атомщики, разведчики боль-
ших глубин, космонавты, ракетчики, подводники... Про-
фессии можно умножить. Им хуже, чем другим. Они в
постоянной опасности. К ним должно быть особое отно-
шение. Не только к ним — к их женам, детям, родителям.
То есть к тем, кто привязан к колеснице.
— Дамочка отправляет мужа на курорт и, извольте,
волнуется, места себе не находит, а мы провожаем своих
мужей в океаны, подо льды, на целые месяцы. Внутри
их жилья — атомные реакторы. Это не девчонка на пля-
же, не лев в джунглях, не ангина или аппендицит... Вы
думаете, ваша супруга спокойно отправила вас под воду?
— Полагаю, что нет,— сказал Ушаков, понимая ее
все больше и больше.
— Многое мне пришлось передумать,— продолжала
она,— всю жизнь перевернешь, от детской куклы до пер-
вого поцелуя. Признаюсь, я его дразнила. А он кипел
от бесшумной ярости. Он не прощал мне ничего. Безум-
но ревновал. Но ни разу не оскорбил, не устраивал омер-
зительных сцен. Постепенно я отпугнула его от себя...
Вы понимаете, в каком смысле... Он был болен.
— Лейкемия?
— Да. Он понял болезнь не сразу. Я вчера говорила
с доктором Хомяковым. Он ходил на «Касатке». Меди-
цинская комиссия пропустила его, надо думать. Отрава
вливалась незаметно: «Ни цвета, ни запаха».— Татьяна
Федоровна замолкла, вся собралась и вдруг стала хо-
лодная и чужая.— Вы бог весть что подумаете. Я себя
не оправдываю. Я мало щадила его. Мне казалось, он
отвечает той же монетой. Комиссия собирает анализы
и бумажки. Разве можно узнать причину по номеру би-
лета на электричку?
Сирокко все же ворвалась:
— Выйди к людям, Татьяна, неудобно,— руки Си-
50
рркко. описывали круги,— выражают сочувствие мама-
ше, а она...
В столовой народу прибавилось. Пришел майор в
морской форме договориться об обелиске. Костистый
фотокорреспондент с «телевиком» потребовал снимки из
семейного архива и, когда ему отказали, «щелкнул»
Татьяну Федоровну и мать покойного, затем отошел в
угол, прищурился, обождал, пока Ушаков присядет к ма-
тери, и их «щелкнул». Спросил у Сирокко фамилии, име-
на снятых, записал, равнодушно поглазел на собравших-
ся и скрылся...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
Зимой с одного из военных подмосковных аэродромов
ушел самолет Главного командования Военно-Морских
Сил, имея на борту адмирала Максимова и специально-
го корреспондента Ушакова.
Адмирал Павел Иванович Максимов отправился в
очередную командировку по делам политического управ-
ления. Дмитрий Ильич Ушаков — для участия в опера-
ции «Норд»: атомную подводную лодку отправляли в
кругосветный поход. Это было за два года до гибели
Лезгинцева. Его еще не знал Ушаков. Больше того, не
догадывался о его существовании.
Поршневой «ил» вел подполковник Савва, вторым
пилотом был азербайджанец капитан Самед. Так его и
называли — по имени. Сегодня день рождения шефпило-
та. Экипаж сложился на подарок — портативный магни-
тофон. К подполковнику Савве приближался мемуарный
возраст, и свои воспоминания он хотел доверить магнит-
ной ленте. А Савва знал многое и многих. Вначале, в
войну, он летал на бомбежки вплоть до Берлина, затем
перешел на спецрейсы и познакомился с рядом крупных
фигур военно-морского ведомства.
Служебный самолет выглядел более спартанским в
сравнении с пассажирским. Военные не приучали себя
к комфорту. Единственное преимущество — можно по-
спать, вытянуться, а в остальном — ни бортпроводниц, ни
электрических плит. Еда? Если прихватили из дому.
Чай — в термосе. Все! Попав на самолет с голубыми
звездами, вы отрешаетесь от гражданских соблазнов.
51
Чем дальше несет вас на север могучая птица, тем
меньше шансов увидеть привычное солнце. Последний раз
скользнет его луч по крылу, прорвется внутрь, осветит
кремовый репс, вспыхнет радужный круг у винта, и после
этого напрасно будете искать его щекой, глазами. Нет!
Кандалакша, Хибины, Апатиты, стайки промерзших озер,
гранитные складки драгоценной Кольской земли.
В самолете пассажиров три человека: Максимов, его
адъютант Протасов и Ушаков. Должны были лететь два
полковника из редакции журналов «Советский воин» и
«Старшина — сержант», опоздали или задержались.
Им придется добираться обычным путем —либо поездом,
либо самолетом до Мурманска и дальше по трассе ма-
шиной.
Адмирал Максимов уселся в кресло по правому бор-
ту — любимое место, принялся за утреннюю почту, пред-
ложенную ему адъютантом. Пока почта не просмотрена,
лучше не трогать адмирала.
Ушаков видел его спину, густые русые волосы, черные
погоны с тремя звездами. У адмирала завидная биогра-
фия. Много плавал, воевал, много моряков воспитал.
Он депутат Верховного Совета. Ушаков в душе зави-
дует, скорее, не ему, а его подчиненным. Со своими на-
чальниками Дмитрий Ильич не всегда находил контакт.
К этому чуть что — можно обратиться и получить обстоя-
тельный ответ и помощь.
Впереди серьезное испытание — «автономка» под во-
дой. Длительность и маршрут по вполне понятным со-
ображениям Ушакову неизвестны. Пункт отправления —
тоже. Командир корабля — тем более.
Знатоки-алхимики по биографии выварили его в се-
ми котлах. Медики выстукали, прощупали, просветили,
Супруга проводила без энтузиазма: «Тебе больше всех
нужно, лезешь во все дырки». Дочка еще находилась в
возрасте молодых восторгов, проверила в чемодане свою
куколку, амулет счастья, сопутствовавший ему во всех
путешествиях, выбрала наиболее удачную свою фото-
карточку: «Я тоже буду плавать с тобой». Очарователь-
ное существо семнадцати лет от роду бестрепетно гля-
дело на мир.
Карточка небольшая, по-фронтовому положил в парт-
билет. Как бы то ни было, хоть и точит разлука, впереди
живое, новое дело, другой нравственный климат, впере-
ди море, моряки -— тянуло туда.
Максимов наконец закончил с бумагами, спрятал
52
очки, подозвал адъютанта. Молодой лейтенант, читав-
ший леоновский «Русский лес», очутился возле адмира-
ла, принял из его рук папку.
— Цветы отнесли, товарищ Протасов?
— Еще перед взлетом, товарищ адмирал.
Речь шла о букете, привезенном Максимовым для
летчика Саввы. Цветы послала жена адмирала Клавдия
Сергеевна.
— Отдыхайте, товарищ Протасов.— Максимов под-
сел к Ушакову:—Не помешаю, Дмитрий Ильич?
— Ну, Павел Иванович...— Ушаков отложил газету.-—
Закончили свою канцелярию?
— Да разве закончишь? — Максимов безнадежно
отмахнулся.— С каким настроением отправляетесь к нам,
Дмитрий Ильич?
— С хорошим, Павел Иванович.
— Приятно слышать. Вы меня извините. Мне докла-
дывали, что вы звонили. Я замотался перед отъездом...
Если не потеряли желание, Дмитрий Ильич, поговорим
сейчас?
Ушаков заметил, как расплывчатые, мягкие черты
лица Максимова стали тверже. Улыбка на миг задержа-
лась у рта и погасла. Ушаков изучил его характер. Мак-
симов не только приготовился слушать, он как бы прика-
зывал говорить.
— У нашего брата частенько бывают перепады,— из-
далека начал Ушаков,— рабы настроения. Что-то почу-
дилось, а где-то и всамделишно залепили по уху, не-
приятно. А человек — как котел. Еще пар стравить мож-
но, а вот когда топка зашлакуется...
— Надо расшлаковать,— Максимов заполнил затя-
нувшуюся паузу. Он глядел не на Ушакова, а куда-то
вниз, пожалуй, на завернувшийся коврик.
— Стоит ли втягивать, Павел Иванович? У каждого
своего по горло. Расшлаковка души — дело тонкое.—
Ушаков виновато улыбнулся, искоса взглянул на адми-
рала.
— Мы, политработники, и обязаны заниматься вот
этой самой расшлаковкой.— Он потянулся, поправил
ногой коврик.— Профессия такая. И не только. Поруче-
ние такое.
— Только не браните потом себя за отзывчивость.
Прошу учесть, я не отношу себя к неврастеникам или к
страдающим манией преследования. Родители-крестьяне
наделили меня здоровьем и крепкой психикой. Думали,
53
стану кем-то вроде Стаханова. Прочили меня к дяде на
антрацит. А меня заразило печатное слово. Из районной
газеты — в областную, затем в институт журналистики.
В войну в строю побыл недолго, самое трудное время.
Вытащили. Больше года — во фронтовой, потом закре-
пили за флотской газетой. Да вы знаете мою историю,
Павел Иванович.
— Это предыстория, как я понимаю?
— Вероятно,— согласился Ушаков.— История впере-
ди. Я, правда нерегулярно, веду дневник. Проглядел
его перед отъездом — мрачно. Отмечены черные поне-
дельники, четверги и субботы. Даже одно черное воскре-
сенье...— Дмитрий Ильич рассказал, как твердо влитый
в праздничный номер его очерк о рабочем классе был
заменен статьей.
— Может быть, интересная статья, нужная? — осто-
рожно спросил Максимов.
— Скучная статья, не праздничная...
— Ну, чем же редактор объяснил такое?
— Сказал: нет, мол, живинки в очерке, вообще, мол,
занятно, по фактуре выпукло, но — прямолинейно. Ра-
бочий класс подходит к своей цели тоже с умом, а вы
его выстраиваете, как каппелевцев. Сейчас необходимо
проникать в противоречия. Нас обстреливают. Под ог-
нем переползают...
Максимов рассмеялся:
— Забавный ваш редактор. Я его встречал на прие-
мах и не думал, что он такой остряк. Выпивать он ма-
стер, заметил невооруженным глазом... Ну, и как вы...
Дмитрий Ильич рассказал, как понесло его на Даль-
ний. Ездил на нартах. Ел мерзлую струганину. Ночевал
в чумах. Подружился с людьми, поднявшими недра.
Когда-то их называли дикарями. Отцы их меняли на
Аляске шкурки песцов. Привозили оттуда винчестеры и
плоские чайники фирмы Свенсона. А редактор твердил:
«Занятно. Но где порыв? Кого они атакуют? Нет остро-
ты. С кем-то они вступают в конфликт? Что-то их точит?»
Рукопись перекочевала на кухню, потом в печку.
Легко проходили в газете фитюльки. На затычку. Их не
замечали, как заставки или виньетки. А люди делились
с ним своими думами, он видел их дела.
Бросился в литературу. Попал на дамочек с глазами,
как у русалок,— скучные, все им претит: «Время бездум-
ного патриотизма прошло, товарищ. Люди протерли гла-
за, сняли розовые очки...»
54
Bi Один из преуспевающих, приехавший на собственной
«Волге», сказал глубокопроникновенно: «Перчинки нет
у тебя, точнее — этой самой тухлятинки, Митя. Разобла-
чительный элемент у тебя под спудом. Патриоты? Есть
такие. Декларируем. А надо шарить поглубже. Алмаз
и то выкапывают из глины. Покажи первородный мате-
риал. А ты сразу отшлифованный. Почти пятьдесят лет
революции? Это довод? Нет, это запрещенный прием в
споре интеллектов. Сколько существовало царство Урар-
ту? Кто о нем помнит? Историки, ну и, возможно, еще
кто-нибудь».
Попробовал в кино. Хотелось показать истребителя,
дерзновенного и озорного капитана, этакого флибустье-
ра неба, любимца летной братвы: знал такого на фрон-
те, дружил.
Договор под развернутую заявку заключили. Сцена-
рий вылился быстро. Время идет. Приехал на студию.
Глаза в сторону: «Коллегия ие утвердила. Аванс, воз-
можно, оставим, посоветуемся с юристом». А объясне-
ние? «Летчик? Был Маресьев. Чухрай шагнул дальше,
а вы... не сумели вперед. Помните, в фильме пилот отяг-
чен сомнениями. Бомбовозы на соплях, проморгал ве-
ликий стратег. Вот это попадание в яблочко. А вы тот
же период — на пафосе! Переделки? Философию не пе-
ределаешь. Ваш герой наделен качествами, верно. А вот
страсти коренной перестройки в нем нет... Суррогат.
Движется по эскалатору. Он не сжигает за собой кораб-
ли. Какие? Пора догадаться».
— Вы пробовали с кем-нибудь говорить, Дмитрий
Ильич?
— Пробовал.
— С кем?
— Опять мне не повезло. Попал на человека, кото-
рый больше всего заботился о личном спокойствии.
— И что он сказал?
— Его резюме было построено тонко. Ни одной опро-
метчивой фразы. Если отвеять шелуху, смысл примерно
таков. Ему нужно искусство, подобно дарам данайцев.
Таких троянских коней он закатывает на фестивали в
Канны и еще там куда. Чтобы все было по-европейски,
без социальных острых приправ, причесано по моде.
Героизм? Нужен. Бранил дегероизаторов, но рекомендо-
вал героев для внутреннего употребления. Там, мол,
микстуру взбалтывают, замечают муть, отвергают. Ко-
гда-то «Броненосец «Потемкин» или «Мать» не расстраи-
55
вали их желудков, а теперь время другое. Буржуа стал
прозорливей и дальнозорче. Его следует усыпить, а по-
том повалить. Мы должны дотянуться до уровня века,
сам век не наклонится к нам...
За окнами самолета было темно. Гудели моторы, так
же, как и давно, при переброске парашютных десантов.
— И что же, у него это сознательно?
— Не знаю.
— М-да.— Максимов задумался, посерьезнел.— Ко-
нечно, вы попали на случайных людей. Для таких не
важна политическая, классовая направленность искус-
ства,
— Тогда зачем их назначают? — в сердцах спросил
Ушаков.
— Это вопрос другой. Мы его называем кадровым.
— Любому пионеру ясно, а кадру неясно. Как это
понимать, разрешите вас спросить, Павел Иванович?
— Минуточку, Дмитрий Ильич,— Максимов прикос-
нулся к его руке,— я здесь ни при чем, как вы сами до-
гадываетесь. Но мимо проходить не стану, потому и пы-
таюсь разобраться.
— Ия пытаюсь, Павел Иванович. И все же у меня,
у коммуниста хотя и не ахти с каким стажем, не укла-
дывается в голове, как можно терпеть такие идейные
завихрения, не бороться с ними? Да им нужно дать
смертный бой.
Максимов подождал, пока его собеседник успокоит-
ся. В хвост машины прошел бортмеханик в меховых
унтах, старых военных унтах. Высунувшийся из кабины
Самед оглядел салон, прихлопнул дверью.
— А откуда вы взяли, что с вредными буржуазными
влияниями в искусстве не борются? Вы же не все знае-
те. Поговорили с одним-двумя с завихрениями и уже —
вывод. В искусстве, я убежден, много людей глубоко пар-
тийных, они его не дадут в обиду.
— Все правильно, но обидно в наше время нести по-
тери.
— Чтобы иметь потери, нужна война.
— Война идет, Павел Иванович. Идеологическая.
Разве партия нас не предупреждает?
— Ну, вот видите.
— Иные насмехаются над убежденностью.— Ушаков
старался высказаться до конца.'— От таких понятий не-
обходимо, мол, отказываться, чтобы не прослыть старо-
модным или, того хуже, ортодоксом. Для иных Павел
56
Корчагин — не герой нашего времени. Якобинская убеж-
денность— синоним ограниченности. Следует отыскивать
не прямые дороги, а лазейки. Шаманы колдуют бормот-
ком, как известно. И люди, занятые идейным шантажом,
разговаривают вполголоса. Самые скверные и лживые
слухи передаются шепотком. Есть отдельные типы, Павел
Иванович, которые поставили целью увести от ясных за-
дач... Дай бог, чтобы я ошибался...
Максимова такой откровенный разговор заинтересо-
вал как коммуниста и гражданина, хотя он понимал,
что, как и в крайних суждениях, здесь также присутствует
изрядная доля личного, однако дыма не бывает без огня.
Нет сомнений, идейный фронт подвергается сильным
атакам со стороны апологетов буржуазии, причем не ло-
бовым, тактика изменена.
— Вы верите, нытикам что-то удастся? — Максимов
поставил вопрос прямо.— Они настолько могучи?
Ушаков мучительно улыбнулся. Удовольствие испове-
ди заканчивалось, начинался диалог.
— Нет! — Дмитрий Ильич встал, укрепился ступня-
ми на шатком полу.— Стараюсь убедить себя в обрат-
ном.— Самолет проваливался, и, пока вновь установил-
ся на «ровный киль», мутная тошнинка переместилась
снизу вверх, защекотало в горле.
— Наша страна огромная, она дышит, борется, сеет,
жнет... металл добывает, уран, уголь...— Разошедшись,
он горячо говорил о герое своего очерка — голубогла-
зом титане, перегораживающем реки, о своей вере- в та-
ких людей.
— Вот видите,— воскликнул обрадованный Макси-
мов,— а вы горюете!
— Я не горюю, Павел Иванович.— Ушаков сел, про-
вел ладонью по волосам.— Я верю. Есть люди, их огром-
ное большинство, они не позволят ослабить силу нашего
искусства, нашей литературы. Вы правы, с каждым днем
появляется все больше высокоидейных, боевых произве-
дений. Может быть, для вас все это не интересно?
— Для кого — для нас?
— Для военных.
— Почему вам так показалось?
— У вас все проще. Есть устав, есть яблочко, цель.
Попал — отлично! Если что — приказал! Не исполнил —
наказал!
— Нет стены между нами и вами, Дмитрий Ильич.
57
Кровь одна бежит по капиллярным сосудам. Хотя, че-
стно говоря, забот и болезней вашей среды я не знал.
Мне казалось, ваша жизнь гораздо безоблачнее. Жаль,
не поделились со мною раньше. Не ваша вина. У нас
тоже бывает... Только крутимся мы на миру. А на миру
и смерть красна. Представляю, как вас замкнули,— он
очертил круг на столе, пытливо вгляделся в сконфужен-
ное лицо Дмитрия Ильича.— Среди моряков отойдете.
Попадете в другую обстановку. Только прошу заранее:
за суматохой можем подзабыть, что-то сделать не так.
— Я неприхотливый, Павел Иванович.
, — Не только в этом дело.— Он помолчал.— И у нас
найдете: не все гладко. Люди везде люди. Идеальные су-
ществуют лишь в воображении... Хотя я не перешел бы на
дистиллированную воду. В ней убиты все микробы, но и
вкус не тот...
В салоне появился Савва. Остановился возле двери.
— Сердечное спасибо, товарищ адмирал, за цветы,
за поздравление, вот как... Тронут вашим вниманием, то-
варищ адмирал.
— Не заставляйте меня краснеть, Михал Михалыч.
Благодарить вам придется мою Клавдию Сергеевну. Ее
цветы. Я могу извиниться, за толчеей не вспомнил, а вот
пообедаем вместе, если не помешает делу.
— Трасса спокойная, товарищ адмирал.
— Самед не подведет,— сказал адмирал,— давайте
самообслуживаться.
Внимание сосредоточивалось на имениннике.
— Имеется бутылка шампанского, товарищ адми-
рал,— лейтенант потянулся к баулу.
— Дайте-ка ее сюда.
— Разрешите, товарищ адмирал? Ни одной капель-
ки не пролью.— Протасов любовно оглядел бутылку.
— Шампанское имениннику,— Максимов взял бутыл-
ку,— разрешается после приземления.
— Спасибо.
Адъютант налил чай из тёрмоса. Изредка самолет
попадал в воздушную яму, он шел по приборам. Прихо-
дилось следить за стаканом.
— Побеседуй с Михал Михалычем,— посоветовал
Ушакову Максимов,— у него занятная биография. На
крутых поворотах все же его в кювет не занесло.
Савва охотно отозвался на беседу. Рассказал о фрон-
товых делах. Еще в финскую он летал с известным лет-
чиком— капитаном Попко, хорошо знал Преображен-
58
ского, Плоткина, Полозова. Те были постарше его, выше
по званиям. Крутые повороты относились к предвоенным
годам, и о них Савва вначале говорил неохотно, опасаясь
излишних сочувствий.
— Мучеником не хочу показаться, вот как... Доста-
лось мне? Досталось. И что? Кто лес, кто щепки? Отец
мой на ромб не дотянул, а три «шпалы» носил, вот как...
Моего отца взяли случайно, с кем-то спутали. Отец за-
махнулся на следователя, схватило сердце, помер. Меня
тоже забрали, вытащили из бомбардировщика, мальчиш-
кой еще был, лет двадцати, не больше. Выручила Зем-
лячка, знала она отца, заступилась. Чуткая была ком-
мунистка, всегда ее буду помнить...
Сидел перед Ушаковым маленький человек с мягким
носиком и белыми бровями, а глаза твердые, стальные.
Стоило прихмуриться Савве, подогреть себя изнутри —
другим становился, куда девалась его неприглядность,
настороженность.
— Только меня не жалейте,— строго попросил Сав-
ва,— а то, извините, рассказал одному, он и пошел, по-
ехал. Взял меня, как дубину, и ну гвоздить. У меня кам-
ня за пазухой нет. Не отрекаюсь и не казню... Да, были
ошибки, тяжелые, страшные. Но сколько сделано, как
страну подняли! — Савва дал понять, что беседе конец,
проходя мимо адмирала, пообещал прислать штурмана
для объяснения обстановки.
Штурман, подвижный, очень молодо выглядевший, с
нежным, аккуратно вылепленным лицом и сочным голо-
сом, разложил на столе карту. Красная линия миновала
перемычку между великими озерами—Ладожским и
Онежским, приближалась к условной линии Полярного
круга.
— Погода? На месте?
— Полчаса назад пгошел снежный загяд, товагищ
адмигал.
— Какое у них настроение?
— Пгинимают. Там мощная система. Сами не спга-
вимся, пгитянут, товагищ адмигал.
2
Словно рулон вискозного шелка, стремительно разма-
тывалась полоса аэродрома. Мимо пронеслись пунктир-
ные огни, посадочные знаки, расплывчатые силуэты ра-
кетоносцев.
59
Вслед за мягким прикосновением колес погасло ще-
мящее чувство неопределенности. В хвост быстро про-
шел бортмеханик. Пахнуло снежным воздухом. В овале
двери возникла черная фигура Максимова. Заблестев-
шая от направленного света верхняя площадка трапа,
казалось, выводила куда-то в другой, запретный и пото-
му загадочный мир военного Заполярья.
Максимова встречали радушно. Командующий фло-
том мог и не приезжать, если бы он придерживался ста-
тута встреч. И Максимов бы на него не обиделся. До-
статочно было члена Военного совета — вице-адмирала,
с которым Максимов работал в Москве, подружился
семьями, что вынуждало их обоих к повышенной требо-
вательности друг к другу и каждого — к себе.
Командующий флотом в белой от инея шинели сер-
дечно поздоровался с Максимовым. У командующего
было худощавое, с резко выраженными линиями, уста-
лое лицо, отчетливый голос. Ушаков был рад познако-
миться с человеком, о котором так хорошо отзывались
его флотские товарищи. Командующий мельком взглянул
на Ушакова, и только вторичное представление Макси-
мовым заставило его как бы извиниться за невнимание.
— Вы его еще не знаете, Дмитрий Ильич,— сказал
командующий авиацией генерал Муравьев, знакомый
Ушакову еще с войны,— честнейший и доступный чело-
век наш комфлота. Знакомьтесь с моими орлами!
Муравьев, огромный, курносый русак с рассеченной
осколком щекой, авиационные генералы —будто на под-
бор, гвардейского роста, знаменитые летчики.
— Рады вам, Дмитрий Ильич!—Муравьев незамет-
но от начальства потискал Ушакова в своих лапищах,
упрекнул: — Изменили авиации. Слышал, тянет вас под
воду.
— Что поделаешь. Критики советуют забираться в
глубину,— отшутился Ушаков.
Автомобили подвинулись ближе, на бетонку. Дмит-
рий Ильич вглядывался в ту сторону, где стояли ракето-
носцы, распластав свои темные крылья.
Муравьев, подняв голову, наблюдал за посадкой одно-
го из таких гигантов. Рев его отдавался в ушах.
— Дальняя бомбардировочная?
— Ядерная, ракетоносная,— добавил Муравьев.—
Год назад, помните, мы были куда беднее. А сейчас ду-
ша радуется. Так раздвинули диапазон, Дмитрий Ильич...
Максимов подозвал Савву, стоявшего вместе со своим
60
экипажем у левого крыла, представил его всем как име-
нинника.
— Сегодня у Михал Михалыча день рождения,—
объявил он,— оставляем его на попечение авиации. Про-
шу любить и жаловать, товарищ генерал-лейтенант, и
соответственно событию отметить.
— Отметим, товарищ адмирал.— Муравьев обласкал
дружеским взглядом смущенного именинника.— Мы с
Мишей давно на «ты». Еще с Ейского училища.
— Послужные дела мы ваши знаем, а вот как суме-
ете...
— Во всяком случае, под стол не свалимся, товарищ
адмирал.— Муравьев приосанился.
Максимов обратился к Савве:
— Будьте готовы, подполковник! Задержимся
здесь...— срок не назвал.
Машины миновали ворота, часовых, вышли на шос-
се. Еще недавно мерцали одинокие огоньки среди камен-
ных сопок. С трудом пробивались в снегах транспортные
колонны. Наспех сколоченное жилье было пределом меч-
ты. Никто и тогда не роптал: надо так надо! Чтобы соз-
дать современные базы, города, проложить дороги, тре-
бовались не только энергия и ресурсы, а прежде всего
колоссальная воля. Человек дрался с природой. Еще не
все сделано, как и везде, вехи движения выносятся впе-
ред, дальше и дальше.
Городок назвали именем летчика-героя. Слава при-
шла к нему в самое тяжелое для Родины время. Безум-
ная игра со смертью ежедневно, ежечасно могла закон-
читься только одним.
Будто на виражах кружился, падал и снова стремил-
ся вперед город героя. От тундрового стойбища ничего
не осталось. Даже старые каюры, мчась на оленьих
упряжках, пели новое имя.
С замирающим стоном заходил тяжелый воздушный
корабль. Его прожекторы прожгли и раздвинули мрак.
Огненно-дымные струи, будто ракетные следы, пронес-
лись и погасли.
Старшина за рулем улыбнулся, незаметно скосив
глаз на кометный след. Пожалуй, и ему, не раз видевше-
му и не такие виды, было приятно.
Сопки сменяли одна другую. Их вершины, обдутые
ветром, походили на отлитые из стали бронеколпаки.
Воображение рисовало скрытые повсюду форты. Пейзаж
был необычен: суровый, без всяких украшений, словно в
61
первые дни мирозданья. Восторги здесь неуместны,
страх — тоже.
За городом крутило погуще. Луч фары упирался
будто в стенку. Еще мгновение — порыв ветра тряхнул
машину на скользком взгорке. Косой заряд плотного
снега ударил от тундры.
— Ничего,— успокоил шофер Ушакова,— заряд на-
летает и уходит, как смерч.
— Не опасно?
— Мы тут с завязанными глазами можем.
Шофер сбавил ход, наклонился к стеклу. Из-под очи-
стителей с повизгиваниями разлетались льдистые кру-
пинки. Запрыгали колеса. Адмиралы по-прежнему тихо
беседовали, не обращая внимания на привычный им раз-
гул полярной стихии. Расшвыривая сухой снег, навстре-
чу полз бульдозер. Дальше дорога улучшилась. Заряд
иссяк. Сугробины поднимались валами брустверов по обе
стороны магистрали.
— Ракеты впереди,— сказал шофер,— проскочим их,
потом на венец, там снега меньше.
— Где?
— На прицепах. Ишь, холодно им, укутали...
Мощные вездеходы, ворочая гусеничными лентами,
тащили ракеты. Одну, другую, третью... Здесь «быть на-
чеку» не просто лозунг на праздничном плакате.
Водитель будто подслушал мысль Ушакова:
— Сталевары заняты сталью, шахтеры — углем, а
наш брат — обороной.
— Тяжело?
— Нужно. Привыкли.
— Привыкают не сразу.
— Само собой разумеется. Неспроста новобранец
писал отсюда: «Мама, тут нема земли — одни камни, не-
ма воды — одно море,'нема людей — одни солдаты».
Поднявшись между скал, будто оплавленных атомным
взрывом, машины покатили быстрее по расчищенному'
гребню, обгоняя грузовики и тягачи. Вскоре с высот от-
крылся город. Бухта была похожа на кратер вулкана.
— Дмитрий Ильич, вначале нам предлагают пообе-
дать,— сказал Максимов.— Переночуем на крейсере. Не
возражаете?
Во всех случаях Ушаков предпочитал гостиницу —
свободней и проще. Однако следовало считаться с Мак-
симовым.
62
— В тех местах, где возят по дорогам «мамашки»,
мое дело — выполнять волю начальства.
— Может быть, в гостиницу? — спросил член Воен-
ного совета.
— Еще одно детище адмирала Туркая,— добавил ко-
мандующий.— Туркай был начальником тыла.
Максимов оставался непреклонен:
— С детищем познакомимся в порядке экскурсии. Мы
люди постоянные, кораблям не изменяем...
Освещенный электрическими огнями, город все же
принадлежал полярной ночи. Повсюду, куда не проникал
свет, держался свинцовый мрак. Опрокинутая огромная
чаша, наполненная искристым светом, опускалась в бух-
ту. Лицом к лицу человек стоял перед Ледовитым океа-
ном. Вольно или невольно поединок начался. Возникли и
твердо укрепились новые Седовы, Лаптевы, Дежневы.
Сюда доходило теплое дыхание Гольфстрима. Иней
вырастал на каждой шерстинке меха, на ворсинке сукна,
на бровях и ресницах. Адмиралы и подъехавшие следом
сопровождающие офицеры любовались зданием штаба.
Его «привязывали» к местности и задачам. Кто из клас-
сических зодчих согласился бы повернуть эркерную часть
не к морю, а к глухой, высокой скале? Архитектор вы-
нужден был разрушать эстетические каноны. Так и кон-
структор современного корабля расставался с некогда
живописными орудийными башнями, вычерчивая взамен
их пусковые установки ракет.
Каменный корпус у гранитной горы не убежище для
канцеляристов и не здравница у южного моря. Отсюда
управлялось хозяйство большого военного флота, рассре-
доточенного на сотни миль вдоль побережья высоких ши-
рот.
Холодные моря, суровый, закованный льдом океан,
огромные острова со своей ни на минуту не утихающей
жизнью, таинственные фиорды, их называют губами, айс-
берги и торосы. Здесь погибали микробы. Сюда налета-
ли птицы, снабженные дополнительной шубой из легчай-
шего пуха. Только моржи и тюлени не боялись купаться
в воде, запретной для человека. Солнце надолго остав-
ляло купол планеты. С непривычки здесь можно завыть.
А Дмитрию Ильичу дышалось легко. Сердце билось нор-
мально. Он быстро поднимался по лестницам штаба,
обычно именуемым трапами. Одежда согрелась и парно
пахла расплавленным в тепле здания инеем. Обувь
оставляла следы.
63
Командующий был немногословен, приветлив, с до-
стоинством. На лице — застенчивая улыбка.
—- Я попрошу вас к столу, товарищи,— сказал он и
пропустил вперед Максимова и Ушакова.
За обедом, как положено, служебных разговоров не
вели. Интересовались Москвой, погодой, театральными
новинками, здоровьем и успехами тех или иных друзей
с Большой земли.
Из четырех человек только Дмитрий Ильич был по-
сторонним. Цель его приезда командующему была изве-
стна. С Ушаковым он не встречался, а был наслышан от
Максимова. Командующий не особенно обольщался пи-
шущей публикой. Флот был серьезный, малодоступный.
Поверхностные корреспонденции иногда появлялись в
печати. Командующий не придавал им особого значения:
могли быть, могли и не быть. Сравнительно недавно,
приняв командование от своего знаменитого предшест-
венника, назначенного в центр, адмирал повел свое дело
уверенно, без скачков, как говорится, впрягся. Продол-
жение освоения Арктики проходило по строгому и не-
уклонному плану. Подледное плавание стало обычным
делом. Наступило время более смелых походов. Свежие
силы, новые лодки, крупные задачи. Глобальная стра-
тегия обеспечивалась сложной, молекулярной сетью
оперативных задач.
Появление «чужого» в святая святых могло быть оп-
равдано лишь в том случае, если этот «чужой» полностью
станет своим, изучит их, поверит им, морякам арктиче-
ского щита, заставит поверить широкие массы в надеж-
ность защиты. «Пусть узнают, что мы недаром грызем су-
хари». Адмирал присматривался к Ушакову. Он не хо-
тел рисковать. Прежде всего — выдержит ли? Автоном-
ный поход готовит много разных людей. Те, кто пойдет,
обязаны быть эталоном не только духовной, но и физи-
ческой выносливости.
Член Военного совета чутьем догадывается и стара-
ется задобрить командующего, подать гостя на блюдеч-
ке:
— Боксером был Дмитрий Ильич. Поглядите на его
руки! И гири подкидывали, а? Сердце-то как хороший мо-
тор. Помните, как взлетели вы на пятый этаж?
Действительно был такой случай в Москве. Встретил
он нынешнего члена Военного совета возле закрытого на
ремонт лифта. А им, оказалось, нужно было в одну и
ту же квартиру, к адмиралу Бударину «обмывать Ге-
64
роя». Пришлось взлетать на пятый. Однако эти разго-
воры навеяли тихую тоску. Затея с походом могла и не
осуществиться. Максимов постарался ввести беседу в
более спокойную колею, а после обеда порекомендовал
отдохнуть с дороги.
— Я еще здесь побуду, Дмитрий Ильич, а вы — на
крейсер. Советую — горячую ванну.
— Меня не забракуют, Павел Иванович?
— С чего бы это вам показалось?
— Какие-то нотки...— Ушаков замялся.
— Поймите и их,— успокоил его Максимов,— им на-
до выполнить задание. Они отрабатывают все пункту-
ально. Каждому не хочется той самой пресловутой
горсти песка в подшипники... Надеюсь, все будет в по-
рядке. Ванну обязательно, и покруче...
Лейтенант Протасов всегда появлялся в нужную ми-
нуту. Его добротный, стойкий оптимизм поддерживался
молодостью, приятной внешностью, умением найти себя
в обществе.
— Нет, нет, Дмитрий Ильич, пешком не пойдем,—
решительно предупредил он,— поглядите, как опять по-
валило. К пирсу! — приказал он шоферу. Обернувшись
с переднего сиденья, темпераментно рассказал о мест-
ном ансамбле песни и пляски.— А какие там девушки!
— Вы не женаты, лейтенант?
— Что вы, что вы, Дмитрий Ильич! — воскликнул он
весело.'— Я очень разборчив. Если женюсь — только на
девушке из заполярного ансамбля...— И он замурлыкал
какую-то песенку.
В отсутствие адмирала лейтенант мгновенно перерож-
дался. В нем кипели нерастраченные силы.
Протасов сбежал от машины вниз и застучал каблу-
ками по деревянному настилу пирса. Продолжался отлив,
обнажавший линию берега, косматые валуны с темно-
зелеными и фиолетовыми бородами и даже окрестные
высоты, ниспадавшие к бухте, тоже окаймились черным.
В темно-сиреневом воздухе отчетливо выделялись
деловитые мачты надводных ракетоносных кораблей,
ошвартованных у берега. У сходней стояли часовые, бе-
лые от инея; слышалось утробное дыхание машинных трю-
мов. Подальше отстаивались сторожевики.
— Прошу, прошу! — Протасов приглашал на борт
поджидавшего их катера. Его, так же как и пирс, назы-
вали адмиральским.
3 А. Первенцев
65
Протасов очутился возле Ушакова, обдал его щеку
паром, пригласил в каюту. i
— Здесь до косточек продует.
— Не продует.— Ушаков поднял воротник, выбрал
более защищенное место.
Белый катер крепкой грудью разрывал свинцовую
воду, оставляя за собой сухо шелестевший бурун. Флаг-
манский крейсер опустил трап. У поручней появились
офицеры.
Штурвальный лихо развернул катер и с первого за-
хода попал к нижней площадке трапа. Крючковые за-
держали катер. Протасов уступил дорогу. Ушаков, памя-
туя закон моряков, быстро поднялся по трапу и предста-
вился дежурному и замполиту. Высокий, с подчеркнуто
строевой выправкой офицер скользнул холодными гла-
зами по одетому в гражданское гостю, натянул пер-
чатку.
— Адмирал прибудет позже, товарищ капитан вто-
рого ранга! — Протасов козырнул, попросил разрешения
следовать обратно, сбежал по трапу.
— Прошу,— замполит сделал приглашающий жест и
пошел впереди по правому борту. Вяло приплескивалась
разведенная катером волна. Звуки его угасали. Вскоре
и от него остались только огоньки, яснее всех — зеленый.
Крейсер был в инее, такой же белый, как адмираль-
ский катер. Низко нависли тяжелые стволы орудий. Они
остались позади. На палубе было скользко. Приходилось
шагать осторожно. На затянутом облаками небе не про-
глядывало ни звездочки. Только где-то вдали чуть-чуть
светлело — вероятно, занималось сияние. Отсюда рельеф-
ней обозначился город с его террасами, множеством
огней и редким движением автомашин.
Они вошли в низкий длинный коридор с мерцающи-
ми лампочками, белыми толстыми трубами и много-
численными жилами кабелей. Обдало специфическими и
знакомыми запахами нагретого металла, паровых труб,
просыхающей шаровой краски.
Матросы сторонились, прилипали к переборкам — ру-
ки по швам. Из ближнего кубрика доносились звуки ги-
тары: по-видимому, был час досуга.
В теплой каюте поджидал вестовой.
— Если понадобится, вызовите его по внутренне-
му,— сказал Ушакову замполит, отпуская вестового.—
Раздевайтесь. Комфорт небольшой, но ванна готова. От-
дыхайте! — Замполит продолжал держаться официально.
66
На его бледном лице отчетливо выделялись пунцовые
губы, тяжелые складки у рта и неподвижные глаза.
Ушаков поежился под этим взглядом, поблагодарил.
— Ужинать приглашаю в кают-компанию, товарищ
Ушаков. Вы бывали на крейсерах? Значит, расположе-
ние вам известно.
После ванны Дмитрий Ильич завалился на койку,
мгновенно заснул. Посланный за ним вестовой не отва-
жился его разбудить. Утром за завтраком Максимов ска-
зал:
— Вы пропустили прекрасное зрелище. Такое разы-
гралось северное сияние!
— Сколько же я проспал, Павел Иванович?
— Сколько потребовал организм
— Не говорите никому.
— Почему?
— Спишут на Большую землю.
— Крепко спят здоровые люди.
Утром уходили на берег тем же катером. Словно в
феерической сказке при замедленной съемке расцветали
на одежде иглы инея, слипались ресницы, и ноздри вы-
талкивали клубы пара.
Со стеклянным шумом шелестела волна, и брызги
остро кололи лицо.
Катер мягко толкнулся о пирс.
— Пройдемся пешком,— предложил Максимов.— Не
возражаете?
— Охотно, Павел Иванович.
— Вот и отлично. Какой воздух! Такого воздуха и
в колбах не сочинишь.
Они поднимались по снежной тропинке. Держался
тот полусумеречный день, какой бывает в обычных ши-
ротах вечерами при низкой грозовой облачности.
— Еще душа не оттаяла?—спросил Максимов.
— Появилась новая наледь.
— Вас что-то беспокоит?
— Стыдно возвращаться, если спишут.
— Почему же спишут? Самое главное — здоровье.
Если медицина затормозит, вы сами не рискнете, да и
мы не пошлем.
В окнах штаба возникали силуэты. Фонари создавали
круги кристаллического света, как бывает при сильном
морозе. Возле подъезда Максимов околотил обувь, от-
ряхнулся от инея.
Ушаков сделал то же.
3*
67
— Повторяю, Павел Иванович, я сюда приехал от-
таивать, а не домерзать. Формалистов я разыщу вне По-
лярного круга.
Максимов провел рукой по пуговицам своей шинели,
направился к лестнице. Два офицера уступили дорогу,
козырнули.
— В вашем характере, Дмитрий Ильич, есть одна
черточка...— Максимов подыскивал подходящее опреде-
ление.— Назовем ее нетерпимостью, что ли... Или не-
сколько точнее, хотя и неудобоваримей для слуха,—
гражданственной строптивостью... Не обижайтесь. Я по
добру... Есть формалисты, но не отмахнешься и от фор-
мальностей. Служба! Одни исполняют ее деликатно,
другие неумно пользуются своими правами. Не помню,
кто сказал: если ангелу дать власть, у него вырастут
рога.
Ушаков невесело усмехнулся:
— И у вас, как у нас.
— Природа самого человека остается неизменной.
На втором этаже штаба Максимов задержался, на-
звал номер кабинета.
— Зайдите к товарищу Кедрову. Я ему позвоню. И
опять-таки дружески советую — не обращайте внимания
на присущие ему недостатки. Отучали его, отучали. За-
то свой шесток изучил. Вас проводит к нему Протасов.
Лейтенант Протасов был по-прежнему жизнерадостен,
свеж после хорошего сна, бодр от мороза и попахивал
снегом.
— Капитан первого ранга Кедров встречал нас на
аэродроме,— объяснил Протасов и нарисовал его образ,
назвав щеки пергаментными, губы кислыми, нос безжиз-
ненным, глаза кинжальными.
— Помилуйте, лейтенант,— взмолился Дмитрий
Ильич,— не подливайте масла в огонь. Судя по всему,
свидание с товарищем Кедровым ничего приятного не
сулит.
— Да, это, конечно, не Версаль,— неопределенно
ответил Протасов.— Вот и его кабинет. Входите без сту-
ка. Адмирал успел его предупредить. Уверяю, вам ниче-
го не грозит, Дмитрий Ильич.
Капитан первого ранга Кедров был прежде всего
службистом. Характер его отливался в опоках твердых
инструкций. «Мой долг быть человеком своего долга»,—
любил несколько выспренно повторять он в ответ на упре-
ки. В обычной обстановке Кедров не следил за своей
68
одеждой, донашивал, как говорится, дотла. Сегодня же,
ц связи с приездом адмирала Максимова, крайне тре-
бовательного к внешнему виду подчиненных, он блистал
твердо накрахмаленными манжетами с агатовыми запон-
ками, таким же воротничком и костюмом с иголочки.
Тщательно замаскированная лысина и отшлифованные
ногти выдавали не только франтовство. Попробуйте так
скрупулезно уложить волосок к волоску, не будучи в ду-
ше педантом. При входе висело зеркало. Мельком взгля-
нув в него, Ушаков устыдился своей взлохмаченной ше-
велюры, а о мятой рубахе и брюках с колоколами на ко-
ленках и говорить нечего. Стоило бы прибегнуть к услу-
гам вестового на крейсере. Кто-кто, а матросы — мастера
по части глаженья.
Кедров принял его с изысканной, пожалуй, подчерк-
нутой, любезностью, что удавалось ему с трудом. Чтобы
держать себя в норме, он перебирал пальцами по школь-
ному компасу, будто по четкам. И эти движения, вытя-
нутое, постное лицо, пренебрежительно опущенные угол-
ки тонких губ не вызывали симпатии.
Судя по вопросам, Кедров начинал свои знакомства
с азов. Каждый пришедший к нему был для него как бы
чистым листом бумаги. Он сам узнавал и прощупывал
человека. Такие службисты неизбежны, покуда сущест-
вует аппарат. Они сохраняются в ведомственном бальза-
ме, как мумии фараонов.
Ушаков размышлял так: если рассматривать себя с
позиции Кедрова, можно обнаружить немало изъянов.
Институт не кончил, из действующих частей перекинул-
ся в газету, перелетал с фронта на фронт, стремился не
к матушке-пехоте, а то в авиацию, то к морякам, одним
из первых отозвался на сенсационные залпы «катюш».
Почему, на самом деле, а? Если ты в тылу, почему не на
фронте; если на фронте, почему не ранен; если ранен,
почему не убит?
Из тысяч «почему» одно особенно заинтриговало
капитана первого ранга: желание попасть на атомную.
Побывал на крейсерах, ходил на торпедных катерах, на
дизель-аккумуляторных подлодках — почему тянет на
атомные? Эти борзописцы, мйло им, обязательно заби-
раются чуть не за пазуху, в тайный кармашек...
Для Кедрова незыблемо существовало начальство, и
он умел подчиняться. Однако в душе считал себя аль-
фой и омегой флота. Командиры—-командовали, по-
69
литработники — воспитывали, он — перепроверял. Он кру-
тил триер, отбирающий полноценное зерно.
Обстановка, окружавшая его, вызывала почтение:
кнопки звонков, «клавиатурный» телефон, сейф, обкоп-
ченный сургучным дымом, карта от потолка" и до пола
и даже, что и совсем странно для его должности, табли-
ца светлого и темного времени суток под настольным
стеклом.
Беседуя на отвлеченные темы, Кедров как бы рас-
ставлял приманки и усыплял бдительность. Своим над-
треснутым голоском он подталкивал то к той, то к Дру-
гой ямке. Кедров выстраивал факты, сличал их довольно
умело, старался набрести на след. Многое ему было ни
к чему: давила привычка, иначе действовать он не мог.
Беседа развивалась в благоприятном направлении,
носила непринужденный характер при туго натянутых
струнах. Лирические подробности меньше всего интере-
совали Кедрова, будто уплывали туманом мимо серых
его щек и сосредоточенных глаз. Буравчик выдвигался
откуда-то из глубины и вскоре должен был просверлить
тут и там, как бы для пробы грунта.
Кедрову оставалось произвести уточнения, пройтись
еще кое-где щупом, чтобы окончательно убедиться са-
мому, не оставить белого пятнышка.
— Заранее прошу извинить,— Кедров поиграл ком-
пасом,— не расценивайте как формализм или придирки.
По партийной линии у вас не было никаких осложне-
ний? — Он укрепил компас в неподвижности, прилег
грудью на краешек стола, и аскетическое его лицо не-
проницаемо застыло.
— Были осложнения.— Ушаков нетерпеливо поерзал,
глухо добавил: — Выговор был. Сняли.
— Так-так.— Кедров облегченно откинулся в кресле,
оживился, морщинки задвигались прежде всего на лбу,
обтянутом сухой, бледной кожей.— Не только ради любо-
пытства — проинформируйте...
Дмитрий Ильич с тоской вспомнил бурное собрание
в пятидесятом — накаленные страсти, бесполезно рас-
трачиваемая энергия, моральная мясорубка, иначе не на-
зовешь. Стоило вступиться за товарища, хранившего
огнестрельное оружие, и пошло-поехало... Пистолет был
именной, с пластинкой на рукоятке, подарок командира
партизанского отряда на Брянщине, куда пришлось рань-
ше летать Ушакову с этим товарищем через линию фронта.
Выслушав, Кедров спросил:
70
— Там и гравер был?
— Где?
— В Брянских лесах.
— Разве гравер не мог уйти к партизанам? — голос
Ушакова заклокотал.— Или граверы служили одним
немцам?
Кедров снисходительно вынес резкость, только кончи-
ки его плоских ушей покраснели. А Ушаков вспоминал
допрос на собрании. И тогда сомневались в гравере. Со-
мнения у собрания зародил выскочивший к столу пре-
зидиума корреспондент, работавший в войну в далеком
тылу, бесцветный, унылый субъект, набивший руку на
доносах. Позже его изобличили в каком-то мерзком деле,
изгнали из партии, назвали проходимцем.
— Гравер, конечно, мог быть среди партизан,— за-
метил Кедров,— но лучше бы для страховки документи-
ком снабдить... Бумажка много не тянет, а весома... ве-
сома...
— Товарищ Кедров, пожалуй, достаточно об этом,—
сурово остановил его Ушаков,— не отнимайте у себя
время.
Кедров сдержался, сглотнул слюну, глаза его при-
щурились. Пробежавшую между собеседниками черную
кошку прогнать не удалось. Он спросил о старых ранах,
вписанных в воинский билет, не дают ли о себе знать.
— Как мне кажется, товарищ капитан первого ран-
га, мы забираемся в чужую область,— сказал Ушаков.—
Предполагаю, медиков мне не миновать.
— Не поймите нас превратно,— Кедров поднялся,
уперся костяшками полусогнутых пальцев в стол,— нам
приходится...— Он вышел из-за стола.— Документы сда-
дите мне, после медосмотра. Ну и вам понятно: полное
сохранение. Не мы просим, государство требует...
— До свидания, товарищ Кедров! — Ушаков тряхнул
протянутую ему руку не то от радости расставания, не
то из озорства.
— Ого, боксерская! Поддадите, не возликуешь, а? —
Кедров выпрямился.— Если не возражаете, отобедаем
вместе?
— Спасибо. Павел Иванович уже пригласил.
— О, тогда мы растворяемся, Дмитрий Ильич... Из-
вините, я не предупредил,— экая забывчивость! — вас
поджидает капитан второго ранга Куприянов.
71
3
Безымянная дверь закрылась. Ушаков облегченно
вдохнул калориферное тепло коридора и направился
вдоль него по ковровой дорожке в надежде отыскать
Куприянова древним способом — с помощью языка, до-
водившего любого паломника до святограда Киева.
Его нагнал посланный вдогонку лейтенант, юноша с
меднистыми волосами, остриженными по последней мо-
де. Дело в том, что ни Куприянов, ни начальник медицин-
ской службы Хомяков не значились в штате и потому
постоянного места не имели. Лейтенант обладал недур-
ными манерами, двигался энергично, скользящей поход-
кой и, как попутно выяснилось, занимал не последнее
место в конькобежных соревнованиях училищных ко-
манд Ленинграда. Ему страсть как хотелось попасть на
атомную лодку, а причислили к штабу, хотя он полу-
чил техническое образование и был переполнен вдохно-
венными порывами.
За короткое время лейтенант сумел сообщить все эти
сведения о себе. Для сотрудника отдела Кедрова такая
разговорчивость могла показаться странной.
Этажом ниже, в конце коридора, изогнутого глаголем,
лейтенант остановился, пропустил Ушакова в комнату,
попахивающую известью и олифой. На загрунтованном
полу была проложена дорожка из газет в другую ком-
нату.
Четверо моряков встали при появлении офицера, а
когда тот ушел предупредить Куприянова, снова заняли
свои места и продолжили прерванный разговор.
— Храбрость — дело такое: в одном положении —
храбр, в другом тот же человек — трус,— говорил мичман
Снежилин. У него была отличная мускулатура. Бицепсы
выпирали из-под кителя, играли под черным сукном. Широ-
ченные плечи, гладко выстриженный затылок, чистая ко-
жа, а на левой руке вместо традиционного якорька нако-
лот символ новой эры — формула цепной реакции ато-
ма.— Скажу, к примеру, о себе... Возьмем пулю. Пускай
прошивает — не боюсь. Снаряд-—пожалуйста. Нужно в
зараженный отсек — не моргну. А увижу паршивый нож —
холодею.— Снежилин поежился, потер ладони. Чистая
шея вдруг зарябилась пупырышками.— Однажды в Мур-
манске у стадиона «Труд», знаете место, нарвался на
меня бич. Из средств у него — бакенбардики и шотланд-
72
ская бороденка. Думаю, давай, давай. А как щелкнул,
выпрыгнула у него финка. Я и того...
— Сдрейфил? — спросил матрос. Голос с акцентом,
лицо природной смуглоты с желтизной, широкие скулы
и монгольского разреза глаза.
Снежилин медленно обернулся, потрогал свои щеки,
подбородок, сдержанно ответил:
— Я не сдрейфил, товарищ Муратов. Обезвредил би-
ча приемом и подкинул дружинникам. Я регистрирую
свое чувство.— Снежилин помолчал, насупился, продол-
жил с натугой: — Моего родного брата, офицера, на моих
глазах убил пацан-сопляк ножом. Из-за глупой ревности.
На танцульке. Мне тогда было тринадцать. Пять ночей
передо мной ножик прыгал, будто меня норовил в живот.
Подстегнуло, видно, в какой-то развилок в одном из по-
лушарий,— показал на голову,— и чуть что похожее —
по этой колее красный стоп-сигнал.
Белобровый синеглазый старшина, бесстрастно слу-
шавший разговор, посмотрел на часы.
— Почему-то нас не вызывают.
— Начальник — думает, матрос — ждет, Бердянис,—
сказал Муратов, неодобрительно поглядывая на неизве-
стного гражданского, вытащившего из своего кармана
блокнот и ручку.
Муратов моргнул Снежилину на Ушакова, и тот сде-
лал знак остальным. Замолчали. Ушаков остро почув-
ствовал себя чужим. Ему хотелось влиться в их компа-
нию, задавать вопросы да и самому отвечать, но это
пока было невозможно.
Выручил лейтенант, позвавший Ушакова.
Замполит Куприянов встретил Дмитрия Ильича с
улыбкой, которую обычно называют ослепительной. Все в
нем — безмятежные глаза, ровный румянец, хорошей
лепки губы и даже родинка на щеке — отмечало его мо-
лодость, ненаигранное прямосердечие. Таким был в са-
мом деле Куприянов. Позже, в походе, Ушакову не при-
шлось разочароваться в нем, а сегодня он как-то сразу
согрел его.
— Очень рад, Дмитрий Ильич.— Куприянов сжал его
руку между своими ладонями, глядел на него улыба-
ющимися глазами. Он был чуточку повыше Ушакова, тонь-
ше в талии, с хорошо развитой грудной клеткой и прямой
длинной спиной. На нем отлично сидела форма. Брюки
сшиты по моде, тужурка черного бостона. Пожалуй, Ку-
73
приянов умел и пофорсить, но это было в меру и не кри-
кливо
В комнате, густо заставленной канцелярской мебелью,
стояли прислоненные к стенкам картины в тяжелых ра-
мах. Окно упиралось в обледенелую скалу и было за-
брано решеткой.
— Не обращайте внимания на разруху. Ремонт. Там
обвалилось, тут потекло. В нашем климате строитель-
ство— врагу не пожелаю... Вы были у капитана первого
ранга Кедрова?
С той же приветливой улыбкой он выслушал Дмит-
рия Ильича.
— Не будьте жестоки к Кедрову, хотя первое впечат-
ление отвратное. А потом проникаешься к нему уваже-
нием. Я лично, убейте меня, не смог бы двух дней про-
сидеть на его месте. Вначале он напомнил мне полковни-
ка О’Хейра из штаба американской армии в период боев
в Сицилии. О нем пишет Брэдли. Помните заявление
О’Хейра о собственной персоне: «Они считают, что на-
чальник.отдела личного состава — сукин сын, и я дока-
жу, что они правы».
— Брэдли я читал давненько,— признался Ушаков,—
и могу поручиться — полковника О’Хейра не помню. А
вы лихо оперируете...
Куприянов докурил сигарету, очистил пепельницу от
окурков, открыл форточку.
— Отучаю себя от курева,— он протянул Ушакову
леденец,— побалуйтесь. Вижу, вы не курите. Хорошо. А
насчет лихости не удивляйтесь. Недавно из академии. Из-
вилины еще незаметенные. Вы находите — я бравирую?
— Нисколько.— Ушаков пристально наблюдал за
Куприяновым. Заметил смущение, больше того — огор-
чение, будто написанное на его лице.
Куприянов был отличен от многих политработников,
с которыми приходилось Ушакову встречаться. Сумеет
ли этот молодой человек завоевать.доверие грубоватых,
могутных ребят?
— У меня есть дурная, на мой взгляд, черта в характе-
ре,— с прежней застенчивостью продолжил Куприянов,—
похвастаться чужими мыслями...— Он поглядел на ча-
сы, на дверь.— Привычка осталась от плавания. Скучно
под водой, придумываем кроссворды по истории, вводим
розыгрыш кубка Нептуна на лучший «треп». Вот когда
приходится шарить и по истории, и по литературе. Раз-
74
решите пригласить ребят, Дмитрий Ильич? Меня ожида-
ют гидроакустики. Они приезжали на сборы гидроаку-
стиков флота. Тут, в одной из губ. И только что верну-
лись катером.— Извинительно добавил: — Мне с ними
служить, а им — со мной. У нас ознакомление обоюдное.
Не хочется, чтобы они дурно думали о своем комиссаре.
— Пожалуйста. Если я не помешаю, посижу в каче-
стве безмолвного свидетеля.
— Представить вас им или не надо?
— Думаю, не стоит.
— Добро!— И, подойдя к двери, пригласил моря-
ков.
Снежилин отрапортовал о прибытии, назвал звания и
фамилии людей своей группы. Его настороженные гла-
за встретились с глазами замполита, дрогнули ресницы,
зрачки потеплели.
— Садитесь, товарищи,— пригласил Куприянов.—
Как добрались?
— Хорошо, товарищ капитан второго ранга!
— На катере?
— Так точно.
— Как в море, товарищ мичман?
— Балла четыре-пять...— Снежилин назвал мыс, где
их потрепало, и устроился рядом с литовцем. Скован-
ность прошла, все почувствовали себя свободней.
Можно было предположить, что эти люди где-то
проходили курсы или тренировку. Возможно, они прибы-
ли с этой же целью со своей базы, и подготовка была впе-
реди. Во всяком случае, это были члены команды атом-
ной лодки, первые оттуда, и Ушакову хотелось знать,
какие они, в чем их отличие от остальных моряков, в чем
особенность. Пока они ничем не отличались и, кроме на-
колки у Снежилина (а ее мог сделать любой), ничто не
говорило о их принадлежности к атомному подводному
флоту.
Из беседы выяснилось — Снежилин участвовал в трех
«автономках», имеет стаж плавания подо льдами; Дон-
цов служил «по третьему году», металлист из Курска,
окончил техническую школу; Муратов работал техником
по ремонту оборудования на казанской меховой фабри-
ке; литовец Альгиз Бердянис не сумел до призыва по-
пасть в консерваторию, зато пришелся на флоте как луч-
ший гидроакустик, плавал на дизельных, на атомной
пойдет впервые.
Происходит как бы взаимная проверка. Низшие по
75
званию вопросов не задают, но выводы их безошибочны.
Молодой замполит ребятам, видимо, нравится.
Фамилия Куприянова не значится в комнате боевой
славы. По возрасту ему не пришлось воевать. Это не Ко-
лышкин, не Щедрин, не Гаджиев. Ему приходится труд-
нее, нет ореола. Созревали и Куприяновы и Сцежилины
почти в одни годы. Война не прошла и мимо них. Детям
тоже пришлось нелегко. Они не упрекали отцов, живых
или мертвых. Победителей судят хилые, подозрительные
и порочные. В будущем им, Куприяновым и Снежилиным,
придется справляться самим, под прищуристым оком
предков. Перспектива ясно просматривалась благодаря
таким рядовым биографиям. Да, им, молодым людям,
продолжать дела отечества и отвечать за него. Линия го-
ризонта не двоилась, растворялась во мраке.
Эти пять молодых людей займут свои места в сталь-
ных отсеках и скроются в глубине океанов.
Замполит продолжал. За окнами — ночь, хотя время
суток дневное. Темно-фиолетовая краска уплотняется.
Снаружи подвывает.
— Сколько у вашего отца орденов, товарищ Донцов?
— Точно не могу сказать, товарищ капитан второго
ранга. Много.
— Видели?
— Показывал коробок, товарищ капитан второго ран-
га.— Предвосхищая следующий вопрос, твердо разъяс-
няет: — Коробок с орденами. А медали мне подарил,
когда я ходил в третий класс. Играть подарил меда-
ли...— Донцов смотрит на замполита неумолимыми, ди-
коватыми ^лазами.
Легче всего провести назидательную беседу. Можно и
не затрагивать «несознательного» родителя. Что бы ни
говорилось, подчиненный не будет перечить. И на за-
воде, и тем более на флоте — в почете дисциплина. Дон-
цову легче, чем другому, сдержать свои порывы, не всту-
пать в пререкания: подчинение воле начальника давно
стало законом для матроса.
— Почему медали вместо игрушек, товарищ Дон-
цов? — будто между прочим спрашивает Куприянов, пе-
релистывая подшивку тощей папки.
Донцов потеет со лба. Молодое лицо становится
старше. Отвечает не сразу, после короткого совета с са-
мим собой.
— Почему? — он резко вскидывает голову.— Кто же
его знает! Нам, мальцам, лишь бы блестело да звенело.
76
А ему они уже ни к чему...— Донцов замыкается. Его
порыв иссяк.
Замполит не спешит с выводами, пытливо наблюдает
за впечатлением от этого откровенного признания. Снежи-
лин настроился худо к Донцову, неодобрительно глядит
на него. На импульсивном лице Муратова выражено ожи-
дание. Бердянис вытянулся, шевельнул кистями рук на
коленях, бесстрастно замер.
— Медали ни к чему...— повторил Куприянов.— Чем
вы объясняете, товарищ Донцов?
— Отцу никак не могут дать квартиру. У него ране-
ния, был разбит позвоночник, у матери ревматизм от сы-
рости. Писал во все концы и большим и малым. На
очередь поставили. Потом перерегистрация, отодвинули
сотни на две назад. Домком заткнул жалобу «текучим
ремонтом», как у нас говорят. Я понимаю, товарищ ка-
питан второго ранга, у нас в Курске туго. В горисполком
лучше не обращайся. А отец инвалид. Если бы работал
на производстве... Кому он теперь нужен? К депутату
ходили: писал, просил...
Куприянов записывает: «Квартира т. Донцову.
Письмо в обком КПСС». Донцов называет адреса невня-
тно— не надеется. Замполит полон задора, и его борьба
за жилье для родителей этого матроса станет одной из
его многочисленных задач.
Дмитрию Ильичу нравится молодой пыл Куприяно-
ва, только бы подольше хватило, чтобы как можно поз-
же пришло к нему «позорное благоразумие», поменьше
бы ему царапин и шрамов. Вспоминается длительная ка-
нитель, почти тяжба с устройством своего быта и, нако-
нец, привал на улице Гарибальди. Тоже не раз хлестали
по самолюбию. Заныли воспоминания, как старые раны
на непогоду. Поежился Ушаков, встряхнулся.
На очереди был Муратов. Его отец служил у Рокос-
совского, в противотанковой артиллерии. В какой армии
или дивизии, Муратов не знал. «У Рокоссовского» — по-
жалуй, достаточно. Отец погиб первого мая сорок пято-
го. Как передавали очевидцы, от взрыва фаустпатрона.
Снежилин отвечает более или менее точно:
— Отец ушел на фронт танкистом в Уральском доб-
ровольческом корпусе. Танки сделали рабочие на свои
средства, за счет сверхурочных, также моторы и пушки
к ним. Немцы называли их корпусом «шварцмессер», из-
за ножей...
— Каких ножей, товарищ Снежилин?
77
— Обтянутых черной кожей, товарищ капитан второ-
го ранга. Ножи поставили им златоустинцы.
Куприянов внимательно слушает историю корпуса,
почерпнутую Снежилиным от ветеранов. Замполит не
знал о корпусе «черных ножей». Больше того, не встречал
человека, который бы рассказал, как сами рабочие трех
областей Урала поставили армии танковый корпус со
всем личным составом, оружием и вспомогательными
службами.
— Кто командовал тогда фронтом, товарищ Снежи-
лин?
— Маршал Советского Союза Жуков, товарищ ка-
питан второго ранга.
Неожиданно вмешался Муратов:
— Мы уважаем маршала Жукова!
Куприянов не задержал с ответом:
— У меня расхождений с вами нет, товарищ Муратов.
Жуков есть Жуков.
Закончив с моряками и отпустив их, Куприянов ска-
зал:
— Докторам проще. У них рентген, опыт столетий,
наука, а мы зачастую ощупью.
— Эмпирическим путем?
— Политработник рожден революцией. Он ровесник
Октябрьского штурма,— ответил Куприянов.— Вы не
согласны? '
— Согласен,— сказал Ушаков.— Я думаю, ребята-то
хорошие. Хотя не без пятнышек, если так можно выра-
зиться. Донцов больше согласен с отцом, чем с курским
горисполкомом. Вам, очевидно, не приходилось иметь
дело с жилищным начальством, а я сам хлебнул, насидел-
ся в приемных...
Куприянов кивнул.
— У нас на флоте тоже не малина, Дмитрий Ильич.
Немало офицеров ютятся, другого слова не придумаешь.
Снимают комнатки. Если нет, в общежитиях. Семью не
могут выписать...
Ушаков покорно выслушал несколько примеров. Да
и сам встречал не раз пасмурные лица офицеров, и не
только на этом флоте. Однако ему не хотелось уводить
разговор на утилитарную тему. Ему хотелось узнать,
что думает Куприянов о главном, невольно затронутом
в собеседовании с матросами, о понимании ими смысла
и значения прошедших событий, где пролилась кровь
их отцов. Не все знают об Уральском добровольческом
78
танковом, зато знают о нехватке танков, о том, как яко-
бы прошляпили. Героизм отступления, изматывание про-
тивника, крестные муки полков, грудью принявших ве-
роломный удар врага, нередко пропускают мимо, а со-
средоточивают внимание на выходах из мешков. А уж
тут простор для любого злопыхательства, сарказмов...
— Героические картины истории могут дойти до по-
томков в истерзанном виде,— горько заключил Уша-
ков,— кровь отцов не просто краска на кисти, ее нельзя
размазывать, как сурик или охру...
Куприянов аккуратно собрал бумаги, еще раз их про-
смотрел, прежде чем спрятать в папку, уклончиво заме-
тил:
— Судя по всему, дело идет о бумаге и холстах. Но
они же в ваших руках...
— Не уверен,— буркнул Ушаков.
— Вероятно, картина восстановится, когда сами уча-
стники возьмутся? — смягчил Куприянов.
— Кто? Павшие? Живые герои скромны и не навя-
зываются,— настойчиво продолжал Ушаков.— Трус же,
перележавший в кустах атаку, больше всех вопит о
своем героизме.
— Дело не в трусости,— нахмурившись, заметил Ку-
приянов,— мы говорим не о воинах, а о летописцах, на-
сколько я понимаю.
— Для известного пошиба доморощенных Пименов
события первых трех месяцев войны заслонили всю пя-
тилетнюю эпопею. Маловато пишут о победах, а все
больше о поражениях, об ошибках. Причем пишут ядови-
то, кусают поглубже...
— Очевидно, в первом этапе больше драматизма,—
осторожно заметил Куприянов, вспомнив хвалебные
статьи в солидной печати о подобных произведениях.—
В романе главное — конфликт. Я так понимаю.
— Между кем? — спросил Ушаков.
— Между действующими лицами,— неопределенно
ответил Куприянов.— А как вы думаете?
— Я как думаю? — Ушаков мучительно потер лоб.—
В войне центр наиболее острого конфликта — между
двумя противниками. Мы дрались за Советскую власть.
Быть или не быть нашей Родине. Наш главный враг —
фашизм. Широчайшее поле для обобщений, для показа
драматических коллизий, гибкости ума, мужества масс
и отдельных личностей. А кое-какие литераторы в по-
исках конфликта повернулись спиной к врагу. Среди
79
своих принялись искать. Их враг — сотрудник «Смерша».
Иные изображают его бог весть каким. Их страстно инте-
ресует, так или не так развернул свою часть наш пол-
ковник или генерал. Немцы порой пишут лучше о нас,
они изумляются мужеству русских. Да разве конфликт
между двумя идейными мирами заключается в том, как
кто возьмет ту или иную горку? Скулят много, могилы
тревожат, товарищ Куприянов. Плачут на реках вави-
лонских. А Волга текла кровью — не слезами. Так от-
дайте героям дань уважения. Прославьте их в веках...—
Ушаков встал, прошелся. Его строгое лицо казалось
обожженным. На висках пульсировали вены.— Я перенес
первый этап войны почище неких летописцев. Я никого
не проклинал. Никого не пытался свергать. Кутузов оста-
вил Москву, гениальный полководец. Мы Москву не
оставили. Через три месяца мы били гитлеровцев, как
хотели. Кто может похвалиться такими успехами? Англи-
чане, французы? У них был позорный Дюнкерк, но и его
они простили своему Черчиллю, ибо так складывалось.
Они не выдвигают на первый план ущербных героев,
обиженных людей... Вот кто полосует ножом по холстам
истории, товарищ Куприянов. Легче легкого воспитать
нигилизм у смены. Откуда, вы думаете, эти самые орде-
на в коробке, а медали на игрушки? Ничто не проходит
бесследно. Когда иной литератор принимается...
Куприянов спохватился:
— Мы заболтались, Дмитрий Ильич! Я обещал до-
ставить вас к медикам. Только прошу, не относитесь к
ним с предубеждением.
Ушаков отметил еще одно качество замполита —
умение охлаждать страсти. Ему приходилось подчинять
свои эмоции налаженному ритму.
4
Ушакову исполнилось сорок. Для земного человека —
расцвет, зрелость, самый сок. Для подводника — пора
списываться на берег. Сорок лет могли стать серьезным
препятствием. Куприянов называл дополнительную про-
верку определением запаса прочности. Условия гермети-
ческой закупорки, искусственного воздуха, нагрузки опа-
сностей, неизбежных в плавании, требовали железного
организма. Подводников тренировали месяцами. Чело-
век должен быть не просто отчаянным, а подготовлен-
ным, стойким и физически и духовно. Медики привыкли
80
иметь дело с молодыми людьми безупречного здоровья.
Куприянов припомнил ряд чрезвычайных происше-
ствий, известных ему. Не преминул козырнуть набившим
оскомину «случаем Пула». Пул — радиометрист амери-
канской атомной лодки «Тритон», прошедшей кругосвет-
ным маршрутом в 38 тысяч миль. В самом начале пла-
вания схватило у одного из членов команды почку —
и пришлось всплывать, вызывать крейсер.
— Чуть что, небольшой намек на болезнь печени или
почек — и чистая, Дмитрий Ильич! Пул свое срабаты-
вает...
— Прекратите,— взмолился Ушаков,— у меня везде
закололо. Где эти самые почки?
— Если не знаете где, значит, порядок! — Куприянов
рассмеялся весело.— Самое главное, никаких жалоб. Го:
ворите — прадед перегрызал медвежьи кости, дед — под-
нимал телегу с кладью, отец — ненавидел спиртное и
умер от дурного настроения и плохих соседей.
...Медицинское освидетельствование продолжалось не
менее часа. Московские справки и анализы просмотрели
бегло, ради приличия и как дань уважения к столичным
коллегам.
— Там не знали, куда вас готовят?—спросил воен-
ный врач с ледяными руками.
— Не знали, товарищ доктор.
— То-то...— Он измерил давление, прослушал лег-
кие, помял живот, добираясь до самого позвоночника.
Конвейерная обработка сделала бы честь первоклас-
сному автозаводу: хирург, невропатолог, рентген, бумаж-
ная лента с паспортом сердца и основное— кровь.
Главный с жесткими усиками и впалыми щеками
бегло просмотрел собранные материалы обследования.
На Ушакова глядели увеличенные стеклами усталые
глаза.
— Прошу извинить...— он проверил по бумагам,—
Дмитрий Ильич. Вам больше нечем заниматься?
— Простите, не понимаю вопроса.
— Все вы отлично понимаете.— Доктор безнадежно
вздохнул.— По моему мнению, каждый должен занимать-
ся своим делом...
— Я журналист,— осторожно парировал Дмитрий
Ильич.
— И что же? — Доктор покровительственно при-
тронулся к его руке.— Пишите о ленинградском балете —
прелесть! О колхозных артелях. Вспоминаю, читал ваши
81
очерки по. Ставрополью. Просторы, степи, отары... Солн-
це нормально встает и заходит. Птицы как птицы, де-
ревья, травы, утро, полдень, камыши...— Он мечтательно
полуприкрыл глаза и как бы посветлел изнутри. Затем
потеребил усики, встрепенулся, подался вперед всем кор-
пусом.— Захотелось чада и гари — валяйте на метал-
лургический, к мартенам. Хотите — к домнам! А потом
снова на воздух... естественный, живой, а не консерви-
рованный. Вы представляете, куда вы себя добровольно
замуровываете и на какое время!
— Представляю,— сухо ответил Дмитрий Ильич, оты-
скивая подвох во всей этой лирической смеси.— При-
ходилось...
— Знаю. В автономном все же не были. На атомном!
— Кому-то нужно, доктор.
— Возможно. Извините меня.— Он решил переме-
нить тему: — Где вы так активно пользовались солнцем?
Ваши руки в сравнении с моими — как у негра...
— В Крыму побывал.— С досадой спросил: — Пиг-
ментация не подходит?
— Своим мы не рекомендуем злоупотреблять. Из-
лишнее облучение. При анализе общая картина несколь-
ко размывается, но сие не столь важно.— Он ответил на
телефонный звонок, поднялся, снял халат, обнаружились
погоны генерала медицинской службы.— Нас приглаша-
ют в салон, пообедать. Итак, резюме: с нашей стороны
препятствий нет. А вы напрасно нервничаете. Поймите
одно — мы подписываем медицинскую карту не в Сочи.
Отсюда в Югангу. Юганга — далеко не курорт!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
Максимов вылетел в другой район с расчетом возвра-
титься на базу незадолго перед отправлением в поход
атомной лодки. Проводив Максимова, Дмитрий Ильич,
озябший и усталый, вернулся на крейсер. В каюте горел
свет. Крупнолицый старшина заканчивал проверку теле-
визора. Ему охотно помогал вестовой, застенчивый, мо-
лоденький матрос, умевший бесшумно двигаться и мол-
ниеносно справляться со своими обязанностями.
— Сопка Варничная будет передавать хороший кон-
церт,— сообщил старшина,— сейчас проверю.— Он
82
включил, покрутил тумблеры, дождался, пока отчетли-
во отпечатался рисунок сетки, вслушался в музыку, воз-
никшую вместе с цифирью и рисками на экране.
— Если хотите, оставайтесь. Вместе послушаем кон-
церт,— предложил Дмитрий Ильич.
— Нет, мы вам не будем мешать,— сказал старши-
на,— спасибо.
Концерт меньше всего интересовал Ушакова. На
сердце было неспокойно. Хотя и удалось поговорить с
Москвой, но. жены дома не оказалось, редактор уехал
на совещание. Заведующий отделом тоже куда-то спе-
шил, обещал позвонить жене, «вдохнуть в нее бодрость».
«Мы думали, что вы уже нырнули, а вы...» У них там
все просто. Был бы Максимов, поднялся бы к нему, по-
сидели, побеседовали бы, всегда находились общие
темы.
Корабль покачивало. Динамик передавал команды.
В бортовом иллюминаторе ничего кроме фиолетово-си-
неватой атмосферы. Организм еще не акклиматизиро-
вался, вяло протестовал. Лучше бы теперь сойти на бе-
рег, поселиться в гостинице. Так, пожалуй, и придется
поступить. Принятое решение немного взбодрило. Те-
перь его ничто здесь не задерживало. К тому же, как и
всякому корабельному гостю, ему не хотелось быть
обузой.
Близко у борта прошел катер. Судя по звукам, его
принимали у трапа. Вскоре послышались голоса, в дверь
постучали. В каюте появились замполит и Белугин, по-
литотдельский инструктор, добродушный, гражданского
покроя офицер, знакомый Ушакову еще по прежним на-
ездам на флот.
— Дмитрий Ильич, дорогой, за вами! — с порога воз-
гласил Белугин.
— Куда, товарищ Белугин? — ответив на крепкое ру-
копожатие, спросил Ушаков.
— Неужто не екнуло? Туда, туда...
Белугин деловито распорядился, помог собрать вещи,
приподнял громоздкий кожаный чемодан, покрутил
пальцем возле виска, почмокал, вызвал вестового.
— Снесите, прошу, вещи на катер.— Белугин просле-
дил за тем, как матрос одолел тяжелый кофр, и, глядя
ему вслед, сказал: — Камнями, что ли, набиваете?
Ушакову пришлось объяснить: одежда, обувь, машин-
ка, книги и многое, необходимое для дальнего путеше-
ствия.
83
— Зря набрали лишнего. Что вы, на «Куин-Мери»?
Одежду вам выдадут. Книги читать некогда...
— В обычные командировки я беру ручной чемодан-
чик...— пробовал оправдаться Ушаков.
— Простите, пожалуйста, я не в качестве упрека,—
остановил его Белугин,— просто исходя из собственного
опыта. Кстати, о видах транспорта. На адмиральском
дойдем только до пирса, а потом перегрузимся на ра-
кетный катер, на попутный. На нем дойдем побыстрее...
Ракетный катер отошел от пирса и на небольшой
скорости взял курс на выход за боновые заграждения.
И только после того как на его траверзах оказались
мигалки буев ворот заграждения, резко увеличил ско-
рость, вырыв за собой глубокий овраг. Впереди пред-
стояло несколько десятков миль, вначале вдоль побе-
режья, а затем по Югубе, извилистому фиорду с базаль-
товыми берегами, круто падающими к урезу воды.
Командир катера — капитан-лейтенант. Ему около
двадцати пяти. Ничего общего с морским волком. Юно-
шески округлое лицо, несколько черточек у прихмурен-
ных глаз, нарочито огрубленный голос. Занятый сво-
им делом, он не обращал внимания на Ушакова.
На сферическом экране индикатора струились будто
заснеженные волны, обрисовывались берега сложного
ветвистого рисунка. Внутри катер похож на кабину кос-
мического корабля, где человек в скафандре (его на-
поминал шлемофон) подчинял своей воле колдовскую
силу автоматов.
Командир катера не впервой ходил по лабиринтам
губы. Как и всегда, при первом заходе в Югубу вместе
с ним на борту находился командир соединения. Это
было сравнительно давно. Потом появился опыт, свой
острый глаз и, если хотите, нюх. Помогли также те, кто
самоотверженно, с незаметным героизмом составил кар-
ты. В лоции — этой настольной для моряка удивительной
книге — фраза за фразой прочитываются море и примет-
ные знаки побережья, разветвления губ, рукавов, их про-
тяженность, глубины, крутизна склонов,' рельеф дна, ори-
ентиры, течения, скалы и банки, лед, осыхающие отме-
ли, морены, растительность берега...
Белугин жадно раздувал ноздри своего маленького
носика, забавно шевелил верхней губой и предавался
восхищению. И раньше Ушаков замечал в нем этакую
вдохновенную сентиментальность по отношению к морю
и избранной им профессии. Ему под сорок пять. Для ка-
84
питана второго ранга возраст солидный. Белугина «крути-
ли с флота на флот по часовой стрелке», и теперь, должно
быть, придется якоря бросать в Заполярье. Если в Мурман-
ске не обнадежат жильем, переедет в Калугу, там род-
ные жены. «Я не ропщу,— покрикивал на ухо Белугин,—
флот обожаю. Если вновь начинать с комсомольца, ку-
да — только на флот! Не подумайте, что я вынашиваю
демобилизационные настроения. Но уже в сердечко ра-
за два кольнуло, Дмитрий Ильич».
Мимо проносились суровые скалы Югубы. Казалось,
природа миллионы лет тесала и шлифовала базальты,
вычерчивала и размечала при помощи ветров и волн,
выкручивала такие коленца, что сам черт голову сломит,
не протиснется. Вот прямо, глаза зажмуривай, скала, на
нее несется кораблик с безумной скоростью, еще миг —
н в лепешку, но — нет, нырнул в щель, выскочил в чащу,
вскипятил бурун своими винтами и помчался в ореоле
сиво-белых стеклянистых брызг.
— Видите,— Белугин толкнул локтем Ушакова,—
створы! Юганга!
2
Мгновенно оборвавшийся рев вернул слух к другим
звукам — замирающему шипению и шелесту волны. Если
«продуться», как после снижения самолета, возникают
и выстраиваются как бы умиротворенные шумы. Дви-
гатель выключен, винты заканчивают вращение по инер-
ции. Бледный пирс невесомо колышется над черной во-
дой.
Командир снимает шлемофон и двумя руками натя-
гивает ушанку. Черточки возле глаз расходятся, появ-
ляется слабая улыбка: «Вы уж извините меня, не удо-
сужился с вниманием и почтением». Скрипнули кранцы
левого борта. Заводятся и закрепляются швартовы. При-
лив достиг крайней точки, и сходня ложится с борта на
пирс строго по горизонтали.
На пирсе майор и вооруженные матросы. Белугина
знают, а все же и ему приходится йредъявить документ.
После проверки майор еще раз козыряет:
— Поздравляю с приходом!
— Спасибо, товарищ майор.— Ушаков зябко ежит-
ся, поправляет шарф. Напряжение прошло, тело рас-
слаблено, хочется пить. Жажду легко утолить — иней
85
повсюду. Под электрическим светом каждая хрупкая
иголочка играет всеми своими гранями.
Они стоят на причале, а дальше вверх — огни, как и
в любом поселке. Там и здесь карабкаются дома. По-
ближе к воде, по всей вероятности, службы. Угадывают-
ся ошвартованные подлодки. За ними — мачты и опять
светлячки. Пока Белугин договаривается о жилье, Дмит-
рий Ильич оценивает место. Действительно, выбрано
ловко. Человек высадился здесь не со взрывчаткой и
киркой, а с теодолитом. Ему не приходилось расчищать
или создавать укрытия. Природа заранее позаботилась
о многом. Человеку оставалось только привязать к
месту казармы, жилые дома, мастерские, склады бое-
припасов, вбить сваи причалов.
На пирс по трапу спускается офицер в черной мехо-
вой куртке. Движения неторопливы, руки в карманах.
Заметив его, Белугии оставляет майора, быстро идет на-
встречу, раскрывает объятия.
— Юрий! — он тискает его, шумно дышит, целует в
щеку.— Знакомьтесь, Дмитрий Ильич! Вот вам и зна-
менитый Лезгинцев!
Лезгинцев останавливает Белугина:
— Хватит! Любишь ты заниматься рекламой.— У
Лезгинцева низкий, неторопливый голос, глаза густо-
черные, лицо сухощавое, смугловатое, как у южан. В
жестах ничего лишнего — скупо, размеренно.— Я хочу
спросить — где обещанное?
— Привез! Как же, Юрий? — Белугин покричал на
катер, и спустя несколько минут матрос вынес оттуда
корзинку.— Первоклассный бумажный ранет.— Белугин
передал корзину Лезгинцеву.— Крымский. Каждое яб-
лочко в бумажке. Сверху стружка и газеты. Свежие га-
зеты! Сам проследил. Прошлый раз, помнишь, манда-
рины. Морозец за сорок, и застучали в ящике манда-
рины.
— Пока суть да дело, приглашаю к себе на чаек,
Белугин,— сказал Лезгинцев.
Лезгинцев, по-видимому, знал цель приезда Ушакова
и потому ни о чем его не расспрашивал. Подхватив тя-
желую корзину левой рукой, он быстро, словно по кора-
бельному трапу, поднимался по крутой лестнице, веду-
щей от пирса к постройкам, расположенным по прибреж-
ному гребню. Движения Лезгинцева были энергичны,
дыхание ровное, и, как позже припоминал Дмитрий
Ильич, никаких признаков будущей болезни не обнару-
86
живалось. Если идти по пути отдаленных ассоциаций,
Лезгинцев походил на старого друга Дмитрия Ильича,
известного теперь каждому,— Николая Сипягина. Не-
многословный, внешне грубоватый, без всяких попыток
понравиться, берите, мол, меня таким, каков я есть.
На площадке, куда выводила лестница, Лезгинцев
задержался, подождал Белугина, трудно одолевавшего
подъем.
— Вы переночуете, пожалуй, у нас,— предложил он
Ушакову,— гостиница не ахти какая резиденция. Белу-
гин, чего ты там? Сейчас скажет: ботинок расшнуровал-
ся.— Лезгинцев улыбнулся краешком губ, по-сипягински.
И в самом деле снизу послышалось:
— Сейчас... Ботинок расшнуровался...
— Слышите? — Лезгинцев подал руку, но Белугин
отверг всякую помощь, хотя его мучила одышка, и по-
требовал продолжать путь. За площадкой снова начи-
нался подъем по заскольженному асфальту. Вдоль ули-
цы поднимались твердые сугробы со следами недавней
бульдозерной расчистки.
— Яблоки...— Белугин похрипывал у самого уха.—
Кто-то пустил слух—выгоняют радиацию. Чепуховина
явная, но утешает. Позвонил Юрий — привези яблок.
Пожалуйста! Попался бумажный ранет. Из Мурманска
на «Кировабаде» завезли. Жена приказывает: «Возьми
кило пять». Взял целиком ящик.
Белугин крепче уцепился за своего спутника.
— Шут их дери, эти полярные поселения. В гагару
превращаешься. Помотаешься туда-сюда — и до пенсии
не дотянешь. Ты что, квартиру переменил, Юрий?
— Зачем я буду менять? — отозвался Лезгинцев.—
Видишь, третий этаж? Узнаешь? Вон мои окна.
— Теперь узнаю. Аптеки только раньше будто бы не
было.
— Недавно открыли.
К дому вела пробитая в сугробах тропка. Во дворе
виднелись детские качели, горка и заметенные до вер-
хушек низенькие деревца.
Лезгинцев вошел в подъезд, отряхнулся.
После мороза здесь было жарко. Лифта не полага-
лось. Внутри дом ничем не отличался от привычных мо-
сковских. Такие же коричневые двери с номерами, поло-
вички, почтовые синие ящики, тусклые лампочки и исто-
чавшие сухое тепло калориферы. На площадке второго
этажа обнималась парочка. Девушка прикрыла лицо
87
варежкой, молодой офицер вытянулся в положении
«смирно», пропуская старших по званию'.
— Чудак,— бор мотнул Белугин,— сконфузился. Мы,
старые пеньки, только позавидовать ему можем. Эх, бы-
ло времечко!.. Кстати, Дмитрий Ильич, сейчас вы узри-
те чудо природы. Танечка. Янтарная штучка. Смуглян-
ка-молдаванка...
Лезгинцев позвонил. Из квартиры отозвался женский
голос, и на площадку выскочила молодая женщина,
шумная, приветливая, с резковатым голосом. Дмитрий
Ильич привык к своей жене, спокойной, тихой, и не вы-
носил крикливых, суматошных женщин. Предубеждение
его помогла в какой-то мере рассеять сама хозяйка. В ее
шумливой говорливости не было фальши, все получалось
искренне. И притом невольно покоряла ее внешность.
Яркая брюнетка. Алые губы, блестящие глаза — такие
называют агатовыми. Несколько восточный нос не пор-
тил ее и не лишал женственности. Во всяком случае,
Дмитрий Ильич не мог бы предположить, что в забро-
шенной на край света Юганге могут оказаться такие
красавицы.
— Замечательно! Для меня большая радость! — вос-
клицала хозяйка.— Ничего! Снег для влажности! Я
люблю запах снега! Белугин, вы продолжаете отлично
сохраняться... Нет, нет! Целовать даже в щечку не раз-
решаю. От вас всегда разит чесноком.
— Помилуйте, Татьяна Федоровна,— Белугин сиял от
удовольствия,— зато полностью исключаю цингу.— Он
разделся, пригладил редкие волосы ладошками, развер-
нул чистый платок и вытер себе лицо.— Познакомьтесь,
моя прелесть! — Он с шутливой церемонностью предста-
вил Ушакова: — Вообразите, доброволец. В это время
года!
Дмитрий Ильич задержал протянутую руку, покло-
нился, пристально вгляделся в сияющие глаза хозяйки,
увидел синеватые белки, заметил дрогнувшие ресницы
и резкие морщинки у губ. «И у нее не все просто и
безоблачно»,— подумал он. Эти морщинки и пробежав-
шая по лицу гримаса страдания еще больше примирили
его с нею,
— Хорошо, что добровольно, хорошо, что зимою, хо-
рошо, что сразу к нам.— Татьяна Федоровна выдернула
руку, и ее голос стал суше: — Если вы нарушаете прави-
ла, тоже неплохо. Я, к примеру, тоже делаю все наобо-
рот. Я против зазубренных истин, унылой мудрости...—
88
Она не продолжила, поймав предостерегающий, холодный
взгляд мужа.— Если бы я знала немного пораньше,
устроила бы пельмени. Вы сибиряк, Дмитрий Ильич?
— Нет, Татьяна Федоровна.
— Беляши? Уралец?
— И не оттуда.
— Галушки? Вареники?
— Русак. Чистопородный до третьего колена. Дальше
не знаю.
— Ну ладно, мойте руки,— приказала она,—Юра,
предложи свои оленьи шлепанцы.
Она принялась накрывать на стол, все — в вихре, со
звоном.
— Я таю от восторга, Танечка,— Белугин умильно
сложил на груди пухлые руки,— фантастика! Танечка,
если бы вы знали, сразу после шума и грома, мороза и
снега — попасть сюда!.. Дмитрий Ильич, как это назы-
вается — погрузиться в нирвану?
— Идите и вы мыть руки. Нирваны не будет. За
яблоки спасибо. Если только они не превратились в ман-
дарины...
— Помилуйте! Все предусмотрено. Утеплены на са-
мую низкую ртуть. Танечка, не найдется вторых шлепан-
цев? Дмитрий Ильич, вам идут оленьи шлепанцы, иначе
я попросил бы вас с ними расстаться.
Ушаков впервые попал на базу атомных лодок, и не-
зависимо от тех или иных обстоятельств его внимание
привлекала каждая мелочь. Ну, хотя бы аптека. Про-
ходя мимо нее, он видел такие же стекла, как везде, го-
лубоватый свет внутри и сонную девушку, сидевшую на
жестком диване. Дома такие же, обычной архитектуры.
Их и проектировали, наверное, все в том же Ленинграде,
где проектировали Ангарск и другие новые города. Если
бы вместо вот такой квартиры, будто перенесенной из
Кузьминок, его привели в подземный каземат, меньше
бы удивило. В общем, не мог Дмитрий Ильич уловить
черты необычного. И это не разочаровывало, а успокаи-
вало, вводило в знакомую колею. Хозяин дома помогает
жене, приносит кастрюлю с кипятком, перемывает бока-
лы и рюмки. Квартира из двух комнат, с невысокими по-
толками, стандартной мебелью, телевизором, радиолой;
на фабричном ковре, на стене — дарственные вещи с
пластинками: два охотничьих ружья, бинокль, кортик.
На полах несколько шкур нерпы.
Из ванны появился Белугин — густо несет шипром.
89
Маленький его нос приподнят, он оживлен. Белугин вся-
чески подчеркивает, что он здесь свой человек.
— Превосходно, Юрий! — похваливает он.— Люблю
хорошую чайную посуду, но, если откровенно, предпочи-
таю винную и...
— Водки нет! — хозяйка не дает ему докончить.—
Есть поблагородней напиток.— Татьяна Федоровна из-
влекла из книжного шкафа бутылку грузинского коньяка
«Греми».— Кроме лимона предложу изумительную запо-
лярную закуску.
— Зубатка? — попробовал угадать Белугин.
— У вас, Белугин, слишком скромное воображение...
— Умоляю, Танечка, что же, что же? Ягель, лишай-
ники, окорок белого медведя? — Белугин продолжал ду-
рачиться.
За окнами зашумела метель. С моря донеслись какие-
то сигналы. Ветер усиливался. Ушакову казалось, что
он слышит гул прибоя. Организм полностью пришел в
себя, по телу разливалась лень от тепла, устойчивой
«палубы» и всех этих мирных, убаюкивающих разгово-
ров. В оленьих туфлях приятно отдыхали ноги. На столе
появились запеченная картошка, бутылки джермука, и,
наконец, Танечка весьма торжественно пожаловала с обе-
щанной «изумительной заполярной закуской». На ме-
таллическом блюде она внесла Кольскую семгу. Коро-
левскую рыбу, выловленную в дикой, первобытной реке,
малосольную семгу, в ее серебристом мешке, с розовым
мясом, источающим нежнейший янтарный жирок, та-
ющую во рту.
— Танечка, ничем другим вы не могли бы доказать
свою гениальность! — восхищался Белугин, принимаясь
за разделку рыбы.— Такую семгу перевозили на санях
к столу Мономаха и Грозного! В сочетании с «Греми» —
невероятно!
— Хватит тебе, Белугин,— остановил его Лезгин-
цев.— Соловья баснями не кормят. Татьяна, пора закан-
чивать подготовку. Дмитрий Ильич, занимайте место.
«Нет вечной ночи, есть женщина — Танечка Лезгин-
цева,— размышлял Дмитрий Ильич.— Красавица? Нет.
Однако такие женщины навсегда остаются в памяти.
В таких влюбляются либо сразу, либо никогда».
Белугин называл ее ослепительной: «Хочется зажму-
риться!» Вулканические женщины никогда не бывают
хорошими женами. Любители острых ощущений могли
бы отыскать в Танечке Лезгинцевой свой идеал. Внеш-
90
не она цыганка. Серебряные серьги полумесяцами не
случайно оказались в ее ушах. Такая женщина зря не
навешает на себя побрякушки. Старинные плоские серь-
ги шли к ее волосам, к ее матовой, таборной коже.
Она родилась на юге, в Молдавии. Училась в Ле-
нинграде. Вышла замуж за Лезгинцева, окончившего
училище и уезжавшего на службу в Заполярье. По ее
признанию, она терпеть не могла невысоких и внешне
неприметных мужчин.
В конце ужина Белугин разоткровенничался, поль-
зуясь отсутствием хозяев, ушедших готовить кофе.
— Татьяна — женщина-люкс, Юрий — пассажир же-
стких вагонов. В конце концов у них кончится не просто
разрывом, а трагедией. Поэтому мы следим за этой пи-
роксилиновой парой. Только учтите, она располагает
достаточным тактом, чтобы не компрометировать мужа.
Если ему плохо или что грозит, она горой встает за него.
Его попробовали после ледового похода списать на бе-
рег, как бы для обмена опытом. Глаза начальству выца-
рапала. Увезла на Рижское взморье на два месяца, при-
ехали—не узнать Юрку. И все же она его взъерошива-
ет... Вы заметили, как внезапно возникают между ними
перебранки? Стоило ей распространиться о приготовле-
нии вот этого невзрачного пудинга, как он ее оборвал...—
Белугин оглянулся на кухонную дверь, откуда доходили
повышенные голоса и запах кофе.'— Иногда ничего, вро-
де мир и покой, а потом взрыв... Лезгинцев тоже не тю-
фячок, на нем не выспишься... Она его злит. Зачем она
сменила платье на прозрачную кофточку и короткую
юбку? Заметили, когда она крутится, юбчонка взлетает
повыше коленок... А ножки у нее... Зрелая, я вам доло-
жу, темпераментная самочка. Для Юганги — белая вот
рона она...
3
Только первую ночь в Юганге Дмитрий Ильич про-
вел у Лезгинцева. Белугин зашел за ним рано поутру
и увел в гостиницу.
— Не будем стеснять хозяев. Майор определил ком-
нату в гостинице, назовем ее так. Один этаж жилого
дома выделен для приезжающих. Есть удобства первой
необходимости, душ и кипяток из титана. Комендант,
татарка-молодушка, при желании обучит вас всем бран-
ным словам, изобретенным до и после Магомета.
91
Кругом белым-бело после вчерашней метели. Дома
лепились по склонам. Светильники на столбах^удилищах
несколько разгоняли сумеречность полярного утра. На
улицах почти не было людей. Встретилось несколько
офицеров и две-три женщины. Магазины еще были за-
крыты. Слышался рокот снегоочистителей. В разрывах
кварталов угадывалось море.
— Не устали, Дмитрий Ильич? Нагрузка для слабой
сердечной мышцы, прямо скажем, тяжелая,
— У меня хорошее сердце.
— Одобряю и завидую. Я похвалиться не могу,— от-
кровенничал Белугин с мучительной улыбкой,— хозяй-
ство подносилось. Посылали сюда, признался Максимо-
ву. А он сказал: «Езжайте, иначе застрянете в звании.
А сердце что? Где ему болеть — какая разница. Только
не афишируйте свое сердце».
Миновали еще одну короткую улицу — имени акаде-
мика Вавилова. За ней — переулок Тюлений, упершийся
в тупик — глухую высокую стену. Проходным двором, в
снегах, почти достигавших человеческого роста, вышли
к нужному месту.
— Начальство прибывает морем,— сообщил Белу-
гин,— инженерия тоже. Я вчера прикинул и решил изо-
лировать вас...
— Изолировать?
— От этой дамочки. Чтобы знали — ревнив Юрий
Петрович. Вы могли и не обратить внимания, а я на-
блюдал. Как он за вами следил! Стоило локотку ее к ва-
шей руке приблизиться... еще бы на полсантиметра — и
осложнения...
Дмитрию Ильичу не нравился игривый тон Белугина,
подмигивания и подхихикивания, которыми он сопровож-
дал свои объяснения. Оборвать его было неудобно. Под-
нимаясь по лестнице, Белугин назвал Лезгинцева «Отел-
ло в сто лошадиных сил». Не хотелось говорить на скаб-
резные темы. Почувствовав холодок, Белугин забеспо-
коился, переменил тему, убрал из своего лексикона ду-
рашливые, жаргонные словечки.
В скромном номере стояла железная койка с казар-
менной заправкой одеяла и тощей подушкой. Окно вы-
ходило на залив; кораблей не было видно, а только вы-
соты и часть бухты, угадываемой по колебаниям подсве-
ченной темной воды.
— Чемодан ваш принесли,— сказал Белугин.— Тя-
желенек...
92
Дмитрий Ильич присел на корточки, вытащил из че-
модана машинку в кожаном футляре, бумагу, ножни-
цы, флакон канцелярского клея.
Костюм и пижаму повесил в славянский шкаф, откуда
разило рыбой. На дне чемодана лежали про запас два
плоских флакона польской водки. Поразмыслив, Дмит-
рий Ильич решил запасы приберечь, присел к столу, от-
крыл машинку, попробовал постучать.
— И клей возите.— Белугин поболтал в кулаке бу-
тылочку, посмотрел на свет.
— Привычка. Глупо, конечно... И бумагу вожу...
— Бумагу правильно. Не везде такую добудешь.—
Пощупал, вздохнул: — Прекрасная у вас профессия.
Взял чистый лист, нацарапал, сыграл на этой вот кла-
виатуре — и гони монету...— Он поднялся, поглядел на
часы.— В сутки, кажется, рупь. Документы не сдавайте.
Уплатите перед уходом. Да, насчет харчей. В офицер-
ской. Где? В обед я сам забегу. Вместе похарчимся...
Если что надо, покличьте молодушку. До свидания.
«Молодушка», рыхлая татарка с мощнейшими чрес-
лами, молча принесла чайник с кипятком и заварку.
— Если будешь молоко, кефир, пирожки, позови,
схожу в кафе.
— Спасибо.
— Начальник приказал, ему говори спасибо.— «Мо-
лодушка» ушла в полнейшем равнодушии к новому по-
стояльцу.
Отыскались пачка сахара, овсяное печенье. Чай со-
грел, и настроение стало получше. В новом городе все-
гда хочется побродить. Здесь же эта возможность пока
исключена. Не с кем перекинуться словом, гостиница
пуста. Оставалось одно — писать. Хотя и писать можно не
всякое.
На столе появилась фирменная записная книжка
«Промсырьеимпорта», обычно торжественно даруемая
ему под каждый Новый год его старым другом, рабо-
тавшим во Внешторге.
Неделя — ни одной записи. Пустые страницы от
самой Москвы до Юганги. Не все доверишь бумаге.
Дмитрий Ильич обвел кружочками «пустые» числа
в календаре, впервые обратил внимание на рекламиру-
емые «Промсырьеимпортом» экспортируемые товары и
предметы его импорта: чугун и ферросплавы, слябы и
штрипсы, балки и швеллеры, высококачественные стали,
трубы стальные и чугунные, баллоны стальные для га-
93
зов, рельсы, гвозди, гайки, цепи, стальную ленту и про-
волоку, трос, ленту биметаллическую...
«Вот так, Петя,— думал он о своем московском дру-
ге,— ишь, сколько тащит товаров за рубеж. А сам ни
разу не побывал у прокатного стана. Неведомо ему, как
достаются слябы и штрипсы. Зато спокоен. Сидит в своей
конторе. Закончил рабочий день, щелкнул ключом — и
в вестибюль. Подождал. Женушка работает в другом
внешторговском отделе — под ручку и на Калужскую,
по пути — в магазин. В квартире стойкий уют. Не тянет
тебя, Петя, под лед в стальной баллон, не таскаешь «ка-
рандаш», подсчитывающий будущее белокровие. Если
лопнет сляб или штрипс, Лезгинцев отправит всех к пра-
отцам, а Петя будет торговать с иноземьем. Помянет ко-
гда-никогда Митьку: «Говорил же ему, дурню, не послу-
шал».
Единственное спасение от дурных мыслей — дать
храпака. Растолкал его Белугин — пора обедать.
Дмитрий Ильич был рад Белугину. Одеваясь, поста-
рался расспросить о своем расписании. Догадывался: за
все отвечал Белугин как прикомандированный к нему.
Выяснилось, свидание с командиром лодки Волоши-
ным придется отложить денька на два в связи с приездом
высокого начальства. Приглашал к себе начальник по-
литотдела Голояд.
Белугин с самой лучшей стороны описал Волошина,
назвал его одним из наиболее эрудированных, смело от-
крывающим первопуток. Прочил ему большое будущее
и считал его одним из лучших командиров атомных ко-
раблей.
— Если говорить вполне откровенно, завидую Воло-
шиным,— признался Белугин.— Мы доводили старый век,
они открывают новый и взлетают,— Белугин даже взмах-
нул своими короткими руками,— и притом, учтите,
крылья у всех молодые, крепкие, ни одного перышка ие
выпало. У нас отличнейший вырос молодняк, Дмитрий
Ильич. Иные склонны побрюзжать, оборотиться к ста-
рым временам, там поискать и более высокие принципы,
и более надежные идеалы. Чепуха! Никто не отрицает,
было, было, сработали отлично, но и теперь не дурачки
расписываются в приемо-сдаточной ведомости. Им толь-
ко нужно доверять полностью, верить, не подведут. '
В офицерской столовой, в большинстве молодежь,
подтянутые, чистые, с хорошими манерами. Внешне —
полностью деловые люди. Лица свежие, глаза веселые.
94
Этим не приходилось воевать. Их психика не надломле-
на и не загружена тяжелыми воспоминаниями. Война
для них — в рассказах, документах, мемуарах и тради-
циях. Кое у кого орденские планки, сомнений не было —
за мирные походы.
Спиной к ним сидел молодой лысый капитан-лейте-
нант. За столиком, у стены, где висела написанная ма-
слом картина, изображавшая подводную лодку среди
молочнопенных валов, беседовали старшие лейтенан-
ты — обсуждали книжку Джорджа Стила о походе к по-
люсу подо льдами Канадского архипелага.
— Американцев, видите ли, знают, а имена наших,
если и пробиваются на поверхность общественного мне-
ния.. .— Белугин безнадежно отмахнулся,— так уж офи-
циально, сухо, без всякой романтики. Будто дрова наши
ребята колют или колбасы начиняют...
— Надо открывать имена наших? — спросил Ушаков.
Белугин вытер губы салфеткой.
— Рановато.
— Почему?
— Почему, почему... Вы словно ребенок. Охотиться
начнут.
— За тигром охотятся, а он остается тигром.
— Ах, вы святой человек! Дисциплина начинается с
организации собственной мысли. Если у тебя мысли не
по ранжиру, шеренгу не выстроишь. Дисциплина — фак-
тор. Без этого может получиться, к примеру сказать,
фильм «Оптимистическая трагедия», но флот не полу-
чится.
— Только лишь флот?
— Я не отделяю от общевойскового. Только на ко-
рабле дисциплина приобретает еще и дополнительные
качества.
— Самодисциплина?
— И так можно назвать.— Белугин подумал, поднял
брови. На лоб набежали морщины.— Вернее назвать —
братство. Особенно на подлодках. Гляди в оба и не те-
ряй дыхание товарища. Все вот так! — он сцепил пальцы
рук.— И ^а страх — каждому на дно неохота,— и за со-
весть, она была, есть и будет как непременный духовный
атрибут. Сама обстановка взаимной ответственности ис-
ключает недобросовестность.
— А слабые духом?
— Лишь бы делал свое дело. Храбрый и сильный
95
духом тот, кто ведет себя на боевом посту так, как
нужно.
Столовая постепенно опустела. Из кухни было слыш-
но, что моют посуду. Официантки покрывали столы све-
жими скатертями. За окнами по-прежнему держались
сумерки. Не хотелось выходить на мороз. Белугин по-
просил еще по стакану компота, приготовился к продол-
жению беседы. Его интересовала сама методика. Как
они, писучие, подбираются к материалу? Есть ли и здесь
какая-то тайна? Как и многие из бывалых людей на
грани почетной отставки, Белугин думал и сам «занять-
ся писаниной». С одной стороны, все будто бы легче лег-
кого. Поизучай, побеседуй, возьми на карандаш то, дру-
гое — вот и слепил. С другой стороны, подстерегала не-
ведомая коварная сила — не движется перо в нужном
направлении, как не издевайся над своим мозгом. И мы-
слей вроде бы много, целые рои, и случаев счесть не
пересчесть, и эпизодов невпроворот, а положить их на
бумагу невозможно. Получается чепухенция, самому чи-
тать стыдно.
Ушаков казался ему ординарным человеком. Ничем
особым не блещет. Почти ничего из того, что написано
им, Белугин не читал исключительно из-за своей заня-
тости. Он не успевал проглядывать официальные бумаги
с указаниями, предписаниями. Их нужно исполнять,
«претворять в жизнь». Текучка полностью выматывала
его силы, и, добираясь до койки, он засыпал мертвецки,
вскакивал как ужаленный при звоне будильника. Другие
играли в преферанс, в кинг, а ему и этого не удавалось...
Начальник политотдела просил прийти в шестна-
дцать. Оставалось свободное время. Из столовой вер-
нулись в гостиницу. Белугин, испросив разрешения «вы-
тянуться», полчаса повалялся на койке, затребовал чаю,
принялся за него, весьма довольный таким времяпрепро-
вождением, Он пил не спеша, с удовольствием.
Ему было приятно отвечать на вопросы, проявлять
свою осведомленность, хотя из-за осторожности он нигде
запретной черты не преступал. Как добиваемся резуль-
татов в подготовке команд на атомных лодках? Селек-
цией? Назовем проще — отбором. Люди проходят дли-
тельную подготовку на действительной установке, на
тренажерах. Каждому удается не только услышать, но
сто раз увидеть, прощупать собственными руками все то,
с чем придется иметь дело на корабле. Эксплуатация,
96
уменье исправить повреждения, помехи достигаются не
в день и не в неделю.
Ушаков попросил оставить технику и перейти в об-
ласть познания человеческого материала.
— Готовы ли наши люди к овладению всеми «тумб-
лерами» нового века? Полностью ли осознают они свою
ответственность в затеянном турнире? — Дмитрий Ильич
начинал горячиться. Его раздражало спокойное, ментор-
ское течение мысли своего собеседника, желание при-
хвастнуть сведениями, почерпнутыми из литературы.—
Имейте в виду, я читал в той же книжонке, что и вы, о
бассейне в Арко, куда погрузили отработанные стержни.
Я могу поверить в то, что радиоактивные отходы опасны
,на несколько тысяч лет, а вот как это воспринимает
колхозник из Тамбовской области, призванный на флот,
не дрогнет ли бывший десятиклассник из Ростова, окон-
чивший училище и приставленный в качестве стража к
атомному чудовищу? Мы' же доверяем молодежи не
панели, не коктейль-холлы, а будущее государства, все-
го мира. Слишком высокие категории, но они существу-
ют. От этого не уйти. Не скрыться. Как бы ни ирони-
зировали кривогубые критики, мы вынуждены писать не
об эротоманах, не о переживаниях малокровного неудач-
ника, а о том, что может ударить по всем, чистым и не-
чистым, если раскрутится пружинка. От овладения фан-
тастикой зависит наше реальное существование. Я пой-
ду на атомный корабль не для того, чтобы покататься
и потом повосторгаться. Меня, повторяю, интересует че-
ловек. Меня интересует Лезгинцев, ие «король парамет-
ров», а живой человек, подверженный даже той самой
коррозии семейной жизни, о которой мы уже говорили
с вами.
— Чего вы горячитесь? Что вы ищете? — Белугин по-
тер лоб, отодвинулся.
— Духовные качества.
— То есть? — Брови взлетели кверху.
— Улучшаются?
- Где?
— Там! — постучал по полу.— Под водой,
возьми!
— Само собой разумеется.— Белугин помолчал, со-
брался с мыслями.— Там кристально. Все земные глу-
пости— по нулю. Все земные страсти уходят, стоит от-
дать последний швартов. Такое не всюду сыщешь. Ячей-
ка коммунизма. Сама обстановка заставляет быть кри- -
4 А. Первенцев
97
стально чистым. А коллектив? А чувство товарищества?
Ответственности? Как ни в одной профессии!
— А если взять космонавтику?
— Что космонавт? — Белугин отмахнулся.— Самый
трудный момент, когда его выпалят. Перегрузка. При-
знаю. Меня, к примеру, после такого выстрела можно
было бы испытывать только как труп. Преклоняюсь пе-
ред физически натренированными качествами, перед его
психикой. А дальше? Следят с земли, с морей, с океанов.
В случае чего, поправят. А у наших? Ни одного дяди
близко нетути, товарищ Ушаков! Пехота держится за
землю.
— О нет! Я с вами не согласен!
— Если бы с каждым соглашались, кто бы вы были?
Соглашатель? — Белугин коротко посмеялся, поглядел на
часы.— Посмотрим, как вы запоете в своей субмарине,
уважаемый. Нам пора к Голояду.
4
Мороз давал знать о себе. Под ногами будто скрипе-
ла резина. От инея набухли провода. Столбы фонарей
обросли щетиной. Карликовые деревца были похожи иа
белых ежей. Испарения теплой ветви Гольфстрима при-
тягивались, как магнитом, к любым предметам и замо-
раживались. Феерическая картина из «Снегурочки» по-
театральному освещалась негаснущими электрическими
огнями.
Пришлось посторониться, чтобы пропустить грузовые
вездеходы, наполнившие улицу лязгом гусениц и отра-
ботанным газом. Из-под траков вылетали снопики искр.
Вездеходы были крепко нагружены тяжелым провиан-
том, как называют муку, крупы, сахар. Из кабинки вы-
сунулась голова в треухе, пар вырвался изо рта, чело-
век что-то прокричал Белугину, и тот ответил привет-
ствием.
Белугин пропустил второй вездеход.
— Волошин набивает свои норы, как хомяк. Скажи
ему —- где-то есть хомуты, и хомуты потянет. Интендант
у него старательный, но робкий. Волошин хотя занят
высокими материями, но и о гречневой каше не забы-
вает. А Гневушев знает—война или мир, а жрать на-
до.— Белугин забрякал озябшими губами, закашлялся.—
Боюсь за свои бронхи.
Здание политотдела прилепилось на обрыве. Внизу, у
98
скал, отекших наледью, вяло пошатывалось море. Под-
нимался пар и, не добираясь до верха, застывал. Скаль-
ные породы обрастали бородищами.
Виднелся как бы поднятый отливом причал. Возле
него угадывались контуры подводного ракетоносца.
Дальше, словно китовьи спины, торпедные океанские
субмарины. Даже они казались маленькими и робкими
в сравнении с ракетным гигантом.
Как и в любой канцелярии, в политотделе занимались
бумагами. Спроси того или иного — ответит: за каждой
бумагой — человек. Ближе к форточке, куда тянулся та-
бачный дым, стучала машинистка, то и дело прикасаясь
к ключицам, будто бы поправляя янтарное ожерелье.
По-видимому, она не выносила табака, а ожерелье скры-
вало розоватый шрам после операции щитовидки.
Эти незначительные детали бросились в глаза Уша-
кову. И здесь все было обычно. Даже где-то он видел
такого же длинноногого человека с большим ртом и
влажными губами, рассказывающего что-то смешное для
самого рассказчика, остальные слушали его хмуро. В
каждой конторе найдется такой бодрый анекдотист,
смертельно надоедавший своим сослуживцам.
У кабинета начальника политотдела дожидались при-
ема три офицера, быстро вскочившие при появлении Бе-
лугина. В их глазах отразилась тоска. Внеочередные
посетители безусловно заставят их посидеть у порога.
Капитан первого ранга Голояд вышел навстречу, по-
дал руку, пригласил сесть. Отчетливые морщины, пада-
ющие от крыльев тонкого носа до самого подбородка, и
седина, обелившая низко спущенные виски и верхушку
курчавого чуба, делали его гораздо старше. А ему-то,
по словам Белугина, только-только стукнуло тридцать
шесть.
«Перспективный офицер,— заранее предупредил Бе-
лугин,— побывал подо льдами, не раз купался в тропи-
ческих течениях. Был на карибском кризисе. Не дальше
мили ему до контр-адмирала».
— Минуточку, здесь недалече Куприянов, просил из-
вестить.— Голояд вызвал нужный номер, попросил зайти
Куприянова.
Строго очерченный профиль и высоко зачесанный
чубчик жестких волос удлиняли лицо Голояда, делали
его строже и малодоступней. Впечатление усиливалось
от твердого рта и пристальных, неулыбчивых глаз с хо-
лодноватой голубизной.
4*
99
Голояд не запугивал Ушакова трудностями похода,
рассуждал обо всем, как о самом обычном деле. Ему
самому пришлось участвовать в дальних походах. «По-
падал и в передряги. Иней-то не зря обсыпал чуприну,'—
сказал он с хмурой улыбкой.— Теперь полегче, дело
освоено».
Куприянов пришел минут через пятнадцать после
вызова, радушно поздоровался с Ушаковым, пригладил
волосы, присел напротив Белугина в тонконогое кресли-
це и не переставал улыбаться.
С его приходом будто посветлело в комнате. С лица
Голояда сошла озабоченность, и глаза потеплели.
— Прошу извинить, Дмитрий Ильич, не мог к вам
вырваться...— начал Куприянов.
— Ничего,— успокоил его Голояд,— попрошу вас по-
знакомить товарища Ушакова с Волошиным и с осталь-
ными.— Осмотрел Ушакова.— Надо, конечно, переодеть,
указание получено. Как с бытом?
— Пока в гостинице,— сказал Белугин.
— Ну что ж, неплохо. Посвободней там, пока освои-
тесь. А потом уже на общих основаниях, Дмитрий Ильич.
Строго деловая часть была окончена. Куприянов по-
просил разрешения закурить.
— С завтрашнего утра бросаю, товарищ капитан
первого ранга,— пообещал он в ответ на упрек Голоя-
да.— Привез большой запас леденцов...
— Ладно, посмотрим,— сказал Голояд.— Возможно,
у вас, товарищ Ушаков, имеются ко мне вопросы?
Он не переставал следить за Ушаковым, изучая его.
Внешний вид журналиста понравился ему. Голояд не
любил юрких и всезнающих корреспондентов, наезжав-
ших на Север. Мерзкими он считал той превосходства,
манеру ерничества, снисходительного похлопывания по
плечу. Голояду, возможно, не везло. Поэтому и нынеш-
него гостя, несмотря на добрую характеристику Куприя-
нова, встретил вначале официально. Постепенно подо-
брел, охотно удовлетворил любопытство Дмитрия Ильи-
ча, тем более что его интересовали общие вопросы. Как
говорится, в сейф он не лез и глубоко в карман не за-
бирался.
— Вы правы, современный подводный флот все боль-
ше и больше беспокоят глубины.— Голояд энергично
подошел к карте, занимавшей всю стену, сверху дони-
зу.— Обратите внимание на окраску. В самых удобных
местах, где надо пройти в Атлантический океан, мелко-
100
водье. Господь бог при сотворении мира не догадался
расчистить днища. Здесь барьер, окуней ловить можно,
а нам? Сюда? Тоже не сунься.— Он сокрушенно покачал
головой и, обратившись к Ледовитому океану, любовно
огладил его пятерней.— Вот тут раздолье. Наш батюшка.
И глубины и ледок — все пригодится...
— Соседи тоже им интересуются,— сказал Ушаков,—
наполовину нашенский, наполовину не наш...
Голояд выслушал дальнейшие его соображения с
вниманием, против чего-то возражал жестами, с чем-то
соглашался. Особенно пришлись по вкусу рассуждения
о значении ударно-авианосных сил Соединенных Штатов
и реальных возможностях их локализации.
— Авиация — да! — воскликнул он.— Великое дело
авиация. Вы правы, против перемещающихся точек нуж-
ны только такие же, воздушные или космические, сред-
ства. Пусть не сетуют американцы, мы наблюдаем за
ними. Они развивают наступательное оружие, не жалея
денег. Страна у них не бедненькая — индустрия дай гос-
поди! Они умеют строить корабли. У них отличные авиа-
носцы. Представьте, лишь в один атомный «Энтерпрайз»
они заложили четыреста пятьдесят миллионов долларов.
Если по золотому эквиваленту — четыреста пятьдесят
тонн золота. Сколько надо кожаных штанов изорвать,
чтобы намыть на клондайках такую гору!
Белугин слушал полузакрыв глаза. На лице его ино-
гда бродила блаженная улыбка. Он не думал об «Энтер-
прайзах», об американской промышленности, а спокойно
переваривал флотский борщ и отбивную котлету. Ему
даже вздремнуть захотелось. Только присутствие стар-
шего по званию удерживало его от решительного шага
к послеобеденному отдыху.
Когда собеседники заспорили о достоинствах и не-
достатках «Поларисов», о мощности новых ракет — «По-
сейдонов», о числе американских атомных подлодок,
Белугин запротестовал:
— Разрешите мне внести предложение, товарищ ка-
питан первого ранга? Перенесем собрание на другое
число. Ничто не изменится ни в ту, ни в другую сторону,
будете или не будете вы спорить... Если по-деловому, ни-
кто не сумеет выяснить дебет-кредит. Они путают нас,
мы их путаем...
— Добро.— Голояд обратился к Ушакову:—А на-
счет Тихого могу сказать лишь одно. Там есть где раз-
вернуться. Ни одного аппендикса, ни одной мышеловки
101
вроде Беринга. Ну, у них своя епархия... Прошу изви-
нить, до скорого свидания.
Все трое — Ушаков, Куприянов и Белугин — вышли
вместе...
5
Юганга—далекая, таинственная. Оленьи нарты, ны-
ряя в увалах, диковатая песня или тягучий посвист ци-
клона в навитых на кольях сетях и в вантах поморских
яйцевидных посудин служили когда-то Юганге.
Сюда позже пришла державная Россия, вырвавшая
место свое у морей в рыбачьем порыве, нацелив косма-
тые очи на север, откуда тянуло голубыми ветрами па-
ковых льдов.
Юганга не ведала, что после стремительных лет в
каменистое ложе губы, промятое покровными ледника-
ми, придут атомные субмарины и мягко ошвартуются
возле специальных пирсов.
Поселок родился недавно. Запрятанный в гранитных
сопках близ глубоководной бухты, он умножил число та-
ких же поселений на девственной земле Заполярья. Жи-
лые дома, школу, магазины строили спешно. Вечная мерз-
лота, скалистый грунт требовали выдумки, больше то-
го— ухищрений. Сюда прибыли люди из цивилизован-
ных центров, без охов и ахов, обрекая себя и семьи на
многие лишения. Здесь расселились только военные и
связанные с флотом, только военным, только подводным
и только атомным. Поэтому нигде нет такого насыщения
инженерами, техниками, физиками, синоптиками, штур-
манами, ракетчиками — элита технической мысли.
И почти никого старше сорока лет.
Как ни извилист фиорд и как ни прикрыт он вулка-
ническими высотами, сюда достигают штормы, бьют
волны, кипят, как на коралловых рифах, приносят соли
и йод, намытый в тропических широтах, подчиняются
законам приливов и отливов.
Дети Юганги засыпают не только под шепот материн-
ских губ,— их уши привыкли к канонаде прибоя. Под
всполохи полярных сияний они видят сказочные сны, и
фантастические походы их отцов в глубинах океанов для
них такая же реальность, как скользящий полет чаек
на тугом ветровом потоке, как движение рыбьих стай,
как игры тюленей, заплывающих в эту губу.
Дети видят черные тела субмарин, приникших к пир-
102
сям,-и знают, когда, под мигалку поста появится усталая
лодка, а на мостике — их отцы, пропахшие искусствен-
ным воздухом, который месяцами заменял им привычную
атмосферу земли.
Здесь вызревает отважное моряцкое племя, надежная
смена, первый посев будущих суровых капитанов.
Полярная ночь Юганги длится около трех месяцев —
с ноября по конец января. Для жителя нормальных ши-
рот показалось бы кошмаром провести трехмесячную
непрерывную ночь, без единого проблеска солнца, почти
без изменения света, если не считать коротких поблед-
нений восхода и заката, когда солнце приближается,
боясь даже из любопытства перегнуться и заглянуть че-
рез запретную черту.
Еще более странным кажется вечный день, утоми-
тельный и неприятный, вызывающий протест всего орга-
низма, психическое недомогание. Для жителей Запо-
лярья подобные ощущения покажутся смешными, они
привыкли, приспособились.
Белые ночи приходят отсюда.
Дмитрий Ильич привык не сразу. Вначале отража-
лось на нервах, сказывалось на давлении — влияли те
самые магнитные бури, действующие не только на при-
боры.
Из окна угадывались западные высоты бухты, под-
нимавшиеся заснеженной грядой, с широкой каймой у
самой воды. Когда начинался прилив, кайма исчезала и
снова обнажалась только после отлива. Судя по прожек-
торным направленным лучам и учебной стрельбе, за
грядой держали ракетные установки класса «земля •—
воздух».
На улице, где расположена гостиница, были магазин
с неоновой вывеской и ателье, за освещенными стеклами
которого красовались манекены в изысканно модной
одежде.
Этот, казалось бы, затерянный в скалах поселок жил
обычной жизнью. Дмитрий Ильич видел школу, детский
сад, кинотеатр. В аптеках орудовали девушки в бело-
снежных халатах, в парикмахерской стригли моряков и
укладывали волосы дамам. Телеантенны принимали Ле-
нинград, Москву и без всяких искажений — передачи соп-
ки Варничной из Мурманска.
Как и в каждом военном поселке, действовала обя-
зательная радиотрансляционная сеть, расписано поведе-
103
ние при воздушной и боевой тревогах, каждый знал, как
ему поступать при атомном нападении.
Даже в «странноприимном доме», куда поместили
Дмитрия Ильича, висела инструкция, указано противо-
атомное убежище, и, пожалуй, «молодушка» ходила на
курсы — в опасный момент она поступит, как надо. .
Глухие сумерки дня и одиночество снова навеяли
тоску.
Дмитрий Ильич прилег. Спать не хотелось. Может
быть, чего написать? О летчике-имениннике, подполков-
нике Савве, который доставил их в Заполярье? Приду-
мать, как на борт поступают поздравления от его друзей-
пилотов, как командующий ВВС устроил ужин фронто-
вому другу. Перед первым тостом — подарок — модель
самолета из плексигласа. Именинник растроган... Чепу-
ха! Ничего подобного! Поужинал со своим экипажем в
столовке, выпил дарованную ему шампанею, завалился
на железную койку, а там — начинай новый день, впря-
гайся в ту же лямку. Над новеллой похихикают пижоны,
удивленно разведут руками друзья, застесняется Зоя, не-
сколько по-другому, чем он, познающая мир. С думой
о дочери Дмитрий Ильич встал, включил лампу, при-
нялся чертить журавлей над гранитным пейзажем.
Вспомнив гипотезы о прошлых эрах этого края, изобра-
зил лагуну с папоротниками, поднял над хвощами до-
исторического динозавра, а затем, наперекор логике
развития мира, сунул в лагуну мамонта с кабаньей шер-
стью, загнув его бивни до журавлиной стаи.
Бывало, когда Зойка выглядела крохой, закончив
маятный командировочный день где-либо в Перми, Че-
лябинске или Иркутске, вот так же садился он под
зеленый абажур... Журавли летали и над заводом, и
над Магнитной горой, откуда добывают детские коляски
и ложки, и над Волгой, Байкалом и Камой... Дочка при-
сылала домики с трубой и курчавиной дыма, солнце, об-
росшее лучами, человечков. И всегда—-растопыренные
пальцы левой ручонки, обведенные ею самой. Адрес пи-
сала мама, а отправителем неизменно значилась «Зоя»,
печатными буквами, детской рукой.
Годы прошли, эпистолярную коллекцию хранит где-
то жена, а привычка думать о доме и отдыхать над ри-
сунком осталась. И грусть сохранилась, глухая досада
и удивление на быстро промелькнувшие годы. Ребенка
нет. Есть семнадцатилетняя девушка, уклончивая и
скрытная.
104
Попытки к сближению не удались, где-то вне дома
развивались и упрочивались ее интересы.
«Возвращайся, папа, поскорее»,— попрощалась.
«Ты куда-то спешишь?» — спросит он.
«Ничего... это не важно».
«Не ждала бы, до отъезда целый час».
«Нет, нет, что ты, что ты, папа».
А через тридцать минут:
«Пожалуй, я побегу, папа. До свидания!»
Будто курлыкали журавли. Утверждают, их голоса
как локатор. Звук отражается от земли и передает сиг-
нал-высоту. Кричат только вожаки перелета, чтобы не
разбиться о горы.
В дневник он не заносил ни одного слова, связанного
с тайнами базы: из-за армейской бдительности, сохра-
нившейся еще с фронта. Страницы дневника оживут лишь
на «Касатке», когда в цистерны устремится вода и атом-
ная лодка погрузится, пойдет подо льдами все дальше и
дальше, по четырем океанам.
Хотелось, чтобы этот момент наступил поскорее.
Дмитрий Ильич знал: самое долгое и томительное вре-
мя— подготовка. Сам поход — праздник, если сравнить
с напряженными буднями подготовки.
Если его привезли сюда, надо ждать. Сколько? Ни-
кто не скажет. Момент «икс» знают немногие. Марш-
рут— тоже. И не. следует проявлять любопытства. Не
говорят — спрашивать не рекомендуется. Ни Куприянов,
ни Белугин, ни Голояд толком еще ничего не сказали.
А Максимов? Тоже. Все станет известным, когда его на-
правят в казарму. Хотя и там — не все. Только после то-
го, как повернется кремальера, когда никто не сумеет
вынести тайну.
В гостинице все подготовлено к встрече гостей. Кто
они, можно только догадаться. Надо думать, специалисты
из конструкторских бюро, судозавода и инспекция. Бе-
лугин ждет высокое начальство — оно тоже не минет
Юганги.
Что думать? Солдатское дело быть готовым в любую
минуту. Постоянно — на «товсь». Выпить? Раньше бы
выпил. А сейчас противно. Дмитрий Ильич отставил
плоскую стеклянную флягу, не раскупорив ее.
Хорошо бы, ввалился Белугин, хоть какой-то живой
человек. Прислушался — тишина.
Сколько уже набежало? Около шести. В этот час
смеркается даже в Москве. Почему оживает окно? В
105
каждом переплете будто закипает эфир, как на телеви-
зионном экране.
Подошел, увидел резко очерченные высоты, силуэты
ранее скрытых темнотой холмов на западной стороне
бухты и посветлевшее небо.
Северное сияние только-только начинало разгораться.
Дмитрий Ильич поспешил на улицу. Сбегая по ле-
стнице, на ходу застегнул шубу, развязал ушанку.
Откуда видней? Лучше всего вот здесь, на обрыве,
где поднимается валун, будто богатырский шелом.
Дмитрий Ильич не впервые наблюдал северное сия-
ние. В разных местах это чудесное явление природы при-
нимало свою форму и расцветки. На Новой Земле сле-
пило, вероятно, от снежной рефракции. Там оно свивалось
и развивалось, как яркие загадочные свитки, пришедшие
из глубин вселенной. В могучей тишине пустынного остро-
ва, среди первобытной полярной природы невольно за-
мирал дух, сдавливало дыхание, человек становился та-
ким маленьким, ничтожным. А сверху разворачивались
космические иероглифы, присланные из далеких миров,
тайна рождала зловещие предчувствия, затерянный в
каменных льдах остров казался последним этапом пути.
С балкона отеля «Борг» в Исландии совсем по-дру-
гому выглядел небесный фейерверк. Узкие лучи трепет-
но поднялись из-за гористого плато, будто свет далеких
прожекторов, установленных в центре плато Одада-Хра-
уна — «лавовом творении дьявола», пытались пробить
облачность и дымы, висящие над столицей. Затем по-
явились лучистые облака в другой части неба, вспыхи-
вали ярче, бежали навстречу друг другу или пытались
уйти подальше, а все же соединялись, и тогда стойко
держалось светлое пятно, нервное, чуткое, трепетавшее
отнюдь не по воле ветров. Светящиеся облака вытяги-
вались в некое подобие Млечного Пути, становились,
похожими на гривы и, наконец, принимали форму раду-
ги, укрепившись на двух основаниях, как бы опущенных
в волны Атлантики.
Тогда хотелось покинуть шумный отель, скорее до-
браться до холма, где в одиночестве стоял у своей брон-
зовой ладьи викинг Ингольфур Арнассон, первым прича-
ливший к неизвестному острову, окованному голубыми
льдами. Мятежный норман, бежавший от гнева своего
короля, стоял в кольчуге и шлеме, с широким мечом на
бедре, опираясь одной рукой на ладью, второй — на
алебарду-трезубец.
106
Радуга изломалась, рухнули ее основы, опять затре-
петали лохматые гривы, в зрачках закружились голубо-
ватые и зеленые точки. Еще полчаса — и все исчезло.
Только вдали, в направлении Гренландии, угасал све-
товой столб, похожий на обессиленную над знойной
степью дождевую тучу.
В Юганге человек у гранитных расщелин мог наблю-
дать только то, что его окружает вблизи. Всполохи вы-
свечивали длинные китообразные спины и высокие руб-
ки подводных лодок. По их овальным бортам, будто по
коже кимвалов, стекали потоки жгучего для зрения кос-
мического света. Озаренная вода гребнисто бежала к
подножиям мрачных гранитных утесов и там фосфористо
ласкалась, пенилась и убегала.
Глаз не оторвать, а сколько можно передумать, по-
нять ничтожество и могущество человека, вступившего в
сражение с природой!
Неожиданно возле Дмитрия Ильича возникла жен-
ская фигура, закутанная в шарф и меха. Дмитрий Ильич
узнал Танечку Лезгинцеву.
— Любуетесь? — Она подала руку в варежке, по-
смотрела из-под намерзших ресниц.
— Любуюсь.
— Задыхаетесь от восхищения?
— Нет. Мне несколько не по себе,— признался он.
— Тогда похвально.— Она вытащила руку из вареж-
ки, подула на пальцы,— Делали мне маникюр, порезала,
дуреха... Как вы будете описывать северное сияние?
— Подумаю. Еще не решил.
Опаловое облако, возникшее над высотами в северо-
западной части неба, постепенно светлело, вытягивалось
вверх, струилось бледно-игристыми полосами. Если
искать сравнения — опахала, разметающие черное небо.
— Ничего подобного,— выслушав Дмитрия Ильича,
возразила Танечка,— северное сияние напоминает мне
полотнище белого шелка, когда ветер колышет. Именно
белого, а не радужного.
— Есть все же цвета, они почти неуловимы. Вгляди-
тесь — голубоватость, а вон чуточку аловатое.
— Не вижу... Василек! — обратилась она к одному
из проходивших мимо офицеров,— Скажите... Это жур-
налист Ушаков, не опасайтесь, мы секреты не будем из
вас выуживать...
— Ну, я... что вы...— Василек засмущался.
— Скажите, что напоминает сияние?
107
— Сияние? — Он подумал, обернулся к товарищам,
сгрудившимся возле Танечки.— Мне думается, оно по-
хоже на пробегающую цветную музыку.
Его спутники засмеялись, посыпались уничтожающие
реплики.
— Тихо! — прикрикнула на них Танечка.— Он сказал
гениально. Пробегающая цветная музыка. А еще? Более
реально.
— Более реально, Татьяна...— Отчества не назвал,
замялся: — Я-то сам рязанский, потому скажу... Напо-
минает пряди белого, хорошо вытрепанного льна, длин-
ные пряди. Поглядите, как ими размахивает кто-то си-
дящий за горизонтом!
— Браво, Василек, браво!—воскликнула Танечка.—
Я сказала — шелк. Почти одно и то же... Теперь радует
вас или печалит это явление?
Дмитрий Ильич удивился: все офицеры наперебой
сообщили Танечке, что северное сияние их радует, под-
нимает дух, будоражит.
Когда они удалились веселой гурьбой, Дмитрий Ильич
сказал:
— Вас встретили, потому и будоражит. Не северное
сияние, а вы, Танечка.
— Отлично! — Танечка прильнула к нему, в своей ме-
ховой шубке, как зверек.— Вы умеете говорить компли-
менты. Кстати, Василек из нашего экипажа. Юноша, а
уже командир боевой части. Его специальность —^ракеты.
Акулов.— Пошутила: — Случится идти на дно, родствен-
нички перекусят его в последнюю очередь.— И сразу о
другом: — Почему вы сбежали от нас? — Она игриво по-
хлопала его варежкой по плечу, снова подула на озяб-
шие пальцы.— Ну-ка погрейте...— И забралась к нему в
рукавицу.— Какая у вас горячая кровь, Митенька! •—
сказала и громко засмеялась.
Сияние продолжало плясать. Полосы рассеянного
света сгустились, оторвались от горизонта и, свернув-
шись лентой, заиграли свежими красками.
— Теперь чуточку лучше,— отметила Танечка равно-
душно,— режиссер перестроил мизансцену. Правда, не-
дурной у него осветитель? — Не дожидаясь ответа, ска-
зала: — Покажите, как вы устроились? Не понравится,
перетащу к себе.
— Не знаю, как...— Дмитрий Ильич запнулся.
— Думаете, глухая провинция и люди не могут вести
108
себя, как люди?—Она подтолкнула его и повела по
лестнице вверх.
На втором этаже отдышалась, расстегнула воротник
шубы, поправила кофту.
Она стояла близко от него, выше на ступеньку. Он
чувствовал запах духов.
— Пошли дальше! Не вздумайте меня обнимать,—
засмеялась.— В этих вопросах я сама проявляю иници-
ативу.
— Забавно. Вы или...
— Или ненормальная, или штучка? — перебила она.—
Это хотели сказать? Отвечу. И то и другое.
Татарка открыла дверь, исподлобья оглядела гостью.
— Вы к кому, гражданка?
— К нему, молодушка. К нему. Здравствуйте, ми-
лая,— сунула руку привратнице и, напевая, зашагала по
коридору. Хлопала варежкой по дверям: — Люкс, люкс,
полулюкс. Сюда вас разместили? Полулюкс?
— Не угадали. В пролетарской.
— Флотское гостеприимство! Если без широких га-
лунов — в конуру.
В комнате потянула носом, поморщилась:
— Мой благоверный сказал бы: параметр пара не
тот.— Повела плечами,— Снимите. Жарко.
Оставшись в пунцовой кофточке и шерстяной юбке,
присела к столу, щелкнула сумкой, закурила сигарету
«Астор». Пачку с каким-то важным стариком иностран-
цем небрежно бросила на стол. Увидела водку.— На-
лейте-ка,— попросила она,— вы еще не начали? Разве
вас не посещал розовый старый поросенок?
— Какой такой поросенок? — переспросил он, хотя
сразу понял — имеется в виду Белугин.— И почему ста-
рый?
— Вы не спрашиваете, почему розовый?
— Если поросенок, значит, розовый,— Дмитрий Ильич
поддался ее шутливому тону. Отвинтил пробку, ополо-
снул граненый стакан.— Полный или половину?
— Спрашиваете! Конечно, полный.
— Да? Пожалуйста! Осторожно, чтобы не распле-
скать.
— Поставьте и налейте второй.
— Второго нет. Кликну молодушку.
— Не надо,— указала на латунный наконечник бу-
тылки и проследила Не за его руками, когда он наливал,
109
а за выражением лица.— А вы ничего... Митенька! Ва-
ше здоровье!
— Помилуйте, Танечка. Вы же просили стакан!
— Стакан вам. Вы мужчина. Давайте не ломайтесь.
Надоели мне до смерти беспорочные мужья. Скучно с
вами. Забыли пушкинские времена. Эх вы, мужчинки!..
Она настойчиво заставила его выпить. Молча, сосре-
доточенно выкурила еще сигарету.
В окне Продолжало плясать ртутное флуоресцируй
ющее пламя. Она попросила погасить лампу. Притихла,
наблюдая за быстрыми изменениями светотени. Ее осве-
щало только с одной стороны, отчего резче очерчивался
восточный профиль смуглого лица.
— Юганга. Ворота четырех океанов! Как еще! А мне
здесь тоскливо до жути. Я жена моряка. Как невыноси-
мо! Кто понимает, что такое жена моряка?—Она вста-
ла, крутнулась на одной ноге, нарочито свалилась на
руки Дмитрию Ильичу.— Ну, целуйте!
Он принимал все за шутку.
— Целуйте, Митенька! — И сама притянула его к
себе, прижалась губами, поспешно высвободилась, пере-
менила тон.— Все! Хорошего понемногу. Подайте мне
шубу и проводите. Увидят? Ерунда. Ужинать с Белуги-
ным? Ах да, ужин с Белугиным пропустить нельзя. Тогда
ладно. Завтра прибывает начальство, подумаю, кого из
них пригласить. И вас прошу... Я выйду отсюда одна.
Отменяю прежний приказ — не провожайте!
6
За ужином Белугин держался несколько странно.
Задавал отвлеченные вопросы о преимуществах коман-
дированных и рассказал пару случайно возникших не-
приятностей из-за вольного обращения с дамским полом.
Попытки уйти в другую область не удались. Раздоса-
дованный полунамеками, Дмитрий Ильич попросил сво-
его спутника объясниться без всякого лукавства.
— Что же, дорогой мой, если ва-банк, так ва-банк.—
Белугин игриво подморгнул, приблизил губы почти к
самому уху Дмитрия Ильича.— Не удалась мне моя так-
тика. Не сумел все же изолировать вас от этой особы.—
Белугин отвалился, возле глаз сбежались смешливые
морщинки. Он выжидал реакции на свои слова. И, судя
по багровой краске, прихлынувшей от ушей к щекам и
надбровьям Ушакова, и минутному его онемению, атака
НО
завершилась успешно.— Тактически грамотная оказа-
лась, просочилась,— Белугин подхихикнул и, не подни-
мая смеющихся глаз, принялся крутить хлебный шарик
между двумя перекрещенными пальцами.— Пробовали
покатать шарик между двумя пальцами? Шарик один,
а кажется — два.
«Ишь, надсмотрщик,— размышлял Ушаков, катая
шарик.— По собственной инициативе, ради покоя чужой
семьи или?..»
Отделаться молчанием не удалось. Белугин пошел в
открытую:
— Надо локализовать происшествие разумно. Ради
Лезгинцева. Забегала? Забегала. Здесь все на виду, как
мухи на блюде. Не отнекивайтесь. Сыграйте полную на-
ивность этакого безупречного мужа и отца континенталь-
ного семейства^ Ее тоже следует предупредить. И не
медлить. Если другие нашепчут, спектакль не поможет.
— Послушайте, товарищ Белугин,— резко остановил
его Ушаков,— у нас с вами, на мой взгляд, сложились
неверные отношения...— Он помолчал, выпил воды, сма-
хнул со стола проклятый шарик.— Я приехал сюда не
как жуир, а ради дела. Я не хочу, не желаю вникать в
семейные дрязги. И тем более становиться одним из
персонажей того самого спектакля, о котором вы гово-
рите. На кой черт вы потащили меня к Лезгинцеву, во-
влекли в заколдованный круг! Кому это нужно?..
— Дмитрий Ильич, прошу извинить,— Белугин умо-
ляюще сложил руки на груди.— Разве я вас в чем-то
упрекаю или подозреваю? Я хочу предвосхитить сплет-
ни, найти разумный выход...
— Откуда выход? — Ушаков пристукнул кулаком по
столу.— Зашла? Зашла. Что из этого? Почему сразу
скабрезные выводы? Если хотите, следственные подроб-
ности...
Белугин покорно выслушал сбивчивый рассказ, со-
гласно кивая головой, как бы утверждая вполне при-
емлемую версию для заметания следов.
Пришлось рассказать о северном сиянии, об офице-
рах, о Васильке Акулове, о сравнениях со льном и
шелком. Подробности окончательно убедили многоопыт-
ного Белугина в том, что у журналиста и в самом деле
рыльце в пушку. К тому же мимо его проницательного
взгляда не прошла початая бутылка в гостинице, вино-
ватая запальчивость, да и «молодушку» нельзя было
сбросить со счета.
Ш
— Понятно,— выслушав все до конца, сказал Белу-
гин.— Если бы вот так объяснить мужу, исчерпано. Но
мужья не идут на откровенность по вполне понятным
причинам. Они следят, подозревают, мучаются, самоед-
ствуют... Чего вам объяснять, сами знаете. Офицеры
видели вас вдвоем, кто-то заметил, как она нырнула в
подъезд, пошли шушукаться. Притом Танечка не просто
домохозяйка с авоськой, а львица... Нам надо решить...
Вы чем-то недовольны?
— Недоволен! — Ушаков взъерошил себе волосы,
брезгливо покрутил носом.— Не могу выносить вот эти
запахи покрывателя.
— Покровителя?
— Нет, покрывателя! — зло повторил Ушаков. —
Меня не нужно покрывать. Дурно выглядит вся ваша
тактика...
Белугин замкнулся, хмуро выслушал все упреки. Ему
не хотелось ссориться и обострять отношения. Поэтому
он отбросил фривольный тон и объяснился начистоту:
— Более или менее понятно, Дмитрий Ильич! Мы
обязаны обеспечить политическое и моральное здоровье
команды. Самый незначительный нюанс может рас-
строить слаженную гамму. На корабль нельзя нести не
только дрязг или конфликтов, а и самых мизерных зем-
ных недоговоренностей. Учтите, я целиком на вашей сто-
роне и в случае необходимости буду за вас...
— Не слишком ли глубоко затрагиваете личную
сферу? — спросил Дмитрий Ильич, не поддаваясь его
откровенным признаниям.— Не подумали ли вы, что
личные взаимоотношения лежат вне ваших обязанно-
стей?
— Почему вне? — Белугин сидел нахохлившись, упер-
шись локтями в стол и зажав щеки руками.— Пушкина
застрелили — вне? Лермонтова —тоже вне?
— Куда вы махнули!
— Поройтесь в памяти, найдете ближе примеры.—
Белугин отнял руки, произнес убежденно, помахивая
указательным пальцем: — В наших условиях невозмож-
но отделить семью от службы. Живем на пятачках. Я
занялся вашим пустяком, а впереди у меня, да и у Ку-
приянова, у Голояда, не такая головная боль. Приезжает
Ваганов.
— Кто-кто? — переспросил Ушаков.
— Ваганов. Кирилл Модестович. Разве не слыхали
о таком?
112
— Не слыхал.
— Инженер. Этакий Паратов. Помните, у Островско-
го? Ваганов ведет электромеханическую группу. Специ-
алист — поискать! Ученье прошло для него не зря. И
практик.' Мужчина —загляденье! Мы с вами перед
ним — грибы, прошу извинить за откровенность. А мы,
без хвастовства, не из последнего десятка.
— При чем же этот самый... Паратов?
— Идеал Танечки. Вот при чем. Тает перед ним, как
айсберг у тропиков. Если появится Ваганов, вам делать
нечего. Лезгинцев полностью переключится на него.—
Белугин не скрывал мрачных предчувствий: — Этот чи-
чисбей однажды чуть не поломал нам задачу. Если Юрий
заведется, как и всегда с пол-оборота, всего жди.
7
Утром на следующий день к пирсу Юганги подошел
катер. Военные направились в штаб, гражданские — в
гостиницу, наполнив ее шумом и запахами намокшей ме-
ховой одежды.
Мужчина в оленьей парке, похожий манерами на
администратора филармонии, занимался перекличкой,
подходя к дверям номеров или отыскивая нужного ему
человека в коридоре. Каждому он что-либо говорил, по-
ходя — распределял задания.
Никто не обращал внимания на Дмитрия Ильича,
все были заняты своим. Выйдя за сапожной щеткой в
коридор, Дмитрий Ильич столкнулся с налетевшим на
него высоким, явно близоруким блондином, зажимавшим
в кулаке розовую бумажку пепифакса. «Простите,—
блондин был подкупающе вежлив,— я не ошибся, здесь
туалет?» — и попытался пройти в комнату Дмитрия
Ильича, оттерев его костлявым плечом.
Романтическая атмосфера космической отрешенности
от внешнего мира была нарушена. Ворвалась деловая,
не склонная преувеличивать публика. Нормальные ко-
мандированные ребята, им все равно — Юганга или
Асуан, Джакарта или Гавана, они были полноценными
специалистами нового века. Из люкса вылез гигант в
немецких подтяжках, прокричал: «Соотечественники,
какое здесь напряжение? Меня чуть не убило!» Ему
ответили: «Проверь шнур, балда, и вытри пот на висках.
Напряжение периферийное, двести двадцать!»
На единственном телефоне надежно повис админист-
113
ратор, безуспешно пытавшийся получить через «справоч-
ный дежурный» нужные ему номера телефонов.
Квадратный крепыш с боксерским загривком, стри-
женный под ежика, направлялся в умывальник с клей-
меным вафельным полотенцем на плече.
— Ты куда попал, милай? — язвительно спросил он.—
Здесь шифр. Проси какого-нибудь «Моржа» или «Нер-
пу». Ты что, из «Националя» звонишь?
— Ладно, сам догадался, остряк-самоучка! — Оленья
доха сброшена на пол.
Вскоре постояльцы разбежались. «Молодушка» ме-
ла коридор. Из-под голика летели бумажки, окурки,
слышались ругательства.
— Грязный Большой земля,— жаловалась она Уша-
кову.— Урна плевать есть. Почему на пол нужно? Гряз-
ный Большой земля. Еще целовать лезет. Обнимать ле-
зет... Кто там? Иди сам. Швецар нету!
В распахнутую с тугой пружиной дверь вошел
адъютант Максимова.
— К вам Павел Иванович,— предупредил он, радуш-
но поздоровавшись с Ушаковым.— Ну и погодка! На низ-
ких минусах держит. Нет, нет, вы не спускайтесь, Дмит-
рий Ильич.
Через несколько минут появился Максимов — спокой-
ный, неторопливый и какой-то верный, как благодарно
подумал о нем Дмитрий Ильич. Улыбаясь своими широ-
кими губами и светлыми глазами, он прошел навстречу
Ушакову, снял кожаные на меху перчатки, поздоровался
с ним, задержав его руку в своих мягких, теплых ладонях.
— Выгадал небольшое окошко, решил навестить.—Мак-
симов прошел следом за Ушаковым в его комнатку, огля-
делся, легонько встряхнул шапкой, сбивая остатки снега.
— Раздевайтесь, Павел Иванович,— Ушаков не скры-
вал своего расположения к гостю,— давайте-ка я вам по-
могу.
Максимов легонько отстранил локтем Дмитрия
Ильича, сам снял шинель, присев, поправил пышные ру-
сые волосы.
— Вчера соблазнился, помыл пресной водой, рассы-
паются. Хорошо устроили вас?
— Хорошо.
— Два года назад о такой комнате многие мечтали.
А теперь выросли. Мы позволили роскошь: всем семейным
офицерам — отдельные квартиры. Юганге завидуют даже
в «столице» флота.
114
—t Я был у Лезгинцевых,— сказал Дмитрий Ильич.—
Ночевал у них. Такую квартирку, как у них, я в Москве
ждал пятнадцать лет.
Максимов будто случайными, наводящими вопросами
заставил рассказать о Лезгинцевых.
— Вас Белугин свел? Они старые знакомые. Вместе
на Балтике служили. Кстати, вам не слишком надоедает
Белугин? Он беспокойный работник. Только старается
иногда не там, где надо. Выслушав одобрение Белугину,
добавил:
— Как думаете о нем, так и думайте. Вы добрый к на-
шим кадрам.
— Помилуйте, Павел Иванович, я ни на кого не жа-
луюсь. Мне прекрасно. Любовался северным сиянием...—
Дмитрий Ильич замялся, вспомнив вчерашнее.— Картина
феерическая, только жуткая...
Максимов слушал, постукивал пальцами по машинке,
поправил съехавшую накладку, посадил ее на шипы, про-
верил еще раз.
— Дмитрий Ильич, вы нас извините. Схлынет, зай-
мутся вами. С Волошиным вас познакомят. Белугин не
сумел ответить мне на несколько меркантильных вопро-
сов...
— Пожалуйста.
— Вы домашних обеспечили?
— Немного...— голос споткнулся,— оставил доверен-
ность на зарплату и на гонорар...
— Гонорар как слово звучит весомо... а сумма?
— Чепуха. Пару статеек давал в АПН, фитюльку в
«Советский воин». В «Огоньке» лежит очерк, третий ме-
сяц лежит...
— У-гу.— Максимов покивал головой, пропустил
сквозь губы вздох.— Закончили?
- Да.
— Я звонил в Москву, Дмитрий Ильич. Главком дал
согласие. На всю командировку принимаем вас на свой
бюджет. Призываем. Звание у вас, если не ошибаюсь...
— Капитан третьего ранга.
— Запаса,— уточнил Максимов.— Берем, стало быть,
вас из запаса. Зарплата, надбавки, все, что положено.
Если хотите, может по доверенности получать ваша
семья. Если обойдутся — по возвращении. Формальности
утрясем без вас.
— Спасибо. Не знаю, как мне одеться.
115
— Одеться? Белугин не позаботился? Обмундирова-
ние получите. Свою одежду придется оставить здесь. Вы
бреетесь безопасной? Нужно привыкать электрической.—
Максимов дружески попрощался.— Письма подготовьте.
Я захвачу, как и обещал... Мне очень хотелось бы, чтобы
вы отдохнули душой. Что-то у вас по-прежнему грустные
глаза?.. Понравился вам Голояд?
Дмитрий Ильич догадался, что вопрос задан не из
любопытства, и потому постарался ответить, почему по-
нравился ему начальник политотдела, что привлекало
в нем.
Возможно, адмирал сталкивался с разными мнениями
и ему хотелось еще раз проверить, уточнить. Голояда
прочили на повышение. К тому же Максимов перед захо-
дом сюда побывал в политотделе и, судя по некоторым
намекам адмирала, информирован о разговоре с Голоя-
дом.
После ухода Максимова стало грустно и пусто.
Администратор теперь обратил внимание на Дмитрия
Ильича, допил остаток водки, похрустел леденцами. Он
обнаружил поразительную осведомленность о многих де-
лах, хотя и пробыл здесь «всего ничего».
— Какие могут быть секреты!—воскликнул он.—
Здесь все на виду! Слыхали уже и про вас. Зря вы лезете
в эту посудину. Кому-то по приказу, по присяге, а вам-то
чего искушать злодейку-судьбу? — И он рассказал не-
сколько случаев, возможно и придуманных молвой, отче-
го у робкого человека зацарапали бы кошки на душе.
8
Татьяна Федоровна оказалась верна своему слову.
«Молодушка» грубовато вызвала к телефону и, усев-
шись возле него, не отошла, пока разговор не был окон-
чен. Как ни отнекивался Дмитрий Ильич, пришлось
согласиться, и не только потому, что у Лезгинцевых будут
сегодня «интересные люди». В конце концов деваться не-
куда. Тратить вечер с Белугиным и вовсе ни к чему.
До назначенного часа оставалось немного времени.
Следовало бы- отутюжить брюки, да и пиджак нуждался
в освежении. Белая рубашка, старательно выглаженная
женой, измялась. Вернувшись из гладильни вспотевший,
Дмитрий Ильич застал у себя Белугина, которому уже
все было известно.
— Банкет затеян ради Ваганова, как я и предугады-
116
вал. Приглашены только именитые. Возможно, будет сде-
лано исключение для штурмана Стучко-Стучковского.
Ни Волошина, ни Гневушева, ни Куприянова не будет.
Паратов и адмиралы.
Белугин был явно расстроен, и раздражение против
Лезгинцевых выразилось в ядовитом наборе колких за-
мечаний, где в первую очередь доставалось «дамочке».
— Пойдемте запросто,— предложил Дмитрий Иль-
ич,— вы же друзья.
— Святой вы человек. Дваные ужины есть званые
ужины. Я не какой-то там... марципан. Вот когда там
драка начнется, Белугины — как пожарная команда или
народная дружина. Кстати, к чему вы расфуфыривае-
тесь? Могу вторично подтвердить, на заглавную роль при-
глашен Ваганов, а вы все — статисты, заполнение пусто-
ты...
— На мой взгляд, просто чашка чаю,— пробовал воз-
разить Дмитрий Ильич,— общение сослуживцев.
Белугин категорически восстал против такого упро-
щенчества.
— Не вздумайте прославлять в печати эту самую
пресловутую чашку чаю. Закадычных отношений между
адмиралами и офицерами не существует. Чтобы к коман-
диру боевой части вот так, запросто, пожаловали адми-
ралы, извините, наивный вы человек. Командир соедине-
ния и то в редчайших случаях пригласит к себе подчинен-
ного. Ему кажется, что если подчиненный с ним выпил
рюмку водки, то он не имеет права вздернуть его на
рею...— Белугин возмущался искренне. Выяснилось, что
и сам он не сядет за стол с лейтенантами и не введет их в
дом, если только не будет особой на то причины — дочки
на выданье.
В заключение своего страстного монолога он попросил
не отказать в глотке спиртного, чтобы навести глянец на
натруженные голосовые связки.
— Не отнекивайтесь. Я слышал, как булькало в чемо-
дане, когда вы разыскивали галстук.
— Нюх у вас действительно кавалергардский.— Уша-
ков вытащил плоскую стеклянную флягу, нарезал лимон,
потребовал чайник.— Пойдемте к Лезгинцевым, товарищ
Белугин,— вновь предложил Дмитрий Ильич.
— Во-первых, я давно хотел попросить вас иногда и
меня называть по имени и отчеству. Меня величают Фе-
дор Федорович, Легко запоминаемые координаты.— Бе-
лугин морщился от лимона, выуженного им из чайной
117
чашки.— Во-вторых, понимаю без намеков: ваше время
на исходе. Я провожу вас до аптеки и дальше ни-ни...
Коробку шоколада советую спрятать. Юрий поймет по-
своему. А дамочку не удивишь...
Они вышли на улицу и зашагали вдоль нее, придер-
живая друг друга на обледенелых тропках. Мороз не
позволял разговаривать — Белугин по-прежнему опасал-
ся за свои ненадежные бронхи. Впереди не предвиделось
ничего приятного, особенно после наговоров Федора Федо-
ровича: его именно так старался называть теперь мыс-
ленно Ушаков, чтобы привыкнуть.
Белугин дальше аптеки не пошел. Распрощавшись,
продолжал стоять на виду освещенного зеркального
окна в унылой позе, с опущенными плечами и поднятым
воротником. Дмитрию Ильичу жалко было этого челове-
ка. Впереди у него «ничего не маячило», как он сам выра-
жался. Это не Куприянов и не Голояд. Те двигались,
поднимались, этот постепенно спускался. Досадно
было, почему Лезгинцевы не пригласили его. В коварные
расчеты Танечки не верилось. Вполне вероятно, что она
хотела освежить общество и не соблаговолила позвонить
к старому другу. С тайными угрызениями совести Уша-
ков поднялся на третий этаж, позвонил и, не дожидаясь,
пока ему откроют дверь, снял шапку и причесался.
— Послушайте, Дмитрий Ильич,— воскликнула Танеч-
ка,— вы превратились в ледышку! Немедленно грейтесь.
Чем? Не знаете? Хотите чистый спирт? Если не умеете
неразбавленный, лучше водка.
— Безусловно, милейшая Татьяна Федоровна, послед-
няя лучше действует на мужской организм,— подтвердил
пожилой контр-адмирал, приветливо встретивший Уша-
кова.
— Пальто бросайте сюда!—приказывала Танечка/—
Перестаньте мучить свои волосы. Вам еще рано следить
за шевелюрой. С адмиралом знакомьтесь! Наш друг, Лев
Михайлович Топорков, гидрограф...
— Ветеран. Окаменелость. Один из бивней мамон-
та.— Адмирал приятельски подвел гостя к буфету и вы-
пил с ним по самой простецкой стопке «столичной», за-
кусив подмороженной морошкой.
Адмирал оказался милейшим человеком, ныне редкой
формации старых ленинградских интеллигентов, с нето-
ропливой обстоятельной речью, лишенной современных
вульгаризмов, с предупредительными манерами, привет-
118
даивой улыбкой, с седыми, коротко подстриженными уси-
ками.н sin.
Танечка на минуту забежала из кухни, выкурила си-
гарету, заочно побранила гостей за опоздание. Досталось
и мужу.
— У нас сегодня просто пельмени. Будет Стучко-
Стучковский, над ним шефствует Лев Михайлович. Обе-
щал адмирал Бударин. Я пригласила еще одного това-
рища...
— Ваганова? — догадался Лев Михайлович.
— Хотя бы и Ваганова!—Вызывающе спросила: —
А что?
— Бог мой, ничего, ничего, Татьяна Федоровна,—
шутливо взмолился адмирал.
— Мне приятней, если вы будете меня называть про-
сто Танечкой,— кокетливо попросила она и позволила
ему перецеловать свои пальцы. После рюмочки все вы-
глядело вполне приемлемо, и адмирал проводил хозяйку
умильным взглядом, подернутым, банально выражаясь,
дымкой давних воспоминаний.
— Немного неудобно, Лев Михайлович.— Ушаков
присел на предложенное ему место на диване за малень-
ким столиком с разложенными на нем курительными при-
надлежностями.— Находясь среди военных, я явился к
сроку, но мы, как видите, исключение...
— Не вам неудобно, а военным,— прямолинейно воз-
разил адмирал.— Причины задержки найдутся, пожмем
плечами... Лишь бы в боевой не замешкались...— Он по-
просил Дмитрия Ильича проинформировать о при-
чинах, заставивших его покинуть белокаменную, отнес-
ся сочувственно к его намерениям: — Правильно посту-
паете! Заманчиво! Сбросить бы мне хотя бы пятнадцать,
сам бы отправился. Подойдет сюда вице-адмирал Буда-
рин, ему под шестьдесят подкатило, а ходил на атомных.
Молодец! Подумать только, вся история на моих глазах!
От тральщика до атомной подлодки, от пушчонки до
ядерной ракеты!—Топорков продолжал рассказывать,
почувствовав внимание собеседника.— Мы начинали,
когда сосны стояли стеной. Вырубили их во время войны.
Строители берут природный лес вчистую, под пилу. Та-
кая же судьба постигла Исландию. Приходилось бывать?
Тем более. Абсолютно безлесный остров, если не прини-
мать во внимание кусочек на севере, у Акурери.— Адми-
рал подвинулся ближе, взял коробку спичек.— Флот на-
чинался с трех эсминцев,-— вынул три спички, выложил в
119
ряд,— трех эскаэров, двух-трех тральщиков,— еще спич-
ки,— тогда Балтийскому завидовали, а теперь в сравне-
нии с нашим... хотя не будем обижать ветерана. С Балт-
флота пошли основные кадры, а с ними — знания, опыт.
Балтфлот... Он вынянчил Северный. Теперь Северный
флот — чудо! И все на протяжении жизни одного поколе-
ния. Я-то, начинавший, еще продолжаю служить, в кук-
лы не играю, стариком меня еще никто не обзывал.
Создать такой разносторонний мощный конгломерат с
самыми новейшими кораблями могла только власть,
концентрирующая все национальные средства, опыт,
производственные силы. Я не упоминаю другие флоты,
просто я их знаю меньше. Тихоокеанцы, пожалуй, нам не
уступят. У них и театр пошире, и глубины поближе. Хотя
этот разговор для другого места...
Хозяйка куда-то звонила, нервничала, пробегая мимо,
деланно улыбалась, предлагала еще выпить.
— Нет, нет, ни единой капли, Танечка!—категориче-
ски отказался адмирал.— У нас и так по любому пово-
ду — к графину.— Он ввернул несколько случаев пагуб-
ной привычки, похвалил высокое начальство за нетерпи-
мость к «зеленому змию», вернулся к прошлым годам,
назвал имена адмиралов Душенова и Головко.
— Они по праву вошли в число лучших наших флото-
водцев, каждый по-своему. Мы нередко скромничаем,
мельчим крупнейших, забываем их большие дела, пом-
ним маленькие неудачи. История должна быть основана
на сопоставлении и оценке фактов, а не отдельных сим-
патий или антипатий. Страсть хороша, но беспристрастие
лучше.
Ушаков повернул мысли адмирала к сегодняшнему,
попросил его рассказать о нынешней молодежи. Как
у них «с порохом и пороховницами»?
Обычно старички брюзжат, так повелось издавна.
Дмитрий Ильич не ждал ничего нового в оценках и зара-
нее смирился с мыслью выслушать серию назидательных
сентенций и упреков. Оказывается, Топорков принадле-
жал к другой категории и, не задумываясь, назвал ны-
нешнюю флотскую молодежь отличной.
Он и сам будто помолодел, глаза заблестели, и появи-
лись в них задорные огоньки. Короткие усики с неболь-
шой сединкой и несколько ниже подстриженные, чем
обычно носят, виски придавали ему какой-то староофи-
церский вид. Такие лица можно было встретить на «Варя-
120
ге», «Петропавловске», даже на императорской яхте
«Штандарт».
— Плохое отсеивается естественным путем,— продол-
жил он,— Северный флот, вследствие своих исключитель-
ных суровых условий, не ассимилирует инородные тела,
выбрасывает их, как шлак при плавке. Верно я вас по-
нял: вы имеете в виду не технику — ее обязаны знать и
хорошие люди, и негодяи,— а духовные качества? Могу
думать, на триста — пятьсот офицеров попадается один
неудачный. Убежден — оптимальная цифра. В граждан-
ском быту она несколько выше.
— Есть бегство с флота?
— Не бегство, а поползновения к нему. О прямых де-
зертирствах не может быть и речи. Приедет, поглядит,
дрогнет. Обстановка-то суровая. От неполноценных осво-
бождаются, им здесь делать нечего, следовательно, нече-
го им и под ногами крутиться. Правда, офицер государ-
ству дорого стоит, тем более современный специалист.
Других перевоспитывают, перетирают на жерновах, му-
ка получается, даже зачастую первого сорта. Есть у
меня примеры... Если взять подводный флот, там офи-
церский состав непрерывно обновляется. Круговорот при-
мерно десяток лет. Субмарина как бы омывается свежей,
нормально пульсирующей кровью. И рост идет быстрей.
Причина? Много кораблей входит в строй. На подлодке
более надежная проверка качеств, особенно на супер-
лодках. Туда тяга большая. Техника прогрессивная. Ска-
жу без стеснения — завидую вам. Вы будете видеть все
свежим глазом, в первооснове, и не забивайте голову
техникой, все равно в ней запутаетесь. А люди, это всег-
да интересно. Замечал я, как мужают ребятки на подвод-
ных лодках. Прежде всего оттуда выходят подлинные эн-
тузиасты, причем высокообразованные, вытряхнувшие из
себя все вредные примеси, увидевшие грани жизни и
смерти. Такую молодежь, как и старых воробьев, на мя-
кине не проведешь.
Танечка продолжала нервничать. Завела пластинку
с невероятным шейком, потанцевала в одиночку, вызвав
глубокое неодобрение контр-адмирала.
— Не знаю, как вы, а мне подобные танцы претят,—
шепнул он Дмитрию Ильичу,— ничего приятного. В ка-
ких-то дебрях негры, кажется, возбуждаются подобным
образом. Только нельзя обвинять негров. У них танец ри-
туален.
— У меня дочка танцует,— признался Дмитрий Иль-
121
ич,— за кнутик возьмешься, сразу превращаешься, в ее
понятии, в ретрограда. В школах преподают.
— Вот этого не пойму.— Лев Михайлович развел ру-
ками.— Возможно, как физкультуру? Зарядка, конечно,
активная. Если бы раньше сочинили шейки и роки, как
их именуют, может быть, мои сцепления были бы надеж-
ней,— и похрустел костями.— Кажется, идут запоз-
давшие?
На лестнице послышались мужские голоса, щелчок
замка. В прихожую ввалилась, по-видимому, целая
гурьба.
Топорков прислушался.
— Мой подопечный, штурман Стучко-Стучковский,
сам хозяин, Ваганов и, кажется, Бударин. Это возле Ва-
ганова защебетала Танечка. Слышите, даже голос из-
менился. О, женщины, женщины! Ваганов — крупный
специалист по реакторам. Дело свое знает, но по совме-
стительству— ужасный сердцеед. По-моему, выработал
спортивный интерес к этому виду соревнований... Да вот
и он...
Войдя первым и заметив адмирала, Ваганов шагнул
к нему с улыбкой.
— Милейший адмирал! Рад до бесконечности.— Он
старался заглянуть в глаза привставшему адмиралу и с
таким же радушием обратился к Ушакову: — Наслышан
о вас. Жаль, мы не подлежим оглашению, я бы вам та-
ких сюжетов подкинул! Все бы от зависти померли.
— Прежде всего—ваши противники? — съязвил То-
порков.
— Нет, моих противников так легко не осилить. Я
имею в виду коллег Ушакова.— Ваганов налил себе вод-
ки.— Вы думаете, только среди нас вспыхивают сраже-
ния? Творческая среда также находится в состоянии веч-
ного брожения. Ваше здоровье, Танечка! — Он запроки-
нул голову, выпил залпом, крякнул нарочито.
Судя по всему, ему приходилось бывать здесь, и вел
он себя нагловато, по-свойски.
— Разрешите представиться, некто Бударин.— В две-
рях стоял с полушутливым поклоном, руки по швам, мо-
ложавый вице-адмирал с колодкой орденских планок ши-
риной с добрую ладонь.
Поклонившись, Бударин прошел к дивану, устроился
возле валика и продолжал наблюдать, не вступая в бе-
седу. На его несколько помятом лице бродила усмешечка,
перекатываясь из одного уголка рта к другому. Возраст
122
его можно было угадать только по отяжелевшему подбо-
родку, по складкам возле ушей и на шее и вяловатости
его тонких губ.
К вице-адмиралу Бударину относились по-разному.
Никто не отрицал его значительных заслуг, в частности,
по первым рекордам автономных походов советских под-
водных лодок. Бударин с годами внешне оставался та-
ким же энергичным, веселым человеком с привкусом мо-
ряцкой грубоватости. Одних это шокировало, других, не
умевших распознавать подлинного демократизма, устраи-
вало. Такой, по их мнению, мог быть ближе к матросу.
Не всегда это оправдывалось. Матросы современного
флота умеют ценить деликатность и утонченность своих
командиров. Соленая, плоская шутка или откровенный
матюк отнюдь не сближают. В войну Бударин командо-
вал крупными соединениями, умело высаживал дерзкие
десанты, участвовал в освобождении придунайских стран
Европы, заслужил звание Героя.
Когда Ваганов учтиво преподнес ему водки, выпил, от
закуски отказался:
— Разрешаю столь бесцеремонно исключительно из-
за крепчайшей наружной температуры. Сорок здесь —
сорок там.
— Пожалуйста, никаких церемоний, Семен Про-
кофьевич!— Танечка разлила еще, предложила Ушакову
и Стучко-Стучковскому: -— Прошу немедленно уравно-
весить наружную и внутреннюю температуру! — Она вы-
пила, постучала краешком рюмки по ногтю большого
пальца. — Ни одной капельки!
— Браво, Татьяна Федоровна! — Ваганов похлопал
в ладоши, обратился к Ушакову: — Не правда ли, как
она мила! В ее присутствии чувствуешь себя комсомоль-
цем. Годы так и улетают с твоих плеч!
— Какие там у вас годы, — сказал Бударин, — не
хвастались бы!
— Как какие? Пятьдесят стукнуло.
— Пятьдесят?— Бударин передернул плечами, усмех-
нулся: — Не поверил бы. Видно, в роду все такие.
— Мой род идет не то от греков, не то от немцев. Бис-
марки и Одиссеи! — Ваганов смаковал крупные масли-
ны: — Отборные. В соламуре. Фирма Данекс, Афины.
Угадал, Лезгинцев?
— Не знаю,— глухо ответил Лезгинцев, присевший
возле Топоркова с усталым, безучастным видом.
— Надо знать! Скажите Гневушеву, чтобы обязатель-
123
но прихватил дюжины две банок Данекса. Отличнейшие
маслины. Пушкин о них писал в Одессе. Запомнили, Лез-
гинцев? Данекс, Афины!
Лезгинцев угрюмо промолчал, повертел в руках сига-
ру и передал Бударину, закурившему ее с особым шиком.
— Насчет маслин вношу поправку, товарищ Вага-
нов,— сказал он, выпуская первый клубочек дыма.—
Сколько ни плавал на подводных лодках, в глаза не ви-
дел ни одной маслины. Нет в штате маслин, товарищ
Ваганов. И Гневушев бессилен, как бы вы ни хвалили
свой греческий товар.
Лезгинцев благодарно глянул на Бударина, сказал:
— И я за всю свою службу маслин не ел.
— Кирилл Модестович, мы так рады,— постаралась
смягчить Танечка,— Гневушев обязательно захватит
именно таких маслин. Они чудесные. Как масло.— Съела
одну.— Юра, займи гостей, не сиди истуканом. Мне нуж-
но... Понимаешь? Я хозяйка. У меня нет вестовых.
Ваганов остался доволен вниманием хозяйки. Его
восточные глаза блестели, седина на висках красиво от-
теняла темную кожу. Полные губы были полураскрыты,
обнажали правильный и плотный ряд белых зубов, ко-
торыми он, по-видимому, гордился. Могучий его торс об-
тянула замшевая куртка. Принявшись рассказывать о
каком-то иностранном ракетном катере, он продемонст-
рировал скорость его хода на «молнии» своей куртки:
— Мчится, подлец! Ракетоноситель с -ракетными дви-
гателями. Штучки придумали, я вам скажу. И все пото-
му — не нужно бегать, доказывать, утверждать. Если —
да, значит, да! А то я пришел в одно высокое учрежде-
ние, аллах иль аллах! Гляжу, на калориферах папки с
неподписанными бумагами, проектами. На очереди... Ал-
лах иль аллах!
— Загибает,— недружелюбно бормотнул соседу Стуч-
ко-Стучковский, — такой выдавит любую подпись. На-
жмет коленкой на диафрагму — не пикнешь... Не люблю
я этой дурацкой манеры обязательно капать на нашу
организацию. Под водой мы лучше их плаваем. В кос-
мосе и в атмосфере — не хуже. Недра лучше. Где у них
Тюмень или якутские алмазы? Есть у нас этакая холоп-
ская привычка барина бранить... — Стучко-Стучков-
ский разгорячился, обратился к Ушакову: — От рабов
сохранилось. От крепостничества или от нашей расей-
ской привередливости. Вот он взял маслину — и ну ее
прославлять. Противно. Я эти маслины в рот не возьму.
124
Меня в концлагере их жрать не заставишь. Ракетоно-
ситель. Как молния. Да наши ракетные катера лучше
любых! А какие эскаэры!..
— Вы ближе, ближе присмотритесь к Стучке, — по-
советовал Топорков, — один из моих любимцев.
Ваганов снова завладел вниманием присутствующих.
Он хвалился на пари разорвать колоду карт на восемь
частей.
— Был до него один великосветский шалопай, вели-
кий князь Михаил Александрович, тот на шестнадцать
частей рвал колоду, — сказал Топорков. — Только у
этого других дел по горло.
Дмитрий Ильич, заметив, как волновался этот сдер-
жанный человек — у него пальцы подрагивали и речь
спотыкалась, — сказал:
— Не судите его слишком строго, Лев Михайлович.
Все наигранно. Да и ныне модно стало...
— Что модно?— гневно перебил его адмирал.— Вы
тоже за безапелляционный нигилизм? Простите, само-
едством заниматься не намерены-с! — он завершил ре-
шительным взмахом руки.
— Яс вами полностью согласен, Лев Михайлович,—
переждав несколько секунд, сказал Дмитрий Ильич,—
и мне приятно...
— Ну что ж, слава богу, что вас не расшатали,—
суховато произнес адмирал.— А ежели накренитесь, на
нас не надейтесь. Мы не в силах каждое дерево под-
креплять этими, как их садовники называют, чатамами?
Стучко-Стучковский неодобрительно взглянул на
Ушакова, обратился к погрустневшему адмиралу и за-
теял с ним учтивый профессиональный разговор, судя по
всему, с единственной целью — вернуть своему настав-
нику доброе расположение духа.
Общей беседы не складывалось. Вице-адмирал по-
малкивал, сидел в уголке, сцепив пальцы и изучающе
поглядывая то на хозяина дома, будто застывшего в низ-
ком кресле, то на оживленно разговаривавших Танечку
и Ваганова. Лезгинцев следил за ними, за каждым же-
стом, ловил долетавшие до него слова, и, стоило Вага-
нову наклониться к своей собеседнице, что-то шепнуть,
Лезгинцев вспыхнул, натянуто улыбнулся и усилием во-
ли сдержал себя.
— М-да-а,— промычал Бударин, поглядывая на ча-
сы. — Татьяна Федоровна, разрешите вас спросить, не
забыли ли вы о нашем существовании?..— Выразитель-
125
ный взгляд его глаз остановился на накрытом столе.—
Не знаю, как у остальных, а у меня разыгрывается ап-
петит.
Татьяна Федоровна вскочила, захлопала в ладошки,
пригласила к столу. Ваганова она усадила рядом с со-
бой. Лезгинцев все больше мрачнел.
Стучко-Стучковский, присевший рядом с Ушаковым,
буркнул:
— На мой периферийный разум, Танюшкины заба-
вы могут обойтись дорого. Чувствуете, как она заводит
муженька?
У штурмана могучие, будто литые, кисти волосатых
рук, на запястье японский браслет, якобы поглощающий
избытки магнитных токов, шея борца, плечи — двум бы
хватило. На тужурке значок военно-морского вуза, план-
ки двух орденов, значок дальних походов. «Хороший
механик и штурман — успех обеспечен», — нередко го-
ворят командиры подлодок.
От этого человека в большей мере будет зависеть и
его, Дмитрия Ильича, жизнь. Невольно он присматри-
вался и приценивался к людям. Какой бы ни был Бе-
лугин, с ним не плавать, а вот со Стучковским, с Лез-
гинцевым придется побыть бок о бок.
У Стучко-Стучковского грудной голос с хорошей дик-
цией. Он говорил не спеша, растягивая слова, как бы
следя за правильным их произношением. Едва уловимый
акцент и фамилия заставляли предполагать его нерус-
ское происхождение. Ушаков намекнул на это.
— Русский,— ответил Стучко-Стучковский,— возмож-
но, и не чистопородный. После воссоединения Прибал-
тийских республик мой отец служил на острове, в бере-
говой артиллерии. Я учился среди латышей. Потом мы
эвакуировались в Ленинград, оттуда на Урал. После
войны — опять в Ригу. У латышей бытует фамилия Стуч-
ка. Нередко меня принимали за своего. Если бы не чер-
новолосый, определенно был бы их...
Его имя — Илья Петрович. В училище и на первых
порах на корабле называли «дядя Эля-хитрован». Потом
постепенно отвыкли. Теперь вспоминают только старые
товарищи. Кличка прилипла случайно, еще в школе, ко-
гда приходилось хитрить со сверстниками. Латышским
языком он овладел безупречно. В училище его приняли
вне конкурса как отличника. Стучко Стучковский тепло
отзывался о своем училище и ни о чем больше не меч-
тал — только служить на подводном флоте.
126
— ...Если не вдаваться в детали и рассуждать кате-
гориями принципов, я верю больше всего подводным
кораблям с атомными двигателями. Неистощимый запас
горючего. Об этом мечтали не одни подводники. Была у
атомных лодок ахиллесова пята — плохо слышали и ви-
дели. Теперь прозрели. Специально оговариваюсь, что-
бы оптимисты-умники не зарубили штурманскую служ-
бу: для старца с сумой и то нужен поводырь... Арктиче-
ский бассейн перспективен не только для прогнозов по-
годы. Попробуй угадай в меня атомной бомбой, если я
спрячусь под лед. А для меня разводья, проще сказать,
лунка — уже пусковая площадка.
— Они тоже понимают? Соседи?
— Еще бы. Не кумекали бы, не лазили бы под лед.
И учтите, они не зря туда лезут. Не вздумайте их бол-
ванами называть. Они хорошие моряки, ребята отваж-
ные. У них целеустремленность, материально подкреп-
ленный фанатизм. Они выковали кадры полярников-под-
водников. Надо превзойти их. Мы стараемся. Иронизи-
ровать по поводу тех ребят и подсмеиваться над ними
неумно. При случае нам дорого обходятся такие штучки.
Мне думается, что их навигационная система отработа-
на неплохо, и они далеко продвинулись в безопасности
плавания подо льдами. Все ведь в силах современной
техники — и предохранить хрупкие антенны, и обезопа-
сить винты, и решить более надежный корпус... Я сидел
рядком с одним капитан-лейтенантом, замучил меня
проектами. Толково фантазировал. Ведь удалось ему кое-
кого убедить. У нас не всегда слышен голос снизу. Разве
уж завопишь караул...
— Но теперь вы сами себе противоречите,— сказал
Ушаков.
— Не понимаю. Объясните.
— Вы тоже перешли к упрекам, хотя не столь раз-
машисто, как Ваганов.
Стучко-Стучковский недовольно поморщился, собрал-
ся с мыслями. К их разговору прислушивался Топорков.
Его щеки посерели, обвисли. И все же, почувствовав не-
ловкое замешательство своего воспитанника, адмирал
пришел ему на помощь.
— Вы меня извините,— сказал он,— вмешиваться в
чужую беседу неприлично, но вам, Дмитрий Ильич, сле-
довало бы выяснить разницу между безапелляционным
нигилизмом и позитивной критикой. Прошу простить за
эти кудлатые иностранные слова, навязли в зубах, как
127
жвачка. Порой в самом деле свежий голос тускнеет и
гаснет в шуршании бумаг. Восторгаться иноземщинкой
не в моих правилах, но вот те самые кипы, поджида-
ющие подписи, каждого из нас угнетают... К сожалению,
бумаги не кричат караул... — Он скорбно улыбнулся, по-
теребил усики, покровительственно прикоснулся сухой
ладонью к руке Дмитрия Ильича и добавил: — Все мы
крайне заинтересованы в быстрейшем продвижении впе
ред, чтобы относиться к делу равнодушно. Обратите
внимание на... замшевого льва. Он из спортивного ин-
тереса подогревает страсти...
— Ну, ничего особенного,— возразил Ушаков, —
гость ухаживает, хозяйке приятно...
— Дальний гарнизон. Медвежий угол Все обострено
Здесь нет просто интрижек. Все перерастает в трагедии.
Мгновенно перерастает. Для невропсихологов у нас не-
паханое поле.
Тамады за столом не было. Тосты не произносились.
Гости истребили пельмени, расправились с семгой. Хо-
зяйка удалилась на кухню с Вагановым варить кофе по
какому-то особому восточному рецепту. Лезгинцев мучи-
тельно вслушивался в их голоса. Вскоре раскрасневшая-
ся Танечка внесла блюдо с лепешками, а следом за ней
с кофейником в руках шествовал Ваганов.
Выпив кофе, Ваганов подсел к пианино, взял несколь-
ко шумных аккордов, захлопнул крышку и потребовал
магнитофон:
— Юрий Петрович, разойдись наконец!
Ваганов сам наладил ленту, плечом отстранив Лез-
гинцева. С погасшей трубкой в зубах, с упавшим на пот-
ный лоб чубом, большой и какой-то просторный, он вы-
игрывал перед щуплым, съежившимся Лезгинцевым. От-
швырнув ролик с народными песнями, Ваганов отыскал
нужное ему, кивнул Танечке. Та зашевелила губами, как
бы вчитываясь в резкий, дисгармонический ритм, глаза-
ми поблагодарила Ваганова, приподняла руки, и ее бед-
ра пришли в движение, выразительное лицо отупело. Она
подпевала чужим, деревянным голосом, прищелкивала
пальцами. Лезгинцев с отвращением отвернулся.
— Кирилл Модестович, приглашайте!
— С удовольствием, Татьяна Федоровна.
Бударин поднялся, скрестил руки на груди, следил
за танцем.
— А ничего. Как сей танец называется?
128
— Рок-н-ролл, вероятно,— ответил "{опорков и неодо-
брительно пожал плечами.
— Шейк называется, шейк!— Танечка продолжала
танец.— Девочки называют его кис-кис. Юрочка, кис-
кис!
— Хватит, Татьяна! — зло оборвал ее муж.
— Нет, не хватит! Я хочу! Кис-кис, Кирюша!
Стучко-Стучковский мрачно сказал:
— Когда-нибудь все кончится плохо. Эту женщину
портят. Ваганову что? Нынче здесь, завтра там. А
Юрию — беда.
- Беда пришла гораздо позже.
В тот памятный для Ушакова вечер он возвращался
в гостиницу вместе с Вагановым, жившим по соседству.
Ваганов скулил, жаловался на непонимание его «ши-
рокой натуры и обнаженных жестов», называл оставлен-
ное общество кислым.
— Представьте себе, как на Запорожской Сечи, од-
ни мужики. Хотя бы кого-то пригласили для разнообра-
зия. У этого мохнатого штурмана очаровательная же-
нушка, латышка. Так нет же, взаперти!..— Ваганов гово-
рил доверительно, как бы распахивая душу, а вообще
ему было наплевать, перед кем он распахивается. Вы-
гонял из себя угар — и все. — Насчет Лезгинцева. В по-
добных семейных ситуациях всегда чувствуешь себя ду-
раком. На мой взгляд, Юрий Петрович недостаточно ин-
теллигентен. Если за моей женой ухаживают — пожа-
луйста! Говорят комплименты? Пожалуйста! Кроме гор-
дости что может в таких случаях испытывать интелли-
гентный мужчина? Юрий. Петрович отличный специалист.
А вот в подобных делах буквально профан. Как вы на-
ходите Танечку? — Ваганов хватил лишку и шел нетвер-
до. — Кажется, сюда, журналист, — тыкал он рукой в
темноту.— Ну и морозище! У меня даже губы застыва-
ют... Представьте себе, она назначила мне... Что? Моря-
ки свято чтят своих жен? Чепуха. Придумано. Все бабы
одинаковы, дорогой мой. Нет женщины, которую нельзя
уговорить. Все зависит лишь от субъекта. Каков субъект.
Уговаривающий... Здесь меня отпустите, большое спаси-
бо, видите, даже пост выставили. Совсем ни к чему. Сю-
да не пригласишь. Может быть, разрешите воспользо-
ваться вашим номером? Шучу, шучу. Вы, я вижу, пури-
танин.
5 А. Первенцев
129
9
i -ш
Рано поутру Ушаков направился к Куприянову в со-
единение.
Беседа с Куприяновым была продолжительной. Ее
можно изложить хотя бы в такой последовательности.
Кто-то из военных писал: война является в такой же
степени столкновением страстей, как и столкновением
сил. Поэтому ни один командующий не может стать
стратегом, если он сначала не изучит своих солдат. Про-
явление человеческих чувств вовсе не мешает управле-
нию войсками, напротив, оно облегчает руководство ими.
Первая атомная подводная лодка советского флота
была спущена на воду и должна была совершить первый
поход. Главнокомандующему военно-морским флотом
были понятны настроение команды, те самые нюансы
сомнений, естественных для психики человека, впервые
лицом к лицу встречающегося со зловещей силой рас-
щепленного ядра. А впереди были новые корабли, новые
экипажи. Век атомных корабельных двигателей по всем
техническим и моральным нормам значительно превос-
ходил век паровых двигателей, пришедших на смену
энергии ветра. За расщепленной материей стояла тень
Хиросимы и Нагасаки. Да, мы понимаем, энергия атома
дает силу винтам, но насколько это безопасно для мо-
его организма? Возможно, и кролик перед вивисекцией
накапливает сотни недоуменных вопросов.
И эру открыли главком и главный конструктор. Они
перерезали ленту, они стартовали в первом походе.
Подводный корабль, вернувшись из похода, ошвар-
товался у причалов одной из бухт Северного Ледовитого
океана.
Атомные лодки вошли в штатное расписание воору-
женных сил так же, как ракеты с ядерными боеголов-
ками.
Теперь нет места дурным слухам. Супертехника с ее
романтикой привлекала. Тщательно отобранные моло-
дые люди проходят специальную подготовку. Их обуча-
ют теории, и практически они все отрабатывают на тре-
нажерах. Каждый с автоматической точностью осваива-
ет свои обязанности, овладевает смежной квалификаци-
ей, чтобы суметь заменить товарища.
Изыскиваются самые сложные положения, поломки,
неисправности, выходы из строя систем и механизмов,
общие или частичные, средств связи, автоматики. Людей
130
обучают бороться с пожаром в естественном положе-
нии, имитируя удушливый дым, огонь, приучают к мас-
кам. В отсеки врывается вода при том же забортном
давлении, какое будет на глубине, и ребята, захлебы-
ваясь и коченея, заделывают пробоины, исправляют по-
вреждения.
Матрос и офицер держат равный экзамен психиче-
ской и физической выносливости. У людей воспитывает-
ся сметка, молниеносная реакция, бесстрашие, логика
поведения в самых крутых положениях, вера в благопо-
лучный исход, если выполнишь правила. Для посторон-
него наблюдателя служба подводника покажется кош-
марной. Молодые люди привыкают, сплачиваются кол-
лективы, воспитываются прекрасные навыки, качества
характера.
Команда участвует в доводке корабля на верфях, не
подменяя рабочих или инженеров. Последний, монтаж-
ный этап проходит у нее на глазах,, при ее участии. Каж-
дая гайка, как говорится, прощупывается.
Швартовые и ходовые испытания проводятся с коман-
дой на борту. Трудно найти лучших беспристрастных су-
дей. Формуляр корабля заполняется как бы руками всех
членов экипажа, каждого по своей специальности, будь
то механики или электрики, гидроакустики или рулевые,
торпедисты или ракетчики... Прежде чем поднять воен-
но-морской флаг и этим утвердить день корабельного
праздника, требуются месяцы и месяцы напряженных
будней.
— Только опять-таки нельзя поддаваться иллюзи-
ям,— разъяснил Куприянов,— техника, просто выра-
жаясь, состоит из отдельных железок, а любая железка
может сломаться. А если железка под нагрузкой, под
давлением? Поэтому нельзя теряться, если сломается
железка или целый агрегат перестанет «курлыкать».
Воспитание такое: знаешь доверенную тебе технику —
нет места страху; ты ее знаешь, и она, будто живая, зна-
ет тебя и слушается. Не знаешь — не суйся. В море ни-
кто не поможет, если сам не сообразишь. Матрос обя-
зан знать все, и даже больше! Таков афоризм. Учеба по-
могает получить знания и навыки. Теория — чертеж —
макет — оригинал. Мало рассказать, надо самому по-
лезть и показать. Всего не предусмотришь, но нужно пре-
дусмотреть все. Так рассуждают моряцкие Козьмы
Прутковы. Нелепо, не логично? Может быть. Для мат-
роса нет ничего невозможного. Надо всегда помнить:
5*
131
современный механизм сложный, как и организм челове-
ка. Разве заранее знаешь, что у тебя заболит, что отка-
жет? Если отказала железка, тоже не паникуй, есть спо-
собы исправить, в случае чего провентилировать, дезак-
тировать, самому изолироваться от ионизирующих из-
лучений, оградить опасный участок. Абсолютно не боит-
ся только тот, кто либо ничего не знает, либо знает все
в совершенстве.
Куприянов выслушал Ушакова и продолжал:
— Вы говорите — народ, страна, недоедая, недосы-
пая, отрывая от себя, дают нам идеальную технику, по-
клонитесь своим отцам и братьям низко, до сырой зем-
ли... Верно! Надо расценивать технику как плод больших
усилий... Если вести работу конкретно, политически, по-
деловому, необходимо воздерживаться от выспренних
лозунгов — они вредны, они убаюкивают. Я грешил, ко-
гда первый раз спустился через верхний рубочный люк.
Сцепился с командиром. Теперь убедился: настоящий
хозяин тот, кто, принимая корабль, въедлив, как сто
совконтролей. Таков наш командир Волошин. — Купри-
янов вводил Ушакова в новую для него область. — Сам
поход — заключительный этап, проверка невероятно
сложных усилий множества людей. Атомная лодка —
как бы слепок со всего государства, эталон индустрии,
культуры, воспитания. Почти нет ни одной области жиз-
недеятельности государства, не участвующей в комплекс-
ном создании, обслуживании, надежности корабля. Ко-
пи, домны, плавильные печи, станки, электростанции;
машиностроители, химики, математики, физики, прибо-
ристы, прокатчики, кабельщики, шлифовальщики, опти-
ки, электрики — ну, все, все работают на нас. Крестьяне
кормят и поят. Мы берем с собой книги и фильмы, поль-
зуемся телевидением и радио, опытом гидрографических
экспедиций, лоциями морей и океанов... Иногда мне ста-
новится не по себе: миллионы глаз смотрят на нас, каж-
дый — участник в той или иной мере, нельзя же подве-
сти, а?.. Мы должны сколотить офицерский костяк. Каж-
дый офицер прежде всего инженер, а не инструктор по
шагистике — ать-два! Офицеры — молодежь разных
биографий, темперамента, привычек в земной жизни. У
них разные вкусы, потребности. Одни холостые, другие
думами прикипают к семье. Разное физическое состоя-
ние — кто сильнее, кто слабее. Различные индивидуаль-
ности и характеры... На земле они разные, под водой
должны быть одинаковыми, забыть все, что их разъеди-
132
пяло, и укрепить то, что способствует объединению. Они
обязаны полностью подчинить себя чужой воле, не те-
ряя способности к самостоятельности и инициативе. Это
не сборище безвольных амёб, а разумные существа, сли-
тые для достижения единой цели. Вы ищете остров на-
дежды, идеальный кусок будущего общества? Без вся-
кого хвастовства скажу: вы многое увидите в походе.
В лодке никто не полакомится за спиной товарища. Для
всех один и тот же паек. Мы берем яблоки и съедаем их
за семь — десять суток. Одним офицерам хватило бы
дольше, но разве офицер возьмет яблоко, забыв о своем
подчиненном? В лодке нет места для интриг, честолю-
бия, коварства, бахвальства, высокомерия, жестокости,
злорадства, трусости, обмана.
— Добродетели, вынужденные обстоятельствами?
— Если хотите упрощать — да!
— Следовательно, при возвращении в обычную об-
становку все возникает вновь?
— Лишь в какой-то мере.
— Как нормальное движение жизни?
Куприянов нашарил в ящике стола пачку сигарет,
покрутил, отложил в сторону, вздохнул:
— Отвыкаю. Хотя тянет. Вернусь — задымлю.
— Разрешите считать это ответом на мой вопрос?
— В биологической жизни. Для надежности уточняю:
рецидив пороков возможен при возвращении к прежним
обстоятельствам, в прежней среде.
— Общественной?
— Уточните.
— Обстоятельства, присущие всему обществу, или
индивидуальные? Вернулся, мол, к себе.
— Понимаю.— Куприянов ответил еще на один те-
лефонный звонок, попросил прийти Лезгинцева. — Есть
сорт людей,— продолжал он, — если без навешивания
ярлыков — вредных по своему характеру: хитрят, мими-
крируют, а, раскрываясь, выпускают вонючую жидкость.
Наша задача — воспитать, не поддаются — списать. На
ответственные задания таких не допускаем.
— Существуют инструкции, нормы порядочности?
— Инструкцией честь не лимитируется.— Куприя-
нов не допускал иронии. — Нам нередко мешают извне,
приезжают некие легкомысленные товарищи... — Сму-
щенно замялся, мысль свою не развивал. Подойдя к ок-
ну, протер запотевшее стекло.-— Люблю свои корабли
еще и за их способность не бояться никакой погоды. Не
133
страшны тайфуны и грозы, как поется в нашей песенке...
Снежный заряд, по-видимому, понесся над скалами и
обрушился на беззащитную тундру. Доносился глухой
рокот прибоя. День был, как и положено, ночью. Свет
настольной лампы ломал лицо Куприянова. Казалось, то
подбородок стал длиннее, то правая щека больше левой,
то один глаз ниже другого.
— Товарищ Ушаков, можно вас попросить об одном
одолжении? — неожиданно опросил Куприянов, когда по
всем признакам аудиенция казалась законченной.
— Пожалуйста. Располагайте мною. Буду ли я поле-
зен?
— Спасибо. — Куприянов замешкался с дальнейши-
ми объяснениями, куда-то безуспешно звонил, советовал-
ся, похоже, с Голоядом. Чтобы его не стеснять своим
присутствием, Ушаков вышел в другую, смежную ком-
нату.
Столик, два стула, на стене — групповая фотография
на фоне подлодок: главком, Максимов, бывший комфло-
та, переведенный на повышение, гражданские, судя по
занятому ими месту на снимке — конструкторы.
Ушаков, стоя у столика, просмотрел «Красную звез-
ду». Газета писала о долге. Красивые молодые офицеры
снялись в позе киноартистов. Через речку, проламывая
лед, неслись танки с длинноствольными орудиями. А бы-
ло время, когда подводные танки считались невероятной.
тайной.
Куприянов вышел минут через десять в взвинченном
состоянии. Не понимая, куда они так спешат, Ушаков еле
поспевал за своим молодым спутником.
Недавно отбушевала метель. Свежие сугробы, каза-
лось, еще шевелились. Матросы лопатами расчищали
выезд из складов. По-прежнему горели фонари. Воздух
был размытого фиолетового цвета, а снег лиловый. Вот
так краски! Самый надменный враг импрессионизма под-
нял бы руки.
Куприянов остановился отдышаться после крутого
подъема.
— Мы идем к Лезгинцевым,— выпалил он.
— Зачем?
— Спасать своего товарища.— Куприянов не скры-
вал гнева: — Она, словно дочь станционного смотрителя,
решила бежать с Вагановым. Подумать только, перед
самым походом! Мы должны спешить... — Куприянов,
134
чтобы спрямить путь, полез вверх, проваливаясь в снегу
почти по пояс.
— Послушайте, может быть, мне-то незачем?
— Прошу вас, — Куприянов приостановился, обдал
его паром.— Я ее почти не знаю. Являться одному...
— Да и вам зачем?
— Как зачем?! — взвился Куприянов. — В таком со-
стоянии в поход?
В квартире Лезгинцевых они не обнаружили никаких
следов драмы: ни битой посуды, ни разверстых чемода-
нов и шкафов — чисто, благопристойно.
Хозяйка принимала неожиданных посетителей в до-
машнем халате — только-только из кухни.
— Помилуйте! Джентльмены! К женщине без преду-
преждения? Раздевайтесь, присаживайтесь, читайте «Не-
делю», пока я закончу.— Она растопырила пальцы.—
Чистила треску. Ужасная проза...
Куприянов растерянно улыбался, почему-то дул на
кончики пальцев, как бы отогревая их, и не решался
присесть.
— Разве Юрия Петровича нет дома? — спросил он
раздавленным голосом, когда хозяйка возвратилась.
Татьяна Федоровна устроилась в кресле, закурила и
окинула крайне смущенного замполита презрительным,
уничтожающим взглядом.
— Не притворяйтесь, Куприянов. Мне до чертиков
надоели доморощенные Громыки.— Она затянулась, за-
кашлялась, смяла сигарету.— Явились от имени и по по-
ручению? Уговаривать или приказывать?
Куприянов овладел собою, губы сжались, жесткая
складка прорезалась между бровями. Как не бывало ни
робости, ни чисто юношеской застенчивости. Ушаков с
радостью определил появление откуда-то изнутри того
самого, что можно широко назвать комиссаром.
— Кто из вас разыгрывает комедию, Татьяна Федо-
ровна? — спросил он.
— Ага, ясно. Как говорится, маски сброшены. Перед
вами объект, такая-разэтакая женушка военнослужаще-
го, нежелательный довесок...— Она яростно перешла в
атаку.
«Ну, ну, как ты вывернешься?» — подумал Дмитрий
Ильич, прикрывшись пухлым экземпляром «Недели» и
делая вид, что изучает обведенную красным карандашом
статейку.
Танечка костила всех и вся за превращение моряцкой
135
жены в некий агрегат, рассказывала о тоске по самым
примитивным развлечениям, издевалась над скучными,
верными женами, а бытующий у моряков тост о женщи-
не как о третьем солнце называла болтовней импотентов.
— Что, я не знаю вашего брата? Стоит спустить вас
с цепи, бросаетесь на первую попавшуюся. Не видела я
вас таких! Пиджак натянете вместо тужурки и думаете —
никто вас не узнает. А на курортах что вытворяете, тру-
женики моря? — Переведя дыхание, она спросила с ядо-
витой улыбкой: — Ну как, комиссар?
— А вы мне нравитесь,— Куприянов сумел переме-
нить тон,— и не только как агрегат или нежелательный
довесок...
— Запомнили? От меня и не таких еще экспромтов
дождетесь.— Круто повернулась к Дмитрию Ильичу; вы-
рвала из его рук «Неделю»: — Ненавижу углубленных в
газету мужчин. Вы меня опишите.
— Придется подумать. Есть острый сюжет?
— Острый? —На Танечке был халат в ярких полосах.
Она сидела, придерживая рукой расходящиеся полы.—
Не очень. Самый примелькавшийся. Взбалмошная жена
решила бежать от мужа, гордости эиского подразделе-
ния, а соблазнитель исчез, обманул вздорную бабенку...—
она нервно рассмеялась, зажгла спичку, поднесла к
огоньку один, другой, третий палец, спичка сгорела,
скрючилась.
Нудно засвистел ветер за форточкой — за окном за-
метался буран, принесенный в Югангу из Норвегии, а
может быть, и от Груманта — кладовой непогод.
— Вы слышите? — она зябко поежилась.— Вот отку-
да пошли ненецкие тягучие песни. Знаменитая полярная
амплитуда. Природа и та крутит, вертит. Чего же вы
хотите от женщин? Вы заставляете иас все понимать, а
кто нас понимает? Большинство, не возражаю, правиль-
ные. Сгинь муженек хоть на год, лишь бы мне его зар-
плата шла. А другие тоскуют, отчаиваются и... поддаются
искушениям.
Оиа подвинула локтем раскрытую книгу, подчеркну-
ла несколько строк о страсти как сильнейшем воплоще-
нии желания жизни.
— Шопенгауэр? — Куприянов с любопытством пере-
листал книгу.
— Ну и что? Предположим, Шопенгауэр!—Танечка
вызывающе глядела на Куприянова.— А вы хотели, чтоб
Маркс или Энгельс? И оии занимались семьей, бытом,
136
религией. Может быть, и Александр Македонский стал
великим полководцем потому, что учился не только руб-
ке, но и философии некоего Аристотеля...
Куприянов признал себя побежденным: с Шопенгау-
эром ему не удалось познакомиться даже бегло, и он
почти не знал трудов Аристотеля — учителя знаменито-
го полководца.
Танечка пропустила мимо ушей слова Куприянова,
подвинула Ушакову листок бумаги. Сама устроилась на
диване с ногами, накинула на плечи платок.
— Там написано следующее. Кто хочет противиться
природе и не давать идти так, как требует природа, тот
хочет, чтобы природа не была природой, чтобы огонь не
жег, чтобы вода не мочила, человек не ел, не пил, не
спал... Это изрекал Мартин Лютер. Вы его знаете?
— Только как основоположника одного из вероиспо-
веданий.
Ушаков вспомнил разрушенный бомбардировкой
Дрезден, собор, будто распавшийся на гранитные блоки,
поваленный взрывом памятник Лютеру лежал на земле.
Отдельно — его ноги, срезанные ниже колен. В войну
умирали и люди и памятники. Танечка слушала Ушако-
ва с пристальным вниманием. Его мысль о том, что на
краю земли живут люди России, которые не хотят до-
пускать повторения трагических событий и ради этого
идут на жертвы, противясь природе, она истолковала по-
своему:
— Нельзя упрощенно рассматривать жизнь. Во мне
что-то хотят сломать, а я протестую и мечусь. Памятник
можно сломать, валяйте, а живого человека ломать?
Нет. Я протестую. Вам нужен мой муж, подобно тому,
как нужен исправный агрегат. И вот в агрегате не туда
закрутилась одна шестеренка...— Она рассуждала рез-
ко, мстительно.— Вы все разметили, подсчитали, выве-
рили маршруты, запаслись крупой и мясом, ракетами и
боеголовками, а человек... Не возражайте мне, Куприя-
нов! Вы, мол, призваны обеспечивать души. Чепуха! Ду-
ша — придаток агрегата. Человек — в последнюю оче-
редь, для приличия. Ходите по квартирам с магнитофо-
ном. Записываете приветы родных, лепет детей, а потом,
якобы неожиданно, запускаете по трансляции. Души
травмируете! Обманываете сами себя, якобы думая о че-
ловеке. А имеете в виду механизм, агрегат. Нужно? Да,
не сомневаюсь. Но нам скучно, безысходно. Подумайте
о нас, о женщинах, о заброшенных гуриях. Магомет и
137
то думал о женщине, разрешал ее сомнения; Лютер ду-
мал, Шопенгауэр думал, Ленин думал, беседовал с Ар-
манд, с Цеткин и еще с кем-то... А вы всполошились из-за
«короля параметров». Смешно! Научитесь правильно по-
нимать женщину, только тогда можно будет вас ува-
жать.— Она безнадежно отмахнулась, поднялась.
— Чтобы добиться уважения, существует немало
компонентов...— обиженно и невнятно принялся объ-
яснять Куприянов.
— Перестаньте! — взмолилась она.— От наших муж-
чин можно взвыть! Компоненты. Будто женщина хими-
ческая формула. Будто вы наблюдаете за ней в колбе, в
маске, в халате, в резиновых перчатках. Вы, Куприянов,
молодой, красивенький. Кое-какие дурочки, вероятно,
влюбляются в вас. Только умоляю, молчите. Компонен-
ты...— Она не могла сдержаться и не выбирала выраже-
ний: — Вы требуете точного ответа. Успокойте товарища
Лезгинцева. Успокойте командование. Химическая фор-
мула не нарушает цикла реакции. Если более точно,
пусть несколько цинично, извольте: Ваганов отказался
меня похищать лишь потому, что я его прогнала. Я
раньше Ваганова поняла, что для заполярного Вронско-
го требуется ие такая Фру-фру...
10
В спортивном зале шел матч по ручному мячу между
двумя командами атомной лодки Волошина — связиста-
ми, усиленными акустиками, и электромеханической
боевой частью. Матч проходил темпераментно. Возмож-
но, потому, что капитаном первой команды был невероят-
но горячий армянин Тигран Мовсесян, а во второй — не-
уступчивый, упрямо соблюдающий формальный порядок
Лезгинцев.
Лезгинцев был увлечен игрой. В спортивном костюме
он выглядел очень молодо. Крепкий, сухощавый, широ-
кая грудь; стремительные атаки возглавлялись им, и ме-
ханики добивались успеха. Судил старпом Гневушев,
внешне неказистый, остриженный наголо мужчина с
длинными руками и узкой, сутулой спиной.
Десяток запасных игроков ждали своей очереди, под-
прыгивали, размахивали руками, подзуживали игра-
ющих. Пахло потом, и в горле першило от пыли.
Куприянов и Ушаков сидели на металлической скамье
возле стенки вместе с другими болельщиками.
138
— Меня беспокоит только одно,— сказал Куприя-
нов.— Как вы думаете, может нормальный человек с та-
ким азартом носиться за мячиком, если на душе у него
скребут кошки?
То и дело сбивались клубки потных тел, доходило до
потасовок. Свистки судьи заглушались рокотом поощри-
тельных криков болельщиков, подогревавших свои
команды.
— Тигран все портит,— сказал Куприянов,— через
него все не туда крутится. Одна и та же история. Сейчас
Гневушев швырнет в Тиграна свисток... Смотрите, замах-
нулся. Есть! Ах ты, не попал! Один—ноль в пользу
Мовсесяна.
Гневушев, тяжело дыша, присел возле Куприянова,
попросил платок, вытер лицо, шею, сжал его комком в
кулаке.
— Бандиты девяносто шестой пробы. Ручной мяч —
не хоккей. Это игра голубой крови. А здесь! Погляди на
этих чудовищ!.
Мовсесян клокотал от негодования. Его воспаленный
голос срывался на фистулу:
— Гневушев! Вы будете или нет?
— С анархистами не вожусь!
— Кому доверяете? — Мовсесян поднял свисток.
— Дайте мне.— На площадку вышел доктор Хомя-
ков, взял свисток, угрюмо буркнул: — Если будете драть-
ся, ампутирую конечности.
Гневушев представился Ушакову, попросил мичмана
Снежилина, и тот передал ему аккордеон с дарственной
надписью.
— Главком,— Гневушев ткнул пальцем в пластин-
ку,— за операцию «Морж».— Он прилаживал поудобнее
аккордеон, не спуская глаз с площадки, где игроки на-
пали на нового судью, присудившего команде связи не-
справедливый штрафной.
— Повозятся с валенком и поклонятся мне. Это, Хо-
мяков, не клизмы ставить!
Подошел Мовсесян:
— Товарищ Гневушев, просим досудить.
— Мало вам доктора?
— Нам нужен не доктор, а судья.
Гневушев был неумолим:
— Вы — стихия! А я во всем люблю стройный поря-
док.
139
— Порядок? Тогда предлагаю в порядке партийной
дисциплины. Как парторг предлагаю...
— Мовсесян, учтите, парторг — должность выборная.
Лезгинцев подошел, молча поклонился, напился во-
ды, вытер темные губы тыльной стороной ладони. Его
глаза играли лукавинкой, и даже чубчик торчал как-то
весело. Ничего не осталось в нем от прежнего, понурого,
и снова напомнил он Дмитрию Ильичу его боевого друга
Силягина.
Гневушев, склонившись головой почти до самых ме-
хов, неожиданно заиграл цыганочку. Два матроса, с
упругими, тонкими телами, обтянутыми шерстяными ко-
стюмами, как летчики-перехватчики, принялись выбивать
чечетку.
Лезгинцев, скрестив руки на груди, одобрительно на-
блюдал за ритмичными движениями этаких северомор-
ских братьев Гусаковых.
— Мои ребята,— сказал он не без гордости.— Тур-
бинисты.
Лезгинцев ничем не выдавал своих душевных волне-
ний, и его выдержка поразила даже хорошо изучившего
этого человека Куприянова. Опасения окончательно рас-
сеялись, когда разыскавший их Белугин сообщил о го-
товящемся отъезде начальства и с ним Ваганова.
— Как гора с плеч! — Куприянов облегченно вздох-
нул.— Убирают мину замедленного действия/—Он
охотно отозвался на предложение заменить несведуще-
го в правилах доктора, быстро разделся, надел кеды,
одним махом прыгнул на площадку. Игра продолжа-
лась...
— Мальчишки,— Белугин побрюзжал, не скрывая за-
висти, вспоминая свои сравнительно недавние победы,
одержанные на других флотах.— Вот скачешь, скачешь,
а потом бряк — и словно топором отрубило. Сколько еще
подпрыгивать Лезгинцеву или замполиту? Приезжайте
через пяток годков, отыщете их лишь в одном спортив-
ном качестве — болельщиков. Это, как лысина: вчера
будто был чубчик, а вдруг хвать-похвать — голо, как на
арбузе...— Он потрогал темя, разгладил редковатые во-
лосенки и, не дождавшись конца матча, потащил Уша-
кова в гостиницу, куда, по его расчетам, успели доста-
вить обмундирование.
— Вы меня не хвалите,— предупредил Белугин,-—
действует команда адмирала Максимова. Теперь вы об-
140
ладатель груды вещевого довольствия. Давайте-ка пре-
ображаться.
— Зачем мне столько? Куда я все дену?
— Денем куда-нибудь,— утешал Белугин,— а интен-
дантство есть интендантство. Арматурный список, как
евангелие. Нужна вам шинель или не нужна, а раз по-
ложено— точка! Шапка тоже отличная. Помолодели в
ней лет на двадцать. Сапоги вам выбирали отменные.
Экспериментальная обувь. У меня таких нет. В лодке бу-
дете бродить в сандалиях, вот в этих, там будет тепло,
светло, уютно...
Хорошее расположение духа и радужные прогнозы
в большей мере исходили от плоской фляги «Польской
выробовой», в которой добродушный Белугин выискивал
«варшавский букет», чего ему пока не удавалось, не-
смотря на повторную дегустацию, заставившую налить-
ся пунцовыми красками его полные щеки.
— Может быть, погоны не нужны?
— М-да,— неодобрительно промычал Белугин,— раз-
вратили вас. Если бы вам горбом доставалась каждая
звездочка, другая была бы песенка.
— Без офицерских погон проще общаться с матро-
сами.— Ушаков примерил китель.— В плечах узковат,
зато брюки хороши.
— Насчет общения не согласен.— Белугин продол-
жал вразумлять.— Без погон в форме кто вы? Погоны
заставляют думать об ответственности. Если я в форме
иду, предположим, по Ялте в законном отпуске, уже не
потянет пропустить лишнюю кварту. Стоит надеть «бо-
бочку», просыпается во мне жажда.
Фляжка заметно пустела. Белугин расстегнулся, при-
лег на койку, заложил под голову руки.
— Нечего на предков грешить,— сказал Ушаков,—
предки пили медовую брагу. У них по усам текло, в рот
не попадало...
— Позвольте, вы неладно пристраиваете погоны. Не
туда тянете шнурок.— Белугин неохотно поднялся, по-
мог, уперся кулаками в бока, рассматривая довольного
своим новым видом журналиста.— Были вы индивиду-
альность, теперь кто? Еще один капитан третьего ранга.
Для Белугина еще один капитан третьего ранга, и
только, для Ушакова — как бы новая страница его био-
графии, какими-то тайными тропами приводившая его
к флоту. Второй раз он надевает военно-морскую форму
после войны. В пятьдесят седьмом, когда осложнились
141
события на Ближнем Востоке, ему пришлось прилететь
в Балтийск, сесть на крейсер и отправиться на нем в
Средиземное море. Крейсер впервые в истории советско-
го флота провел учебные артиллерийские стрельбы в Ат-
лантическом океане, на его борт поступила депеша о за-
пуске первой баллистической ракеты в СССР. Утром про-
шли Гибралтар. Крейсеру салютовали флаги всех прохо-
дивших судов. Август пятьдесят седьмого! Рокоссовский
командовал Закавказским военным округом. Возле Сирии
сошлись щупальца войны. Десятки вымпелов флота
НАТО направились поближе к Египту, Ливану, Сирии...
Будто все было вчера. Эгейское море, узкая теснина
Дарданеллов, Стамбул, Севастополь под серым дождем
в желтых накатах.
Теперь Юганга. Зря над ней потешалась Танечка.
Ворота четырех океанов. Молодые офицеры того похода
теперь командуют ракетными кораблями. Прибавилось
опыта, знаний, морщин, и у многих поседели не только
виски. Нет, китель не жал, шинель не сидела мешком, са-
поги в самый раз, и погоны нужны... Флот властно звал
его, требовал, если хотите, интриговал: здесь открыва-
лись заветные дали, раздвигались границы науки, здесь
жили обычно герои океана. Дмитрий Ильич слишком
любил этих людей, чтобы просто высказывать им свои
чувства. Он должен стать одним из них же, войти и вце-
питься, как ядрышко той самой микроструктуры, когда
сливаются воедино даже металлы...
А в гостинице шумели командированные. Все моло-
дежь. Для них анахронизмом кажется паровой котел,
паровоз и пароход, поршневой самолет или ствольная
артиллерия, они не перешагивали, а прямо вступали в
век атомной энергии и мыслящих машин. Чем их теперь
удивишь, этих мальчишек, взнуздавших самые тайные
силы природы? Им, вероятно, казалось, что радио слу-
жило еще Саваофу, на энергии угля ходили далекие пред-
ки, секстаном пользовались на каравеллах Колумба. И
внешне они выглядели по-иному, с «молниями» вместо
пуговиц, в цветных куртках, в ярких свитерах, с голли-
вудскими улыбками и стрижкой модерн.
В коридоре пахло одеколоном, табаком, душистым
мылом, пресным паром душевых.
Выйдя на улицу и окунувшись, как в омут, в промоз-
глую жижу тусклого света, Ушаков и Белугин напра-
вились к причалу.
В шинели и теплой шапке, испытывая приятное при-
142
косновение шерстяного белья, Дмитрий Ильич впервые
почувствовал себя не пришлым, а здешним человеком.
Да и никто теперь на него не оглядывался.
— Чую, повеселели?
— Повеселел, Федор Федорович! Ракета ракетой, а
гречка и сапоги тоже неплохо. Хвала адмиралу Туркаю!
Словно вылепленная на макете, лежала бухта, за-
полненная свинцовой водой. Прожектор освещал пирс.
На швартовах — катер, а с другой стороны — какое-то
судно, откуда сгружали бочки и ящики. У катера чер-
нели фигурки людей.
Максимов полуобернулся к подходившим, поднял р.у-
ку козырьком.
— Еле узнал вас, Дмитрий Ильич.— Максимов по-
здоровался.— Что ж, оморячились достойно.
На пирсе были Голояд, адмирал Бударин и заме-
ститель командующего флотом, встречавший Максимова
на аэродроме, Ваганов с двумя своими инженерами,
ждавший катер Стучко-Стучковский, почтительно слу-
шавший адмирала Топоркова, еще офицеры. Среди них
Волошин — его назвал Белугин.
Не впервые почувствовал Дмитрий Ильич, как сковы-
вает форма. Теперь он был одним из них. Если на аэро-
дроме заместитель комфлота — а он ведал подводными
силами — радушно пожал ему руку, то теперь, мельком
взглянув на капитана третьего ранга, небрежно подки-
нул руку и продолжал слушать Бударина, любившего
говорить в резком, поучительном тоне.
— Почему у вас лодки «немые»? Раньше мы хоть
по проектам именовали: «барсы», «щуки», «малютки».
Называйте смелее именами первых — «Египко», «Бук»,
«Зайдулин». Нормы вдвое перекрывали! Без атомных
котлов, не на китах, а на щуках. Энтузиазм? Да! Возвра-
щались в базу — какая встреча! Самолеты высылали, ца
бреющем гирлянды сбрасывали на мостик, на берегу осы-
пали цветами. Ладно, забыли наших, а где ваши— «Гад-
жиев», «Фисанович», «Колышкин»? Да, брат,— продол-
жал вспоминать Бударин.— Ребятишки! Банкет, бывало,
сочиним на всю бригаду... Не боялись из сметы вылезти...
Застрельщиком был все тот же Великий, или Тихий...
— Почему «все тот же»?
— Океан имел пальму первенства. Выходы! Ширь!
Не нужно было пробираться то подо льдами, то в узко-
стях, того и гляди, либо борта в яичницу, либо форштев-
нем подводный пик переставишь на другое место.
143
Ушаков заметил Лезгинцева, затерявшегося среди
инженеров. Ваганов держался по-прежнему барственно,
покровительственно. Нужно было обладать либо неве-
роятной наглостью, либо шальным самомнением, чтобы
после всего, что произошло, вести себя так. Куприянов
старался быть к ним поближе, в готовности вовремя
прийти на помощь. Свою миссию он не считал закон-
ченной, пока Ваганов не погрузился на катер.
Беседа шла на нейтральные темы.
— ...На «Трешере», если вы помните показания одного
из трех уцелевших, постоянно сталкивались с неисправ-
ностями в системе продувания балластных цистерн сжа-
тым воздухом. Запорные-клапаны гидравлики не были
плотно пригнаны. Двадцать процентов всех клапанов
системы гидравлики не были согласованы с показателя-
ми индикаторов...— Ваганову что-то кинул Лезгинцев, и
вновь слышался внушительный баритон Ваганова о не-
поладках.
Все же Ваганов чувствовал неловкость по отноше-
нию к Лезгинцеву, старался показать, что между ними
ничего особенного не произошло.
Максимову доложили о конфликте, и поэтому он не-
заметно следил за .Вагановым и Лезгинцевым, невольно
прислушивался и не мог уделить большего внимания
стоявшему возле него Ушакову. Максимов знал, как тя-
жело остаться среди незнакомых людей, да еще на не-
ясных правах. Поэтому он свел Ушакова с Волошиным,
напомнил еще раз Голояду, представил контр-адмиралу,
командиру базы, коротенькому и энергичному, похожему
на Папанина. Его незамысловатая фамилия нет-нет да
и облетала страницы мировых газет, а он, щупленький
адмирал, на широко расставленных ногах, толком и не
догадывался, какой таинственной сенью овевают его имя.
Ходил, поскрипывал инеем, поругивался, снаряжал и от-
правлял лодки, докладывал и следил за своими питом-
цами, попыхивал кэпстеном и отлично знал — ни один
из зарубежных коллег его не мог похвалиться такими
кораблями, хотя кэпстена у них невпроворот, а ему при-
ходилось вымаливать его у океанских сельделовов.
Катер забурлил, погнал от кормы пену. Наступило
время расставания. Максимов добро и пристально вгля-
делся в глаза Дмитрия Ильича:
— До свидания... Ничего. Приготовились неторопли-
во, разумно, надежно. Спасибо, что вы не забываете
флот...
144
Растроганный Дмитрий Ильич не нашелся, что отве-
тить, а только улыбнулся, ткнулся плечом в плечо Мак-
симова, расцеловать постеснялся — вот и помешали по-
гоны.
— Провожать вас не сумею, встречать буду. О семье
не беспокойтесь.
Сходню убрали на берег. Отдали концы. Закипела
перелопаченная винтами вода. Бурун — словно распушен-
ный хвост улетавшей сказочной птицы. Белые перья сме-
шались с черными. Птицы не стало. Бухта приняла преж-
ний мрачный вид.
На козырьке скалистого мыса зажегся огонь, разре-
шающий движение только на выход.
Густой воздух вливался в легкие. Постепенно из-за
пустынных высот поднимались лучи рассеянного косми-
ческого света, и на его фоне резко, словно вырезанные из
черного картона, объявились силуэты ракетных субма-
рин.
11
Дети поджидали своих отцов. Кончилась школьная
смена. Почему же не скатиться к «транспортиру», как
школьники называли площадку на террасе, господствую-
щую над открытым пирсом, куда не возбранялся доступ
и куда приставали пассажирские суденышки, баржи и
катера?
На «транспортире» сгрудились школьники, за плеча-
ми ранцы из оленьей шкуры шерстью наружу, на ногах
меховые пимы или валенки, на головах пыжиковые треу-
хи или перешитые отцовские шапки из меха черных
ягнят.
Пар валом, обсуждение вопросов вполне конкретное.
Только не ждите от этих детей болтовни, они многое
видят, еще о большем догадываются, но стараются дер-
жать язык за зубами.
Узнай о самом невинном:
— Какая завтра будет погода?
— Надо спросить кого надо,— и переглянутся между
собой.
— Как пройти к седьмому причалу?
— Спросите у него,— указывают на ближайшего ча-
сового.
— А кто твой папа?
— Ясно кто.
145
— На каком корабле служит?
— Откуда я знаю?..
Только переодевшись моряком, Дмитрий Ильич пе-
рестал вызывать излишнее к себе внимание этих ма-
леньких подозрительных стражей. Сами они полны про-
нырливой любознательности, отказать им — равносильно
запретить губке впитывать воду.
Юганга родилась позже многих школьников или
вместе с ними. Они — юные дети моряков, доставивших
сюда ядерные котлы в стальных чревах. Их не сопро-
вождал скрип колес и знойная пыль пустынь. Их глаза
не видели степей, табунов и отар. Тушки животных
доставляют сюда в замороженном виде и выгружают
кранами, как дрова. Из птиц — только чайки, а летом —
кайры, пролетающие косяками еще дальше на север.
Поселок запрятан в гранитные, естественные доты.
Жилые дома, школы, магазины, прачечная, столовые
возникали здесь нередко при помощи аммонала. Непри-
ступные скалы, словно гроты Таинственного острова,
скрывали океанские лодки, ничуть не менее фантастич-
ные «Наутилусы» века расщепленного атома.
Дети Юганги привыкли засыпать под стоны и рев
природы. Нельзя сомневаться: здесь вызревает отваж-
ная моряцкая смена. Опьяняющая прелесть полярных
морей, могучая и непреоборимая их сила! Неспроста
отсюда пошла дерзновенная поморская ветвь русских
мореходов. Здесь родились суда, способные бороться со
льдами. Отсюда люди ходили бить зверя на кромку
океана, одевались в шкуры, топили добытое сало для
пищи и светильников, сыпали сети для богатейших уло-
вов и без всякого страха уходили под домоткаными
парусами открывать острова почти на самом куполе
нашей планеты.
Не ищите иа карте Югангу.
На карте ее не найти!
Настало время бережно хранить тайны замысловато
изрезанного побережья. Песня сочинялась всеми. Строфа
за строфой с берега уходили под воду, подо льды, а
возвращалась обратно песня о славной Юганге.
Дети поселка гордятся всем тем, что их окружает.
Пусть другие позавидуют им. Сколько красивых и жут-
ких историй у каждого из них наготове! В своей среде,
в школе, в играх они откровенны, и ничто не сдержива-
ет их. Им не приходится искать или вымучивать фанта-
146
зии. Фантастическое окружает их, куда ни пойди, куда
ни глянь, над чем ни задумайся. Атомные подводные
лодки — центр их жизни. Они не боятся кораблей, на
которых уходят их отцы. Над страхами дружно посмея-
лись бы эти краснощекие, светлоголовые, юные хозяева
самого крайнего обреза советской земли.
Ради лодок завезли их сюда родители, оторвали от
большого мира, окунули в темноту вечной ночи или в
изнурительный свет вечного дня.
Любую лестницу они называют трапом, пол — палу-
бой, стены — переборками, потолки — подволоком, кух-
ню— камбузом, нерадивых — сачками; они вырубают, а
не выключают свет, спят не на кроватях, а на койках,
куртка у них — бушлат, в слове «компас» они ставят
ударение на последнем слоге, а метель называют снеж-
ным зарядом. Облачность у них натекает, при передви-
жении на лыжах или пешком пространство исчисляют
милями, а направление — румбами, учителю отвечают —
«есть!».
Ребятишки Юганги отличаются завидным здоровьем,
подвижностью, быстрой реакцией. Они соскальзывают
по скалам, минуя пробитые рукой человека спуски, и
располагают сетью собственных троп, недоступных
взрослым. Оглушительно, во все горло крича во время
уличных игр, они не застуживают бронхов и не хвата-
ют ангин. Воздух здесь чист и полезен, завезенные
микробы не размножаются — гибнут.
Дети Юганги знают тайны своего полярного поселка,
хотя отцы их молчаливы, как рыбы. Дети угадывают
приближение срока похода. Их не проведешь. Они все
определяют по озабоченности отцов, по скупости или
щедрости ласки, по задумчивости матерей, по колеям
к пирсам и складам, по поведению матросов, по нако-
плению запасов на причалах — укрывай их или не укры-
вай.
Погрузка торпед еще могла ускользнуть от их про-
ницательных глаз, но ракеты не спрячешь, не сунешь
в гнездо прямо с тележки.
Ракетную подводную лодку дети называют «носи-
тель». Если космические носители превращались в от-
брос, а. затем в пыль, то подводный ракетоноситель,
освободившись от бескрылого груза, возвращался
обратно.
У детей были свои НП, и, как их ни гоняй, не
выкуришь из насиженных, удачно выбранных мест, будь
147
то на крыше, в щелях у скал, в зализанном ветрами
гребешке, господствующем над бухтой. Зимой пойди
отыщи их в снежных пещерах, где, пристально вгляды-
ваясь в окружающее, размещается их секретный наблю-
дательный пост.
Лодки они называют по-своему и безошибочно узна-
ют, еще не прочитав номеров.
I— «Кашалот» вышел в море! — На НП возможен
бинокль мощностью «цейса».
«Кашалотом» они называют лодку Ленькиного
отца — Волошина, из-за внешнего сходства. Есть у них
«Наутилус», там командир с бородой, как у капитана
Немо, на «Д’Артаньяне» — веселый гасконец-старпом,
лучший фехтовальщик спортклуба. На «Шамиле» слу-
жит курчавый, меднобровый аварец, хозяин ракет, хо-
лостяк. Он изредка снабжает ребят конфетами «Мишка».
На днях между Леней Волошиным и Рубеном Мов-
сесяном состоялся такой разговор.
— Леня, «Кашалот» вот-вот уйдет в крупную авто-
номку,—объявил Рубен.
Лене всего десять, но он обязан держаться достойно,
как сын командира «Кашалота».
— Откуда ты, Рубен, знаешь?
— Отец сдал партбилет.
— Интересно.— Леня не знает, сдают или нет парт-
билеты, и потому промолчал, чтобы не открыть своего
невежества.
Рубен угощает приятеля маковкой.
— Когда уйдут — знаем, а вот когда возвратятся...—
Рубен хрустит маковкой, широко раздвигая губы и об-
нажая зубы, не очень правильно понатыканные в его
деснах.
Глаза у Рубена отцовские, полны азарта, лоб удли-
ненный, брови торчком.
Леня разжевывает маковку, стараясь не чавкать, как
его дружок, а все же приходится нарушить преподанные
матерью правила и забраться пальцем в рот, чтобы
освободиться от прилипшего к зубам комка.
На «транспортир» поднимается отец, Леня пристра-
ивается рядом. Отец не спешит и старается ответить
на вопросы, постоянно возникающие в мальчишеской
голове.
— Папа...—-Леня заходит с другой стороны, там
поудобнее — меньше снега,— если вы уходите в авто-
номку, партийные взносы вперед платите?
148
— Зачем тебе? В партию готовишься из пионеров?
— Скажи, папа.
— Платим, как и положено. Месяц прошел — пла-
тим.
— А разве под водой деньги ходят?
— Ходят. Из рук в руки.
— Купить на них ничего нельзя?
— Зачем покупать? Все так дают.
— Бесплатно?
— А то ты не знаешь?
Отец сворачивает туда, куда ему нужно. Советует
сыну поскорее добираться домой, отогреть нос и щеки,
а вечером, после окончания уроков, они еще поговорят.
Отец и сын расходятся в разные стороны, а перед
сном, когда уложен на будущий день олений ранец,
возвращаются к прерванному разговору.
— Деньги в подводной лодке не нужны.— Морщинка
возникает от межбровья, чуточку вверх, кривым рож-
ком, так же как у отца.
Волошин с радостной тоской отыскивает свои приме-
ты, вспоминает свое тяжелое военное детство. Может
быть, потому отцовская морщинка глубже, ветвистей.
Сын его слишком часто задумывается. Пожалуй, вино-
вна мать: она старается быть стойкой, провожая его
в походы. Но насколько хватает ее мужества? Какие
беседы ведут они вдвоем с сыном, поджидая его, вылав-
ливая любую весточку, откуда только возможно — из
штаба, от таких же, как и она, жен офицеров подводного
флота?
— Партийные билеты мы не сдаем, Леня. Твой
приятель ошибся.
— У него же отец парторг.— Леня не хотел бы,
чтобы его ввели в заблуждение или говорили с ним,
как с ребенком.
— Где бы мы ни были, мы остаемся коммунистами,—
разъясняет отец, берет руку сына, пожимает ее, пробу-
ет. Рука стала крепче — помогли лыжные палки. Муску-
листей стал и сам Леня, здоровье прежде всего.— Парт-
билет, вероятно, сдают разведчики, которые отправляются
в тыл врага, а мы идем в плавание на своем корабле,
вооруженном, с отличными машинами и механизмами.
Мы такая же воинская часть. К нам не подобраться
иикому чужому, все закрыто, Леня. Крабу и то не за
что зацепиться. Так-то...
— А если начнется война?
149
— Когда?
— Откуда я знаю — когда? Вдруг. Вот ты уйдешь,
проводим тебя, и начнется...
— Будем воевать, Леня.
— В бой пойдете коммунистами.— Леня хмуро
улыбается, хотя ему совсем не весело. Военный городок
всегда в готовности. Здесь не плавят сталь, не добы-
вают руду и мысли всех заняты одним. От них никуда
не уйти. Где-то оборона — лозунг, здесь — постоянное
дело, вернее, работа, такая же трудная, как в руднике
или у мартеновской печи.
— В бой пойдем коммунистами,— строго повторяет
отец и выжидает.
Леня думает, сжимает губы, недетская тоска разли-
вается по его побледневшему лицу, и ручонка дрожит,
шевелятся пальцы.
— Подводные лодки останутся последними в мире?—
вышептывает он, глядя в одну точку, туда, где играет
тусклый зайчик на рукоятке повешенного на стене кор-
тика.
— Теоретически — да, Леня.
— Теоретически.— Он повторяет это чужое и жесткое
слово, спрашивает: — Ты останешься, а нас не будет?
Волошин обнимает сына, долго не отпускает, ждет,
пока установится ровный ритм сердца.
— Не думай об этом. Все будет хорошо... Мы и
работаем, Леня, чтобы все было хорошо. И ты стара-
ешься вместе с нами.
— А я как?
— Тем, что веришь, ждешь, помогаешь моим мыслям.
Я всегда с тобой, с мамой.
— Ну, папа, ты всегда далеко от нас.
— Нет. Близко. Сердце — раз. А голова! Еще не изу-
чили, какой это сильный локатор. Может быть, импульсы
твоего мозга летят ко мне, а моего — к тебе...
Леня не склонен выслушивать фантастические теории.
— Вода не пропускает импульсов. Ты же сам гово-
рил, папа. Если бы на надводном — другое дело-
Волошин как бы заряжается от сына, от этого род-
ного тельца, прикасается губами к его глазам. Импуль-
сы пока близко, рядом пока... А вскоре — долгая
разлука. И этот далеко не сентиментальный человек
размягчается, в мозгу тесно от мыслей. Если б кто-то
посторонний мог туда заглянуть!..
150
Беседа продолжается и на следующий день. Ленька
нетерпеливо поджидает отца, услыхав звонок, стремглав
бросается к двери. Он помогает отцу раздеться, вдыхает
запахи его одежды, прикасается щекой к мокрому меху
воротника, а потом так же осторожно, будто невзначай,
к его волосам.
— Папа, покажи мне партийный билет.— Его мысли
продолжают действовать в одном направлении, надо
проверить всезнайку-хвастунишку Рубена.
— Изволь.— Отец расстегивает пуговицы кителя,
достает партийный билет.
Ленька бережно принимает билет, раскрывает не
сразу и любуется фотографией отца: совсем молодой,
будто их школьный физрук.
— Значит, вы не сдаете их перед походом?
Леня отдает партбилет, складывает ладошки, сжи-
мает их коленками, замолкает.
«И у меня в детстве была такая же привычка,— ду-
мает Волошин,— ладошка к ладошке — и между колен.
Откуда он-то узнал? Как сумел перенять?»
В голове вяло копошится что-то о генах, обрывки
полузабытых сведений, а сын похож на него — приятно
до немоты в челюстях, будто электротоки отцовства
пронзают его, и рука тянется к недавно постриженной
голове сына.
«Если и не вернусь, останутся гены, продолжат дви-
жение волошинской крови... Но как это не вернусь?! —
Простая мысль оборачивается в другом плане, возника-
ют тревожные ассоциации, и становится тоскливо до
жути.— Никогда не увидеть Леньку? Исчезнуть где-то
в глубинах?»
— Так почему же не сдаешь? — пытливо продолжает
Леня.— Если кто едет за границу, тоже не сдают?
— Сдают.
— Вы же за границу?
— Нет.
— Океан же.
— Мы плаваем в экстерриториальных водах.— Он
не сюсюкает с сыном, а всегда говорит с ним, как со
взрослым.— Они не принадлежат никому.
— Экстерриториальные...— Мальчику нравится это
длинное иностранное слово, потому что оно связано с
морем, с приливами и отливами, с туманами и шторма-
ми, с кораблями.
Леня узнает у отЦа ширину территориальных вод
151
и мысленно представляет расстояние по знакомым ори-
ентирам — расстояние от дома до школы, от Юганги
до главной базы. Двенадцать миль насыщаются, чуть
ли не одушевляются. Двенадцать миль — чепуха. А все,
что дальше,— свободный простор, где можно плавать
сколько угодно и когда угодно. Отцу ничего не грозит.
Он не нарушает законов, его никто не может задер-
жать, осмотреть, спросить. Одним словом, не опасно.
Выясняется, территориальные, то есть неприкосно-
венные, воды в разных странах различны по ширине.
В Америке они всего три мили.
Отец должен уйти на ночную работу. Куда, за-
чем— в семье не спрашивают. Обещает вернуться не
раньше трех ночи.
— Еще что, Леня? Только заруби на лбу — секре-
тов не выдаю. Знаю, ты позавчера был иностранным
шпионом.
— Это игра, папа, я не хотел. Мы по очереди
играем плохих... Папа, а почему в... экстерриториаль-
ных водах,— он запинается на первом слоге, потом
овладевает новым словом,— ты идешь в подводном по-
ложении?
— Так лучше,
— Лучше? Помнишь, на полюсе ты... «с наслажде-
нием глотал свежий воздух». Он даже дурманил тебя.
— Потому и не всплываем, чтобы не дурманило.
До свидания, любопытный сынище.
— Любознательный,— поправляет сын.
12
С женой Зинаидой у Волошина сложились ровные
отношения. Она хорошо понимает, кто ее муж, и пол-
ностью смирилась с Югангой, с разлуками и не ждет
перемен. Она окончила консерваторию в Ленинграде,
активистка в кружке самодеятельности, ее называют
лучшим конферансье. Вот и все скромные заслуги этой
тридцатилетней женщины. Она любит своего мужа,
старается не огорчать его и тем самым помогает ему
спокойно служить, добиваться успехов, продвигаться
вперед. Зинаиду Волошину юнцы-офицеры между со-
бой именуют пикайтной блондинкой. Как и любой жен-
щине, ей скучно быть женой Цезаря, а выхода нет.
Те или иные происшествия попадают \сак камень
в тихое озерцо, мгновенно расходится много кругов.
152
Снова Танечка у всех на языке, ее и поругивают, и за-
видуют. Она всегда в центре общественного мнения,
будь то новая шуба, неожиданная поездка или просто
нечто вроде потасовки со своим ревнивым мужем.
Как и многие женщины, Зина Волошина была лю-
бопытна.
— Не слышал подробностей, Володя, что там прои-
зошло у Лезгинцевых?
— А что говорят?
— Говорят, опять замешался Ваганов. Примерно то
же самое, что и полтора года назад...— Она готовила
сына в школу. В комнате держался запах утюжки.
— Да, опять Ваганов, Зина, насколько я в курсе
дела.
— Зачем вы его сюда пускаете?
— Во-первых, пускаем не мы. Во-вторых, он отлич-
ный, нужный нам специалист. Лучше ответь, почему
так получается у Лезгинцевых? Кто из них виноват?
Жена?
— Мне бы не хотелось взваливать все на Татьяну.
Она баба хорошая. Ей трудно с Юрием.
— Почему? — Волошин не знает еще, куда клонит
жена, и заранее настроен отбить все атаки. Лезгинцева
он не даст в обиду, пусть даже и есть какая-то доля его
вины.
— Семейная жизнь состоит из взаимных уступок,—
после короткой паузы изрекает жена.
— Афоризм?
— Действительность нередко афористична.—
Зина просматривает выглаженную куртку —надо при-
шить пуговицу.— Татьяна южанка. Ей трудно перено-
сить здешние условия. У нее своеобразный характер...
Она человек общества.
Волошин недовольно поморщился. Ему не впервые
слышать от женщин поселка об угнетающем действии
покоя. «Что им нужно,— рассуждал Волошин,— вертеть-
ся волчком? Недостает им сплетен, пересудов или те-
атров?» Для него, Волошина, не было покоя в Юганге.
Он жил здесь в постоянном напряжении: кончалось од-
но— начиналось другое. Если освобождался от служ-
бы, некогда было отдыхать: писал, чтобы оставить свои
заметки о работе на подлодке. Никому не известен
день смерти, тем более для людей избранной им про-
фессии.
Поведение жены Лезгинцева крайне раздражало Во-
153
лошина. Она, только она выбивала из колеи очень
способного, нужного ему командира боевой части. Лез-
гинцев успел прихлебнуть лишка. За ним установлен
медицинский контроль. С Лезгинцевым легче всего рас-
статься, если поступить официально, но это убьет его.
Волошин привык к Лезгинцеву. С ним можно спо-
койно идти куда угодно: он верит Юрию.
— Ничто не дает права Татьяне Федоровне вести
себя так разнузданно,— голос его окреп, потерял
гибкость.
Если пойти против, неминуема вспышка. Лучше
сдержаться и согласиться. Зина не оставляет никаких
лазеек. Мужу, как всегда, трудно перед заданием. Раз-
ве время ему заниматься еще и семейными делами сво-
их подчиненных? Зачем только она затеяла этот раз-
говор?
— Я ее не оправдываю, Володя. Я хочу смягчить...
Ваганов уехал. С глаз долой — из сердца вон...— Что-
то еще говорит она, пытается затушевать остроту, вер-
нуть мужу ровное состояние духа.
— Глупая и вредная она бабенка...
Жена согласно кивает головой, хотя ей хотелось бы
поспорить, вступиться за женщин. И ей скучно, одно-
образно и тоскливо. История эта невольно взбудора-
жила ее, камень развел круги — они разошлись дале-
ко, к оставленному навсегда Ленинграду, к подругам и
друзьям: ухаживали, бесились, весело было...
Волошин мог догадаться о мыслях жены, но углуб-
ляться в них не хотел, ему было некогда. Каждому
понятно, что магнолия не растет в Подмосковье, а лан-
дыш в тундре. Волошин верил в тех, кто длительную
ночь и небесные сполохи ставил выше неоновых вит-
рин, а зиму с ее сухими метелями считал приятней сля-
коти средних широт.
Ничего, вырастет племя, влюбленное в Заполярье.
Пусть им будут их дети. Волошин не желает своему
сыну иной судьбы. Леньку давно не пугает солнечный
луч ночью или северное сияние вместо солнца. Для
него и его сверстников подобные трюки природы нор-
мальны. Что может быть величественней сурового об-
лика окружающего их пейзажа? Эти базальтовые высо-
ты, обтесанные исчезнувшими ледниками, дыхание
Гольфстрима, словно ощетиненное инеем, водоросли ог
Кубы, Гаити, Саргассова моря, донесенные сюда длин-
ным и мудрым путем. Здесь укреплялась вера в товари-
154
ща, человек ценился не за пламень речей: наболтать
можно чего угодно. Люди осваивали строгую кромку
русской земли душой, отрешаясь от узаконенных благ,
становясь лицом к лицу с суровой природой, подчиняя
ее своей воле.
Волошин с благодарностью думал о жене. Заботы
семьи ложились на ее плечи, и поэтому ему гораздо
легче было держать трудную вахту. Летом, словно на
перелете, женщины отправлялись на юг вместе с деть-
ми. А сюда стремились стаи дикой птицы, чтобы вы-
вести потомство на пустынных скалистых берегах вблизи
холодного моря.
Жене было трудно. Вспоминались первые месяцы:
вода из снега, ребенок в шкурах, как дитя эскимоса;
от комаров не спасали никакие средства. Жена помо-
гала ему отдавать себя морю — такой был избран им
путь, она никогда не сетовала.
— Вы притворяетесь! — негодовала Татьяна Лезгин-
цева.— В душе вы такая же, как и мы, отсталая, греш-
ная женка...
— Возможно. В душе.
— Тогда зачем же хитрить?
— Я старалась и поборола себя.
— Зачем?
— Так нужно. Я вышла замуж за моряка, которого
послали сюда...
— Так постарайтесь его выцарапать отсюда! На Ва-
сильевский остров, на Невский — пусть вам светят от-
сюда белые ночи.
— Нет.
— Вы откажетесь уехать отсюда?
— Не откажусь.
— Вот я вас поймала!
— Нисколько, Татьяна. Я перееду вместе с ним, и
только. Пилить его я не могу. Я привыкла, примени-
лась. Где ему нужно, там и мне хорошо.
— Ой, как это скучно, Зинаида! Куда я попала?..
Наступала еще одна полярная ночь. Солнце надол-
го оставляло Югангу. Падала температура. Начинались
ветры. Влезали в меха, открывали очередную зимовку.
А корабли продолжали свой круг. Недолго поша-
тывались китовьими спинами океанские лодки у прича-
лов. Бесшумно отходили, погружались и исчезали в
черной воде. Жены и дети оставались одни. Срок воз-
155
вращения был тайной для них. Провожали с тоской,
как на фронт. Не верьте сухопутным бодрякам, повест-
вующим о легкой жизни жен моряков...
13
Ровно в девять утра Дмитрий Ильич направился на
свидание с Волошиным. Два квартала жилых домов по
ровной улице остались позади. Теперь следовало спу-
ститься вниз, пройти переулком с глухими стенами не-
высоких зданий, возможно складов, и подойти к про-
ходной будке у железной калитки.
Из будки появился часовой — старшина с автома-
том, проверил предъявленные документы, пропуск и все
же, оставив Ушакова у калитки, вернулся в проходную,
откуда позвонил по начальству. Старшина не мог по-
нять, почему капитан третьего ранга сунул ему граж-
данский паспорт и назвал его голубчиком.
Разрешив свои сомнения, часовой вернул документы.
— Пожалуйста, проходите, товарищ капитан третье-
го ранга!
От калитки прометенная дорожка вела к одноэтаж-
ному серому дому. Часовой проследил глазами, пока
вновь прибывший офицер не прошел в ту дверь, куда
ему было разрешено.
В сером доме дежурил матрос. Возле него на тум-
бочке стоял телефон. Здесь было тепло. Лицо часового
замкнуто, и процесс проверки документов продолжался
недолго.
— Вас проведут, товарищ капитан третьего ранга!
Вызванный часовым матрос пошел впереди, мино-
вал несколько поворотов и откозырял возле ненумеро-
ванной плоской двери.
Волошин занимал одну из комнат в здании, выруб-
ленном в прибрежных скалах. Окна не было. Запад-
ная часть стены, обращенная к морю, была закрыта
шторой.
Диван, белые стулья, такой же стол. Кроме теле-
фонов— селектор, динамик радиосвязи и плоский, по-
воротный телеэкран.
Справа в углу — сейф, похожий на холодильник, над
ним портрет длиннобородого смеющегося человека в ком-
бинезоне— покойный академик Курчатов.
Формальная часть заняла немного времени: поздо-
роваться, указать на стул. Волошин знал, что о нем
156
говорят как о своенравном, строгом и излишне требо-
вательном человеке, и понял, что и журналисту успели
наболтать об этом — ишь как насторожился.
Ушаков познакомился с Волошиным еще на пирсе,
в сутолоке проводов, но рассмотреть его там не мог.
Теперь он видел сидевшего напротив него человека с
погонами капитана первого ранга, с прищуренными в
холодном равнодушии крупными глазами нестойкого
кофейного цвета. Пряди волос, которые называют не-
покорными, придавали «лохматость» всему его мужест-
венному, скульптурно вылепленному лицу с резко
очерченными линиями губ и подбородка, предполагав-
шими в этом человеке грубоватую волю.
Предвзятое мнение не покидало Дмитрия Ильича,
и это Волошин чувствовал. Не принадлежа по своей
натуре к общительным людям, он и не пытался понра-
виться, а тем более очаровать столичного журналиста.
— Мое имя-отчество Владимир Владимирович,—
сухо ответил Волошин на заданный ему вопрос.
— Как у Маяковского.
— На этом сходство кончается.
— Вы не любите Маяковского?
— Разве я произвожу впечатление политического
кретина?
— Не понимаю...
— Маяковский — поэт высокой политики,— отчетливо
произнес Волошин и, подумав, разъяснил: — Он первый
не сдернул кепчонку, увидев после голодной России
жирную Америку. Он раньше многих политиков раз-
гадал Соединенные Штаты и объявил их последним
оплотом безнадежного дела капитализма. Не так ли?
— Вероятно, вам приходилось не раз защищать свое-
го тезку?
— Почему вы так решили?
— Вы не только объясняете свои симпатии, вы сразу
нападаете на меня.
— Извините,— хмуро буркнул Волошин.
Чтобы разрядить неожиданно возникшее напряже-
ние, Ушаков, собравшись с духом, спросил:
— Вы знали Курчатова?
— Так же, как и все муравьи — великана.
— Почему у вас только его портрет?
Волошин причмокнул с досады, недружелюбно от-
ветил:
— Потому, что у нас еще много комнат и стенок.
157
— Почему бы вам не повесить портрет Маяковского?
Волошин мельком глянул на погоны Ушакова, хмык-
нул и окончательно насупился. Разговор ему не
нравился, время терялось зря, контакт пока не найден.
— Не вешаю Маяковского, чтобы не вызывать об-
ратных вашему вопросов со стороны менее интеллек-
туальных посетителей.— Волошин поднялся.— Пожалуй,
хватит для первой закваски, товарищ Ушаков. Будем
деловыми людьми. Россия обожралась болтовней, из-
голодалась по безмолвному делу... Что у вас в руках?
— Это так... наметки... вопросник...
— Ну-ка, дайте-ка мне.
— Зачем? Сугубо личное... Наметки...
— Только сумасшедшие задают сами себе вопросы,
печатая их на машинке. Я знал одного такого во Вла-
дикавказе, в сумасшедшем доме...— Он потянул листок
из рук Ушакова, положил на угол стола.— Почитаем.—
Принялся за вопросник небрежно, так и не присев, под-
черкивая ногтем какие-то слова и удивленно кривя
губы.
Волошин был среднего роста, сложен плотно. На
пальцах — заусеницы и следы машинного масла. Лез-
гинцев говорил, что Волошин, в отличие от многих ко-
мандиров, хорошо знает двигатели, умеет работать на
токарном станке и не затруднится рассчитать фрезу.
Ушаков не был уверен, нужно ли командиру корабля
«уметь» на станке, и не знал, насколько трудно рас-
считать фрезу.
Эти сомнительные достоинства подкреплялись более
весомыми: перед ним был ученый с кандидатским зва-
нием, с почти законченной докторской диссертацией.
О нем говорили Максимов и Кедров, а Белугин показы-
вал волошинскую книжку по тактике действий подвод-
ных лодок.
— Да, подзавернули вопоосики, товарищ Ушаков.—
Волошин вернул ему листок.
В вопроснике было:
«Как проводилась подготовка к походу подо
льдами?»
«Как набирался и тренировался экипаж?»
«Где жили (условия быта, база, семья)?»
«Климатические условия в разные времена года».
«Как срабатывались характеры офицеров, и прежде
всего командира, заместителя по политической части и
механика?»
158
«Где офицеры получают образование, общее и спе-
циальное?»
«Каковы трудности плавания в сравнении с плава-
нием «Скейта», «Наутилуса», «Сидрэгона»?»
«Если идти подо льдами без всплытия зимою, какая
практическая польза?»
«Воздух. Нужно ли вентилировать атмосферным
воздухом или можно положиться на искусственную ре-
генерацию?»
«Сброс нечистот, отходов быта. Американцы возили
с собой тысячи кирпичей, их клали в сбросные мешки,
чтобы мусор шел ко дну и не демаскировал лодку».
«Возможно ли всплытие со взрывом льда, как пред-
полагал Уилкинс, или пока самыми надежными «пло-
щадками» остаются полыньи и разводья?»
«Радиоактивная зараженность. Способы биологиче-
ской защиты».
«Случаи аморального поведения, трусости... Или это
исключено?»
«Связь с авиацией, с командованием, с судами».
«Телевизионные камеры. Эхоледомеры...»
«Физическая и моральная нагрузка, усталость».
«На самом ли деле современная лодка, не всплывая,
все видит и слышит?»
Ушаков еще раз просмотрел свой вопросник.
— Разве тут подзавернуто, товарищ капитан первого
ранга? И что именно подзавернуто? Меня, и никого
иного, интересуют эти вопросы. Я хочу знать. А что
можно писать и чего нельзя — дело другое...
Волошин слушал внимательно, не перебивал. Его
пальцы неподвижно уперлись в стол, чуб свесился. На
кого же он внешне похож? На Чкалова, что ли?
Волошин выдавил многозначительный вздох.
— Я не настолько невежествен, чтобы...— он по-
дыскивал слова,— чтобы не понять ваших намерений.
Что вас интересует? Сынишке я пытался объяснить
разницу между любопытством и любознательностью.—
Поймав возражающий жест, продолжил помягче, ста-
раясь не обидеть: — не относите на свой счет. Сынишка
пришелся к слову. С налету у нас ничего не получится.
Вынуть и положить ответы на все ваши вопросы я не
берусь. Вы выбрали правильный путь — самому, само-
му... Побываете в нашей шкуре, сами ответите на мно-
гие из этих вопросов. Для нас это смысл жизни, нача-
ло и конец. Для некоторых — временная сенсация, све-
159
жая малинка. Я туго схожусь с людьми, уралец я, и
слепо не отдаюсь авторитетам. Наболтать и я сумел бы
с три короба, а толк какой? Пойдете с нами, хлебнете,
вот и узнаете вкус каши... Итак,— Волошин доверитель-
но улыбнулся,— если бы мы были с вами хлипкими,
расшатанными интеллигентиками, нам стоило бы за-
благовременно откланяться, чтобы в дальнейшем не
унижать себя... двоедушием.— Закончив поиском слова,
выражающего его мысль, ждал.
— Спасибо.
— Я вас не обидел?
— Нисколько.
— Возвращаясь в этом году из Сочи, я забрел слу-
чайно к приятелю. В Москве. И вот приятель, изложив
свою жизненную позицию, похвалился: «В наше время
надо быть дипломатом». Если бы я это услышал от
своего офицера или матроса, я бы отстранил его от
плавания. В нашем деле подобная философия может
привести к гибели. Я говорю своим: поход предстоит
строгий, могут быть всякие неожиданности — я могу
проморгать айсберг, подводный пик, ошибиться. Ди-
пломат не подскажет, промолчит — трах-тарарах. Бы-
вают положения, когда меня должны понять по дви-
жению бровей и принять молниеносное решение. Ди-
пломат будет ждать, то или не то... Помню случай...—
Волошин выпил воды, поглядел иа донышко стакана.—
Бывает... седеют за пять секунд. Словно мелом из пуль-
веризатора... На первый раз довольно, пожалуй...— Во-
лошин подал руку.— Я распорядился. Из гостиницы вас
переведут к нам...
14
Отсюда все ближе: море, корабли, деловые несует-
ливые люди. Отсюда всего несколько шагов в святая
святых — в подводную лодку...
Не так уж шикарно выглядел внешний мир из
подъезда гостиницы, но он не имел видимых границ,
отсутствовали проходная, часовые. Здесь Ушакову от-
вели комнатку рядом с канцелярией, там стрекотала
машинка, раздавались мужские голоса, звонки телефона.
В этом же здании — кубрики команд подводных ло-
док с дежурными, умывальниками, комнатами бытово-
го обслуживания, где гладили робы, пришивали пуго-
вицы, наводили глянец на обувь. В кубриках простор-
160
но и, пожалуй, уютно. Входишь — сними обувь, надень
войлочные туфли, повесь одежду на свой номер. Койки
двухъярусные, тумбочки, по стенам цветы, предпочтение
вьющимся; исчезает ощущение казармы, ее специфика,
иногда убийственная для нового человека. Кто-то до-
гадался покрыть полы линолеумом разных расцветок в
кубриках, коридорах, ленинской комнате и там, где от-
дыхают в удобных креслах, на диванах. Есть телевизор,
кинобудка. Шашки, шахматы, нарды — пожалуйста!
Так устроен быт рядовых и старшин атомных лодок.
Молодые ребята, честные, веселые, дружные — ни пону-
каний, ни разносов, ни унылой натянутости. Любо-до-
рого попасть в такую атмосферу. Поглядишь, парню
двадцать два от силы —планка ордена. Расспрашивать
не положено. В ленинской комнате на Досках почета
не только подводники великой войны северного театра,
традиции не только хранят, их умножают.
К впечатлениям гостя Волошин отнесся равнодушно,
выслушал похвалы как должное.
— Все так, только ни я, ни Голояд здесь ни при чем.
Государство кормит нас, поит, ухаживает. Скажите
спасибо рязанскому колхознику или шахтеру из Ка-
раганды. Они отрывают от себя для нашего брата...
Второе — вы обязаны психологически отрешиться от
мысли о легкости нашей... экспедиции.
— То есть я еще имею шанс отказаться?
— Я сказал ясно.— Волошин с железной опреде-
ленностью командира подчинял себе еще одного члена
своего экипажа, проверял его способность повиновать-
ся беспрекословно. Он выжидал ответа с нетерпением,
у него была бездна неотложных дел.
—• Мною все решено окончательно, товарищ капи-
тан первого ранга!
— Добро!
— Благодарю вас за поднятие моего морального со-
стояния...
— Сейчас мне некогда, мы договорим позже, Дмит-
рий Ильич! —У его виска вскипела и исчезла ломаная,
как молния, жилка, глаза похолодели. Тем же ровным
шагом он ушел по коридору, крепкий, заряженный
только для одной цели; все остальное, мешавшее ему,
было отброшено. Он и впрямь ненавидел дипломатиче-
ские увертки и резал в глаза, начистоту. Надо сми-
риться, не думать о нем дурно, не настраивать себя
заранее. Не искать в другом, чем он плох и тебе не под-
6 А. Первенцев
161
ходит, а поглядеть прежде на самого себя, так будет
лучше... Кроткие, разумные мысли не принесли нужного
успокоения. Ушаков почувствовал запах дезинфекции и
отсыревшей извести, а синий линолеум казался наро-
читым в ничем не примечательной, похожей на больнич-
ную комнатке. Окно с решеткой упиралось в темную
стену, перечеркнутую косыми линиями заиндевевших
тросов, крепивших радиомачту.
Внезапно заговоривший динамик потребовал к по-
строению какую-то команду, объявлялась форма одеж-
ды. Потом завели записанную на ленте песню об «уста-
лой лодке», сочиненную явно береговыми творцами.
Дмитрий Ильич выслушал тоскливую песню, выпил
воды. Вошел Куприянов, будто подосланный для подня-
тия духа, щеголевато одетый, веселый.
— Немедленно завтракать! — Он по-мальчишески,
озорновато вглядывался в пасмурное лицо Ушакова.—
Столовая тут же. Одеваться не нужно! — Он подхва-
тил Дмитрия Ильича и повел по длинному коридору.
— У вас испортилось настроение? — спросил Ку-
приянов.
— Испортилось.
— Так, так...— Куприянов занял столик, потребовал
завтрак.— Вы на командира не обижайтесь. Можете
представить, как его взвинчивают перед походом. Тыся-
чи мелочей и десятки крупных дел.
Ушаков догадался — Волошин успел переговорить со
своим замполитом и, как положено, перепоручить ему
воспитательную часть программы. Пооткровенничал с
Куприяновым.
— Ну вы, Дмитрий Ильич, подозрительный.— Ку-
приянов беззвучно похохотал.— Как раз наоборот — ко-
мандир просил вас зайти к нему.
— Командир может не только просить — прика-
зывать.
— Зря, зря вы на него... Держу пари, скоро пере-
мените о нем мнение. Он волевой, а не грубый. Дело-
вой, а не паркетный шаркун. И не дипломат, это вы
верно подметили, Дмитрий Ильич.
Заскочивший в столовую Гневушев присоединился к
ним. Он яростно принялся за гуляш. Хлеб смял в ку-
лаке, оторвал от него зубами кусок, жевал быстро, и
желваки сновали под кожей его сухого некрасивого
лица.
— Говорят знатоки, маслины помогают от печени.
162
Итальянцы едят. Печенка у них железная,— сказал
Гневушев.
— Второй раз вы интригуете меня маслинами, то-
варищ старпом. В чем дело?
— Командир велел взять десять больших банок, во
каких,— развел руками.— А у меня некуда настоящий
харч девать...
— Вы не считаете маслины харчем?
— Семь лет мак не родил — голоду не было. Впер-
вые в истории нашего подводного флота забираем мас-
лины. И какие еще,— он порылся в книжечке,— отбор-
ные греческие, в соламуре. Фирма Данекс. Афины.
Гневушев исчез так же стремительно, как и по-
явился.
—- У нас есть штатный интендант, писарь, все, что
положено,— разъяснил Куприянов,—-а вот повелось еще
с парусного флота на старпома взваливать солонину и
пресную воду. Ему приходится знать и все остальное.
Гневушев недурно освоил атомную энергетику. Курсы
кончал. Не хуже Стучка знает арктический бассейн.
— Сколько ему?
— Мне ровесник.
— На вид старше.
— Должность выматывает. Я знал одного старпо-
ма — в тридцать, как лунь. В Мурманске девица в кино
дедушкой его назвала. Вспылил «дедушка»... Однако
пойдемте к Волошину — время...
Волошин отпустил замполита, остался наедине с
Ушаковым. Чувствовалась взаимная неловкость.
Волошин спросил о Куприянове:
— Кажется, вы с ним быстро сошлись?
— Он мне понравился...
— Понравился — не понравился.— Волошин по-свое-
му принял вызов.— Человек — не конфетка и не пид-
жак. Я с Куприяновым еще не плавал. Плавал он с Му-
хиным. Потом его послали в академию. Окончил с от-
личием. Академия Ленина, как вам известно, дает ка-
питальное образование.
— Она дает военцо-полнтическое образование.
— Для моряков есть свой профиль.
—- Мне говорили, что политработники овладевают
также управлением корабля?
— Во всяком случае, стремятся, хотя их не особен-
но неволят.— Волошин прошелся по комнате — восемь
шагов туда, восемь обратно. Под его подошвами мягко
6*
163
поскрипывала хлорвиниловая пленка.— Мне нужен по-
литработник.— Задержался, поставил в рядок стулья,
проверил линию, скосив глаз, и только тогда, как бы
собравшись с мыслями, ответил, будто на экзамене: —
Нам не нужен политработник, который управляет лод-
кой, нам нужен специалист по управлению... душами.—
Резко повторил, словно заканчивая спор с кем-то треть-
им: — Пусть управляет душами. Я сам сумею справить-
ся с кораблем. У меня есть старший помощник, помощ-
ники...— Волошин досадно отмахнулся от упавшей на
лоб пряди, произнес с повышенной обстоятельностью: —
Политработа — это профессия, особо сложная профес-
сия. Подчеркиваю двумя жирными линиями,— сделал
жест.— Не всякому удается стать квалифицированным
политработником, легче стать штурманом, командиром,
механиком. При настойчивом желании можно любого
обучить этим специальностям, а вот политическая дея-
тельность— профессия другого рода. Если применить
слово «творческая», возможно, и творческая. Талант
нужен, емкий и гибкий талант, и весьма разно-
сторонний...
Мысли Волошина показались Дмитрию Ильичу инте-
ресными, а все же из упрямства не хотелось сразу сда-
ваться, поддакивать.
— Вы, как я догадался, все же не особо высокого
мнения о комиссарском умении управлять кораблем.
— Смотря какой комиссар.
— У вас был опыт, Владимир Владимирович? —
спросил более мягко Ушаков, боясь оборвать ниточку
сближения.
—• Видите ли, Дмитрий Ильич,— Волошин не сра-
зу произнес его имя и отчество, а как бы в ответ на
такое же обращение к нему,— есть области, ну, скажем,
запретные. К ним относятся разговоры о взаимоотно-
шениях командира и его заместителя по политической
части. Чтобы не было недомолвок, отвечу: я за инсти-
тут замполитов. Мне — и лично, и как командиру — зам-
полит необходим. Я не представляю себе, как бы я ото-
ропел, если бы вдруг оказался без него.
— Это пока служебное. А личное?
— Личное? Да, с кем-то по душам хочется погово-
рить. С кем-то посоветоваться в труднейшую минуту. Кто
наиболее близкий человек? Комиссар. Конечно, разре-
шаю заранее оговориться, толковый комиссар. Чело-
век чтобы был хороший. Партийный, умный, порядоч-
164
ный. Мне только однажды не повезло. Вспоминать не
хочется...
Вспомните.
— Вы сразу на карандаш!
— Ну и что же? — Ушаков посмотрел просительно.
Волошин согласился.
— Был у меня замполитом некто... Хотя фамилия
ни к чему... Называли его почему-тб все ласково — Петя.
За глаза, конечно. На год младше меня. Петя считал
себя разъединственным представителем партии, первым
и последним. Гонору было на сто Петров. Кто-то убе-
дил его получить право на управление кораблем. Полу-
чил— ладно, дело твое, но зачем управлять лезешь?
— У него же есть права?
— Права — одно, а управлять — другое. Тысячи ню-
ансов возникают при управлении. Окончательное реше-
ние — производное от обширного комплекса техниче-
ского, эмоционального, научного. Никакие инструкции
всего не сумеют предусмотреть. Мозг командира пре-
вращается в радиолокатор, в гидролокатор, в эхоледо-
мер, в вычислительную навигационную автоматику. Ре-
шение должно прийти в доли секунды. Решение
безапелляционное, от которого зависит жизнь и смерть.
Если в черепе обычно вращаются, ну, сколько там, пят-
надцать миллиардов шариков, то в такие минуты их,
вероятно, вдвое больше. «Не мешай, не мешай!» Вот и
отпалил я этакие слова Петечке, а он...
— Что же он?
— Ничего. На корабле промолчал, а когда ошвар-
товались, портфелик под мышку и застучал каблуками
по разным инстанциям. Решил доказать...
— Удалось?
— К моему счастью, нет! Член Военного совета у
нас деликатный, умный, с кондачка не решает. Коман-
дующий— тоже. Пожурили моего Петю, а он — в бу-
тылку. В прямом смысле. Закладывать стал. А тут
еще семейные неприятности. Не хотелось мне его топить,
отозвался о нем удовлетворительно. Все же увели его
от меня, а потом прилетал сам Максимов, уволили. При-
ходил Петя прощаться, расчувствовался: «Мне с вами
было хорошо, Волошин». Ему хорошо, а нам плохо.
Флот не вдовий дом — кому хорошо, кому плохо. Во-
прос один: нужен ты или не нужен флоту? Умеешь или
не умеешь? Полезен или бесполезен? А просто хорошей,
жизни на травке ищи, как козлик...
165
Ушаков смотрел на него внимательно и по-доброму.
Волошин наблюдал за ним из угла комнаты, куда дохо-
дила коричневая штапельная штора, закрывавшая не
окно, а карту на глухой стене.
— Смотрите на меня и думаете — не Петечка ли? —
с улыбкой спросил Ушаков.
— Нет,— Волошин не особенно смутился.— Хочу
спросить вас: не боитесь?
— А почему надо бояться?
— Вы ходили на подлодках?
— Немного. На дизельных. Был на учебных торпед-
ных стрельбах. Даже выходил через торпедный аппарат.
Конечно, в учебном центре. Осваивал водолазный ко-
стюм. Сидел в декомпрессионной камере.
— Одного «заряжали» в аппарат?
— Нет, троих.
— Хорошо. А в войну?
— Был на Черноморском. Совсем юнцом. На сторо-
жевиках, «охотниках», с морской пехотой. Молодость
толкала всюду, в любую дырку. Получил и осколком,
черепок чуть-чуть не раскололи. Но у матросов, сами
знаете, чуть-чуть не считается.
— Последствий от ранения не было?
— Опасения? Выдержу или не выдержу? Выдержу,
Волошин. Я психически подготовился к любому сроку.
— То есть? — Волошин присел.
— Хочу побыть месяц-другой с настоящими людьми,
с нашими моряками...— Ушакову не хотелось подробно
делиться своей заветной мыслью.— Ходил на «щуке», к
Босфору. Ничего не потопили за три недели. Лодка
потом стала гвардейской, а командир ее ныне контр-
адмирал,— назвал фамилию, Волошин кивнул: адмирал
был известный.
И Волошин подобрел к Ушакову.
— Полгоры с моих плеч,— сказал он.— Откровенно
говоря, затея с вами мне не особенно нравилась. Мы
все — туда нам и дорога, а тащить в океаны невинного
человека... У вас и награды есть? -
— Четыре ордена и медали...
— Планки прицепите. Надели военную форму, поло-
жено и регалии носить. Это одно мое замечание. Других
претензий не имею. Еще раз посоветуйтесь с нашим
врачом и готовьтесь.
Вошел Куприянов.
— Ну как? — спросил он с порога.
166
— Чуть не загрыз до смерти,— сказал Волошин.
— Прекрасно. Вижу, сошлись.— Куприянов опустил-
ся на стул.— Если уж откровенно, побаивался. Пускал
к вам Дмитрия Ильича, переживал. Думал, поцапаются,
и все.
— Ну-ну, вы уж слишком откровенно, Василий Се-
менович,— сказал Волошин,— не все нужно выклады-
вать.
— Иногда все же не мешает быть дипломатом? —
спросил Ушаков.
— Мое против меня! — Волошин улыбнулся.— Какие
дела?
Куприянов достал из портфеля бумаги.
— График сеансов политической радиоинформации.
Я рассчитал...
— Потом.— Волошин недвусмысленно остановил
его.— А это вам зачем понадобилось? — указал взглядом
на книжку.
— Как же! Автор-то В. В. Волошин.
— Стоит вам забивать голову? — Волошин все же
был доволен.— Скучно, никаких эмоций.
— Почему? Есть.— Куприянов открыл книгу.— Вот
здесь написано, что во все периоды разочарований и
поражений вы не переставали верить, что великая твер-
дыня Севера должна в конце концов пасть перед на-
стойчивостью человеческой воли.
— У вас были разочарования во время первых арк-
тических походов? — Ушаков механически вытащил
блокнот.
— Не у меня. У одного из наших предшественников.
Я привожу в своей книге позитивную мысль о настойчи-
вости человеческой воли, ее окончательной победе, не-
смотря на могущество Арктики, где все шансы против
исследователя, где хранители тайн обладают неисчер-
паемым количеством козырей, которые они предъявляют
смельчакам, дерзнувшим вступить с ними в игру. Можно
согласиться, жизнь там собачья, но работа достойна
настоящего человека. И наша работа достойна мужчин!
Вот так и заряжайте, Куприянов! Имейте в виду, наша
команда должна быть веселой, если хотите, озорной.
Никаких дурных мыслей! Пойдем, пройдем, вернемся!
Теперь о графике сеансов... Это скучно для вас, Дмит-
рий Ильич. Сплошная техника...
Ушаков откланялся.
167
15
Время похода приближалось. Ждали командующего
флотом.
Пока в часы досуга можно было сразиться в шахма-
ты с главстаршиной Яшкулем, перекинуться парой фраз
со Снежилин1а1м или Донцовым — они для Ушакова бы-
ли теперь старыми знакомыми. В кубрике жили коман-
ды двух лодок. Часть людей, судя по пустым койкам,
находилась йа дежурствах. Остальные весьма неразго-
ворчивые. О чем угодно — пожалуйста, только не о
службе.
Каждый занимался своим делом. Куприянов закан-
чивал обход семей офицеров, записывая на магнитофон
голоса жен и детей. Доктор Хомяков зазывал к себе и
похваливался то набором хирургических инструментов,
то коробкой с какими-то редкими антибиотиками и не-
терпеливо поджидал с катером командующего особый
пакет из Академии медицинских наук, заинтересованной
в его научной работе. Стучко-Стучковский перемежал
свою деятельность шахматным матчем с товарищем по
училищу, который служил на другой подводной лодке.
Команда вела себя бодро. Обычные шуточки, розы-
грыш, а то и «малу кучу» затеют, чтобы в любую мину-
ту рассыпаться как ни в чем не бывало. Старшины не
бродили окаянными тенями. Они умели поддерживать
стиль корабля — без понуканий, крепкословия, на уров-
не сознательной дисциплины.
Молодой боцман Четвертаков не носил боцманских
усов, не обладал хриплым басом, не прокалывал ухо
для серебряной серьги и не снился матросам в виде
рогатого чудища. Он не был похож на боцманов верх-
них палуб, хозяев швабры, дресвы и мела, фанатично
отдавших себя в жертву шаровой краске. У боцмана
атомной лодки много других, боевых забот. Он наряду
со всеми кончал спецкурсы, и его стриженая рыжева-
тая голова хранила бездну всяких секретов. Боцман
был опытным рулевым, и вахтенный офицер мог на
него положиться.
Ребята, краснощекие, с заиндевевшими ресницами,
загружали корабль. Когда вспыхивало северное сияние,
все приобретало феерический вид. Север моряков не
пугал, а возбуждал. Его динамичные краски и трепет
всполохов были выше всяких подделок.
Погрузка завершалась.
168
Еще Пири признавал только ту хорошо организован-
ную арктическую экспедицию, где запасы и снаряжение
находятся на первом месте.
Любой романист прошлого проглотил бы слюнки,
просматривая ведомости запасов современного подвод-
ного корабля, рассчитанных на долгую отрешенность
от цивилизованного мира.
Если дизельная лодка должна назначать «рандеву»
с заправочным танкером или судами снабжения, то атом-
ные предоставлены самим себе: подводный остров имеет
все для своих робинзонов.
Подвозили и опускали, через торпедопогрузочный люк
муку, вермишель, макароны, крупу, мясо, замороженную
птицу, консервы, масло, сыр, сахар, жестянки с сухаря-
ми, с сельдью. Балыки и икра, спирт, картофель в све-
жем и сухом виде, морковь, лук, приправочные травы,
лимоны и апельсины, сухие вина Грузии и Мысхако,
чернослив, урюк, сушеные яблоки и свежие — крепкие
зеленоватые «симиренко», кофе, чай, лавровый лист,
перец и многое другое, что в земных условиях привычно,
как воздух, а в отрыве от складов и магазинов, вдали
от берегов, в океанских глубинах — что и говорить: все
должно быть продумано и подсчитано, ничто не забыто.
Жизненные запасы надо уложить, используя все — от
морозильных камер до кладовых. Размеры подводного
ракетоносца все же ограничены, так как провиант —
только частица комплекса. Надо погрузить аварийные
комплекты арктического снаряжения, оружие, складные
портативные сани, надувные лодки и плоты, водолазное
снаряжение, противопожарные и газовые маски, полу-
проводниковые рации и все другое...
Ракетный отсек — сложное хозяйство со штатом
опытных операторов, владеющих счетно-решающими
устройствами, приборами проверки ракеты, ее бортовых
систем. В любой момент ракеты могли бы покинуть
из-под воды свои гнезда и переложить рули на атаку.
Ракеты находились в ведении командира боевой ча-
сти Василия Акулова. Внешне — это скромный, застен-
чивый человек с приятными чертами лица. Как и боль-
шинство офицеров подводного флота, Акулов невысокого
роста и, пожалуй, со стороны мог показаться хрупким.
Акулов стремился стать военным и стал им. Пре-
пятствия не остановили его. Он из Рязанской области,
из захолустного района. Мальчик не мог ездить на ку-
рорты, отдыхать в «Артеке», и любовь к морю пришла
169
к нему от книг и умных романтических фильмов. И
вдруг в районной многотиражке появилось объявление
о наборе в Ленинградское нахимовское училище. Два-
дцать ребят ринулись туда за своей судьбой. Из них
только двое — Акулов и его дружок Трофимов — попали
в нахимовское, окончили его и поступили в высшее
военно-морское училище. Их послали на Северный флот,
на дизель-аккумуляторные подводные лодки. Два похо-
да в Атлантику, учеба — и Акулова перевели на подвод-
ный ракетоносец.
Ракеты, выпущенные залпом на инспекторском смот-
ре, попали в цель. А стреляли из-под воды. Акулова
заметили, наградили. Не орденом, нет! Обычным охот-
ничьим дробовиком шестнадцатого калибра.
Зато процедура награждения проходила в День фло-
та в базовой бухте. Балтийский визитный крейсер, окра-
шенный нежно-сиреневой краской. Отличившихся вызва-
ли на его борт. Североморцы-подводники в парадных
мундирах ждали своего боевого главкома. Молодые
офицеры в войну были детьми. А теперь им доверяли
запасы взрывчатки, способной испепелить полмира.
Сигнальщики следили за пирсом.
Отлив как бы приподнял берег. Табунок диких уток
колыхался на чернильной воде. На юте — стол, на нем
подарки и стопа грамот. Не только сигнальщики, но и
строй офицеров увидели отошедший от пирса катер.
Тот катер, на котором вчера главком принимал парад
кораблей.
Катер достиг положенного расстояния. Горнист за-
играл захождение. Оркестр — встречный марш. Главком
первым перенес ногу с борта катера на нижнюю пло-
щадку трапа и быстро, не прикасаясь к поручням, под-
нялся наверх. За главкомом с такой же обязывающей
быстротой поднимались адмиралы. Их колеблющиеся
при движении плеч погоны вспыхивали, как звенья ко-
ваной золотой цепи, а белые верхи фуражек с красивой
канителью празднично дополняли краски расцвеченного
флагами крейсера с его надраенными медяшками и
палубами.
Главком был доволен. Заканчивался не только
сложный процесс ломки устоявшихся представлений,
психологий — был создан флот нового качества. Термо-
ядерный век вступил в свои права. Со стапелей сходили
боевые корабли новых проектов. Отряхиваясь, как фан-
тастические морские животные, всплывали многоэтаж-
170
ные субмарины. Атомная энергия проникла внутрь их,
из разрушительной силы превратилась в энергию дви-
жения, ракеты получили пусковые подводные площадки,
вырос корпус офицеров иного качества.
Офицеры знали главкома не только как своего
высшего начальника, они знали его по истории великой
войны.
Главком был растроган. Он чувствовал доверие и ту
молодую любовь, которую заслуживают не только по
должности. Главком видел не одного Акулова — он ему
прежде всех бросился в глаза своей юношеской востор-
женностью,— он видел представителей того поколения,
которое не только храбро, но и умело разделит со
своими отцами любые ратные труды. На них, на этих
офицеров, можно положиться, они независимы от старых
влияний, не отягощены предрассудками.
Флот строился, строился с невероятным расходова-
нием сил. Надо было не только не отстать, надо было
перегнать... Сознание людей, прежде всего флотских,
подвергалось испытаниям. Психологическая ломка была
не менее сложной, когда оснащалась доктрина, опять-
таки новая, потребовавшая денег и денег . и, конечно,
напряжения изобретательской и технической мысли.
Раздвигался диапазон обычных представлений, рушились
иллюзии, и, если бы не подхватили крепкие руки, неиз-
вестно, что угрожало бы — бег на месте или прозяба-
ние. Многое, естественно, решалось за кулисами, охра-
нялась тайна превращений, главный постановщик ставил
отнюдь не комедию на сцене истории, драматические
положения следовали одно за другим, нависала траге-
дия века...
— Наша деятельность — слагаемое большой сум-
мы,— считал Куприянов,— но никто из нас не призван
играть роли только статистов. Человек, порученный нам,
должен все понимать, и тогда ему легче отвечать, и он
не побоится трудов и лишений. Каждый член нашей коман-
ды обязан представить свое место не только у своего меха-
низма. От отцов — к детям. И не просто эстафета. Это
не примитив, не бег по кругу, угода зрителю не учиты-
вается. Традиции — это кровь отцов.— Куприянов был
взволнован и строг. Его лицо стало жестоким, исчезла
мягкость черт и жестов,—Помните беседу с гидроаку-
стиками? Отцы наших матросов были у высот Сева-
стополя и стен Сталинграда, у Балатона и в Берлине,
на Шпрее и Дунае... В походе мы расскажем, как все
171
было там, где кровью решалось... Будете в библиотеке,
подберите материалы географического плана, все, вплоть
до Миклухо-Маклая, японских и американских мемуа-
ров о войне на Тихом океане, Джека Лондона, всякие
там Соломоновы острова, атоллы, Жюля Верна о капи-
тане Немо, Васко да Гама, Колумба, Магеллана, Кука,
Пири. По Африке, может быть, отыщите Стенли, Ливин-
гстона. Отчеты гидрографических экспедиций я попросил
у адмирала Топоркова. О Витусе Беринге, по истории
Аляски, данные по течениям, не атласы, а путешествен-
ников, ученых. Про Австралию что-нибудь, о кенгуру, о
Саргассовом...— Куприянов попросил ознакомиться со
списком. Затем легонечко потянул к себе бумажку, спря-
тал.— Не откладывайте в долгий ящик.
В библиотеке подбирала книги милая белокурая
женщина с тихим голосом и плавными движениями
РУК-
— Мы сами упакуем книги и отправим в политот-
дел.— Она пояснила: — Мой муж Акулов.— Перебрала
книги, подняла глаза тургеневской барышни.— Весь зем-
ной шар... Вы писали в одном из очерков, что у нас
добрые лица? — Она подала на прощание руку и сказа-
ла, не дождавшись ответа: — Все же вы не увидите
кенгуру.
— Я расскажу о кенгуру...
— Только в другой раз напишите, что у нас бывают
и печальные лица.
Промерзший до костей, Дмитрий Ильич добрался до
своей койки и залез под одеяло. Грохотало море, каза-
лось, где-то близко проносятся поезда. Из репродуктора
струился невероятно далекий, будто из другой галакти-
ки, голос Козловского.
Дмитрий Ильич искал связей с оставленным миром,
где десятилетиями утрясались взаимоотношения, культу-
ра, вкусы. Он обращался к тем, кто прошел впереди.
Что думали они?
«Позади лежало то, что мы именуем цивилизованным
миром, ставшим для нас теперь совершенно бесполез-
ным. Впереди простиралась безжизненная пустыня, че-
рез которую я должен пробить себе дорогу для дости-
жения моей заветной цели».
Первооткрыватель подчеркивал свой эгоцентризм.
Он строил планы с расчетом сохранить свои силы и
самому ступить на полюс. С этой целью он рассчи-
тывал смены упряжек, постепенно отсеивал белокожих,
172
оставляя только эскимосов. И наконец один, именно он,
«мистер Вест», должен был воткнуть древко флага в
заветную точку.
«Позади меня лежало все, что может быть близко и
дорого человеческому сердцу: семья, друзья, дом и все
те ассоциации и интересы, которые связывают человека
с себе подобными. Впереди меня лежала моя мечта,
конечная цель неотразимого импульса, гнавшего меня
в течение двадцати трех лет вперед, заставляющая ме-
ня снова и снова вступать в бой с застывшей преградой
великого Севера».
Все же велик человек цели!
Фанатическая одержимость привела к признанию.
Сколько таких же остались в безвестности, хотя жили
в той же стране, с таким же правом мечтать, стремиться
и достигать!
«Рузвельт» плыл мимо арктического кладбища у бух-
ты Мельвиля, где погибли шотландские китобои. Экипаж
«Северной звезды» командора Саундерса искал Франк-
лина. Корабль экспедиции Хола назывался «Поларис».
Теперь «Поларис» стал символом смерти. Шестна-
дцать ракет с ядерными боеголовками на каждой суб-
марине...
Козловский не пел. Уже захлебывался от восторга
комментатор хоккейного матча, пытавшийся взбудора-
жить планету куском твердой резины величиной с бан-
ку из-под ваксы.
Двадцатилетний парень рассказывал о своей экспе-
диции на ледяной щит Гренландии:
«Каждый из нас, четырнадцати участников, в тайни-
ках души готовился к проверке своих личных качеств, к
упорной борьбе, к лишениям и опасностям. И все это
выпало на нашу долю. Мы всегда вели себя вполне
непринужденно, и нам не стоило никаких усилий ла-
дить между собой. Это тем более удивительно, что и ио
темпераменту, и по вкусам мы, в сущности, не имели
ничего общего».
Ушаков тревожно заснул.
И это были его последние два часа на суше, в Юганге.
173
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1
Командующий флотом прибыл в Югангу в двена-
дцать часов и, проведя на базе весь день, в полночь
спустился к пирсу, где стояла лодка Волошина.
Вслед за ним в лодку прошли член Военного совета,
заместитель командующего, бывший командир соедине-
ния подводных подлодок и два адмирала из Москвы.
Как и положено, никого из членов семей не было:
ни жен, ни отцов, ни детей.
Пока начальство ходило из отсека в отсек, оставшиеся
на пирсе постукивали каблуками, согревая озябшие но-
ги, дули на пальцы. Разговаривали мало, темы иссякли,
да и губы смерзались.
Присутствие командующего не только придавало вес
заданию, но и заставляло непосредственных исполните-
лей нервничать, проверять неоднократно проверенное,
ждать всякого и тем самым лишать себя радости, кото-
рую начальство хотело доставить им своим посещением.
Все с облегчением вздохнут, когда кончатся фор-
мальности, иссякнут наставления и после тривиального
«больше воды под килем» лодка отвалит от пирса.
Пока все протекало благополучно. Командующий
остался доволен подготовкой, внешним видом людей, их
настроением. Обычно молчаливый и замкнутый, сегодня
он находил нужные и теплые слова для одного, другого,
третьего. Его далеко не сентиментальное сердце трону-
ли молодые сосредоточенные лица, как бы успокаиваю-
щие своего командующего. Момент был напряженный.
Командующий внимательно выслушал рапорт Лез-
гинцева, протянул ему руку. По долгу службы он знал
все о Лезгинцеве и поэтому счел своей обязанностью
повидать его и рассеять свои опасения.
На мостике комфлота полуобнял Волошина и, чтобы
не выдать своей слабости, торопливо сошел на пирс,
оправился от волнения, и потеплевшее при прощании
лицо его стало строже и неприятней.
Скалистые берега круто падали в море.
Волошинская лодка внешне напоминала одно из без-
обидных морских животных. Кит? Голубой кинвал? Нет,
пожалуй, касатка. Приподнятый обрезанный нос, при-
топленный хвост и бородавчатые наросты на черном,
будто кожей покрытом теле.
174
Сверху — положенные по правилам белые якорные
огни, один на корме, другой на носу. Дополнительные
швартовые концы убраны. Теперь лодка стоит, связан-
ная с берегом всего двумя стальными тросами, наки-
нутыми на металлические палы. О, как это мало и, ка-
жется, ненадежно для такой громады!
На мостике — старший помощник Гневушев. На носу
и корме — швартовые команды, с той и с другой сторо-
ны по четыре матроса с офицером. Матросы в таких же
альпаковых куртках, как и их командиры, только имеют
отличительную примету — оранжевые спасательные поя-
са, словно латы, прикрывающие грудь.
На пирсе — всего один человек, последний и первый
из команды «Касатки», Волошин. Командующий дает
напутственные указания, пожалуй, это просто теплые
слова человека человеку. Оба внутренне взволнованы и
потому напряжены. Ни тот, ни другой не открывают
своих чувств: они военные, и внешние проявления их
чувств скупы.
— Желаю счастливого плавания, командир! — коман-
дующий крепко пожал руку. Секундная пауза — обнял
Волошина.
— Прошу разрешения начать движение, товарищ
командующий!
— Добро!
— Есть! — Волошин поворачивается и поднимается
вверх по сходне. Его походка увалиста, на нем яловые
сапоги, меховые штаны, альпаковка с белым воротни-
ком, каракулевая шапка.
Поднявшись на мостик, Волошин скомандовал:
— Старпом, убрать сходню, отдать швартовы!
— Есть! — Гневушев репетовал по электромегафо-
ну:— В носу, убрать сходню! — Голос его усилен и
слышен далеко — на полкилометра в окружности.
Матросы, находящиеся на пирсе, берутся за поручни
и стаскивают сходню с корабля. Слышится скрип вали-
ка. Звуки особенно отчетливы.
Проследив за сходней, старпом дает один короткий
свисток: «Отдать носовой конец!» — и, развернувшись в
сторону кормы, два коротких свистка. Носовая и кормо-
вая швартовые команды быстро втягивают стальные
концы на борт подводной лодки, оставляя их на палубе,
и выстраиваются лицом к пирсу.
Старпом наклоняется к микрофону, командует:
— Выключить якорные и включить ходовые огни!
175
Записать в вахтенный журнал: снялись со швартовов,
выключены якорные, включены ходовые огни, хода и
курсы переменные.
Лодка медленно отходит кормой от пирса. На мости-
ке— командир, старпом. Появляется могучая фигура
штурмана. Забурлили винты.
Все оставшиеся продолжали молча глядеть вслед
удалявшейся лодке. Зеленый огонек скрылся, появился
красный. Кильватерный бурун изменил свою форму, с
шумом встретились две волны, разбились друг о друга,
чешуйчато сверкая, покатились к берегу.
— Верхнюю палубу к погружению приготовить! —
Волошин отдает приказание самым обыденным, спокой-
ным голосом, чуть повернувшись к Гневушеву, поджи-
давшему именно эту привычную и необходимую в дан-
ном положении команду.
Повторение отданной команды происходит уже не
голосом, а свистками, как бывает при хорошо слаженной
корабельной службе. После третьего короткого свистка,
вылетевшего вместе с клубом пара из крепко сжатых
губ Гневушева, матросы рассыпаются по палубе и при-
нимаются убирать швартовые концы на вьюшки, похо-
жие на огромные шпульки.
После того как убраны концы и задраены все лючки
на палубах, от командиров швартовых команд посту-
пают четкие доклады на мостик о готовности носовых и
кормовых надстроек к погружению.
— Все вниз! — командует Гневушев.
Дробный стук каблуков по металлическим листам
надстройки. Команда быстро проходит в двери рубки..
Люди поднимаются по трапу й единственному теперь
отверстию, ведущему вниз,— рубочному люку — и исче-
зают.
— Разрешите объявить боевую тревогу, товарищ ко-
мандир?— спрашивает Гневушев.
Волошин кивает и продолжает стоять в той же позе,
наблюдая за обстановкой.
И снова нажатие тангеты микрофона — прямо ла-
донью, рукавицей: «Внизу! Боевая тревога!»
На мостике слышен густой, слегка вибрирующий, с
басовитыми оттенками звук ревуна. С того момента, как
затухли последние звуки сигнала и в лодке все заняли
места по боевой тревоге, начался сложный маневр вы-
хода из бухты, законно именуемой на морском языке
плаванием в узкости.
176
Лодка попала в тень скалистых высот, ее очертания
размылись, и, наконец, кормовой гакабортный огонь как
бы послал прощальный лучик в сторону оставшихся на
пирсе и скрылся за мысом.
— Сколько раз провожаем, а привыкнуть не могу,—
сказал член Военного совета с грустной улыбкой.
Командующий добро взглянул на него, поглядел на
своего заместителя, пытавшегося сохранять во всех
случаях жизни непроницаемое лицо, на командира под-
разделения, посапывающего пустой трубкой, и пошел
ровным, устойчивым шагом. Все подтянулись, выпрями-
лись, как бы «взяли ножку», и каждому стало привыч-
ней и легче.
В салоне был приготовлен чай. Командующий сидел
рядом с одним из приехавших из Москвы адмиралов и
с досадой выслушивал его розовые предположения о
выполнении задания. Хотя к походу готовились давно,
все же нельзя искушать судьбу и раньше времени празд-
новать победу. Если плавание подо льдами было не но-
во, то проход через пролив Беринга зимой осуществлял-
ся впервые. Одни верили, другие категорически
отвергали возможность зимнего форсирования мелковод-
ного, замерзающего пролива. Отдушина в Тихий океан
была ненадежная, и легче всего было бы отказаться
и не рисковать.
Были приняты меры с целью обезопасить жизнь лю-
дей и сохранить первоклассный подводный корабль,
предусмотрены сотни случайностей. Однако успех будет
зависеть прежде всего от командира корабля. Коман-
дующий верил Волошину, и не потому, что тот писал
книги и защищал диссертацию. Будучи сам человеком
высокой организации и твердой воли, командующий
ценил эти качества в своих офицерах. Современная
техника молниеносно и безошибочно решала задачи
лишь в том случае, если ею правильно распоряжались.
В любую минуту роботы могли отомстить. Их надо дер-
жать в узде, управлять умелой и крепкой рукою. Это
выполнял экипаж. А командир стоял над всем. Ему
должны были беспрекословно верить.
— Пройдут Берингом, а за Командорами можете
спокойно перевернуть подушку прохладной стороной,—
продолжал адмирал.— Я уверен, Волошин пробьет око-
шечко, пробьет...
177
2
По обеим сторонам извилистой губы поднимались
похожие на гигантские шлемы голые холмы, покрытые
у своих подошв толстой корой грязного ноздреватого
льда. Перепады между высотами и расщелины были
затянуты языкастыми потеками ледничков, спускающихся
к морю и образующих нестойкий береговой припай,
постоянно разламываемый водой и ветрами. Казалось,
нет ничего скучнее и безотраднее подобного пустынного
и угрюмого пейзажа, и все же эта природа возбуждала
неясные томления, приводила к какому-то высшему оце-
пенению всего организма, приятному и в то же время
тягостному.
Атомный корабль устойчиво шел в надводном поло-
жении, властно взрезывая и разваливая тупым носом
зыбкую поверхность воды, оставляя за собой снежисто-
лохматый кильватерный след. Среди белесых всполохов
северного сияния твердо висела Большая Медведица,
признанный небесный шеф Арктики, а молодой месяц
игриво купался в подогретых светом облаках на самом
изломе горизонта.
Мимо проплывали береговые огоньки, помогавшие
мореплавателям. Хотелось подольше наблюдать эти
звездочки, зажженные руками людей; дальше ничего
не будет, ни одного светлячка. Не будет Большой Мед-
ведицы, созвездия своего детства, не будет гранитов, не
будет и моря. Останется ограниченный мир, зажатый
с боков, сверху и снизу, сплющенный в стальную трубу
субмарины.
Находивщийся на мостике по разрешению командира
Дмитрий Ильич поймал себя на столь неказистой мыс-
ли, поежился.
— Поднимите капюшон,— посоветовал Гневушев.—
Пронизывает с непривычки. Мерзлый ветерок.
На мостике находились Волошин и Куприянов. Уша-
ков видел их со спины.
Чувствовалось приближение открытого моря. Волна
стала круче и говорливее. Бесшумное движение лодки
с ее скрытыми в глубине двигателями невольно застав-
ляло вслушиваться в голос волн. На Севере они сухо
шелестят и, пробегая мимо, рокочут. Падая и догоняя,
как бы разговаривают гребешки. Пусть посмеются зна-
токи, но Дмитрий Ильич убедился — волны разговари-
вают в разных морях по-своему. И по цвету они разные.
178
Когда попадаешь в границу смешения Баренцева и
Карского морей, разница особенно заметна. Баренцево
держит зеленоватые, светло-стальные оттенки; Кар-
ское— черные, густых тонов, мрачные, будто предупре-
ждающие об опасности,— Арктика.
И небо изменчиво по цвету, что иногда помогает
мореплавателям. Над льдами обычно белесое, вылиняв-
шее, тусклое до бесконечности. Чтобы обнаружить раз-
водье, следует искать его прежде всего на небе. Чуткая
арктическая атмосфера отражает чистую воду такими же
голубовато-зеленоватыми озерами, рефракция множит
их, колышет линию горизонта, и штурманы, ведущие
исчисление, осторожны, не особенно доверяют видимому
и даже пеленгам.
По правому борту прошло световое ожерелье огней.
Гавань с отвесными скалами, обращенными к морю, са-
мой природой приспособлена для стоянок кораблей с
любой осадкой.
Обменялись сигналами. Вперед вышел эскаэр, воен-
ный корабль нового типа, с мощными радиолокацион-
ными установками, быстрым ходом, вооруженный по
последнему слову техники. Эскаэр будет сопровождать
их до точки погружения.
— Последний берег.— Куприянов проследил за уда-
ляющимися огоньками, пока их не проглотили скалы.
— Первой боевой смене заступить! — распорядился
Волошин.
И Гневушев, выслушав приказ, наклонился к микро-
фону и передал команду в центральный пост, откуда
она молниеносно, по радиотрансляционной сети, посту-
пит во все уголки корабля.
Старпом по-прежнему стоял рядом с командиром.
Они ни о чем постороннем не говорили, не обменива-
лись репликами, не шутили. Их общение ограничивалось
теми командами, которые подавал Волошин и которые
неизменно повторял старший помощник, распоряжаясь
от его имени.
Для гражданского человека в таком поведении двух
старших офицрров было что-то странное, и Дмитрий
Ильич, хотя и знал многое из корабельной службы, все
же невольно удивлялся такому порядку, понимая, что в
нем, вероятно, скрыта определенная необходимость.
Вот и теперь ему представилась картина жизни в
179
лодке после поступившего сверху приказа. Если по
боевой тревоге на том или ином посту стояли три
человека, теперь на вахте остается один. Он получает
указания старшего и уполномочен следить и отвечать
за порученное ему дело, будь то нагрузки, давление
пара, угол сектора обзора и все прочее, чему несть
числа. На приведение в действие приказания потребу-
ется немногим больше десяти минут.
В центральной, будто по отдельным ручейкам, сте-
кутся доклады из всех истоков, сольются в одно, и
стоящий на вахте «бог центрального поста» Лезгинцев
сообщит оттуда о заступлении смены.
По динамику солидно прозвучал голос Лезгинцева:
— На мостике! На подводной лодке первая боевая
смена заступила на вахту!
Теперь все пока остаются на своих постах. Никто не
уходит на отдых. Все так же, как и прежде, ждут
следующей команды, которая после доклада старпома
исходит от командира:
— От мест по боевой тревоге отойти! Разрешается
выход наверх по десять человек.
Идет нормальное надводное плавание. Две трети
свободны, часть из них могут выйти наверх, покурить,
посмотреть на небо, вдохнуть последний разочек свежий
воздух. Лодку ведет по первой смене Гневушев, а Лез-
гинцев, сдав вахту вахтенному инженеру-механику, под-
нимается на мостик в альпаковке и мерлушковой
шапке.
Нос лодки наклонился, принял высокую волну и раз-
валил ее надвое. Волна поднялась шумно, свирепо
омыла упругий корпус и швырнула горсти колких иго-
лок, больно ударивших по лицу.
Бурун расходился пышным хвостом. Мощные винты
увеличили обороты.
Идя как можно дольше в надводном положении, Во-
лошин как бы встряхивал людей морем и проверял
укладку и принайтовленность многочисленных грузов.
— Скоро будем погружаться,— сказал Куприянов.
Они сошли вниз по трапу вертикальной шахты и
очутились в тепле центрального поста.
Здесь была сосредоточена вся система управления
движением, дифферентовкой, рулями, прокладкой курса,
погружением и всплытием. Здесь установлены телеэкра-
ны, эхоледомеры, машинный телеграф, микрофоны ра-
диотрансляции и многое другое.
180
Куприянов повел Ушакова в носовой торпедный отсек.
В отсеке они остановились на металлической пло-
щадке, у торпедных аппаратов.
Внизу, у приборов, с группой матросов беседовал
главный старшина.
— Как у вас? — спросил Куприянов после доклада
ему вахтенного первого отсека
— Скис только один, Трофименко, товарищ капитан
второго ранга! — главстаршина указал на запасную кой-
ку, где лежал явно страдающий от качки матрос.
Куприянов соскользнул вниз.
Трофименко, лежавший лицом к переборке, повер-
нулся и хотел встать.
Куприянов присел на корточки, притронулся рукой
ко лбу матроса.
— Сильно потеете, товарищ Трофименко. Всегда так?
— Всегда, товарищ капитан второго ранга. Мутит,
подкатывает... Как перейдем в подводное...— Трофимен-
ко вяло поднялся, оперся о торпеду спиной, глубоко
вздохнул.
— Вы не были в дальних, Трофименко?
— Впервые...
— Готовились?
— Вместе со всеми, товарищ капитан второго ранга.
— Вы откуда?
— Из Переяславля-Хмельницкого.
— А вы, Амиров?
— Я из Оренбургской, товарищ капитан второго
ранга.
— А точнее?
— Из Илекского района. Село Чесноковка. Не бывали
у нас, случаем?
— Я-то не бывал, а вот Пугачев, вероятно, проехал
там на сером коне. И Пушкин, возможно...
В отсеке оказались люди из Вбронежской, Ярослав-
ской областей, был один чуваш — Емельянов, осетин из
Ардона, не закончивший пединститут аварец из аула
Ведено.
— На корабле люди шестнадцати национальностей,—
похвалился Куприянов.
— Почти Вавилонская башня! — У аварца были
острые белые зубы и узкий лоб.
— Там смешались языки,— поправил товарища чу-
ваш,— перестали понимать друг друга. При чем тут Ва-
вилонская башня?
181
Непринужденный разговор продолжался в том же
духе.
Вряд ли замполит встречался с этими людьми впер-
вые. Тогда с какой целью он расспрашивает их? Или
специально для Ушакова? Возможно, гостю не было
известно, что главстаршина Амиров из села Чесноковки,
а другой — из Переяславля-Хмельницкого, и он попутно
выясняет и ^ти сведения.
Трофимешо, судя по всему, замполит знал. Дмитрий
Ильич не раз наблюдал действие качки на подлодках.
Иной отличнейший специалист, парнище что надо, ло-
жился замертво, не в силах выдержать продольную и
килевую тряску. А стоило наполнить цистерны и уйти
на глубину, «воскресали и мертвые».
Сигнал: «По местам стоять, к погружению», пере-
данный по трансляции вахтенным офицером, как бы
разбросал людей по своим местам. Каждый выполнил
положенное ему дело. Чуваш Емельянов стремительно
взлетел по трапу и сильными смуглыми руками задраил
клинкет судовой вентиляции; Амиров доложил о готов-
ности отсека к погружению—его высокий голос теперь
звучал низко и отчетливо; Куприянов по телефону сооб-
щил в центральный пост — остался на месте.
Верхний мостик теперь пуст, рубочный люк задраен
наглухо. Забортная вода устремилась в цистерны, даже
слыша/ с» шум и всхлип в носу. Этот момент особенно
пронзительно воспринимается психическими центрами
человека, кем бы он ни был, сколько бы он ни привыкал.
Наступает минута перехода в новое, фактически неесте-
ственное состояние — житье под водой, в другой, отлич-
ной от обычной обстановке.
Принимаются твердые меры по безопасности, по же-
лезному исполнению правил. Лодка снижает ход, пере-
ходит на турбогенераторный режим. Дело в том, что
огромное значение имеет дифферент лодки, то есть ее
ровный киль, точнее и проще — движение по прямой,
чтобы особенно в первый момент погружения не нару-
шить установленные нормы крена. Если пойти на погру-
жение при большем дифференте без снижения хода,
можно натворить непоправимых бед, самая опасная
из них — уйти камнем на дно.
Но вот окончилась дифферентовка, и первая боевая
смена заступила на вахту. Динамик донес до отсека
слова Волошина: «Говорит командир корабля...» Тиши-
ну, наступившую после этих первых предупреждающих
182
слов, можно было назвать мертвой. Все ждали этого
момента не один день и не месяц. Ровный и чистый го-
лос Волошина, еще более укрепленный при механиче-
ской передаче, объявил, что главнокомандующий Военно-
Морским Флотом приказал пройти в подводном поло-
жении Северный Ледовитый, Тихий, Индийский океаны
и Атлантикой вернуться на Родину. Впереди было более
сорока тысяч миль.
Никто не кричал «ура», не бросался обниматься от
переполнения чувств; переглянулись, дождались отбоя
и собрались в кружок, чтобы степенно обсудить важное
задание.
3
Представьте себе следующие фантастические превра-
щения окружающей вас обстановки. Ваша городская
комната — пусть пять шагов вперед и пять обратно —
сократилась, как кусок бальзаковской шагреневой кожи,
до самых крохотных размеров. Возле одной стенки-пере-
борки вмещается койка-диван примерно вагонного типа,
а сверху — вторая, откидная. Если ее поднять, закре-
пить и лечь на нее, ваши глаза упрутся в светло-зе-
леный подволок.
Лампочка поможет прочитать захваченную из дому
книгу, хотя в случае необходимости корабельная би-
блиотека к вашим услугам. А если вам вздумается по-
путно к полюсу или от него к Тихому океану порабо-
тать над конспектами лекций или над диссертацией, вы
можете делать и это, ибо размеренный быт в глубине
не отвлечет ваше внимание. Некоторые учатся на заоч-
ных факультетах, выгадывают время даже после на-
пряженных вахт.
С вами в каюте еще один — ее хозяин. Если он де-
ликатно пользуется своими правами, вам повезло. Уч-
тите самое главное — праздношатающихся здесь не лю-
бят, их просто нет.
Огромный подводный корабль, любовно наименован-
ный без всяких официальных крестин ласковым словом
«Касатка», обслуживается несколькими десятками чело-
век. Чем меньше команда — тем лучше; большая честь —
для конструкторов и ученых. Экипаж в пару сотен, как
бы это ни казалось внушительно,— анахронизм.
Свою каюту командир электромеханической боевой
части Юрий Лезгинцев постарался оборудовать как
183
можно лучше при отделке на судостроительном заводе.
Недаром многие отдают должное его деловитости и
практической сметке. Лезгинцев и расхлябанность —
антиподы. Трудно представить командира растерявшим-
ся, хотя ему поиходится держать в узде могучие и —
для гражданского человека — зловещие агрегаты атом-
ных реакторов, этих «перпетуум-мобиле» субмарины.
Лезгинцева называют «королем параметров», и он не
обижается на кличку.
Сигнал именуют мрачно — ревун. Его голос при из-
вестном сочетании означает боевую тревогу или радиа-
ционную опасность, и тогда он будто сотворен из гам-
мы противных звуков — мстительных, злобных, торжест-
вующих. Ревун может нагнать страх на непосвященных,
а для тех, кто обязан противостоять любым опасно-
стям и победить их, ревун — звук боевой трубы, голос
фанфар на испытание отваги и аналитического разума.
Впервые попавший на борт атомной лодки, Дмит-
рий Ильич Ушаков быстро почувствовал ее преимуще-
ства перед дизель-аккумуляторной. И не только источ-
ник энергии имел значение. Конечно, такой могучий
корабль только по издавна установившейся терминоло-
гии можно было называть лодкой. Многоэтажный ги-
гант гарантировал свою устойчивость верными и на-
дежными инженерными расчетами и точно выполнен-
ным конструктивным исполнением.
Такие лодки могут не опасаться стальных сетей, они
унесут их на своей спине, как слон паутину. Единст-
венная их проблема — глубины морей и океанов.
«Касатка» идет на полюс. Первый этап маршрута.
Курс намечен почти по прямой.
Волошин опытный командир с хорошим стажем. Он
не сумеет запрячь собак в нарты, каюр из него полу-
чился бы никудышный, и, пусти его поверху, ничего бы
не вышло из нового Пири. Зато подо льдами Волошин
как у себя дома. Лодка идет на курьерской скорости.
Все работают как часы? О, нет! Точнее нужно приду-
мывать сравнение.
Но это не прогулка, отбросим подобные мысли, как
неверные в корне. Плавание под плотными, многолет-
ними льдами, особенно в зимнее время, опасно. Летом
больше разводий, больше шансов всплыть при аварии.
Зимой лед крепко спаян. Передвижение его лишь не-
надолго открывает чистую воду. Разводья быстро за-
184
тягиваются. Волошин рисковал. Ну и что же? Кому-то
необходимо первому открывать белые пятна...
Подледная навигация приведет к драматическим ре-
зультатам, если сомнительна техника, ненадежны инер-
циальные приборы.
Над вами дородный лед, его не проломить снизу
ничем — ни спиной лодки, ни торпедами. Нижняя часть
льда неровна, зубчата, свисают сталактиты, удар о них
равен столкновению экспресса с железобетонной сте-
ной. Кораблю угрожают и сталагмиты, назовем так
донные скалы или вершины хребтов, а на мелководных
морях — стамухи. Глубины погружения имеют свои
пределы. Ниже красной черты — катастрофа. Избыточ-
ное давление раздавит корабль, как стальные щипцы
сухую скорлупу грецкого ореха.
Подводники усвоили стойкие рекомендации. Есть
много способов сохранения жизни людей и корабля
на чистой воде. Подо льдом — самое незначительное
происшествие может перерасти в катастрофу.
Вернемся к каюте: столик, шкафчик, штепсель для
электрической бритвы. Другое бритье запрещено. Мож-
но умыться пресной водой, не выходя из каюты. Боль-
ше того, вы имеете право насладиться живой расти-
тельностью, как бы замурованной в стеклянные гря-
ды гидропоники,— нововведение, привившееся на неко-
торых лодках.
Человек, нырнувший на месяцы в глубину, может
увидеть, как распускается цветок, набирается красок,
расправляет листочки зародыш, подкормленный пита-
тельной влагой. И то, чего ты лишен, возвращается в
крохотном, антикварном виде, но как дорого, как тро-
гательно наблюдать за движением растительной жиз-
ни, чувствовать — она есть, к ней вернемся, вот она
какая. Лук, выращенный в тепле подводного парника,—
особый лук, его ни с чем не сравнить, и пусть кто-то
говорит о его пониженной витаминозности или ненату-
ральном вкусе. Попробуйте свежий листочек петрушки
или грузинской травки — кинзы — где-либо в глубине
Индийского океана.
Да, конечно, там есть острова, оттуда издревле выво-
зили пряности, где шла битва за перец и корицу и ка-
равеллы наперегонки огибали мыс Доброй Надежды,
чтобы захватить имбирь или кокосы. Петрушка в атом-
185
ной лодке пахнет лучше имбиря и гвоздики, а перышко
чеснока приводит в восторг матроса, только что задав-
шего «корм» атомному богу.
Дмитрий Ильич рад отсутствию своего громоздкого
«айса» — чемодан здесь не нужен, ничего лишнего. И
это — не возвращение к пещерному периоду, к прими-
тивизму, а погружение в быт, характерный для разум-
ного существа. Нет необходимости в лишней одежде и
обуви, в пестроте носков или еще чего-то, редки здесь
заботы и хлопоты мира, оставленного за кормой.
Белье темно-синего цвета, легкое — трусы и безру-
кавка. Пилотка, легкие брюки, тапочки или сандалии —
все! Возможно, имеются свои подводные франты, мож-
но поверить. Кто-то более изящно носит пилотку, у
другого рубчик на штанах, острый как бритва. Акку-
ратность или франтовство?
Не всякий читатель может запросто путешествовать
на атомной лодке. Поэтому Дмитрий Ильич глядит на
все широко раскрытыми глазами первооткрывателя.
Оказывается, Лезгинцев питает страсть к душисто-
му мылу и захватил его разных сортов на весь марш-
рут. Корзина яблок быстро пустеет. На яблоки большой
спрос. Любого их запаса хватает не больше чем на не-
делю. А яблоки якобы предохраняют. Доктор Хо-
мяков укоризненно покачивает своей черноволосой го-
ловой, выслушивая «антинаучный вздор», а сам не
обойдет каюту командира боевой части — утащит под
смешок и шуточку пару крымского ранета.
Вернее всего, ассоциации с кабиной турбовинтово-
го самолета, где заполнение вакуума, барометрическое
давление не зависят от наружной среды. Только на под-
водной лодке не закладывает уши при изменении глу-
бин— в сравнении с самолетом диапазон давления не-
значителен.
Бывает шум при погружении и всплытии — при прие-
ме и продувании балласта и, конечно, при запуске ра-
кет или торпедной стрельбе. Только называть шумом
внезапное ударное действие запущенной из глубины ра-
кеты— по меньшей мере неуважение к современной,
ревущей технике.
Итак, вас заставили забыть об окнах и фрамугах,
о вкусе атмосферного воздуха, о зорях и закатах, о за-
пахе трав и снега, о крике птиц и мяукании кошки, от
слов «пойду погуляю, подышу», «схожу к другу», «на-
точу коньки» или «смажу лыжи».
186
Воздух вы лотребляете в законсервированных по
нормам науки пропорциях. Вы должны привыкнуть к
определенному конденсату, раз и навсегда отрешиться
от желания прихватить росный нектар цветочной клум-
бы, приморский бриз или влажное приближение гро-
зовой тучи.
Пока что грудная клетка Дмитрия Ильича, вопреки
прогнозам медиков, отлично справлялась с искусствен-
ным воздухом. Еще бы! Он чище и лучше, чем на мо-
сковской панели. Вредные примеси отсутствуют, не ды-
мят трубы заводов, не проносятся стаи машин.
Турбины получают энергию от источника, не потреб-
ляющего кислород,— от атомного реактора. Таким об-
разом, при помощи реактора «дышат» и турбины. И нет
нужды искать в океане заправочные суда-водолеи.
Воздух — самое главное в герметически закрытом
стальном сосуде подводного корабля. На доске — точная
картина атмосферы маленького изолированного мира:
температура до 25 градусов, влажность в пределах 50
процентов.
В лодке никто не замерзает, как было прежде, и
никто не задыхается в теплом экваториальном течении.
Кондиционирование может поспорить с привилегирован-
ными отелями и залами заседаний высшего уровня.
Курение?..
Замполит Куприянов, если обратиться к примерам,
курил. Где? На суше, на берегу. Пепельница вечно
была полна окурков. В поход — ни одной сигареты, так
же как приказано всем. Вместо них, пожалуйста, ле-
денцы. Куприянов пронес на борт демонстративно три
килограмма леденцов: «Отныне это мои сигареты». Ку-
приянов— политработник, он обязан так поступить.
Но и остальные офицеры подчинились, причем без вся-
кой воркотни и обид. Надо! И за матросов можно быть
спокойными. Приказ! Всем так всем!
Прогулок на лыжах, как само собой разумеется,—
нет; пикников на лужайках — тоже; луна и солнце пре-
вращаются в абстрактные понятия и утрачивают свою
значимость, хотя полностью сохраняют поэтичность.
Команду кормят хорошо, а едят подводники из-за
ограниченности движения и небольших затрат физиче-
ских сил не всегда с аппетитом. Коки здесь ни при чем,
они изощряются в приготовлении блюд, и все же стойко
уважаются лишь флотский борщ да традиционный ком-
пот. Желающие вкушают ламинарию — морскую капу-
187
сту,— морошку и чернослив. Иногда премудрые коки,
осененные свыше, сочиняют мороженое — предел изо-
бретательности и преданности своим товарищам.
Именинникам преподносят торт, грамоту, отводят
место в газете или листке юмористов «Гайка левого
вращения».
Так бывает в базе, на кораблях надводного пла-
вания да и на «гражданке», поэтому мысли отрешают-
ся от необычности положения, психика укрепляется. А
поскольку речь зашла о психике... На земле имеются
отличнейшие спортсмены, метатели ядра, бегуны, фут-
болисты. Не всякий из них с места в карьер станет ре-
кордсменом-подводником.
Другая закалка, разная клавиатура психических
центров, и потому подводников не отбирают, а готовят
тонко, длительно, педантично и, пожалуй, пытливо. К
тому же происходит непривычная, чисто механическая
смена дней, ночей, месяцев. Стрелка движется только
по «московскому времени». Не всякому дозволено взгля-
нуть через перископ и отдохнуть душой возле его голу-
бой линзы.
Власть на корабле полно и безраздельно принадле-
жит только одному человеку — командиру. Территория
его единоличной власти, казалось бы, невелика — суве-
ренная площадь атомной лодки, зато в пространстве
действие его государственной ответственности растяну-
то на 40 тысяч морских миль. Командир обязан выпол-
нить приказ, заставить верить себе подчиненных, уметь
сосредоточиваться на главном, не поддаваться панике,
мужественно встречать любую опасность: он последним
покидает корабль.
В истории советского подводного флота не было слу-
чая неисполнения приказания. Ни одна подводная лод-
ка не была захвачена врагом, как никогда не спускал
своего знамени перед противником ни один надводный
корабль, дравшийся под советским флагом. Славные
традиции повышали чувство ответственности.
Волошин по праву считался ветераном молодого
атомного подводного флота. Он ходил к полюсу, Бе-
ринговым проливом — в Тихий. Однако своими
знаниями не кичился и на этот поход вымолил, вернее,
выбил себе штурманом прославленного аса-полярника
Стучко-Стучковского.
Старший помощник Гневушев плавал с Волошиным,
сработался с ним, понимал его с полуслова и старался
188
не докучать мелочами. Команда подобралась на славу,
почти без новичков, проверенные в Арктике офицеры,
старшины и матросы. Значки отличников и участников
дальних походов почти у всех, а кое-кто имел ордена и
медали.
Продолжалось движение к полюсу. Именно — дви-
жение. Размеренный гул турбин, вращение бронзовых
винтов ощущались организмом. Дмитрий Ильич потро-
гал виски — испарина, ему показалось — ломит голову
в затылочной части. Оглянувшись, воровски проглотил
пилюлю, поискал воды, приник прямо к крану, запил.
В каюту бесшумно вошел Лезгинцев, остановился,
что-то поискал хмурыми глазами, присел на корточки
возле шкафчика, принялся проворно перебирать книж-
ки и тетради.
— Питьевая вода там,— быстро перелистал тетрад-
ку,— если желаете, в кают-компании можно получить
кофе.
— A-а, это вы, Юрий Петрович?
— На меня не обращайте внимания. В походе я бу-
ду плохим собеседником, а тем более застольным... Это
ваши книжки? Понимаю. Куприянов нагружает пасса-
жиров по линии общества «Знание». Я их переложу в
сторонку. Ишь сколько вы награбастали...— Нашел не-
обходимое ему, какую-то запись, скрутил тетрадь тру-
бочкой, прихватил несколько яблок из корзины.— Вы
не стесняйтесь, милый друг, пока ранет еще жив. Я его
быстро перетаскаю своим ребятишкам.
Уходя, он помедлил, покрутил возле головы пальца-
ми, как бы что-то вспоминая, и вот тут-то произошло
неожиданное: он заметил на переборке фотографию Зои.
— Супруга? — Лезгинцев пристально всмотрелся в
фотографию.
— Дочь. Зоя,— сдержанно ответил Дмитрий Ильич.
— Повезет кому-то,— сказал Лезгинцев.
— Может быть, не на месте повесил или нельзя?
— Нет, нет, очень хорошо, на месте,— поспешно
успокоил Лезгинцев.— К тому же я свою супруженцию
не балую. Она не любит моей работы, и я ее принципи-
ально не беру в плавание... Только ради гармонии сде-
лаем следующее: пришпильте медной кнопочкой, нате-ка
вам, а булавку уберите. Вот теперь отлично. Кстати,
если хотите иллюзий, отдергивайте эту шторку, за ней
189
ничего секретного нет, и включайте дневной свет. Окно
раннего степного утра. Полюбуйтесь на пейзаж. Сам
следил за мастером, серию стычек выдержал с финан-
систами...
Лезгинцев оставил Дмитрия Ильича возле перебор-
ки, где вопреки старым представлениям о подводной
лодке вместо труб, горячих и холодных, и многожиль-
ного кабеля, вместо лампочек, посаженных в тюремные
проволочные клетки, горело под светло-матовым стек-
лом встающее над степью солнце... Панно из теплых
сортов древесины изображало разбуженную рассветны-
ми красками степь, с копнами свежего сена, уходив-
шими к осветленному горизонту. Невольно защекотало
в горле, теплей стало на сердце, другим показался стро-
гий «король параметров» Юрий Петрович Лезгинцев,
человек, с которым свяжутся нити их жизней. А степь
розовела, просыхала, пахло росой и травами — всем
тем, что было оставлено далеко позади, ради чего
шли в фантастические и трудные походы молодые лю-
ди нашей Советской страны.
Волошину подчинялась команда ракетоносного ко-
рабля. Лезгинцеву было доверено атомное сердце «Ка-
сатки».
Дмитрий Ильич погасил свет — умерла степь. Осто-
рожно, будто боясь кого-то разбудить, вышел из каю-
ты. По коридору доносились еще не взятые в полон по-
глощающей системы запахи кофе.
Возле карты похода стояло несколько матросов.
Штурманская последняя отметка показывала истинный
курс, немного отличный от заранее начертанной прямой.
До полюса оставалось девятьсот семьдесят миль.
4
В офицерской кают-компании лениво передвигали фи-
гуры на шахматной доске капитан-лейтенант Исмаилов
и начальник медицинской службы Виталий Юльевич
Хомяков, его называли просто — доктор.
— Зайдите к химику, товарищ Ушаков,— сказал Хо-
мяков,— вас вооружат «карандашиком».
— Так у нас называют дозиметрический прибор,—
объяснил Исмаилов,— эту самую будут вам измерять...
радиацию. Слушайте, доктор, теперь уж я не пощажу
вашу сиятельную мадам...
— Разбой, Исмаилов! Потерять ферзя!..— Хомяков
190
заспорил, набросился на партнера, обвиняя его в бес-
сердечности.
На засмугленном лице противника выражалось те-
перь полное удовольствие. Маневр удался. Исмаилов
применял свою тактику — расслаблял противника, убаю-
кивал его, а потом, воспользовавшись малейшей оплош-
ностью, нападал.
Дмитрий Ильич пристроился на краешке стола:
можно записать в дневник впечатления о засекречен-
ной Юганге.
Мысли не трогались с места. Беспорядочно и сбив-
чиво теснились они в голове. Самые высокие порывы
вдруг иссякали, как бы улетучивались, и пустота за-
полнялась обыденным, таким же, как и на грешной
земле. Исмаилов говорил о каких-то надбавках, о по-
лярных и подводных, доктор охотно вторил ему. По-
том завелись о жилье — кому-то дали, кому-то отказали.
Опять то же самое!
Нет, заботы одни, но люди другие. Среди них не оты-
щешь бездельников, любителей полегче прожить.
Свет под матовым плафоном. Есть запасная лампа,
хирургическая, с отражателем. Кают-компания дубли-
ровалась, как операционная. Имеется еще одна каюта
для медицинских целей, там и дозиметрическая лабо-
ратория. Туда и следовало зайти за «карандашиком».
Вот самое главное, что будоражит мозг... «карандашик».
В нем и есть основное, признаки нового века.
Вошел командир корабля, снял пилотку, уселся в
своем кресле.
— Вам у нас не жарко?
— У нас не особенно жарко,—подчеркнул Дмитрий
Ильич, закрыл дневник.
— Советую одеться полегче. Свитер теперь ни к чему.
— Больше по привычке, Владимир Владимирович.
'— Понятно, ходили на дизельных. На них в наших
широтах хоть на коньках, а летом, да еще если на эк-
ваторе,— в трусиках.— Он вызвал вестового и распоря-
дился принести кофе.— Только пусть Серафим смелет
йеменского и заварит покрепче, товарищ Анциферов.
Вестовой, белобрысый матрос с игривыми, лукавыми
глазами, нырнул в дверь.
— Последний год служит,— сказал о нем Воло-
шин,— хочет попасть в специнститут, в Ленинграде.
Смотришь, пройдет время, объявится ученый или ин-
женер...
191
Волошину трудно удавалось сближение с новыми
людьми. Он завидовал некоторым своим общительным
товарищам: у них все получалось проще, и жили они
легче. __
Шахматисты открыли вторую партию. Раздосадо-
ванный неудачей, Хомяков терпеливо переносил насмеш-
ки Исмаилова.
— Странно устроен человек,— сказал Волошин,—
идем подо льдами, каждую минуту, того и гляди... А
им все до бабушки.
Появился вестовой с кофейником и чашечками на
разноске, достал из буфера сахар, открыл коробку с
печеньем.
— Спасибо, товарищ Анциферов, можете идти —
Волошин разлил кофе через верх кофейника.— Иначе
теряется пена, а с пеной и запах,— объяснил он.—
Прошу, наслаждайтесь! Попросил интенданта взять три-
ста килограммов. Даем ночью горячий кофе, сыр, вет-
чину, яйца и другое... Хлеб сами выпекаем. Первоклас-
сный хлеб...
— Условия быта на атомных лодках многих умиля-
ют,— сказал Ушаков.
— Кого это многих?
— Побывавших на них.
— Вы имеете в виду корреспондентов?
— А кого ж еще?
— Их к нам осторожно пускают, это во-первых,—
Волошин помедлил,— а во-вторых, многих из них сюда
калачом не заманишь. Особенно в длительный поход.
Исключаю, естественно, военных,— указал на плечи,—
с погонами. А умиляться нашему быту нечего. Укрупни-
лись размеры, изменился и быт.
— То есть атомная энергия позволила строить круп-
ные подводные лодки?
— Если выразиться попроще — есть чему таскать.
Неудобства зависели от недостатка места. В узкую
сигару нужно было вместить органы управления, тор-
педные аппараты,, двигатели, аккумуляторную батарею,
ну, и все прочее хозяйство. Для человека выделялось
то, что оставалось. Спали, где только возможно, между
механизмами спали. Душевая среди трубопроводов. По-
ка грешное тело ополоснешь, синяков насажаешь. Вода
на скупом пайке. Бедный кок крутится, потеет, хоть бо-
тинки выжимай. А вообще судить о размерах можно,
только сравнивая. Лилипуты считали Гулливера вели-
192
каном. Жителям Бробдингнега Гулливер казался кро-
шечным. Велик апельсин или мал? Разумеется, он чрез-
вычайно велик по сравнению с атомом, но крайне мал
по сравнению с Землей.
В кают-компанию вошел Акулов.
— Разрешите, товарищ командир?
— Садитесь,— Волошин тепло посмотрел на Акуло-
ва.— Как настроение?
— Все хорошо.
— Никто не куксится? .
— Не замечал. Как и всегда после отхода, все сво-
бодные от вахт люди мертвецки спят,—Акулов отвечал
охотно, с хорошей улыбкой н? юношески свежем лице
с округлыми яблочного цвета щеками.
— Когда нам нужно демонстрировать надежность
биологической защиты в нашей лодке, мы предъявляем
Акулова,— сказал Волошин Ушакову.— Глядя на него,
никто не заикнется о «бэрах».
Акулов пил кофе и улыбался. Есть такие люди с
постоянной улыбкой. В хрустальной вазочке, закреплен-
ной на переборке, плавали два красных тюльпана. Цве-
ты принес Акулов. А ему подарила жена, работавшая
в библиотеке. Все знали: тюльпаны в честь двух ребя-
тишек Акулова.
— Как у вас устроены дети? — спросил Волошин.
— Ничего.— Акулов стеснительно, улыбнулся.— Три
и полтора годика, сами понимаете, товарищ капитан
первого ранга. Накормить, отвести одного в садик, дру-
гого в ясли. Жена то работает...
— Стаоики ваши обещали приехать. Не приехали?
— Пока нет. Не разрешили.
— Везде, оказывается, есть формалисты.— Воло-
шин помрачнел.— Не доложили мне, а я сам не прове-
рил. Моя ошибка, товарищ Акулов.
— Разрешите идти, товарищ командир?—Акулов
ушел, не допив кофе.
— Обещали, а не сделали,— казнился Волошин.—
Гневушева просил, а он мячи гонял, и еще на гармош-
ке... Куприянов голоса записывал, а тиснуть формалиста
не догадался...
5
«Возможно, такие мелочи и характерны,— думал
Ушаков,— йеменский кофе, рязанские дед и бабка, ему-
7 А. Первенцев
193
щение юноши, располагавшего запасом взрывчатки, спо-
собным испепелить полгосударства. А на той стороне —
или, чего доброго, под этими же льдами — парнишка из
Техаса... если забыть на миг, кто чем дышит... такой
же юнец и молодой семьянин, вооруженный не кольтом
в кобуре из буйволовой кожи, а батареей ракет. Наш
окончил военно-морское училище, что-то похожее окон-
чил и тот, из Техаса, который не испытал прошедшей
войны. Были детьми. Когда историки подсчитывают
число сброшенных тогда бомб и силу артиллерийских
залпов, только пожимают плечами. Прежние средства
разрушения кажутся им смешными».
Ушаков прошел в каюту? Лезгинцев оглядел его при-
щуренными от яркого света глазами.
— Угощайтесь.— Подал лепешку жевательной ре-
зинки.— Мы зря презираем янки за чуингам. Я бы ввел
в рацион жевательную резинку.— Мятная твердая обо-
лочка хрустнула на зубах Лезгинцева.— Вы поплотней
располагайтесь в каюте, Дмитрий Ильич. Меня здесь
почти не бывает. Сплю в другом месте. Есть тут уют-
ные уголки.
— Спасибо, Юрий Петрович.
— Повторяю — яблоки тоже грызите.
— Воспользуюсь.
— Крымский ранет. Тот самый, что достал Белугин.
Не все раздал, нашу долю я оставил. Не грустите?
— Привыкаю.
— Первые дни нудно, потом втянетесь.— Лезгинцев
поднялся, прислушался к командам в динамике.— Вхо-
дим под лед. Ну и отлично! Не желаете в центральный?
— Можно туда?
— Там места хватает.
Центральный пост располагался в следующем отсе-
ке. Там казалось темновато. Вскоре глаза привыкли к
рассеянному свету, уши — к разнообразной тональности
звуков, сопутствующих центру управления. Звуки сли-
вались в тихоголосую гамму работающих механизмов.
Вероятно, и в самом деле каждый автомат имел свой
голос, как уверяли на лодке: эхоледомер — шуршит,
эхолот — попискивает, гидролокатор — мурлыкает.
Центральный пост навеял воспоминания.
Когда-то сынок приходского священника взял своего
друга Митьку за руку и провел в пономарку, комнату,
примыкающую к алтарю. Из пономарки мальчишки с
трепетом наблюдали, как длинноволосые люди в пар-
194
новых одеждах священнодействовали над позолоченной
чашей, готовя в ней из вина и «тепла» «кровь Христову».
Проблески ассоциаций на миг закрепились запаха-
ми нагретой окраски, хлорвинила, искусственной кожи,
бакелитовых рукояток. Но внезапно детство ушло, буд-
то после перепада давлений, и вещественно-зримо объя-
вился мир реальный.
В центральном посту действовали специалисты —
каждый возле приборных досок с мигающими лампоч-
ками, тумблерами, телефонами и микрофонами. Шла
сосредоточенная работа с характерными по скупости и
монотонности репетуемыми комарами и отрешенностью
от всего остального.
Волошин стоял на возвышении, перед пультом с
приборами и указателями. Позади него — колонны опу-
щенных в шахты перископов и вращающееся на штыре
кресло с низкой спинкой. Справа от командира — теле-
фонист с трубкой-микрофоном, наушниками, щупаль-
цами ларингофона и прочими атрибутами связи. Теле-
фонист находился ниже, и, обращаясь к нему, Воло-
шин наклонял голову и скашивал глаза.
На третьей минуте, точно по хронометру, Волошин
полуобернувшись к рулевому, увидел притихшего у вхо-
да Ушакова, разрешающе кивнул ему головой и снова
обратился к приборам.
Вахтенным офицером был капитан-лейтенант Кислов-
ский, с густыми завитками волос и бачками на тонком
лице, с породистым носом и нервными уголками губ.
Волошин не любил бакенбардов, гонял за них и за
«дурацкие прически». Кисловский стоял на своем из-за
чувства чисто мальчишеской фронды, и командир мах-
нул рукой на его чудачества. Кисловский был хорошим
офицером, имел право на самостоятельное управление
подводной лодкой. Это больше всего поднимало его в
глазах командира. К тому же нелегко подыскать такого
до педантичности исполнительного офицера. А характер...
— Я категорически против ломки характера, против
умножения обтекаемых субъектов,— говаривал Воло-
шин.— Лучше иметь дело с новой, неизведанной кон-
струкцией, чем с шаблоном, со штампом ширпотреба.
Кисловский колюч по-желторотому. Уверен, будет в
академии. Будет командовать атомной. Его легко
ранить, низвести небрежным, заносчивым или унизитель-
ным к нему отношением. А нам нужно возвышать че-
ловека. Офицер с надломленной волей никогда не будет
7'
195
настоящим командиром. Ему всегда придется только
подчиняться, исполнять чужие приказания. Кисловский
из хорошей семьи, иногда его попрекают интеллигент-
ностью, но мы не воспитываем морских волков. Рычание
ни к чему. В нашем деле нужен тихий, уверенный голос
и ни одной нотки сомнения — может, так, а может, этак...
Передавая приказания Волошина, вступившего в
управление кораблем, Кисловский отчеканивал каждое
слово. Так репетуют чужие команды. Возможно, он под-
черкивал эту особенность интонациями. Крылья его
изящного носа подрагивали, губы выгибались в точном
рисунке. Ни улыбки, ни лишней гримасы на его женст-
венном бледном лице.
Дмитрий Ильич припомнил: замполит показывал
ему письмо матери Кисловского, обеспокоенной якобы
пошатнувшимся здоровьем своего единственного сына:
«Он так плохо выглядит... На его лице разлита стран-
ная бледность. Может быть, его не стоило бы снова
туда... Столько пишут, столько пишут о том... Белокро-
вие было и раньше... Вы поймите тревогу матери...»
Стиснув зубы, Кисловский выслушал замполита, по-
просил письмо и, не читая, порвал: «Простите, это моя
мать. Письмо вам, но обо мне. Разрешите идти?»
Ничто не изменилось внутри корабля: ни воздух, ни
давление, ни ритм. Только психические центры отметили:
над лодкой, этим хрупким созданием человеческих рук,
повисла тысячемильная крыша многолетнего льда с
утолщениями до двенадцати — четырнадцати метров.
Лишь могучий круговорот океанических течений может
взламывать, торошить, передвигать миллиарды кубов
этого крепкого, как железобетон, арктического льда.
Можно пройти по всем отсекам. Везде умеющие лю-
ди, каждый на своем посту, каждый отвечает за одну
из крупиц движения и безопасности. Все вместе — кол-
лектив, в самой высшей форме своего проявления. Ко-
мандиры— проверенные и надежные. Никто не выдви-
нут к пульту просто так, по комбинациям перемещений,
знакомствам, родственным связям. Только деловые
признаки, только дело. Здесь невежественный король
мгновенно станет голым.
Сюда людей подбирают, но прежде всего приучают.
Команда складывалась' в естественном процессе. Сюда
не посылают только тех, кто на земле привык к иден-
тичной обстановке, ну, скажем, шахтеров, проходчиков
тоннелей или варщиков стали. Да, им легче, чем кре-
196
стьянам, на первых порах, пока не отрабатывается пси-
хическая’и физическая закалка. Затем все нивелируются
в качестве, лишь очень немногие отсеиваются в самом
начале. Приспосабливаются психика, организм. Воспо-
минания о подснежнике или цветении вишни не вызы-
вают слишком острой тоски. Хотя люди подлодок есть
люди, только более твердые, отрешившие себя на время
от расслабляющих мыслей. У них воспиталось и укре-
пилось чувство необходимости. Нужно! Этим многое
исчерпывалось.
Волошин подозвал к себе Дмитрия Ильича. Кислов-
ский посторонился, нахмурился, црредал команду глав-
старшине— рулевому, и тот повторил ее.
Телевизионный экран был включен. На экране вы
не увидите замечательных картин подводного царства,
только то, что нужно,— днище айсберга, клык пака или
просто мутную воду, так как, несмотря на мощный
источник, водная толща прокалывается всего на не-
сколько десятков метров.
— Поздравляю,— сказал Волошин.
— С чем? — спросил Дмитрий Ильич.
— Со вступлением в подледное братство. На эквато-
ре водой крестят, а нам чем? Льдом из холодильника?
Волошин передал управление кораблем Кисловско-
му, проверил что-то по вспыхивающей световыми сигна-
лами панели, выключил тумблеры, защелкавшие под
его пальцами.
— Теперь курьерским прямо на полюс.
— Так просто?
— Теперь стало просто.
Волошин пожал плечо рулевому, мельком глянул на
прокладочный стол. Ушаков увидел, как командир
трудно отрешается и гасит себя.
Спустившись, Волошин недовольно заметил:
— Мне доложили, вы мало спите. Так нельзя, Дмит-
рий Ильич. Если на вас нападет бессонница, справиться
с ней будет трудно. Вы должны войти в суточный нор-
мальный ритм. Учтите, здесь нет утра, вечера, дня, ночи.
У нас невольно можно растеряться... Я иду спать. Устал
чертовски! Спокойной ночи.
— Разве сейчас ночь?
— Глухая, к вашему сведению.
197
6
Полюс действительно был просто точкой на штур-
манской карте и другой точкой — на карте похода, вы-
вешенной на переборке кают-компании рядового состава.
Поиски разводий и всплытие на полюсе не предпо-
лагались. Не удалось и поднять антенну. Полюс был
полностью закован льдами
Волошин рассказал по трансляции о задачах плава-
ния по ледовому напряженному маршруту, о необходи-
мости быть всегда начеку, так как проходили наиболее
трудный участок. Он посоветовал молодым поговорить
с ветеранами, не поддаваться минутному настроению.
— Насчет насыщения оптимизмом Владим Вла-
димыч подзагнул,— сказал Лезгинцев, дослушав до кон-
ца уверенную речь командира.
— Вы предполагали бы заменить пессимизмом? —
ввернул Ушаков.
— Нет,— Лезгинцев не поддался на шутку,— всякое
напоминание чем бы то ни было предполагает наличие
того, о чем предупреждаешь. «Будьте храбры» — не ска-
жешь храбрецам! Призыв обращен к трусам. «Будьте
мужественны» — к безвольным... Хотя шут с ними, с
самокопаниями и критикой. Собственно говоря, я при-
шел забрать обещанную ленту.
— Бетховена?
— Угадали.
Лезгинцев стал разбираться в чемоданчике.
— Вы специально ее захватили, Юрий Петрович?
— Видите ли,— несколько замялся Лезгинцев,— я
люблю послушать классику. Люблю и технику. Послед-
нее не для хвастовства, а для сведения. Надо мной
подтрунивают, но ничего поделать с собой не могу,—Он
немного помолчал и добавил: — А за искусством слежу:
идут ли на смену старым артистам новые? Кажется
мне, топчемся. Опять Утесов, Бернес, Райкин, а смена
где? Прославленный Магомаев до меня не доходит, а
остальных — даже фамилии не запомнишь... Вот, кажет-
ся, соната. Ну да, она.— Он закрыл чемоданчик, умо-
стил его в нечто напоминающее матросский рундук под
койкой.
Шли под сплошным арктическим многолетком, на
рабочей глубине, умеренным ходом, чтобы по счислению
выйти к проливу Беринга тютелька в тютельку.
Напряжение предыдущих суток спало, дышалось
198
легче, и Волошин полностью восстановил приятное рав-
новесие духа, приходившее к нему в плавании.
Обойдя отсеки и поговорив с людьми, Волошин ре-
шил уединиться в своей каюте: мечтал разуться и
вытянуться. Тело пока плохо приспособилось к мало-
подвижному состоянию, и мышцы, привыкшие к движе-
нию, к нагрузкам, не могли сразу «перейти в сон».
Из офицерской кают-компании донеслись звуки музы-
ки, и Волошин задержался в полутемном коридоре
возле контрольной лампочки. Он невольно прощупал
левый карман кителя: индикатор радиоактивности был
на месте. Он приказал вахтенному дозиметристу снять
отчет с «карандаша».
А музыка? Магическое действие согласованных, гар-
моничных звуков, превращение крючочков и хвостиков
нот в нечто одушевленное, зримое, осязаемое волновало
его. Пленка индикатора, сталактиты, как клыки чудо-
вищ в ледовых подводных джунглях,— все побеждается
музыкой.
В эту минуту как-то само собой вспомнилось знако-
мое, родное. Целый вихрь ассоциаций: Ленинград, кон-
серватория, молодые таланты, девушка у рояля, глаза,
притененные ресницами, молодой курсант. Тело
обжимает новенькая форменная фланелевка. И хочется
повернуться левым плечом, чтобы зажглись золотые ба-
соны на рукаве, знаменитые «галочки», отмечающие го-
ды классных занятий, практики, стрельб, штормов,
шквалов...
«Лунная соната»... Они бродили белой ночью. Жут-
ко, до боли в темени светились и пылали ее глаза; а
потом—первый поцелуй: стукнулись зубами, раскрытый
девичий рот и полное забвение... чтобы потом сказать о
ней, как о своем третьем солнце.
Волошин перешагнул комингс. В кресле возле магни-
тофона— Лезгинцев. Рядом с Ушаковым сидел доктор
Хомяков и невдалеке от него — Мовсесян, весь обращен-
ный в слух.
— Кто?
— Мария Гринберг.
Волошин оставил дальнейшие расспросы: другая
женщина открыла ему сонату раньше Марии Гринберг...
Бетховен вел их корабль к полюсу, к Витусу Берингу,
петровскому мореплавателю, к бородатому казаку Семе-
ну Дежневу. Шел их корабль силой расщепленной мате-
рии под вековыми льдами, погубившими много
199
человеческих жизней. Думал.а ли Мария Гринберг по-
пасть в такую обстановку?.,
В каюте Волошин присел, спустил с колен кисти рук:
они весили по сто пудов.
Музыка продолжалась и помогала ему выйти из оце-
пенения, как бы вытолкнула в отдушину. Прежде чем
разуться, потянулся в карман, где обычно держал сига-
реты, но их там не было; вынул подаренный ему меха-
ником чуингам.
Перед его мысленным взором, будто на экране, про-
ползли припаи на берегах Колымы, куда упиралось гру-
быми льдами Восточно-Сибирское море, а слева по курсу
в миражном тумане возникали, словно на макете, впа-
дина моря Бофорта, земли Аляски, знаменитый Юкон...
7
— Нравится? — спросил Ушаков Лезгинцева, вслу-
шиваясь в музыку, которая роднила его с оставленным
миром.
Бетховен похоронен в Вене, на том же кладбище, где
теперь покоятся советские солдаты, павшие за освобо-
ждение Вены. Далеко пришлось забираться ребятам,
чтобы достать врага. А в Будапеште родились «Соловьи».
Слова сочинил красивый поэт с хмельной улыбкой, ши-
рокой грудью, добрым и озорным нравом. Музыку
написал по мгновенному вдохновению такой же веселый
русский композитор, жизнелюб и гуляка, с характером,
идущим от троек, бубенцов, таборных цыган. Дмитрий
Ильич слышал «Соловьев» над гробом поэта. И запла-
кали тогда люди.
«Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат. Пусть сол-
даты немного поспят...»
Лезгинцев ответил, дождавшись последнего аккорда:
— В искусстве мне нравится все то, в чем я не улав-
ливаю лжи. Чехов говорил: искусство тем и хорошо, что
в нем нельзя лгать...
— Ой, как еще врут! — воскликнул Мовсесян, но его
остановил Лезгинцев:
— Врут, но нельзя врать! Можно лгать в любви.—
Он посуровел каждым мускулом лица.— В любви...—
глухо повторил он, встряхнулся: — Даже в медицине
можно лгать. Можно обмануть в чем-то и самого бога,
но в искусстве обмануть нельзя. И если продолжить о
200
Чехове, я задумался, узнав его оценку «Буревестника» и
«Песни о Соколе».
— Переоценку, ты хочешь сказать? — буркнул Мов-
сесян.— По-твоему, и Горький солгал?
— Не по-моему.— Лезгинцев обратился к Ушакову,
слушавшему его с вниманием:-—Чехов сказал: я знаю,
вы мне скажете — политика! Но какая же это политика?
«Вперед, без страха и сомненья» — это еще не
политика... А куда вперед— не известно... Если ты зо-
вешь вперед, надо указать цель, дорогу, средства. Одним
«безумством храбрых» в политике никогда и ничего еще
не делалось. Это не только легкомысленно, это — вредно.
Особенно вот для таких петухов, как ты, Мовсесян!
— Слушай, Лезгинцев, я поставлю на бюро твое пер-
сональное дело!
— После возвращения, парторг,— безулыбчиво согла-
сился Лезгинцев,— только не забудь пригласить в качест-
ве свидетеля Антона Павловича.
Вернувшись в каюту, Лезгинцев долго всматривался
в фотографию дочери Дмитрия Ильича, пришпиленную
к переборке. Когда вошел Ушаков, от фотографии не
оторвался.
— У нее очень чистые, правдивые глаза,— сказал
Лезгинцев задумчиво,— я ненавижу женщин с лживыми
глазами.
Ушаков постарался не уточнять, достал маленькую
куколку, попросил разрешения и ее повесить на пере-
борке.
— Пожалуйста.— Лезгинцев повертел куколку.—
Ее? — кивнул на фотографию.
— Подарила мне. Четыре годика было. С тех пор
путешествует везде со мною.— Ушаков улыбнулся, и лап-
чатые морщинки возникли в уголках глаз.
— У меня найдется еще одна медная кнопка,-—Лез-
гинцев порылся в ящичке, выбрал место, прижал кнопку
сильным, твердым пальцем.— Талисман счастья?
— Да!
— Пусть висит. Когда с моим хозяйством познако-
мить?
— От вас зависит, Юрий Петрович. Я жду и, как
говорится, не рыпаюсь.
— И не рыпайтесь. Познакомлю...
201
8
Ночь, день, утро или вечер? Земные представления
расшатались, организм испытывал хаос, глухо протесто-
вал. Все были предельно перегружены, безделью не
оставалось места.
Начитавшись до одурения полярных путешественни-
ков, Дмитрий Ильич тревожно заснул. Мозг продолжал
работать в одном направлении — торосы, заструги, по-
лыньи, бури, мохнатые до звезд великаны и тут же нео-
новый огонек Юганги, девушка в снежном халате...
Вспыхнувший свет разбудил его. Возле умывальника
стоял Лезгинцев, в комбинезоне, с расстегнутым воро-
том, обнажавшим тонкую, смуглую шею. Стойко держа-
лись запахи мыла и пресной воды. Вспомнилась река в
половодье, желтые клочья пены, усатые пни и берега,
будто вытканные ковровой травой, и шмели, басовитые,
важные, в бархатных камзолах.
Это было продолжением сна, призрачным возвраще-
нием в реальный мир устойчивых ощущений. За пере-
боркой— океан. Воображение подсказывало многое — и
трение воды о бортовые листы, и давление на шпангоу-
ты, отчего, казалось, и трубили миллионы шмелей, сли-
вая свои голоса в единый, стройный поток звуков.
Дмитрий Ильич протер глаза, спустил ноги, взглянул
вниз, чтобы поудобнее спрыгнуть.
— Я иногда болтаю во сне,— извинился он,-—дома и
то сплю неспокойно. В случае чего, не стесняйтесь, под
бок кулаком.
— Не волнуйтесь,— успокоил его Лезгинцев,— меня
здесь почти не бывает. А если я завалюсь на койку, то
хоть кирпичом меня по затылку. В кубриках жизнь про-
вел, попадались и лунатики... Кстати, вы просили пре-
дупредить: через четыре часа полюс.
— Так можно и прозевать...— Ушаков принялся оде-
ваться.
— Чего вы спешите? Ну что для вас полюс? Ни из
окна полюбоваться, ни вылезти. Остановки не будет.
— Все же проспать Северный полюс, Юрий Петро-
вич, непростительно.
— Даже оригинально. Раскрошить шикарную ро-
мантику. Один кислоглазый, хромой критик убеждал
меня, что нынешнее юношество следует отучать от ро-
мантики, уводить с небес. И как я выкопал его подспуд-
ную мысль зачеркнуть высокие порывы, заставить во-
202
зиться в мусоре обыденности, меня не потянуло на
такой утиль... Нет, нет, я не для того растормошил
вас. Пойдемте, покажу свое хозяйство.
Из каюты они направились по коридору, идущему
через всю лодку, через центральный пост и дальше —
в реакторный. По бортам и подволокам были протя-
нуты ребристые панели трубопроводов и кабелей.
Лезгинцев шел впереди неторопливым, размеренным
шагом, так ходят моряки, выработавшие особую поход-
ку, приспособленную к качке.
Нельзя сказать, чтобы Ушаков не испытывал волне-
ния, направляясь в «святая снятых». В голове про-
ползли разные мысли: и ясные и мутные. Любому че-
ловеку, впервые встречающемуся с атомной техникой,
будет немного не по себе. Храбрость в таком случае
диктуется лишь степенью выдержки и предварительной
тренировки собственной психики. Кто-то, кажется Бе-
лугин, говорил: «А вы знаете, находятся офицеры, ко-
торые за все время службы ни разу не переступали
порог в царство двигателей.
Лезгинцев остановился возле овальной двери, ве-
дущей к тому самому порогу, открыл дверь и, про-
пустив вперед Ушакова, закрыл ее за собой. Лезгин-
цев вгляделся в жесткое, сосредоточенное лицо своего
спутника, лукаво подмигнул карим глазом.
— Ну, что вы теперь будете делать? Разложим вас
на запасные части — и всему конец.
— А, не пугайте, король параметров! — огрызнулся
Ушаков.— Выкладывайте на стол свои козыри.— У са-
мого невольно екнуло сердце. В коридоре, освещенном
с таинственной полупрозрачностью, держался специфи-
ческий запах, пока еще ни с чем не сравнимый. Запах
остывающего расплавленного воска или ладана? Нет,
пожалуй, нет. Что-то похожее на перегар масла от
двигателя или разогретой пластмассы. Запах ощущался
лишь лотому, что воздух в коридоре, примыкающем
к реакторному отсеку, был предельно сухой, ионизиро-
ванный. Здесь, казалось, пахнет тот самый зловещий
атом. Еще одно сравнение с запахами газогелиевой
сварки пришло в тот момент, когда Ушаков смотрел че-
рез иллюминатор «киповской выгородки» как бы в дру-
гой мир,— он видел реактор.
В ответ на молчаливый вопрос Лезгинцев сказал:
— Если увеличить человеческий организм до таких
размеров, вероятно, так же гудели бы насосы, пере-
203
гоняющие кровь по сосудам и омывающие сердечную
мышцу. Подойдите поближе к смотровому люку, погля-
дите на... сердце корабля. Ничего, не опасайтесь, био-
логическая защита надежна.
Через толстое стекло открылось освещенное до сле-
пящей белизны помещение. Стальной округлый сосуд
с блестящими ответвлениями трубопроводов не отбра-
сывал тени. Никого, ни одного человека в этом пустын-
ном отсеке. И реактор, заключенный в свою непрони-
цаемую камеру, поражал зловещим безмолвием. Ни
движущихся механизмов, ни отблеска пламени, хотя бы
один клубок пара, свист, дьусание... Ничего. Лаборатор-
ная стерильная чистота. Сердце субмарины было пол-
ностью изолировано, никому не проникнуть сюда... Хотя
не всегда так. Ушаков отвел глаза от впервые познан-
ного всем своим существом зрелища и увидел осунув-
шегося, побледневгйего Лезгинцева. Неужели у него
всегда такие впавшие щеки, серая смуглость кожи и по-
тускневшие, отрешенные глаза? Заметив пристальный
взгляд, Лезгинцев встрепенулся, потер щеки ладонями,
и лицо его приняло прежний вид. В последний раз обо-
ротился Дмитрий Ильич к люку. Внутренность безупреч-
но герметизированной камеры внезапно осветилась дру-
гими тонами, словно откуда-то проник луч солнца и
насытил отсек теплым светом. Причиной было стекло,
и ничто иное.
— Под нами главная циркуляционная система на-
сосов, преобразователи и прочая техника, ею вам не
заниматься, оставим ее в покое,— сказал Лезгинцев.
Они быстро миновали оставшийся участок и, очу-
тившись вне его, Ушаков почувствовал облегчение. Лез-
гинцев категорически отверг всякие «естественные пси-
хологические нюансы».
— Вы как хотите, для вас — впервые, а для меня —
работа, мой цех. Помилуйте, какие тут могут быть пере-
живания? Если все в порядке, нет «нюансов». И ради
бога, не вздумайте убеждать других в некой сверх-
естественности нашей службы.
Раньше были кочегары, и мы такие же кочегары...
Теперь прошу посмотреть пульт главной энергетической
установки.
Вахту несли молодые офицеры. Они сидели в шты-
ревых вращающихся полукреслах, обитых искусствен-
ной кожей. Отсюда они управляли реактором, паро-
силовыми установками, всем тем, что двигало корабль
204
и давало ему жизнь. Сюда поступали команды из
центрального поста по автоматическим каналам связи.
Вряд ли можно усомниться в том, что все здесь на-
лажено по правилам и офицеры, следящие за регистри-
рующими приборами пульта, не новички в своем деле.
Ушаков наблюдал прежде всего за Лезгинцевым. Куда
девался человек, застенчиво и робко наведывающийся
за тем или иным в каюту, а тем более, тот, береговой,
Лезгинцев, в своей квартире, уныло сутуливший плечи
и горячими до жуткости глазами следивший за каждым
движением жены. Пожалуй, и ростом он стал выше, и
выражение лица совсем другое^ строгое, непреклонное,
расправлены плечи... Он командует боевой частью, и
потому он такой. Офицер, доложивший ему, ободренный
приветливым словом, опустился в кресло, огладил ред-
кие волосы на темени. С впалых его щек медленно схо-
дили пятна кирпичного цвета.
Подрагивали на приборах чуткие стрелки, горели
сигнальные лампочки, повторялись команды централь-
ного поста. Лодка продолжала движение.
Трудно представлялась внешняя обстановка, все,
происходившее за пределами корпусной стали. «Касат-
ка» шла на глубинах, предохраняющих от столкнове-
ний с ее главным врагом — льдом. Возможно, субмари-
на оставляла веретенообразный след гребных винтов
или стрелообразную линию, как быстро плывущая ры-
ба. Зрительные представления были абстрактны и пото-
му расплывчаты и нетверды. И не стоило мучить себя...
В турбинном отсеке дежурил Глуховцев, старшина,
комсорг корабля, приземистый, плечистый парень, при-
ходивший в библиотеку за пособиями. Глуховцев учил-
ся на втором курсе технического вуза.
Лезгинцев заметил небрежность записи в журнале
эксплуатации энергетической установки и в повышен-
ных тонах разнес старшину. Оказывается, он мог быть
запальчивым, крайне резким и, пожалуй, жестоким.
— Вы не очень переживайте, товарищ Глуховцев,—
тихонько пособолезновал Дмитрий Ильич.
— Мало, за такое упущение мало, товарищ капи-
тан третьего ранга! — безрадостно отчеканил старшина.
Лезгинцева рядом не было. Подвижный, требова-
тельный, он проникал в каждую мелочь своего слож-
ного хозяйства. Есть такие неугомонные, дотошные ко-
мандиры. Себя не жалеет и других не щадит. Вспом-
нилось предупреждение, сделанное Волошиным: «Вы,
205
командир боевой части, отвечаете за движение. Я, ко-
мандир корабля, отвечаю за вас!» Волошин признавал
во всем ровный ритм и приучал к нему своих подчи-
ненных. г
Лезгинцев вернулся к Ушакову. Чтобы прийти в се-
бя, он несколько раз глубоко вдохнул воздух, припод-
нимая плечи и выпячивая грудь.
— За ними следи и следи,— пробурчал он,— надо
мною подшучивают — король параметров. А юмористы
не понимают накала этого технического слова. Пара-
метр — их роэ, гемоглобин, красные шарики, печенки и
селезенки. Рабочие параметры точно рассчитаны. Слу-
чись что, сирены так заревут — волосы торчком, пилот-
ку скинут...— Он задумался, стал строже и, вытерев пот
куском ткани такого же качества и цвета, что на хала-
тах, бросил в корзину.— Если не возражаете, вернем-
ся,— предложил он.
Они возвращались тем же путем. Все было абсолют-
но реально — и переборки (за них иногда инстинктив-
но хотелось схватиться), и палуба под ногами, и на-
глухо задраенные люки, за ними медленно жевали уран
мрачные идолы, отлитые из невероятной крепости спла-
вов. Изощренный человеческий мозг представал в своих
болезненных крайностях. Трубить ему славу, пасть ниц
или, зажмурив глаза, бежать поскорее отсюда. О, если
бы можно было попасть на лесную поляну, свалиться
в одуванчики и незабудки, увидеть глубокие просторы
атмосферы, стволы сосен, будто налитые воском!..
Предупреждающее табло подмаргивало мертвым глазом.
Нервически зудко отзывалось напряженное тело суб-
марины, преодолевающей усилием своих стальных
мышц беспощадное давление больших глубин.
В жилом отсеке спали сменившиеся с вахты матро-
сы. При рассеянном голубоватом свете их лица каза-
лись пепельно-бледными.
Двое ребят осторожно постукивали плашками нард.
Бесстрастно наблюдавший болельщик прислонился спи-
ной к переборке, скрестил на груди руки. Это был мичман
Снежилин. Мичман кивнул Ушакову, посторонился.
В кают-компании рядового состава готовили юмо-
ристическую стенновку «Гайка левого вращения». Гид-
роакустик Донцов старательно отрабатывал карикатуру
на несложный сюжет о полюсе, медведях и каком-
то простаке, прозевавшем захватить «белую шапку
планеты».
206
Вернувшись в свою каюту, Лезгинцев попробовал
краник, сделал приглашающий жест:
— Стучко-Стучковский уверяет, что, побывав у ме-
ня, он ощущает на лице паутину... Как вы?
— Очевидно, разновидность психологических ню-
ансов,— намыливая руки, ответил Ушаков.
— Все же у вас ответственная контора, Юрий Пет-
рович.
— Еще бы,— удовлетворенно согласился он,— и
как все просто. Почему черти липовые раньше не при-
думали? Заставляли дедов болтаться под парусами,
отцов восторгаться паровым котлом.— Он причесался,
поудобнее устроился в кресле, включил степной пей-
заж и, прищурив глаза, любовался им.— Мир устроен
прекрасно, Дмитрий Ильич, и никаких возражений. Уй-
ду на пенсию, отправлюсь в равнину. Жаворонки, яще-
рицы, чабрец, солнце, как и положено, вода в колодце,
дождь, радуга... Елки зеленые, красотища-то!..
Ушаков вытянул уставшие ноги. Его мозг не остыл
от впечатлений и еще не мог осмысливать мечты друго-
го человека, совсем не такого, каким он хотел показать-
ся. Дождь, радуга, запахи трав — к чему бы? Ведь он
сознательно лишил себя всего этого, расстался раз и на-
всегда. Даже на окоеме континента, избранном им, нет
чабрецов, колодцев, жаворонков, все так кошмарно не-
досягаемо, удлинено неясными годами ожидания. Само-
обман, желание вернуться к оставленному, зов предков
или отравленной крови?
Фальшивое солнце над деревянной мозаичной степью
теперь не вызывало радости, а будило гнетущую тоску.
Веками укрепленные чувства и нормы сопротивлялись
имитациям. Тощая зелень покинутой земли, щупальца
бледных корешков трагически цепко, словно в агонии,
обвивали красноватые камешки, омываемые питатель-
ной смесью гидропоники. Каждый побег говорил о жиз-
ни, тянулся к свету, пытался остаться самим собой.
Природа не протестовала, тюремная беспомощность до-
влела над нею, и все же не сдавалась и продолжала,
применяясь, развиваться.
— Нас закупорили, мы сделали то же,— согласился
Лезгинцев, выслушав путаные мысли Дмитрия Ильи-
ча.— Когда я наблюдаю за этими травками и цветоч-
ками, невольно сравниваю их с собой, с нами. Мы в
таком же плену. Человек в отместку тиранит природу.
Ему хотелось бы чем-то утешить себя, обмануть... Хотя
207
зачем заниматься самокопаниями, с головы на ноги
переворачивать ассоциации?.. У вас не болит голова?
Ушаков потер лоб, невесело усмехнулся:
— Если сказать по секрету, побаливает. И не в са-
мом темени, а вот здесь, справа, чуточку повыше уха.
Что там?
— Правое полушарие, если определять конспектив-
но.—Лезгинцев посоветовал: — Только не признавай-
тесь. На первых порах бывает, а потом приходит
привычка, она вас спасет. Человеческий организм — вели-
кий приспособленец...— Он проглотил плоскую желтова-
тую пилюлю, запил ее водой.— У меня хроническая го-
ловная боль. Если говорить откровенно, я не строю
иллюзий. Мне доверен хитрый и опаснейший зверь. Клет-
ка его не удержит. Приходится быть начеку, в любую
минуту зверь может хватить меня лапой.— Он закрыл
глаза, вяло пошевелил пальцами. Его лицо казалось зе-
леновато-бледным. По-видимому, оставили свой след бес-
сонные напряженные ночи.
Лезгинцев продолжал говорить тихо, еле-еле шевеля
губами, и смысл слов не вязался с его внешним ви-
дом — он пытался изъясниться выспренно, метафориче-
скими категориями, как бы пытаясь примениться к со-
беседнику или утонченно поязвить над «рыцарями пера
и бумаги». Он говорил о том, как в преддверии атом-
ного века наука судорожно толкалась в тупике, перед
наглухо затворенными воротами. Наконец замок был
сбит, появился терпеливый и безотказный робот. Уран
и вода — все тот же пар на лопатках турбины, но нет
угольных бункеров и мазутных цистерн.
— Пусть робот трахнет по затылку, столкнет вниз.
Идешь шаг в шаг по кромке бездны...
— Вы не сходите с ума,— перебил его Ушаков,— не
радуйтесь! Чуть оступились — ив тартарары.
— И что же... в тартарары! Вы не пробовали, взяв-
шись за поручни, нестись на курьерском на последней
ступеньке. Не приходилось? А я обожаю. Кондукторы
воют от меня. Близко шпалы, ельники, запахи мокрого
бора, рельсы...
9
«Достижение Северного полюса можно до некоторой
степени сравнить с выигранной шахматной партией, в
которой все ходы, приведшие к благоприятному исходу,
208
были задуманы до начала игры». Так писал Пири.
Рассуждая об арктическом переходе, можно подтвер-
дить мнение Пири — все ходы были задуманы до на-
чала игры.
В вахтенном журнале преобладали спокойные, де-
ловые тона, и опубликование выдержек из него ни на
кого из современников не произвело бы впечатления.
Командир редко прибегал к записям в журнале, но,
когда штурман с точностью, подтвержденной инерци-
ально-навигационной системой, докладывает волнующие
координаты, Волошин склоняется над журналом и
«своеручно» вписывает дату и добавляет стереотипное
«никаких происшествий». Нет упряжных собак, снежных
хижин, знаменитого пеммикана, обмороженных рук, по-
смертно дошедших листков трагических дневников му-
чеников и героев. Все стало проще и не менее сложно,
если отбросить удачи.
Уверенный голос командира транслирует о прохож-
дении Северного полюса и поздравляет всех членов
экипажа.
Не всякому дано таким путем достичь полярной
крыши мира.
Приборы отмечали сплошной лед-многолеток. Без-
опасная глубина в четверть километра предохраняла
корабль от всяких случайностей. После полюса шли
полным ходом примерно по сто семидесятому меридиа-
ну, по разграничительной линии арктических владений
Советского Союза.
— Где мы сейчас? — переспросил Исмаилов, прохо-
дивший мимо Ушакова.— Пожалуйста, к карте! Мы ее
держим на самом людном проспекте, возле старшинской
кают-компании.
Исмаилов исчез. Дмитрий Ильич прошел к указан-
ному месту, где полдесятка матросов, сменившихся с
вахты, изучали пройденный за смену путь.
— Идем быстро,— сказал один из них,— ишь где
полюс остался.
— Да, отмахали ничего себе.
— Держим курс на Беринг, стрелой к нему.
— Подожди, возле Беринга потопчемся.
— Пошли в душевую, да и спать.
— Больше ничего не остается,— сказал первый,—
на мостик не выйдешь, белыми медведями не полюбу-
ешься...
Вот так позубоскалят матросы, разойдутся кто куда.
209
У каждого есть свое заведование, своя точка ответ-
ственности. Нужно — и к соседу заглянет, и сообразит
не хуже. Взаимозаменяемость — один из важнейших
устоев моряцкого братства.
Дмитрий Ильич зашел в центральный, к штурманам.
Свернувшись калачиком, на диване спал Лезгинцев.
Кто-то прикрыл его курткой. Исмаилов отрабатывал
показания «инса». Стучко-Стучковский сидел с расстег-
нутым воротом, обнажавшим его потную, толстую шею,
и внимательно следил за вспыхивающими на табло
цифрами.
Он кивнул Ушакову и продолжал свое дело. Тонкая
стрелка хронометра бежала по кругу. Одна, две, три
минуты... Штурман щелкнул тумблером. На приборной
панели погасло табло.
— Извините меня великодушно,— сказал Стучко-
Стучковский со своим приятным акцентом,— хотелось
бы уделить вам больше внимания. Только, сами пони-
маете, львиная доля гарантии на наших потылицах.—
Он похлопал себя по затылку.
— Как компасы? — тоном знатока спросил Ушаков.
— Пока безработные. Отдыхают до определенной
параллели.
— Вы озабочены? — Ушаков присел возле штурма-
на на кресло, обтянутое голубым пластиком.
— Наши заботы любому пассажиру земли — как
ноль без палочки,— улыбка скользнула по его мягким,
крупным губам,— и вы быстро выкинете их из головы,
устроившись в купе экспресса...
— Нет-нет,— перебил его Ушаков,— меня беспо-
коит...
— Повинуетесь инстинктивному чувству самосохра-
нения.
— Ничего предосудительного, штурман.— Ушаков с
независимым видом закинул ногу за ногу, вынул блок-
нот.— И чтобы помочь вам отрешиться от мысли видеть
во мне новичка, прошу ничего не рассказывать о гиро-
компасе... Нам, пассажирам, известно, что с увеличе-
нием широты места направляющая сила гирокомпаса,
удерживающая ось его ротора в плоскости географиче-
ского меридиана, уменьшается и на полюсе обращается
в ничто...
— Браво! — похвалил штурман.— Изысканно попу-
лярно! Таким образом, вы вправе спросить, найдены ли
новые друзья и насколько они надежны.
210
— Вы угадали.— Ушаков вооружился ручкой.— Раз-
решите познакомиться? Или тайна?
— Принципиальная схема общеизвестна. В детали
мы не будем вникать. Ученые снова облокотились на
электронику и сочинили мудрейшую штучку: ее между-
народный термин — навигационная система. Покороче —
НС. Теперь мы не рискуем сбиться с дороги, не будем
блукать подо льдами и, больше того, можем маневри-
ровать курсом, скоростью и глубиной. Пришлось де-
лать новые карты. Меркаторская проекция не годится
для изображения района полюса...
Стучко-Стучковский обратился^ Исмаилову, продол-
жавшему испещрять свежую карту, еще не утерявшую
запахов типографских красок, маленькими иероглифами
условных значков. Они обменялись профессиональными
фразами, проверили через лупу плохо оттиснутый зави-
ток какой-то важной для них цифры.
— Я жду, штурман.— Ушаков потряс блокнотом.—
Не каждый читатель путешествует подо льдами... Как
же работает НС?
— Наивный вы человек, Дмитрий Ильич! Кого это
интересует? Редактор зевнет, поставит на полях «скука»,
а подавляющее большинство человечества ест, пьет, на-
слаждается, прекрасно обходясь без наших НСов... Про-
шу прощения, меня вызывает командир. Товарищ ка-
питан-лейтенант,— обратился он к Исмаилову,— объ-
ясните!
— Пожалуйста, товарищ капитан третьего ранга.—
Исмаилов нарочито подчеркнул звание Ушакова. Дрог-
нули его вороные усики, сверкнули превосходные зубы.
От его твердых щек, выкошенных электробритвой, пах-
ло острым одеколоном. Смуглые пальцы, воспроизведя
несколько кабалистических уравнений, оставили на
бумаге влажные пятнышки.— Интегрируя эти величины,
можно получить скорость движения подводного кораб-
ля относительно Земли.
Исмаилов исполнял роль гида по штурманским деб-
рям с тайным намерением поиздеваться над липовым
капитаном третьего ранга, запутать его и внушить свое-
го рода трепет перед сверхсложной техникой. Его наив-
ная затея сочеталась с темпераментной жестикуляцией,
с наигранной полнейшей самоотдачей, как нередко на-
блюдается у восточных людей.
— Одну минуточку, товарищ капитан-лейтенант,—
211
остановил его Ушаков,— здесь вы ошиблись. Интеграл
будет другой. Разрешите, я проведу исчисление.
Исмаилов растерялся от неожиданности. Его воз-
бужденные глаза следили за мелькавшим латунным на-
конечником шариковой ручки.
— Правильно! — воскликнул он.— Откуда вы знаете?
— Кончал Бауманский, товарищ Исмаилов.— Уша-
ков вернул ручку обескураженному Исмаилову.— Те-
перь мне хотелось бы убедиться не по формулам, а в
реальном существовании тех самых приборов.
— Невозможно! Категорически невозможно! Как и
всякая автоматика, наглухо блокирована.— И принялся
объяснять, не жалея жестовой голоса: — По схеме при-
боров три. Установлены они на стабилизированной в
пространстве платформе с помощью трех взаимно пер-
пендикулярных гироскопов. Сигналы поступают в счет-
но-решающий блок.
— Видите, как все понятно и умно, товарищ Исмаи-
лов. А еще не так давно находились невежественные
люди, считавшие кибернетику мистикой, чем-то вроде
неопоповщины.
Исмаилов недоверчиво пожал плечами:
— Вы шутите. Таких людей не могло быть в нашей
стране...
Лезгинцев перевернулся на другой бок, натянул на
голову куртку, не проснулся. Неяркий рассеянный свет
не утомлял зрения. В рубке держался сумеречный полу-
мрак, в котором как бы тонула всевозможная аппара-
тура, предельно заполнившая все.
Центральный пост — ходовой штаб, венчаемый бое-
вой рубкой. И расположен он в центре корабля. В рас-
крытую дверцу видна спина Четвертакова и второго
вахтенного на посту погружения и всплытия. Перед ни-
ми просторная панель, сверху донизу усеянная прибо-
рами, каждый из них важен и сам по себе, и по Той
роли, которую он выполняет в общем управлении,—
глубиномеры, репитеры гирокомпаса, машинные теле-
графы, указатели скорости, приборы для контроля за
действием рулей и тут же перед глазами рулевой ав-
томат курса. Стволы перископов, радиолокационные
мачты...
Исмаилов показал на цифры долготы и широты, вы-
свечиваемые на табло.
— Полюбуйтесь! Машина сама объявила координа-
ты! — Он снял пилотку, тряхнул вспотевшими кудрями.
212
Чубчик пружинисто подскочил, из-под ресниц блеснули
влажные, густо-черные глаза.— Скажи нашим старикам-
мусульманам— руки к небу, такое может только аллах!
— Спасибо. Простите, ваше имя-отчество?
— Отчество у нас не принято, а имя — Бабек. Мой
отец взял его от Самеда Вургуна. Бабек — один из его
героев. Он никогда не сомневался и побеждал всех вра-
гов. Самед был другом нашего дома. Он подарил книж-
ку моему отцу. Теперь Самед — памятник в зеленом
парке, а его стихи не только в моем сердце и не только
плывут вместе со мною. Пока живы его стихи, жив и
Самед. Человек живет после смерти, если частицы его
рассеяны среди живых...— Исмаилов прервал свою речь,
виновато улыбнулся.— Прошу прощения. Можно поду-
мать плохо. Искренность не выражается кудряво... Ког-
да я приезжаю в отпуск к себе в Астару, меня окружа-
ют и выпытывают — как, где, что видел? Начерчу им
маршрут, дух у всех захватывает, ждут от меня — рас-
скажи по порядку. А я описываю им звезду, такую же,
как в Астаре, а что я еще видел?.. Слушают, хвалят,
не вырвать, мол, секретов от нашего Бабека. Молодец
Бабек! Какой секрет, одни и те же звезды, луна и
солнце во всех океанах, как и у нас в Астаре.
10
Приближалось самое трудное испытание — зимнее
подводное форсирование Берингова пролива. Мелко-
водье и все тот же враг — лед. Волошин был человеком
риска, но никто не заставил бы его идти наобум. Воло-
шин достаточно высоко ценил свое отечество, чтобы
унижать его неоправданными поступками. Два-три го-
да назад подобная затея — пройти зимний Беринг — ка-
залась чистой фантазией. Теперь положение изменилось.
Пролив, его природа оставались неизменны. По-прежне-
му льды здесь более беспорядочны и опасны, чем в
других районах арктического бассейна. Через Чукот-
ское и Берингово моря в узкости пролива как бы сра-
жаются два океана. Каждый из них пытается протолк-
нуть через горло воронки огромные' массы воды. Осен-
ние ветры и ураганы сталкиваются, а тут ударяют мо-
розы. Свирепые, грохочущие валы застывают, лома-
ются, льды утолщаются, передвигаются, вмерзают в
берега, так называемые стамухи присасываются ко дну
и к ледяному панцирю, образуя коварные пробки.
213
И казалось бы, никто и никогда не представит себе
более или менее ясную картину этого хаоса и никто не
осмелится испытывать судьбу.
Природа ничем не поступалась и оставалась неиз-
менной, зато человек неумолимо шагал вперед и вперед.
Подводные корабли не были уменьшены, а превзошли
по водоизмещению эскадренные миноносцы. Волошин не
тешил себя иллюзиями: чистой воды под килем и над
рубкой при проходе пролива оставалось все меньше и
меньше. Вычерченная в разных проекциях схема опе-
рации лежала перед ним. Каждый лист был занумеро-
ван и снабжен грифами, и отдельная папка в самый
последний момент, «когда протрубили рогах, была до-
ставлена в сейф канцелярии «Касатки». Волошин изу-
чал ее больше по привычке к самоанализу. В этих бу-
магах притаился безмолвный, коварный противник.
Операция была проработана солидно, «не с циркулем в
руках» — ив штабе флота, и в Москве, в знаменитом
Козловском переулке, и в подземных «конторах» Юган-
ги. Казалось, все взвешено на аптекарских весах, все
учтено, приняты технические меры обеспечения, и, по-
скольку мер было принято очень много, возникали сомне-
ния. Где-то, вне этих планов, притаился тот непред-
виденный случай, который неожиданно ломает самые
гениальные расчеты.
Если не удастся, придется повернуть. Решение воз-
никнет в критической точке, и принять его нужно само-
му. «Проволока в тылу» не подскажет и не вразумит.
Будет выполнено условие — не рисковать жизнью людей
и безопасностью корабля. Повернешь — позора не бу-
дет, есть барьеры, которые не перешагнешь.
«Первая фигура икс» отбиралась из многих. Выбор
пал на Волошина. Он не был единственным из могучей
плеяды великолепных подводных капитанов. Многие бы
сумели. Волошин наиболее отвечал требованиям не чис-
то техническим, а прежде всего психологическим. Пред-
почтение было отдано командиру трезвого риска. Сме-
лых, решительных и даже азартных было сколько
угодно. Нужен был спокойный, требовательный и вы-
носливый, да, последнее качество тоже имело значение.
Рабы минуты безжалостно отбраковывались. Скрытые
любители славы — тоже. У Волошина оказалось еще одно
преимущество — у него была новая подводная лодка и
побывавшая в передрягах команда.
Волошин зажал уши, и мысли постепенно рассеива-
214
лись, уносились за тысячи миль и проникали не в сей-
фы, а всего-навсего на площадку маленькой двухком-
натной квартирки — к жене и Леньке. Стоит сын перед
глазами, хмурится, ломает бровки или сидит, безмолв-
ный и выжидающий, стиснув между коленями руки,
сложенные ладошка к ладошке.
Всякий раз, отправляясь в дальний поход, Волошин
не мог отрешиться от мысли — не в последний ли раз?
Все может быть, самое неожиданное, в любую минуту.
Он знал достаточно хорошо свой род оружия, чтобы
владеть им безукоризненно, и в то же время отлично
понимал, с чем имеет дело. Ет^у приходилось ежегодно
вступать в битву с могущественным противником и пока
одолевать его. Сколько оставалось до финала — пред-
угадать невозможно. Одно условие никогда им не нару-
шалось: подчиненные не должны догадываться о его
слабостях, и ради этой веры он обязан подавить в себе
все мешавшее или тормозившее выполнение долга.
Угрюмый, мертвенно-холодный возникал перед
командиром подледный тоннель пролива. Ни одной
ошибки он не простит. Все предусмотреть невозможно,
но командир обязан предвидеть все!
Вахтенный офицер сообщил курс и глубину. Ему бы-
ло приказано доложить через два часа. А утверждают,
что в подлодке медленно тянется время. Волошин по-
смотрел на часы. Приближался заданный срок
подвсплытия под перископ.
Впервые Волошину хотелось подольше остаться од-
ному. В новой каюте не без его участия были убраны
дублирующие приборы — глубиномер, репитер гироком-
паса, указатель скорости... Центральный пост рядом, и
там — все, что нужно. Каюта выглядела солидней, про-
сторней. Диван, обитый мягким ледерином, быстро пре-
вращался в спальное место, как в купе международного
вагона. Крохотный столик все же позволял разложить
докучную писанину, которую и сюда приносил Волоши-
ну старший помощник из своей корабельной канцеля-
рии. В каюте нет гидропойики, зато имеются плоские
висячие вазочки с вьюнками. Одна переборка, как и у
инженера-механика, украшена подсвеченным панно —
мозаикой из дорогих сортов дерева: Васильевский остров
со стороны набережной.
А вот и главная приманка, почему и тянет сюда. На
переборке в рамочке из неошкуренной березы — семей-
ная фотография. Комфлота назвал ее идиллической.
215
Ленька и жена со смехом отнимают у Волошина боль-
шой мяч. Их «щелкнул» в Летнем саду тот самый
«комиссар Петечка», в нем вся семья души не чаяла, а
потом пришлось с ним распрощаться.
Подорвал веру в сослуживцев «комиссар Петечка».
Пришлось дать зарок близко не сходиться со своими
офицерами, самому в гости ходить пореже и к себе не
приглашать. Отсюда и укоренились слухи о его нелю-
димости и прочих теневых сторонах характера. Может
быть, и дурно, а перемениться не мог, пусть так и
остается.
Пора уходить. Приближается время решений. Надо
собраться... Волошин пристально вгляделся в зеркало.
Раздумья окончились. Встал, встряхнулся, надвинул
пилотку чуточку на лоб, но без того пижонского шика,
какой бытует среди молодежи атомных лодок.
В коридоре его нагнал Куприянов.
— Как ваши отроки? — спросил Волошин.
— Горят желанием, товарищ командир,— отшутился
Куприянов.— Подвсплытие? *
— Да.
— Ловить звездочку?
— Без звездочки и нам не обойтись. Необходимо
определиться.
— Будем искать разводье?
— Будем искать,— сухо ответил Волошин, так как
разговор принимал несколько праздную форму.
Все лишнее отброшено. Никаких посторонних мыс-
лей. Тренировка воли помогла Волошину утвердиться
самому в самом себе. Легко поднявшись по трапу, он
немедленно как бы окунулся в привычную атмосферу
центрального поста. Все на своих местах. Отобрана
лучшая ходовая вахта. Кисловский доложил данные, и
Волошин вступил в непосредственное командование.
Кивнув Ушакову и как бы разрешив ему присутст-
вовать в своем главном штабе, Волошин обошел все
посты и приказал объявить боевую тревогу. Сигнал
разнесся по всем отсекам с быстротой импульса. Все
встрепенулись, сосредоточились, физически напряглись
и, по закону стремительно возникающей в организме
реакции, приготовили себя к единственной задаче —
безупречному и безоговорочному выполнению высшей в
их коллективе воли.
По боевой тревоге полностью выключались все раз-
говоры. Ничто не должно отвлекать и никто!
216
Обстановка плавания усложнилась. Чтобы попасть в
район генерального торошения льда, отмеченный пред-
варительной авиаразведкой, пришлось уклониться от
курса более чем на двенадцать миль. И это было естест-
венно. Льды не стояли на месте, а передвигались в
гренландском направлении по классическому пути
дрейфа.
Наступил наиболее трудный момент — отыскать чис-
тую воду, подвсплыть, не повредив ни корпуса лодки, ни
наружных выводов чувствительных приборов, ни тем
более винтов или перископов. Лодка могла остаться
немой и глухой, недвижимой и беззащитной при самом
незначительном упущении. Избегать опасности лодка не
могла, она обязана была к ним приближаться, к ледя-
ным бивням, подстерегающим на каждом обороте греб-
ного вала, к узким разводьям, грозившим в любую ми-
нуту сжать и раздавить, к фундаментам айсбергов,
впаявшихся намертво в паковый лед, свершающий свое
гигантское круговращение по замкнутому бассейну по-
лярного океана. Надо было прощупывать каждый метр,
иногда действуя инстинктивно, теми особо чувствитель-
ными психическими центрами, развитыми почти до ми-
стицизма у людей наиболее сложных профессий,
обязанных, ступая по острию бритвы, не закрывать
глаза, не кричать и даже не морщиться от боли. Авто-
матические приборы бескорыстно и безошибочно помо-
гали человеку в его неравной схватке с природой.
Самописцы эхоледомера рассказывали малоутеши-
тельные истории. «Касатка» шла под непроницаемой
крышей. Короткие «проблески» сменялись дремучей
«тьмой». Скопища зубьев провисали над лодкой. На
бесстрастном лице Волошина можно было прочитать
гораздо меньше, нежели на бумажной ленте приборов.
Боцман Четвертаков переложил рули. На карте
объявился еще один ломаный угол. Стучко-Стучковский
ворчливо ругнул дурацкое время года и каких-то штаб-
ных ясновидцев. Через несколько минут его настроение
улучшилось. Эхоледомер по-прежнему продолжал свою
тихую вентиляторную песенку, внял безмолвным моль-
бам, открыл одну из арен сражения гигантов. По на-
блюдениям очевидцев, подвижка льдов сопровождается
какофоническим громом. Торосы разваливаются со скре-
жетом и грохотом. Подводный путешественник не видит
того, что творится там, наверху, подобно тому, как лет-
217
чик из-за рева моторов не слышит звука разрывающих-
ся снарядов.
Волошин снизил ход до самого малого. Подавались
команды с изобилием имен числительных по скорости,
курсу и пеленгам.
«Касатка» медленно, на постепенно умирающем ли-
нейном движении подкрадывалась к полынье. Участок
чистой воды лежал в значительном удалении от разве-
данных окон и, по-видимому, родился недавно при раз-
ломе. Это было единственное подходящее место, и сле-
довало не мешкать, пока течение не изменило картину.
Хороша лодка, умеющая быстро гасить инерцию и
подниматься вертикально* подобно лифту. Многое зави-
сит не только от ее технических качеств, а прежде всего
от выучки и опыта команды.
Волошин считался лифтером первого класса. Ему
удавалось. Его незаурядный опыт изучался, насыщал
инструкции, и все же нельзя все предусмотреть, всему
научить.
Часы показывали без десяти минут полночь.
Самописцы эхоледомера чертили ровные линии на
медленно проползающей рулонной ленте, показывали
чистую воду.
С характерным причмокиванием, напоминая медлен-
но вползающий в промасленное гнездо поршень, начал
подниматься один из двух перископов. Как только ниж-
няя головка перископа показалась над палубой, Воло-
шин присел на корточки, быстро откинул рукоятки и
впился глазами в окуляр.
Перископ не встретил препятствий и свободно вышел
на поверхность. Льда не было.
— Продуть среднюю! — скомандовал Волошин.
«Касатка» будто набрала воздуха в свои легкие, с
шумом выдохнула его.
На всем полумильном протяжении полынья была
свободна. Окруженная торосами самой причудливой
формы, мерцавшими на свежих изломах под ярким све-
том луны, покрытая алюминиевыми гребешками неболь-
ших волн, полынья производила феерическое впечатле-
ние. Любоваться нельзя. Случайно распахнутое окно
океана могло в любой момент захлопнуть ставни. Повер-
нув перископ, Волошин заметил торошение высоко при-
поднятой кромки. Будто чья-то рука сжала льды, как
лист сахарной бумаги, смяла их, отломилась глыба ве-
218
личиной с двухэтажный дом, перевернулась, подняв
гейзерный столб, вынырнула и гордо поплыла.
Стучко-Стучковский проводил обсервацию у периско-
па. После длительного перехода, да еще пользуясь нави-
гационной системой, штурману хотелось определиться
как можно точнее, чтобы вернее взять курс к проливу.
Гирокомпас успел уже войти в меридиан, проклятое
место осталось позади, дышалось легче. Альфа-баотис,
звезда первой величины, попала «на мушку» перископа.
Теперь следует взять вторую звезду, попалась хорошая,
угол между нею и Альфой около девяноста градусов.
Стучко-Стучковский нанес вторую линию положения
и получил обсервованное место. Машина высветила на
табло цифры. Время подгоняет. Надо спешить. Штурман
готовится доложить командиру, но тот появляется возле
него.
— Сколько вы взяли звезд для определения места?
— Две, товарищ командир.— Встретившись с холод-
ным взглядом, добавил: — Под очень хорошим углом,
товарищ командир.
— Мало.— Волошин ничем не проявил своего недо-
вольства — ни голосом, ни жестами,— и все же штурман
побранил себя за поспешность.— После такого плавания
нужно было взять три звезды, товарищ штурман...— Он
развернул перископ, повторил те же самые операции,
добавил третью звезду. Цифры. Волошин сличил их, по-
вел рукой, как бы прося извинения — несовпадение было
незначительное.
Стучко-Стучковский лукаво подморгнул наблюдавше-
му за ними Ушакову. Волошин приказал вахтенному
офицеру подать вахтенный журнал и сделал в нем за-
пись широты и долготы... «Место определено по взятию
высот трех светил,— перечислил их,-— полученное место
принять за исходное для дальнейшего счисления».
Стальной ствол перископа возвращался в свое гнез-
до. Лодка погружалась. Мовсесян доложил сведения по
связи. Командование прислало «добро».
«Касатка» направилась к подводным воротам двух
океанов, чтобы впервые в истории флотов всего мира
рискнуть пройти наглухо скованный пролив, разделяю-
щий главные континенты.
219
и
После отбоя, отрадно прозвучавшего по радиотрансля-
ционной сети, Ушаков оставил центральный пост и
направился в кают-компанию. Напряжение, связанное с
подвсплытием, передалось и ему. Подъем сменился уста-
лостью. Ноги будто развинтились.
В кают-компании были сменившиеся с вахты офице-
ры. Исмаилов и Кисловский пили кофе, другие заправ-
лялись поплотнее. Старпом молчаливо солонцевался
твердой воблой. Но самое большое наслаждение испы-
тывал доктор, уединившийся с запотевшей бутылкой
«сильванера». Свою суточную’норму в пятьдесят граммов
сухого вина он предусмотрительно объединил в нечто
весомое. И теперь все только слюнки глотали, искоса
наблюдая за ним.
— Если в настроении, предлагаю промочить горло.—
Хомяков королевским жестом пригласил Дмитрия
Ильича.
— Ваше великодушие, Виталий Юльевич, меня тро-
гает до глубины души,— Ушаков крестообразно сложил
руки на груди, поклонился.
— Располагайте полубокалом. Обещаю твердо — не
доведу вас до положения риз...
— Шикарно! Точь-в-точь в Букингемском дворце,—
хмуро съязвил Гневушев и старательно собрал остатки
от воблы в тарелку.— Мне бы с устатку, товарищ док-
тор?
— Нет! Неразумно.— Доктор отодвинул бутылку.
— Четыре часа пролетели как одна минута,— ска-
зал Ушаков.
— Какие четыре часа? — переспросил доктор, заняв-
шийся шуточными препирательствами со старпомом.
— Последней вахты.
— А-а...—-Доктор отреагировал слабо.— Вы были в
центральном?
- Да.
— Потому и пролетели. А я торчал внизу, по боевой,
в своей клетке. За это время пришлось наложить одну
повязку. Вахтенный турбинист сорвал кожу на пальце
гаечным ключом.— Доктор отпил глоток вина, причмок-
нул влажными, красиво очерченными губами.— Продукт
земли и солнца, чего мы надолго будем лишены.
— На некоторых лодках возят родную землю.
— В пакете из целлофана. Ерунда. Придумано сенти-
220
ментальными береговиками.— Доктор говорил небрежно,
не повышая голоса, упрекая тех, кто пытается заставить
человека, исполняющего необычные функции, задумы-
ваться, искривлять свою психику и тем самым мешать
выполнению долга.— Если подводник или пилот на
сверхскоростной машине начнет забивать себе голову
тем, что может с ним произойти, беды не оберешься.
Земля в пакете, ладанка с пеплом на груди, а раньше
крестики материнского благословения, иконки Николая
Мирликийского — покровителя моряков. Здесь своя пла-
нета,— утверждал он более энергично,— сгусток коварст-
ва и мудрости всего человечества. Предельно изощренная
механика. И она в руках твердый и умелых! Никакого
размагничивающего слюнтяйства, а тем более страха,
абсолютная уверенность в конечном достижении цели.
Вы заметили, как настроены матросы и офицеры? Они
работают, а не психоанализируют. Отними у них заня-
тость— и неизвестно, что получится. Пока они делают —
они верят себе, технике, товарищу, командиру. Их авто-
геном не отделишь друг от друга... Никто не проходил
Беринг зимой. Ну и что? От ворот поворот? Прикажи им
переложить рули на Югангу — затоскуют. У них появил-
ся азарт. Хорошо или плохо? Не знаю. Хотя я всегда стою
за горячую кровь, а не за рыбью жижицу...
Вино приобретало особые запахи и вкус. Светлые
гроздья, коричневая лоза, подвившие мягкие листья, стук
мотыги по каменистой почве, девушки со смуглыми
икрами, прогретые солнцем шляпы из тонковаляного
руна...
Прочный корпус лодки подрагивал. Слышался рит-
мичный, устойчивый гуд. На переборке мягко шелестел
вентилятор.
Доктор цедил вино через зубы, увеличенные и окра-
шенные голубым стеклом бокала. Глаза у него были
скучные, с дымкой. У доктора невеста, активистка из
общества «Знание». Беленькая, шустрая, обидчивая, в
очках.
Доктор мимоходом познакомил с ней Ушакова. Она
тут же потребовала уговорить своего жениха «бросить
дурацкие лодки... пока не поздно». Хомяков лодок не
бросит, а девушка, пожалуй, не откажется от жениха,
несмотря на свою строптивость. Из плавания доктор воз-
вратится с добротным багажом, напишет научную рабо-
ту, защитит кандидатскую. У него все впереди. У Коман-
доров, если они не застрянут, доктору исполнится всего
221
тридцать один год. Конечно, подзадержался он в холо-
стяках, необходимо было бы раньше устраиваться... Рас-
суждая подобным обыденным образом, Дмитрий Ильич
уравновешивал самого себя. Ему не хотелось настраи-
ваться на отрешенность. Всех связывали с землей слиш-
ком прочные нити, чтобы нелепая случайность могла по-
рвать их.
Доктор по-своему истолковал задумчивое молчание
собеседника, пощупал пульс, попросил его зайти изме-
рить давление.
— Как вы себя чувствуете?
— Вполне сносно.
— Не обманывайте,— дбктор не отпускал свой палец
от запястья Дмитрия Ильича,— средне. Вяловатый пульс.
Вам показывал свое хозяйство Юрий Петрович?
— Да...— Вопрос Ушакову показался подозритель-
ным.— Заметно, что ли?
— Не беспокойтесь, Дмитрий Ильич, биологическая
защита надежна, проверена. Во всяком случае, безопас-
на для тех, кто не забирается в дебри.
— Что вы подразумеваете под дебрями?
— Ну, вот видите, вы уже и всполошились.— Доктор
с сожалением оставил бокал. В бутылке было пусто,—
Нечего греха таить, мы живем в домике с атомным ото-
плением. Отсюда сами делайте выводы. Лезгинцев учит
других: «Ни цвета, ни запаха радиация не имеет!» А сам
как ведет себя?
— Пример для других,— попробовал возразить Уша-
ков, рассчитывая на дальнейшую откровенность.— Все-
гда считался тот храбрецом, кто не кланялся пулям.
— Храбрый тот, кто ведет себя так, как нужно,—
уклончиво возразил Хомяков и запнулся, заметив поры-
висто вошедшего Лезгинцева.
— Послушайте, доктор! Если вы не намерены запо-
лучить себе пациента, немедленно отпустите его. Ему
отдыхать надо...
— Наверное, замполит подослал,— проворчал Хомя-
ков,— его забота. Забирайте, я тоже пойду спать...
Как бы то ни было, а после ночной тревоги многие
бодрствовали, ожидали. По расчетам, «Касатка» выхо-
дила к точке через два часа. Таким образом, в семь ча-
сов по московскому времени, в декабре 19... года, впер-
вые откроются зимние ворота между двумя океанами.
Или не откроются?
— Не забивайте себе голову,— посоветовал Лезгин-
222
цев,—давайте-ка лучше включим свой фальшивый пей-
заж и полюбуемся, если только в самом деле вам не
хочется спать.
— В такой момент может заснуть человек только с
бычьими нервами.
— Пожалуй.— Лезгинцев включил свет, прижму-
рился.
— Вам удалось вздремнуть в штурманской рубке? —
спросил Ушаков.
— Мне много не надо. Я как кинжал. Только я сам
прячу себя в ножны, если нет дела. Что? Метафора из-
лишне кучерявая? w
— Почему? Вы действительно похожи на кинжал. Я
мысленно так вас и определял. Кинжал, витый из семи
полос дамасской стали, раскаленный в атомном горне и
откованный в несколько молотов.
Лезгинцев добродушно усмехнулся:
— Подите вы к богу в рай, борзописец! Такое при-
думаете... Ответьте, пожалуйста, ходили вы на камбуз,
чистили картошку, много вам рассказал «бударинский
ножичек»?
— Узнал мнение о фильмах, о книгах,— сокрушенно
признался Ушаков,— а занозистые вопросы — ни-ни... И
вы можете поверить, за эти одиннадцать дней ничего.
Куприянова и то легче было поймать на широкой улице,
чем в узкостях корабля. За столом, сами знаете, прини-
мают пищу, хлоп-хлоп — и скрылись...
Лезгинцев внимательно выслушал сетования Дмит-
рия Ильича, посочувствовал ему и все же с ним не со-
гласился:
— Вы сами не знаете, как идет накопление впечат-
лений. Вам и не нужны беседы. Что вам может сообщить
Петров или Иванов, как бы вы к нему ни подкатыва-
лись? По общим вопросам он не станет с вами гово-
рить,— чего доброго, осрамится. По специальным — у
него крепко сидит шпилечка. На берегу он не имеет пра-
ва полслова сказать о своей флотской службе. Наблю-
дайте атмосферу, дышите ею, пусть впечатления войдут
в вас, как кислород в кровь. А потом, подождите, выйдем
нз царства Снегурочки, станем на ровный киль в эква-
ториальном течении, будет полегче, распахнутся ребята...
— А выйдем? — осторожно спросил Дмитрий Ильич.
И вот тут-то распахнулся сам Лезгинцев. Его будто
подменили.
— Приказано — будет сделано,— категорически за-
223
явил он.— Подводный флот в бирюльки не играет. У
него такой промфинплан — жизнь или смерть! — И,
словно убеждая самого себя, будто бросая вызов кому-
то, рассказал, как проходила подготовка,— ничего на
авось. Наш моряк, если не мешают, если палки не суют
в колеса, что угодно сделает, невозможного для него нет!
Только прочь с дороги слюнтяи и моральные побируш-
ки! — Лезгинцев мстил кому-то издалека и не постеснял-
ся швырнуть камень в засевшего у него в печенках Ва-
ганова, назвав его афишером. Спохватившись, чтобы не
дать повод для кривотолков, похвалил Ваганова только
«в одной плоскости» — в незаурядном знании своего ре-
месла,— И если хотите, Дмитрий Ильич, все эти забо-
ты — пустяковина в сравнении с Берингом. Конечно, наш
Стучко-Стучковский съел собаку в штурмании, а все же
придется ему попотеть.
— Теперь уже второй океан близко.
— Ну и что? — Лезгинцев отмахнулся,-— К нему на-
до протолкнуться по Чукотской луже. Подкрадываемся
к святому Диомиду чуть ли не на пузе. Мешают став-
шие на мель трросы, ледяные глыбищи, присосавшиеся,
как пиявки, к донному рельефу. Самые разаховые лоции
не могут их учесть, явление неустойчивое, переменчивое.
Хотя пошли они на кукан, эти стамухи. Скажите лучше,
о чем вы беседовали с нашим начальником медслужбы?
Он небрежно сидел в полукресле, вытянув ноги, и,
разговаривая, просматривал свои пальцы, не так давно
побывавшие возле горячего металла. На одном из паль-
цев была сорвана кожа. Лезгинцев прижег ссадину йодом,
покривился от боли.
— Вас, очевидно, предупредили обо мне.— Лезгинцев
правильно истолковал смущение Дмитрия Ильича и сам
прервал затянувшуюся паузу: — Да, я немного «перехва-
тил». Не паникую, не стажируюсь в санаториях, не тре-
пещу перед будущим...— Его щеки потемнели от прихлы-
нувшей крови, губы конвульсивно дрогнули.— Служить
на атомных лодках в моей должности — не малина. Так
или иначе, а рискуешь.— Он поднял тяжелые сероватые
веки, глубоко вздохнул, рывком освободил ворот.— А
летчик не рискует? А водолаз? А ученый-атомщик? Ри-
скует даже человек вашей профессии, если он не прячет
голову под крыло и не мурлычет трусливую песенку...—
Теперь становилось ясней, что смутное предчувствие опа-
сности не покидает Лезгинцева. Внезапная откровенность
224
подействовала удручающе на Ушакова, ему не хотелось
отвечать с той же искренностью и прямотой.
— Самое гнусное, меня прижаливают...— Из пере-
сохших губ Лезгинцева сорвалось ругательство.— Вы мо-
жете представить, каково было мне. Вы знаете, что та-
кое наши эскулапы. Вначале, еще достраивался корабль,
меня хотели заменить. Появился фертик с двумя бля-
хами, пофыркал, пофыркал, смотался. Слава аллаху, не
пришелся по вкусу нашему Владимиру Владимировичу.
Хотели меня шугануть в Ленинград, почетно, за зеленое
сукно у настольной лампы. Если бы для карьеры — луч-
шего не придумать. Моя женушка ястребом взвилась —
уедем и уедем, от гагар, от тюленей, от «бэров», конечно,
в первую очередь. Потом эта история с мордатым соблаз-
нителем. Если бы даже она утикла с ним, не погнался
бы. Я подводник, а не стайер... Вот откуда у меня экзе-
ма — от закулисных охов и ахов. Предупреждаю по-
братски, не вздумайте и вы меня прижаливать. Поду-
маешь, сыграть в ящик! Девять десятых отчаянных хлоп-
цев конницы Буденного и то на погосте. Когда-нибудь
нужно отбрасывать сандалии...
По трансляции передавали справку о приближаю-
щейся цели — наступало рабочее утро.
«Берингов пролив впервые обнаружен и пройден на
парусном судне казаком Дежневым в тысяча шестьсот
сорок восьмом году,— говорил Стучко-Стучковский,—
за восемьдесят лет перед экспедицией Витуса Беринга,
русского флотского офицера, посланного Петром Первым
для разведки пролива между Сибирью и Америкой. По-
строенный в Нижнекамчатске «Святой Гавриил» прошел
проливом в Чукотское море до широты шестьдесят семь
градусов восемнадцать минут. Сподвижниками Беринга
были Чириков и Шпанберг. Исследования продолжались
до тысяча семьсот сорок первого года. Русские открыли
пролив, названный именем Беринга, острова Святого
Лаврентия и Диомида, остров Укамок, группу Евдокеев-
ских островов, часть Алеутских и Командорские остро-
ва....» Дальше продолжались сведения не только истори-
ческого, но и практического характера, и желающие
приглашались к свежей карте и детальной справке, вы-
вешенным штурманской службой.
8 А. Первенцев
225
12
Где бы ни находился командир, он мог разговаривать
по внутренней связи с любым отсеком. Это его преиму-
щество.
— Штурманским электрикам быть внимательными,
подходим к месту.— Волошин принимает сообщение
штурмана об отрепетовании его команды и ждет. Его
внимание не рассеивается, хотя по стойкой привычке он
мысленно прощупывал световые точки центрального
поста, и перед ним выстраивались, как по ранжиру, дейст-
вующие боевые службы.
Кто поможет провести корабль по извилистому жело-
бу пролива? Очень трудно, больше того, почти невозмож-
но. Десятки раз были проиграны все ходы этого сложно-
го шахматного турнира. Физически остро, будто сам по-
царапал руки о «стенки» донных скал, Волошин прочув-
ствовал желоб. Когда глаза уставали, продолжал мозг.
Все его существо почти до истощения было занято только
одним. И наступило время...
— Центральный! Вышли в точку.— Волошин хорошо
знает голос штурманского электрика — отличный паре-
нек из Пятигорска, готовится в вуз.
Командир благодарит за хорошую весть и объявляет
боевую тревогу. Длинный ревун разносит сигнал по всем
отсекам. В центральный поступают рапорты о готовности
боевых постов. Возбужденное состояние не покидает
Волошина. Сейчас, как никогда, он понимает свою
власть и ответственность. Наступает период «самокон-
центрации», забвения всего постороннего, отвлекающего.
Ничего — ни семьи, ни земных забот,— только одно, толь-
ко одно, только одно...
Стучко-Стучковский тут же повторяет приказание и в
свою очередь доводит его до исполнителей.
Волошин полуоборачивается к вахтенному офицеру
Акулову:
— Записать в вахтенный журнал: начали форсиро-
вание пролива.
Он называет широту и долготу.
— Есть, товарищ командир!
Белокурый старшина, стоящий на посту погружения
и всплытия, раскрывает журнал и ровным, каллиграфи-
ческим, почерком вносит безусловно историческую
запись.
Настанет время, когда эту страницу из корабельного
226
журнала сделают реликвией, снимут копии, уложат под
стеклом в музейных стендах, донесут до потомков имена
пока еще таинственно безвестных членов подводного
экипажа. Станут в один ряд с Дежневым,’Берингом и Во-
лошин, и молодой старшина в черной пилотке на русой
голове, и массивный штурман Стучко-Стучковский, осо-
бенно переживающий сейчас этот незаурядный эпизод
своей биографии, и Василек Акулов с его грустными ду-
мами об оставленной на кромке континента неустроенной
семье.
Замедленным ходом — в кино его называют рапи-
дом— движется черная, лохматая «Касатка», отбрасы-
вая буравчатую струю за своей узкой кормой. Ничего,
сам черт ей не брат. «Касатка» добьется своего, иначе не
может быть: приказано — сделано. Подводная лодка до-
бровольно плывет в узкую горловину пролива, на встреч-
ном курсе со «Святым Гавриилом». Что для нее каких-
то двести лет форы! «Касатка» обязана проложить до-
рогу в подводных прериях океанов, она вступит как
хозяин в море Беринга и отсалютует шефу этого моря
Ивану Ивановичу Берингу, павшему от цинги и непо-
мерных лишений на прославленных Командорах.
В штурманской наиболее укромное место для чело-
века, не включенного в трудовой процесс. Если при-
строиться на диване, в правом уголке, вас постараются
не заметить ни командир, ни боцман, да и сами штур-
маны— слишком занятой народ, чтобы глазеть по сто-
ронам.
Дмитрий Ильич наблюдал за напряженными лицами
Стучковского и Исмаилова. На них-то и можно было
прочитать подспудные мысли, вольно или невольно рож-
дающиеся в голове. По-прежнему действовали приборы
бессменной автоматической вахты — эхолот, эхоледомер,
гидролокатор, включалась и телевизионная система.
Автоматические приборы — незаменимые помощники
мореплавателя. Без них не обойтись. Они рассказывают,
что под вами, что над вами и что впереди! Можно поза-
видовать кораблю. Человек не может придумать для са-
мого себя столь безукоризненных оракулов и потому
бредет по жизни вслепую, с ограниченным кругозором и
с полным неведением, что встретит впереди.
Убывающий ритм движения, ощущаемого в большей
мере подсознательно, овладел Дмитрием Ильичем, кло-
нило ко сну. Сколько уже подо льдами? Больше десяти
суток. Ограниченность движения разнеживала мускулы,
8*
227
отражалась на аппетите. Запасы продовольствия, вызы-
вавшие у него в Юганге чувство жадности,-— побольше
бы, грузите, грузите! — теперь безразличны. С каким
удовольствием насладился бы он свежим воздухом. По-
шире расправить грудь, укрепиться на мостике, открыть
рот и подставить его ветру, брызгам, озонирующим испа-
рениям моря. С возрастом искусственный воздух перено-
сится труднее. Сорок лет! Самый глубокий старик из все-
го экипажа. Акулов стоит на ногах какой уже час, а ему
хоть бы что. По-прежнему солнечно зреют его щеки, ясны
глаза, живы движения. Исмаилов чуть-чуть «истончил-
ся», подтянул еще на одну дырочку потный ремень, а
белки чистые, синеватые, усики*— словно буравчики. Да-
же грузный Стучко-Стучковский нисколько не размяк,
держится молодцом, пружинисто вскакивает на толстые
ноги, заслышав призыв командира; оттопырена нижняя
губа, дыхание ровное, и только у переносья по ровчику
морщинки нет-нет да и скатится упругая крупинка пота.
Семьдесят пять кубических метров воздуха поглоща-
ют в час они втроем, а сколько еще потребителей только
в центральном командорском отсеке! Никаких сбоев в
подаче, следить не нужно — автоматы. Загадочная дея-
тельность машин, добывающих кислород из неистощимо-
го источника сырья, другие машины, безукоризненно вы-
метающие все вредные примеси, грязные отработки лег-
ких, приспособленных к невероятно дерзостной миссии
незримо предохранять и спасать человека, казалось бы,
легкомысленно передавшего всего себя в завинченный
сосуд субмарины.
Боцман Четвертаков... Попади такой в шумный город,
смешается с толпой, не узнать, не отличить. Здесь он
кормчий, отнюдь не в символическом смысле. Пусть его
поддерживают некие автоматические руки и вместе с ним
так же бережно и весь корабль. Нет сомнения, у него
преданные помощники вроде электронно-лучевых трубок,
снабжающих его информацией по курсу и глубине. Экран
перед ним — словно волшебный глаз, помогающий руле-
вому зорко и безошибочно видеть. Однако без человека
все сразу взбунтуется, натворит много бед и бесславно
погибнет. Что бы ни изобретал человек, ему никогда не
удастся превзойти мощь серых извилин. Подмога будет,
замены — никогда!
Возле Ушакова появился Куприянов, растормошил
его, подхватил под мышки и поставил перед собой.- Его
228
глаза сияли. Он не скрывал прямо-таки выпирающей
йз него радости.
— Что с вами, Куприянов? Что случилось?
— Прошли, прошли! — воскликнул он.— Узкость по-
зади! По курсу бухта Провидения и Святой Лаврентий!
Стучко-Стучковский тоже широко улыбался.
— А вы, милейший, всхрапнули... Надо же иметь та-
кие канатные нервы!
— Что вы, оставьте,— отнекивался Ушаков,— ну, если
и вздремнул, то всего одну минутку...
— Прекрасно, Дмитрий Ильич! У нас к вам ни ма-
лейших претензий,— с весельем озорством продолжал
Куприянов,— одолели перевал. Гора с плеч, Дмитрий
Ильич. Вот потому и ворвался, перебил сладкий сон...
Вполне понятно, ночка-то была серьезная, все койки хо-
лодные... Здорово мы обратали Беринга!..
Исмаилов неодобрительно покачал головой.
— Чем вы недовольны, Исмаилов?
— К сожалению, имеются два Беринга, пролив и мо-
ре, товарищ капитан третьего ранга.— Исмаилов припод-
нял свои черные выразительные брови, обнаружив на
лбу множество обычно незаметных морщин.— Беринг—
море тоже не рахат-лукум. Воробью по колено... А кры-
ша все еще ледяная. Надо не царапнуть ни килем, ни
рубкой, товарищ капитан третьего ранга. И если...
— Довольно, Исмаилов!—Куприянов перебил его.—
Отпразднуем радость, а потом примемся снова разматы-
вать путь.— И замполит радушно полуобнял штурмана,
осветил его милой улыбкой.
Упали книзу насупленные брови, разбежались мор-
щинки. У Исмаилова блеснули под усиками зубы — по-
добрел человек.
13
Волошин подвинул Ушакову чашечку кофе, глазами
указал на сахар и поданные вестовым сухари.
— Морошку я отнес вам в каюту, товарищ коман-
дир,— доложил Анциферов,— сахарный песок отдельно.
Вы не уважаете, чтобы туда...
— Не уважаю, Анциферов.— Волошин отпустил его,
принялся за кофе.— Рекомендую. Верная ягода. Морош-
ка— это тундра, иней, голубые зори...-—Волошин отды-
хал по-своему: внешне собранный, ни одного вялого
жеста, ни приспущенных плеч, никакой расслабленности.
229
Хотя цвет лица его изменился, припухли веки, рельефней
обозначились мешки под глазами. Яркий свет открывал
седые нити в густой чуприне.
Он старался выслушать журналиста, начиненного све-
дениями из иностранных источников, более доступных
ему, чем свои, советские. Набившие оскомину американ-
ские полярники сумели наводнить книжные рынки свои-
ми мемуарами. Получалось довольно убедительно, они
везде первые, они запевалы. Волошин поморщился, ко-
гда журналист попытался в угоду ему поиздеваться над
его американскими коллегами, независимо ни от чего
он ценил их работу, дисциплинированность, способность
твердо достигать своей цели. Как бы то ни было, они —
его товарищи по совместно разделяемым опасностям,
товарищи по дьявольски трудной профессии. Он изучал
их опыт, знал их сильные и слабые стороны. Когда Уша-
ков принялся отыскивать аналогии с походом атомной
лодки «Наутилус» под командованием капитана первого
ранга Андерсена, Волошин сказал:
— Андерсен боялся наших, сибирских, льдов, как не-
разведанного противника. Встреча со льдиной толщиной
в двенадцать метров казалась ему турнирным поединком.
Он говорил — лед враг, его надо уважать. По-моему,
прежде всего, чтобы врага победить, его нужно знать.
— Вы его знаете?
— В своей области — да. Или вы шире ставите во-
прос?
— Нисколько. Только в узком смысле.— Ушаков вы-
держал испытующий взгляд, добавил:—Андерсен испу-
гался западного прохода.
— Андерсен не испугался, а проявил благоразумие,—
поправил его Волошин,— это не одно и то же в нашем деле.
Если я пойму, что проход закрыт, я также проявлю бла-
горазумие.
— Я думаю, никто не назовет это трусостью,— ска-
зал Ушаков.
Волошин многозначительно покряхтел, побарабанил
пальцами по столу и, вскинув построжевшие глаза, уто-
чнил:
— Разумные люди — да. Те, кто жаждет провала,
назовут.
— И такие есть? В вашем ведомстве?
— Ого! Это особая тема. Вернемся к нашим ребя-
там. Как вы нашли команду?
— Я не хочу льстить, Владимир Владимирович, но
230
народ у вас отличнейший. Удивительно получается —
призываются из общего контингента, разные люди, а у
вас все на подбор...
— Одинаковые? — Волошин хитровато поглядел на
Ушакова и тут же ответил: Все разные, только сообща
решают задачу. Их объединяет ясная и точная цель.
Они видят не только мушку, но и яблочко.
Заговорила трансляция. Куприянов давал справку об
Аляске, о ее территории, климате, государственном под-
чинении, коммуникациях через Канаду, портах и базах.
Волошин чуточку послушал. Сообщались общеизве-
стные факты, и он продолжил:
— Я далеко не сентиментален, но как я чувствую
своих ребят! Они-то думают — бродит окаянной тенью,
тянет из нас жилы...
— Никто так не думает. Уверяю вас!
—- Они вам не расскажут, считают—вы сразу на
карандаш.— Волошин потянулся, достал сухарик.— Не
хотите? А я погрызу. Если вы возьмете списочный со-
став— попросйте у Гневушева,— конгломерат наций.
Кого у нас только нет! Будто нарочно подбирали — чу-
ваши и мордвины, лезгины и азербайджанцы, армяне и
грузины, ну, и конечно русские, украинцы, белорусы. Как
спаяны все!
— Советская национальная политика...
— Оставьте,— Волошин досадливо отмахнулся,— мы
не в кружке политграмоты. Одно — говорить, абстрактно
утверждать, другое — чувствовать, убеждаться. Наше
сплочение на принципиальной классовой основе. Спло-
тились трудящиеся сначала в борьбе против царизма,
потом в борьбе за построение нового общества. Всех
объединил совместный труд. Вот как должно формиро-
ваться сознание необходимости сплочения. Не знаю, как
еще нагляднее представить патриотизм... Я помню ваши
робкие соображения об острове надежд ы...
— Ну, и как вы? — Ушаков невольно покраснел. Если
за этим последует насмешка, придется дать отпор.
Волошин прикоснулся к нервически дрогнувшей руке
своего собеседника:
— Я понял вас сразу, Дмитрий Ильич. Где-то вас
заколодило, и возникла мечта...
— Мечта?
— Мечтать тоже надо уметь...— Волошин усилил
звук в динамике.— Давайте просвещаться. Магеллан и
231
Васко да Гама открывали новые земли в иогоне за пер-
цем.
«...Шелехов и Прибылов открыли лежбища котиков на
островах и первыми из русских поселились в Америке.
Всего полтора века назад никто иной, а русские постро-
или укрепленные пункты на Аляске. Новоархангельск и
Росс (на побережье Северной Калифорнии) были обне-
сены палисадами, имели причалы. Русские мореходы,
предприимчивые казаки, смело продвигались на амери-
канский континент, осваивая его раньше мормонов, созда-
вая русскую Америку. Они открыли земли, где золотые
самородки цеплялись за голенища, где нефть вытекала
из скал, где медь добывали кайлом и костром, где рыба
уносила самые крепкие сети, где бухты могли принять
корабли без единой вбитой сваи...»
Волошин поднялся и, удовлетворенно склонив чубатую
голову, широко расставил ноги по привычке палубного
офицера.
«...Форштевень американского континента, владения
русских героев, добытые тяжким трудом, обширное го-
сударство в тысячу пятьсот девятнадцать квадратных
километров было продано за семь миллионов двести ты-
сяч долларов... Мы можем только развести руками, не-
годование было бы слишком большим даром поразитель-
ной глупости прежних хозяев России...»
Замполит давал информацию с эмоциональным во-
одушевлением, без шпаргалки, и это придавало словам
искренность. В дальнейшем изложении вновь подкреп-
лялась фактами военно-стратегическая подготовка плац-
дарма. Форштевень направляется против России. Куприя-
нов доложил экипажу также и о развитии отечественно-
го форпоста, о форсированном промышленном строитель-
стве на ранее слаборазвитых окраинах.
«Щетинисто обросли не только палисадами пустын-
ные берега. Пришла и сюда, дотянулась и взялась бу-
рить, взрывать, открывать кладовые недр Россия. При-
шла и уцепилась. Молодые люди, крепкие, будто ко-
ванные из металла, с мудрыми, прищуренными на дале-
кие горизонты глазами, взялись артельно, миром: «Ниче-
го, дадут лад наши ребята, не цыкайте только на них,
добавляйте щедрой горстью гордость за свое, страну
отчичей и дедичей».
— Хорошо.— Волошин был доволен.— Кое-где и на-
давил на басы Куирияныч, тоже неплохо. Пора нам, рус-
232
ским, отвыкать от шепота, от бормотка. Нельзя приспо-
сабливать к скоротекущим лозунгам национальный ха-
рактер. Искривить его легко, выпрямить трудно...
14
За ночь обстановка усложнилась. Дмитрий Ильич
слышал боевую тревогу сквозь сон и не мог поднять го-
ловы. Настойчивый, требовательный звон еще долго стоял
в ушах. Впервые Дмитрий Ильич воспользовался своим
независимым положением и не покинул койку по трево-
ге. Восприятия притупились, все казалось проще. Си-
гналы боевой тревоги возникали по разным поводам и
как бы потеряли значение.
«Спите,— как-то сказал Лезгинцев,— если начнем
тонуть, разбудим».
Откинув одеяло, Дмитрий Ильич включил надкоеч-
ную лампочку и взглянул на часы. Ничего себе, продрых
почти до обеда. Койка Лезгинцева была нетронута. Ди-
намик передавал очередную команду: «Третьей
боевой смене приготовиться на вахту». За ночь в тесной
каморке стало душно. Дмитрий Ильич включил оба вен-
тилятора, собрал белье и выскользнул в коридор. До ду-
шевой всего несколько шагов. Нигде ни одного человека.
Можно подольше поплескаться, потереться жесткой мо-
чалкой. Дмитрий Ильич намылил голову. Кто-то дернул
дверцу. Пришлось поспешить. На выходе столкнулся с
Мовсесяном.
— Грязное белье оставьте здесь,'—посоветовал он,—
разовое же...
— Как дела, товарищ Мовсесян?
— Как сажа бела,— Мовсесян сверкнул желтоваты-
ми белками,—потому и спешу под струю.
— Вышли из-подо льдов?
— Что вы, мой дорогой! Крыша, по-прежнему кры-
ша....
В штурманской Исмаилов разгрыз предложенный ему
леденец, обертку скатал в шарик и для пущей нагляд-
ности положил на отмеченную в путевой карте точку.
— Примерно сто миль восточнее мыса Наварин.
— Прекрасная штука,— Ушаков очертил пальцем
окрашенную густыми тонами центральную котловину
Берингова моря,— отличная купель для нашей «Касат-
ки».
— До нее еще надо добраться, до купели.
233
Исмаилов продолжал сосать леденец. Его брови вы-
ражали недовольство. Для дурного настроения были
уважительные причины. Приборы регистрировали крити-
ческие цифры, глубины уменьшались, а толщина ледя-
ного покрова неожиданно увеличилась, хотя, по расчетам,
должно было быть по-другому. Вероятно, попали в
район предзимнего торошения вмерзших айсбергов.
— Под килем двадцать восемь,— Исмаилов энергич-
но потер переносицу,— над рубкой тоже считанные
метры. Это тот самый железно выполненный штурман-
ский тоннель до Командоров...
Исмаилов не докончил. Позади него возник хмурый
Стучко-Стучковский.
— Пора вам усвоить, товарищ капитан-лейтенант,—
штурман пожал руку Ушакову, подвинулся плечом к
плечу к Исмаилову,— в условиях подледного плавания в
мелководных районах штурманская служба имеет дело
с неустойчивыми, изменчивыми элементами. Подтруни-
вать над самим собой не рекомендую...— Полушутливый
тон не мог скрыть раздражения Стучко-Стучковского, и
Исмаилову пришлось сконфуженно извиниться.
Волошин снизил ход. Так иногда бывает при самой
наилучший дифферентовке. Осторожность командира от-
носилась к его преимуществам. Волошин не винил штур-
манов. Здесь — не степи...
Чувствительный прибор выводил на ленте линию. Под-
водники предпочитают стабильный лед — он в большей
мере однороден и, дрейфуя над глубоководными района-
ми арктического океана, не опасен для корабля.
В морях штормовых с сильными встречными течения-
ми лед формируется хаотически. Ближе к берегам от лед-
ников откалываются айсберги, которые обычно вызы-
вают восхищение праздных пассажиров. Трудно возра-
зить — зрелище плывущей ледяной горы, особенно при
солнечном свете, действительно впечатляет.
Для моряков айсберг — зло, и, если бы их вообще не
было, никто бы не уронил слезы. Подводная лодка пре-
дохраняет себя глубиной, но на мелководье, в районах,
где айсберги вмерзают и включаются в дрейф, крайне
опасны их зубья, и штурману не предугадать, будь он
хоть семи пядей во лбу, где подстерегает корабль вот
такой коварный бивень.
Внешне все оставались спокойны. Никто не повысил
голоса, не нервничал. В неярком свете, будто в замут-
ненной воде, склонялись, разгибались или оставались в
234
неподвижности разные и в то же время одинаковые фи-
гуры. Разноголосая гамма работающих приборов, свече-
ние точек на щитах, щелкание переключателей симфони-
чески прочно сочетались с ритмичным гулом двигателей.
Корабль изменял курс: щупали более надежные во-
рота к центральной котловине, маневрировали, чтобы по-
знакомиться с местностью и попутно уточнить лоции.
Площадка возвышала Волошина над остальными
людьми равного с ним роста. Но, не будь площадки, все
равно он был бы выше всех. В нем центр, средоточие
воли, на нем замыкается все, и совсем не пустяк поведе-
ние командира. Что бы ни случилось, ни лицо, ни голос
не должны выдавать. Ни одного лишнего движения, опро-
метчивого приказания, никакой резкости и тем более
брани. Психические центры подчиненных обостряются,
чуткость их равна импульсивным приборам.
И вот наконец глубины постепенно увеличивались,
дно выравнивалось, впереди было «весьма глубоковод-
но и чисто от опасностей».
— Кисловский, заступайте на вахту! От мест по бо-
евой тревоге отойти! — Волошин потер ладонями щеки.—
Вышли!
— Есть, товарищ командир! — Кисловский всем сво-
им видом дал понять, что управление кораблем вновь
доверено только в его руки.
Никто из других офицеров не мог так бестрепетно и
властно пользоваться своими правами. В этом молодом
человеке, с бачками на бледных щеках, с тонкими губами
и острыми, ясными глазами, таилась та самая подспуд-
ная сила, которая позволяет стать командиром, поверить
в себя и заставить довериться других. Еще в начале пла-
вания Ушаков заметил этого офицера, попытался сойтись
с ним. Не удалось. Кисловский смотрел на журналиста
свысока и не принимал его всерьез. Ему были чужды во-
сторги некоторых его товарищей, обожавших Волошина.
Критический склад мышления придавал его суждениям
отталкивающий оттенок. Ни разу не перешагнувший
черту основных владений Лезгинцева, он в то же время
выдвигал теорию о специфичности нового типа офицера
атомного века. Взлелеянные им принципы поведения
мстили ему. Кисловский чувствовал себя одиноким. По-
ставленная цель стать командиром атомного ракетонос-
ца, как казалось Кисловскому, требовала многих жертв.
Приходилось отрешаться от земных забот, не связывать
себя семьей, стараться попасть в длительное плавание,
235
зарекомендовать себя профессионально. Он учился у Во-
лошина, брал от него все, что казалось ему полезным, и
опять-таки с единственной подспудной целью превзойти
его. Поэтому он тренировал свою волю, перенимал внеш-
ние приемы поведения Волошина: выражение лица, ма-
неру держаться, тембр голоса, командирскую безапелля-
ционность приказа.
Однажды, еще на курсе к полюсу, Кисловский будто
случайно забрел к Ушакову и, помедлив с уходом, за-
говорил с ним о профессии журналиста. Его больше все-
го интересовали способы продвижения рукописи, значе-
ние знакомств, «групповая порука цеховиков». Его не
оставляло предвзятое, пренебрежительное мнение о лю-
дях свободной профессии. В оценках стойко держалась
одна мысль, хотя он напрямик ее и не выражал: «Мы
можем стать журналистами, а вот попробуйте вы отсто-
ять командирскую вахту». Он признавал влияние лите-
ратуры и искусства на нравственное совершенствование
общества, вернее, на упорядочение взглядов. Однако
требовал от «учителей жизни», чтобы они были выше
учеников, примернее и несравненно толковее, иначе мис-
сия провалится. К поучениям нельзя привлекать кано-
ников, знатоков затверженных истин, а только тех, кто
сумеет не пригладить, а взбодрить, не причесать, а
взъерошить, а потом уже применить пусть даже сталь-
ную щетку для слишком непокорных кудрей.
— Учтите,— Кисловский держался самоуверенно, пы-
таясь позой подчеркнуть свою независимость,'— наш со-
временник оборудован расчетливым, электронным моз-
гом, его не запугать и не изумить. Калейдоскоп событий
заставил его шарики вращаться вдвое или впятеро бы-
стрее, чем у предшественников. Е(аши отцы боялись те-
лежного скрипа и оседлали технику Черепанова, Уайта,
Жуковского, а мы движемся взрывами, прыжками до
космоса. Нам дали такое в руки, что мы уже и мозгу
своему не доверяем. А если говорить о духовных ценно-
стях, накопленных прошлым, многое мы, я имею в виду
самого себя, еще не взяли на вооружение. «Юность Мак-
сима» для старшего поколения — оружие, для меня —
пройденный этап, история, «Братья Карамазовы» меня
совершенно не трогают, а Смердяков невероятно наивен.
Это персонажи мануфактурного века, от них пахнет ка-
дилом, ассигнациями, аршином и репейным маслом. Че-
хова я уважаю, а его герои вызывают у меня тоску и
раздражение. У Горького мне по душе один Павел Вла-
236
сов. Среди нас есть тоже скользкие,— откровенно при-
знался Кисловский,— копни поглубже иного из нас —
ой-ой, не родник, товарищ капитан третьего ранга! Это я
с вами болтаю, а другие отделываются междометиями.
Они христосиками возле вас ходят, хотят предстать в
одной плоскости...— Кисловский хрипловато засмеялся,
скрестил на груди тонкие, длинные руки, поиграл всеми
пальцами.— Заставляйте их вот так шевелиться, чтобы
всеми цветами заиграли, со всех бочков, обнаружите
кое-где пятнышки...
— Не обедняйте людей, товарищ Кисловский. Отве-
чайте только за себя. Ведь вы тоже манерничаете. Вы
ж наверняка другой. Не мог же» ошибиться в вас Воло-
шин? Или вы умеете скрывать себя от него?
Удар был нанесен в самое чувствительное место. Ки-
словский подскочил, с него будто ветром сдуло всю за-
носчивость, и лицо сразу потеряло надменность.
— Обманщиком я никогда не был! — Его голос со-
рвался, и, не сразу овладев собой, Кисловский долго еще
барахтался под беспощадным огнем своего собеседника.
Когда в разговоре упомянули Лезгинцева, Кисловский
обвинил его в том, что он распустил свою жену, превра-
тился в Петрушку.
— Никто нас не убедит, что фанатичная преданность
атомной энергетике заменяет ему все вкусовые ощуще-
ния жизни! Современная техника, как и современная
женщина, презирает рабов. У этих двух дам зловещий
глаз и свирепые зубы. Не знаю, пусть Хомяков скажет,
сколько рентген способны нарушить мои функции, но
Лезгинцев...— Кисловский не договорил. На пороге по-
явился Лезгинцев, и беседа была прервана надолго.
Кисловский, когда расставались, успел сказать:
— Вы правы: я люблю поспорить. И в споре часто
оперирую мыслями моего воображаемого противника.
Хочется посмотреть, как другие будут отбиваться.
Вот уже Берингово море. Кисловский избегал Уша-
кова. За табльдотом сидел в отдалении. В свободное вре-
мя играл в шахматы либо с Гневушевым, либо с Мовсе-
сяном. Изредка в радиогазете слышался его прочный
голос, разбирающий достоинства и недостатки просмот-
ренных фильмов. Ежедневно он принимал душ, жужжал
бритвой, по нагрузке партбюро консультировал заочни-
ков по общим предметам, больше всего уделяя внимание
комсоргу корабля Глуховцеву и гидроакустику Донцову.
«Касатка» погружалась. Четвертаков перекладывал
237
горизонтальные рули. Все вздохнули свободней. «Касат-
ка» окунулась в воды центральной котловины и, пере-
валив Олюторский подводный хребет, пойдет к Коман-
дорам.
15
Декабрь был на исходе. Хотя под водой все услов-
но — время года, суток, словно в космическом корабле,
устремленном к планетам. Удивительное создание —
человек. Невероятна его способность привыкать ко все-
му, акклиматизироваться, не терять равновесия. На под-
лодке никто надолго не остается один, усиливается зна-
чение коллектива. Дружба приобретает здесь иные фор-
мы, она крайне необходима, как и доверие, товарищество
в самом высоком значении этого нравственного понятия.
Время заполнено до предела работой, вахтами, обще-
ственными нагрузками. Библиотека, кино, кружки, газета,
боевые листки, самообразование, дневники, лекции — ну
все, как на земле. И только оторванность от берега, от
поверхности нет-нет да и защемит сердце. Что там на-
верху?
А там ведь встает и заходит солнце, проносятся ура-
ганы, метели, гудят самолеты, идут корабли, собираются
конференции и съезды, воюют... Внутри корабля, стреми-
тельно пожирающего пространства,— размеренный круг
быта. Побудка, подъем, зарядка (за нею особенно при-
страстно следят старшины), завтрак... Если говорить от-
кровенно, едят не всегда хорошо. Требуют крепкий чай
и кофе. Вода не ограничивается. Вино и соки нормиру-
ются.
Никто ни на минуту не забывает основную задачу
своего существования — оружие всегда в боевой готов-
ности. Корабль, как и положено по штатному расписа-
нию, несет ракеты и торпеды с ядерными боеголовками.
Механизмы проворачиваются не только с утра, как в ба-
зах, ими занимаются постоянно. Командир боевой части
Акулов готовится к запуску ракет из-под воды. После
выполнения зимнего перехода — это событие номер два.
Лезгинцев возился со своей музыкальной коллекцией,
проверяя на портативном магнитофоне обещанные зам-
политу ленты с. голосами эстрадных знаменитостей. У
Юрия Петровича хорошее настроение. В сегодняшнем
приказе командир выделил электромеханическую бое-
вую часть и отметил отличников.
238
-— Пусть надо мною подтрунивают, а мои ребята
сплошь энтузиасты. Повторяю, терпеть не могу рыбьей
крови,— похвалился он,— у меня не какая-нибудь инерт-
ная служба, а движение! Все крутится. Сколько отмота-
ли — ничего не скисло...
— Подготовились хорошо?
— А без подготовки и колбасу не начинишь. Помню,
как впервые сунулись под лед. Семь раз отмерили, а под-
жилки подрагивали. Арктику мы раньше американцев
вынюхали. Не верите?
Ушаков засмеялся, удивившись чуткости своего со-
беседника, казалось бы целиком увлеченного магнитной
лентой с прославленными эстрадниками. Действительно
возникли сомнения — так ли все ловко обстряпано у нас?
Хотя Лезгинцев был деловым человеком, не склонным
к иллюзиям, все же не мешает уточнить.
— Я понимаю ваши опасения,— согласился Лезгин-
цев,— там, где худо, я говорю — худо. А тут мы не в на-
кладе. Рельеф дна, как и на обратной стороне Луны,
назван нашими именами. Мы изменили суп-пейзан на
крестьянский суп, а им не изменить названия того же
хребта Ломоносова. У них чуть сплавал — мемуары. У
нас отличнейшие командиры атомных лодок, а известны
широкому кругу один-два, да и то мутно. Если взять
Волошина, к примеру, так это Чапаев по героизму, Фрун-
зе по разуму...
— Так уж и Фрунзе? — подзадорил его Ушаков.
— Видите ли, в нашем новом деле возможны и пре-
увеличения. С кем сравнивать? Ищешь ассоциации в
другой области.— Лезгинцев отложил пленку, говорил
теперь без задора, тихо, задумчиво, смотря в одну точ-
ку.— Для меня Курчатов — пример. Волошин кого дер-
жит на стенке? Заметили?
— Еще бы не заметить. Курчатова.
— Я Курчатова знаю только по рассказам о нем.
Он мне нравится. Человек дела.
— Еще бы. Академик!
— Академики... Мало ли среди них пустоцветов, по-
зеров? Курчатов мой идеал, и не только потому, что он
атомник-ученый, а я атомник-практик. По-человечески он
мне по душе. Был еще интересный академик, тоже с бо-
родой, Отто Юльевич Шмидт...
Шмидт интересовал его также как человек, безраз-
дельно преданный делу своей жизни.
— Воображаю,-каково ему было. В полынье скрылся
239
корабль. Стоит человек с обледенелой бородой на льди-
не, среди торосов. Кто-то предлагает добираться пешком,
к материку. Вроде смело! А что материк? Тоже снег и
пустыня. Шмидт принимает решение — ждать Родину.
Верил Родине Шмидт. Вы понимаете, какая у него была
сильная вера? А если бы он потащил весь лагерь по
льдам? — Лезгинцев утверждался в какой-то докучаю-
щей его мысли.— Позиция этого человека помогла спасти
всех людей. Началась эра особого духа, эра самоотрече-
ния, самопожертвования, вычерпывания собственных сил
до дна для общего блага. Появилась первая горстка ге-
роев-пилотов, а потом, погодя, сколько их стало, в войну?
Шмидт как бы открыл не только Ляпидевского или Ка-
манина, а Чкалова, Гастелло, Кожедуба. Большое де-
ло — верить, еще большее — предвидеть. И не стоит под-
трунивать над всеми нами, живущими верой в буду-
щее.— Лезгинцев смутился, замолчал. По-видимому, он
досадовал за свою излишнюю откровенность.— Извините,
заболтался.— Он по телефону проверил у вахтенного не-
обходимые ему сведения.— Надоел я вам своими пара-
метрами?
-— Нисколько, Юрий Петрович. Вы подтолкнули ме-
ня... Человек иногда напоминает завязшую телегу, надо
подтолкнуть.
Лезгинцев, не ответив, принялся жевать чуингам.
Когда челюсти двигались, рельефней выделялись муску-
лы его исхудавшего лица. Кожа была сероватого, нездо-
рового цвета, а глаза казались воспаленными.
— Хочу напомнить вам еще раз: не люблю, когда
меня с таким сожалением рассматривают. Я плохо вы-
гляжу?
— Нет-нет! — попробовал оправдаться Ушаков.—
Наоборот...
— Что наоборот? Краше в гроб кладут? — Он по-
смотрелся в зеркало, надул щеки, пожевал губами,—
Действительно чучело.— Обратился к переборке, с кото-
рой безмятежно и тепло улыбалась девушка, а ниже,
чуть-чуть повинуясь убаюкивающей вибрации, колыха-
лась куколка.— На нее я тоже произвожу невыгодное
впечатление. А мне хотелось, чтобы она видела меня
не таким зачуханным...
Лезгинцев убрал магнитофон, коробки с лентами, от-
делил отобранное для замполита, что-то записал в жур-
нал и, в упор глянув на задумавшегося Дмитрия Ильича,
продолжил свое:
240
— О н а не хочет жить будущим. Я ее не виню. Но
существую я. Меня утешают — она, мол, земная, а я не
земной. Почему понимают тысячи жен, а моя? У меня
мама-старушка под Ленинградом никак не привыкнет
после хутора.
— Она жила на хуторе?
— Да. Далеко от Ленинграда.— Лезгинцев тепло
улыбнулся.— Прекрасная у меня мама. Руки всегда не-
спокойны — делала бы, делала... Какие руки!..— Он со-
средоточился на своей тайной мысли, и лицо непрони-
цаемо замкнулось, опустились углы рта с накрепко сжа-
тыми губами. Пауза не располагала к откровенности.
Дмитрий Ильич сегодня гораздо больше понял Лезгин-
цева, чем за все предыдущее время. Службист, неудач-
ник в семейной жизни, ревнивец — это черты одной кате-
гории, внешне открытой, доступной чужому глазу. Никто
не знал — ни командующий, ни комиссар, ни командир,-—
что думает он о руках своей матери.
«И у моей матери такие же руки труженицы, с узло-
ватыми пальцами, расширенными суставами, грубые,
шершавые, родные... Помочь, чтобы отдохнули, невоз-
можно. Не остается для них даже крох. А у нее оста-
вались? Она отдавала, делилась, вернее, обделяла себя.
Они, те руки, построили этот быстроходный подводный
крейсер, насытили его и не знают о нем ничего, когда
и где таскается он по океанам...»
До них доходил голос машин, крутивших лопасти
гребных винтов.
— Мне иногда становится так безнадежно и страш-
но,— тихо произнес Лезгинцев,— неужели она сложит их
навеки... Утешает одно — наверное, я умру раньше ее...
Если бы такое понес другой, я бы назвал его запсихо-
ванным...
Волошин вызывал командиров ооевых частей. Лез-
гинцев надел пилотку и быстро вышел.
16
Лезгинцев появился в каюте через сутки, опрокинул-
ся на койку и мертвецки проспал часов пять. Проснув-
шись, протер глаза кулаками.
— Как настроение, Дмитрий Ильич?
— Ничего, Юрий Петрович.
— Ничего у нас у самих много.
— Следовательно, у вас хорошо?
241
— Отлично! Техника работает без кислятины, тьфу,
тьфу! Чтобы не сглазить...— Посмотрел на часы: — Ско-
ро обедать. Сегодня родился наш доктор. Ему исполня-
ется тридцать один на энной глубине Тихого океана.
— Решили отметить?
— Подготовились крепко. Куприянов вложил грамо-
ту в красную папку. Серафим сообразил торт. Доктора
заставим отчитаться за количество «бэров*...— Устроив-
шись к штепселю, Лезгинцев снял электробритвой двух-
дневную щетину.— Не заметили, Дмитрий Ильич, как и
Тихий...
— Нельзя сказать, чтобы не заметил.
— Тянуло? •
— Куда тянуло?
— Не куда, а что. Наподобие морской болезни.
— Пожалуй.
— И меня впервые мутило. Подташнивало. Покачи-
вало. В ушах ощущал, будто за стенкой сотни сверчков.
— Сверчки само собой, Юрий Петрович, а что по-
дарить имениннику?
— Задача трудноватая. В японские универмаги не
завернешь.— Лезгинцев присел на корточки, запустил
руку в самый низ шкафчика и извлек оттуда яблоки,
источавшие необыкновенный аромат.
— Неужели задержались?
— Непредвиденно, случайно.— Лезгинцев остался до-
волен реакцией на свой сюрприз. Добыл целлофановый
мешочек, покрутил пальцем у лба и придумал наклей-
ку — «проверенное средство, по отзывам современников».
Бутылочка с клеем оказалась недалече. Теперь Уша-
ков был тоже вооружен для торжественной встречи.
В кают-компании собрались все свободные от вахты
офицеры. Корабль прошел Командорские острова, поза-
ди осталась последняя кромка арктического бассейна.
Все приоделись. Белые рубахи, черные галстуки и
золотые галуны напомнили о земле, о товарищеских ве-
черинках. Приподнятое удачным плаванием настроение
сказывалось во всем — в более шумном говоре, в блеске
глаз, в шутках. Давно за столом не веселились. Скром-
ные дозы вина могли и не приниматься во внимание.
После супа кок Серафим подал запеченную с чесноком
оленину, а когда наступило время подарков, Анциферов
водрузил перед именинником торт, разрисованный раз-
ноцветными плюмажами.
— Товарищи, вы меня растрогали,— Хомяков беспо-
242
мощно разводил руками,— я уже закручинился, ведь
вступил на первую ступеньку четвертой десятки, ночью
посещали меня привидения, и вдруг...
Ему не дали договорить, зашумели. Порядок был вос-
становлен Куприяновым, пообещавшим сей же миг об-
радовать доктора и увести его от грустных мыслей.
— Ясно! Магнитофон принесет!-—угадал Гневушев.
— При чем тут магнитофон,— возразил Стучко-Стуч-
ковский, ретиво закончивший второй кусок оленины,—
другое дело, обзавелся бы он семьей, пролепетали бы
ему детишки, всплакнула жена, а то бобыль...
— Нет, вы не правы, штурман!-— Гневушев привлек
его к себе, указал на дверь, откуда появился Куприянов
с магнитофоном.— В обязанности политических работ-
ников входит и организация семейных ячеек...
Штурман вытер замасленные толстые губы, пожал
плечами. Замполит освободил место на уголке стола,
попросил помолчать. Доктор недоуменно развел руками.
«Дорогой Виталий,— начал решительный голос де-
вушки из общества «Знание»,— не будем шутить. Я бес-
поворотно втюрилась в своего подводного доктора, ни на
кого его не променяю. Обещаю не чинить никаких пре-
пятствий. Уходи в океаны, только никогда не забывай
свою... свою...» — На этом слове твердая речь сбилась
на зыбкую почву, послышался не то всхлип, не то ка-
шель, уговаривающий баритончик Куприянова и какие-
то невнятные слова окончательно растроганной девушки.
— Немножко получилось неудачно,— извинялся Ку-
приянов,— дальше я не мог заполучить от нее ни одного
слова...
— Хорошо! — Мовсесян темпераментно гаркнул, под-
нял руки.— Искренне! Трогательно! Вначале было сде-
лано, а потом, когда рухнул разум и ею овладело чув-
ство... Что вы понимаете... Вы ничего не понимаете...
Волошин остановил Мовсесяна, деликатно выждал,
пока доктор придет в себя, и предложил свой коронный
тост «за третье солнце» — за жен и невест.
Лезгинцев понуро выслушал, к бокалу не притро-
нулся, его глаза будто подернулись пеплом.
— Юрий Петрович, а вы?— обеспокоенно спросил его
Хомяков.
— Желаю вам одного...— Лезгинцев мучительно
улыбнулся,— подольше не женитесь.
— Вы нарушаете закон моряков! — Мовсесян вски-
пел.
243
— Какой закон? — губы Лезгинцева гневно дер-
нулись.
— Мовсесян! — одернул его Куприянов.
— Закон моряков побольше пить морс из морошки.-—
Мовсесян так же быстро потухал, как и загорался. Он
подчинился замполиту, подвинул Лезгинцеву запотев-
ший графин, только что поданный вестовым.— Отлич-
нейший безалкогольный напиток, охлажденный до ломо-
ты в зубах, Юрий Петрович.
— Доктор! — Стучко-Стучковский потянулся с бока-
лом морса, чокнулся.— Я пью за отсутствие «бэров».
Лезгинцев тяжело выслушал штурмана, резко бросил
ему: •
— Не зарекайтесь!
— Прошу вас! — Куприянов остановил штурмана, ре-
шившего схватиться с Лезгинцевым.
— Давайте споем! — предложил Акулов, близко к
сердцу принимавший все неприятности своего любимца
Лезгинцева.
— Более чем разумно.— Мовсесян обратился к стар-
пому: — Согласны музыкально сопровождать, товарищ
капитан третьего ранга?
— Как командир?
— Если недолго и не очень шумно,— сказал Воло-
шин.
Мовсесян преподнес старпому аккордеон, помог за-
крепить на плече ремень, уступил место запевале Аку-
лову, обладавшему, по всеобщему признанию, наиболее
«спелым» голосом.
— Какую же? — Акулов обратился к Волошину.—
Разрешите нашу, товарищ командир?
— Как остальные?
— Нашу, нашу!
— Начинайте, хозяин смертоносных ракет! — поторо-
пил Мовсесян.
Акулов запевал густым тенорком, заметно волнуясь:
Вперед по тревоге, скорее!
На атомных лодках в поход!
Отыщем и вздернем на реи
Корсаров высоких широт.
Хор вступал с первой же строки, и Акулов был тут
же перекрыт решительными голосами молодых офицеров:
Живем далеко мы от Ганга,
За годы сюда не дойдешь,
244
Ищите в глубинах Югангу,
На картах ее не найдешь!
Не тронем мы мир без причины,
Ни ваших заводов, ни сел,
Но в шахтах своей субмарины
Ракетные залпы несем!
Песня пришла к ним случайно, называли ее сочини-
телей стажеров-подводников. Ушаков услыхал ее впер-
вые по трансляции в Юганге. Там она прошла мимо,
не зацепившись, здесь же, в походе, в Тихом океане,
песня звучала по-иному.
Был еще один куплет, и повторялся припев:
Живем далеко мы от Ганга,
За годы сюда не дойдешь,
Ищите в глубинах Югангу,
На картах ее не найдешь!
Исмаилов разошелся, требовал от доктора клятву не-
пременно жениться, потрясал магнитной лентой, к не-
удовольствию аккуратного Куприянова.
— Вы не ищите Югангу, доктор,— повторял Исмаи-
лов,— ищите жену! Вы обязаны! Я приглашаю вас к
себе, в Астару приглашаю, доктор. Найдите третье солнце.
— Постараюсь найти! — мирно соглашался Хомяков.
— Да здравствует доктор! — Это возгласил старший
лейтенант Бойцов, все время подобострастно глядевший
на командира.
Волошин недовольно отвернулся. Он не признавал
шутовства в любых его проявлениях.
— Пора завершать, товарищ капитан третьего ран-
га,— сухо сказал Волошин Куприянову,— песни прекра-
тить! Рановато еще петь...
Спустя полчаса Куприянов зашел к Ушакову. Усту-
пив полукресло, Дмитрий Ильич пересел на койку и про-
смотрел наметки предстоящих по плану информаций.
— Это костяк,— предупредил Куприянов,— скелет-
ные тезисы. Вы можете варьировать и сколько угодно
наращивать мяса.
— Не слишком ли много места отдаем этой стране?
— Почему много, Дмитрий Ильич? Все же сосед.
— Пожалуй, если с точки зрения соседа...— Ушаков
перевернул страницу.— Насчет Вьетнама могу поподроб-
нее, пришлось побывать там.
— Знаю, знаю,— с улыбкой подтвердил Куприянов,—
потому и прошу рассказать о сухопутном театре, о Тон-
245
кинском заливе, режиме судоходных рек, если только...
Ушаков перебил его вопросом:
— Откуда вы узнали, что я был во Вьетнаме?
— Откуда? Во-первых, писали, во-вторых, по объек-
тивке...
— Какой?
— Ну, на вас-то у меня имеется объективка, как вы
думаете?
— Не думал, потому и спросил,— Ушаков ткнул паль-
цем в листки тезисов; — В течениях я не разбираюсь...
— Извините,— Куприянов заглянул через плечо,—
попало случайно. А вот Австралию не забудьте, посве-
жее, поярче нам надо ее подать. Хотя до нее еще дале-
конько, а надо... На свободе разберитесь, Дмитрий
Ильич, не напрягайте зрения.
— Что ж, оставьте.— Ушаков положил бумаги на
столик, предложил карамельки.— А молодежь-то на име-
нинах разошлась.
Куприянов заулыбался, возникли ямочки на щеках,
и лицо посветлело. Серые глаза глядели в упор, пытли-
во — им вроде было не до смеха.
— У молодежи разрядка,— сказал он,— нервы были
натянуты. Сколько угодно расхваливайте льды, а на
чистой водице у каждого с горба по полтонне свалилось.
К тому же иной раз кое в ком из нас вольно или неволь-
но, а заводится этакая закавыка, ну, как бы вам уточ-
нить, нечто лермонтовское. Что, не так? — Куприянов
придвинулся ближе, зацепил со столика еще конфетку.—
Я бы не прочь поспорить с Печориным из нашей среды.
С Печориным в лучших его качествах, а не купринским
Ромашовым. Не представляю нашего офицера в калошах
на станционном перроне с неутоленной жаждой к про-
носящейся мимо чужой, искристой жизни. Вы не согласны
со мною?
— Почему вам так показалось?
— Действуют электротоки.— Куприянов самодоволь-
но крякнул.— Не забывайте, я-то — политработник. Для
меня главное не в словах, не в прямых возражениях, ми-
мика для меня и то важна, милейший Дмитрий Ильич.
— Если так, вы не ошиблись,— согласился Ушаков.—
На мой взгляд, все от возраста, от числа перенесенных
ударов. Вначале Печорин, а потом чешую ободрали —
и откуда ни возьмись Ромашов...
— Вы Юрия имеете в виду?
— Вы меня не допрашивайте,— попросил Ушаков,—
246
я нахожусь в этой каюте не соглядатаем...— По-прежне-
му зудело в ушах, то слабее, то сильнее, сверчки продол-
жали свое. Сорок лет, учитывая его здоровье, и впрямь
многовато даже для такой фешенебельной субмарины.
Куприянов пробовал оправдаться, загладить неприят-
ное впечатление, доказать, что у Лезгинцева имеются
основания для мутного пессимизма, однако чешуя у него
еще целая и крепкая, пока он плавает в океанах. Если
же на песок его вытащат, тогда дело другое...
17
•
В небольшом мирке атомной субмарины текла своя
размеренная жизнь. И как бы ни всемогущи были
автоматы, все же экипажу приходилось вести счисление,
следить за внешними шумами, наблюдать за турбинами,
реакторами, парогенераторами, держать наготове раке-
ты и торпеды, перекладывать рули, наполнять и осушать
цистерны, добывать воздух, вести дозиметрическое на-
блюдение, варить пищу, выпекать хлеб, сбрасывать отхо-
ды и нечистоты и еще делать многое другое.
На корабле велась партийная и комсомольская рабо-
та, выпускались радиогазета, боевые листки, «молнии»,
шло соревнование, читались лекции, писались научные
работы, исследовались особенности океанов по маршру-
ту, подготавливались заочники, боролись за звание от-
личников, вывешивались приказы, стучала машинка в
канцелярии, велись занятия по специальностям, объяв-
лялись учебные боевые тревоги...
Сама служба была предельно понятна, и изучить ее
повседневный ход не представляло особого труда. Звон-
ки приказывали вставать, через четверть часа после по-
будки заниматься гимнастикой, умываться, завтракать,
начинать малую или большую приборку, готовиться сме-
не на вахту, обедать... В ртличие от надводных кораблей
соответствующего класса здесь не было караульной
службы, не играли оркестры, дудки не трубили захож-
дение, не поднимали и не спускали флага, не могло
быть процедуры с увольнением на берег, не стирали белье,
не отдавали чести проходящим кораблям, не встречали
и не провожали начальствующих лиц и инспекций, не
производили салютов...
Мир внутренних взаимоотношений на лодке был слож-
нее, чем на земле, и проникнуть в него было труднее.
Могло показаться, что здесь люди более замкнуты, каж-
247
дый как бы притаился в самом себе и отдал себя только
тому внешнему, приказному, обязательному, что было
центральной задачей жизнедеятельности на период авто-
номного плавания. Несправедливо было бы упрекать
людей корабля за скрытность. По-видимому, тот же Тро-
фименко из торпедного отсека более откровенно говорил
с Емельяновым или Амировым, нежели с русским Уша-
ковым. Донцов наверняка скорее находил общий язык со
своими товарищами — татарином Муратовым или с Бер-
дянисом, чем, предположим, со штурманом Стучко-Стуч-
ковским... Многие острые вопросы здесь утрачивали
свою значительность, сузились горизонты, и, если оце-
нивать субъективно, притупйлись чувства. Чем это объ-
яснить? Возможно, тем, что отсутствовали внешние раз-
дражители, посторонние контакты...
На корабле не было наложено ни одного взыскания,
и не потому, что на те или иные проступки условились
смотреть сквозь пальцы. Просто повысилась ответствен-
ность каждого. И вопросы долга, чести не приобретали
дискуссионного характера. Раздумывая над «вопросни-
ком», в свое время предложенным им Волошину, Дмит-
рий Ильич теперь находил ответы без посторонней по-
мощи. «Случаи аморального поведения, трусости и еще
что?» Наряду с техникой биологической защиты, «изго-
товления» атмосферы и ее регенерации заранее подго-
тавливался и человек, который приучался к тому, что-
бы без надрыва идти по граням жизни и смерти, прове-
рять в деле свои личные качества и приспосабливать их
к достижению общего успеха, чтобы не превратить пору-
ченную им технику в груду железного лома.
Напрашивался вопрос: не диктуются ли моральные
категории принудительными обстоятельствами? То есть
я должен вести себя так, а не иначе, от моего поведения,
именно такого, зависит моя судьба. Поэтому я обязан
подавить в себе дурные качества и использовать только
полезные. В любой ячейке советского общества нормы
поведения обязательны (вплоть до применения кары),
чтобы сохранить нормальные устои общественной жиз-
ни...
Условимся: трусов нет. Тогда спросим: а чувство стра-
ха? И на этот вопрос прямолинейно ответят: нет! Дово-
ды столь же прямы— надежная техника в умелых руках.
Прививается твердая уверенность: «ушел — обязательно
вернешься». Естественно, разговор идет о мирном вре-
мени. Обратимся к скрытым элементам страха. На атом-
248
ных кораблях они, эти элементы страха, связаны с воз-
можностью облучения. Радиационный враг полностью
изолирован. В нормальной обстановке опасность иск-
лючена.
И вообще, как чувствует себя отнюдь не морской
волк, впервые попадая в противоестественную среду под-
водной лодки?
В войну редакция поручила своему корреспонденту
Ушакову сходить на подлодке типа «Щ»— их называли
«щука» — на черноморские коммуникации противника.
Был январь, дождливый, туманный, с набухшими бре-
зентами, прикрывавшими штабеля снаряжения и прови-
анта на захлюпанных желтопе’йной волной, будто про-
кисших причалах.
Командир лодки — ныне он адмирал — терпеть не мог
толкучки на мостике и потому немедленно, еще не от-
давали швартовы, прогнал всех лишних вниз.
Словно поршень в цилиндр, протискивался спецкор
по вертикальной трубе трубочного люка. Мокрое железо
перед глазами, перебираешь скобы трапа, все ниже и
ниже, пока подошвы сапог не стукаются о площадку у
перископа. Центральный пост! Это не нынешнее шикар-
ное царство приборов, удобные сиденья, современные
покрытия переборок, тепло и уют. Железному, сырому
гнезду центрального поста подлодки «щуки» далеко до
комфорта.
Да и не в том суть, если говорить о впечатлениях.
Ведь «щука»-то идет не на прогулку, а на войну. На-
правляется хитрить с коварным и не менее опытным вра-
гом. Вернешься или нет — бабушка надвое сказала. А
деваться-то некуда. Спецкор так же служит и воюет,
как и все остальные — и горизонталыцики, и вертикаль-
щики, и торпедисты, и дизелисты.
Лодка отдала швартовы, заурчала и пошла вразвал-
ку, вроде ваньки-встаньки, за порт, на крутую волну,
только успевай хвататься, чтобы равновесия не потерять
и не осрамиться с первого же раза.
Трели звонков, настораживающая новичка команда:
«Срочное погружение». Вашего унылого бодрячества
никто не замечает, все в работе по боевой тревоге, тогда
не до психологических экскурсов. Зябкая дрожь против-
но бьет ваше тело, кажется, синеют губы, обостряется
нос, крепче стягивает кожа ваши скулы. Стакан рас-
шатанного от качки теплого чая не согревает, а вызывает
тошноту. Все бретерские штучки бывалых удальцов —
249
ими вас снабдили по самое некуда — сплошная берего-
вая ерунда и враки. Все по-другому. Вы теперь отлично
знаете — никто из хвастунов в общежитии ие ходил в
бой в подводном строю. Не спасает любезность коман-
дира, предложившего передохнуть в его каюте. Склады-
ваешься, как перочинный ножик, пытаешься заснуть под
гудение дизелей, зычные взрывы команд, стук башмаков
в коридоре... Нет, надо иметь бычьи нервы, чтобы за-
быться. «Щука» не ахти какое сооружение, основанное
на скелете шпангоутов и стрингеров, чтобы не расколоть-
ся, как бутылка, при прямом ударе глубинной бомбы.
Есть от чего зеленеть вашей крови. Не доверяйте морс-
ким волкам, попросите их предъявить штурманскую
справку о количестве пройденных ими под водой миль,
и, если число их будет выражаться даже пятизначной
цифрой, все равно никто из них не лишен права на чув-
ства, выработанные человечеством из поколения в по-
коление в условиях нормального земного бытия.
— Куприянов, почему вы так снисходительно улы-
баетесь? Разве я не прав?
— Прав, но все гораздо проще, Дмитрий Ильич.
— Просто замуровать себя надолго в стальную тру-
бу, имея над головой толщи воды?
— А вы над этим не думайте,— Куприянов весело
похохатывал,— нагружайтесь делами вплотную, некогда
будет фантазировать. Ну-ка, разрешите мне ваш конспект
по Самоа...— Он потянулся за тетрадкой, углубился в
чтение.
Молчание продолжалось недолго.
— Вы что-то хмуритесь, замполит. Не так?
— Почему, все так, только...— Куприянов подвинулся
ближе.— Вы слишком много места уделяете предысто-
рии. Пусть архипелаг Самоа открыл француз. Как его?
Луи де Бугенвиль? Вы расписываете этого мореплава-
теля в ущерб ударному материалу. Бог с ним, с Луи...
— Что вы называете ударным материалом? — обид-
чиво спросил Ушаков.
— Необходимое нам по нашей профессии,— разъ-
яснил замполит.— Американцы не слишком задумыва-
лись над копрой, ананасами или мясом. Они одарили
вождей племен и получили под базу отличную гавань
Паго-Паго на острове Тутуила. Военные корабли, под-
водные лодки располагаются в прекрасном месте, в кра-
тере потухшего вулкана...
— Откуда у вас такие шикарные сведения? На кой
250
черт вы заставляете меня выписывать дурацкие широ-
ты и долготы, коралловые рифы, а сами...
— На то я и политический работник, Дмитрий
Ильич.— Куприянов остался доволен упреком.— Зайди-
те ко мне, я довооружу вас. Нужный материал я вы-
искивал сам...— Он уточнил: — Итак, все о Паго-Паго,
затем Мидуэй и затерянный в океане важный Уэйк, о
нем поподробнее. И не пренебрегайте вот этими корал-
ловыми островками,— указал на расположенные у эква-
тора Хауленд, Бейкер и Джервис.— Это не только при-
станища птиц. Здесь теперь базы воздушного флота.
На них нет пресной воды, верцр, но воду привезти пу-
стяк. Главное — посадочные площадки... Живое дело от-
влечет вас от грустных мыслей. Никто вас не замуровал.
Мелодии из «Аиды» — не наш репертуар.
Лекция по радиотрансляции удалась. Ушакова поз-
дравил даже скептически настроенный Кисловский. За
табльдотом он вспомнил жену Акулова, снабдившую от-
личными материалами «нашего достоуважаемого маги-
стра географических наук и эсквайра Дмитрия де Уша-
кова». В кают-компании, как и всегда, держался легкий
стиль в разговорах, подтрунивания, шуточки и — ни сло-
ва о делах службы.
— Послушайте, Кисловский,— говорил Ушаков,— не
кажется ли вам, что внутренний мир молодых офицеров
несколько ограничен?
— Серьезное обвинение,— ответил тот,— и у вас есть
факты?
— Общее впечатление.
— Слишком бедно для таких обобщений.— Кислов-
ский ответил резковато. Он только сменился с вахты,
устал.— Я представлял спортсменов тупицами, а узнав
их поближе, понял, как ошибался. Ученых я считал не-
досягаемыми мудрецами, нашел среди них подлинных
густокровных кретинов...
В другой раз он же сказал:
«Офицеры в походе, притом на таком гранитном марш-
руте, подчинили себя только одной цели. Мы отрешены
от внешних событий. Жить старыми новостями — толочь
воду в ступе. И все же между собой у нас идут потасов-
ки. Мы ершистые. Ничто человеческое нам не чуждо...
По-видимому, мы не съели еще с вами положенный пуд
соли».
Матросы, старшины... Они обслуживали огромное хо-
зяйство атомного ракетоносца. Какие бы гимны ни пели
251
автоматике, все же пресловутая «железка» оставалась
«железкой». Механизмы требовали присмотра, смазки,
регулировки, замены деталей, проверки, проворачивания.
Никогда ие пустовала мастерская, где вращались стан-
ки, завивалась стружка из-под резца. Каждый отвечал
за свое заведование, и эти незримые круги, как звенья це-
пи, связывали всех, сохраняя устойчивый ритм движения
от Юганги к Юганге.
«Касатка» вышла на простор. Скрытность, конечно,
не самоцель, а лишь одно из условий задачи, и все же
вернее избегать «караванных путей». Скоро лодка оку-
нет свое лохматое тело в загадочное течение смерти —
Куро-Сио, а дальше... «компас укажет», как заявил Ку-
приянов.
Дмитрий Ильич зашел в гидроакустическую рубку.
Вахту нес Донцов. Незримые щупальца приборов рыска-
ли по дну, по сторонам, впереди.
Донцов вчитывался в таинственную книгу океана и,
переворачивая страницы, тут же переводил язык услов-
ных знаков в короткие фразы русской речи, пере-
даваемые вахтенному офицеру.
В четверг, следовательно через двое суток, Донцова
принимают в партию. Мичман Снежилин просит Ушако-
ва прийти на собрание. «Я обязан,— сказал Ушаков,—
как коммунист». «Простите, капитан третьего ранга,—
Снежилин смутился,— нашего товарища будут прини-
мать... Я напомнил, товарищ капитан третьего ранга».
А дальше все по-прежнему в рубке. Мичман Снежи-
лин никогда не откажет во внимании, усадит гостя на
низкий стульчик, расскажет о работе своего «цеха».
Ребята ходили в разные широты и накопили коллек-
цию «песен моря», записанную Альгизом Бердянисом на
магнитофоне.
— Мы разрушаем устоявшиеся предрассудки,— сте-
пенно объясняет Бердянис.— Выслушав разговоры рыб,
вы впредь никогда не назовете их немыми.
На столике — портативный магнитофон. Песня дель-
финов записана в Средиземном море. «Голоса» атлан-
тической сельди.
— Послушайте, какой стройный шум, рокот, нет, ле-
пет.— Бердянис склонил над магнитофоном льняную го-
лову с отросшими косичками.— Сельдь не поет, зато по-
слушайте, какие голоса у касаток. Что вам напомина-
ет? — Бердянис повторяет запись.— Голос касатки по-
252
хож на звук, издаваемый вилкой при царапанье фаянсо-
вой тарелки.
Вот другая, грубая песня — трубиый звук винтов во-
енных кораблей, близкий распев гидролокаторов.
— Нас нащупали, хотели засечь,— говорит Снежилин.
У него крепнет подбородок, жестче становятся скулы,
мягкое выражение полностью смывается с его лица.—
Корсары хотели нам что-то подстроить.
— Это было у Азорских,— Бердянис снимает валик,
читает титул,— мы ловко их окрутили.— Теперь не
только у Бердяниса, но и у мичмана появляется улыб-
ка.— Сейчас мы послушаем другую.— Бердянис накло-
няется к ярко-желтому ящичку, “бережно высвобождает
из картонного футляра ленту, заправляет на аппарате
и, подняв палец, просит о внимании.— Это в районе
Антарктики. В самом начале наш китобой, матка, а вот
закрутились гарпунные суда.
У Бердяниса узкая талия, сутулая длинная спина и
короткий затылок. Он слушает, почему-то прикрыв ладо-
нями уши, локти на коленях, глаза полузакрыты, дыха-
ние сдержанное, весь — внимание. Он тихо вышептывает:
— Прошли кашалоты... а это тунцы... акулы., винты
авианосца. Густо по накату звуков, почти фуги Баха-
Донцов подзывает Снежилина. Бердянис выключает
магнитофон. Мичман склоняется возле Донцова, их пле-
чи — вплотную. Ушаков кивает Бердяиису, выходит и
сразу окунается в особую атмосферу центрального поста.
Вахтенным офицером Акулов, в спецовке с погона-
ми. Картушка гирокомпаса строго на юге. Стрелка ука-
зателя скорости приближается к максимальной. Акулов
понимающе ловит взгляд Ушакова.
— Мы проковырялись в Беринговом. Нагоняем. По-
видимому, скоро нагоним.
— Значит, идем хорошо?
— Хорошо! Одно удовольствие нести вахту.
— Где командир?
— Отдыхает. Подо льдами ему пришлось основатель-
но...— Акулов потер нос ладошкой, весело подмигнул
глазом: — Всем пришлось. Я и то скииул трешку.
— Неужели три килограмма? — Ушаков вниматель-
но оглядел коренастую фигуру Акулова.— Признаться,
никогда бы не подумал.
— Еще бы такую недельку — и продевай, как нитку
в иголку.
— Впереди вам предстоит?..
253
— Предстоит.— Акулов отдал команду в машинное.—
За свой ракетный я спокоен, Дмитрий Ильич. Отстреля-
емся ловко.
— Так уж и спокоен? — подзадорил его Ушаков.
— Не будем искушать судьбу,— строго согласился
Акулов,— скажем гоп, когда перескочим.
18
Партийные собрания обычно проходили в кают-ком-
пании, но теперь оно было перенесено в первый отсек.
Здесь, сразу после водонепроницаемой переборки, была
площадка. Внизу, спиной к заряженным торпедным ап-
паратам, в тесноте, да не в обиде разместилось не менее
тридцати человек.
На площадке устанавливался столик и такие же
раскладушки-стулья из тонких алюминиевых трубок с
сиденьями из парусины. Президиум из трех человек,
избранный в течение двух минут, усаживался значи-
тельно дольше под веселое оживление «зала»: массивный
Стучко-Стучковский занял вдвое больше места, чем по-
лагалось председателю собрания, стеснив двух остальных
членов президиума — Мовсесяна и Снежилина.
Начали с приема в партию Донцова. Все, как обыч-
но. Секретарь партийного бюро зачитал заявление,
объявил фамилии рекомендующих, попросил рассказать
биографию. Необычным было остальное— отсек, мес-
то, занесенное в протокол с точным указанием коорди-
нат (постарался штурман), вся обстановка собрания в
глубине Тихого океана,, куда закинуло этого рабочего
паренька, пытавшегося выкроить что-то связное из своей
биографии, а ее и всей-то на пол странички.
Донцов закончил, помял пальцы, ощупав их один за
другим. На вспотевшем лице появилась виноватая улыб-
ка. Ему нечего было о себе рассказать. Конечно, если
покопаться поглубже, проникнуть в его мысли, узнать
все, что продумывалось им после вахт на своем губча-
том матраце, немало бы возникло проблем.
— Все, что ли, товарищ Донцов? — спросил Стучко-
Стучковский.
— Кажется, все...— Донцов полуоборачивается к
Снежилину, ловит его ободряющий кивок и продолжает
с волнением, глядя строгими глазами туда, вниз, на то-
варищей, хорошо знакомых ему: — Мне подсказали —
надо говорить все. Если утаишь — будешь носить в себе,
254
выскажешься вслух — организация разделит твои
заботы...
— Правильно говорили,— ободрил его Куприянов.
— Не знаю, куда его занесет,— буркнул Ушакову
Лезгинцев,— парень-то он диковатый...
Донцов сбивчиво начинает с того самого отцовского
коробка с медалями и, постепенно овладевая речью,
рассказывает об «игрушках».
— Товарищ Донцов, это к делу не относится,— не
выдерживает Мовсесян.
Донцов выжидает конца запальчивых не то советов,
не то упреков.
— Продолжайте, товарищ Донцов.— Волошин с яв-
ным неодобрением обращается к парторгу: — Вы, това-
рищ Мовсесян, не хотите, что ли, делить его заботы?
С рассказом о медалях Донцов обращается к Воло-
шину: говорит угрюмо, будто сердится. Он намерен все
выяснить, все высказать, чтобы не осталось в прошлом
его ничего неясного. Донцов логично развивает свою
мысль и требовательно добивается ясного ответа.
— Отец говорил, что у них на шахте в тридцать
шестом вредители подожгли газ метан, погибло двад-
цать три человека. Вредителей забрали, расстреляли.—
Донцов гневно махнул сжатым кулаком,— Как же ина-
че? Разве можно врага жалеть?
Собрание одобрительно зашумело. Донцов не ожи-
дал столь активного сочувствия, опасливо глянул на
парторга. Мовсесян сидел полуотвернувшись, с полуза-
крытыми глазами, что не мешало ему все видеть, и если
он сдерживался, то только благодаря непонятной, как
ему показалось, реплике командира.
Мовсесян знал неуживчивый и дерзкий характер Дон-
цова. Замполит информировал его о разговоре с ним в
штабе. Поведение Донцова не нравилось Мовсесяну. Его
положение — и служебное, и как принимаемого в пар-
тию— диктовало Донцову быть сдержанным. Он бы и
не полез на рожон, если бы Мовсесян в момент затянув-
шейся паузы снова не оборвал его:
— Все? Садитесь!
— Нет, не все.— Донцов упрямо глядел на Мовсе-
сяна и обращался только к нему: — Я хочу, чтоб не
померкла слава наших отцов.— Запальчивость его пере-
ступила границы, губы конвульсивно дернулись, щеки
потемнели.— Они добили врага в берлоге! Кто лег по
255
братским могилам, кто вернулся снова в шахты, за
станки-
Мовсесян поднялся, развел руками:
— Вас трудно понять, товарищ Донцов.
— У меня ясная мысль,— упрямо заявил Донцов,—
может быть, я ее не так выражаю...
Стучко-Стучковский обернулся к Волошину:
— Думаю, сейчас не место и не время заползать в
джунгли.
— Не знаю,—Волошин пожал плечами,—где джунгли?
Его заинтересовал Донцов своей страстной, комкова-
той речью, прямотой и... верой. Он должен очень верить
партии, если разрешает cetie так откровенно и прямо
говорить о самом важном. Он может стать хорошим
коммунистом и так же круто свернуть не туда, куда
надо. Что ж, Донцов не дипломат. И уже этим он
нравился Волошину.
— Если мне не изменяет память, мы послали прось-
бу о жилье для родителей Донцова? — спросил Волошин
замполита.
— Да. Курскому обкому писали. Вернемся, прочи-
таем ответ.
— Вы с ним беседовали?
— А как же.
— А вы? — Волошин повернулся к парторгу.
— Не знал, товарищ командир,— признался он,— что
вынашивает такие настроения! — Мовсесян любил, что-
бы партийная работа проходила по струночке, и искрен-
не переживал свою неудачу.
— Какие там настроения! — кинул Волошин с доса-
дой.— Не делайте поспешных выводов.
Первым выступал Кисловский, взявший слово лишь
для того, чтобы прийти на выручку парторгу и, «сняв
налет сенсационности» (так заранее сформулировал он
свою задачу), направить прения по деловому руслу.
У Кисловского отец жив, войну провел в эвакуации,
кажется в Уфе. Солидный научный работник, не ака-
демик, не член-корреспондент, но крайне нужный спе-
циалист-теоретик.
Кисловский умел говорить убедительно, неторопливо,
логически развивать и укрупнять любую, казалось бы,
незначительную мысль. Ни слова о медалях, но достойно
о подвиге отцов. Ничего о могилах, а только — жизнь...
Кисловский дает хорошую характеристику Донцову как
256
студенту-заочнику, также и его товарищу по курсу ком-
соргу Глуховцеву. Кисловский затрагивает тонкие стру-
ны и заставляет себя слушать с повышенным внима-
нием. Если бы в отсеке были мухи, то их полет был бы
слышен. Восемь из десяти матросов и старшин либо
учатся, либо рассчитывают во время службы подгото-
виться для поступления в вуз.
— Умеет чертяка взять за жабры,— мрачно похва-
лил его штурман,— не говорит, а лепит из слов фигуры...
Снежилин вел протокол. Донцову досталось почти
две страницы, а речь Кисловского мичман уложил в
четыре строки.
— Маловато,— указал штурман Снежилину,— кру-
тился долго.
— На одной оси,— пояснил мичман.
Слово просит Муратов.
— У меня мал запас русских слов,'—начал Мура-
тов,— но такие слова, как хороший человек, надежный
друг и верный товарищ, я знаю... Меня учил русскому
языку Донцов, как капитан-лейтенант учил Донцова
радиоэлектронике,— указал глазами на Кисловского.—
Донцов прямой человек, он рубит вот так,— сделал ру-
кой подсекающий жест,— кому нравится, кому нет, а
он рубит,— повторил тот же жест.— И чуткий он.— Му-
ратов произнес «чудкий».— Донцов достоин партии... То-
варищ боцман просит слова. Пожалуйста, я кончил.
За свою яркую рыжину и твердый характер боцман
получил прозвище «кремень-огонь», но крепче укорени-
лась вторая безобидная кличка — «такильнет».
Четвертаков буквально выползает из-за спины стар-
пома и вразвалку, раскачивая плечами, протискивается
к столику. В его руке кусок ветоши от разового белья.
Ею он протирает замасленные руки. Боцман опоздал, но
часть выступления Донцова все же захватил.
— Тут захваливали товарища Донцова, так иль нет?—
Боцман откашлялся.— Я считаю, заслуживает, а все-
таки над своим характером стоит ему подумать, так
иль нет? Резкий у Донцова характер и неуступчивый.
Могу подтвердить примерами, только и так все знают...
Родители есть родители, а мы не детишки, так иль
нет? — Четвертаков смял ветошь, пристукнул кулаком по
своей крутой груди.— Доверили нам корабль, идем, и
дойдем. Никто у нас славу отцов не отнимает, и мы ее
не отдадим никому, так иль нет? — Переждав одобри-
тельный гул, обратился к Донцову с укоризной: — В
9 А. Первенцев
257
партию идешь — становись в первую шеренгу, это и
есть партия. Первая шеренга — партия. Игрушки забудь,
Донцов! Поиграл — и будет! — Послышался смех. Чет-
вертаков закончил просто: — Донцов заслуживает, моя
рука за него...
После боцмана решили дать слово комсоргу Глу-
ховцеву и прения прекратить. Глуховцев — настоящий
комсомольский вожак подводной лодки. Переняв многие
черты поведения у своего непосредственного начальника
Лезгинцева, он требовал от комсомольцев перво-напер-
во отличного исполнения службы, считая это самым
главным достоинством. Болтунов, если они объявлялись,
комсорг быстро выводил йа всеобщее обозрение и до-
бился высокой дисциплины. И сам он был под стать
своему характеру: такой же крепкий, с развитыми пле-
чами, непропорционально широкими для его низкого
роста. Глуховцев из рабочей семьи, учился в техникуме,
сибиряк, из Омска. На флоте дошел до главного стар-
шины. За один из арктических походов получил медаль
«За отвагу» и, как утверждал Лезгинцев, отлично осво-
ил атомную энергетику, а свое непосредственное заведо-
вание— турбины — чувствовал, как хороший музыкант
инструмент.
Глуховцев дружил с Донцовым. Выступление Кислов-
ского он похвалил, так как главное у Донцова — стрем-
ление учиться, «не топтаться на месте». С боцманом
Глуховцев не согласился, зачитав рекомендацию бюро
комсомольской организации, где, по-видимому, под
принципиальностью подразумевалась та самая неуступ-
чивость, в которой упрекал Четвертаков Донцова, а рез-
кость в документе бюро названа более верно — пря-
мотой.
— Мы не просто голосуем, товарищи,—закончил
Глуховцев,— мы обсуждаем, каким должен быть чело-
век, идущий в партию. Если он прямой по характеру,
мы не имеем права советовать ему быть кривым... А
по поводу отцов приведу другой пример, но ничуть не
в пику товарищу Донцову. У меня отец жив, не воевал,
работал на военном производстве. Перед тем как под-
нять красное знамя над рейхстагом, дали моему отцу ме-
даль «За трудовую доблесть», по длинному, на полгазеты,
списку. Мой отец, помню, пришел гордый с медалью,
праздник в семье был, родичи собрались, веселые, смею-
щиеся, окунали медаль в бражку, пили из той самой
кружки по кругу. Через пять лет «Знак Почета» полу-
258
чил. Новая радость... Квартиру получили только в ше-
стидесятом, ударников вселяли. Итак, у меня все хоро-
шо. У Донцова по-другому сложилось, а мы его что, под
одну гребенку должны?— Глуховцев невесело улыбнул-
ся и на этой самой «гребенке» закончил свое слово.
Дальше все было так же, как и на многих подобных
собраниях: голосовали, записали в протокол единоглас-
ное решение о приеме старшего матроса Донцова кан-
дидатом в члены КПСС. Председатель Стучко-Стучков-
ский поздравил принятого и объявил второй вопрос по-
вестки дня: «Подготовка к предстоящим ракетным
стрельбам в Тихом океане».
Все весьма буднично, если со стороны поглядеть. Л
сколько бы могли нагородить здесь патетики! Еще бы —
Куро-Сио, прйем в партию, коммунисты обсуждают, как
и куда полетят ракеты... Обдумывая заранее, как все
подать, Дмитрий Ильич видел не отсек с круглыми
гнездами заряженного залпа, а чуть ли не сверкающие
вершины, Казбеки, Гиндукуши... Нет, останавливал он
себя, все очень просто, и в этом сила.
19
Московское время — двадцать часов. Скоро смене
на вахту. Где-то на рейдах спустили флаги, коки зава-
ривают чай. А здесь многое иначе. А в Москве, на
улице Гарибальди? Возможно, трескучий мороз или
поземка с милым снегом, бьющим в лицо, огни фона-
рей, люди несут дедов-морозов, игрушки, елки... Неуже-
ли бывает такое? А затем в памяти возникает главный
доктор с жесткими усиками и мягкими глазами. «Вы
представляете, куда вы себя добровольно замуровыва-
ете на два-три месяца?» Белугин с ивовой корзинкой
крымского ранета. Милый, добродушный Белугин.
Полуденный зной прожаривал шпиль Петропавловки.
От решетки Летнего сада ложились натуральные тени
на коврик.
На командире пижама, под ней белая, а не серая
майка. Ушаков тогда выпил второй стакан холодного бор-
жома, облизнул губы. Есть же на свете такая прекрасная
влага. Кто-то уверял — течет прямо с горы, хоть ку-
пайся.
А здесь тесно, как ни кичись отдельной каютой, а
та же клетка. Еще и еще ячейка. Здесь проходит частица
жизни, у иных — ее добрая половина. Освоил ли он, ко-
9*
259
мандир, свое значение для тех, кто с ним, далеко не
хрупких и уравновешенных? Они обязаны подчиниться
ему, если даже он прикажет замуроваться и заживо
похоронить себя в стальном отсеке. Каждый — частица
общей судьбы, а он объединяет их в монолит. Он —
центр. Возле него вращаются пылинки микрокосмоса,
подчиняясь стройным законам сохранения материи. А
он ведь всего-навсего человек, такой же, как и все. А
может быть, и не совсем такой? Можно стать рядовым
журналистом, средненьким архитектором, поверхностным
руководителем, а вот здесь срезана средняя норма. Ко-
мандиром подводного корабля может быть только са-
мый лучший. Пусть кто угодно оспаривает, а это так и
по логике, и в практике.
Корабль — его любовно назвали «Касатка» — от-
швырнул за винтами Ледовитый, Беринг, Командоры,
проник, не замеченный ни птахой, ни зверем, на большие
дороги, вильнул с караванных маршрутов в глубину
Куро-Сио и мчался на курьерском запале к Индийскому
океану.
Недавно была принята информация из штаба о по-
ложении в стране и сведения о районе плавания. Госу-
дарство жило в том же темпе: уверенно, спокойно, до-
стойно.
Волошин усвоил привычку в беседах поменьше
касаться служебных дел. По твердому его убеждению,
эта область деятельности мало заманчива для посто-
ронних. Засекреченная скука. Сухие схемы и расчеты.
Математика вместо эмоций. Его докторская диссертация
об атомных подводных лодках-—сугубая теория. Ничем
не подкрепить, ни одного боевого примера, кроме учеб-
ных действий...
— ...Вы постараетесь меня нокаутировать? — невесе-
ло отшутился Ушаков.— Спуститься в идеальный мир,
чтобы и здесь получить тумаков?
— А почему идеальный? — Волошин открыл вторую
бутылку, следил, как вскипают и лопаются пузырьки
углекислого газа.
— Я вам однажды говорил, Владимир Владими-
рович.
Ушаков поудобней устроился в узком полукресле.
Увидел семейную фотографию, подумал: «Мяч, везде
мяч. Наступит время, мяч вышибет все из мозгов. Фут-
больная вакханалия одержит верх над ленивыми клас-
сиками, философами и прочими мудрецами. Так вам и
260
надо. Не ходите вразвалку, надевайте трусы, бутсы,
валяйте на арену или истошно вопите со скамеек амфи-
театров. Маленький мяч превратится в большой. Леня
Волошин вступит в дворовую команду. Сегодня он меч-
тает о подводных рейсах, завтра его на лопатки поло-
жит всемогущий кожаный мяч, надутый велосипедным
насосом».
— О чем вы думаете?—-спросил Волошин.
— О чем? Если не скрывать своих мыслей — о фут-
боле.
— Неужели? — Волошин удивился.
— Представьте. Поглядел нд переборку и подумал...
Ваш сын как насчет мяча?
— Обожает.— Волошин всмотрелся в фотографию.—
У нас в Юганге трудновато. Ребята оккупируют закры-
тые площадки. В фаворе ручной мяч. Если репортаж
по радио о международных матчах, все пропади — уро-
ки, сон... У вас сына нет, насколько мне известно.
— Хватит мне и одной доченьки.
— Почему так грустно?
— Просто не сообразил с интонацией,— безулы иво
отозвался Ушаков,— а если пооткровенней...— он замял-
ся, выпил боржома,— по-видимому, общее явление. Чем
старше дети, тем дальше родители. Я болезненно любил
свою дочку, тосковал о ней, переписывался, ждал ее
корабликов и каракуль, а чем дальше, тем суше, глуше.
В общем... засуха. А потом вырастет, как из-под земли,
развязный молодой человек, обзовет предком и... что
же дальше? В старые куклы играть? Хватит. Напустил
тумана... Итак, и в главном мне не повезло, провали-
вается моя идеализация подводной ячейки.
— Я знаком с вашим .— Волошин подбирал слово,—
тезисом. Куприянов мне рассказывал. В Юганге он вас,
как бы сказать, поднакачивал. Обещал вам идеальный
кусок будущего общества.
— Был такой разговор с замполитом. Но и тогда он
рассуждал уклончиво...
Волошин выслушал, не перебивая, дальнейшие рас-
суждения Ушакова, и не сразу продолжил разговор, как
бы осмысливая сказанное.
— Ваши соображения излишне субъективны,— ска-
зал он.
— Если субъект высказывает свои мысли, иначе
быть не может.— Дмитрий Ильич потускнел, обиженно
продолжил: — Наивность не украшает мужчину...
261
Волошин заложил ногу за ногу, скрестил на колене
пальцы, лицо его стало строже.
— Видите ли, мою точку зрения на дипломатию вы
знаете. Поэтому хитрить не могу. Я человек опреде-
ленной профессии, военный, это мое главное преиму-
щество. Мне не позволено роскошествовать мыслями.
Да я и сам не хочу. Я крайний сторонник дисциплины.
Я терплю у своих подчиненных празднодумие только
в том случае, если оно не мешает им исполнять свои
обязанности. Не люблю обтачивать углы характеров.
Перенося свой принцип на вас, скажу, если вы думаете
так, бог с вами, Дмитрий ^Ильич, но у вас профессия
убеждать других. Не останетесь ли смешным в их гла-
зах? Коллектив подлодки почти полностью отрешен от
земли, от ее соблазнов, неурядиц, вредных контактов
и всего прочего, способного повлиять на неустойчивую
человеческую натуру. Хорошо, согласимся. Дальше по-
рассуждаем с ваших позиций. Никто из нас не борется
за кусок хлеба. Мы обеспечены мукой, духовками, дрож-
жами. Кем обеспечены? Производителями продуктов. А
мы заурядные потребители. Страна поднатужилась, не
отказала. Выдала нам по потребности, чтобы мы раз-
вернули свои способности...
— Вы атакуете меня с утилитарных позиций,— воз-
мутился Ушаков,— траншеи ваши мелкие. Я взываю к
духу, а вы переводите на кашу...
Волошин не перебивал, кое-где поддакивал и, когда
собеседник снова стал «на ровный киль», продолжил:
— Согласимся с вами, допустим, что вслед за первым
ударом лопастей гребных винтов за кильватерным бу-
руном осталась вся земная скверна, все «буржуазные
пережитки». Что верно, то верно, склоки внутри лодки
бессмысленны, подсиживать некого, нелепа борьба за
кресло, и карьеризм полностью лишен корней. То есть
нет бульона, питательной среды для выращивания ви-
брионов?
— Хотя бы! — обрадованно воскликнул Ушаков.—
Разве это уже не плюс?
— Плюс. Но знак «плюс» поставлен необходимостью.
Из сосуда выкачали бульон. Термостат не подключен
к источнику энергии. Но приходится вас разочаровать,
существуют вибрионы, на которые не действуют даже
якутские морозы. Они замирают, притаиваются и — чуть
переменилось — снова закопошились... Я критикую вашу
теорию, чтобы не попасть в липкий сироп. Если бы мы
262
рассуждали по-другому, по-вашему, к чему бы тогда
наша повседневная воспитательная работа? А ее ведут
офицеры, старшины, партийная организация, комсомол,
газета, доморощенный клуб, даже «Гайка левого вра-
щения»...
Позвонил вахтенный. Волошин натянул китель, из-
винился.
— Вступили в гидролокационный контакт с неиз-
вестным кораблем. Подождите.
— С каким кораблем?
— Предполагают, подводный.— Он надел пилотку,
застегнулся.— На параллельном курсе...
Ушаков остался в каюте. Сей^ндная стрелка хроно-
метра медленно обстукивала синевато-белый циферблат.
Если объявят боевую, надо поспешить в центральный. А
пока лучше всего расслабить мускулы, вытянуться, при-
крыть глаза и пребывать в том состоянии, которое на-
зывают погружением в нирвану. Прошло двенадцать
томительных минут. Нирвана не получилась, мозг на-
пряженно продолжал свою работу. Еще две минуты,
еще одна... Дмитрий Ильич решил уходить. Вернулся
Волошин.
— Как вы тут сумерничали? — спросил он.
— Еще бы чуть-чуть — и ищи-свищи...
— Неужели ёкнуло? — Волошин снова натянул пи-
жаму.
— Если скажу нет, заподозрите в хвастовстве,— при-
знался Ушаков.— Могли бы нас проверить торпедой?
— Ручаться нельзя, но если учесть аналогичные
случаи, вряд ли. Американцы без веского повода не
разбойничают с сильной державой. Тем более мы идем
в международных водах... Ради страховки чуточку отвер-
нули и легко потеряли свою спутницу. Закончим или
поставим многоточие?
— Зачем же многоточие? Лучше еще один знак во-
проса.
— Пожалуйста, Дмитрий Ильич.
— Почему все же мне стало гораздо легче...— он сде-
лал широкий жест. — У вас?
— Естественно,— ответил Волошин.
— Забрался в скорлупу?
— Пожалуй,— согласился Волошин.— Здесь вы по-
сторонний наблюдатель, иногда вам веселей, иногда
тоскливей, но никогда не горше. Вы исключены из про-
цесса, ушли от борьбы. Ваша психика на профилактиче-
263
ском ремонте, шарики,— он постучал пальцем по своему
лбу,— вращаются спокойно. Вы избавились от многих
раздражителей, так, по-видимому, диагностировал бы
наш уважаемый доктор Виталий Юльевич. У нас, я пони-
маю, вам лучше, и все же не расслабляйтесь. На всю
жизнь в сварном цилиндре не закупоришься. Если спро-
сить меня, то я никогда не забываю, что борьба—это
вполне нормальное состояние. Никто еще не получил
Звезды Героя за бездеятельность, за отрешенность. Ге-
рою сопутствуют раны. Шрамы его красят.
— Насчет шрамов у меня благополучно. Начнешь
считать — уморишься.— Ушаков попрощался.—Если раз-
решите, командир, заснудо рассвета.
— Спокойной ночи.— Волошин задержал его взгля-
дом.— Какое впечатление произвел на вас Донцов?
— Не зачисляйте только его в вольнодумцы,— засту-
пился Ушаков,— любой росток начинается с семени.
Нет разницы — пшеничное или чертополох. Решили в ко-
лючки не забираться?..
Волошин слушал стоя, держась одной рукой за дверь,
второй поправляя листочки вьюнков, беспомощно поник-
ших на переборке. Им жилось невесело взаперти. Чело-
век был выносливей самого неприхотливого растения.
Может быть, потому и сумел он утвердиться хозяином
природы.
— Вам не следует беспокоиться,— суховато сказал
Волошин.— Я хотел побеседовать с ним. По-товарище-
ски, на более или менее равных правах...— Он с досадой
уточнял свою мысль, звучавшую как оправдание себе.
Ушаков колко спросил:
— Что же вас остановило?
— Не остановило, а отодвинуло.— Голос Волошина
стал еще суще. — Донцов принял вахту и не мог прийти
ко мне. И я не приказал. Это он, Донцов, установил
гидролокационный контакт с неизвестной подлодкой...—
Волошин мягко подтолкнул гостя, примирительно доба-
вил:— Отдыхайте. На сегодня вполне хватит. А то мы
еще поцапаемся...
20
Тихий океан заслуженно именуют Великим. Пло-
щадь его более одной трети поверхности земного шара.
Он омывает Азию, Австралию, Северную и Южную Аме-
рику, Антарктиду. Глубокий, просторный океан. Пересе-
264
кающие его рейсовые линии выражаются в пятизначных
цифрах. Ну и что? Молодые ребята держали в узде ме-
ханизмы, отсыпались на узких койках, вскакивали по
команде. Никто из них не заскулил, не поддался страху
фантастических пространств.
«Касатка» пересекла условную линию Северного тро-
пика с лежавшими на его черных пунктирах Калькуттой,
Кантоном, Гавайскими островами, Гаваной, круто свер-
нула на юго-запад навстречу Северному пассатному —
экваториальному — течению. За кормой остались Ма-
рианские острова, атолл Уэйк. Справа по курсу лежали
острова Маршалловы и Гилберта.
Все эти пункты были лишь точками на картах, услов-
ными ориентирами. Атомную субмарину, приписанную к
заполярной Юганге, по-прежнему окружала только вода
с ее переменчивыми температурами, соленостью и плот-
ностью. Под килем лежали хребты, котловины, гайоты —
вершины подводных вулканов и на дне — мощные слои
илов. В лоциях как бы раскрывались чудовищные кар-
тины далеких катаклизмов...
В заранее обусловленном месте корабль вышел на
связь. Акватория, куда направлялись баллистические
ракеты, отстояла в тысячах миль от Инверкаргилла в
Новой Зеландии. Правительство СССР объявит коорди-
наты опасного района, предупредит корабли и самолеты.
Подготовка к стрельбам не отражалась на выполне-
нии утвержденного распорядка дня. Штурманская груп-
па отвечала за исходную позицию и ориентацию на цель,
и Акулов, не новичок в запуске из подводного положе-
ния, все же часами торчал в штурманской рубке.
Современный подводный ракетоносец — дитя нового
века, и то, что ребенок быстро вырос, доказывало силу
прогресса оружия. О подводной лодке в ее классическом
облике сложились устойчивые представления. Лодка
уходит, погружается, шарит в поисках противника, вы-
двигает перископ, сближается с визуально пойманной
целью, запускает торпеды и после атаки старается
удрать от возмездия. Она всплывает, заряжает аккуму-
ляторные батареи, промывается атмосферным воздухом
и продолжает гоняться за противником.
Атомный ракетоносец надолго уходит из глаз. Повы-
шенная скорость, глубины погружения, урановая энерге-
тика делают его грозным, трудно уловимым. Пожалуй,
нет более надежных," перемежающихся в скрытых про-
странствах пусковых ракетных платформ. Если экипажи
265
сработаны, умеют владеть синхронно-слаженной техни-
кой, опытны в навигации, в обращении с оружием, можно
прямо сказать — государство не выбросило миллионы на
ветер.
Ракеты были погружены в Юганге. Молодые люди в
черных пилотках с белыми кантами приняли и проверили
свой арсенал. Старшим среди них был Акулов.
В ракетных комплексах приборы и агрегаты прове-
ряются автоматически, и сигналы, возникающие на таб-
ло, дают точные ответы. Принято расценивать их конт-
роль безукоризненным. Но ведь и там, в мозговитом
центре, вращаются, соприкасаются, взаимодействуют
все те же пресловутые «Железки», сработанные чело-
веком.
...Ушаков возвращался от Куприянова с книгами,
сообща подобранными для очередной «маршрутной лек-
ции». Матросов интересовал Тихий океан, последова-
тельность колонизации его островов, в чьем владении
находятся океанские «поместья».
В коридоре его встретил Кисловский, шутливо вытя-
нулся, руки по швам, прилип к переборке.
— Здравия желаю, товарищ капитан третьего ранга!
— Здравствуйте, товарищ капитан-лейтенант!— Уша-
ков остановился, переложил книги на другую руку.
— Вооружились источниками, Дмитрий Ильич?
— Первоисточниками,— поправил его Ушаков, вспо-
миная рассуждения Кисловского о воспитании молодого
поколения.
— Зайдите, потолкуем.— Кисловский пригласил в
каюту, где за столиком яростно трудился его напарник
Акулов.— Не помешаем, Василек? — весело спросил
Кисловский. — Радуйся, старче: какого гостя я к нам
заманил!
Акулов встал, поправил ладонями рассыпавшиеся
волосы.
— Присаживайтесь, Дмитрий Ильич! Я, как видите,
весь в формулах и расчетах.
— Чепуха,— изрек Кисловский, усаживаясь рядом с
Акуловым,— машины сами подсчитают, а тебе останется
единственное — своеручно перенести цифирь в отчетный
журнал...
— Не упрощай, Кисловский! — взмолился Акулов.—
Скучный ты человек...
Кисловский нашарил в столике леденцы, угостил ими
266
и, подтолкнув плечом своего друга, обратился к Уша-
кову:
— Мы однажды с вами более или менее откровенно
беседовали. Убедите его перестроиться. В технике он
давным-давно сменил пращ и катапульту, а вот тут, под
такой первоклассной шевелюрой — на уровне Василия
Буслаева.
Акулов отстранился от Кисловского.
— Не думай, что Дмитрию Ильичу интересно выслу-
шивать твои завитушки. Да и врешь ты все... разыгры-
ваешь из себя морального пижона... Не такой ты, я же
тебя изучил. Зачем ты стараешься преподнести себя с
худшей стороны? — Акулов обратился к Ушакову: —
Если я перепроверяю расчеты, для него чепуховина, а
сам ничему на слово не верит...— Легонько подергал
Кисловского за бакенбардик: — Весь ты в таких вот
сосулях.
Кисловский быстро перевел все в шутку, хотя щеки
его покраснели и дернулись губы:
— У меня панцирь! Я сам его отковал. Камни отско-
чат... Препарируя жизнь, я достигаю первичной истины.
У меня все покрепче...
— Не уверен. Пусть меня бьют по живому. Зато без
панцирей. Даже разочарования могут быть дороже мерз-
лых прогнозов...
Кисловский удивленно приподнял брови. Вряд ли ему
легко было сохранить самообладание, однако он выдер-
жал и дальнейший напор приятеля. И когда тот выгово-
рился, побарабанил тонкими ухоженными пальцами по
столику,сказал:
— Чепуха! У меня нет никаких мерзлых прогнозов...
Если я не ошибаюсь, Дмитрий Ильич, у вас есть к нам
вопросы?
— Вы не ошиблись.— Ушаков не поддался на игри-
вый тон и продолжал серьезно:— Вы знаете, что такое
острова Туамоту, не просто географически?
— Понятия не имею!— откровенно признался Кис-
ловский.— А ты, Василий?
Тот пожал плечами.
— И я не знал,— сказал Ушаков,— как не имел пред-
ставления об островах Россиян и почему они рядом с
Туамоту, за тридевять морей от той же россиянской Ка-
луги. А острова Лайн что за штука, и почему они в скоб-
ках именуются Центральные Полинезийские Спорады.—
Ушаков жестом остановил Кисловского, попытавшегося
267
тут же ответить:— Извините, я хочу закончить свою
мысль. Мне предстоит всего-навсего товарищеское собе-
седование с матросами, а я роюсь в книжках, атласах,
лоциях. Никому не хочется осрамиться, а вы?
— То есть?—Акулов заинтересовался.— Вам кажет-
ся, что мы более легкомысленны? Нам безразлично —
осрамимся ли мы? По-видимому, дело идет о запуске?
— Вы угадали.
—- А это? — Акулов указал на свои расчеты.
— Нет-нет,— вмешался Кисловский,— разреши мне,
Василий? Насколько я понимаю, Дмитрий Ильич смущен
нашим поведением. Несмотря на предстоящее большое
дело, мы шутим, препираемся, зубоскалим, не бродим с
глубокомысленным видом, вышептывая заклинания...—
Он притронулся к руке Дмитрия Ильича, пытавшегося
возразить ему:— Простите, я шучу, однако таков ход вы-
водов...
— Я беру шире, Кисловский!
— В общем масштабе? Тем более.— Кисловский под-
нялся.— Каковы мы, молодые кадры, юнцы, зелень? Ма-
ломощные хирурги, препарирующие жизнь? Надейтесь
на нас, Ушаков!— Кисловский загорелся, стал совершен-
но иным, как бы сбросившим панцирь, которым он толь
ко-только бахвалился.— Грец с ними, с Туамоту, мы рос-
сияне! В предстоящем деле мы разобрались и не подве-
дем. Это наш хлеб, гордость, честь и все прочее оснаще-
ние нашего гражданства. Если мы пытаемся прояснить
го или иное, вас не должна смущать наша пытливость.
Я люблю бродить по извилинам своего мозга...
— Глупо!—с досадой воскликнул Акулов.— Во-пер-
вых, оставь это «я», а потом — напыщенные дурацкие
слова «бродить по извилинам мозга». Любишь ты блу-
кать в дебрях, Кисловский, если уж откровенно...
— А ты предпочитаешь опушечки — безопасней, про-
веренней? А где же те самые камни, которые летят в те-
бя? На опушечке? Как вы находите, Дмитрий Ильич?
— На опушке больше света.— Ушаков постарался
уклониться от прямого ответа.— Неужели вы не соскучи-
лись по солнцу.
Бледное лицо Кисловского чуточку затянулось не-
стойким, малокровным румянцем, на губах замерла
улыбка. Затем он встряхнулся, уставился на Ушакова
прищуренными насмешливыми глазами, ядовито спро-
сил:
— У кого разрешите получить кусочек солнца?
268
— Иди ты!..— вспылил Акулов и, не дослушав Кис-
ловского, вышел вместе с Ушаковым.
— Вы к себе?— спросил Акулов.
— Да,— ответил Ушаков.— Видите?—взглядом ука-
зал на книги.
— Вы не подумайте о нем дурно,— нерешительно по-
просил Акулов,— он хороший парень.— Стеснительность
не позволяла Акулову высказаться до конца в защиту
своего друга.— Скачет пока в одиночку...— Помялся,
искоса'взглянул на Ушакова, продолжил:—Женится, об-
заведется наследниками, влезет в оглобли, привыкнет и
к травке...— Акулов похвалил gro за твердое желание
служить подводному флоту:— Профессионально он без-
упречен. А как он любит свою мать, Дмитрий Ильич,
если бы вы знали!.. Плохой человек ведет себя по-дру-
гому...
— Ну что вы,— Ушаков успокоил его.— Я и сам
вижу. Я не призван судить кого-то, от моего «хорошо»
или «плохо» ничего не зависит, а вообще, спасибо...—
Дмитрий Ильич пригласил его к себе. Акулов хотел вой-
ти, услыхал голоса, музыку, отказался:
— Пойду обратно. Успокою дружка.
— Неужели его надо успокаивать?
— Ведь и в самом деле не поверит,— Акулов ожи-
вился.— Панциря-то на нем фактически никакого. Все
придумано...
В каюте кроме Лезгинцева, полулежавшего на койке
с закинутыми за голову руками, сидел возле магнитофо-
на старший помощник. Лицо Гневушева из-за усталости
было безучастно. На появление Ушакова он почти не
реагировал, только приподнял и опустил белесые рес-
нички да шевельнул кистью руки, вяло спускавшейся с
колена.
— Чего ж в полутьме?— громко спросил Ушаков,
укладывая в стопку принесенные им книги.
— Глаза пусть отдыхают.— Лезгинцев говорил нехо-
тя.— Если нужно, иллюминируйте.
— Нет-нет, зачем же!—Ушаков устроился возле Гне-
вушева.— Что прокручиваете?
— Трофейную,— сказал Лезгинцев,— у своих ребят
выудил. Пока вы им лекции готовите, они сами подни-
мают на высоту эстетические вкусы.
— А мне нравится,— возразил ему Гневушев.
— Чувствую,— буркнул Лезгинцев,— когда с ног ва-
лишься, самый раз еще и в душе поковыряться. Перемо-
269
тайте бобину, запустим для свежего уха. Не возражаете?
— Пожалуйста,— согласился Ушаков,— я с удоволь-
ствием.
Гневушев перемотал, проверил насадку ладонями,
поднял покрасневшие, набрякшие веки, предупредил
равнодушно:
— Лента записана впритык с руководящими указа-
ниями некоего Лезгинцева, так что наберитесь терпе-
ния на пять сантиметров технического пафоса, а даль-
ше — популярная салонная полуцыганщина.
Где-то, в том самом салоне, эти гитарные переборы
и хрипловатый воркующий мужской голос, возможно, и
укладывал на лопатки тоскующих индивидуумов, но
здесь песня звучала странно, не к месту:
Сыт я по горло, до подбородка,
Даже от песен стал уставать,
Лечь бы на дно, как подводная лодка.
Чтоб не смогли запеленговать.
Такие песни не отыщешь в сборниках. Ими не торгует
Музгиз. Певцы понаслышке известны. Как правило —
москвичи. Есть среди них своеобразные таланты. Им
нельзя отказать в способности пробуждать чувства,
обычно дремлющие в душе любого человека. Вертинский
это умел делать лучше всех, потом появились эпигоны
закулисной, кулуарной лирики. И что ни говорите, а мо-
лодежь тянулась к подобной продукции, даже в подвод-
ный корабль затащила.
Гитара бренчала:
Сыт я по горло, сыт я по глотку,
Ох, надоело петь и играть,
Лечь бы на дно, как подводная лодка,
И позывных не передавать.
— Забирается все же куда-то, если не в душу, то под
мышку, сукин сын, щекочет,— сказал Гневушев,— и в
песне, и в арестантском голосе бурчит приятная отрава.
Вернемся, пойдут ребята на отдых, пусть крутят, а ны-
не— в рундучок, Юрий Петрович. Дай-ка ленту мне, я
проверю ее на штурмане.
— Э, нет! Ты еще Милованову покажи. В рундучок
так в рундучок. Да и Мовсесяна не информируй. Подни-
мет шторм в медном тазике...
...А лодка шла и шла. Ни на один миг не останавли-
вались винты. С неумолимой последовательностью вы-
270
полнился приказ. Никто не запеленговал «Касатку».
Призрачной тенью, распугивая стаи макрели и тунцов,
сшибая с ходу меч-рыб, стремительно неслась советская
атомная субмарина.
21
В районе острова Самоа назойливо привязался, по-
видимому, хорошо оснащенный поисковый корабль. На-
щупав подводную лодку, он кинулся за ней по всем пра-
вилам охоты. Ломаные курсы в форме классического
зигзага все же не позволяли ему поддерживать гидроаку-
стический контакт с подлодкой. Затем появился вто-
рой— такого же типа. Само по себе это не было круп-
ной неприятностью, хотя полностью рассчитывать на
деликатность не приходилось. Волошин забирался в гид-
роакустическую рубку и вслушивался в свирепые мело-
дии мощных винтов. Команда продержалась по боевой
двадцать три минуты, пока маневрами курса и глубиной
корабли не стали прослушиваться на кормовых курсо-
вых углах. Волошин дал отбой и приказал приготовиться
к обеду.
Стучко-Стучковский не выходил из штурманской и
сам вел прокладку. Навязанный маневр всегда сбивает
с толку, и, как бы штурман ни был уверен в месте, все
же червячок точит и точит. Корабль выходил к точке зал-
па. Наступал период, когда придется оперировать не до-
лями миль и градусов, а метрами и секундами.
Когда лодка пересекла рейсовую Панамско-Австра-
лийскую линию и вышла в менее посещаемый район
островов Кука, произвели обсервацию. Безоблачное небо
с яркими созвездиями открылось Стучко-Стучковскому.
Любоваться, как и всегда, было некогда. Лодка прозре-
ла и, как бы зажмурившись после ослепительного виде-
ния экваториальной ночи, снова нырнула в темную глу-
бину океана. Теперь не только Стучко-Стучковский или
Ибрагимов почувствовали облегчение. Приподнятое
опасностями настроение не покидало команду. Люди как
бы встряхнулись, повеселели. Прилив энергии сказывал-
ся во всем. Говорить стали громче, поворачиваться быст-
рее, пропала кислинка губах и в глазах, ели с аппе-
титом.
— Какой у нас все же высокоценный народ!—радо-
вался Гневушев.— Им только кинь огонь в руки, с самого
сатаны шерсть опалят... Вчера муть забиралась под жаб-
271
ры, а сегодня — поворачиваются! С полуслова пони-
мают...
Гневушеву в этом походе повезло. Вторая откидная
койка никем не была занята. К счастью, не оказалось
прикомандированных. Койка служила теперь другим
целям — на нее наваливали папки с неизбежными бума-
гами по ведомству старшего помощника и вообще всякий
хлам, старпому крайне необходимый, так как в хорошем
хозяйстве, как известно, годится каждая веревочка.
Изредка Дмитрий Ильич забредал к Гневушеву,
устраивался в полукресле, накрытом хорошо обмятой
шкуркой молодой нерпы, потягивал морс из морошки и
слушал старпома. Нет-нет, Йе его морские рассказы, а
перламутровый аккордеон. Он выговаривал под грубыми
пальцами Гневушева самые нежные мелодии. Злые язы-
ки утверждали, что старший помощник тайно сочиняет
музыку. Вряд ли это было так. Никогда Дмитрий Ильич
не заставал его за творчеством и не видел среди развала
ни одного листка нотной бумаги. Иногда можно было
застать у Гневушева стеснительного, стриженного под
бокс химика, такого же упрямого аккордеониста, «лау-
реата конкурса художественной самодеятельности», как
представил его старпом.
Специалист химик обычно держался ближе к Хомяко-
ву и за табльдотом сидел рядом с ним. С доктором его
связывали «дозиметрические отношения», а у старпома
он, как говорится, отводил душу.
— Примерно после двадцати начнем стрельбу,— пре-
дупредил Дмитрия Ильича Гневушев,— по длинному
ревуну вы приглашены в центральный пост.
— Спасибо,— поблагодарил Ушаков.
— Командир приглашает. А я буду по тревоге в ра-
кетном.—Гневушев обернулся, увидел вошедшего хими-
ка, кивнул ему:—Кстати, и ты послушаешь, Геннадий
Иванович.— Обратился к Ушакову:—А я разучил ту са-
мую, помните?— Он снял с верхней койки аккордеон, по
привычке обмахнул пыль рукавом, пристроил на узком
своем плече расшитый гуцульскими узорами ремень:
Сыт я по горло, до подбородка,
Даже от песен стал уставать,
Лечь бы на дно, как подводная лодка.
Чтоб не смогли запеленговать.
После второго куплета Геннадий Иванович поежился,
опасливо взглянул на Ушакова, тихо сказал:
272
— Невыдержанная...
— Ясно. Без всяких кондиций,— согласился Гневу-
шев и продолжал напевать. Закончив, подморгнул Уша-
кову, протянул аккордеон приятелю:— Повтори, лауреат
художественной самодеятельности.
— И не подумаю,— отстранился тот.
— Понятно. С профессиональных позиций песенка
радиационно загрязнена?
— Не сомневаюсь,— коротко ответил Геннадий Ива-
нович, обращаясь прежде всего к подозрительно мол-
чавшему журналисту.— Не признаю слюнтяйства в лю-
бом виде.— Энергично взмахнул кулаком.— Эта отрава
тоже не имеет ни цвета, jih запаха.
— Кому-то нравится,— подзадорил его Ушаков,—
нельзя же так категорично.
— Кому-то, бес с ними! Но на наших атомных лодках
нет танцплощадок и коктейль-холлов.— Он внезапно
замолк, к нему вернулась его стеснительность, заторо-
пился и ушел.
— Гневушев похохатывал:
— Ишь как его разобрало!.. Не правда ли, мировой
паренек Геннадий? А как он проутюжил вашего брата!
Верно сказал — отрава без запаха и цвета.— Гневушев
щелкнул по циферблату, всполошился:— Батеньки мои,
пора, пора! Акулову-то я обещал загодя притопать...
Вернувшись к себе, Дмитрий Ильич переоделся в но-
венькую спецовку, проверил, как сидит пилотка, и стал
ожидать «время икс».
Наедине с самим собой можно не разыгрывать из се-
бя храбреца. Волнуешься ты, Дмитрий Ильич Ушаков?
Да. Посасывает под ложечкой? Несомненно. В глотке
сохнет, сердце давит. На лице и под застегнутым ките-
лем появляется липкий, неприятный пот, и так хочется
толкнуть несуществующую форточку, чтобы ударила в ще-
ки, в глаза струя свежего воздуха, снежного, морозного,
из голубой атмосферы давным-давно покинутой земли.
Резиновыми крыльями шелестит вентилятор. В дина-
мике слышится ломкий голос Кисловского, вызывающе-
го в центральный лейтенанта Бойцова.
Почему именно Бойцова? Невольно встает перед
мысленным взором Бойцов, специальность его — трюм-
ные дела. У Бойцова сильный, дисгармоничный тенор.
Музыкальный Лезгинцев затыкал уши, когда ни к селу
ни к городу врывался Бойцов в хорошо слаженную песню
о Юганге. Это было на чествовании доктора. Казалось,
10 А. Первенцев
273
прошли года, а ведь совсем недавно пили сильванер за
здоровье Хомякова, слушали голос его невесты и Бойцов,
орал больше всех, размахивая над головой Акулова
длинными руками.
Догоним и вздернем на реи
Корсаров высоких широт!
Тогда еще, наблюдая за Бойцовым, Ушаков думал:
почти правило — задиристы и кровожадны слабые люди,
никому из присутствовавших в кают-компании офицеров
не хотелось больше Бойцова догонять и вешать подвод-
ных пиратов. А сам-то совсем не такой страшный...
По каким-то чисто интуитивным признакам Дмитрий
Ильич почувствовал, что корабль сбрасывает скорость
и, пожалуй, поднимается. Теоретически Дмитрий Ильич
знал приметы выдвижения на позицию. Неведение стано-
вилось удручающим. Пойти в центральный? Но, вероят-
но, не случайно старпом передал приглашение коман-
дира явиться туда по боевой тревоге.
Лезгинцев находился в реакторном отсеке. На сто-
лике им оставлена книга с подчеркнутыми строками.
Дмитрий Ильич не раз убеждался, что характер челове-
ка и строй его мыслей можно изучать по подчеркиваниям
читаемых книг. Он и сам не раз тянулся за карандашом,
если чья-то чужая мысль приходилась в точку.
Если подумать над некоторыми фактами, можно сде-
лать выводы об особенностях характера Лезгинцева. Он
любил заниматься «гимнастикой мысли», если употреб-
лять его термин. Его и тогда преследовало одно и то же:
человек ничтожен как физическое существо. И все же его
угнетенное состояние обнаруживалось редко. Пожалуй,
больше всего поражала в нем неутомимая занятость. В
сравнении с ним Ушаков чувствовал себя отвратитель-
ным бездельником.
Что же отмечал Юрий Петрович? Вот оставленная
им книга.
«Удачное приспособление к среде — вот что такое
успех...» «Жизнь живая — это жизнь удачи; удача — это
биение ее сердца». «Преодоление большой трудности —
это всегда удачное приспособление к среде, требующей
большой точности». «Чем больше препятствий, тем боль-
ше удовольствия от их преодоления».
«Здесь заложен добрый заряд оптимизма. Препятст-
вия не останавливают, зовут на борьбу. Можно согла-
ситься, Юрий Петрович»,— подумал Ушаков.
274
Е «...Вот пред вами я, человек — комочек живой мате-
рии, мяса, крови, нервов, жил, костей и мозга,— и все
это мягко, нежно, хрупко, чувствительно к боли. Если я
ударю тыльной стороной руки совсем не сильно по мор-
де непослушной лошади, я рискую сломать себе руку.
Если опущу голову на пять минут под воду, то уже не
выплыву — я захлебнусь. Если упаду с высоты двадцати
футов — разобьюсь насмерть. Мало того, я существую
только при определенной температуре. Несколькими
градусами ниже — и мои пальцы и уши чернеют и отва-
ливаются. Несколькими градусами выше — и моя кожа
покрывается пузырями и лопается, обнажая больное,
дрожащее мясо. Еще несколько градусов ниже или вы-
ше — и свет и жизнь внутри меня гаснут. Одна капля
' яда от укуса змеи — и я не двигаюсь и никогда больше
не буду двигаться. Кусочек свинца из винтовки попадает
в мою голову — ия погружаюсь в вечную тьму. Хрупкий,
беспомощный комочек пульсирующей протоплазмы —
вот что я такое. Со всех сторон меня окружают стихии
природы, грандиозные опасности, титаны разрушения —
чудовища совсем не сентиментальные, которые считают-
ся со мной не больше, чем я сам с той песчинкой, кото-
рую топчу ногой. Они совсем не считаются со мной. Они
меня просто не знают. Они бессознательно беспощадны,
аморальны».
— «Титаны разрушения — чудовища совсем не сенти-
ментальные»,— вслух повторил Дмитрий Ильич, натужно
разгадывая эту криптограмму. Автор книги был далек
от последующих грандиозных открытий, для него преде-
лом изуверства были всего лишь стихийные силы приро-
ды. У читателя нового века с титанами разрушения
ассоциировали не тайфуны или наводнения. В памяти
возникал многорукий бледный идол, позволивший взгля-
нуть на себя только через толстое круглое стекло, непро-
ницаемое для смертельных излучений. Рядом, у того же
желтоватого ока, стоял хозяин идола — пусть прозаиче-
ский командир боевой части будет назван так шикарно.
Его лицо? Нет, не хозяин. Мутное, подавленное и в то же
время жесткое и враждебное. Скептики улыбнутся, орто-
доксы нахмурятся, злопыхатели обрадуются, если опи-
сать именно так... Нет, силы пока еще неравны, титаны
сильнее, и их не укротишь бумажными инструкциями и
интегралами. Бок о бок с такими Перунами, в глубине
океанов, эге, черт забери скептиков, вас бы сюда!.. «Вот
10*
275
пред вами я, человек — комочек живой материи, мяса,
крови, нервов, жил, костей и мозга,— и все это мягко,
нежно, хрупко, чувствительно к боли».
С нежным безразличием глядела на отца его дочь,
кусочек глянцевитой бумаги на тонкой картонке, а сколь-
ко притягательных нитей, какая невероятная сила! Кто
же победит — эта сила или бездушные титаны, не желаю-
щие обзаводиться потомством?
Длинный, на тридцать секунд, и требовательный зво-
нок тревоги поднимает всех и бросает к тем заведова-
ниям, которые член команды обязан обеспечить в бою.
Тревога на подводной лодке отличается по своим внеш-
ним признакам от тревоги, к примеру, на крейсере или
эсминце. Нет того топота, бега, порывистого дыхания,
свиста поручней под ладонями... Команда бесшумно за-
нимает свои места. Площади не меньше, зато людей на-
перечет.
Через несколько минут Дмитрий Ильич выбрал удоб-
ный пункт в штурманской, возле прокладочного стола,
откуда был виден Волошин, вахтенный Кисловский и
рулевые. Скорость хода по стрелке указателя электрон-
ного лага быстро снижалась. Эхолоты регистрировали
глубины с зигзагообразными кривыми на рулонной
ленте.
Нетрудно было убедиться, что штурманы занимались
филигранной работой, ведя корабль по счислению и от-
мечая на карте скорость хода и курс, наносили на нее
свое место.
Маневрировать в незнакомом океане при выполне-
нии ракетной стрельбы и выдать точку залпа — далеко
не простая задача.
После приема докладов боевых частей командир по-
требовал у штурмана место и объявил по корабельной
радиотрансляции готовность.
За это короткое время проводилась предстартовая
подготовка на последнем этапе, проверялась
бортовая аппаратура ракет. Лезгинцев внимательно сле-
дил за креном и дифферентом^ как бы выравнивая устой-
чивую «площадку» для запуска. Корабль всем экипажем
подводился по заданной скорости и глубине к точке
залпа.
Из ракетного отсека идет короткий, многозначитель-
ный доклад: «Готовность выполнена!»
Теперь импульсы как бы замкнулись в одном цент-
ре— командире. Его поведение вызывает чувство призна-
276
тельности и одобрения. Надо быть человеком изумитель-
ной воли или гениальным актером, чтобы суметь так
хладнокровно играть свою незаурядную роль. Вот он,
невысокого роста, без погон на своей походной рабочей
одежде, с непроницаемым лицом, стоит на перископной
площадке, неярко освещенной матовым светом плафонов,
стоит, зажатый со всех сторон приборными панелями,
где за каждой подмигивающей точкой, за любым круг-
лым стеклом аппаратуры угадывается весь сложный
жизнедействующий организм субмарины.
Участники, а вернее, соратники командира, рассредо-
точены от носа и до кормы. Их немного, пожалуй, пора-
зительно мало. Зато они сцеплены между собой, как
звенья неразрывной цепи, кольцо к кольцу. Среди них ни
одного дилетанта, бездельника, ловчилы. Здесь самые
малые земные пороки могут привести к непоправимой
беде. Над ними, под сфероидной кровлей центра, тот,
кому даны полномочия сказать последнее слово. От него
зависит посылка зарядов, до поры до времени заключен-
ных в ракетные шахты. Пока атакуется пустынный уча-
сток океана. А если война? Невысокий человек в башма
ках из грубой кожи и в черной шапочке вырастает до са-
мых небес; он может поднять над любым куском глобуса
зловещие колонны взрывов. Сын уральского рудокопа,
мальчонка в великой войне, отец Леньки из никому не
известной заполярной Юганги!
Дмитрий Ильич очнулся. На мгновение оставленный
мир наполнился звуками продолжавших работать при-
боров и тем улавливаемым подсознательно неумолчным
жужжанием турбин, изменивших режимы нагрузок.
Командир объявляет: «Готовность!» Теперь время на
строжайшем учете. Будто стук метронома, голос штур-
мана, сочный, густой, с акцентом: «Три минуты...», «Две
минуты», «Одна минута». На табло вспыхивают слова:
«Ракеты к старту готовы».
Красные буквы на матовом фоне нетерпеливо подра-
гивают, не гаснут. Это капитан-лейтенант Акулов при-
слал снизу свою подпись на чрезвычайно важном доку-
менте. Акулов нетерпеливо ждет.
Волошин наклоняется к микрофону:
— Старт!
Только сигналы, вспыхнувшие на панели, рассказы-
вают о незримой деятельности, происходящей где-то
внизу.
Ракеты покидают свои гнезда и круто устремляются
277
вверх, рассекая своими могучими телами плотный слой
воды.
Теперь ощущается небольшой толчок, уловленный
прежде всего не физически, а психическим центром.
— Центральный! — доносится резкий голос Акуло-
ва.— Товарищ командир, ракеты вышли!
Отбой боевой тревоги не объявляется. Командир орга-
низует послестартовое боевое маневрирование, чтобы
замести следы и не выдать места. Ракетоносец стреми-
тельно убегает от всех сомнительных звуков, выловлен-
ных гидроакустической аппаратурой. У Волошина имеет-
ся свой «лисий комплекс» обмана противника, и он отра-
батывает его на практике, используя отличные ходовые
и маневренные качества «Касатки». В океане раздолье,
одно удовольствие сбивать противника с толку, мчаться
с быстротой экспресса, ломать прямые, вычерчивать
в надежных глубинах сложные геометрические фигуры.
А потом, освободившись и словно отряхнувшись от пого-
ни, выровнять курс, переложить рули на генеральный и,
проскользнув на легком подъеме несколько «этажей», не
всплывая даже под перископ, принять информацию о
месте падения запущенных с «Касатки» ракет.
Командир объявляет результаты по корабельной
радиотрансляционной сети. Экзотическая трасса залпа,
даже рифы Эрнест-Легуве и Мария-Тереза мало трогают
сердца подводных ребят. Им важно одно —ракеты попа-
ли в «яблочко», как сообщает штаб по донесениям обе-
спечивающих акваторию кораблей. «Яблочко» далеко, за
тысячи миль. Головки ракет донеслись до границы блуж-
дающих айсбергов и потонули в течении западных
ветров.
Стучко-Стучковский кошачьими движениями полу-
согнутых пальцев содрал будто присосавшуюся пилотку
с влажных волос, насухо вытерся платочком и, вытащив
из нагрудного кармашка зеркальце, блеснувшее зайчи-
ком по спинам Четвертакова и сидевшего рядом с ним
главстаршины Рудомета, оглядел свое осунувшееся лицо,
еле-еле поворачивая голову на толстой, борцовской шее.
— Физиономия, м-да... Написано на ней больше, чем
в вахтенном журнале. Тюремный видик, Дмитрий
Ильич, а?
— Зато сделано-то как! Я, признаюсь откровенно, не
ожидал,— сказал Ушаков,— считал это самое попадание
в левый глаз мухи примитивным хвастовством. Как это
можно?
278
к Штурман повеселел от похвалы:
— На том стоим, тем живем. Мы не умеем рубать
уголь, молотить рожь, а вот насчет своего дела пару со-
бак съели... Конечно, на две лишних копейки фасоню, а
все же... Тоже не зря хлебушко переводим, а?
22
После вахты зашел Кисловский, через плечо полотен-
це, мокрые волосы зачесаны далеко на затылок, на от-
росших бачках — жемчужные капельки.
— Какая прелесть душ, Дмитрий Ильич! — сказал
он.— Я почти не вытираюсь. Пусть испаряется влага на
мне, пахнет пресно-пресно.— Он облизнул тонкие, нерв-
ные губы, присел.— У моего папаши фамильная дачка
под Москвой, сосны мачтовые, березы. Сейчас там зава-
лено, сугробы—во! Берешь лопатку—и снег, снег, снег...—
Он размечтался и неожиданно стал совсем другим, что-
то детское появилось в нем, казалось бы утраченное на-
всегда.— Я занимаюсь с Глуховцевым, вы его знаете.
Глуховцев мечтает отломить с соломенной крыши со-
сульку и пососать. Говорит, такая сосулька имеет особый
вкус и запах. А я никогда близко не бывал возле соломен-
ной крыши. Так, издали из вагона увидишь.. — Кислов-
ский поднялся, заметил на столике раскрытый днев-
ник.— Оторвал вас? Простите. Да, кстати, о Донцове.
Я говорил с ним. Еле-еле нашел общий язык. Паренек
думающий. Потому ему труднее жить, чем н е з а д у м ы-
вающимся,— раздельно произнес Кисловский вяз-
кое слово.— Иногда я завидую вегетативным субъектам,
но чаще презираю.
— Опять тот же вопрос о первоисточниках?
— Нет! Первоисточники в теории — да, а в практике
жизни — мысль. Своя, оригинальная, возможно, и невер-
ная, ошибочная...— Кисловский отмахнулся:—• Хватит!
Лучше жить «от» и «до». Проще, во всяком случае...
— Послушайте, неужели вы забрели на мой огонек
только для этих афоризмов?
— Представьте, да. Думаю, толкнусь к нему, достре-
ляю патроны...— Кисловский лукаво подмигнул и скрылся.
Миновав море Фиджи, вошли в Тасманово море, омы-
вающее берега Австралии со стороны Сиднея и Новой
Зеландии. В ширину, если взять по рейсовому пунктиру
279
от Сиднея до Уэллингтона, Тасманово море протянулось
примерно на тысячу двести миль: ворота просторные для
субмарины. Связь односторонней информации передала
вместе с «жезлом» на Индийский океан сведения об ура-
гане Жозефина, распространявшемся по долготе в ра-
диусе сто шестидесятого меридиана.
На глубине трехсот метров был абсолютный покой.
Быстро мчалась теплая, комфортабельная лодка, с не-
устанно жужжавшими турбинами, светлыми помещения-
ми, электрическим камбузом, с собственной выпечки
ржаным и пшеничным хлебом, с библиотекой, кают-ком-
паниями, душевыми.
К Дмитрию Ильичу пришло долгожданное чувство
полного душевного равновесия. Его нервная система
успокоилась, что-то заглохло, что-то атрофировалось до
поры до времени. Возможно, сказывалось настроение
возвращения, более удобная и проверенная дорога по
«культурным» морям. Далеко за бурчливым хвостом
остались грозные льды, воробьиное мелководье, тоскли-
вые узкости межконтинентальных промоин. Именно эти
слова записывал Ушаков, заранее зная, как поднимутся
брови главного редактора или мальчика с филологиче-
ского факультета МГУ, которому дают на правку мате-
риалы, добытые корреспондентами. Пусть остаются про-
моины вместо пролива, воробьиное дно, а не тюленье
или моржовое, пусть им не убит ни один лось по лицен-
зии, зато посланы ракеты чуть ли не в Антарктиду...
Ничего не действовало на затвердевшие нервы — ни
учебное затопление отсеков, ни боевые тревоги, ни даже
учебная дезактивация.
Матросы и старшины стали известны не только по
канцелярскому списку старпома, а по их скупым расска-
зам, по действию на постах, доверенных их знаниям и
опыту, добытому в дальних походах. Внешние признаки
слаженности экипажа устойчивы: нет дисциплинарных
взысканий, пререканий; споры между собой не пересту-
пают границ порядочности; нет так называемых сачков.
Возможно, потому, что отсутствуют соблазны, а опаснос-
ти плавания заставляют плотнее держаться плечом к
плечу. Как сужен плацдарм для людей, со страстью вы-
искивающих конфликты, противоречия! Здесь и в мусо-
ре-то не покопаешься. Немудрено попасть в ту самую
гениальную шахту-трубу, которая отправляет к Посей-
дону спрессованные, как камни, отбросы.
Внутренний мир каждого из жителей подводного ко-
280
рабля наверняка более сложен, чем у некоторых их
сверстников, обитающих на твердой почве без забот о
химическом составе атмосферы. Здесь существовали в
искусственном микроклимате, в напряженной, грозной
работе и, казалось бы, в полнейшем отрыве от общества.
Нет, любой паренек, забравшийся после вахты на пено-
пластовый матрац, редко обойдется без напутственной
беседы с товарищем. И пока он отойдет ко сну, его мозг
совершит бесчисленное количество путешествий по лаби-
ринтам памяти. Оставленный мир расцветает изумитель-
ными красками, мало черных косых теней, много солнца
в самом зените, как прекрасно все отсюда, насколько
шире раздвигаются горизонты в узких металлических
клетках.
Они далеко, но Родина близко. Подлодка несет со-
ветский военно-морской флаг. И хотя он не полощется
по ветру, гафеля нет, не проводится церемония подъема
и спуска флага, и корабельная служба лишена роскош-
ных традиционных ритуалов, все равно, как на любом
корабле советского флота, здесь свято соблюдается честь
флага.
«Касатка» сумела за время плавания побывать на
полюсе, пройти зимний Беринг, успешно отстреляться в
Тихом океане. Это и есть честь флага.
Дмитрий Ильич пытался со всех сторон проникать в
быт и явления, которые его окружали. Одно было плохо:
став участником событий, он быстро привык к их кажу-
щейся обыденности, утрачивалось свежее впечатление
новизны. Раньше гадал — а как он будет дышать? Те-
перь даже не задумывался: за все отвечали автоматы.
Недавно ему казалось неправдоподобным неделями идти
под водой. Теперь это было таким же простым, как и
искусственный воздух. Его забавлял процесс приготовле-
ния пищи, ликвидация чада. Теперь все предельно про-
яснилось. Обо всем позаботились на земле, за чертеж-
ными столами, на жарких научных дискуссиях, в цехах.
Оттуда пришли аппараты, системы, инструкции, будто бы
изготовленные для первоклассников, так как добивались
мудрой простоты, ибо на таком корабле в «полундру»
не остается ни одной минуты для решения кроссвордов.
«Король параметров» также сошел со своего трона.
Хотя его деятельность иногда казалась загадочной. По-
чему он всегда торопился, надолго исчезал и
возвращался будто после марафонского бега и намертво
засыпал? Просыпался, вскакивал, молниеносно намыли-
281
вал лицо, шею, плескался и словно проваливался в люк.
После его исчезновения приходилось невольно вслу-
шиваться в ритмичный шум движения — не случилось ли
там чего? Ведь ему, этому многожильному человеку, по-
виновались непостижимые уму процессы самосжигаю-
щихся урановых стержней.
— Не волнуйтесь, Дмитрий Ильич,— мимоходом уте-
шал его Куприянов.— Видите, катим вперед и вперед,
как на рысистых лошадках.
Замполит орудовал ямщицкими ассоциациями ради
простоты усвоения сложных понятий. Ясно, такая лодка
не сразу вышла из-под рейсфедера конструктора. Уша-
ков убедился, как свободно чувствует себя их корабль
на рабочих глубинах. А оживленный район заставлял
идти именно на больших глубинах. Признаков поиска,
как в районе Самоа, не обнаруживали. Однако на кораб-
ле до выхода в Индийский океан держалась «строгая
вахта».
Акустики докладывали иногда три, четыре цели. При-
ходилось маневрировать на глубине, пока затухали в
отдалении посылки гидролокаторов. Штурман строго вы-
держивал генеральный курс, но фактический курс часто
напоминал крендели, бублики и более сложные зави-
тушки.
Стучко-Стучковский чаще прежнего прикладывался к
кофейнику и, чтобы не тратить попусту время, просил
Анциферова подать прямо в рубку две-три чашки.
— Химера,— почему-то возглашал он, облизывая мя-
систые губы,— мы могли бы спокойно идти примерно
вот по этому, сто двадцатому градусу, зато крюк на пять
тысяч миль. Здесь потеем, но нет крюка.
Ибрагимов подсказывал и некоторые другие преиму-
щества намеченного генерального курса: освоение нового
района, уточнение донного рельефа, характера водной
среды. Все это мало интересовало Ушакова.
— Главное не в этом,— дополнял штурман.— Такая
пропашка не вредна,— ткнул в карту с ее завитками,—
команда срабатывается на опасных вариантах.
— Шум винтов слева, цель номер один,— слышится
доклад акустика,—пеленг... дистанция...
Командир приказывает следить за новой целью и по-
ка держится прежнего курса. Корабль постепенно уда-
ляется. На акустическом горизонте возникают новые
дальние цели.
282
— Как мы пойдем дальше? — выждав с полчаса,
спрашивает Ушаков.
— Вам зачем, Дмитрий Ильич? — удивляется Ибра-
гимов.— Извозчик знает, куда везти...
— Ладно, Ибрагимов,— останавливает его Стучко-
Стучковский,— вы трудно понимаете прелесть морепла-
вания. Свежие названия звучат, как новая
музыка.— Штурман вытаскивает из ящика малогабарит-
ный атлас, существующий у него для «ретроспекции»,
разворачивает заложенный лист. Пока он похмыкивает
над картой, Ушаков берет закладку — пригласительный
билет на вечер в Дом офицеров, разглядывает билет, как
некое чудо: до чего же запахло свежим воздухом, сне-
гом. Как все здорово, елки-палки!.. Нахлынувшие скоро-
спелые мечты заглушают негромкий, сиплый голос
штурмана, его акцент с четко выписанными гласными, а
тупой конец красного карандаша ведет вас совсем в дру-
гие миры.— От Тасмании круто дадим сюда,— говорит
он,— видите границу айсбергов? Они нам не новость, и
мы постараемся их миновать вот по этим котловинам.
Потом возьмем прямую, стало быть, по тридцать второй
параллели и прошмыгнем в родную Атлантику.
— Родную ли? — Дмитрий Ильич с глухой тоской
вчитывался в голубые растушевки океана, в более свет-
лые, с меньшими глубинами, и густо-синие; там лежа-
ли котловины, куда не проникает ни луч солнца, ни че-
ловек, ни обычные обитатели морей.
Стучко-Стучковский перевернул несколько листов,
приятно отдававших свои «земные» типографские
запахи. Лицо штурмана выражало удовольствие, как
при чтении интересной книги. Он листал не просто так,
послюнив палец, а медленно, с чувством пространства;
перед его мысленным взором проходили не сухие назва-
ния, а нечто большее, осязаемое его штурманской инту-
ицией. И среди однообразных просторов ему некогда
скучать. Куда проникнет ясновидящее радиоэлектронное
око — это те самые точки счислимых мест, которые не
позволят заблудиться и выведут точно к тому самому
причалу, откуда, заклубив воду винтами, они ушли в
дальний рейс.
— В Атлантике я чувствую себя как дома,— сказал
он, задумавшись,— не хуже штурмана траулера. Нема-
ло походил по нашему соседушке. Только так и не
обнаружил Атлантиды...
— Мечта не осуществилась?
283
— Э, нет, Дмитрий Ильич, не изловите. Не ищите
переносного смысла. Действительно, шут гороховый,
мечтал засечь Атлантиду.— Обратив внимание на уны-
лый вид своего «штатного завсегдатая», погрозил паль-
цем:— Не хандрите. Это удовольствие разрешается на
самом последнем отрезке. Когда ляжем на Скандина-
вию. После Ирландии,— указал на карте.— А пока дер-
жать хвост морковкой!
В штурманской можно было из первых рук получить
самую надежную информацию. Путешествие в глубине
без права заглянуть в штурманскую много потеряло бы
из своих красок.
Ничто не предвещало осложнений в благополучно
протекавшем походе. Командование подтвердило преж-
ний маршрут. Организм сорокалетнего человека пока не
бастовал. Старые раны не давали о себе знать. Доктор
не оставлял Ушакова без своего внимания, так же как и
остальные из экипажа. В каюту доктора были втиснуты
аптечный шкаф, весы, УВЧ, кварцевая лампа, приборы
для измерения объема легких, давления, запас консер-
вированной крови... Как и все остальные офицеры, Хо-
мяков читал лекции и следил за физическими упражне-
ниями. Он выдавал пилюли, перевязывал ссадины, ле-
чил от недомоганий, ибо недугов не было, и даже дергал
зубы. Под его особым, пристрастным наблюдением на-
ходился реакторный отсек, а одним из деликатно об-
служиваемых пациентов — Юрий Лезгинцев.
— Вернемся, спишут меня, как головастика, на ка-
кую-нибудь лужу,— жаловался Лезгинцев,— или буду
мух давить на кафедре. Уж очень пристально вгляды-
вается в меня наш эскулап.— Он по-прежнему
внимательно рассматривал фотографию Зои и кукол-
ку.— Если даже нашу посудину раздавит, куколка вы-
нырнет,— вслух размышлял он.— Есть и человечки, по-
хожие на куколок. Из любой глубины вынырнут...—
Дальше он свою мысль не стал развивать.
Трудновато, частями приходилось выуживать из
этого, в общем-то, замкнутого человека кое-какие под-
робности его биографии.
Это было... когда? На завершающем участке Индий-
ского океана, при подходе к южной оконечности Афри-
ки. Разговор шел о роли случайностей не только в пла-
вании того же Магеллана, но и в судьбе каждого, вели-
кого и малого. Уже сам факт появления на свет
человека во многом случаен, а дальше — тем более.
284
Куда поведет случай, в сапожники или в пекари, в
науку или в торговлю, поди узнай. Горький чистил
стерлядок на кухне, пек бублики, торговал иконами,
бродяжничал, а вытянул в великаны. А как складыва-
ется семья? Выпил пару пива, осмелел, пригласил по-
танцевать девушку, что стояла у стенки в клубе, глянь-
поглянь — женушка, спутник, навеки вместе. И опять
случай. Не та была в клубе у стенки, поспешил при-
гласить, поторопился в загс... Рассуждая таким обра-
зом, Лезгинцев снова обратился к Зое.
— Простите, вы морщитесь, когда разговор заходит
о вашей дочке.— Он пригляделся к фотографии.— И все
же, нисколько не задевая ваших отцовских чувств, ска-
жу: я всегда мечтал иметь подругой жизни вот такую...
Русский носик, вот такие губы, глаза. Милая. А мне
попалась... противоположность. Что скажешь? Случай-
ность?—Он усмехнулся, занялся какими-то бумагами и
продолжил минут десять спустя, оторвав своего собесед-
ника от изучения очередного маршрутного материала:—
Меня всегда раздражали, больше того, бесили шумные,
крикливые женщины. Возле таких баб надо быть и са-
мому сатаной. Меня такие дамочки не вдохновляют, а
утомляют.
Последнее время Лезгинцев был чем-то встревожен.
Ушаков пытался со стороны выяснить причины. Никаких
оснований к тревоге не было, хотя Волошин заставил
Дмитрия Ильича поделиться своими впечатлениями. На
разборе очередной недели похода Волошин собирал
«функционеров» боевой части. На совещании не было
горячих споров.
Вернувшись с разбора, Лезгинцев долго не приходил
в себя, от объяснений уклонился и только через сутки
разговорился.
— Меня командир гонял,—заявил он с улыбкой, по-
кривившей его тонкие, нервные губы,—требует, чтобы я
не лез во все дырки.
Дмитрий Ильич решил подзадорить его:
— Правильно, Юрий Петрович.
— Вы тоже считаете меня чокнутым? — спросил он
сердито. И когда Ушаков промолчал, продолжил уже
мягко: — Не могу иначе. Я инженер с черными руками.
Вон одного нашего товарища, Милованова, ночью посе-
тили феи, а на меня феи давно плюнули! — Он постучал
пальцем по голове: — Моя кубышка и во сне занята тем
285
же. Мне ни разу трава не снилась, лес, а все—железо,
железо...
— Нельзя так, Юрий Петрович,— пожурил его Уша-
ков,— надо чем-то отвлечься.
— А я не отвлекаюсь? Музыка для чего?
— Когда музыка —о чем думаете?
Лезгинцев безнадежно отмахнулся:
— О чем, о чем... Все о том же. Характер такой, как
сказал скорпион, ужаливший лягушку.
— Почему скорпион?
— К слову пришлось. Вспомнил трухлявый анек-
дотец.
Лезгинцев нет-нет да и втиснет в свою речь жаргон-
ное словечко. Иногда вместо «есть» говорил «рубать»,
шум называл «шухером». Рассказывая, как он, будучи
юнцом, уходил от погони, сказал «нарезал винта». Ока-
зывается, в войну он беспризорничал, попал в шайку
мелких железнодорожных воришек, «работали по гру-
зинам— на Кавказе». Из шайки, «пока не затянули на
крупное», сбежал на буфере воинского эшелона, отправ-
лявшего к фронту мобилизованных рождения двадцать
шестого года; попал в Минеральные Воды, работал в гос-
питале в Пятигорске, на кухне, потом, когда освободили
Тихорецкую, поехал туда, поступил на паровозоремонтный
завод. На заводе вступил в комсомол, закончил вечер-
нюю школу. Подошел призыв — попал на флот, вначале
на Черноморский, потом в училище, и «пошло дело».
— До клотика не добрался, а от киля оторвался,—
заключил он,— кроме флота, нет у меня ни радости, ни
печали. И помереть хочу морячиной, пусть где угодно, на
дне прилипну или отнесут в яму, только чтобы на крыш-
ке последнего моего кубрика — фуражка и кортик...
По правому борту была Австралия. Пассажирская
линия от Мельбурна до Кейптауна насчитывает 10 800 ки-
лометров. Немного больше должна пройти «Касатка»,
пересекая Индийский океан.
Шелестит вентилятор. Горизонталыцики держат глу-
бину. Ни качнет, ни тряхнет, только ритмичный отголо-
сок генераторов выдает движение. На верхней койке
можно включить индивидуальный свет. Дмитрий Ильич
лег на спину, взял одну из книжек, отобранных для него
в Юганге. В романе — Австралия, та самая таинственная
и недосягаемая, проходящая по правому борту советской
атомной лодки.
286
Товера чинима пудинья,
Товера джиннер мульбина,
Пудиньюбер мульбина...
Песенка о кенгуру, о том, как перед рассветом они
спускаются на своих маленьких мягких лапках с гор, пля-
шут, скачут, пасутся на росистой траве.
Чужой, незнакомый язык. В каждой строке улавли-
вается ритм. Можно вообразить, как ведет себя стадо
кенгуру. В том же ритме, так кажется Дмитрию Ильичу,
работают деловитые могучие двигатели, скрытые в кор-
мовых отсеках. У кенгуру мягкие лапки, быстрые ноги,
и они летят, словно под порывами ветра, в любую сто-
рону, куда бросает их инстинкт самозащиты. Здесь же
всего-навсего сухой пар неделями, месяцами бешено кру-
тит каленые лопатки турбин, отбрасывает прочь любые
инстинкты, здесь повелевает разум, холодный как лед.
Кенгуру пьет чистую воду на заре, среди розовых трост-
ников, а океанский металлический зверь всасывает креп-
ко соленую воду, гонит ее по капиллярам, пока не исчез-
нут все примеси, и затем утоляет жажду, охлаждает
системы, дает кислород, омывает легкие и поры...
Десятилетнюю Кунарду посвящают в женщину, и она
трепещет от волнения и таинственного возбуждения. Ру-
ка мужчины Вариеды, выполняя ритуал, прикасается к
ее груди, к холмикам, будто вылепляя их, придавая им
форму гибкими пальцами и красной охрой, смешанной с
жиром эму. Вариеда поет и рисует круги вокруг ее сос-
ков, чтобы заставить груди быстрее расти, стать крепки-
ми, упругими, стать надежными сосудами для молока,
когда Кунарде придется выкармливать своих будущих
детей.
Товера чинима пудинья...
Зоя нехотя улыбается с переборки каюты, а внизу —
амулет. Когда-то Зое было всего десять лет. Школьная
форма, бантики, а потом модная стрижка. Девочка быст-
ро освоила мир, открыла множество тайн, кое-что заин-
тересовало ее и увлекло. Однажды, в четыре года, она
рассердилась и потребовала куколку обратно. Потом
принесла, тихо приоткрыв дверь и задержавшись у поро-
га. Было безмолвное прощение. Куколка продолжала
походы.
Лезгинцев спал на правом боку, подложив руку под
щеку. При тусклом свете его лицо казалось землистым,
287
щеки провалились, на лбу пот. Он бредил во сне тихо,
бормоча непонятные фразы, сминая окончания слов.
Лежать с открытыми от бессонницы глазами было
невмоготу. Тесный ящик каюты угнетающе действовал
на возбужденный мозг. Из приглушенного динамика раз-
давались ходовые команды, стучал хронометр, обострен-
ный слух воспринимал неумолимый голос турбин, им не
было ни отдыха, ни покоя. Дмитрий Ильич включил ноч-
ничок. Синеватый призрачный свет наполнил каюту чем-
то колеблющимся, студенистым, медузным. Снова стало
казаться, будто не хватало воздуха и надо дышать ши-
роко открытым ртом, а легкие, казалось, были пустыми.
Да, так казалось, а наряду с этими навязчивыми ощу-
щениями приходили дурные мысли, выстраивались ви-
дения, мозг как бы раздвигал стальные стены и
лихорадочно бродил за их пределами. Надо было заснуть,
обязательно, и хотелось бы без помощи сильных снотвор-
ных, а рука тянулась в тайничок под матрацем; зелено-
ватая пилюлька, величиной с пшеничное зерно, и вскоре
уже легче, все проще, все дурное как бы затягивалось
пленкой, ленивое движение руки к ночнику — и ничего,
ничего...
Новый год скромно отметили, будучи еще в Тасма-
новом море. Миновали мыс Доброй Надежды и вступили
в Атлантический океан, пройдя благополучно большую
часть пути. На корабле отрабатывались добытые пла-
ванием материалы, и постепенно вспухали папки отчетов
разных служб. Исследовательская работа была специ-
фична и без всяких сомнений могла быстро заинтересо-
вать специалистов, поэтому Дмитрий Ильич старался в
нее не вникать. Судя по скупым намекам штурмана,
вслед за длительным прохождением пакового покрова,
в центре отчета стояли сведения по форсированию Бе-
рингова пролива, а в части боевого применения ракет-
ного оружия — стрельба ракетами.
Сложное маневрирование по отрыву от преследова-
ния противолодочных кораблей в районе островов, надо
полагать, обогатило докторскую диссертацию Волошина.
Как и положено в подобных случаях, деликатность рас-
ценивалась положительно. Запретная область не имела
строго очерченных границ, но, по вполне понятным соо-
бражениям, лучше к ним не приближаться.
У Лезгинцева повысилось настроение. Теперь и за
столом и в каюте он разрешал себе пошутить.и развесе-
литься. Чаще обращался к своей музыкальной коллек-
288
ции. Затащил старпома с аккордеоном и записал не-
сколько его песенок.
— Не делай из меня посмешище, Юрий,— упрямился
Гневушев,— затискиваешь меня в один ряд с мировыми
знаменитостями. Может быть, только для перекладки,
от моли...
По-прежнему часы досуга измерялись минутами.
Команда лодки обязана была держать круглосуточную
походную вахту, следить за машинами и механизмами,
связываться с внешним миром, вести научные наблюде-
ния по строго заведенному комплексу.
«Касатка» проходила над Китовым хребтом юго-во-
сточнее острова Святой Елены. Дмитрий Ильич направ-
лялся в кают-компанию, задержался у маршрутной
обзорной карты и увидел красный флажок на медной
булавке примерно в 600 милях выше Южного тропика.
Матросы, стоявшие у карты, поздоровались с Уша-
ковым, пошутили насчет крещения у экватора, рекомен-
дуя использовать в роли Нептуна старшину Загоруйко.
— Согласен,— сказал Загоруйко.— Только где дно?
Пять тысяч метров! Найду Нептуна, а он сплющился, как
галушка под каблуком.
С Загоруйко Дмитрий Ильич познакомился еще в
Юганге при погрузке водолазного снаряжения. Этот стар-
шина с массивным подбородком и чугунными бицепсами
оказался не украинцем, а придунайским молдаванином.
Служил три года на Черноморском, а потом его перевели
вместе с группой первоклассных специалистов на Север
для укомплектования команд атомных ракетоносцев. За-
горуйко дружил с Глуховцевым, был членом комсомоль-
ского бюро и редколлегии «Гайки левого вращения».
— Нам бы какую-нибудь хохмочку, товарищ Уша-
ков,— попросил Загоруйко,— для «Гайки».
•— Вы еще можете шутить, Загоруйко?
— Журба позади, возвращаемся, товарищ капитан
третьего ранга.
— Чур, чур! — Ушаков погрозил ему пальцем.—
Сплюньте три раза через плечо. Я моряк старой выпеч-
ки, с пережитками суеверий.
Матросы что-то сказали ему вслед, посмеялись. Уша-
ков переступил 'порог кают-компании, где собрались
свободные от дежурств офицеры.
— Заходите, Дмитрий Ильич! — Ибрагимов уступил
свое место.
— Чем заняты, друзья офицеры? — Ушаков присел
289
на предложенное ему место рядом с Миловановым, уп-
равленцем, старшим лейтенантом. Милованов был по
образованию инженером, радиоэлектроникой, его пере-
квалифицировали на двухгодичных курсах, а потом на-
значили на атомную.
— Продолжаем турнир высоких интеллектов,— отве-
тил Милованов, охотно взял предложенные ему Ушаковым
леденцы, оделил ими Бойцова и сидевшего в отдалении
с раскрытой книгой Филатова.
Филатов кивнул, продолжал чтение, на его породис-
том худощавом лице бродила улыбка, по всей вероят-
ности относившаяся не к содержанию читаемой им кни-
ги, а к «турниру». Ему казалось, солидные люди попусту
проводят время.
«Турнир высоких интеллектов», как назвал его Мило-
ванов, представлял собою не что иное, как своеобразную
игру, рожденную скукой. Участвовали по желанию. За-
дача— занимательней рассказать о проходящих по мар-
шруту странах, городах, морях, континентах.
На переборке висела таблица, подобная розыгрышу
футбола или хоккея. Судьями были все присутствовав-
шие, выступал по теме один. Разрешалось дискутиро-
вать, дополнять. Темы намечались заранее: «Арктические
герои». «Кто такие Дежнев и Беринг?», «Все о течении
Куро-Сио», «Гавайи — не пальмы, а базы», «Австралия
без всяких прикрас», «Почему голландцев тянуло за
Васко да Гамой», «Амазонка»...
Пройдя острова Принс-Эдуард и Тристан-да-Кунья,
посчитали очки и признали соперниками по второму, тро-
пическому туру Мовсесяна и Куприянова. Мовсесян
обладал цепким и емким умом энциклопедиста, зампо-
лит брал острым сюжетом, считая скуку в любом виде
надгробным памятником идей.
— О чем сегодня? — спросил Ушаков.
— Остров Святой Елены,— сказал Филатов.— Идет
голосование, кому отдать предпочтение — Мовсесяну или
Куприянову. Общественное мнение склоняется на сторо-
ну замполита. Слышите, как забушевал наш Бабек?
Ибрагимов действительно находился в экстазе:
— Товарищ Мовсесян намерен снабжать нас боро-
датыми анекдотами о великом узнике, а капитан второго
ранга Куприянов обещает историю последней любви
Наполеона!
— Замполиту, замполиту, замполиту! — офицеры по-
стучали ладонями по столу.
290
Окрыленный солидной поддержкой, Куприянов на-
брался важности и после водворения тишины начал свой
рассказ.
— Если верить первоисточникам,— кивок в сторону
Кисловского,— последней любовью Наполеона была
Генриетта...
Ничто в тот обычный день не омрачало настроения
команды. В кают-компании собралась молодежь. Зампо-
лит был в ударе, и его румянец мог соперничать даже
со щеками Акулова. Горела плафонная лампа. Кто сидел
у стола, кто на диванчике. Установилась, как и всегда в
присутствии тактичного жизнерадостного замполита,
непринужденная обстановка. Из присутствовавших офи-
церов только Лезгинцев был не в духе, сидел съежив-
шись и глядел в одну точку.
Куприянов рассказывал одну из малоизвестных сенти-
ментальных легенд о последней любви Наполеона. Гулял
по острову Наполеон и случайно забрел на плантацию
роз, где увидел юную Генриетту, внучку старого шкипе-
ра. Генриетта — ей было пятнадцать — приглянулась
опальному императору, и он стал ежедневно заворачи-
вать на плантацию, щедро оплачивая очередной букет
роз. Наполеон, по намекам близких к нему современни-
ков, умел побеждать не только на полях сражений.
Пораженный неизлечимой болезнью (по сведениям
его тюремщиков), утративший вкус к жизни, разочаро-
ванный в своих, казалось бы, до гроба преданных друзь-
ях и соратниках, Наполеон был пробужден к жизни не
силою пилюль или настоев целебных трав, а силою люб-
ви. Генриетта привыкла к Наполеону и, как утверждает
легенда, полюбила его. Страсть, издревле именуемая
платонической, продолжалась недолго. Наполеону ста-
новилось все хуже, врачи уложили его в постель.
Долго не видя Наполеона, Генриетта решила сама
принести ему цветы. Приготовив букет и надев лучшее
свое платье, она пошла к дому (возможно, его называли
дворцом). Ее не пустили. Ворота были закрыты. Стоял
часовой. Она попросила передать букет. Теперь она еже-
дневно приносила ему букет свежих роз. Это было его
последнее утешение. Однажды утром часовой не принял
цветы. «Он умер».,— сообщил солдат. Генриетта положи-
ла розы у ворот, вернулась домой и перерезала себе
вены..
Лезгинцев слушал напряженней всех. Навалился
291
грудью на стол, оперся щекой на ладонь, прижмурил
глаза. Рядом с ним сидел Хомяков.
Если перевести стрелку времени на два года вперед,
возникнут почти рядом Генриетта и Зоя, сорок тысяч
миль под водой и девятнадцатый километр пригородной
железной дороги. Отдаленные и странные ассоциации...
Вестовой принес блюдо узбекского урюка, его быстро
«поклевали». Потом солонцевались воблой. Куприянов
выпил стакан холодного морса из морошки.
— Штука! — Он облизнул губы.— Заменяет массу
земных напитков.
Гневушев снял таблицу с переборки, приготовил
цветной карандаш.
— Согласны, товарищи? Одно очко добавляем зам-
политу?
— Голосую «за»! — Мовсесян первым поднял руку.
— Так.— Гневушев заштриховал красным квадратик
возле фамилии Куприянова.— Заметно, у вас еще при-
пасен один гол?
— Вы угадали.— Куприянов с видом победителя
оглядел присутствующих.
— О чем? — спросил приунывший Мовсесян.— Нель-
зя уходить от темы.
— Еще о Наполеоне...
— Хватит! — Лезгинцев встал.— Лучше спать!
— Советую остаться, Юрий Петрович,— сказал Ку-
приянов,— ничего не потеряете.
— Посидите еще,— попросил доктор Лезгинцева,— не
расстраивайте компанию. За вами поднимется вся ваша
боевая часть.
В это время в кают-компанию вошел командир. Он
сообщил данные по курсу, присел к столу.
— Клуб в полном разгаре? — Ои искоса взглянул на
таблицу.— Продолжайте! Как у вас дела, товарищ Мов-
сесян?
— Замполит решил провести еще один гол в мои
ворота, товарищ командир.
— Ну и как вы пережили?
— Армяне и не то вытерпели, товарищ командир,—
отшутился Мовсесян, краем уха прислушиваясь к распо-
ряжению Волошина, тихо отданному старшему помощ-
нику.
Гневушев тотчас вышел. Все обратили внимание на
поспешность его ухода. Лезгинцев проводил старпома
глазами, затем перевел взгляд на командира, исподлобья
292
наблюдавшего за ним. Их глаза встретились. Волошин
потянулся за воблой, с треском размял ее, на стол посы-
пались серые чешуйки.
— Продолжайте,— сказал он Куприянову.
Волошин не мог приучить к себе подчиненных. Раз-
дражала их скованность при его появлении. А размазней
ему никогда не стать, также не приучить себя к дешевым
приемам браточка-командира: не позволяли суровые
навыки его уральского характера.
Однако не это занимало его в первую очередь. Пони-
зились рабочие параметры правого борта; пока не было
оснований поднимать тревогу. На пульте за показаниями
приборов наблюдали опытные инженеры-механики, ко-
торые должны сами разобраться в причинах понижения
параметров.
Волошин слушал замполита рассеянно, каждую ми-
нуту ожидая появления старшего помощника, посланно-
го им на пульт. Волошин был активным врагом малей-
шего проявления пусть даже внешне не выраженной
паники. Если сейчас предупредить Лезгинцева? Схва-
тится. Будто пружинами подбросит. Кто-то правильно
утверждал, что ядерная энергетическая установка —
очень сложный механизм, требующий исключительно
внимательного управления. Она способна длительное
время вырабатывать огромное количество энергии, но
неправильное обращение с ней может полностью вывести
ее из строя. Ошибка в регулировке неизбежно приведет
к полному прекращению выработки энергии. Конечно,
автоматы «сбросят» стержни аварийной защиты на дно
реактора, но и «сбросят» лошадиные силы...
Замполиту можно было позавидовать. Круглое, юно-
шески свежее лицо, горячий румянец, свойственный
полнокровным блондинам, приятный тембр голоса, ум-
ная усмешечка в глазах, раньше и не замечал, черт возь-
ми, ресницы прямо-таки девчачьи. Вот вам и замести-
тель по человеческим душам! Куприянов решительно
«забивал гол» окончательно сникшему Мовсесяну.'Отку-
да только взял замполит подобные сведения? Оказыва-
ется, сердце Наполеона было вырезано верным ему при-
ближенным, доктором, названо его имя. Как и у фельд-
маршала Кутузова, сердце императора было доставлено
на родину. Сердце Кутузова захоронено в гробнице Ка-
занского собора, сердце Наполеона — в Париже, в Пан-
теоне. Но не в этом смысл рассказа. Сердце Наполеона
взялся доставить во Францию преданный императору
293
адъютант, молодой, восторженный офицер. Маршрут
лежал примерно по тому же курсу, по какому со скоро-
стью свыше двадцати пяти узлов скользила их субма-
рина. Адъютант отправился на парусной шхуне. Ему
приготовили отдельную каюту. Никто не должен был
знать, кто находился в тайной каюте, с какой миссией
он держал свой путь. Подробности путешествия могли
быть разными, легенда обрастала фантазией, но вот
главное, пожалуй, не придумаешь. Тем более это Воло-
шин где-то слыхал. В пути шхуну прихватил шторм. Па-
русник изрядно потрепало. Измученный качкой, офицер
заснул. Ночью его разбудил какой-то шорох. Проснув-
шись, он увидел крысу, прогрызавшую пергамент на
стеклянной банке. Сердце Наполеона и голодная трюм-
ная крыса... Офицер, так или не так, пойди проверь,
сошел с ума, но сердце доставил куда надо.
23
Что происходило дальше в тот день, хорошо запом-
нившийся Ушакову? Ему пришлось стать единственным
свидетелем со стороны, и в этом было его преимущество
и недостаток. Он толком не знал, что случилось в тот
короткий промежуток времени, когда явился командир,
отослал своего старшего помощника и когда перед воз-
вращением крайне возбужденного Гневушева зазвонил
телефон с вахты. Лицо Волошина мгновенно окаменело,
голос приобрел резкие, металлические оттенки. Без тру-
да можно было догадаться — вахтенный сообщил важ-
ную весть. В тот же момент в дверях кают-компании
объявился Гневушев. Нельзя сказать, чтобы он был рас-
терян или чем-то напуган, в любых положениях этот
маленький, неказистого вида человек умел держать себя
в руках. Но его возбуждение, порывистое дыхание (по-
видимому, он спешил, преодолевая расстояние) и торо-
пливость, с какой он очутился возле командира, говори-
ли больше любых слов. Волошин выслушал помощника,
повернул голову к Лезгинцеву и глазами приказал
ему... Тот быстро ушел.
Прошло не больше полминуты и — никого. Будто
выдуло сильным напором сжатого воздуха. Дмитрий
Ильич остался один.
В кают-компанию зашел улыбающийся Анциферов,
Колпачок с головы снял — поблескивают вспотевшие
волосы.
294
т' Не испугались ревуна?— Он продолжал улыбаться.
— Немножко было,— признался Ушаков.
— Пугайся не пугайся, бежать некуда: снаружи —
океан, внутри -— все переборки герметизированы.
Вестовой из-под ладони посмотрел на плафоны:
— Не возражаете вырубить верхние лампы? Будет
спокойней глазам.
Анциферов принялся лениво убирать со стола. После
ревуна все остальные шумы почти не ощущались: орга-
низм будто попал в барокамеру. Нет, стоит сосредото-
читься, и слух вылавливает звуки, по-прежнему доходит
ритмичный гул турбины и редуктора, лодка идет...
Вестовой закончил уборку, присел к столу, налил два
стакана морса, первым пригубил.
— Вчера был такой конфуз со мной,— сказал он.—
Нарезал я петрушки и вкропа, с гидропаники — и бац!
Тут как тут начхим. Поворожил он над моей зеленью,
поморщился: «Ничего, можно употреблять». Но сам
почти не ел.— Анциферов говорил ровным голосом, с
мягким украинским акцентом. Укроп называл вкропом
и посмеивался над гидропоникой. Выпив еще стакан
морса, рассказал, как в Заполярье приезжал наш из-
вестный адмирал.
— К чему это? — спррсил Дмитрий Ильич.
— К чему? — Анциферов помялся, поднял серые не-
улыбчивые глаза.— Дюже все радовались. Глуховцев по-
лучал с меня членские взносы, сиял, как уполовник, да-
ли, мол, всем фитиль в оглоблю, чисто сработали круго-
светную автономку. А я ему в ответ: скажешь гоп, когда
перескочишь.
— Я, пожалуй, пойду, товарищ Анциферов.
— Куда же, товарищ капитан третьего ранга? — Ан-
циферов подчеркнуто именовал его по званию.— Все на
задрайке.
— Да, да, я и забыл,— бормотнул Ушаков и опу-
стился на стул.
— Если самовар не так кипит, сами «духи» полу-
дят.— Анциферов называл энергетиков духами, как в
прошлом прозвали кочегаров и машинистов...
Дмитрий Ильич вынужден признаться в чувстве глу-
хого, тоскливого страха. И это его внутреннее состояние
не имело никакого значения. Как и он сам не имел ника-
кого значения в процессе ликвидации объявленной ко-
мандиром тревоги. Поэтому его оставили здесь одного,
как человека, не включенного в общую цепь. Мысли рас-
295
слабились, ползли вяло, а ноги будто ртутью налиты.
Постепенно его внимание сосредоточилось на одном
человеке, на Лезгинцеве. Именно его в первую очередь
потребовал к себе идол, которого, как золотого Перуна,
не уволочешь по оврагу и не утопишь в Днепре. Лез-
гинцев сражается со своим идолом. Крепкий, тонкий, гиб-
кий, как булатный клинок, Лезгинцев. И это не заумная,
напыщенная метафора, а реальный образ, возникший и
укоренившийся в сознании. Клинок! Однажды пришлось
видеть, как делали клинки степные мастера кумыки. Рас-
каленные в горнах полоски стали выхватывали клещами
и выплетали, подобно женской косе, только не из трех,
а из семи алых изгибистых прядей. Выплетку бросали в
огонь, плющили ее в два молота на длинной шпажной
наковальне. Били до тех пор, пока не срастались молеку-
лы стали. Так приходилось понимать эту затею. У горнов
нетерпеливо топтались на диких скакунах всадники с го-
рящими цепкими глазами. Им бросали в потные, волоса-
тые руки откованные клинки, и они мчались в степь на
ураганном карьере с пронзительными стонами, закаляли
клинки на ветре. Всадники возвращались к казанам с
кипящим курдючным жиром и швыряли туда промытые
вихрем клинки. Лица всадников сияли на солнце, будто
ярко начищенные медные кумганы, кони брызгались пе-
ной, стучали зубами по трензельному железу, отхлесты-
вались от мух длинными хвостами... Потом клинки снова
попадали в горны, под молоты, во власть ветра... Клинки
выходили гибкими, упругими, хоть в кольцо завей, при
джигитском взмахе свистели, словно певчие птицы, и,
как издавна уверяли знатоки, похожие на мюридов само-
го пророка, рассекали врагов, как бритвой, не оставляя
рваных, ран...
Близко, возле самого уха, раздался стойкий, требо-
вательный звонок. Ушаков встрепенулся.
— Как самочувствие, Дмитрий Ильич? — спрашивал
Куприянов.
— Удовлетворительное.— Решил побрюзжать: — Бро-
сили меня. Что же, тонуть в одиночку?
Куприянов коротко, из вежливости, посмеялся:
— Командир просил передать свои извинения.
— За что?
— Вот за то самое, за ваш упрек...
— Как дела? — спросил Ушаков.— Где вы?
— Я в центральном посту... Как попасть сюда? Вооб-
ще правила жесткие...— Куприянов замялся: по-видимо-
296
му, обратился к командиру за разрешением, и только
тогда пригласил Ушакова в центральный.
Спустя десяток минут бесшумно объявившийся в ка-
ют-компании связной отвел Дмитрия Ильича в централь-
ный пост.
Гневушев держал вахту в той же спецовке, без по-
гон, в пилотке, надвинутой на лоб.
Корабль шел на подвсплытие. Рулевые докладывали
дифферент и глубину. В центральном, как и всегда, было
тихо. Успокаивающе действовали молчаливые фигуры
вахтенных, занятых своим делом, ровные голоса, отдаю-
щие и репетующие команды, и такое же безоблачное,
перемигивание разноцветных звездочек на приборных
панелях.
И Гневушев, такой простой, обычный, с характерной
сутулинкой, без всяких жестов, ни один мускул не дрог-
нет на его лице, красивом этой сосредоточенной внутрен-
ней силой, надежной и уверенной, свой вопрос: «Сколько
оборотов?» — мог задать в любое время. И рулевой, от-
вечая после мимолетного взгляда на приборы: «Работает
малым вперед», так же докладывал вахтенному и вчера
и неделю назад.
— Боцман, всплывать иа перископную глубину! —
командует Волошин.
Горизонталыцик медленно подводит лодку к задан-
ной глубине, делая свое привычное дело в солидном тем-
пе, внимательно, со строгим прихмуром белесых бровей.
Ушаков остановился у рубки гидроакустиков, откуда
открывался мигающий и темпераментный мирок штур-
манской рубки. Все эти символы где-то всерьез сущест-
вующей жизни, рожденной невероятно изощренным умом
человека. И теперь тот же мускулистый, иссиня-смуглый
Ибрагимов ждет и верит тому, что скажут ему хрупкие
винтики, стекляшки, шпильки. Крупные руки Стучко-
Стучковского, его спина, пригодная для переноски роя-
лей, тоже подчинены загадочному мерцанию выпрыги-
вающих из бездны цифр, всему тому, что разумно копо-
шится, интегрирует благодаря единственному центру,
скрытому за семьюдесятью замками,— стержню урана.
— Что там? — спросил Ушаков.
— Шестьдесят градусов правого борта шум винтов,—
докладывает Снежилин.
— Следить за целью! — слышится голос Волошина.
Стучко-Стучковский морщится, кривит толстые губы:
— Черт их забери! Корабль ПЛО? Здесь большая
297
тропа.— Через минуту добавляет: — Вероятней всего, ка-
кой-либо транспорт.
«Пло, пло, пло»,— крутилось в мозгу Дмитрия Иль-
ича. И это странное слово, всего-навсего означающее ко-
рабль противолодочной обороны, как бы булькало, хлю-
пало, а может быть, и впрямь звуки доносились из цис-
терн, там мог происходить процесс, связанный с под-
всплытием.
Волошин резко отчеканивает команду:
— Самый малый вперед!
Лодка продолжает всплывать. Вероятно, контакт с
надводным кораблем прекратился. Проходят длинные,
томительные минуты ожидания. Наконец вверх, смачно
посапывая, пополз толстый ствол перископа, и командир,
не дожидаясь, пока ручка приблизится на уровень его
роста, приседает, приникает к оптическому зрачку, ко-
торый обязан помочь человеку увидеть внешний, надолго
скрытый от его живого взора, мир.
Волошин увидел чистый горизонт. И только далеко-
далеко, по пеленгу семьдесят пять градусов, курился сла-
бый дымок какого-то судна, постепенно уходившего за
черту.
24
«Касатка» неутомимо продвигалась вперед под штор-
мовым накатом Атлантики, заканчивая одну из операций
советского подводного флота. В океане корабли боролись
с юго-западным циклоном, трещали мачты и такелаж,
палубы промывались холодными январскими волнами.
Лодка шла как по струне. Ее движение напоминало по-
лет мощного турбовинтового лайнера.
Пейзаж утренней степи открывался Лезгинцеву, ле-
жавшему на спине с закинутыми под голову руками. В
тельняшке, недавно побритый, с неизбежно взлохмачен-
ным чубчиком, он казался очень молодым, тем самым
парнишкой из паровозных мастерских, который из любви
к морю натянул дарованную кем-то полосатую матрос-
скую майку.
Дмитрий Ильич пристроился так, чтобы не мешать
своему спутнику любоваться давно покинутым миром, где
так много воздуха, солнца, запахов трав, где пресную во-
ду можно пить из ручья или степного колодца. Неужели
все это осталось далеко позади и никогда к нему не вер-
нуться? Будет Юганга, награды, рукопожатия, почет.
298
А жаворонки? Лезгинцев перед этим долгим молчанием
сказал несколько фраз. Его не тянет, как многих других,
возвращаться домой. Если бы отдали приказ «совершить
циркуляцию» и снова уйти в океаны и подо льды, не
дрогнуло бы сердце. Теперь он смотрел на переборку.
Пауза затянулась. Куколка чуть-чуть подрагивала. Лицо
Лезгинцева стало старше, обострились черты, крепче
сжались губы, исказился рот. Дмитрий Ильич наклонил-
ся к нему:
— Может быть, что-нибудь нужно?
Лезгинцев качнул головой, и напряжение исчезло.
— Маленькое животное — человек не является всего-
навсего куском живой материи или хрупким, беспомощ-
ным комочком пульсирующей протоплазмы... Помни-
те?— Лезгинцев приподнялся, переменил положение те-
ла.— Нет, я не имею в виду свою персону. Я думаю обо
всех нас. Когда-то я кисло слушал замполита. Он выво-
дил формулу... пожалуй, именно формулу...— Лезгинцев
размышлял.— На атомной лодке, говорил Куприянов,
служить, мол, легче физически, но здесь служат по мо-
ральному кодексу. С чем едят, как понимать? Если без
выкрутасов. Не звонкие ли слова, вроде бубенцов на
оглобле? А теперь понял, и опять-таки через него же,
через нашего Куприянова. Никто из моих ребят ие дрог-
нул... Понятно, были Гастелло, Матросов, пять храбрецов
на шоссе у Дуванкоя, но то — война, порыв, крови нахле-
бались, была не была.
Лезгинцев спустил ноги с койки, нащупал ими санда-
лии, подошел к крану, нагнулся.
— У вас болит голова, Юрий Петрович? — осторожно
спросил Ушаков.
— Бросьте эти хомяковские штучки! — Лезгинцев
вспылил.— А если болит? У Рузвельта болела голова.
У Пушкина наверняка или у... Клары Цеткин... Что же,
мы их ценим за это? — Его порыв быстро иссяк. Вместо
улыбки получилась гримаса.— Простите...— Он позвонил
к «себе», распорядился по службе. Потом спросил о Глу-
ховцеве. Спросил, как он себя чувствует. Ему ответил чей-
то рокочущий голос. «Я сейчас подойду».
В зыбком полусвете двигалась его фигура. Он натя-
нул пилотку на бочок залихватски, огляделся в зеркаль-
це, промокнул полотенцем мокрые виски и шею.
— Пойду к своим... Что я хотел сказать?.. Какие они,
наши ребята, флота его величества атома! Не нам су-
299
дить — плохие или хорошие.— Лезгинцев обернулся у
дверей, выпрямился, снова стал похож на тот самый кли-
нок из семи стальных полос, взятый молотами на шпаж-
ной наковальне.— Самое главное, они, запомните и всем
расскажите, надежны е...
«Касатка» скользила к Юганге. Круг замыкался.
1963—1967 гг
Краснознаменный Северный флот
ОГЛАВЛЕНИЕ
Н. Веленгурин.
Народный писатель 5
Часть первая.............7
Часть вторая............51
Часть третья............82
Часть четвертая .... 174
Аркадий Алексеевич Первенцев
ОСТРОВ НАДЕЖДЫ
Роман
Редактор Н. Г. Семенова
Художественный редактор С. В. Таранин
Технический редактор Р. В. Иванова
Корректоры 3. Е. Волкова, В. В. Рудь
ИБ № 1842
Сдано в набор 27.08.87. Подписано в печать 04.02.88. МА 09372.
Формат бумаги 84x108/32. Бумага типографская № 2. Гарнитура
шрифта литературная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 15,96.' Усл.
кр.-отт. 16,27. Учетно-изд. л. 17,0. Тираж 50 000. Заказ 4215.
Цена 1 р. 10 к. Краснодарское книжное издательство. 350063.
Краснодар, ул. Кирова, 3. Типография издательства «Советская
Кубань». 350680, Краснодар, ул. Шаумяна, 106.
Первенцев А. А.
П 26 Остров Надежды: Роман.— Краснодар: Кн.
изд-во, 1988.— 301 с., ил.— (Школа мужества).
В романе «Остров Надежды» рассказывается о жизни и учебе
подводников атомного флота, о людях передового края обороны Со-
ветской Отчизны. Главные герои романа — отважные моряки, от-
лично владеющие новейшей техникой, закаленные, зорко стоящие на
страже нашей Родины.
П
4702010200-9
М146(03) 88"6*3 обмВЛ-88
Р 2
ШКОЛА МУЖЕСТВА
А. Первенцев
г-ОСТРОВ НАДЕЖДЫ
Если выстроить книги Аркадия Первен-
цева в один ряд по запечатленному в них
времени, то откроется удивительная па-
норама жизни кубанского края, начиная
с бурных предоктябрьских лет до по-
следних дней.
Герои его книг — это воины-конники, пе-
хотинцы, артиллеристы, летчики, моряки,
хлеборобы, машиностроители, сталева-
ры, ученые, создатели реактивной техни-
ки. Такое разнообразие поколений, про-
фессий в книгах Аркадия Первенцева от-
нюдь не случайно — он жил своим вре-
менем и неотделим от него.
КРАСНОДАРСКОЕ
КНИЖНОЕ
— ИЗДАТЕЛЬСТВО —
Ip. IQ к .
ШКОЛА МУЖЕСТВА
А. Первенцев
ОСТРОВ
НАДЕЖДЫ