Вера Николаевна
ФИГНЕР

ВЕРА ФИГНЕР
В БОРЬБЕ
„ Запечатленный труд “
в обработке для детей
ОГИЗ —МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ
1931

Д—7.	М. Г. № «09.	Октябрь 1931.
Ленинградский Областлит № 72642.	Тираж 5.000—18 л.	Заказ -V ю 18.
20-я типография ОГИЗ'а имени Евгении Соколовой. Ленинград, пр. красных Командиров, 29.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В НАЧАЛЕ ЖИЗНИ
1. В ЛЕСУ
Я родилась 7 июля нового стиля 1852 года в Казанской
губернии, в дворянской семье.
Мой отец занимал должность лесничего и был землевла¬
дельцем Тетюшского уезда.
Первые шесть лет жизни я провела не в городе, не в де¬
ревне, а в лесу, где стоял дом лесничего.
Помню — куда ни кинь взгляд — всюду деревья, и нигде
человеческого жилья.
На север—.ровная, убегающая невесть куда вдаль, тем¬
неющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт... На за¬
паде никогда не видать вечерней зари заходящего солнца...
На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то
восходящие по слабо-волнистой местности...
Только на юг выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повы¬
шающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами...
И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого
признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни лая собаки
или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни.
5

... Был колокол. Колокол был у нас, на дворе дома лесни¬
чего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на вы¬
соком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном,
словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому
того, кто отваживался войти в лес и... заблудился в лесу дре¬
мучем.
И в открытом месте, на всем поле зрения, все было мер¬
твенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда
его... земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но
никогда не желтела рожь, не белела гречиха.
— На сорок верст кругом живой души нет,—говорила ста¬
рая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудо¬
влетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и
общении с ними.
Старая няня, быть может, и ошибалась насчет сорока
верст, и сорок верст относились только к городу Мамадышу,
в уезде которого отец заведывал большими лесными да¬
чами.
Во всяком случае, за все годы я не помню, чтобы кто-
нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали
к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о по¬
рубках.
Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня
«вялила» и «сушила» на подволоке, а потом угощала нас
этим лесным лакомством...
Странная была эта жизнь — жизнь молодой семьи лес¬
ничего— одинокая и жуткая от близости леса и дальности
людей в доме, заброшенном на окраину многоверстной казен¬
ной рощи.
«Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было
огорода, не было сада.
Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий
на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бре¬
вен—все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы
укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и
«диким» зверем.
6

— идни-одинешеиьки во всей округе! А в лесу — разбой¬
ники... В лесу — беглые... В лесу — медведи, — говорит
няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша,
шепчет крепостная девочка, девятилетняя Параша, боится
.мать, — верю я...
Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную
рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете
есть ружье, все спокойны. Но когда отца нет — что де¬
лать?
В доме — одни женщины и дети. Страх от мала до велика
охватывает всех.
Подавленный при дневном свете, этот страх из простой
опасливости превращается в острую жуть, когда наступает
темнота ранней ночи.
Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, зара¬
жающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь
в постель, часов в девять вечера, она берет оплывающую саль¬
ную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосве¬
щенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все
углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут
или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; загля¬
дывает под диван, под кровати — особенно под кровати, —
где всего легче может притаиться страшный «разбойник»
с большим «кухонным» ножом в руке...
Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не
своим голосом» от ужасной встречи. Катерину мать кладет
спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не
мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым
сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на
полу неподалеку от детской кроватки. Крепостной повар
Прокофий как сильный и самый храбрый спал для об¬
щего успокоения непробудный сном на ларе, в самом опасном
пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и
задвижку.
«В лесу — разбойники...» «В лесу — беглые...» «В лесу —
медведи...»
7

Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая
шкура с лапами у двуспальной кровати матери.
Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую
я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может притти
и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лап¬
ками. И кукла, которой я совсем ненарочно оторвала руку и
разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что
я ей сделала... А медвежья шкура? Очень просто: она тоже
может ожить — зашевелится... встанет на лапы ... и... и...
—- Скрипи... скрипи, липова нога, — говорит медведь
в сказке.
— Идет, нейдет—переваливаясь,—рассказывает мамочка.
Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил
медведь себе ногу деревянную... И пошел медведь к бабе
в деревню.
Скрипи, скрипи, липова нога!
По деревне все спят..
Одна баба не спит:
Мое мясо варит...
На моей шкуре сидит...
Мою шерстку прядет...
Приду... приду... съем!!
Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот
и быстро закрывает его, щелкнув зубами...
... Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя...
Смотришь пристально, долго... и кажется... что-то меняется,
и она... начинает... пошевеливаться...
А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас
в комнате медвежья шкура,.. Чуткие они — медведи-то. Чуют
своего... чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому...
Придут... придут съесть...
— Упаси, господи, в лес зайти!—стращала няня Макарьев¬
на и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбе¬
жали...— Упаси, господи! Лес страшный, дремучий, конца-
края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку
дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там и не
8

видать... Думаешь — домой повернул, к дому идешь, ан —
все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто
тут дорога-то... Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кру¬
жишь, кружишь взад и вперед, туда, сюда, в сторону, пока сил
лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще,
гуще... деревья большущие, в три охвата... Валежник, тру¬
щоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают —
не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут... В самую, что
ни на есть, глушь зайдешь... А там. в глуши-то, поляна, и
на поляне — разбойники... Шайка и атаман с ними... у костра
лежат... грабленое делят.
... Или идешь, идешь... оторопь берет. Стал... прислу¬
шался... вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит... Стал
на задние лапы да тебя и сгреб...
Только раз, помню;
Весь окутан листвой,
Изумрудной стеной
Великан-лес стоял...
Стоял без угроз, не пугающий... без «разбойников» и «бег¬
лых», без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его
дебрях...
И это был последний день, когда я видела лес «дре¬
мучий», день, когда «прощалась» с ним.
Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой
летним солнцем, веселой опушки леса; он у нас слева. Мы
идем лугом; трава высокая, и цветы цветут. Высоко стоит
солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я
вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и
пекут мое ничем не покрытое темя... Вот легкий спуск — и
мы в лесной ложбине; Точно в чайном блюдечке, перед нами
круглый, плоский естественный водоем, и вода в нем неглу¬
бокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет...
Стоим... Глядим... «Прощаемся»... Завтра мы едем: отца
переводят в другой уезд.
9

2. НЯНЯ
В 1858 году мы переехали в Тетюшский уезд, в имение
дедушки — Христофоровну \
Большой дедушкин дом стоял в саду, где были яблони,
груши, сливы, заросли вишни, а за садом шел парк с солнеч¬
ными полянами, белыми березками, с неглубокими прудами
,Старый дом“, в котором В. Н. Фигнер
провела детство.
и оврагами, на дне которых
оили роднички.
В густой чаще орешника,
черемухи и клена рос па¬
поротник, краснели волчьи
ягоды, а на опушке было
множество земляники.
В парке и в лесу можно
было найти все: ягоды, гри¬
бы, орехи, рябину; для нас,
детей, было полное раз¬
долье.
Было столько интерес¬
ного, а наша собственная
детский компания из четы¬
рех более старших не давала
чувствовать одиночества, и
как в «лесу», так и в Хри¬
стофоровне мы не имели
сношений ни с соседними
помещиками, которых вбли¬
зи и не было, ни с крестьян¬
ским населением деревни дворов в двадцать.
Няня — Наталья Макарьевна, как я ее помню, была уже
стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда
ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется,
был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни
1 В Христофоровке мы прожили до 1863 года, когда переехали в сосед-
нее село Никифорово, где была земля отца.
10

спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой деся
ток. Она была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка
и, не покладая рук, работала на господ: варила варенье, мари¬
нады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные
запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках
прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах —
чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица.
Как сейчас вижу ее неболь¬
шую, с чулком в .руках, немного
сгорбленную фигуру с маленьки¬
ми светло-голубыми глазами и
крупным носом, на котором вос¬
седают пребольшие и пребезоб
разные, древние, как и она сама,
очки в медной оправе.
Надо сказать правду, няня нс
была красива, но сама-то она бы¬
ла другого мнения на этот счет,
по крайней мере, относительно
прошлого... Когда мы подросли
то иногда задавали ей довольно
нескромный вопрос: «Няня! По¬
чему ты не вышла замуж?..» Ня¬
ня КаК-TO ЗагаДОЧНО СМОТрела Няия В. Н. Фигнер
вдаль и, помолчав с минуту, отве¬
чала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно ожи¬
вляясь и как бы боясь, чтобы мы не приписали ее девиче¬
ства ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей
была: глаза голубые... волосы черные, как смоль, кудрями
вились по сю пору! — и она указывала на место, где под
кофточкой должна была находиться ее талия. — А грудь —
во какая!..» — и она оставляла руку на поларшина от своей
высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был
столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взры¬
вом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое
«озорники» и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было
11

в прошлом, мы, дети, не променяли бы ее ни на какую пи¬
саную красавицу.
Какое удовольствие бывало, усевшись к ней на колени,
шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову,
осыпать поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб,
морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!..
К тому же у няни был такой славный мелодичный голос!
Она никогда не пела, по крайней мере, я не помню этого. Она
только рассказывала —- сказки рассказывала. Да и сказок-то
она знала немного. Если сказать правду, то всего, ка¬
жется, одну-единственную: злая мачеха-царица превращает
нелюбимого пасынка в козленка... отец, не зная этого, велит
заколоть козленка для пиршества... но Аленушка, сестра ца¬
ревича, спасает брата, разрушая чары мачехи, в самую реши¬
тельную минуту, когда
Котлы кипят кипучие.
Ножи точат булатные.
Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удиви¬
тельно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее.
А еще няня любила поговорить о разбойниках, о кладах, ко¬
торых видимо-невидимо кругом, под землей, и о беглых.
Беглые были крестьяне, бежавшие от жестокостей поме¬
щиков, и солдаты, которых помещики сдавали в армию,
а служба тогда продолжалась двадцать пять лет. С солда¬
тами обращались жестоко. За провинности прогоняли сквозь
строй: виновный проходил между двух рядов сослуживцев,
которые наносили ему удары палками... пока тот не падал
замертво. От такой службы солдаты бежали в леса и укры¬
вались, называя себя при поимке «не помнящими родства».
Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее
всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповед¬
ные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда
кипел самоварчик, и были мята и малина, чтобы напоить,
если головка болит или глазки невеселые... Был, наконец,
заветный желтый сундук. Там, в этом сундуке, который рас¬
12

крывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись
налепленные картинки от конфет, которые мы великодушно
дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть
новизны для нас... В сундуке, как у прохожего офени-вен¬
герца, лежали накопленные десятками лет различные мате¬
рии, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков,
подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых
мы охотно выслушивали; хранились табакерки, коробочки и
прочая дребедень, которую мы любили рассматривать.
Но все это — пустяки, а дело-то в том, что няня в первые,
десять лет нашей жизни была единственным существом,
с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ло¬
мало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала
нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения.
В раннем детстве мать мало времени посвящала нам,
детям. Но мы ее любили...
Ее нельзя было назвать красивой, но у нее было хорошее,
привлекательное лицо. Среднего роста, с черными волосами
и карими глазами, она имела неправильные черты лица, на
котором никогда не появлялся румянец; темные волосы пре¬
красно оттеняли лицо, а доброе выражение глаз, приветливая
улыбка и мягкий голос сразу делали ее другом всех, кто
к ней приближался. Нечего и говорить, что. нам, детям, ее
лицо казалось прекраснее лиц всех матерей на свете.
Я и сестра постоянно спорили из-за места подле нее.
Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам
службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной
деревянной кровати времен дедушки. Заберешься, бывало,
под. теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей
шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло
и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный
киот, уставленный образами. С потолка свешивается лам¬
пада, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует
как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не
легла: она стоит и молится. Вот опустилась на колени и мо¬
лится горячо, шепча какие-то неуловимые слова...
13

И, глядя на милую фигуру, из уст которой слышится
таинственный шопот, засыпаешь, унося в грезу ее трогатель¬
ный образ...
Отец, высокий, худощавый, с темными, .почти черными
волосами, темной бородой, глазами бутылочного цвета и с пра¬
вильными чертами лица, которые передал почти всем нам,
был вспыльчив, суров и деспотичен... Он воспитывался и
учился в корпусе лесничих, полувоенном учебном заведе¬
нии, какими были во времена Николая I (1825—1856 гг.) все
учебные заведения России. Вероятно, оттуда он перенес
в семью приемы воспитания, основой которых были послу¬
шание и дисциплина, от которых мы, дети, много терпели.
Правила жизни у нас были строгие. Вставай и ложись
спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же
темное платье, причесывайся так-то. Не забывай здравство-
ваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари
их после обеда и ужина. Не разговаривай во время еды и
жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего
не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся
ни от чего, что тебе дают. Доедай всякое кушанье без
остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от
него, все равно — ешь, не привередничай, приучайся с дет¬
ства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо
чая и черным хлебом вместо белого, чтобы не изнежить же¬
лудка; без жалоб переноси холод...
Пока мы жили в лесу и первые годы в Христофоровне,
я не помню, чтоб отец кого-нибудь из нас наказывал; но
когда братья Петр и Николай подросли, началась целая си¬
стема наказаний. Если брали что-нибудь без спроса, в осо¬
бенности из отцовских вещей, если сломали, разбили или
даже не на то место положили, поднималась гроза на весь
дом и затем — угол, дерка за уши, порка «Матрешкой», ре¬
менной плеткой о трех концах, всегда висящей наготове в ка¬
бинете отца. Наказывал же отец жестоко. Весь дом ходил
как потерянный после экзекуций над братьями. Никакая
малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не
14

скрывать от отца. Правда, девочек он не бил, но от этого не
было легче. Мы боялись его пуще огня: одного его взгляда,
холодного, пронизывающего, было достаточно, чтобы приве¬
сти нас в трепет.
Мать не мало страдала за нас от этой системы воспитания,
но никогда не спорила с отцом и решительно никогда не осу¬
ждала его при нас. Благодаря этому, мы не были свидете¬
лями ни семейных ссор, ни сцен.
Среди убийственной атмосферы казармы и бездушия
единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением
была няня. Только в комнате няни, куда отец никогда не захо¬
дил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой:
людьми, детьми и. даже господами, и притом любимыми, ба¬
лованными детьми и господами. Это было убежище, где уни¬
женный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно
было излить все детские горести и обиды, найти ласку и со¬
чувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осу¬
шить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы
жили! Это был целый мир теплоты и нежности, веселости,
любви и преданности.
И как подумаешь, что эта привязанность и нежная от¬
зывчивость изливались в течение многих и многих лет и не
на одно, а на целых три детских поколения, невольно оста¬
новишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Де¬
вочкой лет шести взяли ее к дедушке, не столько чтоб смо¬
треть, сколько чтоб играть с ним: ему было года три или че¬
тыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье,
а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним
искусствам. Когда дедушка женился, няню отдали молодым.
Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их
выняиьчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку —
няню отдали им. Родился брат Саша, "рано умерший, роди¬
лась я и еще шесть человек — всех восьмерых няньчила няня
и могла бы няньчить и моих детей!..
Ну, не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену:
она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось
15

уважением и почетом. Недовольство, косой взгляд, про¬
стая забывчивость со стороны матери или кого-нибудь из
взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала пла¬
кать и плакала до тех пор. пока мы не забивали тревоги.
Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои по¬
житки и говорила, что уезжает «за Волгу». Нам было страшно;
мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней
и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось.
Когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте,
тогда няня стала ненужна. Но мы любили ее горячо, любили
и за прошлое, и за настоящее, но теперь мы сами могли
иногда и побаловать, и защитить ее.
Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб
за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пи¬
рожного. Мы возмущались, что она получает всего четверть
фунта чаю и три четверти фунта сахару в месяц, и так как не
могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу мате¬
ринскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы на¬
гружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными
орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет госпо¬
дам же, то-есть нам при случае, охотно принимала эти при¬
ношения.
Няня получала полтора рубля или, по ее счету, три рубля
ассигнациями в месяц. Полтора рубля! — это ни на что не
похоже! Но тут уж ничего не поделаешь... Мать неумолима,
а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю
к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка,
вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал
нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит...
Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню.
Когда я с сестрой отправилась учиться за границу,
а братья должны были поступить в высшие учебные заведе¬
ния, мать переехала с ними в Петербург. Няню оставили в де¬
ревне смотреть за молочным хозяйством, не находя возмож¬
ным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить каждое
тето в деревню.
16

Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и
скучно было ей; ведь любила она всех нас и целую дол¬
гую жи-знь провела неразлучно. А тут — одиночество... И по¬
гибла няня.
Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки,
а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий
мох, который живет, пока лепится на стене, хотя совсем она
голая и как-будто ничего нс дабт ему, а отколупнешь его —
посохнет мох и умрет.
В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку
или воспаление какое-то. Лечили ли ее, не знаю. Верно,
нет. Где там, в деревне, докторов звать? Ближе двадцати
верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее
была одна мысль — о нас. В бреду она вскакивала с постели,
радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Го¬
спода приехали!» рвалась в одной рубашке, с босыми ногами
к выходной двери. Ее - схватывали, укладывали; она сопро¬
тивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы
не встречаете их?! Разве не слышите: чу! колокольчик...
Приехали! Приехали!..» И снова рвалась и металась. Так
с этими словами: «Приехали! Господа приехали!> и умерла
она.
3. К РЕПОСТНОЕ ПРАВО
Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне поме¬
щичьего и крестьянского быта, а Христофоровна с ее два¬
дцатью дворами хотя и была населена крепостными дедуш¬
ки, но я ничего не слыхала о барщине, не была свидетель¬
ницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Ни¬
каких отношений между земле-душевладельцем и его крепо¬
стными в моем поле зрения не было. Единственные крепост¬
ные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении
их мать всегда была ласкова и снисходительна, у нее был
прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она
всегда пользовалась любовью окружающих.
2 - 4509
17

Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг
к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению
к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с су¬
пом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного
белого хлеба.
Палит, бывало, отец, гневается: ни дать ни взять — крепо¬
стник-барин.
А мать молчит, потупила глаза и ни слова. Ах, это мол¬
чание! Эти опущенные вниз милые глаза! Мы без слов пони¬
мали, что ее молчание есть порицание, и были согласны с ней.
Я помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все до¬
машние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки
Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настро¬
ении. Отца дома нс было, и его приезда ждали с беспокой¬
ством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Про¬
кофия будут драть на конюшне». За что — не говорили, или
я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Проко¬
фий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол
на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому.
Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела ко¬
рова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла до¬
рогу. Так ли это или не так и не сделал ли он неудачной
попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся,—
не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная исто¬
рия. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что
невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение,
царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт,
если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине
смягчить гнев отца?
Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что,
к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет
жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить
и пожелали вернуться в свои семьи, где вскоре вышли замуж.
Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена
на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами
лишь любовью.
18

Великий переворот в жизни народа со всеми его мораль¬
ными и экономическими последствиями не мог быть понят
таким ребенком каким меня застало 19 февраля 1861 года.
4. Я ДУМАЮ СДЕЛАТЬСЯ ЦАРИЦЕЙ
Я была живой, способной девочкой, вострушкой, ша¬
луньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по воз¬
расту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву,
меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дерить-
ся!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выра¬
жалась няня. Понятно, это происходило не на глазах отца, а
в няниной комнате.
Из детства я помню случай, навсегда оставивший тяжелый
след в моей душе.
В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных
времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали
в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный
железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились:
старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделье няни,
свертки шелковой и шерстяной ткани, серебро и т. д. Од¬
нажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем.
Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потро-
гивая кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и
бокалами.
Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сун¬
дука. Он был сделан из лАтуни и имел форму льва, настоя¬
щего льва, с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с вы¬
емками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо
было запирать и отпирать его! В конце-концов, когда мать
стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует.
— Кто сломал замок? — спросила мать.
— Не я... Не я... — в один голос уверяла каждая из нас.
— Но кто-нибудь да испортил его? — настаивала мать.
— У Лиденьки последней замок был в руках,—сказала я.
2*
19

fle рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшле¬
пала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; ни¬
сколько не жаль, а стыдно, по-настоящему стыдно; ведь,
может быть, я была виновата, быть может-, я испортила
льва, а вина пала па сестру, и все потому, что я сказала;
у псе последней замок был в руках...
Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно
забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лег. —
но я этот стыд, п е р в ы й стыд в жизни, не могла забыть, он
дал мне урок на всю жизнь.
Играть в куклы я не любила, а читать и писать научи¬
лась незаметно, играючи, не помню, когда, именно. Знаю
только, что в Христофоровне, стоя на стуле на коленях,
чтоб достать до стола, я выводила большими печатными бук¬
вами послание, вероятно, первое в своей жизни, к тете, остав¬
шейся в Мамадыше.
Едва ли мне минуло тогда семь лет
С восьми лет меня учили играть на фортепьяно, й. чтобы
играть со мной в четыре руки, мать приглашала из Казани
одну родственницу. Елизавету Васильевну.
Елизавета Васильевна была нашим детским врагом. Она
весила восемь пудов и была самая высокая женщина в Ка¬
зани. Голос у нее был подобен грому, и эгоистка она. была
такая, что мы возненавидели ее от всей души и вместе с ней
возненавидели и самый эгоизм.
Едва переступив порог дома, она требовала самую
лучшую и самую спокойную комнату, в гостиной — с а м о е
мягкое кресло, при поездках — с а м о е покойное место, за
обедом, как ястреб, схватывала с блюда с а. м ы й лучший
кусок.
Мы все, особенно брат Коля, по мере сил противодейство¬
вали ей, стараясь всячески помешать везде, где можно.
Утром и вечером только и слышен был ее оглушительный
крик: «Катенька! Катенька!!!», обращенный к матери с жало¬
бой на проказы мальчиков, которые выбегали вперед, зани-
иалй ее любимые места и т. п.
90

Со своей матерью она обращалась, как скверные хозяева
обращались с прислугой, а. со старой кухаркой, когда та забо¬
лела холерой, поступила немилосердно; заперла квартиру и
ушла на весь день... а вечером, найдя ее в судорогах, села на
извозчика, старуху посадила себе в ноги и отвезла в больницу»
где та и умерла.
У нас отец постоянно смеялся над ней, а мать, хотя,
видимо, порицала, но как хозяйка кротко сносила вы¬
ходки этой женщины, которая была отличной музыкантшей,
но считала, что давать уроки музыки унижает искусство, и
жила паразитом на небольшую пенсию своей матери — вдовы
профессора.
Этот тип стал пословицей в нашей семье и навсегда вну¬
шил мне, сестрам и братьям, как не надо поступать в повсе¬
дневной жизни.
По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Бла¬
годаря этому, в противоположность отцу и матери, которые
относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые,
поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали
на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись
моей болтовней. Это общение со старшими способствовало
раннему и более быстрому развитию моему и внушало
такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые,
говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором нахо¬
дилась я.
Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши. у моей
тетки, жившей там, целые дни проводил один ее знакомый.
Шутя и играя со мной, он часто называл меня своей женой,
а я звала, его муженьком. Потом, когда мы переехали в Те-
тюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло
письмо, которое тетя прочла вслух. Он писал, что же¬
нился.
Услышав это. я почувствовала себя тяжко оскорбленной.
Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была
измена, кровная обида мне, которая считала его связанным
се мною.
21

Я не расплакалась и не раскричалась: говорить об этом
старшим, выказывать пред всеми свое чувство — нельзя.
Почему нельзя — я не понимала, а просто чувствовала, что
надо молчать, и молчала.
Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумерен¬
ным вниманием развивали во мне претензии женщины, дру¬
гие бессознательно толкали в сторону погони за успехами
в жизни.
В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении,
жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Пе¬
тербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездном глуши.
Младшая из сестер, знавшая, что меня думают отдать в Смоль¬
ный институт в Петербурге, каждый раз при встрече усажи¬
вала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом инсти¬
туте и будущих судьбах моих. Смотри, учись как можно луч¬
ше, — внушала она. — И непременно будь первой уче¬
ницей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на ор¬
денской ленте. В институт приезжают великие князья и сам
царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр,
то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во
дворце, танцовать на придворных балах» и т. д.
До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего
и слушала эти рассказы, как дети слушают сказки из «Тысячи
и одной НОЧИ»;
После этих разговоров я стала мечтать еще дальше.
В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все
же это случалось.
Однажды из какой-то книжки она прочла нам рассказ
из быта старинных московских государей (о Михаиле
Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать
читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался
клич по всей земле русской, чтобы везли двопяне взрослых
дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе,
царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и
выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше
всех. Далее говорилось, как одной красавице, понравившейся
22

молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что
она упала в обморок и потому, как «порченая», потеряла
шансы сделаться царицей.
«Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Мо¬
скву и меня,—размышляла я, не делая различия между вре¬
менами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек,
быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!..
Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я —
в брильянтах и рубинах».
Не знаю, что вышло бы, попади я в великосветское учебное
заведение. Но этого /не случилось, а в казанском Родионов-
ском институте как раз к тому времени, когда меня туда
отдали, произошла в общем направлении его счастливая пере¬
мена к простоте. И как-то сразу, без всяких внушений со
стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого
института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте
короны.
5. В ИНСТИТУТЕ
Когда мне минуло восемь лет, к нам, трем старшим, при¬
гласили гувернантку. Это была девица лет двадцати четы¬
рех, румяная, стриженая, небрежно одетая, прихрамывавшая
на одну ногу и не расстававшаяся с черным пуделем, которо¬
го, к негодованию няни, она мыла и расчесывала гребешком.
Она учила музыке, танцам и французскому языку. Пе¬
дагогом она была удивительным: едва мы заучили слов де¬
сять, она приказала нам говорить по-французски, а кто гово¬
рил по-русски, на того надевала большой картонный язык
розового цвета на тесемке. Конечно, мы старались, елики
возможно, больше молчать и подкарауливали друг друга,
чтобы при малейшем звуке русского языка стаскивать с шеи
язык и пере рвать его соседу.
За незнание уроков она надевала на голову остроконечный
«дурацкий» колпак из толстой синей бумаги. Конечно, это
было обидно; мы возненавидели эту особу, но избавились от
23

нее только благодаря няне, которая пожаловалась отцу, что
«губернанка» дает детям шлепки.
Ее заменила молодая девушка, застенчивая и добрая.
Она отлично подготовила меня к поступлению в институт,
куда меня отдали в 1863 году. Это было закрытое учебное за¬
ведение, в котором шесть-семь лет мы оставались безвыходно
за исключением шести недель летних вакаций, когда нас
отпускали к родным. Мы жили на всем готовом, совершенно
оторванные от семьи, от людей и всякой житейской и дома¬
шней обстановки.
Большие классы, огромные залы, дортуары, длинные ко¬
ридоры— все было ново для меня. Но, попав в целый рой
девочек, я быстро освоилась с новой средой и новыми поряд¬
ками—твердо установленным распределением: уроков, вре¬
мени отдыха, вечерних занятий и т. д. Однообразие дня,
жизнь по звонку, дисциплина в классе и вне его не тяготили
меня: ко всему этому я была приучена уже дома.
При каждом классе были две классные дамы, дежурившие
через день с девяти утра до девяти вечера. Целый день мы
были под их надзором. Моими первыми классными дамами
были Марья Степановна Чернявская и Фурнье, совершенно
не похожие одна па другую.
Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом,
изуродованная большим горбом, она была очаровательна
в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу,
а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали
доверие. Она была молодая румяная шатенка, довольно пол¬
ная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая
и теплая: в ней было что-то материнское, — вероятно, это и
влекло к ней всех нас.
За ее мягкостью чувствовалась и твердость, без этого она
не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и
уважали ее. Она обладала знаниями, и в затруднительных
случаях у нее можно было найти нужную помощь. Классных
дам, у которых было мало знаний и слабый характер, мы пре-
зирэли.
24

Совершенно другой была Фурнье, или Фурка. как мы ее
звали между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая,
с желтым неподвижным лицом, она была противна со своими
прилизанными начесами черных волос и узловатыми паль¬
цами рук, всегда намазанных иодом. И голос у этой мумии был
сухой. Казалось, не только
тело, но и душа ее высохла
и превратилась в пергамент
В учебных замятиях помо¬
щи от нее не получали, но
ущерб, и очень большой, она
нам наносила, потому что
все часы, свободные от уро¬
ков, заполняла французской
диктовкой, в которой мы не
видели никакого смысла.
Мы не переносили Фурнье
и, когда перешли в следую¬
щий класс, стали думать
как бы от нее избавиться.
Сначала на классной до¬
ске написали: «Просим вас
оставить нас», но Фурка
прокламации не заметила. в н фвгпЬр с матерЬ10 в 1863 г>
Тогда одна из девочек, при поступлении в институт.
Иконникова, написала па
бумажке те же слова, подписала «Весь класс» и положила
эту записку на стол, у которого сидела Фурнье.
Бумажка долго оставалась незамеченной. Наконец Фурнье
увидела и прочла.
— Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места.—
Кто положил записку? —два раза повторила она вопрос.
Но мы молчали. Тогда с запиской в руке она пошла из
класса и отнесла ее начальнице института.
Начальница вошла красная, с трясущейся от волнения
головой.
26

— Кто писал и положил записку на стол? — повторила
она вопрос. Фурнье.
Но мы продолжали упорно молчать.
— Чем же вы недовольны? — спросила она наконец.
Мы, двенадцатилетние девочки, не знали, что сказать, не
умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызы¬
вала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье
мучит нас диктантом.
— Кто же написал записку? — продолжала настаивать
начальница.
Мы не сговорились, как вести себя, и теперь осрамились.
Произошло замешательство. В задних рядах послышался
шопот, обращенный‘к Иконниковой: «Скажи, скажи...». Она
заявила, что записку написала и положила она.
— Пойдем, — сказала начальница и увела ее с собой.
Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат!—
было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она.
Однако дело кончилось для нее благополучно, но стыд за
наше поведение в отношении ее остался. На этом протесте
я научилась правилу: не только один за всех, но и все
за одного.
Иконникову продержали в больнице три дня и затем, к об¬
легчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей
поставили ноль, а всем остальным вместо двенадцати — по
девятке. Фурнье все-таки от нас убрали и определили всегда
быть классной дамой в самом младшем классе.
Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но было горе,
что мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили
из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб
Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего проте¬
ста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. С начала
следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали
называться «зелеными» (раньше мы были «воришками»), на¬
шими классными дамами стали Бравина и Черноусова.
Бравина, высокая, близорукая, некрасивая блондинка,
была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были
26

сомнительны, мы ее не уважали и не слушались: вне уроков
в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок.
В противоположность ей, Черноусова, старше ее годами,
была изящная, умная, энергичная брюнетка с правильными
чертами лица и маленькими тонкими руками.
Она прекрасно владела языками, особенно немецким, и,
занимаясь с нами, была очень полезна нам.
С начала до конца она пользовалась нашим уважением.
Ей я обязана тем, что услышала слова, как-будто очень обык¬
новенные, но которые имели громадное значение для меня.
Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице,
она, делая ей выговор за леность, сказала: «Вы думаете —
выйдете из института, так и конец учению. Нет! Учение ни¬
когда не может кончиться. Всю жизнь, вплоть до могилы, надо
учиться». Эти слова произвели на меня большое впечатление
и стали для меня правилом жизни. Я не забыла их, они всегда
жили во мне, как стремление к приобретению знаний.
Черноусова благоволила ко мне. Когда я шалила, все схо¬
дило мне с рук.
— Фигнер — живая девочка, — оправдывала меня Черно¬
усова. — Она — настоящая ртуть, — говорила она. и этим дело
кончалось.
Но я была не только шалунья, но и задира, легко подме¬
чавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бы¬
вала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся де¬
вочка, с которой я дружила. Тем не менее, случалось, я дово¬
дила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтобы присты¬
дить меня, говорила ей в утешение:
— Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее
что на уме, то и на языке!
Дома я привыкла к равенству и справедливости, и отно¬
шение Черноусовой ко мне оскорбляло меня: ее неспра¬
ведливость к обиженной была исправительным средством, бо¬
лее сильным, чем если-б она стала бранить меня. Мне было
стыдно перед подругой. Я чувствовала себя как бы вдвойне
виноватой перед ней.
27

К институту я была хорошо подготовлена гувернантками
и сразу заняла место первой ученицы. Позднее Черноусова
поссорилась со мной к постоянно ставила плохие баллы за
поведение, так что я едва не лишилась первой награды при
окончании института. Меня отстояли учителя.
Начальница института, старая, серьезная и добрая дама,
ценила в воспитанницах только ум и способности. При ней
институтские нравы совершенно изменились: ложный свет¬
ский блеск, господствовавший при ее предшественнице, исчез.
Та отличала хорошеньких, держала салон, в котором ее люби¬
мицы из старших классов обучались на практике «хорошим
манерам» и светской болтовне. Теперь культ красоты и гра¬
ции прекратился; институтки перестали заниматься наруж¬
ностью и интересоваться нарядами. Это продолжило то вос¬
питание, которое начал отец, требовавший, чтоб дома нас не
баловали и не наряжали.
Знаний институт давал очень мало.
Об обществоведении мы. и слыхом не слыхали. Проходили
мы зоологию и ботанику, но не видали ни скелета ни хотя бы
чучела какого-нибудь животного, не имели ни малейшего по¬
нятия о строении организма, о клетке, о тканях. Ни разу
не заглянули в микроскоп, не слыхали ничего о строении ра¬
стения.
Курс физики и минералогии был до смешного мал. зато
четыре года нас морили на чистописании и шесть лет учили
рисованию. На уроках рисования никто ничего не делал, но
все получали «двенадцать». Закон божий—катехизис, кото¬
рый заучивали слово в слово, ветхий и новый завет, а потом
литургия и христианские обязанности—занимал обязательно
определенные часы во всех классах, от низшего до высшего
По истории целый год нас держали на мифологии греков
и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней, новой
и русской истории мы учились по плохонькому учебнику
Иловайского.
Курс иностранной литературы Порфирьева был хорош,
но по русской литературе нам не говорили ни о Белинском,
28

ни о Чернышевском, ни о Добролюбове, ня леи бо.чее
о Писареве, которым тогда зачитывалась вся молодежь. Ые
говорили также о современных тогда беллетристах: Гончарове,
Григоровиче, Решетникове, Салтыкове. С Тургеневым мы
были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан
для разбора.
В институте. В. Н. Фигнер (стоит) с подругами.
Состав учителей в общем был неудовлетворителен. Самым
лучшим был Порфирьев, о котором я вспоминаю с благодар¬
ностью.
Мы учились со слов учителей: я и еще одна-две лучшие
ученицы должны были записывать то. что рассказывает учи¬
тель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, с вели¬
ким напряжением памяти мы составляли общий-текст; осталь¬
ные девочки должны были каждая переписать его для себя
в тетрадь. Курс литературы переписывали с лекций Порфирь¬
ева. Но география, ботаника, зоология, физика, минералогия,
педагогика — все было писанное и составленное самими уче¬
ницами.
29

Можно себе представить, как мы были перегружены этим
совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы име¬
ли роздых только во время перемен, из которых одна про¬
должалась час, другая — два часа. Признаться, нам и ша-
лить-то было некогда.
Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой
липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а
зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не суще¬
ствовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие ка¬
потики на вате. Физических упражнений — если не считать
одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли
хрупкими, малокровными созданиями. Чтение в институте
не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не
обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме
меня и двух-трех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме
учебных тетрадей. Вечером, когда очередная работа была сде¬
лана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз
классной дамы скрывалась книга.
— Фигнер, — кричала классная дама, заметив это, — учи¬
те уроки.
— Но я уже выучила их, — отвечала я с досадой.
— Все-таки учите, — требовала дама, наблюдавшая за
нами в междуцарствие, когда Фурку убрали, а заместитель¬
ниц до перехода в следующий класс еще не назначили.
Не мирясь с этим, я читала ночью, и в этом во всем
институте была единственной.' Свеч не полагалось; в обшир¬
ном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка,
опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу ком¬
наты, где спали три старших класса, стоял столик с образом
Христа, и перед ним зажигалась лампадка; масло для нее мы
покупали на свои гроши, а когда их нехватало, я заменяла
его касторкой.
По почам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорь*
евпа, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и
платье, с огненными, черными глазами и следами большой
красоты па правильном лице.

По целым часам она молилась в комнате, где сгояла ее
кровать.
А я отправлялась к нашему угловому столику и, стано¬
вясь на колени, погружалась в чтение романов, большею
частью английских — Уильки Коллинза, Диккенса, Теккерея,
Бичер-Стоу, Вальтера Скотта и др.
Время от времени Мария Григорьевна прерывала моле¬
ние и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи
шаги, я принималась класть земные поклоны и не переста¬
вала, пока чувствовала, что она стоит за моей свиной.
А она постоит, постоит и уйдет, видя, что поклонам конца
нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под
стол.
В институте существовала, однако, библиотека, но книг
из нее мы не видали: она была всегда на замке и ключ у де¬
кана, всегда отсутствовавшего.
Мне было тринадцать лет, когда дядя Куприянов позволил
мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором
печатался роман Шпильгагена «Один в поле не воин». Этот
роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо
поняла благородные стремления Сильвии и Лео и на ряду
с этим пошлость буржуазной’ среды, в которой Лео ошибочно
искал поддержки.
Ни один роман не. расширял моего горизонта так, как этот;
он поставил резко и определенно два лагеря друг против
друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание, в дру¬
гом— сытое самодовольство, пустота и золотая мишура
жизни.
Другой книгой, которой я в тринадцать лет увлекалась,
было евангелие.
Трогательный образ кроткого учителя из Назарета, две
тысячи лет тому назад призывавший к себе всех трудящихся
и обремененных, пленял меня. Это учение действовало на
меня тем сильнее, что было запечатлено мученичеством, от¬
дачей самого дорогого — жизни. Увлекалась не я одна, а все
мои одноклассницы.
31

На ряду с евангелием нашим дюбимым поэтом в то время
был Лермонтов, и в классе то гремело обличение фарисеев,
то декламировалось «Дух отрицанья, дух сомненья летал
над грешною землей...»
Два года спустя преподаватель русской литературы Пор¬
фирьев дал нам для разбора поэму Некрасова «Саша».
Содержание этой поэмы вкратце таково: умный, образо¬
ванный Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь.
Там в небогатой семье соседа по имению он встречает молодую
девушку Сашу. Он начинает развивать ее. Много и красно
говорит об общественной работе, о благе народа и затем уез¬
жает па «дело».
Под влиянием его проповеди ум Саши пробуждается, у нее
появляются умственные и общественные запросы, стремления
выйти из рамок обывательщины и отдаться деятельности.
Проходит год-другой, Агарин приезжает снова в провин¬
цию, и при свидании Саша убеждается, что перед ней — пу¬
стой болтун, который «по свету рыщет, дела себе шполип-
ского ищет», но в жизнь не вносит решительного ничего, «бла¬
го наследье богатых отцов дало свободу от малых трудов...»
Саша видит, что у ее героя слово расходится
с делом; разочарованная, она отходит от человека, который
пробудил ее ум и казался ей идеалом.
Над этой поэмой я думала, как еще никогда- в свою пят¬
надцатилетнюю жизнь мне не приходилось думать.
Поэма учила, как жить, к ч е м у стремиться. Согласо¬
вать слово с делом — вот чему учила поэма; требовать
этого согласования от себя и от других — учила она. И это
стало девизом моей жизни.
С первых лет детства я любила читать и учиться. Никогда
не приходилось принуждать меня к этому. Способности у
меня были хорошие. Ученье давалось мне легко, и я шла
первой. Однако через два года я спустилась на третье, а в сле¬
дующем году — чуть ли не на четвертое место... Удивительно,
что никто ни в институте, ни дома меня за это не бранил и
никогда не внушал, что надо заниматься серьезнее.
32

Но когда мне минуло пятнадцать лет, во мне самой произо¬
шел в этом отношении перелом.
В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придвор¬
ные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели
литературы, истории и географии, так отличали меня от дру¬
гих, что я прекрасно понимала, что первое место должно при¬
надлежать мне, и я решила вернуть его себе.
Два последние года я занималась как следует и при окон¬
чании института получила первую награду, о которой мне
говорили в детстве.
Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Со¬
вместная жизнь со многимй, находящимися в одинаковом
положении, развила во мне чувство товарищества, любовь
к равенству, потребность в нем.
Правильный ход учения и твердый .распорядок дня при¬
учили к известного рода дисциплине. Если до школы’я учи¬
лась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к ум¬
ственной работе.
Но в смысле научного знания и в особенности умственного
развития эти учебные годы дали очень мало, они даже задер¬
живали мой духовный рост.
В эти годы всем умственным развитием своим я была обя¬
зана чтению, которому отдавалась по указанию матери вс
время летних вакаций.
Нас держали в закрытом заведении взаперти, чтобы мы
не подвергались влияниям передовых людей. Вдали от
жизни мы должны были сохранить нашу умственную не¬
винность.
Последние два года институток совсем не выпускали, да
же на шесть летних недель к родным, и я сама заметила, кар
это отразилось на моем умственном росте.
Мать давала нам (мне и сестре Лидии) летом лучшие про
из ведения художественной литературы, русской и иностран¬
ной, и я возвращалась в институт обогащенной; в послед¬
ние два самых важных года, в возрасте пятнадцати-семна¬
дцати лет, я была лишена этого.
3-4509
33

К сожалению, мать не приучала нас к серьезному чтению —
мы читали исключительно романы, повести и рассказы. Ли¬
тературная критика, статьи экономические и политические,
были совершенно вне нашего поля зрения. Таким образом, я
и сестра, бывшая одним годом моложе и учившаяся в том же
институте, развивались совершенно вне жизни и людей и чер¬
пали знание их из романов. Это не могло не отразиться на
пашей духовной личности. Уж никак не могли мы выйти
людьми трезвенными и практическими, вся паша последую¬
щая жизнь доказала это.
Если о физическом развитии в институте не заботились,
то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении
к общественной жизни? Этого воспитания совсем ис было.
Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к об¬
ществу и родине мы не слыхали, никто нам не говорил о
них./, мы получили понятия обо всем этом из лучших произве¬
дений русской литературы и благодаря позднейшим влия¬
ниям жизни.
6. ДОМА
В 1869 году я вышла из института; вышла живой, веселой,
шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно
и физически, не заморенной затворничеством, в котором про¬
вела шесть лет, но, как я уже сказала, с знанием жизни и лю¬
дей только по романам и повестям.
Мои родители жили постоянно в деревне, и по окончании
института я очутилась в той же обстановке, в каком бывала
девочкой на вакациях.
Освобождение крестьян от крепостного рабства изменило и
моего отца. Из крепостника, каким он являлся по отношению
к прислуге, к матери и к нам, он стал человеком либераль¬
ным и сдержанным.
Конечно, эта перемена произошла не в один день, не
в один год. Новые веяния доходили постепенно, влияния
34

были незаметны. В провинцию они шли главным образом
через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать,
бывшая на пятнадцать лет моложе и вышедшая замуж со¬
всем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому вре¬
мени медленным житейским путем саморазвития и чтения
окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не под¬
чиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благо¬
творно.
С падением крепостного права отец стал мировым по¬
средником. Как мировой посредник, он, как я узнала впо¬
следствии от посторонних лиц, честно относился к интересам
крестьян. В то время он сильно увлекался личностью италь¬
янского патриота Гарибальди, сыгравшего громадную роль
в превращении Италии из разрозненных самостоятельных ча¬
стей в единое сплоченное государство.
Как-то на каникулах, в деревне, когда в сумерках, собрав¬
шись всей семьей, мы сидели на террасе, разговор зашел о
крестьянской реформе.
Среди этого разговора отец сказал:
— Если бы крестьян не освободили и они восстали. я
стал бы во главе их.
У него это было, конечно, только слова, ио па. меня они про¬
извели незабываемое впечатление: смутное сочувствие заро¬
дилось в душе, и сггец как-будто возвысился в моих глазах.
Мне было тогда, вероятно, четырнадцать лет.
Мы, дети, все более и более сближались с матерью и в са¬
мую важную эпоху нашего развития шли под ее руковод¬
ством. Ей я обязана тем, что по выходе из института стала
работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того
времени: «Отечественные Записки»; в ее библиотеке я нашла
«Современник» и другие передовые журналы того времени.
Среда, которая меня окружала, была все та же. что и в пре¬
дыдущие годы: знакомых помещиков у нас, можно сказать,
не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и обра¬
зованию, в уезде совершенно отсутствовала, мы часто виде¬
лись только с родственниками Куприяновыми и Головнями.
з*
35

Дядя Куприянов и Головня, муж тети Лизы, были демо¬
краты. Они стояли за всеобщее народное образование, за
труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин
и за скромный образ жизни.
Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто под¬
смеивался над золотыми безделушками и модным платьем,
которые были на мне. «Оценим-ка, Верочка, сколько пудов
ржи висит на твоих ушах в виде серег?»—говорил он. Выхо¬
дило что-то вроде пятидесяти пудов. Или: «А сколько пудов
овса облекает тебя в виде этой материи?» Предполагая, что
в институте мне привили стремление к светскому лоску и
богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду
замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были
первое время нс очень высокого мнения о моей особе. Так, я
слышала однажды нелестный разговор, касающийся меня и
причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я про¬
снулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще
зидсли и говорили две наши родственницы: младшая сестра
моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехав¬
шая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке. «Лидонька
будет человеком глубоким, из нее выйдет толк, — говорила
Варенька о моей сестре, — а Верочка — красивая кукла: она
похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который ви¬
сит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обра¬
щенная к степе, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько
плакала и, обливаясь слезами, спрашивала себя, как мне
сделаться хорошей?
Дядя Куприянов был мировой судья и как общественный
деятель пользовался общим уважением не только в уезде, но
и во всей губернии.
Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто гово¬
рилось о разных общественных делах и отношениях и под¬
черкивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но
также и для общества.
Мои родственники не были республиканцами, хотя вос¬
хваляли политическое устройство Швейцарии и С.-А. Шта¬
36

тов и рекомендовали мне две книги Диксона: «Швейцария и
швейцарцы» и «Америка и американцы», которые я прочла
с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков
в России, они никогда не говорили, а я была так мало раз¬
вита, что у меня не возникал вопрос об этом.
Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили
естествознание, и по их указанию я прочла сочинения Дар¬
вина, Ляйэлля, Льюиса, Фогта и популярные статьи Писа¬
рева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для
меня неясным.
В то время я не раз приезжала погостить к моим родствен¬
никам Головням в их небольшое именье Каргалу.
Их отношение ко мне было всегда теплое и любящее. Слу¬
чалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца
моей восемнадцатой весны, Мечислав Фелицианович подхо¬
дил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некра¬
совское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» и далее: «Будет
бить тебя муж-привередник и свекровь в три погибели гнуть»,
как-будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую
участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у кото¬
рой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться
громко, мысленно выпрямлялась и говорила себе: «Нет,
я не погрязну в суете каждого дня».
Прошло несколько месяцев после моего выхода из инсти¬
тута, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной
нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее.
«Что предпринять, чем сделаться?»—размышляла я.—
Итти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школь¬
ные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко вто¬
рому я была совершенно неспособна, в чем убедилась при
занятиях с сестрой Евгенией, которую готовцла в институт.
Сравнивая себя со всеми подругами, я считала себя поста¬
вленной в особенно счастливые условия. Я была, как мне
казалось, наиболее любимой среди них. В семье, после суро¬
вого детства, родители окружили меня всем, что могло пле¬
нять только что выпущенную институтку. Все это трогало
37

меня и вызывало чувство признательности — я сама не
знала к кому.
К родителям, окружавшим меня своей любовью, ко всем
родственникам, ласкавшим меня?.. К солнцу ли, которое
золотило поля, или к звездам, которые сияли над темнотою
сада?
За блага жизни, за блага мира хотелось отблагодарить
кого-то. Сделать самой что-нибудь хорошее, такое хорошее,
чтоб и тебе и другим было хорошо... А кругом в деревне была
бедность, была грязь, было невежество.
Кроме настроения, были и хорошие слова. От дяди я слы¬
шала теорию утилитаризма: дядя говорил, что наибольшее
счастье наибольшего числа людей должно быть целью чело¬
века. И мне казалось, что это — неоспоримая истина и к этому
надо стремиться.
«Нельзя жить без деятельности, без высокой цели», — ду¬
мала я, и искала се. Книжка журнала с известием о том, что
Суслова получила в Швейцарии, в Цюрихе, диплом доктора
медицины, указала мне дорогу.
Путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я
стала добиваться поступления в университет — за границей,
в Казани, где угодно. Лишь бы учиться, стать врачом и
отдать мои знания деревне, чтоб бороться против болезни,
нищеты и невежества.
Я просила отца отпустить меня за границу, по он не со¬
глашался.
Дело было новое, и родители в то время боялись отпускать
дочерей далеко от себя в открытое море жизни. Слишком уж
это было необычайно, и им грезились всевозможные опасно¬
сти для девушек, оставляющих семейное гнездо.
/ У меня было одно утешение, — ласкаясь, я спросила одна¬
жды отца:
— Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели?
Что у меня сил нсхватит?
А он сказал:
— Нет, я знаю: если ты возмешься, ты исполнишь.
38

Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я
помню, что эти серьезно сказанные слова отца имели громад¬
ное значение для моей личности, они укрепили мою волю:
его уверенность во мне подняла мою собственную веру
в себя, в свои силы.
7. ВМЕСТО УНИВЕРСИТЕТА—НА БАЛ
Я стремилась в университет, а родйтели повезли меня
в Казань, как-будто для того, чтобы соблазнить светскими
удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди
развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если
в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить
в свет» — людей посмотреть и, себя показать.
В уезде у отца был хороший знакомый, Виктор Федорович
Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец.
Ему принадлежал один из лучших больших домов в Казани.
Узнав, что мы собираемся туда, Филиппов предложил отцу
остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы восполь¬
зовались гостеприимством его семьи.
Таким образом в Казани я познакомилась и каждый день
встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Але¬
ксеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда
должность судебного следователя. При выездах в театр,
в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворян¬
ское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тот¬
час же стал моим постоянным спутником и кавалером.
Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой
первый выезд на большой бал.
Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном
зале, где под звуки оркестра, кружились десятки красивых
пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя
такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей
Викторович и несколько молодых людей, которых он пред¬
ставил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе
танцующих, быстро забыв свой страх и 'огорчение. В сле¬
дующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить
во вкус светских увеселений.
Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись
в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел
так же скоро, как пришел.
Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся
из Казани в Тетюши, чтоб иметь ^возможность бывать у пас.
Мы сходились во взглядах; вместе читали книги. Пер¬
вый год нашего знакомства еще не кончился, когда 18 октя¬
бря 1870 года мы обвенчались в Никифорове.
Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя
младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья —
Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кон¬
чала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Ники¬
форове, так как уездный город не привлекал нас.
Моя жизнь после замужества не изменилась: мое посту¬
пление в университет между нами было решено. Вопрос за¬
ключался лишь в средствах, которые позволяли осуществить
поездку в Цюрих только через год или полтора.
Благодаря Черноусовой, я порядочно знала немецкий
язык; мать тотчас после института достала мне из Казани
Шиллера и Гёте. Готовясь к университету, я продолжала
совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея
Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба,
и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то
же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу
и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была
убеждена, что преступления происходят от нищеты и неве¬
жества, и находила гнусной роль следователя.
Я предлагала Алексею Викторовичу сделаться, подобно
мне, врачом или избрать деятельность в земстве и готова была
итти на все лишения, только бы ненавистная служба была
брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то
официальное отношение к делу, которое видела в окружаю¬
щих земцах.- Я мечтала об элеваторах для крестьянского
40

хлеба, обширных, светлых школах, благоустроенных больни¬
цах и мерах, которые подняли бы материальное благосостоя¬
ние деревни. В конце-концов я склонила Алексея Викторо¬
вича оставить службу и вместе со мной ехать учиться меди¬
цине за границей.
Однако я сделала сначала попытку начать изучение меди¬
цины в Казанском университете. Вместе с сестрой Лидией
и с согласия профессора Лесгафта я стала заниматься анато¬
мией и слушать лекции в университете.
Лесгафт совершенно очаровал нас, и мы занимались
у него в препаровочной с горячим усердием новичков.
Но... месяца через полтора по «высочайшему повелению» Лес¬
гафт был отрешен от кафедры с запрещением читать лекции
где бы то ни было.
Так полицейские порядки давали нам себя знать. Но ни
я ни сестра, хотя были огорчены за себя и возмущены за
Петра Францевича, не поняли тогда связи между этим го¬
нением за нёблагонадежность, за «дурное влияние» на моло¬
дежь и общим деспотическим строем нашего государства.
Прекращение лекций заставило нас окончательно ре¬
шить — ехать учиться за границу.
Весной 1872 года втроем, так как с нами ехала сестра Ли¬
дия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где
новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас.
8. В ЦЮРИХЕ
Моросил скучный, непрерывный дождь. Из окон неболь¬
шого номера гостиницы виднелись только черепичные крыши
тесно прижавшихся друг к другу домов. Было серо, неуютно
и как-то тоскливо в этот ненастный день, первый в чужой
стране, в незнакомом городе.
Цюрих! Давно желанный Цюрих, к которому в течение
двух лет были направлены все мысли, все желания. В яркий
апрельский день 1872 года, полный солнечного блеска и аро¬
41

матов весны, я выезжала с сестрой из родного Никифорова
на бойкой тройке с бубенцами в уездный город, на пароход,
потом по железной дороге за границу, в Швейцарию, чтоб
поступить в университет. Такой светлый, хороший и бодря-
щий был этот знаменательный день. А теперь —Цюрих с узт
кими улицами старого города, со скучным, под дождем некра¬
сивым озером и безобразным видом из окна на черепицы...
Но вот на другой день прояснило, и мы торопливо отпра¬
вились подавать прошение о принятии в университет. Идем
с набережной все в гору; улицы становятся шире; кое-где по¬
являются сады, и наконец мы — перед большим зданием
политехникума, соединенного с университетом. С тихим чув¬
ством затаенного благоговения я поднимаюсь по широким
ступеням: вот-вот я войду в храм науки и сопричислюсь
к лику ее служителей. Просто, без всяких формальностей, рек¬
тор немедленно принимает нас в число студентов. Заветная
цель достигнута, и почти бегом мы спускаемся с лестницы. Те¬
перь начнется ученье. Ничего, кроме ученья, ученья и ученья.
— Не буду ходить ни в театр, ни на прогулки, — заверяла
я еще дома дядю, который сочувствовал моему стремлению
сделаться врачом, врачом исключительно для бедных, для
крестьян. — И рыбу ловить не буду, — утверждала я, когда он
указывал мне, большой любительнице этой ловли, что Цюрих¬
ское озеро, конечно, очень рыбное, будет соблазнять меня. —
Ну, нет, не будет ни удочки ни катанья на лодке!.. Ничего,
кроме лекций и учебников!
Большая аудитория уже переполнена молодежью, когда
в первый раз я прихожу в политехникум на лекцию минера¬
логии. Серенькие костюмы, широкие плечи, румяные щеки
довольно грубоватых лиц — вот студенты-швейцарцы. И
среди них женские головки русских студенток. Какое мно¬
жество прелестных одухотворенных лиц. Прямо удивительно,
как много собралось тут хорошеньких...
На одной из лекций по минералогии рядом со мной оказа¬
лась молодая девушка с целой копной черных стриженых
кудрей. Нешироко разрезанные черные глаза походили на
42

угольки, а круглое лицо с некрасивым кирпичным румянцем
было оригинально по своему не то задорному, не то насмеш¬
ливому выражению. Насмешлив был собственно нос, и с ним
гармонировал как-то особенно отороченный рот.
Это была София Иларионовна Бардина. Не потребова¬
лось много времени, чтобы заметить, что она становится цен¬
тром кружка молодежи.
В то время в Цюрихе
училось уже более ста
русских женщин и суще¬
ствовала большая коло¬
ния мужской учащейся
молодежи, почему - либо
не попавшей в учебные
заведения России.
Настоящее учение на¬
чалось только с осени.
Летом на каникулах я
впервые увидела красоты
Швейцарии; побывала на
вершинах гор Риги-Кульм
и Пилатус с роскопшым
альпийским пастбищем и
с прекрасным видом на
Фирвальдштетское озеро.
Само озеро произвело
па меня неизгладимое
впечатление.
Домик в Цюрихе. В комнате с окном
в третьем этаже жила В. Фигнер.
Выйдя в Люцерне на каменную площадку па берегу озе¬
ра и увидав впервые полукольцо высоких гор, обрамляющих
его синеву, я пришла в чисто ребяческий восторг. Картина
была необычайна для меня, нигде, кроме родного уезда, не
бывавшей: чудный профиль гор, дымившихся в облаках, не¬
виданное сочетание разнообразных оттенков голубой воды,
зеленой растительности и синевы небес. Я бросилась обни¬
мать и целовать мать и сестру, которые были моими спут-
ницамк...
43

Вернувшись, я отдалась всецело изучению медицины. Два
года лелеяла я мечту об университете, два года только и слы¬
шала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии,
характера и прилежания. Мне было девятнадцать лет, но я ду¬
мала отказаться от всех удовольствий и развлечений, чтоб не
терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции,
учебники и практические занятия с жаром, который не осла¬
бевал в течение более трех лет.
Это было время увлечения наукой, литературой и жизнью.
Мы чрезвычайно дорожили лекциями по анатомии и заня¬
тиями в анатомическом театре; лекции по зоологии профес¬
сора Фрея возбуждали большой интерес; мы не пропускали
также пи одной лекции по физиологии профессора Германа,
противника допущения женщин в университет; химическая
лаборатория была переполнена. В общем студентки занима¬
лись усерднее, чем студенты-швейцарцы.
Узнав, что в Цюрихе существует русская библиотека,
основанная еще до 1872 года эмигрантом Сажиным и рус-
скими студентками, приехавшими раньше 'в Цюрих, мы або¬
нировались в пей. Библиотека заключала в себе богатое собра¬
ние книг на трех языках по истории, политической экономии,
социализму и общественным вопросам, полную коллекцию
заграничных русских изданий («Колокол», «Полярная Зве¬
зда» и т. д.), брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно
было найти русские журналы, русские газеты и органы фран¬
цузской и немецкой рабочей прессы.
В библиотеке происходили постоянно разные сборы: на
стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на
революцию в Испании и т. п. На стенах читальни часто вид¬
нелись. объявления о сходках рабочих, лекциях для рабо¬
чих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы
не заинтересоваться; начались посещения рабочих совеща¬
ний, банкетов в честь Коммуны, собраний швейцарских рабо¬
чих союзов и секций Интернационала...
Тот, кто дома и не слыхивал, что на свете существует
социализм и происходит борьба труда и капитала, не мог не
44

задуматься над задачами рабочих организаций, читая о кон¬
фликтах в сфере промышленности, о стачках, рабочих союзах,
конгрессах Международного общества рабочих и т и.
Новые мысли и перспективы открывались уму, новые
интересы захватывали, и путем печати мы приобщались к ве¬
ликому движению, которое волновало и завоевывало мир.
9. НОВЫЕ ИДЕИ ДЕЛАЮТ МЕНЯ СОЦИАЛИСТКОЙ
Как только я приехала в Цюрих и немного осмотрелась,
в моем уме началась работа. Возник ряд вопросов, существо¬
вания которых я не подозревала и ничего о них не слыхала.
Теперь они колебали взгляды, которые бессознательно я
усвоила с детства; колебали и требовали ответа.
Разделение на богатых и бедных, конечно, я видела, не
могла не видеть; но у меня не было ни малейшей идеи о со¬
циальной несправедливости этого разделения.
Есть на свете бедные, существуют нищие. Есть болезни,
существует невежество. Тот, кто, подобно мне, родился
в семье состоятельной и получил образование, должен, по¬
добно мне, иметь естественное стремление притти на помощь
беднякам. Помочь крестьянину купить лошадь, а погорель¬
цу— выстроить избу; в качестве врача лечить чахоточных и
тифозных, делать операции, давать советы по медицине и
гигиене, в качестве земца устраивать школы, распространять
грамотность, заводить элеваторы, чтоб сберечь крестьянскую
копейку, — такова была общественная программа, которую я
создала себе перед отъездом в Швейцарию.
И вот я приехала в Цюрих, и со всех сторон началось нис¬
провержение того, что в девятнадцать лет составляло мои
«устои». Как снег на голову, на меня упало, что я, почти
только-что выскочившая из института и одушевленная са¬
мыми благими стремлениям к науке и добру, я, в мои де¬
вятнадцать лет, уже — эксплоататор, и моя мать, и мой дядя,
и все родные в нашем уезде — эксплоататоры: они принадле¬
45

жат к привилегированному меньшинству, под гнетом кото¬
рого стонет, вырождается и вымирает масса, пролетариат.
Не понимая ничего в политической экономии, я, в детстве
плакавшая над Давидом Копперфильдом и Антоном Горемы¬
кой, теперь волнуюсь и скорблю над книгой Флеровского «По¬
ложение рабочего класса в России» и сочинением Энгельса
«Положение рабочего класса в Англии».
Мне кажется ужасным, что в то время, как трудя¬
щееся большинство погружено в глубокую нищету, я и все
мои имеем, что есть, что пить, во что одеваться. Сомнения
и противоречия обуревают меня, по мне стыдно обратиться
к кому-нибудь за разъяснением. Я боюсь показаться глупой
и невежественной. Все другие, приехавшие в Цюрих раньше
меня,, кажутся мне такими знающими и развитыми. Они не
сомневаются, а утверждают. Моя однокурсница по лек¬
циям минералогии Бардина кажется мне единственным чело¬
веком, который по осмеет меня и выведет из затруднений.
В беседах с ней у меня развязывается язык.
— Ведь мой отец был лесничим, а потом мировым посред¬
ником,— говорю я. — Какой же он эксплоататор? Кого он
эксплоатировал?
А Бардина спокойно указывает, что крестьяне и рабочие,
не имея необходимого, несут трудовую копейку в государ¬
ственную казну, уплачивают подати и косвенные налоги на
соль и другие предметы первой необходимости и выносят па
своих плечах почти всю тяжесть бюджета.
Из денег, внесенных в казначейство, выдается жалованье
всем чиновникам, и так все они живут на счет народа.
Все зло заключается в существующих экономических отно¬
шениях: ничтожное меньшинство владеет на правах частной
собственности всеми орудиями производства, остальная часть
человечества, составляющая громадное большинство, владеет
только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большин¬
ство продает свой труд и. в силу конкуренции, получает за
него лишь небольшую часть того, что создастся его трудом.
Эта часть епставляет минимум жизненных продуктов, необхо¬
46

димых для поддержания существования рабочего и продол¬
жения его рода. Остальная часть продукта его труда удер¬
живается владельцем орудий производства. Конкуренция
капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и при¬
водит к все большему и большему сосредоточению капиталов:
вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются.
Итак, передо мной встают, с одной стороны, миллионы
человеческих существ и их доля — непрерывный труд и ни¬
щета с ее спутниками: болезнями, невежеством и преступно¬
стью; а с другой — небольшая кучка людей, пользующихся
благами жизни благодаря тому, что за них трудятся другие.
Эти понятия бросают совершенно новый свет на все, что я
знаю о людях и жизни. Моя мысль и чувства раздваиваются.
- Усилия отдельных лиц ничего не могут сделать про¬
тив общих условий социального строя, — продолжает. Бар¬
дина. — Надо бороться против эксплоатации человека челове¬
ком. Против частной собственности, против права наследства.
Надо уничтожить их, — говорит Бардина. — Нужна социаль¬
ная революция. То же говорят книги французских социали¬
стов, то же говорит Бакунин.
Интерес к изучению социализма и рабочего движения
Западной Европы возбуждали вопросы, которые требовали
обсуждения и дебатов. Это можно было сделать только
в кружках из лиц с одними и теми же стремлениями. Одним
из таких кружков был кружок «Фричей», названный так
по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его
членов; в него входило человек двенадцать, все женщины.
Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистиче¬
ских дней, начиная с Томаса Мора до последнего времени,
сюда входили Фурье, С.-Симон, Кабэ, Луи Блан, Прудон, Лас¬
саль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народ¬
ных движений и революций; 4) ознакомление с практической
постановкой рабочего вопроса на Западе; изучение англий¬
ских трэд-юнионов, истории Интернационала, истории Всеоб¬
щего германского рабочего союза, основанного Фердинандом
Лассалем, и пр.
47

В кружок Фричей, при его возникновении, я не попала.
На его докладах я начала присутствовать гораздо позднее.
Меня не приглашали, потому что не любили мужа, который
был старше нас и относился свысока к этим занятиям: пред-
нолага :и, что и я смотрю таким же образом.
Гордость не позволяла мне высказаться, пока, наконец,
как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой
в этот день должно было происходить собрание кружка.
Когда начали сходиться, я вскочила, чтобы убежать, но Бар¬
дина ласково остановила меня. Мы объяснились, и с тех пор
я не пропускала ни одного заседания.
Мы были неразвиты политически. С одинаковым увлече¬
нием зачитывались пламенными речами Лассаля, призывав¬
шего рабочих к завоеванию государственной власти, и анархи¬
ческими памфлетами Бакунина, звавшего к беспощадному
разрушению государственного строя.
Мы прочитывали одно за другим главнейшие сочинения
по истории народных движений в Западной Европе; тут были:
крестьянские войны Германии, Великая французская рево¬
люция XVIII столетия, революционное движение, охватившее
романские страны в XIX столетии, французская революция
1830 года, а потом в 1848 году революции во Франции, Прус¬
сии и Австрии; Парижская Коммуна. Читая историю Великой
французской революции, мы выбирали себе любимых героев:
кто считал лучшим вождем Сен-Жюста, кто — Дантона, кто —
Робеспьера, кто, наконец, «друга народа» — Марата.
А когда изучали произведения основоположников социа¬
лизма, увлекались их утопическими теориями, и каждая ка¬
залась нам прекрасной и легко исполнимой — стоит только
людям захотеть: все дело в этом. Мы были убеждены, что со¬
знание определяет бытие, а не бытие — сознание.
С Марксом мы были тогда совершенно незнакомы; его
труд, «Капитал», в русском переводе за границу не проникал.
Программа Международного общества рабочих и книги по
социализму утверждали, что социальная революция — един¬
ственное средство для ниспровержения существующего строя.
48

Народ восстанет и провозгласит отмену частной собствен¬
ности и права наследства. Земля, фабрики п заводы будут
объявлены общественным достоянием.
Физический труд станет тогда обязательным для всех.
Работать придется всего шесть — восемь часов в день, а
в остальное время каждый будет иметь возможность зани¬
маться работой умственной и пользоваться развлечениями.
Продукты труда, поступив в распоряжение обществе. будут
удовлетворять потребности трудящихся. Право наследства
уж потому будет совершенно лишним, что дети будут полу¬
чать воспитание и образование не от родителей, а от всего
общества. То же общество будет заботиться о больных, ста¬
риках и калеках.
Все казалось понятно, просто: просто и легко осуществимо.
Воинствующий социализм, обещающий труждающимся и
обремененным истинную свободу, равенство и братство, пре¬
следуемый за свои обличения, становился для меня, согласно
изменившимся социальным условиям и современному разви¬
тию человечества, нового рода евангелием.
Провозглашать любви ученье, обличать несправедливость
существующего строя, бороться во имя освобождения всего
человечества против тех, кто захватил богатство и власть, и
за это понести преследование — вот истинно апостольская
миссия новейшего времени.
Возможно ли сравнить то, что я дам как медик и что
вообще может дать медицина, с тем, что обещает социализм и
что даст социальная революция? В одном случае — уезд, по¬
мощь нескольким тысячам... В другом — дело идет о миллион-
нах, о всем человечестве. Величины несравнимые! С одной
стороны — жалкий паллиатив, который не устраняет зла:
с другой — радикальный переворот, водворение справедли¬
вости и на основе экономического равенства и социального
братства гармоническое развитие всех физических и духов¬
ных сторон человеческой личности.
А потом: как врач я буду бкружена признательностью,
любовью и уважением. Моя жизнь будет вполне благополучна.
4 - 4509
49

Помогая крестьянам, делая посильное добро, я не буду испы¬
тывать ни лишений ни страданий. Где же тут идеал? Где
подвиг?
На такую жизнь, думала я, найдется великое множество
охотников. А на другую пойдут немногие. Неужели же
выбрать то, что выберут эти многие, и итти с ними! А выбрать
надо:
Средь мира дольнего
Для сердца вольного
Есть два пути:
Взвесь силу гордую,
Взвесь волю твердую,
Каким итти?
Одна—просторная,
Дорога торная.
По ней громадная,
К соблазну жадная
Идет толпа...
О жизни искренной,
О цели выспренной
Там мысль смешна!...
Иной есть путь.
Иди к униженным,
Иди к обиженным,
По их стопам.
Где трудно дышится,
Где горе слышится,
Будь первый там...1
Неужели итти по ней?! И выбор был сделан.
Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались.
Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невша¬
тель. Я поехала с ними. Мы поселились в местечке Лютри,
на берегу Биеннского озера.
Однажды вечером я с сестрой шли вдвоем среди виноград¬
ников. Вдали виднелись Юрские горы.
Сестра рассказывала о собрании юрской федерации Ин¬
тернационала, на котором она недавно присутствовала.
1 Из поэмы Некрасова „Кому па Руси жить хорошо".
5^

— Невозможно представить себе, — говорила она, — что-
либо более величественное, чем собрание представителей раз¬
личных национальностей, вступивших в союз для борьбы
труда с капиталом. Все они идут к одной и той же цели. Все
защищают одни и те же интересы.
— А что, Верочка, решилась ли бы ты отдать все свои
силы на революционное дело? — спросила Лидия
— Да, — отвечала я твердо.
— А будешь ли ты в состоянии в случае нужды порвать
с мужем? Бросишь ли для революционного дела науку?
Откажешься ли от карьеры? Подумай: ты станешь подвер¬
гаться преследованиям правительства, тебя ждет, быть мо¬
жет, каторга или ссылка?
— Это не остановит меня, — сказала я.
— В таком случае я открою тебе, что мы организовали
тайное революционное общество. Оно будет действовать в Рос¬
сии и поведет социалистическую пропаганду в народе.
Наша цель — принести народу свое знание, внести органи¬
зацию в его ряды и помочь объединиться для восстания, ко¬
нечная цель которого — социальная революция. Социальная
революция ниспровергнет весь существующий экономический
и политический строй. Наш кружок не велик, но мы дали обет
быть всем за одного и каждому за всех. Кроме того, в Рос¬
сии существует множество других групп, которые задаются
теми же целями. Работа пойдет в широких размерах. Со¬
гласна ли ты поступить членом к нам?
Если я знаю обо всем, что обещает социализм, думала я,
знаю, за что боролись лионские ткачи 1830 года, июньские
борцы 1848 года и парижские коммунары 1871 года, то с моей
стороны было бы позором удовлетвориться деятельностью
врача.
Я не могу помириться на чем-нибудь меньшем, чем
идеал всех пророков и мучеников социалистического учения.
Я хочу быть с ними, хочу быть с народом, со всем человече¬
ством, которое только через социализм достигнет существова¬
ния, достойного звания человека...
4*
51

И я дала согласие вступить в члены организации.
Тогда сестра познакомила меня с программой и уставом
кружка. Устав был копией с устава секций анархического
интернационала; в нем не было и намека на особенности
условий русской жизни.
О гнете современного политического строя в России, об
отсутствии какой бы то ни было возможности действовать
в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли.
Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку или на ка¬
торгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоя¬
щих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели.
В разговоре мы не заметили, как наступил вечер.
Полные веры в светлое будущее, мы вернулись домой.
Сестре было восемнадцать, а мне — двадцать один год.
10. МНЕ ПРИХОДИТСЯ ОСТАВИТЬ ЦЮРИХСКИЙ
УНИВЕРСИТЕТ
Осенью 1872 года в Цюрих приехал П. Л. Лавров, эмигриро¬
вавший за три года перед тем из административной ссылки
в Вологодской губернии. Его приезд, как автора «Историче¬
ских писем», как ученого и эмигранта, произвел в колонии
большое впечатление.
Поселился он в доме, где жили Смирнов, кассир библиоте¬
ки, Идельсон, бывшая библиотекаршей, и несколько девушек
из среды «фричей». Целью приезда Лаврова было основание
тайной русской типографии и печатание журнала «Вперед».
Летом 1873 года вышел первый номер его. Он вызвал споры
и горячие обсуждения в кружках.
Анархисты Сажин, Ралли, Эльсниц и Гольштейн основали
в свою очередь собственную типографию в,Цюрихе и присту¬
пили к печатанию книги Бакунина «Государственность и
анархия».
Так в Цюрихе образовались две типографии, выпускав¬
шие потом два ряда изданий, которые выявили революцион-
52

пые направления, характерные для 70-х годов: пропагандист¬
ское, представителем которого был Лавров, и бунтарское,
окрещенное именем Бакунина. Около каждой типографии
была своя группа учащихся женщин, а вскоре и вся цюрих¬
ская колония распалась на две враждебные части. Поводом
для этого послужила русская библиотека, точнее, вопрос об
управлении ею.
Устроители и прежние члены библиотеки отказали при¬
ехавшим учащимся в их требовании быть не только читате¬
лями, но и вполне равноправными членами и распорядите¬
лями библиотекой.
Тогда мы всей массой вышли из библиотеки и организо¬
вали другую на основе равноправия всех членов. Мы поме¬
стили ее в доме, купленном по подписке с рассрочкой долга.
Жизнь закипела в нем. Внизу каждый вечер происходили
общественные собрания, лекции и т. п.
П. Л. Лавров читал здесь свои лекции по истории мысли.
Образовалось нечто вроде клуба, в котором собирались же¬
лающие поговорить о чем-нибудь. Иногда заходил и Лавров.
Излюбленной темой бесед была роль личности в исто¬
рии. Личность, говорил он, — великая сила: она имеет громад¬
ное влияние на исторический ход событий: опа преобразует
общество. Личность может бороться и может побеждать, под¬
нимая среду до себя, вместо того чтобы свою индивидуаль¬
ность принижать до уровня среды.
Раз в неделю на квартире у Петра Лавровича были .жур¬
фиксы, на которые сходились человек восемь. Между ними
бывала и я. Посетители были одни и те же: из мужчин брат
Петра Алексеевича Кропоткина — Александр, а из студен¬
ток — Фричи.
Однако на вечерах царила скука и не происходило ни
одного интересного разговора.
Говоря вообще, влияний личных на молодежь в Цюрихе
было мало. Это покажется странным на ряду с такими име¬
нами, как Бакунин, Лавров. И все-таки это так: влияние
идей — вот что было могущественно.
гз

К личности Лаврова относились с почтительностью, но при
этом не было ни теплоты ни горячности. Другое дело — Ба¬
кунин. Его, как неукротимого борца-революционера, лелеяли
мы в своей душе. Он, а не кто другой, возбуждал энтузиазм,
и в общем можно сказать, что все мы, вплоть до Фричей,
набиравших первый том «Вперед», были антигосударствен¬
никами в смысле бакунинском. Под влиянием статей Баку¬
нина мы верили в творческие силы народных масс, которые,
стряхнув могучим порывом гнет государственного деспотизма,
создадут самопроизвольно на развалинах старого строя новые,
справедливые формы жизни; но личного общения с тем, кто
был тогда для нас наиболее желанным учителем, у нас не
было.
Расстояние отделяло нас от всемирного бунтаря и разру¬
шителя: он жил в Локарно, куда к нему из Цюриха наезжали
только близкие приверженцы и ученики из ранней русской
колонии.
Иногда, впрочем, приезжал в Цюрих и он сам: ведь были
у него друзья там, а в руках Сажина, Ралли и Эльсница была
типография для печатания его произведений. Но все это
было скрыто тщательной конспирацией от широкой публики.
И Бакунин как величавая тень проходил где-то побли¬
зости от нас в Цюрихе. Его колоссальную фигуру с львиной
головой я видела лишь однажды мельком на улице. Но не
беда: любовь и уважение к нему не переставали жить в нас.
В 1873 году жизнь в Цюрихе кипела ключом, обществен¬
ные учреждения стали крепко на ноги, обе тайные типографии
энергично работали, и молодежь пользовалась всеми свобо¬
дами маленькой республики, приютившей ее.
Благодаря пребыванию Лаврова, близости Бакунина и
множеству учащейся молодежи, в этот город из Россиц стали
все больше и больше приезжать люди либерального и револю¬
ционного направления. Цюрих становился центром притяже¬
ния для русских, приезжавших из России.
Обратило свое внимание на Цюрих и русское правитель¬
ство. В июне 1873 года оно издало распоряжение, что уча¬
54

щиеся, которые останутся в Цюрихе, не будут допущены
к экзаменам в России, так как студентки вместо наук зани¬
маются революцией.
Это был конец Цюриху. Часть учащихся вернулась на
родину для пропаганды в народе, другие для продолжения
занятий поехали в Париж, в Женеву, в Берн. В Берн от-
правилась и я*
В конце того же года и в первой половине 1874 года члены
кружка Фричей — моя сестра Лидия, три сестры Субботины и
некоторые другие — вернулись в Россию, чтобы поступить на
фабрики в качестве работниц и проводить социалистические
идеи среди рабочих.
Меня связывали еще не порванные семейные отношения
и желание вполне овладеть знаниями врача. В последнем
меня поддерживали просьбы матери, очень огорченной тем,
что Лидия оставила университет.
Поэтому я осталась в Берне и пробыла за границей еще
полтора года.
11. В БЕРНЕ
В Берне я занималась усердно всеми предметами, но хи¬
рургия и глазные болезни интересовали меня больше всего.
Я посещала уже клиники, делала вскрытия и проходила
курс операций.
4 Здоровье у меня было слабое, и хотя я не страдала ника¬
кими определенными болезнями, но страшно уставала, изо
всех сил стараясь не затягивать курса учения. Средств у меня
было мало и жила я скудно.
Из Цюриха в Берн одновременно со мной переехали сестры
Любатович, Каминская, Топоркова и Аптекман. Мы про¬
должали еженедельно собираться для общего чтения и докла¬
дов по социальным и революционным вопросам. Лекции,
клиники и практические занятия по факультету, чтение в оди¬
ночку и сообща не мешали по временам совершать экскурсии.
60

Великолепная природа гористой Швейцарии привлекала
своими озерами и водопадами, а дешевизна передвижения да¬
вала полную возможность делать поездки.
Я была у источников Ары и Роны: прошла с проводником
по «ледяному» морю с его глубокими трещинами и ручейками,
журчащими под палящими лучами солнца на голубоватом ле¬
дяном поле.. Любовалась водяной пылью водопада Штауб-
баха, слушала многократное горное эхо и оригинальные ме¬
лодии рожков альпийских пастухов.
В Берне, куда я переехала из Цюриха, я почти еженедельно
посещала заседания местной секции Интернационала; опа
была крошечной: на собраниях бывало человек семь-восемь ра¬
бочих, не больше. Между тем организатором ее был очень дея¬
тельный, образованный французский изгнанник Брусе, учив¬
шийся одновременно со мной медицине в Бернском универси¬
тете. В секцию однажды заглянул знаменитый Элизе Реклю,
производивший своею личностью чарующее впечатление.
После того как из Берна уехали две Любатович, Камин¬
ская, а потом Хоржевская, я поселилась не далеко от старого
университета в небольшом отеле «Медведь», где, кроме меня,
жили еще некоторые студентки. В это время, зимой 1874 года,
завязалось мое знакомство с двумя лицами, жизнь которых
впоследствии не раз переплеталась с моею: это были Николай
Александрович Саблин и Николай Александрович Морозов.
Саблин был года на два старше меня. Среднего роста,
шатен с правильными чертами лица, он был красив и отли¬
чался крайне веселым нравом. Он, можно сказать, никогда
не был серьезным и постоянно шутил.
Однажды Саблин вошел ко мне в комнату со словами:
— Поедемте в Женеву! Надо же, наконец, показать вам
нашего Морозика.
Сказано — сделано. Я столько слыхала о Морозове от двух
друзей его, что не могла отказаться от предстоящего удо¬
вольствия.
Мы приехали в Женеву и явились в Северную гостиницу,
где в то время жил мой будущий друг, Николай.
56

Гостиница была, должно быть, не из важных. Сбросив
теплое платье, мы двинулись наверх. Там, в маленькой ком¬
натушке, в которой стоял такой же смертный холод, Kai;
и внизу, на диване сидел посиневший от стужи юноша,
уткнувшись в какую-то, должно быть, очень интересную
книгу...
Морозов встал, высокий, тонкий, с характерно вытян-утой не¬
сколько вперед головой. Красивый румянец ясно говорил, что
ему всего лет двадцать; милые детские губы чуть-чуть при¬
крывались темными усиками, а из-за очков смотрели ласковые
и кроткие карие глаза. Кажется, достаточно было нам взгля¬
нуть друг на друга, чтобы почувствовать взаимную симпатию.
Ну, право, мы с первой же минуты стали друзьями — и на¬
всегда.
Весной 1875 года, проведя в Швейцарии всего несколько
месяцев, Морозов стал тосковать и рваться в Россию. Видя
его серьезное желание снова стать на революционную работу,
я снабдила его деньгами на дорогу. Так как и Саблин решил
уехать, то они отправились вдвоем. Но на границе им нс
посчастливилось. Предал ли их контрабандист, переводивший
их, или при ожидании поезда на пограничной железнодорож¬
ной станции фигуры двух красивых молодых интеллигентов
в не совсем обычном костюме и широкополых студенческих
шляпах обратили вниманий жандармов, только они были
арестованы и, по выяснении личности, препровождены в Пе¬
тербург, где спустя почти три года их обоих судили.
12. Я УЕЗЖАЮ В РОССИЮ
Осенью 1875 года я была уже на седьмом семестре меди¬
цинского факультета, рассчитанного на девять семестров.
Скоро надо было думать о диссертации. Но тут произошел
решительный перелом моей жизни.
В Бери приехал Марк Натансон, выдающийся револю¬
ционер, один из основателей кружка чайковцев.
57

Отыскав меня и студентку Аптекман, он описал печальное
состояние, в котором в тот момент находилось социалистиче¬
ское дело в России. Революционных сил нет, но почва есть и
ждет деятелей... Все, кто раньше вступил на практический
путь, арестованы, сидят в тюрьмах и ждут суда. Необходимы
новые силы, свежий приток людей...
Ввиду этого, во имя общего революционного дела, но и
во имя товарищеской солидарности, он приглашал нас оста¬
вить университет и отправиться на помощь погибшим това¬
рищам. Он передавал, что эти товарищи из-за стен тюрьмы
призывают нас в качестве своих заместителей стать в опу¬
стевшие ряды пропагандистов-агитаторов.
Это предложение упало мне как снег на голову: за все вре¬
мя до этого никаких писем от уехавших друзей я не получала;
о том, что я могу быть нужна в России, мне и в голову не
приходило. Я жила спокойно и уверенно, йдя к опреде¬
ленной цели, и думала только по окончании факультета при¬
ступить к практической деятельности. Теперь пришло при¬
глашение, требующее решения.
Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе,
которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на
этот шаг.
Муж не был мне помехой, так как еще весной я отка¬
залась от его денежной помощи и просила прекратить
во мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания
курса оставалось каких-нибудь полгода. Не кончить!.. Отсту¬
пить!.. Ведь столько лет, с такой энергией, постоянством и
самодисциплиной я преследовала одну, совершенно опреде¬
ленную цель! И теперь, не кончив курса, не достигнув цели,
отступить... бросить! Мне было стыдно — бросить... Стыдно
перед собой и перед другими. Какими глазами посмотрят на
меня все те родные и знакомые, которые сочувствовали мне,
одобряли меня и провожали в Цюрих с пожеланиями успеха
на общественном поприще, новом тогда для женщин?
Все это приходилось разбить собственными руками, когда
цель была уже перед глазами.
68

А с другой стороны — революционное дело, друзья... Когда
я вспомнила, что они томятся в тюрьме и испытывают ту долю,
к которой раньше мы мысленно подготовляли себя; когда по¬
думала о том, что в настоящее время я уже обладаю достаточ¬
ными знаниями для деятельности врача и что я, по словам дру¬
зей, нужна и буду полезна для революционного дела, к кото¬
рому готовила себя, я решила ехать, чтобы мое слово не расхо¬
дилось с делом.
Мое решение было обдуманно и твердо. Ни разу потом я
не смотрела с сожалением назад. Интересы общественные раз
навсегда взяли у меня перевес над интересами личными.
Я оставила университет, не получив докторского диплома,
и в декабре 1875 года покинула Швейцарию, унося светлое
воспоминание о годах, которые дали мне научные знания,
друзей и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались
перед ней ничтожными.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГОДЫ БОРЬБЫ
1. В РЕВОЛЮЦИОННОМ ДВИЖЕНИИ
По приезде в Москву я нашла в ней мало утешительного.
Хождение революционеров «в народ» в виде пильщиков, са¬
пожников, столяров для пропаганды социалистических идей
было разгромлено по всей России.
В тридцати шести губерниях до двух тысяч человек были
так или иначе затронуты предварительным следствием. Всюду
тюрьмы были переполнены заключенными, которые ждали
суда «нескорого и немилостивого». Революционные группы
в Петербурге, в Москве и в провинции были разбиты: сплочен¬
ных организаций не существовало. Из группы Фричей и кав¬
казцев, членом которой состояла я, к моему приезду уцелели
трое: Вера Шатилова, Василий Ивановский и Ионов. Но два
последних, опытные и солидные люди, были вскоре аресто¬
ваны.
Оставалась только Шатилова и вызванные ею с Кавказа
два товарища, рекомендованные арестованными.
Так как общей квартиры не было, то основать ее было
поручено мне. В ней, кроме меня, без прописки жили и эти
60

два кавказца. Шатилова передала им связи с рабочими,
с учащимися в университете, в техническом училище и в Пе¬
тровско-Разумовской земледельческой академии.
Я же должна была вести нелегальные сношения с Бутыр¬
ской тюрьмой и полицейскими частями, где содержались
арестованные.
Это было дело сложное, потому что переписка велась шиф¬
ром и записки передавались в тюрьму через жандармов и
сторожей за плату.
По вечерам в безлюдных переулках я должна была встре¬
чаться с унтерами и темными личностями — посредниками
между арестованными и нами, или сидеть в трактире и чув¬
ствовать себя как на иголках среди многочисленной публики
и летающих туда и сюда половых. Жандарм, телеграфист или
сторож передавал мне записку, а я совала ему в руку три
рубля и со всех ног бежала домой.
Но я училась для того, чтобы служить народу, жить в де¬
ревне и распространять наши идеи среди крестьян. Понятно,
что шифровать с утра до ночи, носить записки заключенным и
сноситься с людьми, которые не имели никакого понятия
о том, кому помогали, и хотели только как можно больше вытя¬
нуть у нас денег, не могло удовлетворять меня.
Я нашла себе' заместителя, уехала в Ярославль, где сдала
экзамен на фельдшерицу, потом получила развод с мужем
и, покончив все личные дела, переехала в Петербург. С тех
пор моя жизнь связана исключительно с нашим революцион¬
ным движением.
До 1876 года русские революционеры делились на пропа¬
гандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые—
на юге.
В то время как одни в большей или меньшей степени при¬
держивались взглядов Лаврова, другие были сторонниками
Бакунина.
Пропагандисты ставили своей задачей пропаганду социа¬
листических идей в народе и подготовление народных масс
ко всеобщему восстанию.
61

Бунтари утверждали, что народ—.революционер и социа¬
лист по самому своему положению, учить его нечего: он не¬
навидит существующий государственный и экономический
строй, никогда не перестаёт протестовать против пего и по¬
стоянно бунтует. Объединить и слить отдельные протесты и
мелкие бунты во всенародное восстание — вот задача интел¬
лигенции.
Несогласные между собой в том, что называют теперь так¬
тикой, и те и другие сходились, однако, в признапии един¬
ственной деятельностью — деятельность в народе и един¬
ственной целью — социальную революцию и водворение со¬
циалистического строя.
Но как пропагандисты, так и бунтари в своей деятельности
потерпели неудачу. Народ остался равнодушным к пропа¬
ганде, никакой организации в деревне не удалось устроить.
Даже выработать одиночек-революционеров среди крестьян
оказалось невозможным, тогда как среди городских рабочих,
благодаря пропаганде, уже имелись убежденные революцио¬
неры и социалисты.
Неудача пропагандистского движения поколебала веру
в правильность постановки дела. Старое было разбито, новые
взгляды, как надо действовать в народе, еще не выработались.
Я приехала в Петербург в августе 1876 года. Петербург,
центр государственной жизни, в котором находились высшие
учебные заведения, крупнейшие заводы и главные литератур¬
ные силы, был средоточием деятельности революционеров.
Рабочее население Петербурга было более подготовлено
к восприятию идей социализма и революции. Высшие учеб¬
ные заведения Петербурга при студенческих волнениях пер¬
вые давали сигнал к движению и шли впереди его. Органи¬
зации черпали среди них свои главные силы. Всевозможные
революционные группы были здесь многочисленнее, чем где-
либо в то время.
Когда я приехала в Петербург, молодежь по случаю лета
еще не была в сборе. Из членов кружка Чайковского я нашла
только Н. И. Драго и Зубка-Мокиевского. На руках Драго
62

были все дела и связи, сохранившиеся от кружка чайковцев.
Я и сестра Евгения скоро подружились с ним.
У него же я встретилась в первый раз с моим будущим
другом Александрой Ивановной Корниловой, привлекавшейся
в это время к делу пропаганды социалистических идей и
тогда только что выпущенной на поруки.
Дочери богатого владельца фарфорового завода «Братьев
Корниловых», она и,ее сестра были в то время первыми жен¬
щинами, взявшими на себя заботу о политических заклю¬
ченных. Все свои средства они отдавали в тюрьмы.
К осени началось оживление. Съезжались студенты, воз¬
вращались в Петербург революционные деятели, уцелевшие
в разных местах и про должавшие, работать в провинции. Их
было довольно много.
В то время я близко познакомилась с двумя опытными
пропагандистами: Ю. Богдановичем и Иванчиным-Писаревым.
Они вместе с Н. Драго, а другие революционеры совместно
с М. Натансоном начали на основании фактов и наблюдений,
сделанных ими во время «хождения в народ», разрабатывать
принципы революционной практики в народе, которые больше
подходили бы к условиям русской жизни и культурному
уровню крестьян. Они выработали программу, известную
впоследствии шод именем «народнической». В обсуждении
ее участвовала и я.
В основание этой программы легла мысль, что вместо
пропаганды западноевропейского социализма необходимо на
своем знамени выставить идеалы, уже сознанные самим на¬
родом.
Относительно земли народ никак не может примириться
с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь, кроме ее
сеятеля и ревнителя.
Отобрание всей земли в пользу общины — народный идеал,
вполне совпадающий с основными требованиями социалисти¬
ческого учения.
И верные духу и истории своего парода социалисты-народ¬
ники поставили на своем знамени девиз: «Земля и Воля».
63

Во все времена, где бы и в каких размерах ни поднимался
русский народ, он всегда требовал Земли и Воли.
Земли — как общего достояния тех, кто на ней работает,
и Воли — как общего права самим распоряжаться своими де¬
лами.
Народ страдал от полиции, от вмешательства администра¬
ции в его мирские дела, от отсутствия свободы вероисповеда¬
ния и свободы передвижения и по-своему протестовал.
Во имя этих потребностей народа и было решено начать
борьбу, пользуясь всеми случаями на местах.
Но как быть с упдваниями народа на царя как на защит¬
ника, покровителя и источник всех благ?
Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических
доказательств, что царь не стоит на страже интересов народа и
не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам.
Одним из средств для достижения этой цели может служить
систематическая организация ходоков от волостей, уездов и
целых губерний к царю с изложением народных нужд и же¬
ланий. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссы¬
лаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту,
третьи возвращаются на родину по этапу.
Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего
и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добыва¬
ния лучшего будущего.
Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите
своих интересов, нужна известная система действия со сто¬
роны революционеров.
«Хождение» в народ было оставлено и выставлено требо¬
вание жить в деревне оседло.
Живя среди парода в качестве волостного писаря, фельд¬
шера, учителя, революционер должен пользоваться всеми слу¬
чаями крестьянской жизни для оказания помощи личности
и обществу в защите ими своих прав и интересов.
Революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя
из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной
совести.
64

Революционер должен поднять значение мирского схода,
он должен оттирать от общественных дел кулаков и миро¬
едов и поднимать значение деревенской бедноты.
Везде настаивая на защите крестьянами их прав, поддер¬
живая их тяжбы с помещиками, революционер должен спла¬
чивать в группы энергичных людей, горячо относящихся к ин¬
тересам мира, и на них опираться в борьбе.
Начинаясь легальным протестом, эта борьба должна всту¬
пить наконец на путь чисто революционный и из местного
движения принять характер общего.
Эти основные начала были предложены на рассмотрение
сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-ни¬
будь себя проявившие, многие нелегальные. Программа дея¬
тельности в пароде была одобрена единодушно, но к ней были
сделаны новые и весьма важные добавления.
Во-первых, было предложено избрать Для деятельности
в народе определенный район, по своим традициям наиболее
революционный, где аграрный вопрос наиболее обострен; такой
местностью было Нижнее Поволжье — Самарская и Саратов¬
ская губернии.
Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что
"никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть ре¬
волюционных сил не будет направлена на борьбу с правитель*
ством и не будет нанесен «удар в центре».
Эти поправки были приняты единодушно.
Итак, в программе было важное нововведение: намечалась,
хотя в чертах неясно определенных, борьба против правитель¬
ства, о которой не было и речи в первую половину 70-х годов.
Разгром хождения в народ, многочисленные аресты, пере¬
полнение тюрем политическими заключенными вызывали
иное настроение умов.
Жертв со стороны революционеров было много, а резуль¬
таты благодаря репрессиям не соответствовали усилиям.
Жизнь все более и более ясно показывала, что без поли¬
тической свободы, оставаясь при старом полицейском режиме,
революционная деятельность невозможна.
5- 4509
«5

Довольно жертв без сонротивления! Этому следовало поло¬
жить конец, и тогда же было решено защищать оружием честь
и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала про¬
извол слишком рьяных правительственных агентов.
По обсуждении программы было основано тайное револю¬
ционное общество «Земля и Воля»,
В первоначальный состав «Земли и Воли», кроме самого
Натансона, вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Ми¬
хайлов, Александр Михайлов, Плеханов и многие другие;
в другую группу того же направления входили: Юрий
Богданович, Писарев, Александр Соловьев, Веймар, Драго,
я и другие.
Новая программа вызвала известный подъем среди уча¬
щейся молодежи, начались оживленные сходки, обсуждения.
Народившееся общество начало свои действия устройством
демонстрации. 6 декабря 1876 года на площади Казанского
собора в Петербурге произошла первая уличная демонстрация.
В этот день член общества «Земля и Воля» Плеханов произ¬
нес перед собравшимися речь об участи Чернышевского и о по¬
литических преследованиях, а рабочий Яков Потапов, подня¬
тый над толпой, развернул красное знамя с заветными сло¬
вами: «Земля и Воля».
Городовые тотчас подняли свист, сбежалась полиция и
дворники, началась драка. Демонстранты поспешили рассы¬
паться, но многие были избиты и арестованы.
Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы
пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы все трое были
так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова,
которого легкр могди проследить благодаря его нагольному
полушубку.
У Большой Садовой два шпиона, вероятно, давно шедшие
за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за
руки, но не обратили никакого внимания на нас; мы взяли
извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано,
что Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых
шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения.
66

После Казанской демонстрации часть членов «Земли и
Воли» осталась в Петербурге, другая отправилась в Саратов¬
скую и Астраханскую губернии.
Наш кружок избрал районом своей деятельности Самарскую
губернию, куда весной 1&77 года отправились: Иванчин-Писа-
рев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, Але¬
ксандр Соловьев и другие.
Не имея в Самаре никаких связей для получения места
фельдшерицы в земстве, я осталась в Петербурге.
За это время пред обществом прошел целый ряд полити¬
ческих процессов: «дело 21» по поводу демонстрации на
Казанской площади, «процесс 50» и ряд более мелких поли¬
тических дел о пропаганде революционеров.
Из этих процессов, по моим личным воспоминаниям,
самым ярким, вызвавшим сочувствие во всех слоях общества,
был «процесс 50», в котором участвовали моя сестра Лидия
и одиннадцать студенток Цюрихского университета, члены
кружка Фричей.
Ото было первое крупное дело о «хождении в народ».
В обществе оно возбуждало сильный интерес, в особенности
интересовало то, что между подсудимыми было шестнадцать
женщин. В зале виднелись фигуры сановников. На хорах си¬
дели родственники, присутствовала и я. Молодежи удалось
напечатать фальшивые билеты и проникнуть в зал суда,
однако это скоро заметили и лишнюю Публику удалили.
На скамьях подсудимых молодые миловидные личики не¬
вольно привлекали взгляд. Трогательной красотой, выделя¬
лась моя сестра Лидияj виднелась шапка темных кудрей Бар¬
диной с ее некрасивым, но оригинальным лицом, хорошенькая
головка Медведевой. Одна подле другой сидели три сестры
Субботины, и в огромных синих очках с вызывающим видом
бросалась в глаза Ольга Любатович.
Казалось, кружок Фричей сидит в университетской аудито¬
рии и слушает лекцию какого-нибудь профессора, а не в осо¬
бом присутствии сената, которое своим приговором изло¬
мает их жизнь.
5*	т

Из допросов выяснилось, что члены организации начали
работу по возвращении в Россию из-за границы.
Каминская, Ольга Любатович, Бардина и Л. Фигнер посту¬
пили работницами на разные фабрики Москвы; для пропа¬
ганды же на фабриках из Петербурга были привлечены
рабочие, затронутые пропагандой чайковцев: Петр Алексеев
и его брат, Яков Потапов, И. Союзов и двое интеллигентов,
близких к кружку чайковцев: Александр Лукашевич и Гра¬
чевский.
Члены организации распространяли нелегальные книги и
брошюры, которые печатались в Швейцарии. В них говори¬
лось о безвыходном положении рабочего класса, об эксплоата-
ции его, о необходимости низвержения существующего строя.
Но книг для< народа было мало. Самыми распространен¬
ными были: Сказка о четырех братьях, Сказка о копейке, Еме¬
льян Пугачев, История одного крестьянина (изложение Эрк-
мапа Шатриана) и другие. Серьезных книг совсем не было.
В своей жизни пропагандисты стремились осущсствитт.
самые строгие нравственные начала, хорошо понимая, что
только нравственный идеал может освещать революционный
путь.
Моментом наивысшего интереса па процессе было, как
всегда, «последнее слово» подсудимых.
Сначала говорила Бардина. Она была как бы представи¬
тельницей той интеллигентной молодежи, которая сидела на
скамье подсудимых, и произнесла строго обдуманную речь, во
многих частях очень остроумную.
— Я ли подрываю основы собственности, — спрашивала
она, — или фабрикант, который платит рабочему за одну
треть его рабочего дня, а две трети берет себе? Или спекулянт,
который, играя на бирже, обогащается, не производя ничего?
Говорят, что мы хотим разрушить семью. Однако подрываем
ли ее мы, которые стремимся искоренить нищету, эту глав¬
ную причину всех общественных бедствий, в том числе и
разрушения семьи, или цодрывает ее тот строй, который
гонит женщину на фабрику и на проституцию? Меня обвиняют
68

в возбуждении к бунту, но я полагаю, что революция может
быть только результатом целого ряда исторических условий,
а не подстрекательства отдельных личностей. Преследуйте
нас, — закончила Бардина свою речь, — за вами пока сила
материальная, господа, но за нами сила нравственная, сила
исторического прогресса, сила идеи, а идеи на штыки не улав¬
ливаются.
Речь была произнесена с таким спокойствием, с такой
убежденностью, что, несмотря на попытки председателя, суду
пришлось выслушать ее до конца.
Эта речь произвела громадное впечатление как своим со¬
держанием, так и тоном, полным твердости и иронии.
Но вот встал ткач Петр Алексеев. Высокая, несколько су¬
хощавая фигура в белой с узким пояском крестьянской ру¬
бахе навыпуск — настоящий мужик из деревни. Голова
с темными волосами, серые глаза, смуглое лицо с неправиль¬
ными чертами, с чисто славянским носом.
Ровным, спокойным голосом ои.начал свою речь описанием
детства, полного тяжелого труда с раннего возраста в де¬
ревне, а потом на фабрике.
Мало-по-малу голос его крепчал и наконец перешел в гро¬
мовые ноты, когда дело дошло до освобождения крестьян и
последующего закрепощения их помещиками.
— Русскому рабочему остается только надеяться на самого
себя и ни от кого не ждать помощи, кроме одной интеллиген¬
ции,— с энергией говорит он.
Председатель вскакивает и кричит:
— Молчите! Замолчите!
Петр Алексеев, возвышая голос, продолжает:
— Она одна братски протянула нам руку. Она одна отклик¬
нулась, подала голос на все слышанные крестьянские стоны
Российской империи. Она одна до глубины души прочувство¬
вала, что значили и отчего это отовсюду слышны крестьянские
стоны. Она одна не может холодно смотреть на изнуренного,
стонущего под ярмом деспотизма, угнетенного крестьянина....
И она одна неразлучно пойдет с нами до тех пор, пока
69

(поднимает почти до логтя обнаженную руку) поднимется
мускулистая рука миллионов рабочего люда...
Председатель волнуется, вскакивает с места и кричит:
— Молчать! Молчать!
Но Петр Алексеев с силой заканчивает:
— И ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками,
разлетится в прах!
Присутствующие взволнованы, потрясены... Крики пред¬
седателя усиливают впечатление...
После процесса общая симпатия выражается со всех сто¬
рон. Поведение девушек, бросивших привилегированное поло¬
жение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убежде¬
ний, их стойкость трогали и привлекали сердца. Молодежь
смотрела на их деятельность как на подвиг.
Жена писателя Елисеева, редактора «Отечественных -Запи¬
сок», передала мне от Некрасова, лежавшего на смертном одре,
стихотворение, обращенное к судившимся по «процессу 50>:
Смолкли честные, доблестно павшие,
Смолкли их голоса одинокие,
За несчастный народ вопиявшие.
Но разнузданы страсти жестокие.
Вихри злобы и бешенства носятся
Над тобою, страна безответная.
Все живое, все доброе косится...
Слышно только, о ночь безрассветная,
Среди мрака, тобою разлитого,
Как враги, торжествуя, скликаются,
Как на труп великана убитого,
Кровожадные птицы слетаются,
Ядовитые гады сползаются.
Приговор отправлял на каторгу девять мужчин и шесть жен¬
щин. По редкому случаю для женщин каторгу сенат заменил
ссылкой в Сибирь на поселение и житье. Защитник Бардов¬
ский передал мне девятьсот рублей на нужды осужденных,
а жена доктора Белоголового вручила восемьсот рублей на
ту же цель.
70

Речи Бардиной и Петра Алексеева, напечатанные в ма¬
ленькой нелегальной типографии Аверкиева, читались с вос¬
торгом среди интеллигенции и рабочих.
Революционеры, разбитые в своих начинаниях, приобре¬
тали нравственный авторитет и ореол мученичества за свои
убеждения.
Оставаясь в Петербурге, я оказывала помощь заключен¬
ным и находилась в постоянном общении с землевольцами:
Натансонами, Осинским, Лизогубом.
К этому же периоду относится мое знакомство со многими
деятелями первой половины 70-х годов; дружба сестер
Корниловых обеспечила мне любовь многих из них и,
межд\’ прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я уви¬
дела тогда в первый раз.
Условия детства заронили в душу Перовской никогда не
потухавшие лучи человечности. Ее отец был крепостник из
крепостников.
В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась
любить человека, любить страдающих, как она любила
мать, страдавшую от деспотизма мужа.
Едва начав жить сознательною жизнью, Перовская ре¬
шила покинуть семью, оставаться в которой ей было невыно¬
симо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и
в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи по¬
лиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрыв¬
шись у своих подруг, сестер Корниловых.
С небольшой русой косой, светло-серыми глазами, по-дет¬
ски округленными щеками, Софья Львовна походила на моло¬
дую крестьянскую девушку.
Глядя на простоту ее внешности, никто не подумал
бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отро¬
чество. Общее выражение лица ее совсем не говорило о силь¬
ной воле и твердом характере.
В ее натуре была и женственная мягкость и мужская суро¬
вость. Матерински нежная к людям из народа, она была тре¬
бовательна и строга по отношению к единомышленникам.
71

а к политическим врагам, к правительству могла быть беспо¬
щадной.
С первой же встречи я была очарована ее простотой и мяг¬
костью обращения.
С тех пор наши хорошие отношения не прерывались
вплоть до ее смерти.
В это время общество «Земля и Воля» не раз настаивало
на том, чтобы я оставалась в Петербурге, для того чтобы ве¬
сти пропаганду среди интеллигенции. Но настроение влекло
меня в деревню.
Я хотела работать среди крестьян и отправилась в Самар¬
скую губернию.
2. В ДЕРЕВНЕ
В Самаре меня встретили друзья и целый кружок лиц,
готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги.
Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Н. По¬
пову, который немедленно настоял в земской управе на при¬
нятии меня на место фельдшерицы в село Студенцы Самар¬
ского уезда, в его участке.
, Товарищи-мужчины занимали места волостных писарей и
работали в устроенной ими кузнице в Бузулукском уезде.
В первый раз я очутилась лицом к лицу с деревенской
жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и лю¬
дей интеллигентных.
Я принялась прежде всего за свои обязанности. В моем
ведении были две волости с двенадцатью селениями. Восем¬
надцать дней из тридцати мне приходилось быть в разъез¬
дах по деревням и селам.
Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въез¬
жей. Тотчас стекались больные, оповещенные десятским или
старостой. Тридцать — сорок человек моментально наполняли
избу: тут были старые и молодые, большею частью женщины
и дети, которые оглашали воздух криками и писком.
12

Население уезда было бедное. Имения удельного ведом¬
ства (т. е. царской фамилии) занимали в уезде громадное про¬
странство. Земля сдавалась с торгов богатым кулакам, кото¬
рые по мелочам втридорога сдавали ее в аренду крестьянам.
Грязные и истощенные, — на больньгх нельзя было смо¬
треть равнодушно. Болезни все застарелые: у взрослых на
каждом шагу ревматизм, головные боли, неисправимый
катар желудка и кишек, грудные хрипы, слышные за много
шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья и
язвы без конца...
Все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды,
при пище столь нездоровой и скудной, что останавливаешься
в горести над вопросом: есть ли это жизнь животного или
человека?
Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, напол¬
няя шкалики и косушки отварами и настойками: по три-
четыре раза толковала об употреблении лекарства. Часто
слезы текли у меня, когда я приготовляла микстуры и капли
для этих несчастных.
Когда работа кончалась, я опускалась на кучу соломы, бро¬
шенной на пол для постели. Мною овладевало отчаяние: где
же конец этой нищете, поистине ужасающей?
Что за лицемерие все лекарства при такой обстановке! Не
ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими
бедствиями, о сопротивлении и борьбе?
Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину
народной нищеты и горя — для пропаганды я и рта не рас¬
крывала...
В октябре 1877 года в Петербурге начался разбор «дела
193». • Арест одной свидетельницы по этому делу, возвращав¬
шейся в Самару с письмами к нам от петербургских друзей, за¬
ставил всех нас во избежание ареста оставить свои места и пе¬
ребраться в Саратовскую губернию, где многие землевольцы
работали с весны.
Через неделю после нашего отъезда в Студенцы, где я
жила, приехали жандармы.
73

Но прежде чем отправиться в Саратовскую губернию, со¬
бытия в Петербурге привлекли нас туда. Там кончался «про¬
цесс 193» по делу пропаганды социалистических идей в три¬
дцати шести губерниях. Следствие по нему тянулось целых
четыре года. Во время дознания в тюрьмах умерло от болезни
и сошло с ума около семидесяти человек.
Однако в январе 1878 года по приговору особого присут¬
ствия сената многим судившимся было зачтено времй предва¬
рительного заключения, и они были освобождены.
Молодежь ликовала, старые и новые друзья приветство¬
вали освобожденных, а они, хотя измученные и ослабевшие
физически, горели желанием узнать, что делалось в револю¬
ционном мире за последние три-четыре года: какие перемены
произошли в движении, в группировках и в программах, чтоб,
оправившись, продолжать борьбу против существующего
строя.
В их квартирах с утра до ночи десятками толпились посе¬
тители. Знакомые приводили незнакомых, чтоб пожать руку
освобожденным; их бледность и худоба, вызывая сочув¬
ствие, производили громадное впечатление.
Поведение подсудимых на суде и их речи печатались в тай¬
ной типографии, организованной одним кружком. Речь Мыш¬
кина приобрела историческое значение, и вообще «процесс
193» имел громадное революционизирующее значение.
Когда, выехав из Самарской губернии,'мы узнали о том, что
делается в столице, то решили повидаться освобожденными,
чтоб ознакомить их с программой «Земли- и Воли» и навер¬
бовать членов в тайное общество.
Мы встретили сочувствйе, а позднее самые выдающиеся
из тех, которые не были отправлены в харьковские централы,
на карийские рудники в Сибири и на поселение или не были
вновь арестованы для административной ссылки, действи¬
тельно примкнули к «Земле и Воле». Между ними были Перов¬
ская, Морозов, Тихомиров и другие.
В Саратовской губернии А. К. Соловьев, Иванчий-Писарев,
Богданович основались волостными писарями в Вольском
74

уезде, а я получила место в Петровском уезде, в селе Вязьмине.
Со мной поселилась сестра Евгения, только что сдавшая экза¬
мен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе.
До ее приезда со мной жила бывшая институтка, дочь
В. Н. Фигнер в 1878 году.
генерала, Наталия Александровна Армфельд, из московского
кружка чайковцев. Это была умная и образованная девушка
и милый товарищ, но она взяла на себя роль прислуги и дол¬
жна была вести наше хозяйство, о котором не имела поня¬
тия; результаты ее работы были плачевны. Напрасно угова¬
ривала я ее не печь черного хлеба, а покупать его у крестьян.
75

Она находила, что это уронит ее в глазах крестьян, и что же
за караваи выходили у нее!.. Это были низкие лепешки, похо¬
жие на те, которые остаются на пастбище после коров. Сти¬
рать белье она тоже хотела непременно сама, и слезы текли
у нее ручьями, когда целый день приходилось стоять, согнув
спину над корытом. Ей это было особенно тяжело, потому что
она была непомерно высокого роста.
Она не мало натерпелась от меня, потому что я не могла
удержаться от насмешек над ее хлебами и кушаньями, так
как всегда была голодна: я работала с пяти часов утра до за¬
ката солнца, а есть было нечего.
Как только приехала Евгения, опыт был оставлен, и На¬
таша уехала.
Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они
выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для
разъяснения: для всех ли я приставлена или только для баб?
После разъяснения меня осадили пациенты. Народ стекался
ко мне целыми десятками и сотнями; около фельдшерского
земского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз.
Скоро моя слава перешла за пределы волостей, которыми я за-
ведывала, а потом и за пределы уезда. В первый месяц я
приняла восемьсот человек больных, а в течение десяти меся¬
цев— пять тысяч человек, столько же, сколько земский врач
в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких
фельдшеров. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по
силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной.
Глядя на эту работу и на обращение с больными, волостной
писарь провозгласил: «Новые люди приехали!» — и стал на¬
блюдать.
Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь
самую простую.
Не роскошь, — тень роскоши была изгнана из нашего до¬
машнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям
не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам попе¬
рек горла среди общей бедности и скудости. Из двадцати¬
пятирублевого жалованья, которое я получала, мы проживали
76

десять-двенадцать рублей, включая и плату женщине, которая
после Наташи вела наше скромное хозяйство. Нечего и гово¬
рить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения
деньгами и натурой, столь обычные в деревне.
Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения объявила
крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть
только присылают их: все учебные пособия у нас есть, отцам
не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее
сейчас же собралось двадцать пять человек учеников и учениц.
Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не
было ни одной школы.
Некоторые из учеников были привезены к Евгении из дру¬
гих сел и деревень, иногда верст за двадцать. Кроме учеников
маленьких, были и взрослые; некоторые мужики просили зани¬
маться с ними арифметикой, необходимой для всевозможных
мирских и волостных учетов. Скоро сестра приобрела лестное
название: «наша золотая учительша».
Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась
в нашем же фельдшерском домике, мы брали работу,' книгу и
шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме
в этот вечер был праздник; хозяин бежал к родственникам
оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось
чтение; часов в одиннадцать хозяева всё просили почитать
еще. Читали Некрасова, некоторые вещи Лермонтова, Ще¬
дрина, иногда статьи толстого журнала, рассказы Наумова,
Левитова, некоторые вещи по истории и т: д.
Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьян¬
ской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям,
входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования,
надежды, сочувствовать их горю, разделять симпатии и анти-
цатии.
Иногда нас приглашали притти на сход, чтобы обличить
кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество стар¬
шины и защитить мир.
Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чаю¬
щих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь
77

приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что
мы нужны, что мы — не лишние.
Это создание своей полезности и было той притягательной
силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там
можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если
нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом
были виноваты не мы.
Жизнь, которую мы вели, нарушала систему хищения в де¬
ревне, и деревенские пауки принялись ткать свою паутину.
Когда к постели больного призывали одновременно меня
и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы
присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь
четвертаков, полтинников или взяток, натурою, которых мы
лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае
злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем
написать жалобу обиженному и через знакомства в городе
(с председателем, следователями) довести дело ко суда, до
сведения архиерея.
Мы нежели революционной пропаганды, читали книги
только легальные, тем не менее на нас посыпались доносы
в земскую упрайу и губернатору.
Священник, писал, что со времени нашего приезда душев¬
ное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посе¬
щается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен.
В управе батюшке сказали, что все это не касается выполне¬
ния моих обязанностей и к управе не относится.
Тогда началось шпионство за школой; то управляющий
помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов.
«Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали
дети сестре. Но сестра молитвам учила; тем не менее, в Сара¬
тов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «бога
нет, а царя не надо».
С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей
которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало
рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматри¬
вать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши
78

разговоры.с крестьянами; сами крестьяне стали бояться прихо¬
дить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по за¬
дворкам. Старшина, жену которого я долго лечила, с наив¬
ным сокрушением говорил мне:
— Ну что делать, Мпколавна? Кажинный раз меня Усти¬
нов стращает: «Смотри, говорит, старшина, за фершалицами,
ты за все отвечаешь».
В январе 1879 года в нашей волости должны были происхо¬
дить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне
избрали нового старшину и на. сто рублей убавили писарю жа¬
лованье. Это вызвало бурю.
Волостной писарь, обедневший князь, женатый на инсти¬
тутке, считал нас виновницами своего несчастья. Непремен¬
ный член крестьянского присутствия заявил: «Везде сходы —
как сходы, в одном Вязьмице неладно».
Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на кото¬
рый самолично явился предводитель дворянства Устинов.
Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали.
Было объявлено, что новый старшина не имеет права быть
избранным, оставлен прежний, взяточник, и жалованье ип-
сарю восстановлено в прежних размерах, — законный порядок
водворен.,
Вслед за этим поднялся вопрос земельный, — произошло
столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина
и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа
Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так
называемый нищенский надел, оставив за собой ни больше
ни меньше, как восемнадцать тысяч десятин земли.
Положение бывших крепостных его сиятельства было без¬
выходно.
Не имея выгона, они находились в кабальной зависимости
от землевладельца, так как с другой стороны их окружало
десять тысяч десятин земли другого помещика — Устинова.
Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после
освобождения двадцати пяти копейкам за десятину, подня¬
лась в 1878 году до восьми рублей серебром.
79

Но на 1879 год управляющий графа поставил повое усло¬
вие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне
должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню
хорошенько, за шестьдесят или семьдесят верст от селений.
Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли
согласиться, и три сельских общества от земли отказались.
После этого приехал исправник, произвел дознание о на¬
шем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов,
перепугал ребятишек и закрыл нашу школу, как существую¬
щую без разрешения училищного совета.
Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этом
распоряжении.
Создались условия, при которых дальнейшее пребывание
в деревне становилось бесцельным.
Те же политические условия русской жизни принудили и
других товарищей покинуть деревню.
По мере того как они приобретали поддержку в пароде, за¬
детые интересы заговорили: поднялись помещики, приказ¬
чики, кулаки, мироеды, пошли доносы.
Борьба с кулаками, отстаивание интересов крестьянина
против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским де¬
лам — все обличало их.
С первого же дня исправник заподозрел в них пропаганди¬
стов и тогда уже хотел арестовать. Позднее ни поддержка
непременного члена присутствия по крестьянским делам, ни
защита предводителя дворянства Фролова не могли ничего
сделать. Продержавшись десять месяцев, Писарев, Богданович,
Лешерн должны были уехать, чтобы не попасть в острог.
Мы видели ясно, что паше дело в народе проиграно, но не
потому, что мы желали навязать народу чуждые ему цели.
Наша программа была жизненна, требования имели реальную
почву в народной жизни; все дело было в полицейском
строе государства — в отсутствии политической свободы. Не
только революционная, но просто просветительная, культур¬
ная работа при надзоре урядников, становых, исправников
и их приспешников была в деревне невозможна.
80

3. ОТ ПРОПАГАНДЫ К ТЕРРОРУ
Когда мы были еще в самарских степях, 24 января 1878
года .раздался выстрел Веры Засулич в петербургского градо¬
начальника Трепова.
Она вступилась за оскорбленную человеческую личность
политического каторжанина Боголюбова, которого Трепов при¬
казал подвергнуть телесному наказанию за то, что тот перед
ним не снял шапки.
Этот выстрел отозвался по всей России, весть о нем дошла
и до нас. Я, как и все наши революционеры, встретила ее
с энтузиазмом.
Оправданная судом присяжных, Вера Засулич едва не
была арестована, но молодежь отбила ее от полиции, й ей уда¬
лось скрыться и уехать за границу.
В то время как передовая Россия рукоплескала приговору
суда, члены царской фамилии делали Трепову визиты...
Правительство принимало все более решительные меры
для подавления крамолы. Дела о сопротивлении властям, об
оскорблениях начальников и т. п. были изъяты из ведения
судов присяжных. Приговоры по политическим делам стали
суровее. Но все это только озлобляло и толкало на борьбу
более ожесточенную.
Если власть идет своим путем, если она глуха и к воплю
парода и к голосу публицистики; если ни одна группа насе¬
ления не имеет никаких возможностей влиять на ход обще¬
ственной жизни и молодая, более пылкая часть общества не
находит сферы для приложения своих сил да благо народа,
то положение делается невыносимым.
И если мирные средства для устранения произвола и на¬
силий закрыты и все усилия к изменению положения дел
оказываются бесплодными, то остается прибегнуть к физиче¬
ской силе, вооружившись кинжалом, револьвером и дина-
МИТОМ.
Вот причина, по которой из мирных пропагандистов рево¬
люционеры превратились в террористов...
6—4509
Ы

В 1378 году и в первой половине 1879 года за правитель¬
ственными репрессиями последовал ряд политических актов
в столицах и в больших городах России. Без всякого сговора,
при арестах перестали сдаваться без сопротивления: жандар¬
мов встречали выстрелами из револьверов — происходила на¬
стоящая осада квартиры, с перестрелками, с убитыми и ране¬
ными (в Петербурге, Киеве, Одессе, Старой Руссе).
Под Харьковом по дороге в централ была совершена во¬
оруженная попытка освободить Войнаральского. В Харькове
был убит губернатор Кропоткин, в Киеве — грубый жандарм¬
ский офицер Гейкинг и ранец прокурор. В Одессе при аресте
Ковальского оказано вооруженное сопротивление, и Коваль¬
ский казнен. В ответ на это в Петербурге убит шеф жан¬
дармов Мезенцов; в январе сделано покушение па его преем¬
ника Дрентельна и т. д.
Покорная и до сих пор безмолвная Россия просыпалась.
Каждый политический акт облетал города, волновал моло¬
дежь и находил отклик в обществе.
Началась открытая война между революционерами и пра¬
вительством.
Устранялись ставленники царя, но жизнь указывала, что
дело не в них. что есть единый источник власти — самодер¬
жец всероссийский, несущий ответственность за все совер¬
шающееся в государстве. Становилось ясно, что борьба дол¬
жна быть направлена на царя, как на воплощение самодер¬
жавной власти.
Когда по «процессу 193» сенат признавал возможным
смягчить наказание, царь отказывал в утверждении. На каж¬
дое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением, реак¬
ции и репрессиями. Военное положение было следствием не¬
скольких политических убийств. Становилось странным бить
слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина.
Политические убийства неизбежно приводили к царе¬
убийству.
В феврале 1879 года член нашей землевольческой группы
Александр Соловьев, бывший волостным писарем в Вольском
Ь2

уезде, приехал к нам в Вязьмино. Он объявил, что решил
бросить деревню, отправиться в Петербург, чтоб сделать поку¬
шение на Александра 11.
Он говорил, что бесполезно работать при существую¬
щих условиях, постоянном надзоре и полицейских стесне¬
ниях. Необходимо сломить реакцию: перемена лица на пре¬
столе вызовет, думал он, перемену во внутренней политике
России, и тогда мы будем не четыре-пять человек в уезде,
а десятки молодежи возьмутся за революционное дело в де¬
ревне.
Я указывала ему, что в случае неудачи еще большая реак¬
ция и преследования начнутся в России, но он, со всей убе¬
жденностью настойчивого человека утверждал, что промаха
не даст, что неудача невозможна и решение его так твердо,
что ничто не может поколебать его.
На этом беседа с ним кончилась. На другой день он уехал
обратно и увез с собой Евгению, которая была рада пови¬
даться с товарищами в Вольском уезде.
2 апреля в Петербурге Соловьев совершил свое покушение
на жизнь царя. Все его выстрелы была неудачны.
Общество «Земля и Воля» в предварительных переговорах
об этом деле раскололось в мнениях. Плеханов и Попов
яростно протестовали против предприятия Соловьева. После
бурных прений было решено, что на себя «Земля и Воля» не
берет ответственности за это дело, но так как есть сторонники
его: Александр Михайлов, Н. Морозов, Квятковский и другие,
то им не запрещается индивидуально оказать Соловьеву по¬
мощь, которая может быть ему нужна.
Яд, который принял Соловьев, не подействовал, и след¬
ствие началось. Дознались, что он — сын одного служащего
в придворном конюшенном ведомстве; стали расследовать его
прошлое.
Шаг за шагом добрались до Вольского уезда. Особая ко¬
миссия направилась туда — арест Богдановича, Писарева,
Лешерн, а потом, конечно, и нас был неизбежен, так как по¬
ездка Соловьева в Вязьмино была местным жителям известна.
в*
83

Но друзья из Петербурга прислали нарочного и предупре¬
дили нас. Пришлось всем экстренно ликвидировать дела и
уезжать.
Через сутки после нашего отъезда в Вязьмино явились
жандармы.
Съехавшись в Саратове, по моему предложению мы решили
считать нашу отдельную землевольческую группу ликвиди¬
рованной, и я заявила товарищам, что присоединяюсь к глав¬
ному обществу — «Земля и Воля».
Писарев и Лешерн отправились в Петербург, а я, сестра и
Богданович — в Тамбов, где у нас были связи.
Между тем общество «Земля и Воля», предупреждая мое
собственное желание, вновь предложило мне вступить в его
члены.
Когда я изъявила согласие, мне сообщили, что орга¬
низация созывает съезд в Воронеже, куда я и поехала вместе
с несколькими землевольцами.
В то время среди'землевольцев образовалось два течения:
эдии считали, что без политической свободы невозможна ни¬
какая деятельность в народе; другие хотели продолжать
работу в деревне при каких бы то ни было условиях. Они по-
прежнему надеялись организовать народ для восстания. По
мере того как петербургские землевольцы все более и более
увлекались попытками освобождения товарищей и террори¬
стическими актами, провинциальные группы землевольцев не
увеличивались в численности — приток новых людей для
деятельности в деревне сокращался и сходил на-нет.
Мало того, началось духовное разъединение. Петербургские
землевольцы в пылу борьбы, которая требовала постоянного
напряжения сил, стали с презрением смотреть на тишину са¬
ратовских сел и тамбовских деревень. Каждый член, остаю¬
щийся среди крестьян, казался им отнятым от кипучей
борьбы, которой они отдавались.
Народники деревни считали, что городские землевольцы
отвлекают молодежь от настоящего дела, от народной среды,
столь нуждающейся в ее силах.
84

Действительно, настроение молодежи и общества повы¬
шалось по мере того, как одно за другйм приходили известия
о покушениях, совершавшихся то здесь, то там.
Эти факты, необычные в. серой, тусклой жизни России,
производили громадное впечатление.
Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с го¬
ловой отдавался этому течению, а его петербургские товари¬
щи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Ба¬
ранников и Ошанина — все яснее сознавали необходимость
добиться политической свободы путем активной борьбы с пра¬
вительством.
После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили
о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы
на нем решить: намерено ли общество держаться прежней
программы или желает внести изменения в духе защитников
политической борьбы. Тогда последние образовали из себя
внутри общества «Земля и Воля» группу, о которой осталь¬
ные землевольцы не знали, и стали тайно подбирать ,себе
сторонников.
Из них они составили подсобный кружок, в который во¬
шли: Кибальчич, А. Якимова, Софья Иванова, Ширяев и
другие.
Кружок признавал необходимость политического террора
и взял девизом громкий клич: «Свобода или Смерть».
Когда же вопрос об общем съезде в Воронеже был решен,
Морозов и его единомышленники устроили свой тайный
съезд вЛипецке, на котором точнее определили свои цели
и средства.
На Воронежском съезде присутствовало девятна¬
дцать человек.
Тут были: Александр Михайлов, Квятковский, Баран¬
ников, Л. Тихомиров, Фроленко,, Желябов, Колодкевич, Перов¬
ская, Плеханов, Морозов, я и другие.
На съезде, несмотря на расхождение по вопросу о полити¬
ческой борьбе, была сделана попытка притти г. соглашению.
Никто не хотел раскалывать единое общество-
85

Съезд не устранил, а только затушевал разногласия. Была
признана необходимость прежней деятельности в деревне, но
на ряду с этим допускалась и борьба с правительством. Все
осталось по-старому. На Воронежском съезде я впервые
встретилась с некоторыми выдающимися революционерами,
не входившими раньше в состав «Земли и Воли».
Это были Желябов из Одессы, Колодкевич из Киева. До
тех пор я не встречала также и Фроленко, который был изве¬
стен на всем юге: он освободил из одесской тюрьмы Костюри-
на, а из киевской—Стефановича, Дейча и Бохановского. Вме¬
сте с Юрковским он участвовал в похищении из херсонского
казначейства полутора миллиона на революционное дело.
С другими, как Перовская, А. Михайлов, я уже несколько
лет была в дружеских отношениях. Морозова же знала со
времен студенчества.
Сильное впечатление производил Андрей Иванович Же¬
лябов, игравший выдающуюся роль на съезде. Самая на¬
ружность его привлекала внимание. Он имел атлетическую,
прекрасно сложенную фигуру, а его голова была красивой
головой типичного русского крестьянина.
По происхождению он и был крестьянином и до одинна¬
дцати лет как крепостной принадлежал помещику Нелидову.
Общее выражение его фигуры и лица говорило об энергии,
воле и выражало мощь. Позднее я узнала его характер ближе.
Несмотря па серьезность ума и характера, жизнерадостность
была его отличительным свойством. Иногда он был спосо¬
бен дурачиться и шалить, так ребенок. Бодростью и энергией
звучало каждое его слово.
На Воронежском съезде в первый раз я встретилась и
с Колодкевичем. Его внешность с первого взгляда возбудила
мое недоверие и'подозрительность, а привыкнув, я находила
его лицо симпатичным. Открытый лоб с большими буграми,
серые, суровые глаза, громадная черная борода делали его
физиономию крайне резкой и угрюмой. При ближайшем зна¬
комстве оказывалось, однако, полное несоответствие между
его суровой внешностью и нежной, гуманной душой.
ёб

После Воронежского съезда началась моя нелегальная
жизнь. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез
меня в Лесное, где вместе с С. Ивановой он держал обществен¬
ную квартиру.
Это была штаб-квартира землевольцев боевого направле¬
ния. Стояло лето, и дачная местность представляла много
удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные,
и множество лиц такого положения приходило к нам по де¬
лам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе,
легко было устраивать собрания под видом невинной про¬
гулки.
Эти собрания начались вскоре после нашего приезда: на
них говорилось о работе в городе, о необходимости сосредото¬
чить все силы на борьбе с самодержавием.
Дело, начатое Соловьевым, было' решено довести до конца.
На первых же порах начались Жалобы Квятковского, Мо¬
розова и Михайлова на сторонников деятельности в деревне,
что они тормозят работу по организации борьбы с правитель¬
ством: вместо того чтобы действовать решительно и едино¬
душно, силы уходят на бесконечные споры, говорили они.
Лучше разойтись и предоставить каждой стороне итти своим
путем. В конце-концов раздел общества «Земля и Воля» был
решен нами утвердительно.
Сторонники старого направления, сохранив в главных чер¬
тах программу «Земли и Воли», приняли название «Черный
Передел» \ а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспро¬
вержению самодержавия, взяли название «Народная Воля».
После, раздела квартира в Лесном была ликвидирована.
Софья Иванова устроилась как хозяйка нашей тайной
типографии в Саперном переулке, а хозяином согласился
быть М. Бух; Цукерман и «Пташка» взялись быть наборщи¬
ками.
Я под именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским
на квартире в Лештуковом переулке. Эта квартира служила
1 Переход всей земли в руки народа (всеобщий передел ее).
87

местом всех наших общих собраний: на ней мы обсуждали и
приняли программу «Исполнительного комитета партии
Народной Воли».
4. «НАРОДНАЯ ВОЛЯ»
Партия «Народная Воля» в основание своей программы
положила борьбу с централизованной государственной вла¬
стью, считая ее главным источником эксплоатации народа
как в прошлом, так и в настоящее время.
Во времена давно минувшие государственная власть при¬
крепила народ к земле, а потом отдала в личное рабство.
Освободив в 1861 году крестьян от крепостной зависимо¬
сти, она наделила крестьян нищенским наделом. Крестьяне
были 'обложены такими тяжелыми выкупными платежами,
что они не только поглощали весь валовой доход крестьянина,
но во многих местах превышали доходность земли на двести
процентов. Малоземелье и платежи отдали крестьян в полную
кабалу помещикам, лишившимся дарового труда крепостных.
И с той поры стон о земле не прекращался и не умирала
мечта крестьян, что придет «настоящая воля» и отдаст землю
тем, кто на ней трудится. А правительство с 1861 года в тече¬
ние двадцати лет после отмены крепостного права ничего не
сделало, чтобы улучшить экономическое положение крестьян.
Вся финансовая политика его состояла в вытягивании
посредством прямых и косвенных налогов как можно больше
средств на армию и флот, на уплату процентов по государ¬
ственным долгам и на поддержку крупных промышленников,
в то время как такие вопиющие нужды, как народное обра¬
зование, оставались в небрежении.
Промышленных рабочих было мало, и они, как и кресть¬
яне, находились в полной власти капиталистов-предпринима¬
телей, которые эксплоатировали их без всякого контроля.
Народ жил в нищете. Лучшие писатели-экономисты ука¬
зывали, что состояние населения России подобно состоянию
французских крестьян перед Великой французской револю¬
цией. Чем же ответило правительство на вопиющее зло и
нужды тогдашней России?
Циркуляром министра Макова от 16 июля 1879 года пра¬
вительство по особому приказу царя объявило, что ни теперь,
ни в будущем никаких дополнительных нарезок к крестьян¬
ским наделам не будет и быть не может.
Обнищавшие крестьяне благодаря паспортной системе
были лишены свободы передвижения. Переселение на сво¬
бодные земли Сибири было запрещено. Свободы вероиспо¬
ведания не было. Староверы и сектанты преследовались и
загонялись в православие. Администрация в лице становых
и исправников выколачивала подати, продавая домашний
скарб и применяя к крестьянам розги.
Угнетая народ экономически, правительство оставляло все
классы бесправными в области политической.
Литература и писатели находились в состоянии полной
зависимости от произвола цензуры и администрации.
Ее лучшие представители подвергались административной
ссылке, другие побывали в крепости и состояли под полицей¬
ским надзором. Чернышевский, Михайлов были отправлены
на каторгу, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писа¬
рев. Лавров, Достоевский, Щапов — все испытали гонения.
Когда молодежь обратилась к народу с мирной пропаган¬
дой, ее встретили массовые аресты, ссылка, каторга и цен¬
тральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала
нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губерна¬
торствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия по
делам политическим увидела восемнадцать смертных казней.
Таким образом, при существующем государственном строе
приносились в жертву и экономическое благосостояние народ¬
ных масс и все права человека и гражданина.
Вследствие этого партия «Народная Воля» объявляла пра¬
вительству непримиримую войну и ставила первой и неотлож¬
ной задачей свержение самодержавия посредством государ¬
ственного переворота, подготовленного заговором.
89!

Обращаясь к политической борьбе и призывая к сверже¬
нию правительства, народовольцы заявляли, что они—социа¬
листы-народники и что только на социалистических началах
человечество может воплотить в своей жизни свободу, равен¬
ство и братство, обеспечить общее материальное благосостоя¬
ние и полное развитие личности.
Основными положениями программы партии было:
В области экономической:
Вся земля переходит в руки рабочего народа и считается
народной собственностью.
Каждая отдельная область отдает землю в пользование
общинам или отдельным лицам, по только тем, кто сам зани¬
мается обработкой ее. Никто не в праве получить больше того
количества, которое он сам в силах обработать. По требова¬
нию общины устанавливаются переделы земли.
Заводы и фабрики считаются народною собственностью и
отдаются в пользование заводских и фабричных общин, до¬
ходы принадлежат этим общинам.
В области политической:
Царская власть в России заменяется народоправлением,
т. е. правительство составляется из народных представителей
(депутатов); сам народ их назначает и сменяет; при выборах
подробно указывает, чего они должны добиваться, и требует
отчета в их деятельности.
Русское государство по характеру и условиям жизни насе¬
ления делится на области, самостоятельные во внутренних
своих делах, но связанные в один общерусский союз. Вну¬
тренние дела области ведаются областным управлением; дела
же общегосударственные — союзным правительством.
Народы, насильственно присоединенные к русскому цар¬
ству, вольны отделиться или остаться в общерусском союзе.
После обсуждения на моей квартире в Лештуковом пере¬
улке программы партии мы перешли к основам организации.
Организация партии «Народная Воля» была построена цен¬
тралистически. Тайные народовольческие группы должны
были иметь один общий для всех центр — Исполнительный
90

комитет, через который устанавливалось единство, и мы,
учредители новой партии, явились этим комитетом.
В Исполнительный комитет входило двадцать девять чело¬
век: Желябов, Перовская, Морозов, Фроленко, Квятковский,
А. Корба, Л. Тихомиров, Якимова, Грачевский, Баранников,
Ширяев и другие.
Все виды общепартийной деятельности и все общероссий¬
ские дела находились в ведении этого центра.
Все местные группы обязывались подчиняться ему и по
требованию Исполнительного комитета отдавать в его рас¬
поряжение свои силы и средства.
Затем был выработан краткий устав комитета. Каждый
член брал на себя обязательство свято исполнять его.
Мы обещались отдавать все свои силы и, если нужно, то
и жизнь делу революции; забыть личные связи родства и
дружбы, если этого требуют революционные интересы, не
иметь личной собственности, ничего своего, что не было бы
вместе с тем собственностью организации, в которой состоим
членами.
Отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от личной
воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постано¬
влениях этого общества.
Сохранять полную тайну относительно всех дел, состава,
планов и предположений организации и в случае выхода из
общества хранить молчание о всем, что составляло деятель¬
ность его.
Ни в сношениях частного и общественного характера ни
в официальных актах и заявлениях не называть себя членами
Исполнительного комитета, а только агентами его.
Эти требования были велики, но они были легки для того,
кто был одушевлен революционным чувством, которое не
знает ни преград ни препятствий и идет прямо, не озираясь
ни назад, ни направо, ни налево.
Своей строгостью и высотой они приподнимали личность
и уводили ее от всякой обыденности. Человек живее чувство¬
вал, что в нем живет и должен жить идеал.
М

5. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА
Когда вся работа по выработке программы, устава Испол¬
нительного комитета и организации партии «Народная Воля»
была кончена, Исполнительный комитет начал действовать
с величайшей энергией.
Была организована тайная типография в Саперном пере¬
улке и началось печатание партийного органа «Народная
Воля». Редакторами были избраны Л. Тихомиров и Н. Мо¬
розов.
В первом же номере «Народной Воли» партия, указывая на
неограниченную монархию, заявила, что она должна быть
разрушена.
Провозглашение политической борьбы, перенесение рево¬
люционной деятельности из деревни в город, подготовление
заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои
руки и передачи народу, строжайшая централизация револю¬
ционных сил вносили полный переворот в революционные
понятия, господствовавшие до этого, и вызывали на первых
порах ропот.
Несмотря на это, партия «Народная Воля» пошла своим
путем и принялась разрабатывать один за другим планы
своих действий.
Сплачивая недовольные элементы в заговор против прави¬
тельства, партия отводила надлежащее место пропаганде среди
рабочих, крестьян и интеллигенции.
Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе,
Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и
другие — в Петербурге.
Продолжая дело Соловьева, Исполнительный комитет
решил организовать немедленно три покушения на жизнь
Александра II.
На путях следования царя из Крыма в Петербург решено
было заложить мины для взрыва динамитом полотна желез¬
ной дороги в трех местах: под Москвой, под Александровском
(Харьковской губернии) и под Одессой.
02

На ряду с этим комитет подготовлял в Петербурге еще
взрыв в Зимнем дворце, что сохранялось распорядительной
комиссией комитета в строжайшей тайне даже от остальных
членов комитета.
К моему огорчению, товарищи хотели оставить меня в сто¬
лице для пропаганды, но я непременно хотела разделять опас¬
ности, которые грозили участникам намеченных дел. Мне не¬
стерпима была мысль, что я не буду нести ответственности,
которая падет на них.
Тогда товарищи постановили, что в Одессе дело будет орга¬
низовано Кибальчичем, мною, Фроленкой и Колодкевичем.
Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одес¬
су, должно быть, в первых числах октября.
В Одессе я наняла вместе с Кибальчичем небольшую квар¬
тиру, где мы и поселились.
Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко. Наша квартира
была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили
все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, при¬
готовлялись запалы, совершались пробы электрической бата¬
реи под руководством Кибальчича, но при помощи, иногда
очень существенной, со стороны других, включая и меня.
Для устройства взрыва под полотном железной дороги во
время следования царского поезда нужно было иметь доступ
к железной дороге.
Мы были в затруднении, но мне удалось устроить это, до¬
став на одиннадцатой версте от Одессы место железнодорож¬
ного сторожа для М. Фроленко.
Под видом домовладелицы г. Одессы я явилась к инженеру
Штернбергу, зятю одесского генерал - губернатора Тот-
лебена.
Я сказала, что жена моего дворника страдает туберкуле¬
зом, и, чтобы дать ей возможность жить вне города, я прошу
устроить ее мужа где-нибудь на станции железной дороги.
Штернберг дал записку к начальнику дистанции в Одессе,
и тот, прочитав записку, любезно сказал:
— Пришлите вашего человека.
93

Фроленко через день устроился на службу. Мину под
рельсы он заложил, но употребить ее не пришлось: царь на
Одессу не поехал.
Под Александровском, где мина была заложена Желябовым
и рабочим Складским \ взрыва при проезде царского поезда
не произошло, несмотря на то, что электрический ток был
замкнут.
Домик Сухоруковых, из которого был сделан подкоп для взрыва
царского поезда 19 ноября 1879 года.
Только под Москвой, недалеко от Курского вокзала, цар¬
ский поезд был взорван.
Мина была заложена под полотно железной дороги с вели¬
чайшими трудностями и проведена на расстоянии двадцати
саженей из домика, купленного Исполнительным комитетом
на имя Сухорукова.
1 Впоследствии предателем и провокатором.
04

19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за
другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу
Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, член
Исполнительного комитета Степан Ширяев электровод не
соединил, и поезд прошел невредимо; по второму сигналу
второй поезд потерпел крушение, но царь ехал в первом, а во
втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это
была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впе¬
чатление в России и нашел отклик во всей Европе.
Взрыв царского поезда 19 ноября 1879 года.
Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квят¬
ковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской
вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография
«Народной Воли»; один из ее работников, «Пташка», за¬
стрелился или был убит, а четверо остальных были аресто¬
ваны.
В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в янва¬
ре — Колодкевич,
Одновременно с ними разъехались и другие, и все дела!
были переданы мне.
К

Моим занятием была пропаганда.
Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторож¬
ности и не позволявшей частых сношений с внешним миром,
с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и
живой деятельности.
Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом. После
отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг зна¬
комств, в котором фигурировали представители всех классов
общества, начиная от профессора и генерала, помещика и сту¬
дента, врача и чиновника, до рабочего и швеи, и везде, где
могла, проводила революционные идеи и защищала образ дей¬
ствия «Народной Воли».
В Петербурге, между тем, происходили события. Сочув¬
ствовавший «Народной Воле» рабочий Стецан Халтурин \
столяр, работавший на императорской яхте, получил возмож¬
ность поступить в Зимний дворец для работы по своей спе¬
циальности.
Посоветовавшись предварительно с Исполнительным коми¬
тетом, он решил совершить революционный акт против Але¬
ксандра II.
Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой
дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся
с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в осо¬
бенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом под¬
вале жандарма, который стал смотреть на него как на желан¬
ного претендента на руку его дочери.
После такой подготовки Степан стал понемногу переносить
в свой сундучок в подвале динамит, который получал от ко¬
митета через Желябова.
В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля
1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который
при удаче разрушил бы столовую и под развалинами похоро¬
нил бы царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все
будут в сборе.
1 Основатель Северного союза русских рабочих, разгромленного
арестами.
96

Взрыв Зимнего дворца 5 февраля 1880 года.

Так он и сделал. В назначенный час он соединил бик¬
фордов шнур определенной длины с запалом в динамите, ле¬
жавшем в сундучке, зажег шнур и ушел.
Страшный взрыв произошел в момент,- когда цар¬
ская семья входила в стоповую. В этаже не¬
посредственно над подвалом, где находился конвой Финлянд¬
ского полка, пятьдесят солдат были искалечены и убиты; ко¬
личество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы
столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От со¬
трясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе зазве¬
нела и попадала.
Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом.
В прокламации, выпущенной Исполнительным комитетом
после взрыва в Зимнрм дворце, выражалось сожаление по по¬
воду гибели солдат. Исполнительный комитет еще раз напо¬
минал всей России, что народовольцы начали вооруженную
борьбу, вынужденные к тому самим правительством, пода¬
вляющим всякую деятельность, направленную к народному
благу.
Народовольцы объявили еще раз Александру II, что эту
борьбу они будут вести и дальше, до тех пор, пока он не со¬
зовет всенародное Учредительное собрание.
Тогда правительство решило привлечь на свою сторону ли¬
бералов и поманить общество некоторыми послаблениями. Так
произошла отставка шефа жандармов Дрентельна и министра
народного просвещения графа Толстого. Упразднено знаме¬
нитое III отделение.
Вслед за этим была объявлена диктатура Лорис-Меликова.
Были созданы комиссии для пересмотра городового и земского
положений; предполагалось вызвать представителей от земств
и городов в комиссию о реформах.
Но на ряду с этим тюремный режим для политических за¬
ключенных стал еще суровее. Была уничтожена вольная ко¬
манда, в которую каторжане переходили после нескольких лет
содержания в тюрьме. Смертные казни продолжались. А вме¬
сто III отделения явился дейартамепт полиции.
98.

При таких условиях не могли сложить оружия и народо¬
вольцы.
На объявление диктатуры последовал выстрел Млодецкого
в Лорис-Меликова. Млодецкий был казнен.
Взрыв в Зимнем дворце, крушение царского поезда под
Москвой 19 ноября на ряду со слухами о подготовлявшихся
покушениях под Александровском и под Одессой произвели
громадное впечатление во всех культурных странах.
Потрясли они и русское либеральное общество.
Страдающее от отсутствия политической свободы, давно
недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе
с правительством, это общество с удивлением и восторгом уви¬
дело в партии борца против самодержавия.
Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное
казнями, оно полагало, что вся энергия революционного дви¬
жения исчерпана.
Среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно
за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв
себе в помощники химию и электричество, революционер взо¬
рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги.
Чем больше была забитость общества, тем изумительнее
казались ему энергия и решительность революционеров.
Нечего и говорить, что общее сочувствие молодежи к этому
времени вполне было завоевано. И в то время как мы сами
глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава комитета.
Общий говор был, что теперь для комитета нет ничего не¬
возможного. За грандиозностью событий забывалась самая не¬
удача.
В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали Саблин,
Перовская, Якимова и Исаев для приготовления нового поку¬
шения на царя.
На Итальянской улице была нанята лавочка продажи ми¬
неральных вод, из которой был начат подкоп под улицу.
Я достала денег и оказывала им всевозможную помощь.
Работать приходилось ночью, с большими трудностями, так
как почва состояла из глины и забивала бурав.
99

Вскоре, при обращении с трубочкой, в которой была гре¬
мучая ртуть, Исаеву оторвало три пальца. Мы были в выс¬
шей степени огорчены этим несчастьем. Сам он перенес его
с твердостью, но должен был лечь в больницу.
Работа шла своим ходом.
Землю должны были складывать в одну из жилых комнат.
По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести
вон,, на случай осмотра домов на пути следования царя. По¬
этому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и вы¬
брасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно
сложить массу этой земли; се привозили и приносили ко мне
в корзинах, пакетах, узлах, которые' я опорожняла, поль¬
зуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу' с поруче¬
ниями.
Между тем слухи о поездке царя в Ливадию замолкли,
и мы получили от комитета уведомление — прекратить при¬
готовления.
Лавка на Итальянской была закрыта. Саблин, Перовская,
Якимова и Исаев уехали. В это время я вела сношения с офи¬
церами и подыскивала людей для того, кто будет прислан по¬
сле меня.
В Петербурге я представила подробный отчет о положении
дел в Одессе, сообщила Тригони все нужные сведения и дала
рекомендательные письма. Комитет оставил меня в Петер¬
бурге, а в Одессу отправил Тригони.
В ноябре быЛ арестован Александр Михайлов, прекрасный
организатор и неоцененный страж всей нашей организации,
от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, ка¬
сающаяся нашей безопасности. Для нас он был незаменим
как блюститель дисциплины, столь необходимой в револю¬
ционном деле.
В январе 1881 года были арестованы Колодкевич и Баран¬
ников и один из наиболее ценных членов Исполнительного
комитета.
А на квартире Баранникова благодаря засаде был аресто¬
ван агент Исполнительного комитета Клеточников, с согла¬
100

сия комитета поступивший в 1878 году в качестве делопроиз¬
водителя в III отделение, центр политического сыска, а по¬
том, после упразднения III отделения перешедший в департа¬
мент полиции. Через его руки проходили все бумаги, и он
предупреждал нас об обысках, арестах, о шпионах и был на¬
шим стражем и хранителем в течение двух лет.
Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной
пропаганды и организационной работы партии «Народная
Воля».
К этому времени относится организация обширной связи
с провинцией, организация местных групп. Распространение
органа «Народная Воля», устная пропаганда программы ко¬
митета, а главное, громкие эпизоды борьбы привлекли общие
симпатии к «Народной Воле». Отовсюду к комитету являлись
делегаты для организации сношений с ним, с предложением
услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать
агентов для организации местных сил. Таким благоприятным
настроением комитет, конечно, не замедлил воспользоваться.
Агенты партии ездили в разные города, представляли от¬
четы Исполнительному комитету, получая от него нужные
инструкции.
В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация
велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских
придирок и жандармских облав за период диктатуры Лорис-
Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся
молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и
нааежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач
первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реак¬
ции, исчезли.
По возвращении в Петербург на меня были возложены сно¬
шения с интеллигенцией и со студенчеством, но гораздо важ¬
нее была работа по основанию военной организации «Народной
Воли», задуманной комитетом.
Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников
для вооруженной борьбы с самодержавием, совершенно отсут¬
ствовало в эпоху 70-х годов.
101

Партия «Народная Воля» прекрасно понимала, что револю¬
ционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильствен¬
ному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры
в войске, иметь в нем союзника, который оказал бы поддержку
ей в момент, когда это будет нужно.
Исполнительным; комитетом были выработаны и на засе¬
даниях утверждены принцйпы, на которых военная органи¬
зация должна была строиться.
В главных чертах основы организации были следующие:
военная организация должна строиться сверху, по тому же
типу, по какому строилась партия «Народная Воля», т. е.
централистически. Во главе организации должен был стоять
центральный комитет из офицеров, подобранных Исполни¬
тельным комитетом «Народной Воли». Этому центру под¬
чинялись местные провинциальные военные группы, органи¬
зованные военным центром или партией, а сам военный центр
подчинялся Исполнительному комитету.
Цель военной организации — восстание с оружием в руках
в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который
распоряжается всеми силами партии.
Делом военных членов было поддержать начавшееся дви¬
жение, или начать его, но не по своему произволению, а по
распоряжению Исполнительного комитета.
Начало сношений комитета с морскими офицерами Крон¬
штадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллери¬
стами Петербурга, главным образом через Сергея Дегаева, быв¬
шего артиллериста, было положено в зиму 1879—80 года.
Среди офицерства были люди, чувствовавшие потребность
в политической свободе и одушевленные общественными стре¬
млениями.
Они откликнулись на наш призыв.
Душой военной организации являлся лейтенант Николай
Евгеньевич Суханов.
Энергичный энтузиаст, он бесспорно играл самую главную
роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора
военных: никто не, мог устоять против обаяния его личности,
109

авторитетной по своему нравственному облику, властной по
привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по
натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образо¬
ванию лейтенант Буцевйч; солидный, образованный и при¬
влекательный, красивый силач артиллерист Рогачев; рассу¬
дительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чи¬
стый лейтенант барон Павел Штромберг.
Благодаря такому составу военная организация могла рас¬
считывать на успех. В ее центр, который должен был состоять
из пяти человек, вошли намеченные нами: Суханов, Штром¬
берг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были
назначены Желябов и Колодкевич.
После ареста Желябова, по предложению Суханова, ко¬
митет на его место избрал меня.
После того как устав военной организации был выработан
и утвержден, Суханов организовал группу в Кронштадте,
а в Петербурге была организована группа артиллеристов.
6. ФЕВРАЛЬСКИЕ ДНИ
Зимой 1880 года по постановлению комитета я . и Исаев
основали общественную квартиру у Вознесенского моста. До
апреля' 1881 года она служила местом всех заседаний коми¬
тета.
Когда Александр Михайлов был еще на свободе, комитет
составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц
Петербурга, по которым наиболее часто совершался про¬
езд императора: из лавки предполагалось провести мину под
улицу для взрыва.
Выбор комитета остановился на доме Менгдена на Малой
Садовой, и в нем решено было открыть торговлю сырами.
Когда комитет стал подбирать состав, необходимый для об¬
становки, то для роли хозяина я предложила моего друга и
товарища Юрия Николаевича Богдановича, а хозяйкой ко¬
митет выбрал А. Якимову.
.103

Эти хозяева—по паспорту Кобозевы—с внешней стороны
удовлетворяли всем требованиям своего положения: рыжая
борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара,
как, смеясь, говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шут¬
кой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет),
делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем,
а Якимова с ее демократической наружностью, подстрижен¬
ной «чолкой» на лбу и вятским выговором на «о» была как
нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были
слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопри-
шельцы — им не конкуренты. К тому же денег в январе-
феврале у нас было мало, й закупка сыров была скудная.
В магазине на Малой Садовой днем шла торговля сырами,
а ночью несколько членов комитета и его агентов работали
в подкопе, действуя заступом и буравом, и наполняли зем¬
лею бочки, предназначенные для сыров.
15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскре¬
сеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам,
проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже
кончен, но мина не заложена.
Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью
техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть
может,-целый месяц.
Негодуя, комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта
все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды
готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших
одну цель, чтобы это, по счету седьмое \ покушение наше было
окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сы¬
ров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или
позже проезда экипажа царя, то четыре метальщика — Рыса¬
ков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух
противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой
должны были бросить бомбы; но если бы и они остались по-
1 Шестым были гутаперчевые подушки с динамитом, опущенные под
Каменный мост, по которому проезжал царь по Гороховой улице в Пе¬
тербурге.
104

чему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кин¬
жалом, должен был броситься к карете и кончить дело.
С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью. На¬
ступал третий месяц существования магазина сыров.
27 февраля вечером к Тригони, занимавшему комнату на
Невском, явилась полиция и арестовала как его, так и Ан¬
дрея Желябова, си¬
девшего у него. Из¬
вестие об этом несча-
стии было принесе¬
но Сухановым утром
28 февраля к нам на
квартиру.
Затем к нам при¬
шел Богданович и
сообщил, что в мага¬
зин сыров явилась
якобы санитарная
комиссия под ’руко¬
водством инженера.
Дело висело на во
лоске:
— Это что за сы¬
л
Плань мины н-ъ Малой С>адопой.
кь Невск. пр.
къ Михайл, май.
Д-
Комната
откуда ндегь
галлерея.
о в о
A-^mIcto гд-t стоять ♦ меясята ги;>мюявч»»еыЯ баттареи.
Б-мЪсти гд* стоять 2 бппкм, одна о «лржоЛ, другая с» б+лов жидкостям*.
В-прямаос..
Г-.гЬстпи» и мод* «■* трит>*ра »«• снряую ламу.
Д—омо, цодь которыми кдвп гмлервл.
Б—м*сто откуда <Ш1»рм аимкмают» заряд*
Ж-
Дп»!»а I
Сырная лавка.
Малая Садовая улица.
рость?— спросил пристав, указывая на следы влажности
подле одной из бочек, наполненных сырой землей.
— На масленице сметану пролили, — ответил Богданович.
Загляни пристав в кадку, он увидал бы, какая сметана
в ней. Инженер подошел к деревянной обшивке под окном,
прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее... она не пода¬
лась!
— Зачем эта обшивка? — спросил он.
— От сырости, — ответил Богданович (магазин был в по¬
луподвальном этаже).
В задней комнате, в которой было складочное место, по
углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа.
Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен
105

половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие
было сделано. Инженер даже толкнул кокс ногой. Ничего
подозрительного он, однако, не нашел, и комиссия удалилась.
Третьим известием было, что за квартирой Гельфман и
Саблина на Тележной есть слежка.
Эти известия потрясли всех нас.
К счастью, на квартире с утра были налицо многие члены
комитета, и мы могли обсудить положение.
Нельзя было терять ни минуты. Завтра было 1 марта,
и царь мог проехать по Малой Садовой.
Все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова —
мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов,
этот отважны# товарищ, будущий руководитель метальщиков
и один из самых ответственных лиц в предполагаемом покуше¬
нии, был арестован.
Квартира на Тележной, где сходились сигналисты и ме¬
тальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев Саблина и
Гельфман, не безопасной. В довершение всего мы с ужасом
узнаем, что мина до сих пор не заряжена и ни
один из четырех разрывных снарядов не го¬
тов... А завтра— 1 марта, воскресенье, и царь может поехать
по Садовой...
На квартире присутствовали не все члены комитета, так
как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квар¬
тиры, меня и Исаева, были Перовская, Анна Павловна Корба,
Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихо¬
миров, Лангане — наверно не помню. Взволнованные, мы
были одушевлены одним чувством, одним настроением. Пе¬
ровская поставила основной вопрос: как поступить, если зав¬
тра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не дей¬
ствовать ли тогда одними разрывными снарядами? Все при¬
сутствовавшие единогласно ответили: действовать! Во
чтобы то ни стала действовать! Мина должна
быть заложена! Бомбы должны быть к утру готовы ина
ряду с миной или независимо от нее должны быть
пущены в ход.
106

Было около трех часов дня субботы.
Исаев был немедленно отряжен в магазин сыров зарядить
мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова
и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам.
Не успели оповестить не только всех членов, но далее металь¬
щиков бомб, но роли последних были заранее опреде¬
лены, и свидание на воскресенье со всеми ими уже
условлено.
С пяти часов вечера три человека должны были явиться
на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными
снарядами. Это были: Суханов, Кибальчич и Грачевский.
До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили
члены комитета с известиями, но к восьми часам все разо¬
шлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую,
пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь,
чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась
за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя
бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обре¬
зывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керо¬
сина, служившие оболочкой снарядов.
Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин.
В два часа ночи я оставила товарищей, потому что мои услуги
не были более нужны.
Когда в семь часов утра Перовская и я встали, то мужчины
все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы,
и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной;
вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и
Кибальчичу наполнить гремучим студнем остальные две же¬
стянки, и их вынес Кибальчич.
Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были
готовы после пятнадцати часов работы трех человек. В десять
часов утра на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий,
Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руко¬
водившая ими вместо Желябова, дала им точные указания,
где они должны стоять для действия, а потом, .после проезда
царя, где сойтись.
107

7. 1 МАРТА
По р^спиряжению комитета, 1 марта я должна была
оставаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так
как Богданович должен был выйти из магазина за час до
проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она
должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть
же электрический ток должно было третье лицо, которое могло
выйти из лавки в качестве постороннего человека в том слу¬
чае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами
от взрыва, произведенного его рукой. Этим лицом был М. Фро¬
ленко.
Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся
Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо
лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив
совершенно из виду, что они не следили за обратным марш¬
рутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не
состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных обстоя¬
тельств.
Царь действительно не поехал по Садовой, но Перов¬
ская выказала тут все свое самообладание. Быстро со¬
образив, что путем, по которому государь поедет обратно,
будет набережная Екатерининского канала, она изменила
весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она
обошла метальщиков и поставила их на новые места, усло¬
вившись о сигнале, который даст, махнув платком.
В начале третьего часа один за другим прогремели два
удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова раз¬
била карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила импе¬
ратора; смертельно раненые, и царь и метальщик через не¬
сколько часов были бездыханны.
Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все
было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла
к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с из¬
вестием, что были какие-то’ взрывы, на улицах идет молва,
что государь убит, и в церквах уже присягают наследнику.
108'

Я бросилась к своим;, на улицах повсюду шел говор, и
было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови
и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще
ничего не подозревали, то от волнения едва могла выгово¬
рить, что царь убит. Я плакала, как и другие; тяжелый
кошмар, давивший в течение десяти лет молодую Россию, был
прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости
над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь
Взрыв 1- марта 1881 года.
наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая
нами' царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших
плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место
обновлению России. В этот,момент все наши помыслы заклю¬
чались в надежде на лучшее будущее родины.
Среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника.
Все было поднято на ноги для отыскания крамолы. Самые
зловещие слухи ходили в перепуганной публике: говорили
109

о повальных ночных обысках не только целых домов, но и
целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за
другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на
улице или на квартире.
3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что
открыта квартира Гельфйан (на Тележной улице), что Гельф-
ман арестована, а Саблин застрелился. Он рассказал так¬
же о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом
после ареста Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михай¬
ловым. *7 или 8 марта вечером к нам пришла Перовская.
— Верочка, можно у тебя ночевать?—спросила Перовская.
Я смотрела на нее с удивлением и упреком:
— Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спра¬
шивать?!
— Я спрашиваю, —сказала Перовская, — потому что, если
в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят.
Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изго¬
ловья моей постели, я сказала:
— С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять.
Через два дня мы потеряли Перовскую, предательски схва¬
ченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как гово¬
рят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко,
попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Бе¬
лый террор открыл свои действия.
Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из
нас, по предложению комитета, должны были выехать, в том
числе и я.
Мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно
сочувствующие люди расшевелились, просили указаний,
работы, всевозможные кружки приглашали к себе представи¬
телей партии, чтоб войти в сйошения с организацией и пред¬
ложить свои услуги.
Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта,
никогда не составит себе понятия о всем значении этого
события для нас как революционной партии. Попятно, что
удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для
но

всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что
интересы дела требуют его присутствия, даже вопреки требо¬
ваниям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я пред¬
ставила комитету такие аргументы в защиту моего, желания
остаться на месте, что комитет разрешил мне это, но; к сожа¬
лению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся
домой: он был схвачен как потом я узнала, каким-то преда¬
телем на улице.
■После этого я не могла оставаться на нашей квартире.
Раскопка мипы из магазина сыров Кобозева.
В силу разных обстоятельств она мало-по-малу преврати¬
лась в склад всевозможных вещей. После ликвидации рабо¬
чей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее при¬
надлежности.
Когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез
к нам всю ее утварь и большой запас динамита.
Перовская передала нам динамит и все другое, что сочла
нужным вынести из своей квартиры. После ареста Фроленко
мы получили половину паспортного стола; в довершение
всего вся литература, все издания шли из типографии «На¬
родная Воля» к нам. Такое богатство не должно было погиб¬
нуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее
абсолютно пустой.
ш

По моему призыву все это было вынесено морскими офи¬
церами кружка Суханова. После чего, 3 апреля, покинула
квартиру и я.
Полиция нашла лишь пустые комнаты и еще теплый са¬
мовар.
День 3 апреля был. днем казни наших товарищей-перво-
мартовцев.
Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно весен¬
нее, на улицах — полная ростепель. Когда я вышла из дома,
народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о каз¬
ни, и в то время, как сердце сжималось у меня от воспомина¬
ний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в ко¬
тором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором
происходила казнь.
На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной
твердостью. Она обняла на прощанье Желябова, обняла Ки¬
бальчича, обняла Тимофея Михайлова. Но не обняла Рыса¬
кова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и
погубил Саблина, застрелившегося, погубил Геею Гельфман,
умершую в доме предварительного заключения, погубил
Т. Михайлова, которого привел на эшафот.
★
Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском
канале, ни для кого не была неожиданностью.
Экономический гнет и политическое бесправие привели
к трагической развязке 1 марта.
В конце 70-х годов весь интерес внутренней жизни Рос¬
сии сосредоточился на единоборстве Исполнительного ко¬
митета и самодержавного правительства. Вся внутренняя
политика обратилась н борьбу с крамолой. Явились генерал-
губернаторства, военные суды. Процессы следовали друг за
другом.
И в то время как государственная власть употребляла
все свои чрезвычайные средства для борьбы, ни штыки сотен
тысяч войска, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото
112

царской казны не оберегли повелителя вос.ьмпдесятимиллион-
пого народа, и он пал от руки революционера.
о был финал двадцатилетней борьбы между правитель¬
ством и обществом. Двадцать лет преследований и жестоко¬
стей.
Террор революционной партии был вызван общим ха¬
рактером устарелого полицейского строя, не считавшегося
ни с духовным ростом культурного класса ни с назревшими,
но не удовлетворенными потребностями и нуждами русского
народа. Самодержавие практиковало насилие, сковывало
мысль, запрещало слово, отнимало свободу и жизнь. Его зо¬
лото создавало толпу шпионов, широко пользуясь корысто¬
любием и алчностью человеческого рода.
Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Рос¬
сию, поставила вопросы: где выход из ненормального положе¬
ния вещей? где его причины? и что же будет дальше, если
в жизнь не будет внесено ничего нового?
Партия «Народная Воля» рассчитывала, что в момент низ¬
вержения царя народные массы, недовольные своим экономи¬
ческим положением, проявят в действии это недовольство,
а подавленные слои общества громко заявят свои политиче¬
ские требования.
Но народ безмолвствовал, а общество молчало.
1 марта не вызвало народного восстания и не заставило
правительство ни предпринять коренных изменений в эконо
мическом и политическом строе России ни сделать какие-
либо уступки общему недовольству.
Тайная .организация, как бы ин была отважна, не могла
без опоры в массах сломить правительственную власть.
Ряд арестов отдал в руки правительства цвет «Народной
Воли». Организация еще не была уничтожена, но главные
силы партии, накопленные в предшествующий период, по¬
гибли, а то, что осталось, не могло продолжать борьбу на той
же высоте, на какую ее поднял Исполнительный комитет.
Но «Народная Воля» сделала свое дело. Она потрясла
Россию, до топ поры неподвижную и пассивную. Ее опыт
8-4509
ИЗ

не пропал: сознание необходимости активной борьбы за поли¬
тическую свободу, борьбы против самодержавия было вне¬
дрено в умы, и политические требования не переставали с тех
пор входить в программы всех последующих революционных
партий. Исполнительным комитетом был дан пример этой
борьбы й образец организации для ведения ее.
8. ПОСЛЕ МАРТОВСКИХ ДНЕЙ
После тревожных мартовских дней, когда полиция аресто¬
вала Исаева и открыла общественную квартиру, хозяевами
которой были я и он, комитет постановил, что я должна вы¬
ехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения
местных дел, чтобы заменить Тригони.
По настоянию товарищей я уехала.
На юге я принимала участие в делах местной группы,
возобновила сношения с офицерами в Одессе и в Николаеве,
сообщила им о том, что основана военная организация, и,
познакомив с ее программой и принципами, подготовила их
к вступлению в нее.
В конце октября я получила предложение приехать в Мо¬
скву, куда было перенесено местопребывание Исполнитель¬
ного комитета.
Велика была перемена, найденная мной в численном и ка¬
чественном составе Исполнительного комитета. Нечего было
скрывать от себя — комитет 1879 года был разбит.
Главных столпов нашей организации, инициаторов и со¬
здателей «Народной Воли», в нашей среде уже не было:
они сошли с революционной арены, были осуждены или
ждали сурового осуждения.
Уж не было Квятковского, пламенного революционера и
хорошего организатора, имевшего особенную способность при¬
влекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и
казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки все¬
возможных технических средств; ни Морозова, который был
114

одним из первых горячих глашатаев народовольческого на¬
правления: он уехал за границу уже через полгода после
основания «Народной Воли» и при возвращении был аресто¬
ван.
Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного
ока» организации, ни олицетворявшего террор, мрачного, мол¬
чаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего храни¬
теля от полицейских набегов — Клеточникова. Не было Же¬
лябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравнен¬
ных деятелей слова и практики.
Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев,
Софья Иванова; не было энтузиаста Суханова; членов ко¬
митета: Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что приня¬
того .Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся
Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интел¬
лигенции и рабочих.
Так Исполнительный комитет, по существу, кончил свое
бытие, и в данный момент центр партии «Народная Воля»
уже не был в состоянии играть прежней роли.
Вместе с утратой людей боевая способность Исполнитель¬
ного комитета исчезла. Оставалась пропагандистская и орга¬
низаторская работа; надо было думать о накоплении сил во
что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно услож¬
нились: шпионаж и сыск усовершенствовались.
Из прежних членов комитета уцелело лишь восемь чело¬
век, и было принято четверо новых.
Между тем было ясно, что от нового царя ждать перемен
нечего.
Манифест 29 апреля объявлял принципы самодержавия
незыблемыми. Отставка полулиберальных министров Лорис-
Меликова, Милютина и Абазы показывала, что все остается
по-старому.
А между тем Россия, взволнованная цареубийством, была
еще пока полна отголосками 1 марта. Ослепленное дея¬
тельностью комитета, общество ожидало еще великих потря¬
сений.
115

Что будет делать революционная партия? Исполнительный
комитет? Замолчит ли он после всех своих заявлений, по¬
сле письма Александру III, в котором было формулировано
требование созыва Учредительного собрания, не получившее
удовлетворения ?
Все недовольные старым порядком верили, хотели верить,
что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру;
новый император не короновался, об этом и помина не было,
и единственным объяснением служил страх перед террори¬
стами.
Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений
и планов. Говорили, что в Москве, в ожидании будущей коро¬
нации, наняты помещения, из которых ведутся подкопы,
чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки,
чтоб с них бросать бомбы.
И Кобозев, хозяин магазина сыров, был на свободе.
На деле Исполнительный комитет по помышлял ни о чем
подобном.
*
Приехав в Москву, я передала комитету многочисленные
жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны
заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родствен¬
ников.
Оп производил массовые обыски, захватывал людей, со¬
всем непричастных к революционной деятельности, изде¬
вался над родственниками их и над ними. В своих обвини¬
тельных речах на суде оскорблял подсудимых и без разбора
требовал смертной казни. Комитет постановил, что Стрельни¬
ков должен быть уничтожен, и поручил мне собрать в Одессе
нужные сведения.
18 марта 1882 года Стрельников был убит в Одессе аген¬
том комитета Желваковым, и через день Желваков был казнен
вместе с Халтуриным, который принимал участие в этом
доле.
Паши неудачи продолжались.
116

В январи в Одессу был прислан предатель, рабочий Мерку¬
лов, для поимки всех, кого оп знал в лицо. В их числе была
и я. Это заставило меня уехать в конце февраля.в Москву,
чтобы посоветоваться, где мне жить дальше.
В Москве перед моим приездом произошел разгром: была
взята общественная квартира на Садовой и арестован ее хо¬
зяин Юрий Богданович.
Положение было таково, что по настоянию товарищей я
не осталась в Москве и отправилась в Харьков.
Там я нашла небольшую, по очень хорошую местную
группу. Главной деятельностью се была пропаганда среди
рабочих и занятия с ними.
В июне пришло известие, что в Петербурге арестованы
члены комитета: А. Корба и Грачевский, а с ними и лейте¬
нант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное уча¬
стие во всех петербургских делах партии; арестована дина¬
митная мастерская «Народной Воли», хозяевами которой были
А. В. Прибылев и его жена.
Были арестованы и еще многие члены партии.
Это несчастье было последним ударом, довершившим ги¬
бель Исполнительного' комитета. За отъездом Ошаниной и
Тихомирова за границу, единственным представителем его
в России осталась я.
Положение было катастрофическое: в Петербурге и Мо¬
скве — полное уничтожение не только личного состава ко¬
митета, но и всего наиболее активного персонала, прекраще¬
ние всех изданий и закрытие типографий. Нга юге, в Одессе,
после выдач Меркулова из рабочих не оставалось никого.
	Во что бы то ни стало надо было собрать всех еще остав¬
шихся на свободе и объединить наиболее опытных членов
партии.
Я предложила членам военной организации: Н. Рогачеву,
Ашенбреннсру (из Николаева), Похитонову и Крайскому (из
Одессы) подать в отставку, чтобы вместе со мной и уцелев¬
шими членами «Народной Воли» взять на себя общепартий¬
ные обязанности исчезнувшего комитета.
117

В числе приглашенных был и член военной организации
Сергей Дегаев.
После объезда Петербурга, Кронштадта, Николаева, Одес¬
сы и Киева, сделанного Дегаевым для свидания и перего¬
воров с офицерами, мы решили, что необходимо устроить т№
пографию. Для этого мы наметили Одессу, где Дегаев с же¬
ной должен был стать хозяином типографии. Эта типогра¬
фия была немедленно устроена.
9. АРЕСТ
Эта типография просуществовала недель пять и по неиз¬
вестной причине была арестована с хозяевами и с персона¬
лом из трех лиц.
С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни,
наступившую вслед затем.
Кругом всё рушилось, все погибало, а я оставалась одна,
чтобы совершать скорбный путь, не видя конца. Наружно
надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась,
а в тишине ночной думала с тоской: будет ли конец? мой
конец?
Но горшее было впереди.
Типография была взята полицией 20 декабря 1882 года, а
в январе, числа 23 — 25, меня вызвали экстренно к моим дру¬
зьям на нашу явочную квартиру.
Когда я пришла, я остановилась в изумлении: предо
мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованной в Одессе.
— Что случилось? Каким образом вы здесь? — спрашивала
я. взволнованная и радостью и неожиданостью этой
встречи.
— Я бежал, — пролепетал Дсгаев, бледный, расстроенный,
с лицом человека измученного тревогой.—Когда меня с двумя
жандармами отправили вечером на вокзал, я бросил горсть
табаку в глаза жандармам и, соскочив с экипажа, скрылся
в темноте
118

— В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офице¬
ров, с которыми познакомился при объезде военной органи¬
зации. Через несколько дней они проводили меня на лоша¬
дях в Николаев, а вчера я приехал сюда.
Конечно, я поверила этому рассказу, постаралась подбод¬
рить его и помогла устроиться.
Однажды, когда Дегаев был у меня, он спросил:.
— Ав безопасности ли вы в Харькове?
— Да, в полной безопасности,— с уверенностью отве¬
чала я.
— Вы вполне уверены в этом? — переспросил он.
— Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! —
сказала я, как о чем-то совершенно невероятном.
Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в ко¬
тором часу я выхожу из дому.
В этом не было ничего неуместного, и я ответила:
— Я выхожу обыкновенно в восемь часов.
После этого разговора прошел день или два.
10 февраля 1883 года, утром, когда я вышла из дому, то не
прошла и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Мер¬
куловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга.
Кругом не было видно ни жандармов ни полиции.
Я продолжала итти вперед, обдумывая положение.
Скрыться было некуда: ни проходных дворов ни квартир
кого-нибудь из знакомых поблизости не было.
— Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная
книжка с двумя-тремя именами лиц, не принадлежащих
к организациям. Почтовая расписка на деньги, посланные в
Ростов. Ее необходимо было уничтожить.
Подходя к небольшому скверу на Екатерининской улице,
я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандар¬
мами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в са¬
нях по дороге в полицейский участок. Там в отдельной ком¬
нате две женщины должны были обыскать меня.
Я вынула из кармана портмоне, в котором лежала рас¬
писка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины
119

подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Но
все же мне удалось проглотить бумажку.
Меня перевели в тюремный замок, переодели во все аре¬
стантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя,
чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: во¬
образили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки жел¬
того кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила,
были приняты за смертоносный цианистый кали.
Утром, в сопровождении двух жандармов, я была на вок¬
зале на пути в Петербург.
Была суббота, и день клонился в вечеру, когда мы при¬
были в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании
департамента полиции. Следующий день я могла отдаться
мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась не¬
сколько лет, о свидайии с ней, об огорчении, которое ожи¬
дает се.
В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слы¬
шала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших
сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Олава
богу! Эта ужасная женщина арестована!» Повидимому, для
пего предназначался мой портрет, снятый на Невском в фото¬
графии, в которой обыкновенно снимали всех арестованных.
Меня вызывали к директору департамента полиции Пле¬
ве, потом к товарищу министра внутренних дел и наконец
к самому министру Дмитрию Толстому.
Из департамента меня перевезли в Петропавловскую кре¬
пость и продержали там до суда в течение двадцати месяцев.
10. В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ
В моей жизни наступило затишье.
Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом,
новизной положения и поддерживалось пересмотром всего
прошлого, начиная с детства и кончая заключением в тюрь¬
му, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая
120

в тюрьму, считает свою жизнь закопченной, — это возбужде¬
ние, так естественное в первое время тюремного заключения,
улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполнен¬
ная одним лишь чтением. По целым дням и педедям я мол¬
чала.
Камера Петропавловской крепости.
Мать и сестра имели свидания со мной в Две недели
раз и всего на двадцать минут. Таковы были правила. Две
решотки на расстоянии полутора аршина одна от другой раз¬
деляли нас.
Ни разу не дали мне поцеловать руку матери.
Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень про¬
сила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, при¬
коснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Пра¬
вила не допускали этого.
Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть
один цветок, из тех луковичных, что продаются в Пстер-
121

бурге на улице в маленьких горшочках. Сестра принесла
в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы сре¬
занным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было
запрещено, и смотритель остался неумолим.
Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую
губернию в деревню, а сестра Ольга — уехала лечиться.
Молчание, вечное молчание. От бездействия голосовые
связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из
грудного контральто он становился тонким, звонким, вибри¬
рующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались
с языка, оставляя перерывы. На ряду с этим физическим
расстройством органа речи изменялась психика. Являлось
настрое ни е—м о л ч а т ь. Уже хотелось молчать,
и когда нужно было сказать что-нибудь, требовалось усилие
воли, преодоление.
Осенью, по возвращении матери, тяжело было выйти
в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее стано¬
вился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? За¬
чем изменять темп жизни, естественный порядок дня и на¬
строение? Зачем нарушить душевное равновесие двадцатью
минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем спросить, и,
вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы
вновь замереть на две недели? Каждый раз, когда жандарм
отпирал дверь и произносил: «На свиданье!», так хотелось
отказаться, сказать: не хочу, не надо. И только мысль, что
мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать
и итти.
Я была в совершенно особом положении и настроении.
Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я
пи кто другой из ближайших товарищей моих не могли ду¬
мать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были
умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых
откликов только что конченной борьбы.
Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было
будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось
запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни,
122

наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего
в тиши Петропавловской крепости я написала свои пока¬
зания.
Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятель¬
ности Исполнительного комитета была известна: она про¬
ходила на глазах у всех — ряд политических процессов
совершенно осветил ее. Но я довела рассказ только до со¬
бытия 1 марта 1881 года. О дальнейшем, по условиям вре¬
мени, я не могла и не хотела говорить.
Время шло...
Весной 1884 года меня позвали в канцелярию. Там я за¬
стала прокурора Добржинского и генерала Середу.
— Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, по¬
ложив передо мною особую непереплетенную тетрадку.
Я не знала почерка и сказала:
— Нет.
Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там
стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. Затем, развертывая
одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдель¬
ные места в тетради, другие же прикрывал рукой.
Не оставалось сомнения: предо мною лежал документ ве¬
личайшей важности — он предавал в руки правительства все,
что автор знал из имеющего отношения к партии. Не Только
сколько-нибудь видные деятели были названы по имени, но
и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели
разоблачались от первого до последнего, поскольку автор
доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были
изменнически выданы поголовно: от военной огранизации
не оставалось ничего.
Все наличные силы партии были теперь как на ладони,
и все лица, причастные к ней, отныне находились под сте¬
клянным колпаком.
Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Не¬
сколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по
комнате, в то время как Середа и Добржинский перелисты-
рали страницы привезенных толстых томов с документами.
ш

Дсгаев был не провинциальный офицер, окруженный
уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывав¬
ший в лапах полиции. Он четыре года действовал на рево¬
люционном поприще среди отборной группы товарищей, не
раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел
совершенно определенную политическую репутацию. Его по¬
бег был мнимым: его освободила полиция, чтобы замаскиро¬
вать его предательство, и, начав с измены, он сделался про¬
вокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение де¬
сятки новых людей, отдавать их ь руки правительства.
Испытать такую измену значило испытать ни с чем не¬
сравнимое несчастье. Дегаев колебал основу жизни — веру'
в людей, ту веру, без которой революционер не может дей¬
ствовать.
Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было
жить.
Я должна была жить; жить, чтобы быть на суде —
этом заключительном акте деятельности активного револю¬
ционера. Как член Исполнительного комитета я должна была
сказать свое слово — исполнить последний долг, как его
исполняли все, кто предварил меня. И как товарищ тех, кого
предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь,
общую с ними.
Но жить было возможно, только заняв себя какой-нибудь
работой. Я принялась за изучение английского языка, и так
усердно, что через две недели читала в подлиннике историю
Англии Маколея.
Овладев английским языком, я по целым дням не отры¬
валась от книги, не оставляя пи минуты на размышление.
Еще с первых месяцев заключения я усердно принялась за
чтение.
Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внеш¬
них впечатлений и событий, я могла вполне отдаться пред¬
метам, которые меня особенно интересовали: истории, поли¬
тической экономии, социологии, и прочесть- все, что написано
Спенсером по биологии и психологии.
124

Библиотека Петропавловской крепости была в то время
превосходна и доставила мне много умственного удовлетво¬
рения.
Книги помогали мне жить. Они с самого начала заклю¬
чения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несча¬
стиями общественного характера. Они же помогли перенести
и нравственную катастрофу по делу Дегаева.
16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинитель¬
ный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я прода¬
валась военно-окружному суду. Явился и защитник по на¬
значению. Я извинилась, что не могу принять его услуг.
Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал:
— Судейкии убит Убил Дегаев. Убил п скрылся.
На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорва¬
лась...
Изменив делу и предав всех, кого знал, этот слабый веро
ломный человек не выдержал и, отправившись за границу
покаялся Тихомирову, который в то время был эмигрантом.
Изменив нам, он изменил и Судейкину, с которым дого
варивался в Одессе. Он обязался убить его и этим купить
жизнь. Так это и произошло.
11. „СУД ИДЕТ!*
Была суббота, 22 сентября j884 гола, когда в десять часов
вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из
Петропавловской крепости меня перевезли в Дом предвари¬
тельного заключения.
Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. На другой
день я едва стояла па йогах, когда меня повели на свидание
с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток
на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после два¬
дцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать
руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно,
но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям
125

в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать
уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд.
Утром в понедельник, часу в десятом, по запутанным пе¬
реходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где
уже были выстроены мои тринадцать товарищей по суду.
Между каждыми двумя стоял жандарм с саблей наголо. Нель¬
зя было ни обнять ни пожать друг другу руку. Оно и к луч¬
шему: одно уж изменение наружности могло заставить раз¬
рыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые
лица, прежде такие бодрые и жизнерадостные, на истомлен¬
ные фигуры и с горестью сознавать, что все мы приведены на
скамью подсудимых Дегаевым — товарищем, изменившим
революционному делу и предавшим нас.
В зале суда после тишины и одиночества Петропавлов¬
ской крепости невыносимо было напряжение нервов от пере¬
мены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбу¬
жденная соседством и голосами людей, как и светом больших
люстр по вечерам, -я не могла вынести до конца ни одного
заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку изму¬
ченным нервам.
В перерыв приходила мать с сестрой, и нервам давалась
новая работа, пока с грустью приходилось сказать:
— Уйдите! Нет больше сил...
Наступил наконец самый памятный день моей жизни,
самый патетический момент суда, когда председатель, обра¬
щаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным го¬
лосом говорит:
— Подсудимый, вам принадлежит последнее слово.
Последнее слово! Сколько значения, и какого значения,
в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, един¬
ственный по необычайной, трагической обстановке, и послед¬
ний, быть может, последнийвжизни, случай — вы¬
явить свой нравственный облик, выяснить нравственное
оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслы¬
шание сказать то, что он хочет сказать, что должен ска¬
зать и что может сказать. Еще несколько минут — и этот
12е

случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет
без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек,
которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит
своего голоса; он выслушан не будет; его голос замрет в ка¬
торжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на
эшафоте.
Общий вид Петропавловской крепости в Петербурге.
Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве
своей камеры в ожидании этого дня и этого часа!
По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом
процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого
дела.
Как представитель партии «Народная Воля» и как послед¬
ний член Исполнительного комитета я должна была говорить
на суде.
А по настроению — мне было не до произнесения речей.
Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве;
127

сомненья по было — борьба, протест были кончены; па много
лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая,
что ждали не ее, а обновления общественной жизни и госу¬
дарственного строя.
И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен
условиями предварительного заключения в крепости, а душа
изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, насту¬
пил момент исполнить, чего • бы ото пи стоило, последний
долг перед разбитой партией и погибшими товарищами —
сделать исповедание своей веры, высказать перед судом
нравственные побуждения, которые руководили нашей дея¬
тельностью, и указать общественный и политический идеал,
к которому мы стремились.
И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием,
голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произ¬
несла свое последнее слово:
— В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои
действия, начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинитель¬
ной речи выраазил удивление как по отношению к их качеству,
гак и по отношению к количеству. Но эти преступления, как
и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в не¬
разрывной логической связи со всей предыдущей моей
жизнью.
Во время предварительного заключения я часто думала,
могла ли моя жизнь итти иначе, чем она шла, и могла ли она
кончиться чем-либо ипым, кроме скамьи подсудимых? И каж¬
дый раз я отвечала: нет!
Я начала жизнь прп очень благоприятных обстоятель¬
ствах. Семья у меня была развитая и .любящая, так что
борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым
поколениями, я не испытала. Материальной нужды и за¬
боты о куске хлеба или об экономической самостоятельно¬
сти я не знала.
Когда я вышла семнадцати лет из института, во мне в пер¬
вый раз зародилась мысль о том, что но все находятся в таких
благоприятных условиях, как я.
128

И я решила искать цель жизни, которая клонилась бы
ко благу окружающих. Я хотела стать доктором, чтобы слу¬
жить народу.
Для этого я отправилась в Швейцарию и поступила в Цю¬
рихский университет. Там впервые я узнала о социализме,
о рабочем движении и Интернационале.
Все это было для меня ново, необычайно и расширило
мой умственный горизонт. Деятельность врача казалась мне
уже ничтожной в сравнении с революционной деятельностью
социалиста. Примкнула я сначала к социалистическому
кружку студенток, среди которых была моя сестра Лидия, а
потом, когда они уехали в Россию и были арестованы за про¬
паганду на фабриках, я по их призыву из тюрьмы оставила
университет и вернулась на родину, чтоб отдаться револю¬
ционной деятельности в деревне.
Я поступила в земство как фельдшерица.
Но против меня тотчас началась травля. Составилась
целая лига, во главе которой стояли предводитель дво¬
рянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной
писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные
слухи: и то, что я — беспаспортная, тогда как я жила по соб¬
ственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр.
Когда крестьяне не хотели итти на невыгодную сделку с по¬
мещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход
уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата
в этом опять-таки я.
Производились негласные и гласные дознания; приезжал
исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при до¬
просе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору,
и только благодаря хлопотам, которые принял на себя прзд-
седатель земской управы, я была оставлена в покое.
Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмо¬
сфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками,
чтоб притти ко мне в дом...
Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: чтс
я могу делать при данных условиях?
9-4509
129

Четыре года я училась медицине с мыслью, что буду ра¬
ботать среди крестьян.
Теперь я была лишена этой возможности.
Тогда я решила вместе с другими употребить свою энер¬
гию и силы на то, чтобы устранить препятствия, о которые
разбились наши общие стремления.
Я вступила в тайное революционное общество «Земля и
Воля», а когда это общество распалось, я стала членом Испол¬
нительного комитета партии «Народная Воля», которая ста¬
вила своей целью насильственное низвержение самодержа¬
вия, созыв Учредительного собрания и водворение предста¬
вительного образа правления и всех политических свобод,
для передачи всей земли в руки крестьян, изменения поло¬
жения рабочих и преобразования всего государственного строя.
Раз приняв, что только посредством насильственных ре¬
волюционных средств можио сбросить с русского народа все
путы, связывающие его силы, я пошла этим путем до
конца.
Я всегда требовала от личности, как от других, так, ко¬
нечно, и от себя, последовательности и согласования слова
с делом.
Организация «Народная Воля» предпочитала употреблять
меня на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и тре¬
бовала себе другой роли: я знала, что суд всегда обратит вни¬
мание на то, принимала ли я непосредственно участие в тер¬
рористическом деле.
Я считала бы прямо подлостью толкать других на тот путь,
на который сама не шла бы.
Что касается до целей, то я считала самым главным до¬
биться таких условий, при которых личность имела бы воз¬
можность всесторонне развивать свои силы и всецело отда¬
вать их на пользу общества.
А мне кажется, что при наших порядках таких условий
не существует Ч
1 Здесь речь сильно сокращена. Желающие найдут ее в полном виде
в I томе моих сочинении .Запечатленный труд". Изд. .Каторга и ссылка
130

Последний долг был исполнен, и великий покой сошел
в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветлен¬
ного успокоения бывает перед смертью.
Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его
отрывом от жизни и людей не наступило. Это была пере¬
дышка, когда полный событиями тревожный период жизни
завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся
даже в предчувствии. И я дышала легко.
Суд удалился для совещания...
Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и
семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся
со мной.
12. ДЕСЯТЬ ДНЕЙ
В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра.
Я не подозревала, что вижу их в последний раз.
В надежде увидеться снова
Ушла—не оглянулась мать...
Сестра—осталась у порога.
Чтоб взгляд еще прощальный дать.
Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом.
Знала ли она или только предчувствовала, что это свиданье —
последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь
захлопнулась и — навсегда.
В понедельник около часа я кончила завтрак—мне
прислали рябчика, грушу-дюшесс и коробку конфет. Вбе¬
жала надзирательница со словами: «За вами приехали!»
В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в
Петропавловскую крепость.
Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить.
— Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежур¬
ному, — и выньте из моих вещей коробку с конфета^!.
В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожи¬
дании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко.
9:'	131

Кажется; никогда еще я не спала в заключении так крепко,
так сладко.
Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и,
ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Мамочка!
какая вы интересная: право, влюбиться можно!» Или я ви¬
дела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более
нежных и благоуханных, чем прежние?..
Загремел замок, и прежде чем я успела вскочить, в ка¬
мере стоял толстый, всегда грубый офицер Яковлев, в сопро¬
вождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне
опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке.
Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон ско¬
вывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова,
странное бессвязное перечисление предметов: «коты, пла¬
ток из холста в один аршин два вершка... жестяная кружка...
пять тысяч шпицрутенов»... Ничего не понимаю!
— Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, ска¬
зала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного
погодя.
Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел
бумагу. Я поняла.
— Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм.
Это была пустая камера рядом; в ней обыкновенно меня
обыскивала женщина, приходившая специально для этого.
Она и теперь была тут.
На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого
синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла
его и все до нитки, что было на мне; сняла и образок, кото¬
рым меня благословила мать. На койке лежала куча ка¬
кого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху кресть¬
янского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и
такой же платок в один аршин два- вершка; обернула ноги в
холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно боль¬
шие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с уди¬
влением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена —
не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, про¬
132

грызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она
дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Под¬
кладка была пропитана грязью, салом и потом: повидимому,
кто-то раньше долго носил его. Пдечи халата спускались да¬
леко вниз, а рукава закрывали кисть руки.
Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если-б я
стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой
воле и предпочитала молчать.
Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась
в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так
крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико,
неестественно; хохотать над собой, над синим платьем, над
рябчиком и над дюшесе.
В камере также произошло изменение: хотя то не был дво¬
рец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым ко¬
рытом, но все же должно было действовать на воображение.
Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их за¬
менил мешок с соломой: из двух подушек осталась одна;
вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая
глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята,
точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она
была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали
в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать
безопасного места, чтоб не поранить губ.
Мысль начала работать возбужденно.
Книг у меня не было. Мне дали только евангелие, но оно
не отвечало моему настроению. Первые дни я не притронулась
к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбу¬
ждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение
не вскрывались — я просто стала переводить текст на ино¬
странные языки...
В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс
обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он и в эту
субботу. Он шел по коридору со смотрителем Лесником
и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо
по длинному, пустому корпдору и еще гудел, когда жандарм
133

отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел
меня; старое суровое лицо с грубыми чертами лица вытяну¬
лось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз
встретил в преображенном виде.
Немного отвернув лицо, он спросил:
— Как здоровье?
Странный вопрос, обращенный к человеку, приговорен¬
ному к смерти!
— Ничего, — ответила я.
На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум
отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил
камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант кре¬
пости, вошел со смотрителем, офицером и прочей свитой. Под¬
няв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и
раздельно он произнес: «Государь император всемилости¬
вейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без
срока».
Такая же замена была объявлена и другим, кроме артил¬
лериста Рогачева и лейтенанта барона Штромберга.
Думала ли, ожидала ли я, что меня казнят? Готовилась ли
к этому?
Нет, ’я не думала.
Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь
женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатле¬
ние. Тогда казнь жейщины еще не сделалась «бытовым явле¬
нием», и после казни Перовской прошло три года.
Но, если бы приговор остался в силе, я умерла бы с пол¬
ным самообладанием; по настроению я была готова к смер¬
ти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы
были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте пред¬
почла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно
сознавала в то время.
Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда
меня увезли — я не знала, куда.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
В КРЕПОСТИ ШЛИССЕЛЬБУРГ
1. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Утром 12 октября 1884 года в камере Петропавловской кре¬
пости было сумеречно, почти темно, когда в нее ворвался
«присяжный», как называют отставных солдат, исполняющих
на ряду с жандармами внутреннюю службу в крепости. Это
был самый злой стражник: седая крыса, которой надоели
служба, обязанности, ответственность и сами заключенные,
которых он сторожил, как цепная собака, целые десятки
лет.
Жизнь, должно быть, не баловала его, и теперь старый,
больной и ожесточенный, он срывал, на ком мог, свои претен¬
зии на судьбу.
Я запомнила его с первого раза. Как только меня при¬
везли в крепость, прежде чем запереть дверь камеры, в кото¬
рую я вступала как новичок, он сердито буркнул:
— Здесь петь не полагается!
Я остолбенела. Я и не думала петь.
— Петь? — сказала я. — Да кому же здесь придет это
в голову?!
135

В самом деле, разве при вступлении в крепостные стены
душа не была полна серьезных чувств и важных мыслей?
Петь, вступая в эти стены, разве это не было бы профана¬
цией места, освященного страданиями многих поколений?!
Теперь, 12 октября 1884 года, ворвавшись в камеру, когда
я была еще в постели, он со злостью поставил на пол пару
громадных валенок, а на кровать бросил нагольный полу¬
шубок и сердито прошипел:
— Вставайте! Скорей вставайте!.. Да теплее одевайтесь!
«Что такое? Что со мной будут делать?» — думала я с тех
пор, как меня арестовали. Сию же минуту я почувствовала,
Общий вид Шлиссельбургской крепости.
что уже не принадлежу себе. С тех пор'я уже не спрашивала
себя, что я буду делать, но всегда, что со мной будут
делать?
«Что со мной будут делать? Что?»—размышляла я и быстро
кончала туалет каторжанки. Он был не многосложен: онучи
и коты; старая, грязная, вся изъеденная молью юбка сол¬
датского сукна; пропитанный чьим-то потом арестантский
халат и белый холщовый платок на голову. Мыла уже десять
дней не было; гребенки, зубного порошка и щетки тоже осу¬
жденной не полагалось.
136

...И все время — мысль: что «они» со мной сделают? Быть
может, повезут казнить?... Но ведь всего три дня назад мне.
объявили о помиловании, и старый комендант торжественно
провозгласил: «на каторгу без срока»...
Что же, быть может, и казнят? Или казнить будут не
меня, а товарищей, а меня поставят рядом, чтоб я видела
и испытала. Почему же нет? Ведь было же так с Достоев¬
ским и другими!.. Отчего бы не повториться!..
Но почему же «присяжный» сказал: одевайтесь теплее!
Значит, повезут куда-то; повезут далеко и будет холодно.
Но куда же, куда?!
На большую площадь, залитую народом, и где стоит эша¬
фот?.. Или в Сибирь? Посадят в сани между двумя жан¬
дармами, и мы поскачем от Петербурга до рудников Кары,
где находятся женщины, осужденные раньше...
На дворе стояла осень, и еще накануне снега не было,
но валенки и шуба рисовали непременно снежную равнину,
сани и тройку...
137

В сопровождении жандармов я прошла коридор, и мы
спустились по лестнице в комнату перед кордегардией. Там,
у стола, стоял смотритель в своей тужурке, а подле окна,
спиной ко мне какой-то человек, плотный и приземистый,
в штатском.
— Дайте руку! — сказал смотритель.
Я протянула, ничего не понимая.
Мгновенно человек в темном повернулся ко мне и осто¬
рожно взял на минуту мою руку, как берет доктор, щупая
пульс.
«Что такое? — подумала я. — Вероятно, это — фельдшер!
Зачем он? Зачем им мой пульс? Неужели предстоит
что-нибудь такое, от чего я могу упасть в обморок!..»
И сердце в груди начало биться все медленнее и медлен¬
нее... Я собрала все силы...
А предполагаемый фельдшер снова повернулся к окну,
спиной ко мне. И опять смотритель говорит:
— Дайте руки!
В тот же момент черный субъект стоит лицом к лицу со
мной, и в руках у него кольчатая цепь! Страх перед неиз¬
вестным сменился яростью перед реальным.
Бешенство, неудержимое, охватило меня: «Как! Я, свобод¬
ная личность, и на меня наденут цепь, эту эмблему раб¬
ства!... Этой цепью хотят сковать мою мысль, мою волю!..»
Вся кровьх хлынула куда-то, и в гневе, вся дрожа, я топ¬
нула ногой, и в то время как руки мои связывали, я заго¬
ворила с жаром, обращаясь к смотрителю:
— Скажите моей матери!... Скажите ей, что, что бы со мной
ни делали, я останусь все той же!...
— Хорошо, хорошо! — забормотал смотритель, почти
в испуге.
— И еще скажите, чтоб она не горевала: если будут книги
и я хоть что-нибудь буду знать о ней, то большего мне не
' надо!
— Хорошо, все скажу... все скажу! — бормотал в смуще¬
нии смотритель.
133

Мы прошли сквозь строй солдат, вытянувшихся в корде¬
гардии, и вышли в маленький дворик. По ту сторону ре-
шотки, отделяющей Трубецкой бастион от крепостной пло¬
щади, стояла карета, а подле нее, в шинелях, два вооружен¬
ных жандарма. Проходя те несколько шагов,, которые отде¬
ляли меня от кареты, я увидела одного из «присяжных» —
самого веселого и самого добродушного. Это был малый не¬
большого роста, с меднокрасным лицом и рыжеватой расти¬
тельностью. Большой шрам пересекал его щеку подле левого
глаза вплоть до виска. И всегда-то он смотрел на меня ла¬
сково и улыбался. Он как-будто говорил этим: «Эх, барынька!
Все-то вы худеете, все-то вы бледнеете! Да полно же! Ну:
право, в жизни есть и радости!..» И мне становилось легче
в моем одиночестве.
Теперь, видимо, нарочно он стал на пути: его лицо было
серьезно и печально. Наши глаза встретились, и горло мое
сжалось — добряк смотрел на меня с таким состраданием!..
«О, не плачь... не вздумай заплакать, Вера! Расплакаться
в такую минуту — прямо позорно!»—уговаривала я себя...
Но, к а к я была тронута, как тронута... Этот взгляд я уне¬
сла с собой в живую могилу, и там он служил мне утешением:
простой русский человек, солдатик, который добросовестно
стерег меня, душою был со мной!.. Он мне сочувствовал, он
меня жалел!.. Он был последним и единственным, который
проводил меня и проводил лаской на новую, как ночь, тем¬
ную жизнь...
— Куда меня везут? — спросила я смотрителя, когда мы
сели в карету.
—• Не знаю, — сказал он.
Мы повернули из крепости направо, вдоль набережной
Невы. Минуты казались часами... Но вот карета остановилась:
мы вышли. Передо мной были маленькие сходни и пароход.
На нем не было видно ни души.
Жандармы подхватили меня и почти перенесли на палу¬
бу. Мы спустились в каюту, окна которой были тщательно
закрыты занавесками. Пароход двинулся, и шел... шел...
139

Часа через два-три пришел офицер. Спрашивает, не хочу ли
я есть?
— Нет!
Опять приходит. Спрашивает: не хочу ли чаю?
Отвечаю сурово:
— Нет.
А пароход все шел куда-то, шел и уносил меня в неиз¬
вестное. Сначала я думала, не на уединенную ли пристань
какую? А с нее, быть может, на железную дорогу или в
повозку. Или в Кексгольм? Я слышала что-то об этой крепо¬
сти в Финляндии.
Не в Шлиссельбург ли? В Петропавловской крепости я
прочла в книге, что там для народовольцев выстроена тюрьма
на сорок человек, и на суде один из товарищей прокричал:
— Всех нас — в Шлиссельбург!
Часов через пять пароход куда-то пристал.
Жандармы зашевелились и сказали;
— Наверх!
Там быстро и крепко, словно железными тисками, они
схватили меня за руки, снесли на землю и повели.
Впереди стояли белые стены и белые башни из извест¬
няка. Вверху на высоком шпице блестел золотой ключ.
Сомненья не было — то был Шлиссельбург. И возне¬
сенный к небу ключ — словно эмблема — говорил, что в ы-
ходанебудет.
Двуглавый орел распустил крылья, осеняя вход в кре¬
пость, а выветрившаяся надпись гласила: «Государева»...
В сопровождении целой толпы каких-то людей, о кото¬
рых я гораздо позднее сообразила, что это были офицеры,
жандармы и солдаты, мы прошли в ворота.
Все дальше двигается толпа, и вот открылось здание из
красного кирпича: два этажа, подслеповатые окна и две высо¬
кие трубы на крыше: ни дать ни взять — какая-нибудь
фабрика.
Перед зданием — красная кирпичная стена и железные во¬
рота, окрашенные в красное и теперь раскрытые настежь.
140

Толпа вместе со мной втискивается в ворота и ползет на
крыльцо, которое выглядит почти приветливо.
Мы — в коридоре, а потом в довольно просторной комнате
со сводом.
Это — дежурная.
В одном углу — ванна.
— Руки! — говорит смотритель.
Я протягиваю их и, повозившись, он отпирает замки, и
цепь уносят.
Главный вход в Шлиссельбургскую крепость.
Потом все исчезают. Остаюсь я, молодой человек в мун¬
дире военного врача и неизвестно откуда взявшаяся пожи¬
лая женщина с физиономией и манерами экономки из «хоро¬
шего дома».
И что же? Доктор садится за стол, ко мне спиной, а жен¬
щина начинает меня раздевать.
Несколько минут — и я стою голая.
Было ли мне больно? Нет...
Было ли мне стыдно? Нет...
Мне было — все равно!
Душа куда-то улетела, ушла или сжалась в совсем малень¬
кий комочек.
141

Осталось одно тело, не знающее ни стыда, ни нравственной
боли.
Доктор встал, обошел вокруг меня и что-то записал. Затем
вышел.
Меня привезли сюда навсегда... Я не должна была никогда
выйти отсюда, но все же, все же надо было' меня оголить, надо
было записать в книгу, есть ли особые приметы на моем теле
или нет!..
И я не протестовала, не кричала... Не царапалась и не
кусалась...
Когда мы в детстве читаем о древнем Риме, о том, как па
потеху толпы цезари выводили молодых женщин-христпанок
на арену цирка и потом выпускали льва, — чему мы учились?
о чем читали?
Эти женщины не кричали, не сопротивлялись!..
Но и у меня был свой бог, своя религия — религия свободы,
равенства и братства. И во славу этого учения я должна была
перенести все.
После ванны, которую надо было принять, вероятно, для
того чтобы узнать, нет ли чего спрятанного, женщина
исчезла, а меня повели наверх.
Два этажа тюремного здания не разделены ничем, кроме
сетки и узкого бордюра, который, в виде балкона, проходит
вдоль ряда камер верхнего этажа. Благодаря такому устрой¬
ству вся внутренность тюрьмы, все сорок железных дверей
камер видны сразу.
Веревочная сетка в середине пересекается узким мости¬
ком, который упирается в камеру № 26. «Мост вздохов», — по¬
думала я, когда меня повели по нему. Я вспомнила дворец
венецианских дожей, где мост с этим названием был един¬
ственной дорогой, по которой венецианские крамольники шли
из казематов на плаху.
По шлиссельбургскому «мосту вздохов» я проходила еже¬
дневно много, много лет: меня заперли в № 26.
Дверь захлопнулась, и в изнеможении я опустилась на
койку...
Hi

2. ПЕРВЫЕ ГОДЫ
Нельзя было казнить всех народовольцев, и для них вы¬
строили особую тюрьму.
Этот политический застенок должен был заменить для них
казнь.
И действительно, Шлиссельбург был тем, чем была
Бастилия для старой Франции и австрийский Шпильберг для
итальянских патриотов.
Старинный план острова с крепостью.
В самом широком месте Невы, у ее истоков из Ладожского
озера, на маленьком островке, брошенном среди вод, стоит эта
крепость, за которую несколько веков сражались русские и
шведы. Белые стены крепости кажутся такими красивыми
на поверхности реки...
II как этот бедный островок с узкой полоской земли ото¬
рван от материка, так и жизнь в крепости была оторвана от
русла житейского моря.
143

Мы были лишены всего: родины и человечества, друзей,
товарищей и семьи; отрезаны от всего живого и всех живу¬
щих.
Свет дня застлали матовые стекла двойных рам, а кре¬
постные стены скрыли дальний горизонт, поля и людские
поселения.
Из всей земли нам оставили тюремный двор, а от широт
небесного свода — маленький лоскут над узким, тесным за¬
гончиком,. в котором происходила прогулка.
Из всех людей остались лишь жандармы, для нас глухие,
как статуи.
И жизнь текла без впечатлений, без встреч. День походил
на день, неделя на неделю и месяц на месяц.
Часов не было, но была смена наружного караула: тяже¬
лыми мерными шагами он огибал тюремное здание и направ¬
лялся к высокой стене, на которой стояли часовые.
Камера, вначале белая, внизу крапленая, скоро преврати¬
лась в мрачный ящик: асфальтовый пол выкрасили черной
масляной краской; стены вверху — в серый, внизу почти до
высоты человеческого роста — в густой почти черный цвет
свинца.
Каждый, войдя в такую перекрашенную камеру, мысленно
произносил: «Это — гроб».
И вся внутренность тюрьмы походила на склеп.
Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвест¬
ность: пе было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни
одна весть не должна была ни приходить к нам ни исходить
от нас. Ниокоминиочемне должны были мы знать,
и н и к т о не должен был знать, где мы?.. Что мы?..
«Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу»,
сказал один сановник обо мне в ответ на вопрос моей матери.
Самые имена наши предавались забвению: вместо фами¬
лий нас обозначили номерами, как казенные вещи или бу¬
маги: мы стали № 11, № 4, № 32...
Неизвестна была местность, окружающая нас — мы не ви¬
дали ее.
144

ПЛАН ШЛИССЕЛЬБУРГСКОЙ КРЕПОСТИ (1884-Т906 гг.)
1 — башня	Государева
3 —	.	Королевская
4 —	„	Флажная
5 —	„	Головкина
7 —	„	Головина
8 —	„	Светличная
16, 26, 36, 46, 56, 76 — бастионы
соотв. башням
11 —казарма
i 12 — „Старая тюрьма-
ТюремнД (в цитадели)
помещ. (13 — „Новая тюрьма-
J (Народовольч.корп.)
Цитадель:
а — большой двор цитадели
б —малый двор цитадели
в — лестница на 2-й этаж башни
Светличной
ж — церковь
з—могила, где похоронено 200 чел.
солдат, убитых при осаде 1702 г.
и — дом коменданта
м — баня
н — пристань
о — лестница на стену
п — офицерский корпус
р — надзирательский корпус
с — манеж
т — кордегардия
у — огороды
расходятся веерсм—прогулочные
дворы
4-места казней
10 — 4509
145

Неизвестно здание, в котором нас поселили, мы не могли
обойти и осмотреть его. Неизвестны узники, находящиеся
тут же, рядом, соединенные под одной кровлей, но разъеди¬
ненные толстыми каменным стенами.
Исчезло все обычное и привычное, все близкое, понятное
и родное. Осталось незнакомое, чужое и непонятное.
И на всем стояла, все давила тишина. Не та тишина среди
живых, в которой нервы отдыхают. Нет, то была тишина
мертвых, та жуткая тишина, которая захватывает человека,
когда он долго остается наедине с покойником.
Она молчала, эта тишина; но молча говорила о чем-то, что
будет; она грозила чем-то. Человек настораживался, прислу¬
шивался к ней, готовился к чему-то и ждал...
Молча входили жандармы, приносили, что надо, и молча
уходили. Когда кто-нибудь обращался к ним с необходи¬
мым вопросом, лицо, похожее на маску, показывало, что им
запрещено не только отвечать, но и слышать.
Молча выводили нас на прогулку. И там в небольшом за¬
гончике с двойным четырехаршииным забором, мы, как из
колодца, могли видеть лоскут неба, который вызывал только
тоску по широком горизонте.
А когда мы были в камере, ни один луч солнца не про¬
никал в нее. Матовые стекла застилали солнце, а маленькая
форточка отворялась только на время прогулки.
Нельзя было видеть синеву неба или следить за меняю¬
щимися очертаниями облаков. Двенадцать лет мы не видали
ночного неба, не видали звезд. И не было для нас звезд не
только па небе, но и в душе...
Во главе тюрьмы для управления этим мертвым царством
был поставлен смотритель Соколов, человек с железной волей,
железной рукой и железным сердцем.
Среднего роста, очень крепкий для своих пятидесяти
с лишним лет, широкоплечий и коренастый, он имел тупое,
суровое лицо, обрамленное темной бородой с проседью, серые
глаза с упрямым выражением и подбородок, который при вол;
нении судорожно дрожал.
146

К исполнению своих обязанностей он относился с такой
ревностью, что никаким жандармам не доверял наблюдения
над узниками. Широкая мускулистая рука его ни на минуту
не выпускала связки ключей от камер: ежедневно собственно¬
ручно он отпирал и запирал как их, так и дверные фортки
при раздаче пищи, зорко следя за каждым жестом своих под¬
чиненных.
Находясь почти весь день в тюрьме, Соколов неодно¬
кратно посещал ее и ночью. В девять часов вечера мы слышали
лязг решетчатых железных ворот, заграждавших вход в ко¬
ридор,, а затем тяжелые мерные шаги смотрителя, переходя¬
щего от одной двери к другой и заглядывающего в дверной
«глазок» для проверки, цело ли «казенное имущество». В пол¬
ночь, а потом в 'три часа ночи повторялось то же самое. А
в шесть часов, едва забрезжит утренний свет, он опять уж тут
со свежей £меной жандармов, чтоб поднять и запереть в каме¬
рах койки и зимой убрать лампу.
Это была настоящая сторожевая собака, неусыпный Цер¬
бер, подобный трехголовому псу у ворот Тартара, и как тот
охранял вход в ад древних греков, так и он сторожил тюрем¬
ный ад нового времени. Он служил не за страх, а за совесть,
и любил свое дело — гнусное ремесло бездушного палача.
Его готовность итти в своей профессии до конца выразилась
вполне в одной угрозе, сказанной при соответствующем слу¬
чае.
— Если прикажут говорить заключенному «ваше сиятель¬
ство», буду говорить «ваше сиятельство». Если прикажут за¬
душить, задушу.
Так откровенно и образно он высказался, кажется, пред
Поповым, который не пренебрегал иногда беседовать со своим
истязателем.
Когда одного за другим смотритель выводил нас на про¬
гулку и, замыкая шествие, шел позади, зимой в широкой
военной шинели с капюшоном, раздуваемым ветром, шел
с мрачным угрюмым лицом, то напоминал факельщиков, кото¬
рые провожают катафалк похоронной процессии, следуя за
10*
147

покойником на последнем земном пути его. И разве он не
был факельщиком и могильщиком, он, видевший столько
картин страдания, болезни и смерти?
Все узники были больны и умирали один за другим от
истощения, цынги и туберкулеза.
Был в 1886 году месяц, когда один за другим от туберку¬
леза умерли: Немоловский, Исаев и Игнатий Иванов. Послед¬
ний, кроме того, был безумен.
И нам приходилось слышать стоны умирающих и быть
незримыми свидетелями их предсмертной агонии.
Ни о какой больнице, ни о каких-либо облегчениях для
умирающих не было и помина.
Большинство сошло в могилу, не увидав дружеского лица,
не получив ни одного ласкового рукопожатия...
Затем, периодически мы слышали сцены насилия над не¬
покорными.
Иногда умирающие преступники нарушали, видите ли,
тюремную дисциплину: они не могли удержаться, чтоб сла¬
бой рукой не постучать соседу, что они «еще живы», и их со¬
седи отвечали им тюремной азбукой, тихонько стуча паль¬
цем в стену.
Тогда в коридоре раздавались многочисленные шаги, слы¬
шался таинственный шопот, потом быстро отворялась дверь
камеры... Слышался неистовый, внезапно заглушенный крик,
поднималась возня, шла суматоха: кого-то влекли, тащили,
уводили из здания. Это уводили в карцер, где избивали и на¬
девали сумасшедшую рубашку...
Понадобились три человеческие жертвы, чтоб сместить
Соколова.
Тотчас после открытия тюрьмы, в 1884 году, протестовал
против ее жестоких порядков Минаков. Он ударил врача и
был расстрелян. Через три месяца после него протестовал
Мышкин. Он бросил в смотрителя тарелку. Она не попала
в него, но он был расстрелян.
Потребовалась ужасная жертва всесожжения, когда Гра¬
чевский облил себя керосином и заживо сгорел.
148

После этого Шлиссельбургскую тюрьму посетил генерал
Петров, и вслед затем смотритель Соколов исчез: он был уво¬
лен за недосмотр.
Жертва принесена, и в тюремной жизни наступает пере¬
лом... Бездыханно лежат мертвые, а живые начинают легче
дышать.
Шлиссельбург остался, но Малюты Скуратова уж нет.
Первые месяцы и даже годы мы жили глубокой внутрен¬
ней жизнью.
Сама тишина способствовала этому.
Душа была полна воспоминаниями. Ярко вспыхивали об¬
разы, воскресали далекие картины детства, юности, давно
прошедшие переживания, годы борьбы за «Народную Волю».
Но в прошлом было так много скорбного: потери, разоча¬
рования... И для того чтоб не погибнуть, все это надо было
заглушить, запрятать в глубине души и забыть...
Тюремный день. День длинный, серый, утомительный
в своей праздности, похож на сон без сновидений... а ночью
видишь сны, такие яркие, такие жгучие, что надо убеждать
себя, что это — одна греза... И так живейгь, что сон кажется
жизнью, а жизнь — сновидением.
А звуки! Эти проклятые звуки, которые вдруг нежданно-
негаданно ворвутся, напугают и исчезнут... Где-то раздается
шипенье, точно большая змея лезет из-под пола, чтоб обвить
тебя холодными скользкими кольцами...
Но ведь это только вода шипит где-то внизу, в водопроводе.
Чудятся люди, замурованные в каменные мешки... Зву¬
чит тихий-тихий, подавленный стон... и кажется, что это че¬
ловек задыхается под грудою казней...
О нет! Ведь это только маленький, совсем маленький, су¬
хонький кашель больного туберкулезом.
Звякнет ли где посуда, опустится где-нибудь металличе¬
ская ножка койки — воображение рисует цепи, кандалы, ко¬
торыми стучат связанные люди.
Что же тут реально? Что тут есть и чего нет? Тихо¬
тихо, как в могиле, и вдруг легкий шорох у двери — это
149

заглянул жандарм в стеклышко двери и прикрыл его задвиж¬
кой. И оттуда словно протянута проволока электрической ба¬
тареи. Провода на минуту коснулись моего тела и по нему
бежит разряд и ударяет в руки, в ноги... мелкие иглы вонза¬
ются в концы пальцев, и все тело, глупое, неразумное тело,
вздрогнув с силою раз, дрожит мелкою дрожью томительно и
долго... Оно боится чего-то, и сердце сжимается и не хочет
лежать смирно.
А ночью сны! Эти безумные сны... Видишь бегство, пресле¬
дование жандармов, перестрелку... арест. Видишь, ведут
кого-то на казнь... Толпа, возбужденная, гневная; красные
лица, искаженные злобой... Но чаще всего видишь пытку.
Пытают горячим паром, который вылетает из сотен тонких
трубочек в стене, в потолке, в полу: он жжет, он бьет... он
ужасен, от него спасенья нет — камера заперта... в ней пусто,
совсем пусто... в ней только горячие струйки везде и всюду.
В душе лишь одно здоровое место, и оно твердит:
«Мужайся, Вера, и крепись! Вспомни весь народ русский,
как он живет! Вспомни всех обездоленных мира! Вспомни по¬
давляющий труд, жизнь без света радости; вспомни униже¬
ние, голод, болезнь и нищету...»
«Будь тверда! Не плачь, что у тебя отняли мать,, которую
не отнимают у корыстного убийцы... Не плачь о неудачах
борьбы, о погибших товарищах... Не плачь над развалинами,
которые покрыли поле твоей жизни!..»
И шел день, похожий на день, и приходила ночь, похожая
на ночь.
Приходили и уходили месяцы; проходил и прошел год —
год первый.
И был год как один день и как одна ночь.
Мое настроение в эти годы было подавленное. Кого не
придавил бы Шлиссельбург? И что мы, народовольцы, при¬
несли с собой в Шлиссельбург?
Революционное движение было разбито, организация раз¬
рушена, Исполнительный комитет погиб до последнего чело¬
века.
150

Народ и общество не поддержали нас. Мы оказались
одиноки... Туже затягивалась петля самодержавия и, уходя
из жизни, мы не оставляли наследников, которые поддержали
бы на том же уровне- борьбу, начатую нами.
Для меня Шлиссельбург дал еще нечто непредвиденное,
к чему я не приготовлялась, к чему не была готова.
Была радость. Последняя радость в жизни — была
мать. Эту радость отняли — отняли мать, единственную, ко¬
торая связывала с жизнью, единственную, к которой можно
было прильнуть, падая на дно.
Угасла радость, но, угасая, оставила жгучую скорбь.
На свободе я жила без матери и лишь изредка мысленно
обращалась к ней.
Но тогда у меня была родина, была деятельность, были
привязанности и дружба; было товарищество.
А теперь? Никого. Ничего.
И мать — это последняя потеря, потеря послед¬
него стала как бы символом всех потерь, великих и ма¬
лых, всех лишений, крупных и мелких.
Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что
я выбрала путь, который привел сюда. Этот путь избрала
моя воля — сожаления быть не могло.
Сожаления не было, а страдание было.
Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что
на мне не тонкое белье и платье, а грубая дерюга и халат
с желтым тузом на спине.
Сожаления не было, а страдание было.
В сознании была только мать, одна'мать, одна, все за¬
стилающая скорбь разлуки с ней...
Затемненной душе грозила гибель.
Но когда, — еще немного, и возвращаться было бы поз¬
дно,— внутренний голос сказал: «Остановись!», это сказал
не страх смерти. Смерть казалась желанной, она сплеталась
с идеей мученичества, понятие о святости которого заклады¬
валось в детстве, а затем укреплялось историей, борьбы за
право угнетенных.
/51

Остановил страх безумия, этой деградации человека, уни¬
жения его духа и плоти.
Но остановиться — значило стремиться к норме, к ду¬
шевному выздоровлению.
И этому помогли друзья.
Засветились маленькие огоньки. Заговорили немые стены
Шлиссельбурга — завязались сношения с товарищами.
Они дали ласку, давали любовь, и таяла от них ледяная
кора Шлиссельбурга.
3. ТЮРЬМА ДАЕТ МНЕ ДРУГА
В начале января 1886 года, зная, что после казни Мыш¬
кина шести узникам дали прогулку вдвоем и что в крепости
находится Людмила Александровна Волкенштейн, судив¬
шаяся, как и я, по «процессу 14», я обратилась к смотрителю
с вопросом, почему мне не дают прогулки вдвоем.
Смотритель немного помолчал, а затем сказал:
— Можно дать; только не следует...
Он согнул указательный палец и постучал в косяк, как
в тюрьме разговаривают стуком в стену.
Я ответила, что и так стучу совсем мало.
На этом разговор кончился, и я попрежнему оставалась
в одиночестве.
Но 14 января, когда меня привели на прогулку и дверь
в загончик, который мы называли 1-й «клеткой», отворилась,
я неожиданно увидела фигуру в нагольном полушубке, с хол¬
щовым платком на голове, которая быстро заключила меня
в объятия, и я с трудом признала, что это — Волкенштейн.
Вероятно, и она была столь же поражена метаморфозой, со¬
вершившейся со мной благодаря арестантской одежде.
И так мы стояли, обнявшись, и не знали, радоваться ли
нам или плавать.
До этого я видела Волкенштейн только на суде; раньше
мы не встречались и знали друг друга лишь по наслышке.
152

Искренность Людмилы Александровны, ее простота и не¬
обыкновенная сердечность в обращении сразу обворожили
меня. Не нужно было много времени, чтобы подружиться
с ней той дружбой, которая возможна только в условиях,
в каких мы были. Мы походили на людей, выброшенных ко¬
раблекрушением на необитаемый остров. У нас не было
никого и ничего, кроме друг друга. Не только люди,
но и природа, краски, звуки — все исчезло. Вместо этого был
сумрачный склеп с рядом таинственных’ замурованных ячеек,
в которых томились невидимые узники, зловещая тишина и
атмосфера насилия, безумия и смерти.
Понятно, что общение двух душ в такой обстановке дол¬
жно было доставлять радость и навсегда оставить в душе
самое трогательное воспоминание.
Не знаю, что давала я Л. А., но она была моим утешением,
радостью и счастьем. Мои нервы и организм были потрясены
в глубочайших своих основах. Я была слаба физически и
измучена душевно... Общее самочувствие мое было прямо
ненормально, и вот я получила друга, на которого тюремные
впечатления не действовали так губительно, как на меня.
Все сокровища своей любящей души она щедрой рукой
отдавала мне. В каком бы мрачном настроении я ни при¬
ходила, она всегда умела чем-нибудь развлечь и утешить
меня. Одна ее улыбка и вид милого лица разгоняли тоску и
давали радость. После свидания я уходила успокоенная,
преображенная, камера уж не казалась мне такой сумрачной,
а жизнь — тяжелой. Тотчас я начинала мечтать о новой
встрече...
Когда в тюрьме происходило какое-нибудь несчастье,
когда умирали наши товарищи, стоны и предсмертную ато¬
нию которых мы слышали отчетливо в стенах тюрьмы, за¬
мечательно отзывчивой в акустическом отношении, мы встре¬
чались бледные, взволнованные и безмолвные Стараясь не
смотреть друг другу в лицо, мы целовались и, обнявшись,
молча прохаживались по дорожке или сидели на земле, при¬
слонившись к забору, подальше от жандарма, следившего
Г.53

с высоты своей вышки за каждым нашим движением. В такие
дни простая физическая близость, возможность прижаться
к плечу была уже отрадой и облегчала тяжесть жизни.
Человека более гуманного по отношению к людям, чем
Людмила Волкенштейн, трудно было встретить.
Она имела счастливую способность находить и никогда
не терять из виду хороших сторон человека и непоколебимо
верила в доброе начало, таящееся в каждом. Она была убе¬
ждена, что добро и любовь могут победить всякое зло; что
не суровый приговор, не репрессия, а доброе слово, участли¬
вое, дружеское порицание — самые действительные средства
исправления. Бесконечная снисходительность во всех лич¬
ных отношениях была характерным свойством Л. А. «Все мы
нуждаемся в снисхождении» — было ее любимой поговоркой.
А мне это казалось унизительным для человека.
Мое собственное миросозерцание далеко не отличалось
таким мягким колоритом, но в первые годы заключения,
вдали от общественной борьбы и той разгоряченной атмо¬
сферы, в которой я жила на свободе, душа моя смягчилась,
и общение с таким прекрасным типом любви не только к ч е-
ловечеству, но и к человеку производило на меня
чарующее впечатление. Я чувствовала удовольствие нрав¬
ственное и вместе эстетическое: это была любовь, это была
красота, красота совсем другого рода, чем жесткая энергия
и непреклонная, суровая воля, которая ломает все, что встре¬
чает па своем пути, и удивительные образы которой я видела
ранее вокруг себя...
Слушая и наблюдая Л. А., оценивая ее как человека, не¬
вольно можно было спросить, как мирятся ее гуманность и
добросердечие с насилием и кровью революционной деятель¬
ности? Распространять вокруг себя свет и теплоту, делать
людей счастливыми — вот, казалось, поприще для такой лю¬
бящей натуры. И однакоже безобразие и несправедливость
политического и экономического строя бросили ее на другой
путь. Вопиющая эксплоатация трудящихся масс сделала ее
социалисткой. Невозможность свободной общественной дея¬
154

тельности в России и варварское угнетение личности превра¬
тили ее в террористку. Любящая, самоотверженная душа
нашла в революционном протесте единственную форму, в ко¬
торую с спокойной совестью могла вложить свои альтруисти¬
ческие- чувства, чтоб ценою собственной жизни расчистить
пути жизни для следующих поколений...
Весной нам с Л. А. дали по две грядки в огороде (аршина
четыре длиною, аршин шириною каждая). Еще задолго до
того мы были сильно заинтересованы какими-то таинствен¬
ными приготовлениями, скрытыми от наших взоров доща¬
той перегородкой: оказывается, там ставили заборы для ше¬
сти огородов; они примыкали к высокой крепостной стене и
оканчивались саженях в трех от тюремного здания. На бар¬
жах была привезена где-то по дорогой цене купленная земля
и в виде уже готовых гряд насыпана по огородам.
Наш огород представлял собою небольшое, продолговатое,
очень невзрачное местечко, почти совсем лишенное лучей
солнца. С одной стороны—каменная стена, с трех остальных—
трехаршинный дощатый забор: откуда-нибудь да всегда па¬
дает тень! Однако и этот колодезь показался нам раем. Тут
была земля, настоящая земля, земля полей и деревень, чер¬
ная, рыхлая и прохладная. До этого мы видели в своей тес¬
ной ограде только бесплодный пустырь, плотно убитую ка¬
менистую почву, на которой не пробивалась ни одна травка.
Когда давали огород, смотритель и вахмистр молча вво¬
дили заключенного и пальцем указывали одну или две гряды.
Затем так же молча вахмистр вручал пакет с огородными
семенами (редис, морковь, репа, горох, брюква, мак) и, взяв
щепотку, мимикой показывал, что надо делать: наклонялся
к земле, делал в ней пальцем ямки и клал семечко, после
чего в молчании удалялся вместе с присутствовавшим при
всей процедуре смотрителем. Не только разговаривать, но
вообще говорить что-нибудь заключенному жандармам был©
строго запрещено. В случае необходимости вахмистр при¬
бегал к мимике, и благодаря этому впоследствии мы обозвали
его шутливым прозвищем: «Мимика»,
155

Появление молодых всходов, пробивавшаяся повсюду зе¬
лень доставляли нам несказаннре удовольствие, а когда
летом зацвели посаженные самими жандармами вдоль забора
цветы, мы пришли в чисто детское восхищение. Мы страшно
соскучились по траве, по полям и лугам, и клок зелени вы¬
зывал совершенно неожиданно приятную волну чувств в на¬
шей изголодавшейся душе; каждая былинка была нам до¬
рога.
Как ни была я счастлива общением с Л. А., осенью того
же 1SS6 года мы были вынуждены отказаться от прогулок
вдвоем, хотя они одни только и скрашивали нашу жизнь.
Это случилось так: по тюремной инструкции прогулка вдвоем
и пользование огородом были льготой, даваемой за «хорошее
поведение».
Понятно, быть взысканным, не в пример прочим, «за по¬
ведение» никому не могло быть приятным, а оценка поведения
производилась смотрителем, который проявлял обыкновенно
вопиющую несправедливость. Были товарищи, повседневное
поведение которых не выходило из рамок, в которых держа¬
лись все, и, однако, никакими льготами они не пользовались.
Тяжело было, возвращаясь с гулянья, думать о соседе,
лишенном последней радости — видеться с товарищем. Тя¬
жело гулять вдвоем, когда тут же вблизи уныло бродит то¬
варищ, тоже жаждущий встречи и столь же нуждающийся
в обществе, в сочувствии, в друге.
Но мне никогда не приходила в голову мысль о каком-
нибудь выходе из этого положения. Я считала тюремные
правила такой же несокрушимой твердыней, как каменные
стены,' железные двери и решотки. Мне казалось невозмож¬
ным сломить гнетущий нас тюремный режим, как невозможно
разрушить стены и замки.
Но Л. А. была другого мнения; она думала, что против
тюремных порядков надо в той или иной форме протесто¬
вать. Распределение льгот смотрителем — произвольно и не¬
справедливо, а п о т о м у не может быть терпимо. Она пред¬
лагала добровольно отказаться от них.
If с

При отказе следовало указать на более или менее одина¬
ковое поведение всех заключенных и на чувство товарище¬
ства и симпатии, не дозволяющее нам спокойно пользоваться
тем, чего лишены другие.
Я долго не могла решиться на такую жертву. Конечно,
мне было тяжело при мысли, что я пользуюсь благом, от от¬
сутствия которого рядом задыхается товарищ... Но я чув¬
ствовала себя «на дне» жизни, и свидания с Л. А. были моей
единственной радостью!.. Если бы я еще могла верить, что
жертва будет плодотворна и что добровольным отказом нам
удастся вырвать из рук смотрителя орудие угнетения това¬
рищей! Но мне казалось невероятным, чтоб нам уступили
в таком серьезном пункте. Не будет ли это простым само¬
истязанием и притом навсегда, потому что, отказавшись
однажды, отступить было бы уже невозможно. К тому же
некоторые из пользовавшихся «льготой» гуляли с товари¬
щами настолько уже больными, что им, безусловно, была не¬
обходима дружеская помощь.
Видя, как меня пугает разлука, Л. А. на время замолкала.
Но вопрос, беспокоивший нас, снова и снова выплывал в на¬
ших беседах.
Л. А. указывала, что, помимо прямой цели — добиться
того, чтобы прогулка вдвоем и пользование огородом стали
общим достоянием тюрьмы, нормой, а не льготой, — протест
сам по себе имеет значение.
Среди всеобщего молчания и подчинения администрация
увидит, что мы не относимся пассивно к тому, что совершается
вокруг нас, что мы думаем не только о себе, как того по¬
стоянно требует начальство, но также сочувствуем товарищам
и поднимаем голос в защиту их. «Говорите только о себе» —
было всегдашним замечанием при употреблении кем-либо
слова «мы». А тут во имя товарищества люди отказываются
от того, что в глазах начальства составляет награду.
Мало-по-малу Л. А убедила меня в справедливости своих
доводов, и вместе с некоторыми другими товарищами мы от¬
казались от пользования льготами до тех пор, пока они не
157

будут распространены на всю тюрьму. Первоначально до¬
вольно многие согласились действовать с нами заодно, но
потом, как это часто случается в тюрьме, все спуталось и за¬
мешалось, и. вместо более или менее общего протеста только
Л. А., я, Ю. Богданович, Попов и Шебалин довели дело до
конца. В течение полутора года мы не пользовались ни ого¬
родами, ни прогулками вдвоем.
4. КАРЦЕР (1887 г.)
Первые годы, как большинство новичков, очутившихся
в необычайной, зловещей обстановке, я находилась в пода¬
вленном состоянии, когда, казалось, единственный выход —
молчать, покоряясь участи человека, связанного по рукам и
ногам. Но в этом настроении было не одно сознание не¬
возможности и бесполезности всякого сопротивления и борь¬
бы— было и другое. Тот, кто подобно мне, был когда-либо
под обаянием образа учителя из Назарета, во имя идеи пре¬
терпевшего оскорбления, страдания и смерть; кто в детстве
и юности считал его идеалом, а его жизнь образцом самоот¬
верженной любви, поймет настроение только что осужден¬
ного революционера, брошенного в живую могилу за дело на-
родногр освобождения. После суда душой осужденного овла¬
девало особенное чувство. Спокойный и просветленный, он
твердо смотрит вперед с полным сознанием, что наступаю¬
щее— неизбежно и неотвратимо.
В его глазах это — момент, когда делается проба человеку,
испытывается сила его любви и твердости его духа в борьбе
за те идеальные блага, завоевать которые он стремится не
для своей преходящей личности, а для народа, для общества,
для будущих поколений.
Понятно, что при таком настроении никакой словесный
или физический бой с заплечных дел мастером немыслим.
Однако, несмотря на такое настроение непротивления,
через полгода после разлуки с моим другом — Людмилой.
158

у меня произошло столкновение с тюремным режимом, кото¬
рое могло кончиться трагически.
Незадолго перед Троицей, когда было уже девять часов
вечера и смотритель делал обычный обход тюрьмы, загляды¬
вая в «глазок» каждой двери, Попов громким стуком из да¬
лекой камеры внизу позвал меня.
Я устала: томителен и долог ничем незаполненный тю¬
ремный день. Хотелось броситься на койку и заснуть, но не-
хватило духа отказать, и я ответила.
Однако, как только Попов стал выбивать удары, на по¬
луслове речь оборвалась. Я услышала, как хлопнула дверь,
раздались многочисленные шаги по направлению к выходу,
и все смолкло.
Я поняла: смотритель увел Попова в карцер.
Карцер был местом, о котором смотритель угрожающе го¬
ворил:
— Я уведу тебя туда, где ни одна душа тебя не услышит.
Ни одна душа — это страшно.
159

Здесь, под кровлею тюрьмы, мы, узники, все вместе: в от¬
дельных каменных ячейках, все же кругом свои, и это —
охрана и защита.
Если крик — крик услышат.
Если стон — стон услышат.
А «там»?.. Там ни одна человеческая душа не
.услышит.
Я знала, что не так давно Попов был там и его жестоко
избили? Мысль, что он опять будет в этом страшном месте,
будет один и целая свора жандармов вновь бросится на него,
безоружного человека, эта мысль, явившаяся мгновенно, ка¬
залась мне такой ужасной, что я решила: пойду туда же;
пусть знает, что он — не один и есть свидетель, если будут
истязать его.
Я постучала и просила позвать смотрителя.
— Что нужно? — сердито спросил он, открыв форточку
.двери.
— Несправедливо наказывать одного, когда разговаривали
.двое, — сказала я. — Ведите в карцер и меня.
— Хорошо, — не задумываясь, ответил смотритель и от¬
пер дверь.
Тут-то впервые я увидела внутренность нашей тюрьмы
при вечернем освещении.
Небольшие лампочки, повешенные по стенам, освещали
два этажа здания, разделенные лишь узким балконом и сет¬
кой. Эти лампы горели как неугасимые лампады в маленьких
часовнях на кладбище, и сорок наглухо замкнутых дверей,
за которыми томились узники, походили на ряд гробов, по¬
ставленных стоймя.
За каждой дверью — товарищ, узник, каждый страдаю¬
щий по-своему; умирающий, больной или ожидающий своей
очереди.
Как только по своему «мостику вздохов» я пошла к ле¬
стнице, раздался голос соседа: «Веру уводят в карцер!»—и
десятки рук стали неистово бить в двери с криком: «Ведите
л нас».
160

Среди мрачной обстановки, глубоко взволновавшей меня,
эти знакомые и незнакомые голоса невидимых людей, голоса
товарищей, которых я не слыхала уж много лет, вызвали
во мне какую-то больную, яростную радость: мы разъеди¬
нены, но солидарны; разъединены, но душой едины!
А смотритель пришел в бешенство.
Выйдя на двор в сопровождении трех-четырех жандармов,
он поднял кулак, который судорожно сжимал связку тюрем¬
ных ключей. С искаженным лицом и трясущейся от злобы
бородой он прошипел:
— Пикни только у меня там — я тебе покажу!
Этот человек внушал мне страх: я знала об истязаниях,
которые по его приказу совершали жандармы, и в голове
пронеслась мысль: «Если меня будут бить, я умру...» Но
голосом, который казался чужим по своему спокойствию, я
произнесла:
— Я иду не для того, чтобы стучать.
Распахнулись широким зевом тесовые ворота цитадели,
л страх сменился восхищением. Пять лет я не видала ноч¬
ного неба, не видала звезд. Теперь это небо было надо мной
и звезды сияли мне.
Белели высокие стены старой цитадели, и, как в глубо¬
кий колодезь, в их четырехугольник вливался серебристый
свет майской ночи. Зарос весь плац травой; густая, она мягко
хлестала по ноге и ложилась свежая, прохладная... и манила
росистым лугом свободного поля.
От стены к стене тянулось низкое белое здание, а в углу
высоко темнело одинокое дерево: сто лет этот красавец рос
здесь один, без товарищей, и в своем одиночестве свободно
раскинул роскошную крону.
Белое здание было не что иное, как старая историческая
тюрьма, рассчитанная всего на десять узников.
Ключи звякнули, и в крошечной темной передней с тру¬
дом, точно замок заржавел, отперли тюремную дверь. Из
нежилого, холодного и сырого здания так и пахнуло затхлым
воздухом. Кругом — голый камень широкого коридора
11-4 509
161

с крошечным ночником, мерцающим в дальнем - конце его.
В холодном сумраке смутные фигуры жандармов, неясные
очертания дверей, темные углы — все казалось таким злове¬
щим, что я подумала:
«Настоящий застенок... и правду говорйт смотритель, что у
него есть место, где ни одна душа не услышит».
В минуту отперли дверь налево, сунули зажженную лам¬
почку; хлопнула дверь, и я осталась одна.
В небольшой камере, петопленной, никогда не мытой и
ие чищенной: грязно выглядевшие стены, некрашенный, от
времени местами выбитый асфальтовый пол, неподвижный
деревянный столик с сиденьем и железная койка, на кото¬
рой ни матраца ни каких-либо постельных принадлежно¬
стей...
Водворилась тишина.
Напрасно я ждала, что жандармы вернутся и принесут
тюфяк и что-нибудь покрыться: я была в холщовой рубашке,
в такой ясе юбке и арестантском халате и начинала дро¬
жать от холода. Как спать на железном переплете койки? —
думала я. Но так и не дождалась постельных принадлеж¬
ностей. Пришлось лечь на это Рахметовское ложе. Однако
невозможно было не только заснуть, но и долго лежать на
металлических полосах этой койки: холод веял с пола, им
дышали каменные стены и острыми струйками он бежал по
телу от соприкосновения с железом.
На другой день даже и это отняли: койку подняли и за¬
перли на замок, чтобы больше не опускать. Оставалось
ночью лежать на асфальтовом полу, в пыли. Невозможно
было положить голову на холодный пол, не говоря уже о его
грязи; чтобы спасти голову, надо было пожертвовать но¬
гами: я сняла грубые башмаки, которые были на мне, и они
служили изголовьем. Пищей был черный хлеб, старый,
черствый; когда я разламывала его, все поры оказывались
покрытыми голубой плесенью. Есть можно было только
корочку. Соли не давали. О полотенце, мыле нечего и
говорить.
162

Идя в карцер, я рассчитывала па безмолвное пребывание
в нем: я шла лишь, для того, чтобы Попову одному не было
страшно.
Но Попов и не думал молчать — оп хотел разговаривать.
На другое же утро он стал звать меня, и я имела слабость
ответить. Между тем, как только он делал попытку стучать,
жандармы, чтобы не допустить этого, хватали полено и при¬
нимались неистово бомбардировать мою дверь и дверь По¬
пова — поднимался невероятный шум.
Зимой. Передний фасад старой исторической
тюрьмы. Елочка, посаженная В. Н. Фигнер.
Крест над' окном карцера, в котором сидела
В. Н. Фигнер.
Тот, кто не провел многих лет в безмолвии тюрьмы, у кого
ухо не отвыкло от звуков, не может представить себе, какое
страдание причиняет шум уху, изнеженному тишиной.
рессильная остановить бешеный стук, я приходило
в ярость и сама начинала бить кулаками в дверь, за которой
неистовствовал жандарм.
Эти сцены были невыносимы.
Однажды после подобной сцены водворилась тишина.
Среди нее я услышала шаги смотрителя, шушуканье с жан¬
11*
163

дармами и какие-то приготовления. Я догадалась, что По¬
пова хотят бить.
Я стала звать смотрителя.
— Вы хотите бить Попова, — надтреснутым голосом ска¬
зала я ему, как только он отпер дверную форточку. — Не бейте
его! Вы раз уж били его... Может и на вас найтись управа!
— И не думали бить, — совершенно неожиданно стал
оправдываться смотритель, — мы вязали его, а он сопроти¬
влялся— вот и все.
— Нет, вы били, — возразила я уже с силой, чувствуя под
ногами почву. — Били. Есть и свидетели.
— Пятый стучать больше не будет, — продолжала я. — Я
скажу, и он перестанет.
— Ладно, — буркнул смотритель.
Я позвала Попова -и сказала, что больше не в силах пе¬
реносить такую войну и прошу прекратить стук.
Водворилось молчание.
На другой день мне принесли чай и постель. Их не дали
Попову, и я выплеснула чай под ноги смотрителя и отказа¬
лась от пользования постелью. Но я разломила кусок хлеба
и, указывая на плесень, сказала смотрителю:
— Вы держите нас на хлебе и воде, так посмотрите же,
каким хлебом вы нас кормите.
Смотритель покраснел.
— Перемените, — приказал он жандармам, и через пять
минут мне принесли ломоть'мягкого свежего хлеба.
Еще три ночи я лежала на асфальте в унизительной пыли,
в холоде, с казенными котами вместо подушки. Лежала и
думала. Думала: как вести себя дальше?
Мелкие ежедневные стычки, грубые сцены, кончающиеся
унижением, были не по мне, не по моему характеру. И я
решила отказаться от подобных способов борьбы. Я познала
меру своих сил и определила, что я могу и что хочу
делать: я решила — терпеть в том, что стерпеть можно, но
когда представится случай, за который стоит умереть, я буду
протестовать и протестовать ца смерть.
164

Целые пятнадцать лет мне пришлось ждать этого случая.
...Был пятый день карцера, когда смотритель сказал мне:
— Пятому дана постель и прочее.
Измученная и ослабевшая, как после изнурительной бо¬
лезни, я могла, наконец, лечь в постель. Было пора: в ушах
стоял непрерывный звон и шум; в голове было смутно, точно
не спишь и не бодрствуешь.
...Прошло два дня.
— На прогулку! — сказал смотритель, отперев дверь. Это
значило конец карцерному положению.
— Я не пойду, если уводите только меня, — сказала я,
забиваясь в угол, и уж со страхом прибавила: — Ведь не пота¬
щите же меня силой?	1
Смотритель смерил с головы до ног хрупкую фигуру
в углу, передернул плечом и с видом пренебрежения сказал:
— И чего тут тащить! Пятый уж вышел, — прибавил он.
Вышла и я.
После прогулки, вернувшись в свою камеру, я смочила
водой аспидную доску и посмотрелась, как в зеркало: я уви¬
дела лицо,4 которое за семь дней постарело лет на десять:
сотни тонких морщинок бороздили его во всех направлениях.
Эти морщинки скоро прошли; но не прошли переживания
только что оконченных дней.
5. МАСТЕРСКИЕ И ОГОРОДЫ
С уходом смотрителя Соколова жить в крепости стало
легче. Когда смерть унесла многих, то как-будто для того,
чтобы тюрьма не опустела совсем, улучшили наше питание,
удлинили прогулки.
Мы больше всего страдали в тюрьме от бездеятельности.
Не было никакого исхода для наших сил и энергии, и
праздный тюремный день казался бесконечным.
После долгой упорной борьбы завели несколько мастер¬
ских.
JC5

Товарищи стали работать.
Но вначале было мало инструментов, мало материала.
При коменданте Гангардте число мастерских было уве¬
личено.
В ряду лицу в течение двадцати лет сменявших друг друга
в должности, начальника шлиссельбургского жандармского
управления, комендант нашей крепости Гангардт, несо¬
мненно, занимает совершенно особенное место. Если имя
читинского коменданта Лопарского, облегчавшего участь де¬
кабристов, перешло в историю, как имя доктора Гааза, этого
друга обитателей московской Бутырской тюрьмы, то имя Ган-
гардта по праву может занять место на ряду с ними. Кроме
того, что было добыто для ндс жертвенными порывами Ми¬
накова, Мышкина и Грачевского, а затем получено благодаря
нашим собственным общим усилиям, — всеми крупными
улучшениями нашей жизни мы были обязаны Гангардту.
При нем было открыто столько мастерских, что все, кто
желал, мог работать ежедневно.
Физический труд стал играть большую роль в нашей
жизни.
При нем же были приобретены два превосходных токар¬
ных станка, а затем он выхлопотал право делать нам заказы
и оплачивать их. Так, наши самоучки — столяры, токари, а
позднее слесари—стали иметь заработок, который можно было
употреблять на улучшение питания, а позднее на приобрете¬
ние книг для библиотеки, что было счастьем.
При Гангардте были организованы, и две переплетные, и
кто, как не он, стал под благовидным предлогом снабжать
пас чтением, часто очень хорошим, отдавая в переплет книги,
а потом и старые журналы.
В это время я с Людмилой пожелали заниматься столяр¬
ным ремеслом и получили ио мастерской.
Я с усердием строгала, делала ящики, табуретки, точила
маленькие чашечки и блюдца в токарной, которые потом рас¬
крашивала. Сшила несколько пар легких башмаков и пере¬
плетала книги. Последнее было общей повинностью,
1G6

Долгие годы Антонов добивался устройства кузницы для
слесарной работы. Наконец «с высочайшего разрешения»
устройство ее было допущено.
Товарищи сами построили кузницу перед старой истори¬
ческой тюрьмой, на большом дворе, по которому некогда я и
другие товарищи шли в карцер в здание, похожее на за¬
стенок...
А теперь в его десяти камерах бодро работали пятна¬
дцать—двадцать человек, и под конец мужчин в мастерских
почти не запирали. Широкий, прежде столь пустынный и
казавшийся зловещим коридор старой тюрьмы был завал ей
досками для всевозможных столярных поделок.
В-кузнице товарищи сами сложили горн, и работа кипела,
выпуская впоследствии всевозможные изделия: бритвы, но¬
жи, столярные инструменты, щипцы для сахара, изящные
топорики и т. и.
Огородничество в последние годы у нас процветало,
а раньше мы были бедны, очень бедны.
Однажды Лукашевич в одной из книг нашел между стра¬
ницами одно семечко земляники. Одно, одно-единственное.
Он подобрал и сохранил его, а потом посадил в землю. Через
несколько лет в огороде была небольшая грядка, вся заросшая
земляникой.
Солнца было мало, со всех сторон от заборов и крепостной
стены падала тень. Ягоды были кислые, но они напоминали
узнику многое: опушку леса, лужайки и полянки, усыпан¬
ные земляникой, напоминали детские годы... когда так ве¬
село было ходить в лес «по ягоды».
При Гангардте нам не отказывали в выписке цветочных
и огородных семян.
Выписывая семена, Лукашевич, во внимание к куриль¬
щикам,'страдавшим без табаку, получил контрабапдно, под
латинским названием Nicotiana, отличный сорт табаку, а.по¬
том семена махорки. Когда растения выросли, листья со¬
брали, подвергли брожению и началось куренье, сначала
втихомолку, а потом в открытую. За отсутствием спичек мы
167

прошли все стадии, которые человечество проходило в исто¬
рии добывания огня: Новорусский устроил прибор для
добывания его путем трения, однако вертящийся стержень
дымился, но искры не давал; Суровцев предложил кремень и
огниво; он жег где-то тряпочки, снабжая публику трутом,
а кремней было сколько угодно в почве огородов; из лучинки
it серы он приготовил также сернички.
Начальство легализировало куренье благодаря доктору
Безроднову, который заявил, что куренье полезно против
цынги.
Некоторые товарищи увлеклись огородничеством и плодо¬
водством. Фроленко повсюду в клетках и огородах насажал
фруктовых деревьев и ягодных кустов.
Однажды в одном из огородов для овощей была устроена
даже выставка. На широком помосте, декорированном про¬
стынями с цветными перехватами, фигурировали многофун¬
товые брюквы Лукашевича, гигантский лук Антонова, моя
клубника, розы Василия Иванова, томаты Попова и пр.
Посетителями были сами заключенные, комендант Ган-
гардт и доктор Безродное.
Благодаря мастерским и земле, данной для обработки,
тюрьма постепенно превратилась в замкнутую трудовую об¬
щину, похожую на муравейник.
Большинство из нас устало читать без определенной цели
и без всякой системы, устало думать, учиться без надежды
к чему-нибудь прилагать знания, устало скорбеть одними,
всегда одними и теми же скорбями...
Не имея возможности отдаваться общественной деятель¬
ности, создавать и творить что-нибудь на пользу других, мы
находили в физическом труде отдых от напряжения нервов,
исход для энергии.
Благодаря коменданту Гангардту, мы стали получать из
петербургского Подвижного музея учебные пособия по мине¬
ралогии, геологии, палеонтологии и ботанике.
А потом музей стал заказывать нам самим делать подоб¬
ные же коллекции для школ.
108

Для минералогических коллекций у нас был богатый за¬
пас материала в каменистой почве огорода.
Для гербариев я, Лукашевич и Новорусский сушили
растения целыми тысячами, и они большими кипами лежали
в моей мастерской, ожидая очереди, когда я и Новорусский
наклеим их на белую папку, на которой их хорошо сохранив¬
шаяся зелень радовала глаз. Наша сушка растений с самыми
нежными, изящными листьями, наклеенными на белую папку,
достигала такого совер¬
шенства, что свежесть4
окраски и красота распо¬
ложения растений восхи¬
щали не только товари¬
щей, но заслужили похва¬
лу и на Парижской вы¬
ставке, куда их посылал
музей, скрыв их проис¬
хождение.
Такие коллекции дела¬
лись десятками, и доктор
Бсзроднов отвозил	их
большими Ящиками	В	Зимой.	Вид пустыря	позади старой
ПОДВИЖНОЙ музей.	исторической	тюрьмы.
Через два года это утешение	у	пас было	отнято:	ушел
Гангардт, ушел Бсзроднов... изменились порядки. Работа,
дававшая нравственное удовлетворение, была вырвана из
рук.
Однако мастерские и огороды были оставлены.
Некоторым товарищам покоя не давала мысль, что на
дворе, позади старой тюрьмы, растут лишь сорные травы.
После многих переговоров с начальством им удалось по¬
лучить этот пустырь. И этот пустырь товарищи решили
превратить в прелестный уголок.
Задача была трудная. Вся площадь двора была взрыта,
все камни выкорчеваны, весь щебень вынесен и употреблен
на мостовые в огородах и клетках.
JG9

Для посадок необходимо было создать плодородную поч¬
ву: товарищи вырыли глубокую широкую воронку, докопа¬
лись до древней голубой глины, извлекли ее и, смешав с пе¬
ском и перегноем, приготовили превосходную смесь, а в опо¬
рожненную воронку сбросили известковые глыбы, лишний
щебень и мусор, загрязнивший все пространство.
Мне было запрещено заглядывать на место действия: то¬
варищи хотели сделать мне сюрприз
Настало время, и они сказали: «Вера, иди».
День склонялся к вечеру, когда жандармы привели меня
в заповедное место, которое я видела раньше в самом хаоти¬
ческом виде. Я вошла и остановилась: близ рябины я уви¬
дела сад, настоящий, хорошенький садик с кустами и клум¬
бами. Пестрели цветы: высокие лилии опрокинули своп
желтые зубчатые вазочки; водосбор — свои гофрированные
лиловые венчики; подле белой никотианы алела гвоздика и
роскошный георгин опустил малиновую головку. Кругом жи¬
молость сизыми бледнозелеными листиками оттеняла темную
лакированную зелень сирени, и все венчала старая рябина
с се изящными перистыми листьями и крупными кистями
красных ягод. Как в настоящем саду, садик отделялся от
остального пространства легкой проволочной оградой.
В мягком свете кончающегося дня, обвеянная теплым воз¬
духом и ароматом резеды, я стояла и смотрела в задумчивом
созерцании. Было так красиво... и так одиноко; перед
глазами — садик, цветы, проволочная изгородь и кругом — вы¬
сокие крепостные стены. Волна неопределенного чувства
поднималась в груди, и неожиданно слезы хлынули из глаз.
Откуда эти слезы? Почему я плачу? — невольно спраши¬
вала я себя, не видя причины для грусти. Спрашивала и не¬
доумевала.
Вернувшись д о м о й, как я уже привыкла называть
тюрьму, и успокоившись, я поняла. Этот садик, созданный
трудом товарищей в стенах крепости, его кусты, его цветы,
эта решотка, так примитивно сплетенная в неправильную
паутинку руками узника, напоминали другие сады.
170

другие изгороди. Образы, унесенные со свободы, выплы¬
вали из темных глубин памяти, куда были запрятаны уси¬
лиями воли.
Эти, образы были погребены и, погребенные, поднима¬
лись теперь на поверхность со дна, на которое были опущены,
и слезами протестовали, что их считали умершими.
Здание тюрьмы, построенной в 1884 году
в Шлиссельбургской крепости.
6. БУМАГА (1887 г.)
Прошло пять лет с тех пор, как я была арестована, и кон¬
чились три первые, самые тяжелые, годы заключения
в Шлиссельбурге, когда нам в первый раз дали бумагу.
Это было событие.
Но за первым порывом праздничного настроения возни¬
кало сомненье: как пользоваться этой бумагой? Что писать
на ней? Смотритель, давая пронумерованную тетрадь,
говорил: «Когда кончится, надо сдать, дадут другую». Это
значило: написанное будет читать тюремная администрация,
а потом департамент полиции. И вместо праздника насту¬
пали будни.
171

В нашей скудной библиотеке совсем не было беллетри¬
стики ни в прозе ни в стихах. И помню, первое, что я впи-
сш в 'свою тетрадь, был отрывок из поэмы Некрасова
«Кому на Руси жить хорошо»:
Средь мира дольного
Для сердца вольного
Есть два пути:
Взвесь силу гордую,
Взвесь волю твердую
Каким итти? и т. д.
А затем шли другие стихотворения, сохранившиеся в па¬
мяти. Но вскоре открылся источник нового материала.
Через несколько дружеских инстанций Лопатин посред¬
ством стука передал мне свое стихотворение:
Да будет проклят день, когда
Впервой узрел я эти своды
И распростился навсегда
С последним призраком свободы.
Да будет проклят день, когда
На муку мать меня родила
И в глупой нежности тогда
Меня сейчас же не убила.
Теми же проклятиями начинались и остальные пять или
шесть строф.
Мое собственное настроение и, как оказалось, настроение
большинства товарищей было так далеко от этих неистовых
укоров, что я была крайне изумлена.
На свободе я никогда не писала стихов, а тут вздумала
через те же дружеские инстанции ответить в стихотворной
форме и написала:
Нам выпало счастье все лучшие силы
В борьбе за свободу всецело отдать.
Теперь же готовы мы вплоть до моги ль.
За дело народа терпеть и страдать.
Терпеть без укоров, страдать без проклятий,
Спокойно и скромно в тиши угасать,
Но тихим страданьем своим юных братий
На бой за свободу и равенство звать’
172

Ответ был одобрен всеми товарищами, а Лопатин пере¬
дал, что тронут до слез.
После такого успеха во мне зародилось желание выра¬
зить в рифмованной речи чувства, которые приходилось по¬
стоянно подавлять.
Я написала стихотворения «К матери», «Сестре» и другие.
Мать не разделяла нашего увлечения социализмом и
не была сторонницей наших политических убеждений. Но
она понимала их и все время шла в уровень с веком. Ее соб¬
ственное исповедание была вера в мирный культурный про¬
гресс, в эволюцию, а не в революцию, но широта ее взглядов
была такова, что она никогда ни в какой форме не покуша¬
лась на свободу наших мнений и действий.
С непошатнувшейся доверчивой любовью и чарующей
твердостью она являлась в трудные минуты к каждому из
нас и приносила ласку и поддержку. Она знала, что поло¬
жение требует от нас неуклонной твердости, и ни одной сле¬
зой не заставила дрогнуть... ни меня ни сестер, осужденных
на ссылку в Сибирь.
Стихотворение, посвященное ей, говорило:
Если, товарищ, на волю ты выйдещь,
Всех, кого любишь, увидишь, обнимешь,
То не забудь мою мать!
Ради всего, что есть в жизни святого,
Чистого, нежного, нам дорогого,
Дай обо мне ты ей знаты
Ты ей скажи, что жива я, здорова,
Что не ищу я удела иного—
BceKi идеалам верна...
Было мне трудно здесь в первое время:
Страшно разлуки тяжелое бремя,
Думала, сломит меня.
Но не сломило. Теперь не бледнею,
Что уж надежды в душе не имею
Мать дорогую обнять!..
Мать не прошу я любить: сердце, чует,
Что и без просьб она любит, горюет,
Образ мой в сердце хранит.
ПЗ

По пусть не плачет, меня вспоминая:
Я весела... я бодра... Пусть родная
Горем себя не томит!
Пусть лишь в молитвах меня поминает,
Пусть лишь крестом издали осеняет—
Дочь трудный путь да- свершит!..
1SS7 r.
Стихотворения писала я и товарищам: так, Похитонову я
поел avia:
О нашем будущем мечтая,
Хочу, чтоб ты дождался дней,
Когда страна наша родная
Вздохнет вольней.
Когда среди родных полей
Свободы весть в ней пронесется
До отдаленнейших морей
И все, что спит теперь, проснется,
Когда воскреснут к жизни в ней
И, сбросив тяжкую дремоту.
За плодотворную работу
Возьмутся тысячи людей...
После первых стихотворений товарищи последовали при¬
меру, и в нашей, жизни открылась целая полоса поэтического
творчества: стихи посыпались со всех сторон. Объявилось
шестнадцать поэтов, и каждый на свой лад'забряцал на лире.
В тюрьме пошла такая трескотня в стену, что Морозов,
сидевший в одной из камер внизу, не знал, куда деваться:
«Спиритические духи, — говорил он, — завладели всем зда¬
нием». Увлеклись самые трезвые: Попов и Фроленко — и те
написали по одному стихотворению. Воздержались лишь не¬
многие, как Лукашевич, Янович, Ашенбреннер и некоторые
другие.
О качестве стихотворений я говорить не буду; несомненно
одно: писание стихов облегчало тогда нашу жизнь, давая
исход накопившемуся чувству; с другой стороны, взаимный
обмен ими вносил некоторое разнообразие в одиночество, и
это давало известное удовлетворение, а иногда приносило
большую радость; в памятные дни рождения или имении
174

получишь, бывало, трогательное послание вроде того, которое
Лопатин прислал мне 17 сентября:
Пусть ты под сводом могилы адской
Погребена,
Но ты и здесь любовыо нашей братской
Окружена.
Пускай родных, друзей и света
Ты лишена,
Но ты и здесь не без привета
И не одна!
Обыкновенно не ценят ни здоровья, ни света, пока не ли¬
шаются их; не ценят и бумаги, которая в обыкновенной жизни
всегда под рукой. Но какое лишение — не иметь долгие годы
бумаги, которая дает возможность набрасывать мысли, зани¬
мающие ум, делать заметки о книгах и т. д.!
Наша жизнь в Шлиссельбурге была лишена всякого раз¬
нообразия, и то. что давали товарищи, было ли это стихотво¬
рение, вызывающее сочувствие, критику или смех, или
серьезная вещь, возбуждающая новую мысль — все было же¬
ланным даром, невозможным, без бумаги и пера.
Наша жизнь была бедна!, очень бедна во всех отношениях.
Когда Лукашевич рисовал свои первые геологические
карты, то для черной краски брал копоть с лампы; для го¬
лубой — скоблил синюю щолоску на стене своей камеры,
а для красной — употреблял собственную кровь.
7. ЧЕРЕЗ ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ
Попрежнему стояли белые стены крепости с угловыми
башнями, похожими на неудавшиеся пасхальные бабы, и
попрежнему наглухо были заперты крепостные ворота.
И речные воды попрежнему то лежали зеркалом, то с буй¬
ным шумом бросались на плоские берега маленького острова
в истоках Невы.
А внутри тюрьмы все изменилось.
175

Ее, прежде многочисленное, население к концу 1902 года
сильно сократилось: нас оставалось всего тринадцать. Одни—
значительное большинство — умерли от цинги и туберкулеза;
другие — кончили срок; некоторые были ■амнистированы,
а трое душевнобольных увезены в 1896 году в больницу.
Заряженные револьверы в коридорном шкапу попреж-
нему лежали па полках, но суровые времена отошли в прош¬
лое.
Первый смотритель, Соколов, сохранялся в памяти как
злое предание, неразрывно связанное с гибелью Минакова,
Мышкина и Грачевского, с возмутительными сценами со
Щедриным-, впадавшим в буйство, и другими, которых уво¬
дили в карцер за стук.
Ушел, за достижением предельного возраста, и второй
смотритель, старый ябедник Федоров.
Кое-где в отдельных камерах еще висела несорванная
инструкция 1884 года. Но на практике уж не было речи о «хо-
рошем поведении» и о совместной прогулке, пользовании
огородом и мастерскими, как награде за него. Все эти льготы
давно стали достоянием всех: всякое разделение на катего¬
рии исчезло.
После голодовки из-за книг, которые были изъяты из об¬
ращения, нам улучшили пищу: стали давать чай и сахар на
руки, ввели белый хлеб, увеличили суточную ассигновку на
питание с десяти до двадцати трех копеек.
С этого времени медленное умирание от истощения пре¬
кратилось, и здоровье всех оставшихся в живых стало за¬
метно улучшаться.
Прогулка с первоначальных сорока минут постепенно
удлинялась. Теперь почти весь день мы могли оставаться па
воздухе и уходили с прогулки только в мастерские. Одно
время, летом, нас выводили даже после ужина, который
давали в семь часов вечера. Каким праздником эта прогулка
была для нас, давно забывших, что такое летний вечер!
Мы выходили в восемь часов — всего на полчаса. Но какие
это были чудные полчаса! Воздух, прохладный и влажный
J76

от близости реки и озера, непривычно ласкал лицо, и грудь
дышала так свободно... На небе зажигались звезды; на за¬
паде в красках потухала заря; очертания тюрьмы, заборов
и каменной громады крепостных стен становились менее
резкими, стушевывались и не так кололи глаз, как днем.
Полу сумерки камеры с ее матовыми стеклами, черным
полом и стенами, окрашенными в свинец, со всеми
этими приспособлениями к тому, чтобы убить бодрость и
свести к минимуму темп жизни — все исчезло. Желтый пол.
голубовато-светло-серые стены, прозрачные стекла (сначала
в верхней, но потом и в нижней части рамы) стерли следы
темного ящика, где заключенный должен был чувствовать
себя полумертвецом. Света теперь было достаточно.
Дали больше и воздуха — всю верхнюю часть рамы можно
было откинуть и оставить открытой хоть на все двадцать че¬
тыре часа. Сколько раз с тех пор я могла прислушиваться
к прибою набегающих волн и как-будто видеть всплески брызг,
разбивающихся, казалось, о самые стены крепости...
Однообразие дня, который можно заполнить только чте¬
нием, одним только чтением, как бы ни была утомлена го¬
лова, это однообразие кончилось. Вместо одиночества с кни¬
гой в руках — через решотку, которой в огородах при ко¬
менданте Гангардте заменили верхнюю сплошную часть
заборов, виднелись лица товарищей, слышался их голос;
с ними велись коллективные занятия на воздухе, и труд ум¬
ственный перемежался с трудом физическим у верстака, за
токарным станком или в переплетной.
Наше книгохранилище разрослось за восемнадцать лет до
двух тысяч томов разнообразного, как серьезного, так и лег¬
кого, беллетристического содержания...
Обращение с нами установилось.корректнее.
Жандармы из Алексеевского равелина один за другим
оставляли службу за выслугой пенсии, а оставшиеся посе¬
дели, оглохли, привыкли к охраняемым и... смягчились.
Некогда, словно истуканы, они стояли с застывшими ли¬
цами при обходе камер смотрителем Соколовым. Слышали
12-4 £09
177

или не слыхали обращений к ним, они казались глухи.
Никогда смотритель не оставлял их наедине с нами. Теперь
это случалось.
Порой они вступали в беседы: они уже не боялись тяжелой
ответственности; не опасались ни бунта ни возможности по¬
бега: револьверы в шкапах, припасенные на этот случай,
вероятно, заржавели от неупотребления.
В общем было затишье...
...Помню, какой болью отозвались в моей душе слова Три-
гони, сказанные как-то незадолго до его отъезда:
— Никто из нас уже не способен на энер¬
гичный протес т...
Но против' чего протестовать? Чего добиваться, за что бо¬
роться? Жизнь решительно не давала к тому поводов.
Тринадцать лет не было переписки с родными. Но в 1897
году ее дали. Поздно, но дали. Свиданий с родными не давали.
Надо ли, можно ли было добиться этих свиданий? Не от
местных властей зависело разрешение, а от далеких мини¬
стров и еще выше. И к чему были бы эти свидания? Не
новым мучительством оказались бы они? Не лучше ли
было не будить похороненных чувств и воспоминаний?..
Итак, все, что своими силами и силою времени можно
было завоевать и получить, оставаясь в пределах тюрьмы,
было'завоевано и получено. Острота чувств и переживаний
смягчилась, и мы походили на людей, которых буря выбро¬
сила на необитаемый остров, затерянный в необозримом
океане.
Горсточке новейших Робинзонов оставалось без на¬
дежды воссоединиться с остальным человечеством, поддер¬
живать, насколько возможно, свои умственные силы и воз¬
делывать мирное поле труда.
Покров забвения ниспал на наши души... В 1902 году для
многих, в том числе и для меня, прошло около двадцати лет
со .времени ареста, для некоторых — и того больше. Если бы
помнить все, как помнилось тогда, двадцать лет назад, нельзя
было бы выжить.
178

Долгий, тяжелый период приспособления кончился; кто
не умер, не убил себя и не сошел с ума — пришел в равно¬
весие. Время, как-паутина, затянуло то, что кровоточило: за¬
былось, или, если не было забыто, было забито силой воли.
Страданье, жгучее и острое, было побеждено. И если в душе
все стихло и забвение вступило в свои права, то мнилось,
что и весь мир забыл нас. Не только начальство в столице,
но и все на свете: не верилось, что помнят родные — ведь и
мы забыли их. Не верилось, что наши имена сохранились
в памяти тех, кто шел вслед за нами.
Часто воображение рисовало мне картину Верещагина,
в натуре никогда, впрочем, не виденную мною: на вершине
утесов Шипки, в снеговую бурю, стоит недвижно солдат на
карауле, забытый своим отрядом... Он сторожит покинутую
позицию и ждет прихода смены... Но смена медлит... смена
не приходит... и не придет никогда! А снежный буран кру¬
тится, вьется и понемногу засыпает забытого... по колена...
по грудь... и с головой... И только штык виднеется из-под
сугроба, свидетельствуя, что долг исполнен до конца.
Так жили и мы, год за годом, и тюремная жизнь, как сне¬
гом, покрывала наши надежды, ожидания и даже воспомина¬
ния, которые тускнели и стирались... Мы ждали смены,
ждали новых товарищей, новых молодых сил... Но все было
тщетно: мы старились, изживали свою жизнь, а смены все
не было и не было!..
О том, что делается в России, о том, чем живет и волнуется
человечество, мы не знали ничего.
Никого не привозили к нам, и мы жили будто выброшен¬
ные на необитаемый остров неведомого океана.
Казалось, что на белом свете существует один лишь Шлис¬
сельбург, и все человечество состоит из двух-трех десятков
его обитателей.
И мнилось, что все затихло, все замерло и на свободе та же
пустыня, что и в тюрьме.
Лишь в 1901 году явился к нам давно жданный и всегда
обманывающий наши ожидания новый пришелец.
12*
179

То был представитель нового поколения, выросшего уже
без нас — Карпович, смертельно ранивший министра народ¬
ного просвещения Боголепова, который отдавал студентов
за университетские беспорядки в солдаты.
Переговариваясь стуком в стену и беседуя через дверь, мы
получили через него, первые сведения о том, что делается на
свободе.
Желая знать больше, мы просили Карповича писать и
зарывать написанное в землю на месте его прогулки, а потом
кто-нибудь откапывал и передавал листки всем для прочте¬
ния. Мы хотели знать обо всем, во всех подробностях, как
о внутренней жизни России, так и о событиях и отношениях
в Западной Европе. И Карпович оказался на высоте положе¬
ния, так как, будучи студентом, вел деятельную, подвижную
жизнь, а потом некоторое время жил за границей.
Его радостные веста оживили наши души. По его словам,
в России все находилось в движении: рабочий класс выходил
на общественную арену; требовал улучшения своего экономи¬
ческого положения, выступал организованно в стачках, охва¬
тывающих десятки тысяч рабочих, и па улицах городов де¬
монстрировал свою грядущую силу.
Возросшая численно молодежь высших учебных заведе¬
ний, разъединенная в 70-х годах, теперь была объединена
но всей России и, составляя одно целое, поднимала бунт
против полицейских порядков государственного строя, в тис¬
ках державшего университеты. Волна студенческого дви¬
жения беспрерывно перекатывалась по лицу земли русской,
заканчиваясь сотнями арестов и тысячами высылок. В каж¬
дом городе существовали нелегальные типографии, издава¬
лись революционные листки, прокламации и газеты. На место
каждой арестованной тотчас появлялась новая типография,
и агитация продолжалась с новой энергией и силой. «Через
пять лет в России будет революция», — предсказывал Карпо¬
вич. С изумлением слушали мы одну поразительную новость
за другой и с волнением выкапывали из земли и читали
листики, написанные и зарытые Карповичем.
180

Почти четверть века прошло после 1 марта, и вместо преж¬
него затишья жизнь поднималась все более высокой вол¬
ной. Мы были отторгнуты от жизни, но жизнь не прекратилась
и шла другими многочисленными руслами... И то, что некогда
было сравнительно небольшим течением, превращается ныне
в бурный и неудержимый поток. Только стены были слиш¬
ком непроницаемы и глухи, и мы лежали, как мертвый ка¬
мень лежит на русле, временно покинутом или обойденном
большой рекой...
8. ПОГОНЫ
Среди затишья и полного спокойствия, установившегося
к 1902 году, в тюрьме неожиданно разразилась беда, и твер¬
дое, как нам казалось, здание наших по крупицам собран¬
ных приобретений распалось, как жалкая игрушка.
2 марта мы пришли с прогулки часу в пятом вечера. Ка¬
меры были заперты, когда я услышала шум отпираемых по
очереди дверей. Это показывало, что происходит какой-то
необычный у нас обход. Загремел замок и в моей двери;
вошел смотритель с жандармами.
— Комендант недоволен беспорядком в тюрьме, — произно¬
сит он с важным видом своим негромким тусклым голосом. —
Этому должен быть положен конец, и с сегодняшнего дня
инструкция будет применяться в полной мере,—заканчи¬
вает он и собирается уходить.
— В чем дело? Какой беспорядок?— говорю я. — Никаких
замечаний нам не делали. Совершенно непонятно, чем вы¬
звано ваше заявление.
— Комендант недоволен. Инструкция будет применяться
с сегодняшнего дня, — повторяет он. Ничего больше сказать
не могу.
— Уж не случилось ли чего на воле? — спрашиваю я,
зная, что происходящее на свободе обыкновенно отражается
репрессиями в тюрьме.
— Ничего не знаю
181

— Но откуда исходит это распоряжение: из Петербурга
или отсюда?
— Отсюда, — отвечает смотритель, поворачиваясь к двери.
— Мы не можем подчиниться инструкции, — говорю я ему
вдогонку, — она связывает по рукам и ногам. При ней ды¬
шать нельзя: нарушения неизбежны; вам придется сейчас же
готовить карцер.
— И приготовим, — спокойно произносит смотритель.
Подобные же краткие разговоры происходят и в других
камерах. Мы взволнованы, встревожены и недоумеваем: от¬
куда такая напасть? Состояние тюрьмы совершенно не давало
к тому повода: жили мирно, никого не трогали и нас не тро¬
гали, почему же лам грозит восстановление старого режима,
уничтожение всех маленьких улучшений, завоеванных на
протяжении многих, долгих лет?
Тревожен и беспокоен этот вечер: кто лихорадочно бегает
взад и вперед по камере; кто неподвижно лежит на койке;
не читается книга и падает из рук. Иной совещается то
с одним, то с другим соседом путем традиционного стука
в стену. Нервы напряжены, как натянутые струны: что пред¬
стоит нам? Чем вызвана репрессия?. Опять неизвестность.
В тюрьме все было благополучно — значит, на воле что-то
произошло? Какая-нибудь катастрофа? Событие мировой
важности? Воображение работает, возбуждение растет, и
в ту же ночь прорывается в сценах, не бывалых в стенах
Шлиссельбурга даже в первые годы.
В десятом часу настороженное ухо слышало, что в дальнем
конце дверная форточка одной камеры верхнего этажа была
отперта, а потом хлопнула. Минут через десять тот же звук
повторился, и послышался краткий разговор. И в третий раз
произошло то же самое.
В нижнем этаже началось движение; затем дверь той же
далекой камеры верхнего этажа была отперта, и жандармы
потащили из нее что-то тяжелое. Было ясно — несут челове¬
ческое тело: толпа жандармов несла кого-то за руки и за
ноги. Послышался хрип.
182

В одну минуту вся тюрьма стала у дверей и с напряже¬
нием слушала; мыслью каждого было: кто-то покончил с со¬
бой, и каждый стал звать дежурных, спрашивая, что слу¬
чилось. Жандарм приоткрывал «глазок», но ни на один голос
не отвечал.
Внезапно раздался голос коменданта и пронеслось слово:
— Развяжите!
Значит, кто-то повесился... Руками, ногами, книгами,
шваброй каждый бил в дверь и кричал:
— Что случилось?
Голос коменданта ответил:
— Двадцать восьмой нарушает дисциплину.
Как! Человек покушается на свою жизнь, и это называют
нарушением дисциплины?!
Все двери загрохотали. Кто-то на всю тюрьму закричал:
— Караул!
Оглушительные удары сыпались справа, слева, внйзу и
наверху. Тюрьма неистовствовала.
И в третий раз повелительно раздался громкий голос
комеданта Обухова:
— Доктора!
Яростное безумие охватило нас: тюрьма превратилась в
буйное отделение умалишенных.
Наутро, измученные, с упавшими нервами, мы вышли
в восемь часов на обычную прогулку. .Ближайшие соседи
Сергея Иванова объяснили, в чем дело. Раздраженный ча¬
стым заглядыванием в дверной «глазок», он отказался снять
бумажку, которою закрыл стекло.
Напрасно смотритель три раза уговаривал его не делать
этого. Иванов не повиновался; смотритель потребовал, чтоб
Иванов шел в карцер — Иванов не двинулся. Тогда жандармы
надели на него смирительную рубашку и связали ослуш¬
ника, а затем понесли в соседнюю пустую камеру, которая
на этот раз должна была 'служить карцером; но, когда жан¬
дармы выносили его, с ним случился припадок истеро-эпи-
лепсии, как объяснил потом тюремный врач.
183

Тогда-то комендант и крикнул: «Развяжите!»—и мы ре¬
шили, что кто-то повесился.
Сергей Иванов лежал в обмороке, и жандармы старались
привести его в чувство, но после бесплодных усилий при¬
шлось крикнуть: «Доктора!»
По той или другой причине он пришел не тотчас же, а
потом не сразу мог привести Иванова в чувство: обморок
продолжался минут сорок.
Подавленные, мы выслушали этот рассказ. Что было де¬
лать? Такие сцены могли повториться и завтра и после¬
завтра— невозможно было выносить их. Ни физических ни
нравственных сил на это нехватило бы. Отпор был необхо¬
дим, но в какую форму должен вылиться этот отпор? Оста¬
вить дело без протеста было немыслимо. Нас задушили бы;
бороться надо было во что бы то ни стало.
Среди нас была полная растерянность: одни предлагали
отказ от прогулки; другие говорили о бойкоте коменданта:
прервать с ним все сношения вплоть до отказа принимать
из его рук письма от родных. Понурив головы, неудовлетво¬
ренные, мы разошлись, ни на чем не остановившись.
Прошел мучительный день. Каждый про себя ломал го¬
лову над вопросом: что будет дальше? Что предпринять?
С 1897 года нам разрешили писать родным и получать от
них письма два раза в год.
К вечеру у меня явилась мысль написать матери письмо
в несколько строк такого содержания, что департамент по¬
лиции ни в каком случае не пропустит его, но сам прочтет
и заинтересуется: что такое произошло в крепости? — и уж,
конечно, не оставит дела без расследования.
Я написала:
«Дорогая мамочка. Я совсем собралась отвечать вам,
но произошло нечто, перевернувшее все вверх дном.
Обратитесь к министру внутренних дел или к директору
департамента полиции, чтобы они произвели расследо¬
вание на месте.
8/1II 1902 г.	Ваша Вера»
Ш

Я сообщила содержание письма ближайшим товарищам,
и в тот же вечер сдала письмо смотрителю.
— Не передадут твоего письма в департамент, — сказал
Морозов.
Сомневались и другие. Не сомневалась я.
Наутро все сидели в камерах, лишь несколько человек,
в том числе и Я, вышли на прогулку.
Меня привели в шестой огород, который считался моим.
Болыпйе сугробы наметенного за зиму снега лежали на
всем пространстве, оставалась одна протоптанная дорожка,
по которой я обыкновенно ходила и которую ежедневно
расчищала. Рядом, в пятом огороде, на этот раз был Поли¬
ванов. Кругом было тихо: не слыхать было ничьих голосов.
Мы стояли, грустные, у решотки и тихонько разговаривали.
На вышке, прислушиваясь стоял жандарм.
— Вот случай, достойный протеста Веры Засулич, — гово¬
рила я, размышляя вслух, — не жалко за такой протест отдать
жизнь. — И потом: — Не страшно умереть, страшно быть изо¬
лированной от всех. Если заключат в старую тюрьму, заключат
навсегда. Одну... одну с жандармами... Без книг... Это хуже,
чем смерть... Нельзя два раза пережить то, что мы пере¬
жили в первые годы. Жизненные силы теперь не те — я со¬
шла бы с ума... Безумие, безумие — вот что страшно.
А образ Веры Засулич все стоял передо мной.
Я сообщила Поливанову о письме, которое передала
смотрителю.
Он смотрел на меня своими печальными, большими гла¬
зами газели.
— А что, если письмо не передадут? — спросил он.
А я и не думала об этом.
— Это невозможно!—воскликнула я с неудовольствием,—
Смотритель не смеет не передать, де смеет не отослать в Петер¬
бург. Не хочу и думать об этом, не хочу и говорить.
Поливанов ушел, я осталась.
Я не могла расстаться с прохладным свежим воздухом,
который казался мне упоительным теперь, когда я должна
185

отказаться от него; ведь не могла же я выходить, когда то¬
варищи отказались от этого. И с жадностью, раскрывая
рот, как рыба, выброшенная на берег, я глотала воздух в по¬
следний раз; на сколько месяцев? быть может, без конца.
Пошел снег. Большие, мягкие, пушистые хлопья, словно
лебяжий пух, медленно сыпались с неба при безветрии ве¬
сеннего дня. Я отошла от крепостной стены, и снег опускался
па меня, покрывая самодельную серую шапочку и серый
арестантский халат. Тихо было в воздухе, тихо и безмолвно
вокруг. И во всю неподвижную мою фигуру прокрадывалась
тишина. Опущенные глаза не видели тюрьмы, заборов и
жандарма; они видели только снег, и казалось, я где-то
далеко-далеко и стою совсем одна. Это безмолвие, похожее
на безмолвие леса; этот снег, понемногу засыпающий меня,
и сладкая прохладная дрема, с рук, с ног пробирающаяся
в самое нутро, убаюкивали мысль, холодили тело, и все на¬
поминало поэму Некрасова: «Мороз—красный нос», ту сцену,
где Дарья стоит и замерзает в лесу:
Душа умирает для жизни, для скорби...
Да, засыпает. Да... умирает.
Едва я вошла в камеру, вся проникнутая грустной поэ¬
зией снегового поля, нежных белых хлопьев, и от всей
одежды моей еще несся прохладный аромат зимы, как за
мной вошел смотритель и заявил:
— Ваше письмо не может быть отправлено. Напишите
другое.
— Почему?—сердито спросила я.—Вы должны отпра¬
вить: цензура принадлежит департаменту полиции, не вам.
— В письмах можно говорить только о себе. Такова ин¬
струкция.
— Я знаю инструкцию: отошлите письмо.
— По инструкциям я не могу пропустить его: я покажу
вам правила, — и он вышел.
Я была так уверена в своем праве, что не сомнева¬
лась в победе и спокойно продолжала снимать одежду.
186

Смотритель вернулся со шнуровой книгой в руках и про¬
чел соответствующее место.
Повысив голос, я повелительно сказала:
— Оставьте ваши параграфы. Я знаю, все письма должны
отсылаться в департамент: его дело—задержать или отправить
по назначению.
— Не кричите, — протестовал смотритель. — Я вежлив,
будьте вежливы и вы.
— Вы будете душить нас, а потом требовать, 'чтоб с вами
были вежливы, — с гневом бросила я ему. — Отошлите письмо!
— Пожалуйста, не кричите и напишите другое письмо,
тогда отошлю.
— Не буду писать!
— В таком случае, мы лишаем вас переписки.
Тут, только тут я поняла всю серьезность момента. Ну¬
жен был акт. Нужно было решиться сейчас же, сию ясе
минуту, ая еще не решилась, идаженедумала, что
такая минута может представиться мне.
Нужно было выиграть несколько минут, «собрать себя», вер¬
нуть самообладание и тогда... Инстинктивно я продлила спор
и уже сдержанно спросила:
— За что вы можете лишить меня переписки? Я не совер¬
шила никакого проступка.
— Вы отказываетесь переписать письмо, и потому мы ли¬
шаем вас переписки.
Слова звучат, а мысль стремительно работает:
«Письмо не будет отправлено... департамент не узнает.
Инструкция будет введена. Старый реяшм будет восстанов¬
лен — мы не вынесем. Товарищи... что будет с ними?»
И дальше уж о себе:
«Вынесешь ли ты все последствия? Военный суд и казнь,
или ужас одиночества, безумие и смерть... Не пожалеешь ли?
Не раскаешься ли? Хватит ли у тебя сил на все это?»
И медленно, чтоб не было сомнения, что смотритель
только угрожает, мой голос произносит:
— Итак, вы лишаете меня переписки?
ют

— Да, — твердо отвечает смотритель.
Молнией проносится мысль:
«Лишь в действии познаешь силу свою».
Мгновенно мои руки поднимаются; я касаюсь плеч смо¬
трителя и с силой срываю с него погоны...
Они летят направо, налево. Смотритель пискливо вскри¬
кивает:
- Что вы делаете? — и выскакивает из камеры, а рас¬
терявшийся вахмистр ползает по полу, подбирая сорванные
погоны.
Сейчас меня уведут в старую тюрьму, думаю я, и с ли¬
хорадочной поспешностью оповещаю товарищей о том, что
сделала. В тюрьме поднимается буря.
Но я прошу товарищей оказать мне услугу: мне нужно
полное самообладание. Владеть собой я смогу лишь в случае,
если они не будут производить беспорядков: они излишни —
все, что нужно, уже сделано. «Об одном прошу: дайте мне
покой».
Все стихло. Наступило жуткое безмолвие. Всколыхнулась
душа каждого, и тревога неизвестности окутала всех. И стра¬
шен был раздававшийся порой крик Попова с отдаленного
конца здания: «Что с Верой?» — т. е. увели ли меня. И это
был не крик, а какой-то вой. Он потрясал меня...
9. ПОД УГРОЗОЙ
Прошло три дня; меня не уводили. Тюрьма словно вы¬
мерла и напоминала стародавние времена, когда была в же¬
лезном кулаке Соколова.
Наконец, со сторожевого поста, который занимал у своего
окна мой сосед Антонов, мы получили известие: приехал
военный следователь, и в канцелярии допрашивает по оди¬
ночке жандармов.
Дошла очередь и до нас.
В сопровождении коменданта, смотрителя и жандармов
188

ко мне вошел человек лет тридцати пяти, высокий, стройный
с суровым интеллигентным лицомх.
— Как это вы сделали такую вещь? — спросил он.
В предшествующие дни я обдумала, как вести себя.
Больше всего я боялась, чтобы дело не смяли, не придали
ему характер личный, не объяснили раздражением по поводу
лишения переписки, не сочли бы поступком, сделанным под
влиянием аффекта. Не допущу никаких смягчающих обстоя¬
тельств: пусть забудут, что я уж двадцать лет в тюрьме;
исключу все личные мотивы и поставлю дело на почву созна¬
тельного протеста в интересах всей тюрьмы.
Я рассказала все обстоятельства вечера и ночи 2 марта:
обход смотрителя, без всякого объяснения объявлявшего, что
с этого дня старая тюремная инструкция во всей строгости
будет применяться к нам; наше недоумение и беспокойство
по поводу предстоящих, ничем не вызванных репрессий и
волнение, охватившее нас, когда среди ночи, не отвечая на
все наши вопросы, жандармы несли кого-то по коридору и
мы слышали хрип и тревожные приказы коменданта раз-
вяз а т ь... позвать доктора. Рассказала и о письме,
задержать которое смотритель был не в праве и должен
был отослать в Петербург, каково бы ни было его содержа¬
ние, так как цензура нашей переписки принадлежала не
местному начальству, а департаменту полиции, и я знала,
что письмо по назначению он не передаст, а сам
— Быть может, смотритель был груб с вами и сам вызвал
ваш поступок? — спросил следователь.
— Нет, он не был груб. Он вообще мягок в обращении,
п н е о н, а я в разговоре возвышала голос.
— Не поразило ли, не огорчило ли вас заявление смотри¬
теля, что вы лишаетесь переписки с родными?
Нет. Я не дорожу перепиской. Если-б ее дали в пер¬
вые годы, это было бы великое благо. Но ее дали через трина¬
дцать лет, и теперь она причиняет мне только страдание.
1 Это был Каиров, ад ыотант начальника корпуса жандармов—товарища
министра внутренних дел Святополка-Мирского.
189

— Значит, вы хотели только предать дело гласности?
— Да, — отвечала я.
По мере того как я говорила, выражение лица допраши¬
вающего смягчалось и светлело. Теперь он поклонился и
со словами: «Будьте здоровы» вышел.
Затем следователь был у Попова, и мы узнали причину
поднятого на нас гонения: Попов, не сообщив никому,
кроме Сергея Иванова, сделал через одного молодого
солдата попытку отправить письмо на волю. Письмо, со¬
вершенно невинное по содержанию, было адресовано матери,
с которой Попов, как и все, имел дозволенную переписку.
В тот же день, не по предательству, а по глупости и не¬
опытности, оно оказалось в руках коменданта.
Все дальнейшее понятно.
Потянулись дни полной неопределенности. Неизвестность
о том, что будет дальше, попрежпему окутывала нас. Никто
не выходил на прогулку, и мы оставались в камерах, зани¬
маясь чтением и строя в уме всевозможные предположения.
Однако в атмосфере что-то носилось. Комендант Обухов
просил всех сдать все колющие и режущие инструменты,
какие были у нас на руках. При этом он сказал, что через
неделю уходит, а потом мы узнали, что и смотритель Гудзь
тоже уходит. Таким образом, должна была произойти пол¬
ная смена администрации. Это как-будто показывало, что
иац£- "цело признано правым и все кончится благополучно.
Но были и тревожные признаки: в старой тюрьме неожиданно
стали производить спешный радикальный ремонт. Все ма¬
стерские были перенесены в наше здание, а в старой тюрьме
белили, красили, проводили электричество и устраивали
телефон.
«Веру наверное удалят от нас и поселят в старой тюрьме»,—
тревожились товарищи, и эта возможность страшно волно¬
вала меня.
Подошел конец марта, когда Антонов известил, что при¬
ехал новый комендант. И действительно, он явился к нам.
Оказалось, это—старый знакомый офицер Яковлев, дававший
190

свидания в Петропавловской крепости, провожавший Перов¬
скую на эшафот и бывший подручным Соколова в Алексеев¬
ском равелине. За двадцать лет он состарился, пожелтел и
страшно растолстел. Мы все тотчас узнали его и как-то сразу
дали кличку «Бочка».
— Я — новый комендант, — рекомендовался он, — а вот
новый смотритель, — указывал он на Проваторова, который до
этого был помощником Гудзя и заведывал мастерскими. Затем
Яковлев прочел бумагу.
Нас хотели как-будто ограничить в чем-то, лишить чего-
то, вообще показать, что начальство накладывает на нас
кару. На деле же главным пунктом было, что ночью камеры
обязательно должны быть освещены, а затем в камерах запре¬
щалось иметь стеклянные пузырьки.
Попову было объявлено, что он на месяц лишается про¬
гулки вдвоем, а на меня никаких репрессий наложено не
было; но, без всякого подтверждения, лишение переписки
осталось в силе.
Товарищи ликовали, считая все дело ликвидированным.
На другой день мы вышли на прогулку. Вышла и я
в шестой огород, где месяц назад меня осыпал снег.
На прогулке рядом со мной — Лукашевич. Не знаю, по¬
чему именно он, почему именно его я хотела увидеть первым.
Он — один: с двумя мне было бы тяжелее. Я совсем не могу
говорить: голос исчез, стал тонок и звонок, как в самые тя¬
желые времена. И слова с перерывами срываются с губ.
Свежий воздух веет в лицо, отвыкшее от него; снег еще ле¬
жит кругом на моей полянке, но я не могу в уме повторять
Некрасовское: «Душа умирает для жизни, для скорби...»
Душа не умерла, и скорбь переполняет ее. Я безмолвно
опускаюсь в своем полушубке на импровизированное кресло
у забора, и мы молчим.
Все время я ждала военного суда и чувствовала себя пе¬
ред лицом смерти. Все время ждала ее, приготовлялась
к пей. Ведь надо было быть готовой, чтоб в свое время не
дрогнуть. И это переживание — и день, и ночь, каждый час
191

в продолжение четырех недель — не могло не действовать раз¬
рушительно.
Я была рада, что судьба дала мне случай найти себя,
найти силу для энергичного отпора. Слова Тригони: «Уж
никто из нас не способен на энергичный протест» теперь не
отзывались болью в сердце. Я разбила этот приговор, я
сделала, была способна сделать. И мне, осужден¬
ной на каторгу без срока, казалось, что смерть на эшафоте за
протест есть наилучший конец. Умереть в тюрьме... от ста¬
ростинеужели это не ужасно?..
Как ни утешай себя, как ни держись крепко за мысль, что,
перенося тяжелое заточение, служишь той же идее свободы,
которой служил и до тюрьмы — все же, все же это пассив¬
ное, бессильное состояние. Какая неподвижность, какое оце¬
пенение! Все, что есть лучшего в человеке, загнано вглубь,
не /может проявиться.
Начинаешь сомневаться в себе, в товарищах. Воодуше¬
влению и любви нечем питаться — им выхода нет, они под¬
сечены в корне. И жизнь, общипанная, жалкая, тусклая
жизнь тянется без конца... до смерти в тюремной постели!
Нет. Лучше на эшафоте... Нев пассивности, а в дей¬
ствии, в протесте за друзей, за товарищей...
И что же? О п я ть в ыр в а л и в о з м о жн о с ть уме-
р е т ь! Заставили приготовиться, измучили, исковеркали и
оставили жить... И трудно, трудно было вернуться к жизни...
10. НАРУШЕННОЕ СЛОВО
Прошло около года после лихорадочных мартовских и
апрельских дней 1902 года. Триста последующих серых тю¬
ремных дней затушевали их острые переживания; и 13 ян¬
варя 1903 года я сидела спокойно в своей камере Я не подо¬
зревала, что тяжелой поступью ко мне идет Судьба; идет, по¬
стучит в дверь и скажет:
— Выходи.
192

Топот ног послышался в коридоре, стукнули затворы
двери; щелкнул замок, и ко мне вошел комендант с жандар¬
мами.
Подняв немного руку и театрально возвысив голос, он
с расстановкой произнес: «Государь император...
внемля м о л ь* б а м матер и... высочайше повелел
каторгу без срока заменить вам каторгой
двадцатилетней».
И, помолчав, прибавил: «Срок кончается 28 сентября
1904 года».
При словах «государь император», произнесенных с особо
важной интонацией, я подумала: «запоздавшая кара за по¬
гоны», и это было бы лучше, чем то, что я услыхала дальше.
Я стояла ошеломленная. Думая, что тут какое-то недо¬
разумение, потому что, зиая мои взгляды, мать не могла,
не должна была просить о помиловании, я задала неле¬
пый вопрос:
— Это — общая мера, или относится только ко мне?
— Только к вам, — с резким неудовольствием буркнул ко¬
мендант и продолжал: «Теперь можете написать родным».
Но я вовсе не хотела писать. Я была возмущена, оскор¬
блена; первым порывбм было — порвать всякие сношения
с матерью.
С ней, с любимой! С ней, разлука с которой доставляла
мне столько страдания!
Уж полтора года прошло с тех пор, как я в последний
раз писала матери, а со времени получения письма от нее
прошло двенадцать месяцев. Что было дома за это время?
Что знала обо мне мать за эти полтора года вынужденного
перерыва переписки?
Ничего не понимая, я сдержала себя и сказала:
— Пусть родные напишут — я отвечу.
Камеру заперли; я осталась одна.
С горьким чувством постучала я товарищам о свалив¬
шемся на меня несчастьи, потому что несчастьем
для меня было помилование.
13-4 509
193

Откуда оно свалилось на меня? Как могла мать, моя
твердая, мужественная мать «молить» о пощаде для меня?
Без слез, без хотя бы мимолетной слабости она проводила
1? Сибирь одну за другой двух дочерей, а когда прощалась
• о мной, не она ли дала мне слово не просить
никаких с мя г ч е и и й для меня?
Что же случилось с ней, на которую я рассчитывала как
п-а самое себя? Что случилось? Что заставило нарушить тор¬
жественно перед разлукой данное слово? Что произошло
за последние год — полтора?
Мучительные, безответные вопросы...
Обращением к царской милости мать нарушила мою волю:
я не хотела милости: я хотела вместе с товарищами-народо¬
вольцами исчерпать до конца свою долю. Теперь, не спро¬
сив меня, без моего ведома и согласия, мать ломала, мою
жизнь. Можно ли оскорбить сильнее! Как могла она
поступить так? Она, так уважавшая чужое убеждение, чу¬
жую личность и меня учившая тому же уважению. Так
грубо, так произвольно ломать чужую жизнь! Так разбивать
в куски чужую волю!
Я чувствовала себя униженной монаршей милостью. И
кто же унизил меня? Мать, любимая, глубокочтимая мать...
У и и з и л а. меня — но унизила и себя.
Как больно было слышать утешение товарищей: «Т ы
же нс виновата!»
Неустанно шевелилась беспокойная мысль: что же могло
случиться с матерью0 Почему дрогнуло ее материнское
сердце? Не узнала ли опа. что меня, восемнадцать лет тому
назад осужденную, будут опять судить? Приговоренную
к смертной казни восемнадцать лет тому назад опять приго¬
ворят к смерти? Узнала — и дрогнула. Исстрадалась в раз¬
луке и в неизвестности? Не выдержала и забыла обет, кото¬
рый я наложила па нее при прощании.
Нестерпимо больно было думать об этом в слепоте тю¬
ремного одиночества. Думать, что она изменила себе, изме¬
нила мне и что я, далекая и невидимая, не могла крикнуть:
194

«Остановись!» Не могла схватить руку, подававшую про¬
шение.
...Через три дня объяснение пришло.
Писала мать; писала прощальное письмо: она при смер¬
ти... три месяца, как не встает... два раза делали операцию.
Операцию рака, — прибавляли сестры.
Мучительный гнев, готовый на разрыв с самым дорогим—
и на пороге смерть! Что было делать? Какие горькие упреки,
презрительные укоры могла дочь послать умирающей ма¬
тери?
...Надо было отвечать, и ответ мог быть последним
письмом, которое застанет мать в живых.
Жестокое сердце смирилось. Не упреки и укоризны;—
все прегрешения ыои против матери, когда-либо в прошлом
сделанные, встали в памяти. Встало и все добро, которое
она для меня сделала. Воспоминания детства, когда она
закладывала основы моей духовной личности; моральная
поддержка, которую она оказывала в мучительное время пе¬
ред арестом; радость, которую давали редкие свидания с ней
в тюрьме до суда, и та отрада, которую я получала в общении
с ней в решительные дни суда.
Много, много дала она мне. А я. что дала ей я, сначала
отрезанная ранним замужеством, а потом революционной
деятельностью и се последствиями? Одни только огорчения;
и мадо ли их было! Невнимание, эгоизм, свойственный моло¬
дости по отношению к родителям; непонимание... резкое
слово, неприятная улыбка, крошечный укол молодого за¬
дора... Все, все вспомнилось и кололо проснувшуюся память.
Ничего, решительно ничего нс дала я ей во всю мою
жизнь.
Теперь наступил день расчета: оставалось пасть на ко¬
лени в раскаянии и в признательности за все, что она для
меня сделала; упасть и, облив горячими слезами дорогие
руки, просить прощенья... И я — просила.
Ответом были незабываемые слова: «Материнское
сердце не помнит огорчений...»
13*
195

В четырех стенах билась обездоленная мысль, а за стеной
медленно умирала мать.
...Увижусь — не увижусь... Не увижусь, нет... Увижусь...
гадала я в течение десяти месяцев, думая о том, доживет ли
мать до 28 сентября 1904 года, когда я выйду.
15 ноября ее не стало.
Мать не дождалась моего выхода, не увидала меня.
Быть может, так было лучше: мать увидала бы меня в том
возрасте, в каком была сама при нашем расставании. И я
увидела бы не ту, которую обнимала в последний раз в 1884
году, увидала бы другую, непохожую, страшно непохожую и
от расстояния в двадцать лет и от ужасной болезни-
После известия о смерти нервное напряжение оборва¬
лось; наступил полный упадок сил —одно из тех состояний,
когда не хочешь ни видеть, ни слышать, ни говорить; когда
голоса нет, слов нет; ничего нет — только непобедимая сла¬
бость тела и летаргия души. Прошел декабрь, прошел январь.
В феврале передали нсотданное раньше письмо сестер.
Они писали, что всейсемьейпроводили мать в Ни¬
кифорово итам схоронилиее, как она того желала.
Наступил март.
Март был на этот раз совсем необыкновенный для петер¬
бургских широт. Дни были голубые, всегда ясные; солнце
грело необычайно сильно. Целыми часами на воздухе я ле¬
жала на примитивном ложе, которое устроил заботливый
товарищ в огороде. Никто меня не трогал; кругом под без¬
облачным весенним небом стояла тишина; солнце бросало
горячие лучи; дремали усталое тело и уставшая душа.
11. СТРАХ ЖИЗНИ
Итак, через двадцать месяцев, после двадцати двух лет
заключения, я должна оставить Шлиссельбургскую крепость.
Двадцать месяцев для размышления, для обдумывания бу¬
дущего.
196

Чего-чего ни было за двадцать два года заточения! И. на¬
строение христианской мученицы, готовой все снести р кро¬
тостью агнца... и ярость пантеры, заключенной в клетку и
грудью и когтями бьющейся в ней в порыве неутомимого же¬
лания свободы... и бесконечная снежная пелена, когда все
застыло, все успокоилось и началось существование «без на¬
строения», без острого страдания, без мук от сознания своих
сил и своего бессилия, когда думалось, что уже «свершилась
судьба» и единственный исход — смерть, естественная, спо¬
койная, с бледным утешением, что ляжешь рядом с теми, кто
умер раньше, и заслужишь такое же теплое чувство, которое
сам питаешь к дорогим покойникам.
И вдруг — опять удар в замкнутую дверь... стук жизни,
призывающий: «Восстань и гряди!»
Когда человек уже решил, что все кончено, и примирился
с этим, отказался жить, то быть вновь разбуженным криком
«живи!» — это целая трагедия, мука.
Судьба давала мне редкий случай — вторую жизнь, но я
вступала в нее не как младенец, ничего не ведающий, ничего
не испытавший, не как юноша, у которого все впереди.
У меня долгое прошлое, краткий раскаленный путь рево¬
люционной борьбы, а потом долгий путь леденящего зато¬
чения.
И с таким грузом я выхожу на поле жизни.
За этими стенами как жить? чем жить? зачем жить?
Никто не мог помочь в разрешении этих вопросов: ни книга,
ни товарищ, ни друг.
Они решались наедине с собою, никому неведомые, никем
неслышимые.
Жизнь внешняя — вся попрежнему: обычная работа
в мастерской, прогулка, разговор через решотку с товарищами,
а в душе напряженная внутренняя работа.
Куда, в каком направлении ушла жизнь за четверть века?
Что в ней отмерло, заглохло? Что откинуто и разрушено? И
что народилось, пустило ростки, развилось и, быть может, воз¬
мужало? Что?
197

В это время нам дали Чехова, все тома. Он умер — тогда
дали, пока был жив — не разрешали. Я принялась за чтение
и глотала один том за другим, пока, охваченная тоской, не
сказала себе: Нет, больше не могу.
На пороге второй жизни предо мной проходил, ряд слабо¬
вольных и безвольных людей, ряд неудачников, ряд
тоскующих. Страница за страницей тянулись сцены нестрое¬
ния жизни и выявлялась неспособность людей к устроению
ее. «Три сестры» мечутся, ожидая спасения от переезда
в Москву. Но разъедающую тоску или бодрый дух жизнен¬
ного творчества человек носит в себе самом, и «сестры» будут
также бесплодно вянуть в Москве, как вяли в провинции.
Вот люди, вместо действенной работы во имя лучших
форм жизни, вместо борьбы за нес, усаживаются на диван¬
чик и говорят: «Поговорим о том, что будет через двести лет».
Они не сеют, но хотят будущей жатвы, мечтают о ней.
как-будто она может притти сама собой, без усилия всех и
каждого... и эта пассивная мечта о светлой, радостной и сча¬
стливой жизни для человечества — единственный луч, бле¬
щущий в сумерках их существования.
Неужели же современное поколение таково? Неужели
жизпь так тускла, бездейственна и мертва? И. если она
такова, зачем выходить па свободу'? Если она та-кова. то
какая разница: томиться ли в тюрьме или вне ее? Вот вый-
дешь из степ крепости и вместо тюрьмы маленькой попадешь
в тюрьму большую. -Зачем же выходить в таком случае'? -За¬
чем тусклую известность менять на тусклую н е и з-
в е с т н о с т ь?
Правда, в 1901 году пришел к нам добрый вестник —
Карпович. Правда, он был — сама бодрость и уверенность,
что наша родина переживает знаменательное «накануне
Он говорил, что вся Россия трепещет молодым, деятель-
и ы м стремлением к свободе, к переустройству жизни на
новых началах. Все бурлит, борется и вскипает. Он расска¬
зывал о пробуждении городского пролетариата, о росте его
самосознания, о выступлении на политическую арену, о вол¬
198

нующейся культурной молодежи, провозглашающей смелые
лозунги борьбы за прало и свободу.
Казалось, новый дух веет над русской равниной, которую
мы оставили такой безмолвной, бесформенной и покорной.
Карпович пророчествовал:
— Через пять лет будет революция.
Прошло два года: если есть движение, то .за первым вест¬
ником должны быть другие — изоляция Шлиссельбурга кон¬
чится. Но месяцы проходили, а вестники не приходили. От¬
клики жизни замирали...
ТехМ временем тюремный режим обострился: возобновились
стеснения; мы потеряли и те скудные литературные источ¬
ники, из которых последнее время могли улавливать шум
наступающего буруна. Через стены нельзя было видеть; че¬
рез стены нельзя было слышать. И думалось: правильную
ли оценку-событий делал Карпович? Не переоценивал ли он
революционную действительность данного момента?
Где крестьянство? Где восемьдесят пять миллионов кре¬
стьян? Где глухая провинция? Вот Чехов — бытописатель этой
провинции... Карпович рисует революционное движение, жизнь
промышленных центров, где лихорадочно бьется пульс, жизни,
пульс интеллигенции и городских рабочих. Рисует в общих чер¬
тах..." А Чехов выводит галлсрею людей, живых человеческих
образов, и эти образы взяты из толщи, из материкового слоя
нашей страны. И этот средний обыватель, средний тип рус¬
ского человека среди гадкой слякоти повседневной жизни
усаживается на диван и предлагает: «Поговорим о том, что
будет через двести лет».
Но мне придется жить нс в провинции, описанной Чехо¬
вым, а в настоящей, безнадежной глуши.
Меня отправят на Сахалин или в Якутскую область, как
отправили тех, которые раньше вышли из Шлиссельбурга.
Я буду жить среди бесправного населения уголовных катор-
жан, на проклятом острове, где идет непрерывное надруга¬
тельство, истязание плетью и розгой. Страшно жить, когда
по одну сторону — свирепая бесконтрольная администрация.
199

а по другую — люди, выброшенные за борт общежития за
своекорыстные деяния, убийство, разбой и всяческое наси¬
лие... Или я буду среди снежных пустынь у полярного круга,
в улусе из нескольких якутских юрт, где, кроме некультурных
туземцев, не с кем будет обменяться словом...
Какая же может быть цель такого существования? Не¬
ужели для такой жизни стоит выходить из стен крепости?
3 а этими стенами как жить? Чем жить? Зачем жить?
12. „ПОЛУНДРА"
28 сентября 1904 года минуло двадцать лет со времени
суда и приговора надо мной, и в этот день, 28-го, я должна
была покинуть Шлиссельбург.
Но вечером, накануне, местное начальство объявило, что
увезут меня не завтра, как то следовало, а послезавтра.
Между тем, в ожидании отъезда, я 27-го уже простилась
с товарищами: в крепости их оставалось девять человек.
Все ласковые слова друг другу были сказаны; все поже¬
лания выражены, а маленькие просьбы и поручения запе¬
чатлены в памяти. И неожиданно — отсрочка: целые сутки,
которые нечем заполнить, кроме скрытого ожидания.
Прощаясь 27-го, мы были сдержанны: нельзя было давать
волю чувствам и, расставаясь, чтоб никогда уже не встре¬
титься, показать себя растроганными. У кого-то навертыва¬
лись слезы, у другого — срывался голос. «Не надо! Нельзя!» —
говорила я, отвертываясь, чтоб не расплакаться.
— Вы, вероятно, будете плакать, уезжая из Шлиссель¬
бурга,— говорил один товарищ за несколько дней до моего
отъезда.
— Ну, что вы?! — горячо протестовала я. — Плакать!
Разве возможно плакать, оставляя это место!
Увы! Не в момент выхода, а после, на пароходе, когда
скрылись из глаз круглые башни и белые стены крепости,
я плакала и рыдала в отчаянья.
200

В. Н. Фигнер в 1906 году после выхода из Шлиссельбурга.

Говоря с товарищем, я думала только о месте, о каменном
мешке, в котором томилась столько лет, и не думала о живых
людях, которые еще останутся в этом томлении; не думала
о товарищах, которых не по своей воле должна была поки¬
нуть. И когда мысль обратилась к ним, чувство возмущения
против каменной твердыни, которая умерщвляла дух, ис¬
чезло, заглушенное скорбью и отчаяньем? скорбью за тех, кто
оставался в крепости без надежды выйти, отчаяньем — от
той ни с чем несоизмеримой утраты, которая обрушилась на
меня. Да. я теряла людей, с которыми при совершенно исклю¬
чительных условиях провела в тесном общении целое двадца¬
тилетие. В течение двадцати лет эти люди были единствен¬
ными, с которыми я стояла в отношениях равенства и соли¬
дарности, любви и дружбы. От них одних я получала под¬
держку, утешение и радость. Весь мир был для меня закрыт,
все человеческие связи порваны, и они, только оДйи они. за¬
меняли мне семью и общество, партию, родину и все челове¬
чество.
Было что оплакивать, о чем в отчаянья рыдать.
«Те» оставались томиться в безнадежности, быть может,
умереть в пей, а я... я, словно до нитки душевно ограблен¬
ная, вступала в новую полосу жизни, которая должна бы
зваться освобождением, воскресением, по, как запоздалая и
однобокая радость, звучала иронией и насмешкой.
29 сентября, в четыре часа, вахмистр отпер дверь моей ка¬
меры, и я переступила ее порог в последний раз. Серьез¬
ная, ушедшая и себя, без радости, как-будто и без горести, я
шла по коридору, устройство которого из сетки и балкона я при
поступлении в крепость никак не могла понять; щла по мо¬
стику, пересекающему сетку, которая делит здание на. два
этажа. «Мост вздохов» звала я его в память моста, по кото¬
рому во дворце дожей венецианские крамольники шли па
казнь. Сотни и целые тысячи раз проходила я по этому
мосту, примыкающему к камере № 26. в которую Я была за¬
ключена при поступлении в крепость. По нему каждый день.
• шла на прогулку, как теперь шла в последний раз.
202

Небольшое пространство тюремного двора и постройка,
в которой помещается кордегардия — рубеж, на котором кон¬
чается наше мертвое царство и за который много лет выно¬
сили только’покойников.
Уверенным, привычным шагом иду я по привычным ме¬
стам, как ходила раньше, тысячи раз ходила; иду, как-будто
меня ждет обычная прогулка или работа в мастерской, а -не
великий перелом жизни — возвращение в «мир»...
Но как только я переступаю за рубеж, вхожу в новую
непривычную обстановку, мне делается дурно: тело теряет
равновесие, пол, как вата, подается под ногами, а стена, за
которую я тщетно стараюсь ухватиться рукой, быстро, как
декорация, убегает вперед.
— Я Не могу итти! — с плачем восклицаю я. — Я не могу
итти: стена двигается!
Сопутствующие жандармы подхватывают меня, не давая
упасть.
— Это от свежего воздуха, — успокоительно объясняет
вахмистр. Эти слова о воздухе в комнате, которая никогда
не проветривается и где днюют и почуют из года в год две¬
надцать солдат гарнизона, теперь выстроившихся в ряд,
сразу отрезвляют меня.
Одна минута — и мы выходим. Я оборачиваюсь назад и
отдаю последний поклон по направлению к тюрьме. Там, где
только можно, товарищи, прильнув к железным рамам окон,
машут платка mi г: «Прощайте! Прощайте!»
Пароход, который должен увезти меня в Петербург, еще
не пришел, и мне приходится ждать его в душной и пыльной
канцелярии, где комендант и его подчиненные толкутся без
всякой надобности.
Проходит час, быть может, больше. Наконец является
смотритель: неприятный, незначительный, упрямый человек,
к которому все мы относились брезгливо. «Пожалуйте», — про¬
износит он. и небольшой толпой мы двигаемся к воротам кре¬
пости. Несколько шагов еще ■d- и тюрьма, в которой остаются
товарищи, скроется из глаз. Но я не оборачиваюсь — боюсь
203

обернуться: хочется во что бы то ни стало сдержать свои
чувства.
За воротами направо лежит Ладожское озеро. Нисхо¬
дящее солнце освещает его, и в отраженных лучах оно бле¬
стит, ослепительное, как ртуть, наполняющая широкое плос¬
кое блюдо. Впереди небольшого мыса, которым кончается
остров, темнеет Нева, и ее воды, покрытые мелкой рябью, от¬
ливают свинцовым блеском. Посреди течения маленький белый
пароход стоит неподвижно, а на другом берегу, в нежно розо¬
вой дымке, смутно выявлены очертания селения.
Все красиво. Я сознаю эту красоту, но не чувствую
ее, не радуюсь ей, не восхищаюсь, и сама дивлюсь, что
остаюсь холодной и только наблюдаю.
В катере, в сопровождении смотрителя и жандармов, я
подъезжаю к пароходу: на нем не видно ни души.
«Полундра» — читаю и запоминаю я его название.
На пароходе, недалеко от Петербурга, я спросила, куда
меня везут? Смотритель отвечал: «Вчера ваших двух товари¬
щей я отвез в Дом предварительного заключения, но вы будете
в Петропавловской крепости».
Сердце сжалось: опять крепость!
Вся в огнях сияла великолепная набережная Невы,
когда, около десяти часов вечера, «Полундра» остановилась
у Петропавловской крепости. Два жандарма взяли меня под
руки и свели на землю, где нас ждала карета.
Железные решетчатые ворота Трубецкой куртины Петро¬
павловской крепости мне знакомы. Двадцать лет назад я вы¬
ходила отсюда, «оставив всякую надежду», и жалостливый
взгляд «присяжного» солдата крепости участливо провожал
мою фигуру в сером халате с тузом на спине.
Лестницу наверх и длинный коридор я тоже знаю: по
ним я проходила каждые две недели на двадцатиминутное
свидание с матерью и -сестрой.
Вот и камера № 43, в которой до суда я провела почти два
года; но мы проходим мимо: меня помещаю'ГЪ другой ка¬
мере, в другом коридоре.
204

Камера большая, но с низким потолком; вместо прежнего
керосина она освещается электрической лампочкой.
Неприятно на новом месте! Но едва я села на койку и
думала собраться с мыслями, щелкнул замок и быстрыми
шагами вошел пожилой высокий человек в офицерской ту¬
журке.
— Вам будет здесь хорошо! — говорил он.
У круглой башни памятник узникам, погибшим в крепости.
Что такое? — встревожилась я. Повидимому, этот госпо¬
дин рассчитывает, что я буду долго пользоваться его госте¬
приимством. Неужели же вместо отправки в Сибирь я буду
оставлена здесь и из одной крепости только перешла в дру¬
гую? А <он> начинает забрасывать меня вопросами о
Шлиссельбурге. В тюрьме я одичала; я отвыкла от людей; я
никогда ни с кем не оставалась в камере наедине; меня пугает
этот незнакомый назойливый человек.
Уйдите! уйдите! — гневно возвышая голос, обращаюсь я
к нему и поднимаюсь с места.
205

Смотритель, повидимому, никак не ожидавший такого
приема, мгновенно исчезает.
Наконец-то я одна, но не могу утишить волненья: столько
было пережито в этот день и столько еще неизвестного
предстоит впереди! Увезут меня или оставят здесь? Как
я увижусь с родными? Мать умерла — не дождалась меня!
Это лучше. Какое это было бы свидание? Она на одре
смерти — меня привезли бы к ней на дом с жандармами...
Что могли бы сказать друг другу: умирающая мать и через
двадцать лет вышедшая из тюрьмы дочь! Никакая душа не
выдержала бы такой встречи... И жандармы стояли бы тут
же у дверей...
...Не могу успокоиться: как убежать от осаждающих
мыслей? Хоть бы книгу иметь под рукой и чужими мыслями
заглушить свои! Я стучу в дверь:
— Дежурный, пожалуйста, достаньте что-нибудь почи¬
тать: на ловом месте я не засну.
Через четверть часа высокий, стройный унтер-офицер,
с красивым интеллигентным лицом, подает мне книгу и в тот
же момент из нее выпадает лист. Я поднимаю: о. чудо! —
предо мной прелестный портрет Надсона.
Я перелистываю книгу, его стихотворений. Поэзия Над¬
сона не удовлетворяет меня. Я (‘лишком сильно чувствую
в нем человека слова, а не дела, и это отталкивает меня. Но
мое настроение меняется: слабая воля Надсона возбуждает
мою силу.
Я больше не боюсь — испуг не владеет мной. Сегодня уж
ничего не случится, а завтра... о завтра не надо думать!
Я ставлю портрет перед собой на стол, прислоняя его
к кружке: со мною друг, я не одна.
Куранты Петропавловской крепости поют; поют то самое,
что пели двадцать лет назад... Я засыпаю.
Шумят темные волны Невы; бежит белый пароход «По¬
лундра»; бежит и уносит в Неизвестное..
so»

ОГЛАВЛЕНИЕ
Часть первая — В НАЧАЛЕ ЖИЗНИ
1. В лесу	  5
2. Няня	 10
3. Крепостное право	 17
4. Я думаю сделаться царицей	 19
5. В институте	  23
6. Дома	  34
7. Вместо университета — на бал	 39
8. В Цюрихе	 41
9. Новые идеи делают меня социалисткой	 45
10. Мне приходится оставить Цюрихский университет ...	52
11. В Берне  		 55
12. Я уезжаю в Россию 	 57
Часть вторая—ГОДЫ БОРЬБЫ
1. В революционном движении	 60
2. В деревне	 72
3. От пропаганды к террору	 81
4. „Народная воля“	 88
5. Деятельность Исполнительного комитета	 92
0. Февральские дни	 103
7. 1 марта	 108
8. После мартовских дней	 114

9. Арест	 118
10. В Петропавловской крепости	 120
11. „Суд идет“	 125
12. 10 дней	  131
Часть третья - В КРЕПОСТИ ШЛИССЕЛЬБУРГ
1. День первый	 135
2. Первые годы	 143
3. Тюрьма дает мне друга	 152
4. Карцер (1887 г.)	 158
5. Мастерские и огороды	 165
6. Бумага (1887 г.)	  171
7. Через восемнадцать лет	 175
8. Погоны	   181
9.	Под угрозой	 188
10.	Нарушенное слово	   192
11.	Страх жизни 	 196
12.	„Полундра“	 200