Сдано в производство 5/XI 33 г.
Подписано к печати 10/1 34 г.
Ответств. редактор А. П. Голубков.
Технический редактор М. Масляненко.
Формат бумаги 62\94 см. 9 печ. листов.
Издат. № 143. У пол. Главлита В 60 090.
Тираж 10000 экз. Заказ № 950.
Тип. им. Воровского, в ул. Дзержинского, 18.

(1925 г.)

ВЕРА ФИГНЕР
В БОРЬБЕ
„ЗАПЕЧАТЛЕННЫЙ ТРУД“
В СОКРАЩЕНИИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО ВСЕСОЮЗНОГО ОБЩЕСТВА
ПОЛИТКАТОРЖАН И ССЫЛЬНО-ПОСЕЛЕНЦЕВ
МОСКВА —1934

Ч А	 С Т Ь
77	Е Р В А Я
В НАЧАЛЕ ЖИЗНИ
1. «В ЛЕСУ»
Я (родилась 7 июля нового стиля 1852 года в Казанской гу¬
бернии, в дворянской семье.
Мой отец занимал должность лесничего и был землевладель¬
цем Тетюшского уезда.
Первые шесть лет жизни я (Провела не в городе, не в деревне,
а в лесу, где стоял дом лесничего.
Помню — куда ни кинь взгляд — всюду деревья, и нигде чело¬
веческого жилья.
На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнею¬
щая полоса чернолесья, скрывающая горизонт... На западе ни¬
когда не видать вечерней зари заходящего солнца... На восток—
неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие
по слабо волнистой местности...
Только на юг выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышаю¬
щееся к линии небосклона и зеленеющее лугами...
И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого приз¬
нака бытия человека: ни дыма из трубы, ни лая собаки или отда¬
ленного звона с высоты деревенской колокольни.
...Был колокол. Колокол был у нас, на дворе дома лесничего,
и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком стол¬
бе, этот колокол размеренным жалобным звоном, словно кого-
то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважи¬
вался войти в лес и... заблудился в лесу дремучем.
И в открытом месте, на всем поле зрения, все было мерт¬
венно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его...
земля растила траву: на лугах расцветали цветы, но никогда не
желтела рожь, не белела гречиха.
— На сорок верст кругом живой души нет,—(говорила ста¬
рая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетво¬
ренной потребности в близости к людям, в соседстве и общении
с ними.
5

Старая няня, быть может, и ошиблась насчет сорока верст,
и сорок верст относились только к городу Мамадышу, в уезде
которого отец заведывал большими лесными дачами.
Во всяком случае, за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь
сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу толь¬
ко «объездчики» «из леса» с докладами о порубках.
Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня «вя¬
лила» и «сушила» на подволоке, а потом угощала нас этим лес¬
ным лакомством...
Странная была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесниче¬
го — одинокая и жуткая от близости леса и дальности людей в
доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи.
«Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было ого¬
рода, не было сада.
Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на
деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен —
все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться
от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем.
— Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбой¬
ники... В лесу — беглые... В лесу — медведи, — говорит няня,
вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепо¬
стная девочка, девятилетняя Параша, боится мать, — верю я...
Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную ро¬
щу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть
ружье, все спокойны. Но когда отца нет — что делать?
В доме—одни женщины и дети. Страх от мала до велика
охватывает всех.
Подавленный при дневном свете, этот страх из простой опас-
ливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота
ранней ночи.
Мать—невообразимая трусиха и первая заводчица, заража¬
ющая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в по¬
стель, часов в девять вечера, она берет оплывающую сальную
свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные
комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и за¬
коулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под
лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под
диван, под кровати — особенно под кровати, — где всего легче
может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухон¬
ным» ножом в руке...
Каждую (минуту она готова шарахнуться и закричать «не сво¬
им голосом» от ужасной встречи. Катерину мать кладет спать
поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти,
не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревен¬
ской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от
детской кроватки. Крепостной повар Прокофий, как сильный и
самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном
6

на ларе, в самом опасном пункте — у входной двери, запертой
на ключ, на крючок и задвижку.
«В лесу — разбойники...» «В лесу — беглые...» «В лесу —
медведи...»
Да, медведи, и доказательство тому—большая бурая шкура
с лапами у двуспальной кровати матери.
Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я
тискала днем, может ночью отплатить мне. Может притти и, «вце¬
пившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И
кукла, которой я совсем ненарочно оторвала руку и разбила го¬
лову, оживет и явится, чтобы -сделать мне то, что я ей сделала...
А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить —
зашевелится... встанет на лапы... и... и...
— Скрипи... скрипи, липова нога, — говорит медведь в сказке.
— Идет, нейдет — переваливаясь, — рассказывает мамочка.
Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил мед¬
ведь себе ногу деревянную... И пошел медведь к бабе в де¬
ревню.
Скрипи, скрипи липова нога!
По деревне все спят...
Одна баба не спит:
Мое [мясо варит...
На «моей шкуре сидит...
Мою шерстку прядет...
Приду... приду... съем!!
Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и
быстро закрывает его, щелкнув зубами...
...Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя... Смо¬
тришь пристально, долго... и кажется... что-то меняется, и она...
начинает... пошевеливаться...
А /в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в ком¬
нате медвежья шкура... Чуткие они — медв^ди-то. Чуют своего...
чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому.... Придут... при¬
дут съесть...
— Упаси, господи, в лес зайти!—стращала няня Макарьев¬
на и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали...
Упаси, господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зай¬
дешь— не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой най¬
дешь? Как бы не так— солнышка там и не видать... Думаешь—
домой повернул, к дому идешь, ан — все ют дому, все от дому
уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то... Нет! Возь¬
мешь влево —все не так. Вот и кружишь, кружишь, взад и впе¬
ред, туда, сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет,
зги не видать, а лес-то все гуще, гуще... деревья большущие, в
гри охвата... Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешь¬
ся, кусты царапают—не продерешься; колют сучья, по лицу хле¬
щут... В самую, что ни на есть, глушь зайдешь... А там, в глу¬
7

ши-то, поляна, и на поляне — разбойники... Шайка и атаман с
ними... у костра лежат... грабленое делят.
...Или идешь, идешь... оторопь берет. Стал... прислушался...
вдруг что-то хрустнуло—медведь выходит... Стал на задние
лапы да тебя и сгреб...
	 			 ••••«•••••••••••••»
Только раз, помню:
Весь окутан листвой,
Изумрудной стеной
Великан-лес стоял...
Стоял без угроз, не пугающий... без «разбойников» и «беглых»,
без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях...
И это был последний день, когда я видела лес «дрему¬
чий», день, когда «пр о щ а л а с ь» с ним.
Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой лет¬
ним солнцем, веселой опушки леса; он у нас -слева. Мы идем
лугом; трава высокая, и цветы цветут. Высоко стоит солнце на
небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь.
Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем
не покрытое темя... Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине;
точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский есте¬
ственный водоем, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне
все мелкие камешки наперечет...
Стоим... Глядим... «Прощаемся»... Завтра мы едем: отца пе¬
реводят в другой уезд.
2. НЯНЯ
В 1858 году мы переехали в Тетюшский уезд, в имение де¬
душки — Христофоровку х.
Большой дедушкин дом стоял в саду, где были яблони, гру¬
ши, сливы, заросли вишни, а за садом шел парк с солнечными
полянами, белыми березками, с неглубокими прудами и оврага¬
ми, на дне которых били роднички.
В густой чаще орешника, черемухи и клена рос папоротник,
краснели волчьи ягоды, а на опушке было множество земляники.
В парке и в лесу можно было найти все: ягоды, грибы, о»рехиг
рябину; для нас, детей, было полное раздолье.
Было столько интересного, а наша собственная детская ком¬
пания из четырех более старших не давала чувствовать одиноче¬
ства, и как в «лесу», так и в Христофоровке мы не имели сно¬
шений ни с соседними помещиками, которых вблизи и не было,
ни с крестьянским населением деревни дворов в двадцать.
Няня — Наталья Макарьевна, как я ее помню, была уже ста¬
ра. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спро-
1 В Христофоровке мы прожили до 1863 года, когда переехали в со¬
седнее село Никифорово, где была земля отца.
8

сишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен,
потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой
смерти, все ей был седьмой десяток. Она была еще чрезвычайно
бодрая, деятельная старушка, и, не покладая рук, работала на
господ, варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла
наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму;
плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие —
все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая
красавица.
Как сейчас вижу ее небольшую, с {чулком в руках, немного
сгорбленную фигуру с маленькими светло-голубыми глазами и
крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезоб-
разные, древние, как и она сама, очки в медной оправе.
Надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она
была другого мнения на этот счет, по крайней мере, относитель¬
но прошлого... Когда мы подросли, то иногда задавали ей доволь¬
но нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..»
Няня как-то загадочно смотрела {вдаль и, помолчав с минуту,
отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно ожив¬
ляясь и как бы боясь, чтобы мы не приписали ее девичества
ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза
голубые... волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю по¬
ру! — и она указывала на место, где под кофточкой должна бы¬
ла находиться ее талия. — А грудь — во какая!..» — и она от¬
ставляла руку на поларшина от своей высохшей груди. Этот по¬
следний наивный аргумент был столь убедителен, что мы при¬
ветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас,
бросала полусердитое «озорники» и углублялась в чулок. Но,
как бы там ни было в прошлом, мы, дети, не променяли бы ее
ни на какую писаную красавицу.
Какое удовольствие бывало, усевшись к ней* на колени, шле¬
пать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осы¬
пать поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщини¬
стые щеки и маленькие выцветшие глаза!..
К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она
никогда не пела, по крайней мере, я не помню этого. Она только
рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала
немного. Если сказать правду, то всего, кажется, одну-единст-
венную: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в
козленка... отец, не зная этого, велит заколоть козленка для
пиршества... но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, раз¬
рушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда —
Котлы кипят кипучие,
Ножи точат булатные.
Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивитель¬
но хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. А еще
9

няня любила погово«рить а разбойниках, о кладах, которых ви¬
димо-невидимо кругом, под землей, и о беглых.
Беглые были крестьяне, бежавшие от жестокостей помещи¬
ков, и солдаты, которых помещики сдавали в армию, а служба
тогда продолжалась двадцать пять лет. С солдатами обращались
жестоко. За провинности прогоняли сквозь строй: виновный про¬
ходил между двух рядов сослуживцев, которые наносили ему
удары палками... пока тот не падал замертво. От такой «службы
солдаты бежали в леса и укрывались, называя себя при поимке
«непомнящими родства».
Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее все¬
гда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные ба¬
ночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел само¬
варчик, и были мята и малина, чтобы напоить, если головка
болит или глазки .невеселые... Был, наконец, заветный желтый
сундук. Там, .в этом сундуке, который раскрывался в особенно
добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки от
конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое,
теперь имели вновь прелесть новизны для нас... В сундуке,
как у прохожего офени-венгерца, лежали накопленные десятка¬
ми лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочка¬
ми и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и
историю которых мы охотно выслушивали; хранились табакерки,
коробочки и прочая дребедень, которую мы любили рассма¬
тривать.
Но все это —пустяки, а дело-то в том, что няня в первые
десять лет нашей жизни была единственным существом, с кото¬
рым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она
одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну
мы могли любить и ласкать без стеснения.
В раннем детстве мать мало времени посвящала нам, детям.
Но мы ее любили...
Ее нельзя было назвать красивой, но у нее было хорошее,
привлекательное лицо. Среднего роста, с черными волосами и
карими глазами, она имела неправильные черты лица, на кото¬
ром никогда не появлялся румя'нец; темные волосы прекрасно
оттеняли лицо, а доброе выражение глаз, приветливая улыбка и
(мягкий голос сразу делали ее другом всех, кто к ней приближал¬
ся. Нечего и говорить, что нам, детям, ее лицо казалось пре¬
краснее лиц всех матерей на свете.
Я и сестра постоянно спорили из-за места подле нее. Осо¬
бенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам служ¬
бы в уезд, спать с матерью на широкой двуспалцной деревян¬
ной кровати времен дедушки. Заберешься, бывало, под теплое
стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разо¬
стланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу
маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный
10

образами. С потолка свешивается лампада, и маленький огонек,
полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительш .
Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится. Вот опусти¬
лась на колени и молится горячо, шепча какие-то неуловимые
слова...
И, глядя на милую фигуру, из уст которой слышится таин¬
ственный шопот, засыпаешь, унося в грезу ее трогательный об¬
раз...
Отец, высокий, худощавый, с темными, почти черными воло¬
сами, темной бородой, глазами бутылочного цвета и с правиль¬
ными чертами лица, которые передал почти всем нам, был
вспыльчив, суров и деспотичен... Он воспитывался и учился в
корпусе лесничих, полувоенном учебном заведении, какими были
♦во времена Николая I (1825—1856 гг.) все учебные заведения
России. Вероятно, оттуда он перенес в семью приемы воспитания,
основой которых были послушание и дисциплина, от которых мы,
дети, много терпели.
Правила жизни у нас были строгие. Вставай и ложись спать
в определенный час; одевайся всегда, в одно и то же темное
платье, причесывайся так-то. Не забывай здравствоваться и про¬
щаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после обеда
и ужина. Не разговаривай во время еды и жди за столом своей
очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни
прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают.
Доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе против¬
но; если тебя тошнит от него, все равно — ешь, не привередни¬
чай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся
молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтобы не
изнежить желудка; без жалоб переноси холод...
Пока мы жили в лесу и первые годы в Христофоровке, я не
помню, чтобы отец кого-нибудь из нас наказывал: (но когда
братья Петр и Николай подросли, началась целая система jHa-
казаний. Если брали что-нибудь без спроса, в особенности дез
отцовских вещей, если сломали, разбили или даже не на то ме¬
сто положили, поднималась гроза на весь дом и затем — угол,
дерка за уши, порка «Матрешкой», ременной плеткой о трех
концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал
же отец жестоко. Весь дом ходил как потерянный после экзеку¬
ций над братьями. Никакая малость не проходила даром; был
заведен порядок ничего не скрывать от отца. Правда, девочек он
не бил, но от этого не было легче. Мы боялись его пуще огня:
одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было доста¬
точно, чтобы привести нас в трепет.
Мать не мало Страдала за нас от этой системы воспитания,
но никогда не спорила с отцом и решительно никогда не осуж¬
дала его при нас. Благодаря этому, мы не были свидетелями ни
семейных ссор, ни сцен.
11

Среди убийственной атмосферы казармы и бездушия един¬
ственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня.
Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с
ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми
и даже господами, и притом любимыми, балованными детьми, и
господами. Это было убежище, где униженный и оскорбленный
/мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские
горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в няни¬
ны колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Доб¬
рая душа! Как бы без нее мы жили! Это был целый мир тепло¬
ты и нежности, веселости, любви и преданности.
И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчи¬
вость изливались в течение многих и многих лет и не на одно,
а на целых три детских поколения, невольно остановишься с бла¬
гоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести
взяли ее к дедушке, не столько чтоб смотреть, сколько чтоб иг¬
рать с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка —
выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться
всяким рукоделиям и домашним искусствам.. Когда дедушка же¬
нился, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат
ее и три сестры. Всех их выняньчила няня. Выросла мамочка и
вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша, рано
умерший, родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых
няньчила няня и могла бы няньчить и моих детей!..
Ну, не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: о’на
была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уваже¬
нием и почетом. Недовольство, косой взгляд, простая забывчи¬
вость со стороны матери или кого-нибудь из взрослых перево¬
рачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех
пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня
приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за
Волгу». Нам было страшно; мы отправлялись к матери с моль¬
бами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла
и дело улаживалось.
Когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте,
тогда няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и
за прошлое, и за настоящее, но теперь мы сами могли иногда
и побаловать, и защитить ее.
Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за
обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного.
Мы возмущались, что она получает всего четверть фунта чаю и
три четверти фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться
прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу.
Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы
урюком, изюмом, мйндальными орехами, а няня, считая, что гос¬
подское добро пойдет господам же, то-есть 'нам при случае, охот¬
но принимала эти приношения.
12

Няня получала полтора рубля или, по ее счету, три рубля
ассигнациями в месяц. Полтора рубля !—это ни на что не похо¬
же! Но тут уж ничего не поделаешь... Мать неумолима, а у нас
самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рожде¬
ству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый
и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы
учились, что денежка счет любит...
Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню.
Когда я с сестрой отправилась учиться за границу, а братья
должны были поступить в высшие учебные заведения, мать
переехала с ними в Петербург. Няню оставили в деревне смо¬
треть за молочным хозяйством, не находя возможности дать ей
в Петербурге прежние удобства и возить каждое лето в деревню.
Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скуч¬
но было ей; ведь любила она всех нас и целую долгую жизнь
провела неразлучно. А тут — одиночество... И погибла няня.
Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки, а
может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох,
который живет, пока лепится на стене, хотя совсем она голая и
как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох
и умрет.
В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или
воспаление какое-то. Лечили ли ее, не знаю. Верно, нет. Где там,
в деревне, докторов звать? Ближе двадцати верст и фельдшера-
то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль — о
нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и
с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» рвалась в од¬
ной рубашке, с босыми ногами, к выходной двери. Ее схватыва¬
ли, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не
встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве не слышите: чу!
колокольчик... Приехали! Приехали!..» И снова рвалась и мета¬
лась. Так с этими словами: «Приехали! Господа приехали!» и
умерла она.
3. КРЕПОСТНОЕ ПРАВО
Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего
и крестьянского быта, а Христофоровка с ее двадцатью дворами
хотя и была населена крепостными дедушки, но я ничего не слы¬
хала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притес¬
нений и не слыхала жалоб..Никаких отношений между земле-
душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было.
Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слу¬
ги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна:
у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная,
она всегда пользовалась любовью окружающих.
Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг
13

к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам.
Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попа¬
дала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба.
Палит, бывало; отец, гневается: ни дать ни взять — крепост¬
ник-барин.
А мать молчит, потупила глаза и ни слова. Ах, это молча¬
ние! Эти опущенные вниз милые глаза! Мы без слов понимали,
что ее молчание есть порицание, и были согласны с ней.
Я помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домаш¬
ние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши,
ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца
дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все пере¬
шептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на
конюшне». За что—не говорили, или я не помню. Быть может,
это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал
три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил,
призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и до¬
мой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по ин¬
стинкту нашла дорогу. Так ли это или не так и не сделал ли он
неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и
вернулся, — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная
история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому
что невероятно, чтобы я отчетливо помнила жуткое настроение,
царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если
он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить
гнев отца?
Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к
большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жив¬
шие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и по¬
желали вернуться в свои семьи, где вскоре вышли замуж. Пара¬
ша, как сирота, осталась у нас,* а няня была отпущена на волю
давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь лю¬
бовью.
Великий переворот в жизни народа со всеми его моральны¬
ми и экономическими последствиями не мог быть понят таким
ребенком, каким меня застало 19 февраля 1861 г.
4. Я ДУМАЮ СДЕЛАТЬСЯ ЦАРИЦЕЙ
Я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и
драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и
сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали
и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в
гневе «каталась по полу», как выражалась няня. Понятно, это
происходило не на глазах отца, а в няниной комнате.
Из детства я помню случай, навсегда оставивший тяжелый
след в моей душе.
14

В просторной низкой комнате, которая с дедушкиных времен
называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах
крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сун¬
дук, всегда запертый на замок. В нем хранились: старинное сто¬
ловое белье, узорчатые чулки — изделье няни, свертки шелко¬
вой и шерстяной ткани, серебро и т. д. Однажды мать отперла
сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись
подле, заглядывая во все углы, потрогивая кружево и ленты, лю¬
буясь серебряными солонками и бокалами.
Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сунду¬
ка. Он был сделан из латуни и имел форму льва, настоящего
льва, с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками;
Лев переходил у нас ив рук в руки: так хорошо было запирать и
отпирать его! В конце-ко нцов, когда мать стала запирать сун¬
дук, ключ, оказалось, не действует.
— Кто сломал замок? — спросила мать.
— Не я... Не я...—в один голос уверяла каждая из нас.
— Но кто-нибудь да испортил его?—настаивала мать.
— У Лиденьки последней замок был в руках, — сказала я.
Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала.
Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно: нисколько не
жаль, а стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я
была виновата, быть может, я испортила льва, а вина пала на
сестру, и все потому, что я сказала: у нее последней замок был
в руках...
Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно за¬
была о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я
этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть: он дал мне
урок на всю жизнь.
Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась
незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что
в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до
стола, я выводила большими печатными буквами послание, ве¬
роятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадыше.
Едва ли мне минуло тогда семь лет.
С восьми лет меня учили играть на фортепьяно, и, ч+обы
играть со мной в четыре руки, мать приглашала из Казани одну
родственницу, Елизавету Васильевну.
Елизавета Васильевна была нашим детским врагом. Она ве¬
сила восемь пудов и была самая высокая женщина в Казани.
Голос у нее был подобен грому, и эгоистка она была такая, что
мы возненавидели ее от всей души и вместе с ней возненавидели
и самый эгоизм.
Едва переступив порог дома, она требовала самую лучшую
и самую спокойную комнату, в гостиной—с а м о е мягкое кре¬
сло, при поездках — самое покойное место, за обедом, как
ястреб, схватывала с блюда самый лучший кусок.
15

Мы все, особенно брат Коля, по мере сил противодействова¬
ли ей, стараясь всячески помешать везде, где можно.
Утром и вечером только и слышен был ее оглушительный
крик: «Катенька! Катенька!!!», обращенный к матери с жало¬
бой на проказы мальчиков, которые выбегали вперед, занимали
ее любимые места и т. п.
Со своей матерью она обращалась, как скверные хозяева об¬
ращались с прислугой, а со старой кухаркой, когда та заболела
холерой, поступила немилосердно: заперла квартиру и ушла на
весь день... а вечером, найдя ее в судорогах, села на извозчика,
старуху посадила себе в ноги и отвезла в больницу, где та и
умерла.
У нас отец постоянно смеялся над ней, а мать, хотя, видимо,
порицала, но, как хозяйка, кротко сносила выходки этой женщи¬
ны, которая была отличной музыкантшей, но считала, что да¬
вать уроки музыки — унижает искусство, и жила паразитом на
небольшую пенсию своей матери — вдовы профессора.
Этот тип стал пословицей в нашей семье и навсегда внушил
мне, сестрам и братьям, как не надо поступать в повседневной
жизни.
По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря
этому, в противоположность отцу и матери, которые относились
ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они
бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали,
делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это
общение со старшими способствовало раннему и более быстрому
развитию моему и внушало такие представления о себе и об от¬
ношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны воз¬
расту, в котором находилась я.
Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тет¬
ки, жившей там, целые дни проводил один ее знакомый. Шутя и
играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала
его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд
и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя
прочла вслух. Он писал, что женился.
Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как
он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена,
кровная обида мне, которая считала его связанным со мною.
Я не расплакалась и не раскричалась: говорить об этом стар¬
шим, выказывать пред всеми свое чувство — нельзя. Почему нель¬
зя— я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать,
и молчала.
Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным
вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессоз¬
нательно толкали в сторону погони за успехами в жизни.
В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении, жи¬
ли две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербур-
16

те и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши. Млад¬
шая из сестер, знавшая, что меня думают отдать в Смольный ин¬
ститут в Петербурге, каждый раз при встрече усаживала меня
рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и буду¬
щих судьбах моих. «Смотри учись, как можно лучше, — внушала
она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь
первой, получишь золотой шифр на орденской ленте. В институт
Приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внима¬
ние, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлин
ны. Ты будешь жить во дворце, танцовать на придворных ба¬
лах». и т. д.
До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и
слушала эти рассказы, как дети слушают сказки1 из «Тысячи
и одной ночи».
После этих разговоров я стала мечтать еще дальше.
В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же
это случалось.
Однажды из какой-то книжки она прочла нам (рассказ ив бы¬
та старинных московских гбсударей (о Михаиле Федоровиче или
Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда
наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле рус¬
ской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву.
Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем
съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая
покажется ему краше всех. Далее говорилось, как одной краса¬
вице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго
заплели косу, что она упала в обморок и потому, как «порченая»,
потеряла шансы сделаться царицей.
«Наверное, когда ца|рь захочет жениться, повезут в Москву
и меня, — размышляла я, не делая различия между временами
прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может,
царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет
у меня ходить в Серебре и золоте, а я — в брильянтах и руби¬
нах».
Не знаю, что вышло бы, попади я в великосветское учебное
заведение. Но этого не случилось, а в казанском Родионовском
институте, как раз к тому времени, когда меня туда отдали, про¬
изошла в общем направлении его счастливая перемена к просто¬
те. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой,
почти монастырской обстановке этого института погасли детские
фантазии о блеске двора и золоте короны.
5. В ИНСТИТУТЕ
Когда мне минуло восемь лет, к нам, трем старшим, пригласи¬
ли гувернантку. Это была девица лет двадцати четырех, румя¬
ная, стриженая, небрежно одетая, прихрамывавшая на одну но-
17
.2 Р. Фигнер. В борьбе. 950.

гу и не расстававшаяся с черным пуделем, которого, к негодова¬
нию няни, она мыла и расчесывала гребешком.
Она учила музыке, танцам и французскому языку. Педагогом
она была удивительным: едва мы заучили слов десять, она при¬
казала нам говорить по-французски, а кто говорил по-русски, на
того надевала большой картонный язык розового цвета на те¬
семке. Конечно, мы старались, елико возможно, больше молчать
и подкарауливали друг друга, чтобы, при малейшем звуке русско¬
го языка, стаскивать с шеи язык и передавать его соседу.
За незнание уроков она надевала на голову остроконечный
«дурацкий» колпак из толстой синей бумаги. Конечно, это было
обидно, мы возненавидели эту особу, но избавились от нее
только благодаря няне, которая пожаловалась отцу, что «губер-
нанка» дает детям шлепки.
Ее заменила молодая девушка, застенчивая и добрая. Она от¬
лично подготовила меня к поступлению в институт, куда меня
отдали в 1863 году. Это было закрытое учебное заведение, в
котором шесть-семь лет мы оставались безвыходно, за исключе¬
нием шести недель летних вакаций, когда нас отпускали к род¬
ным. Мы жили на всем готовом, совершенно оторванные от
семьи, от людей и всякой житейской и домашней обстановки.
Большие классы, огромные залы, дортуары, длинные коридо¬
ры— все было ново для меня. Но, попав в целый рой девочек,
я быстро освоилась с новой средой и новыми порядками — твер¬
до установленным распределением: уроков, времени отдыха, ве¬
черних занятий и т. д. Однообразие дня, жизнь по звонку, дис¬
циплина в классе и вне его не тяготили меня: ко всему этому я
была приучена уже дома.
При каждом классе были две классные дамы, дежурившие
через день с девяти утра до девяти вечера. Целый день мы были
под их надзором. Моими первыми классными дамами были
Марья Степановна Чернявская и Фурнье, совершенно не похо¬
жие одна на другую.
Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, изу¬
родованная большим горбом, она была очаровательна в обраще¬
нии; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд
серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была моло¬
дая румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые
ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то1
материнское, —вероятно, это и влекло к ней всех нас.
За ее мягкостью чувствовалась и твердость, без этого она не
пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и ува¬
жали ее. Она обладала знаниями, и в затруднительных случаях
у нее можно было найти нужную помощь. Классных дам, у кото¬
рых было мало знаний и слабый характер, мы презирали.
Совершенно другой была Фурнье, или Фурка, как мы ее
звали между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с жел-
18

тым неподвижным лицом, она была противна со своими прили¬
занными начесами черных волос- и узловатыми пальцами рук,
всегда намазанных иодом. И голос у этой мумии был сухой. Ка¬
залось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в
пергамент. В учебных занятиях помощи от нее не получали, но
ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все ча¬
сы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в
которой мы не видели никакого смысла. Мы не переносили
Фурнье и, когда перешли в следующий класс, стали думать, как
бы от нее избавиться.
Сначала на классной доске написали: «Просим вас оставить
нас», но Фурка прокламации не заметила. Тогда одна из дево¬
чек, Иконникова, написав на бумажке те же слова, подписала:
«Весь класс» и положила эту записку на стол, у которого сидела
Фурнье.
Бумажка долго оставалась незамеченной. Наконец, Фурнье
увидела и прочла.
— Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. —
Кто положил записку? — два раза повторила она вопрос.
Но мы молчали. Тогда с запиской в руке она пошла из клас¬
са и отнесла ее начальнице института.
Начальница вошла красная, с трясущейся от волнения го¬
ловой.
— Кто писал и положил записку на стол? — повторила она
вопрос Фурнье.
Но мы продолжали упорно молчать.
— Чем же вы недовольны? — спросила она наконец.
Мы, двенадцатилетние девочки, не знали, что сказать, не
умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала
сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучит
нас диктантом.
— Кто же написал записку? —продолжала настаивать на¬
чальница.
Мы не сговорились, как вести себя, и теперь осрамились.
Произошло замешательство. В задних рядах послышался шо-
пот, обращенный к Иконниковой: «Скажи, скажи...» Она за¬
явила. что записку написала и положила она.
— Пойдем, — сказала начальница и увела ее с собой.
«Что будет?—перепугались мы.—Иконникову исключат!»--
было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она.
Однако дело кончилось для нее благополучно, но стыд за на¬
ше поведение в отношении ее остался. На этом протесте я нау¬
чилась правилу: не только один за всех, но и все за
одного.
Иконникову продержали в больнице три дня и затем, к об¬
легчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей
поставили ноль, а всем остальным вместо двенадцати — по де¬
2*
19

вятке. Фурнье все-таки от нас убрали и определили всегда быть
классной дамой в самом младшем классе.
Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но было горе,
что мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из
института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье
изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она
и не подозревала о нашем замысле. С начала следующего учеб¬
ного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелены¬
ми» (раньше мы были «коришками»), нашими классными дамами
стали Бравина и Черноусова.
Бравина, высокая, близорукая, некрасивая блондинка, была
добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомни¬
тельны, мы ее не уважали и не слушались: вне уроков в ее де¬
журство в классе царили шум и беспорядок.
В противоположность ей, Черноусова, старше ее годами, была
изящная, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами ли¬
ца и маленькими тонкими руками.
Она прекрасно владела языками, особенно немецким, и, за¬
нимаясь с нами, была очень полезна нам.
С начала до конца она пользовалась нашим уважением. Ей
я обязана тем, что услышала слова, как будто очень обыкновен¬
ные, но которые имели громадное значение для меня.
Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице,
она, делая ей выговор за леность, сказала: «Вы думаете — вый¬
дете из института, так и конец учению. Нет! Учение никогда не
может кончиться. Всю жизнь, вплоть до могилы, надо учиться».
Эти слова произвели на меня большое впечатление и стали для
меня правилом жизни. Я не забыла их. Они всегда жили во мне,
как стремление к приобретению знаний.
Черноусова благоволила ко мне. Когда я шалила, все сходи¬
ло мне с рук.
— Фигнер — живая девочка, — оправдывала меня Черно¬
усова. — Она — настоящая ртуть, — говорила она, и этим дело
•кончалось.
Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечав¬
шая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя
соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся девочка, с кото¬
рой я дружила. Тем не менее, случалось, я доводила ее до слез.
Тогда Черноусова, вместо того, чтобы пристыдить меня, гово¬
рила ей в утешение:
— Ну, что тут обижаться! Фигнер—прямая девочка: у нее
что на уме, то и на языке!
Дома я привыкла к равенству и справедливости, и отноше¬
ние Черноусовой ко мне оскорбляло меня: ее несправедли¬
вость к обиженной была исправительным средством, более силь¬
ным, чем если-б она стала бранить меня. Мне было стыдно пе¬
20

ред подругой. Я чувствовала себя как бы вдвойне виноватой пе¬
ред ней.
К институту я была хорошо подготовлена гувернантками и
сразу заняла место первой ученицы. Позднее Черноусова поссо¬
рилась со мной и постоянно ставила плохие баллы за поведение,
так что я едва не лишилась первой награды при окончании ин¬
ститута. Меня отстояли учителя.
Начальница института, старая, серьезная и добрая дама, це¬
нила в воспитанницах только ум и способности. При ней ин¬
ститутские нравы совершенно изменились: ложный светский
блеск, господствовавший при ее предшественнице, исчез. Та от¬
личала хорошеньких, держала салон, в котором ее любимицы
из старших классов обучались на практике «хорошим манерам»
и светской болтовне. Теперь культ красоты и грации прекратил¬
ся; институтки перестали заниматься наружностью и интересо¬
ваться нарядами. Это продолжило то воспитание, которое начал
отец, требовавший, чтоб дома нас не баловали и не наряжали.
Знаний институт давал очень мало.
Об обществоведении мы и слыхом не слыхали. Проходили
мы зоологию и ботанику, но не видали ни скелета, ни хотя бы
чучела какого-нибудь животного, не имели ни малейшего поня¬
тия о строении организма, о клетке, о тканях. Ни разу не за¬
глянули в микроскоп, не слыхали ничего о строении растения.
Курс физики и минералогии был до смешного мал, зато че¬
тыре года нас морили на чистописании и шесть лет учили рисо¬
ванию. На уроках рисования никто ничего не делал, но все полу¬
чали «двенадцать». Закон божий — катехизис, который заучива¬
ли слово в слово, ветхий и новый завет, а потом литургия и хри¬
стианские обязанности — занимал обязательно определенные ча¬
сы во всех классах, от низшего до высшего.
По истории целый год нас держали на мифологии греков и
римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней, новой и
русской истории мы учились по плохонькому учебнику Иловай¬
ского.
Курс иностранной литературы Порфирьева был хорош, но
по русской литературе нам не говорили ни о Белинском, ни о
Чернышевском, ни о Добролюбове, ни тем более о Писареве, ко¬
торым тогда зачитывалась вся молодежь. Не говорили также о
современных тогда беллетристах: Гончарове, Григоровиче, Ре¬
шетникове, Салтыкове. С Тургеневым мы были знакомы толь¬
ко по рассказу «Муму», который был дан для разбора.
Состав учителей в общем был неудовлетворителен. Самым
лучшим был Порфирьев, о котором я вспоминаю с благодар¬
ностью.
Мы учились со слов учителей: я и еще одна-две лучшие уче¬
ницы должны были записывать то, что рассказывает учитель.
Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, с великим напря-
21

жением памяти мы составляли общий текст; остальные девочки
должны были каждая переписать его для себя в тетрадь. Курс
литературы переписывали с лекций Порфирьева. Но география,
ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было
писанное и составленное самими ученицами.
Можно себе представить, как мы были перегружены этим со¬
вершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роз¬
дых только во время перемен, из которых одна продолжалась
час» другая — два часа. Признаться, нам и шалить-то было не¬
когда.
Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой ли¬
повой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой
нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало
теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на ва¬
те. Физических упражнений — если не считать одного часа тан¬
цев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокров¬
ными созданиями. Чтение в институте не поощрялось. О необ¬
ходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым сло¬
вом. Из моих одноклассниц, кроме меня и двух-трех девочек,
никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей. Вечером,
когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала
доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга.
— Фигнер,—кричала классная дама, заметив это, — учите
уроки.
— Но я уже выучила их, — отвечала я с досадой.
— Все-таки учите, — требовала дама, наблюдавшая за нами
в междуцарствие, когда Фурку убрали, а заместительниц до пе¬
рехода в следующий класс еще не назначили.
Не мирясь с этим, я читала ночью, и в этом во всем инсти¬
туте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дор¬
туаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная
в высокий медный сосуд' с водой. Но в углу комнаты, где спали
три старших класса, стоял столик с образом Христа и перед ним
зажигалась лампадка; масло для нее мы покупали на свои гроши,
а когда их нехватало, я заменяла его касторкой.
По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьев¬
на, маленькая худенькая старушка в черном чепце и платье, с
огненными, черными глазами и следами большой красоты на пра¬
вильном лице.
По целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кро¬
вать.
А я отправлялась к нашему угловому столику и, становясь на
колени, погружалась в чтение романов, большею частью англий¬
ских— Уильки Коллинза, Диккенса, Теккерея, Бичер-Стоу,
Вальтера Скотта и др.
Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и
делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я
22

принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чув¬
ствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит, постоит
и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь
за книгу, спрятанную под стол.
В институте существовала, однако, библиотека, но книг из
нее мы не видали: она была всегда на замке и ключ у декана,
всегда отсутствовавшего.
Мне было тринадцать лет, когда дядя Куприянов позволил
мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором пе¬
чатался роман Шпильгагена «Один в поле не воин». Этот ро¬
ман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо по¬
няла благородные стремления Сильвии и Лео и наряду с этим
пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал под¬
держки.
Ни один роман не расширял моего горизонта так, как этот;
он поставил резко и определенно два лагеря друг против друга:
в одном были высокие цели, борьба и страдание, в другом — сы¬
тое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни.
Другой книгой, которой я в тринадцать лет увлекалась, бы¬
ло евангелие.
Трогательный образ кроткого учителя из Назарета, две ты¬
сячи лет тому назад призывавший к себе всех трудящихся и об¬
ремененных, пленял меня. Это учение действовало на меня тем
сильнее, что было запечатлено мученичеством, отдачей самого
дорогого — жизни. Увлекалась не я одна, а все мои однокласс¬
ницы.
Наряду с евангелием нашим любимым поэтом в то время
был Лермонтов, и в классе то гремело обличение фарисеев, то
декламировалось «Дух отрицанья, дух сомненья летал над греш¬
ною землей...»
Два года спустя, преподаватель русской литературы Пор¬
фирьев дал нам для разбора поэму Некрасова «Саша».
Содержание этой поэмы вкратце таково: умный, образован¬
ный Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в
небогатой семье соседа по имению он встречает молодую девуш¬
ку Сашу. Он начинает развивать ее. Много и красно говорит об
общественной работе, о благе народа и затем уезжает на «дело».
Под влиянием его проповеди ум Саши пробуждается, у нее
появляются умственные и общественные запросы, стремления
выйти из рамок обывательщины и отдаться деятельности.
Проходит год — другой, Агарин приезжает снова в провин¬
цию, и при свидании Саша убеждается, что перед ней — пустой
болтун, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет»,
но в жизнь не вносит решительно ничего, «благо наследье бога¬
тых отцов дало свободу от малых трудов...»
Саша видит, что у ее героя слово расходится с д е-
23

лом; разочарованная, она отходит от человека, который пробу¬
дил ее ум и казался ей идеалом.
Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою пятнад¬
цатилетнюю жизнь мне не приходилось думать.
Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать
слово с делом — вот чему учила поэма: требовать этого’
согласования от себя и от других — учила она. И это стало де¬
визом моей жизни.
С первых лет детства я любила читать и учиться. Никогда не
приходилось принуждать меня к этому. Способности у меня бы¬
ли хорошие. Ученье давалось мне легко, и я шла первой. Однако,
через два года я спустилась на третье, а в следующем году —
чуть ли не на четвертое место... Удивительно, что никто ни в ин¬
ституте, ни дома меня за это не бранил и никогда не внушал,
что надо заниматься серьезнее.
Но когда мне минуло пятнадцать лет, во мне самой произо¬
шел в этом отношении перелом.
В то время я уж не думала о том, чтобы попасть в придвор¬
ные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литера¬
туры, истории и географии, так отличали меня от других, что я
прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне,
и я решила вернуть его себе.
Два последние года я занималась как следует и при оконча¬
нии института получила первую награду, о которой мне говорили
в детстве.
Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Совмест¬
ная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении,
развила во мне чувство товарищества, любовь к равенству, по¬
требность в нем.
Правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили
к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охот¬
но, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной ра¬
боте.
Но в смысле научного знания и в особенности умственного
развития эти учебные годы дали очень мало, они даже задержи¬
вали мой духовный рост.
В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана,
чтению, которому отдавалась по указанию матери во время лет¬
них вакаций.
Нас держали в закрытом заведении взаперти, чтобы мы не
подвергались влияниям передовых людей. Вдали от жизни мы
должны были сохранить нашу умственную невинность.
Последние два года институток совсем не выпускали, даже
на шесть летних недель к родным, и я сама заметила, как это
отразилось на моем умственном росте.
Мать давала нам (мне и сестре Лидии) летом лучшие произ¬
ведения художественной литературы, русской и иностранной, и:
24

я возвращалась в институт обогащенной; в последние два са¬
мых важных года, в возрасте пятнадцати-семнадцати лет, я была
лишена этого.
К сожалению, мать не приучала нас к серьезному чтению —
мы читали исключительно романы, повести и рассказы. Литера¬
турная критика, статьи экономические и политические были со¬
вершенно вне нашего поля зрения. Таким образом, я и сестра,
бывшая одним годом моложе и учившаяся в том же институте,
развивались совершенно вне жизни и людей и черпали знание их
из романов. Это не могло не отразиться на нашей духовной лич¬
ности. Уж никак не могли мы выйти людьми трезвенными и прак¬
тическими, вся наша последующая жизнь доказала это.
Если о физическом развитии в институте не заботились, то*
что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к обще¬
ственной жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких
обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и роди¬
не мы не слыхали, никто нам не говорил о них... мы получили
понятия обо всем этом из лучших произведений русской литера¬
туры и благодаря позднейшим влияниям жизни.
6. ДОМА
В 1869 году я вышла из института; вышла живой, веселой,
шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно
и физически, не заморенной затворничеством, в котором про¬
вела шесть лет, но, как я уже сказала, с знанием жизни и лю¬
дей только по романам и повестям.
Мои родители жили постоянно в деревне, и по окончании ин¬
ститута я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девоч¬
кой на вакациях.
Освобождение крестьян от крепостного рабства изменило и
моего отца. Из крепостника, каким он являлся по отношению к
прислуге, к матери и к нам, он стал человеком либеральным и
сдержанным.
Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один
год. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незамет¬
ны. В провинцию они шли главным образом через литературу, а
мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на пятнадцать
лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и ха¬
рактеру ребенком, к этому времени медленным житейским пу¬
тем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла ум¬
ственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца.
И это влияние было благотворно.
С падением крепостного права отец стал мировым посредни¬
ком. Как мировой посредник, он, как я узнала впоследствии от
посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян. В то
время он сильно увлекался личностью итальянского патриота Га¬
25

рибальди, сыгравшего громадную роль в превращении Италии из
разрозненных самостоятельных частей в единое сплоченное го¬
сударство.
Как-то на каникулах, в деревне, когда в сумерках, собрав¬
шись всей семьей, мы сидели на террасе, разговор зашел о кресть¬
янской реформе.
Среди этого разговора отец сказал:
— Если бы крестьян не освободили и они восстали, я стал
бы во главе их.
У него это были, конечно, только слова, но на меня они про¬
извели незабываемое впечатление: смутное сочувствие зароди¬
лось в душе, и отец как будто возвысился в моих глазах. Мне
было тогда, вероятно, четырнадцать лет.
Мы, дети, все более и более сближались с матерью и в самую
важную эпоху нашего развития шли под ее руководством. Ей
я обязана тем, что, по выходе из института, стала работать ум¬
ственно. Мать дала мне лучший журнал того времени: «Отече¬
ственные записки», в ее библиотеке я нашла «Современник» и
другие передовые журналы того времени.
Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в пре¬
дыдущие годы: знакомых помещиков у нас, можно сказать, не
было, молодежь, соответствующая моему возрасту и образова¬
нию, в уезде совершенно отсутствовала; мы часто виделись толь¬
ко с родственниками Куприяновыми и Головнями.
Дядя Куприянов и Головня, муж тети Лизы, были демо¬
краты. Они стояли за всеобщее народное образование, за труд
и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скром¬
ный образ жизни.
Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто под¬
смеивался над золотыми безделушками и модным платьем, ко¬
торые были на мне. «Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи
висит на твоих ушах в виде серег?»—говорил он. Выходило что-
то вроде пятидесяти пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает
тгебя в виде этой материи?» Предполагая, что в институте мне
привили стремление к светскому лоску и богатству, родные ча¬
сто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь
богатого старика, и, кажется, были первое время не очень вы¬
сокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелест¬
ный разговор, касающийся меня и причинивший мне большое
огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже
спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родствен¬
ницы: младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая,
и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке.
«Лиденька будет человеком глубоким, из нее выйдет толк, — го¬
ворила Варенька о моей сестре, — а Верочка — красивая кукла:
юна похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который ви¬
сит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обра¬
26

щенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько пла¬
кала и, обливаясь слезами, спрашивала себя, как мне сделаться
хорошей?
Дядя Куприянов был мировой судья, и, как общественный
деятель, пользовался общим уважением не только в уезде, но и
но всей губернии.
Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говори¬
лось о разных общественных делах и отношениях и подчеркива¬
лась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и
для общества.
Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваля¬
ли политическое устройство Швейцарии и С.-А. Штатов и ре¬
комендовали мне две книги Диксона: «Швейцария и швейцар¬
цы» и «Америка и американцы», которые, я прочла с великим
увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они
никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня
не возникал вопрос об этом.
Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили есте¬
ствознание, и по их указанию я прочла сочинения Дарвина, Ляй-
элля, Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя, по
отсутствию подготовки, многое оставалось для меня неясным.
В то время я не раз приезжала погостить к моим родственни¬
кам Головням в их небольшое именье Каргалу.
Их отношение ко мне было всегда теплое и любящее. Слу¬
чалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей
восемнадцатой весны, Мечислав Фелицианович подходил и, за¬
глядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что
так жадно глядишь на дорогу?» и далее: «Будет бить тебя муж-
привередник и свекровь в три погибели гнуть», как будто пре¬
достерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь жен¬
щины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шеве¬
лилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно
выпрямлялась и говорила себе: «Нет, я не погрязну в суете
каждого дня».
Прошло несколько месяцев после моего выхода из института
и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой
деревенской жизнью, бесцельностью ее.
«Что предпринять, чем сделаться?» — размышляла я.—
Итти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные
учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я
была совершенно неспособна, в чем убедилась при занятиях с
сестрой Евгенией, которую готовила в институт.
Сравнивая себя со всеми подругами, я считала себя поста¬
вленной в особенно счастливые условия. Я была, как мне каза¬
лось, наиболее любимой среди них. В семье, после сурового
детства, родители окружили меня всем, что могло пленять только
27

что выпущенную институтку. Все это трогало меня и вызывало
чувство признательности—я сама не знала к кому.
К родителям, окружавшим меня своей любовью, ко всем род¬
ственникам, ласкавшим меня?.. К солнцу ли, которое золотило
поля, или к звездам, которые сияли над темнотою сада?
За. блага жизни, за блага мира хотелось отблагодарить
кого-то. Сделать самой что-нибудь хорошее, такое хорошее, чтоб
и тебе и другим было хорошо... А кругом в деревне была бед¬
ность, была грязь, было невежество.
Кроме настроения, были и хорошие слова. От дяди я слы¬
шала теорию утилитаризма: дядя говорил, что наибольшее сча¬
стье наибольшего числа людей должно быть целью человека.
И мне казалось, что это — неоспоримая истина и к этому надо
стремиться.
«Нельзя жить без деятельности, без высокой цели», — ду¬
мала я и искала ее. Книжка журнала с известием о том, что
Суслова получила в Швейцарии, в Цюрихе, диплом доктора ме¬
дицины, указала мне дорогу.
Путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала
добиваться поступления в университет — за границей, в Казани,
где угодно. Лишь бы учиться, стать врачом и отдать мои знания
деревне, чтоб бороться против болезни, нищеты и невежества.
Я просила отца отпустить меня за границу, но он не со¬
глашался.
Дело было новое, и родители в то время боялись отпускать
дочерей далеко от себя в открытое море жизни. Слишком уж
это было необычайно, и им грезились всевозможные опасности
для девушек, оставляющих семейное гнездо.
У меня было одно утешение, — ласкаясь, я спросила одна¬
жды отца:
— Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели? Что
у меня сил нехватит?
А он .сказал:
— Нет, я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь.
Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню»
что эти серьезно сказанные слова отца имели громадное значе¬
ние для моей личности, они укрепили мою волю: его уверен¬
ность во мне подняла мою собственную веру в себя, в свои
силы.
7. ВМЕСТО УНИВЕРСИТЕТА —НА БАЛ
Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Ка¬
зань, как будто для того, чтобы соблазнить светскими удоволь¬
ствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые,
но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была
молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей по¬
смотреть и себя показать.
28

В уезде у отца был хороший знакомый, Виктор Федорович
Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Ему
принадлежал один из лучших больших домов в Казани. Узнав,
что мы собираемся туда, Филиппов предложил отцу остано¬
виться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались
гостеприимством его семьи.
Таким образом ов Казани я познакомилась и каждый день
встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Але-
сеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда долж¬
ность судебного следователя. При выездах в театр, в котором
я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание
и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим
постоянным спутником и кавалером.
Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой
первый выезд на большой бал.
Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале,
где под звуки оркестра кружились десятки красивых пар, все
незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой оди¬
нокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович
и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас
окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро
забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже
смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений.
Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись
в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же
скоро, как пришел.
Короткое время спустя, Алексей Викторович перевелся из
Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас.
Мы сходились во взглядах; вместе читали книги. Первый
год нашего знакомства еще не кончился, когда 18 октября
1870 года мы обвенчались в Никифорове.
Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя
младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр
и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала ин¬
ститут. Я и Алексей Викторович поселились в Никифорове, так
как уездный город не привлекал нас.
Моя жизнь после замужества не изменилась: мое поступле¬
ние в университет между нами было решено. Вопрос заключался
лишь в средствах, которые позволяли осуществить поездку в
Цюрих только через год или полтора.
Благодаря Черноусовой, я порядочно знала немецкий язык;
мать тотчас после института достала мне из Казани Шиллера
и Гёте. Готовясь к университету, я продолжала совершенство¬
ваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича зани¬
малась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую
в институте совсем не преподавали. В то же время я уговари¬
вала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною
29

ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступ¬
ления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной
роль следователя.
Я предлагала Алексею Викторовичу сделаться, подобно мне,
врачом или избрать деятельность в земстве, и готова была итти
на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена.
Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное
отношение к делу, которое видела в окружающих земцах. Я меч¬
тала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных, светлых
школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли
бы материальное благосостояние деревни. В конце-концов я
склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной
ехать учиться медицине за границей.
Однако я сделала сначала попытку начать изучение меди¬
цины в Казанском университете. Вместе с сестрой Лидией и с
согласия профессора Лесгафта я стала заниматься анатомией
и слушать лекции в университете.
Лесгафт совершенно очаровал нас, и мы занимались у него
в препаровочной с горячим усердием новичков. Но... месяца через
полтора по «высочайшему повелению» Лесгафт был отрешен от
/кафедры с запрещением читать лекции где бы то ни было.
Так полицейские порядки давали нам себя знать. Но ни я, ни
сестра, хотя были огорчены за себя и возмущены за Петра Фран¬
цевича, не поняли тогда связи между этим гонением за неблаго¬
надежность, за «дурное влияние» на молодежь и общим деспоти¬
ческим строем нашего государства.
Прекращение лекций заставило нас окончательно решить —
ехать учиться за границу.
Весной 1872 года втроем, так как с нами ехала сестра Лидия,
мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые
горизонты, широкие и далекие, захватили нас.
8. В ЦЮРИХЕ
Моросил -скучный, непрерывный дождь. Из окон небольшого
номера гостиницы виднелись только черепичные крыши тесно
прижавшихся друг к другу домов. Было серо, неуютно и как-то
тоскливо в этот ненастный день, первый в чужой стране, в не¬
знакомом городе.
Цюрих! Давно желанный Цюрих, к которому в течение двух
лет были направлены все мысли, все желания. В яркий апрель¬
ский день 1872 года, полный солнечного блеска и ароматов
весны, я выезжала с сестрой из родного Никифорова на бойкой
тройке с бубенцами в уездный город, на пароход, потом по
железной дороге за границу, в Швейцарию, чтоб поступить в
университет. Такой светлый, хороший и бодрящий был этот зна¬
менательный день. А теперь — Цюрих с узкими улицами старого
30

города, со скучным, под дождем некрасивым озером и безобраз¬
ным видом из окна на черепицы...
Но вот на другой день прояснило, и мы торопливо отправи¬
лись подавать прошение о принятии в университет. Идем с на¬
бережной все в гору; улицы становятся шире; кое-где появля¬
ются сады, и наконец мы — перед большим зданием политехни¬
кума, соединенного с университетом. С тихим чувством затаен¬
ного благоговения я поднимаюсь по широким ступеням: вот-вот
я войду в храм науки и сопричислюсь к лику ее служителей
Просто, без всяких формальностей, ректор немедленно принимает
нас в число студентов. Заветная цель достигнута, и почти бегом
мы спускаемся с лестницы. Теперь начнется ученье. Ничего,
кроме ученья, ученья и ученья.
— Не буду ходить ни в театр, ни на прогулки, — заверяла
я еще дома дядю, который сочувствовал моему стремлению сде¬
латься врачом, врачом исключительно для бедных, для кре¬
стьян. — И рыбу ловить не буду, — утверждала я, когда он ука¬
зывал мне, большой любительнице этой ловли, что Цюрихское
озеро, конечно, очень рыбное, будет соблазнять меня. — Ну, нет,
не будет ни удочки, ни катанья на лодке!.. Ничего, кроме лекций
и учебников!
Большая аудитория уже переполнена молодежью, когда в
первый раз я прихожу в политехникум на лекцию минералогии
Серенькие костюмы, широкие плечи, румяные щеки довольно гру¬
боватых лиц — вот студенты-швейцарцы. И среди них женские
головки русских студенток. Какое множество прелестных одухо¬
творенных лиц. Прямо удивительно, как много собралось тут
хорошеньких...
На одной из лекций по минералогии рядом со мной оказа¬
лась молодая девушка с целой копной черных стриженых кудрей.
Нешироко разрезанные черные глаза походили на угольки, а
круглое лицо с некрасивым кирпичным румянцем было ориги¬
нально по своему не то задорному, не то насмешливому выраже¬
нию. Насмешлив был собственно нос, и с ним гармонировал
как-то особенно отороченный рот.
Это была София Иларионовна Бардина. Не потребовалось
много времени, чтобы заметить, что она становится центром
кружка молодежи.
В то время в Цюрихе училось уже более ста русских жен¬
щин и существовала большая колония мужской учащейся моло¬
дежи, почему-либо не попавшей в учебные заведения России.
Настоящее учение началось только с осени. Летом на кани¬
кулах я впервые увидела красоты Швейцарии; побывала на вер¬
шинах гор Риги-Кульм и Пилатус с роскошным альпийским паст¬
бищем и с прекрасным видом на Фирвальдштетское озеро.
Само озеро произвело на меня неизгладимое впечатление.
Выйдя в Люцерне на каменную площадку на берегу озера и:
31

увидав впервые полукольцо высоких гор, обрамляющих его си¬
неву, я пришла в чисто ребяческий восторг. Картина была не¬
обычайна для меня, нигде, кроме родного уезда, не бывавшей:
чудный профиль гор, дымившихся в облаках, невиданное соче¬
тание разнообразных оттенков голубой воды, зеленой раститель¬
ности и синевы небес. Я бросилась обнимать и целовать мать и
сестру, которые были моими спутницами...
Вернувшись, я отдалась всецело изучению медицины. Два
года лелеяла я мечту об университете, два года только и слы¬
шала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, ха-
рактера и прилежания. Мне было девятнадцать лет, но я ду¬
мала отказаться от всех удовольствий и развлечений, чтоб не
терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учеб¬
ники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в
течение более трех лет.
Это было время увлечения наукой, литературой и жизнью.
Мы чрезвычайно дорожили лекциями по анатомии и занятиями
в анатомическом театре; лекции по зоологии профессора Фрея
возбуждали большой интерес; мы не пропускали также ни одной
лекции по физиологии профессора Германа, противника допу¬
щения женщин в университет; химическая лаборатория была
переполнена. В общем студентки занимались усерднее, чем сту¬
денты-швейцарцы.
Узнав, что в Цюрихе существует русская библиотека, осно¬
ванная еще до 1872 года эмигрантом Сажиным и русскими сту¬
дентками, приехавшими раньше в Цюрих, мы абонировались в
ней. Библиотека заключала в себе богатое собрание книг на трех
языках по истории, политической экономии, социализму и обще¬
ственным вопросам, полную коллекцию заграничных русских из¬
даний («Колокол», «Полярная звезда» и т. д.), брошюры по
рабочему вопросу; в читальне можно было найти русские жур¬
налы, русские газеты и органы французской и немецкой рабочей
прессы.
В библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки
рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию
в Испании и т. п. На стенах читальни часто виднелись объявле¬
ния о сходках рабочих, лекциях для рабочих и т. п. Надо было
быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; нача¬
лись посещения рабочих совещаний, банкетов в честь Коммуны,
собраний швейцарских рабочих союзов и секций Интерна¬
ционала...
Тот, кто дома и не слыхивал, что на свете существует социа¬
лизм и происходит борьба труда и капитала, не мог не задуматься
над задачами рабочих организаций, читая о конфликтах в сфере
промышленности, о стачках, рабочих союзах, конгрессах Между¬
народного общества рабочих и т. п.
Новые мысли и перспективы открывались уму, новые инте-
32

ресы захватывали, и через печать мы приобщались к великому
движению, которое волновало и завоевывало мир.
9. НОВЫЕ ИДЕИ ДЕЛАЮТ МЕНЯ СОЦИАЛИСТКОЙ
Как только я приехала в Цюрих и немного осмотрелась, в
моем уме началась работа. Возник ряд вопросов, существования
которых я не подозревала и ничего о них не слыхала. Теперь
они колебали взгляды, которые бессознательно я усвоила с дет¬
ства; колебали и требовали ответа.
Разделение на богатых и бедных, конечно, я видела, не могла
не видеть; но у меня не было ни малейшей идеи о- социальной
несправедливости этого разделения.
Есть на свете бедные, существуют нищие. Есть болезни, су¬
ществует невежество. Тот, кто, подобно мне, родился в семье
состоятельной и получил образование, должен, подобно мне,
иметь естественное стремление притти на помощь беднякам. По¬
мочь крестьянину купить лошадь, а погорельцу — выстроить
избу; в качестве врача лечить чахоточных и тифозных, делать
операции, давать советы по медицине и гигиене, в качестве земца
устраивать школы, распространять грамотность, заводить элева¬
торы, чтоб сберечь крестьянскую копейку, — такова была обще¬
ственная программа, которую я создала себе перед отъездом в
Швейцарию.
И вот я приехала в Цюрих, и со всех сторон началось нис¬
провержение того, что в девятнадцать лет составляло мои
«устои». Как снег на голову, на меня упало, что я, почти только-
что выскочившая из института и одушевленная самыми благими
•стремлениями к науке и добру, я, в мои девятнадцать лет, уже —
эксплоататор, и моя мать, и мой дядя, и все родные в нашем
уезде — эксплоататоры: они принадлежат к привилегированному
меньшинству, под гнетом которого стонет, вырождается и вы¬
мирает масса, пролетариат.
Не понимая ничего в политической экономии, я, в детстве
плакавшая над Давидом Копперфильдом и Антоном Горемыкой,
теперь волнуюсь и скорблю над книгой Флеровского «Положе¬
ние рабочего класса в России» и сочинением Энгельса «Положе¬
ние рабочего класса в Англии».
Мне кажется ужасным, что в то время, как трудящееся боль*
шинство погружено в глубокую нищету, я и все мои имеем, что
есть, что пить, во что одеваться. Сомнения и противоречия обу¬
ревают меня, но мне стыдно обратиться к кому-нибудь за разъ¬
яснением. Я боюсь показаться глупой и невежественной. Все
другие, приехавшие в Цюрих раньше меня, кажутся мне такими
знающими и развитыми. Они не сомневаются, а утвержда¬
ют. Моя однокурсница по лекциям минералогии Бардина ка¬
жется мне единственным человеком, который не осмеет меня и
,3 В. Фигнер. В борьбе. 950.
33

выведет из затруднений. В беседах с ней у меня развязывается
язык.
— Ведь мой отец был лесничим, а потом мировым посред¬
ником,— говорю я.—Какой же он эксплоататор? Кого он экс-
плоатировал?
А Бардина спокойно указывает, что крестьяне и рабочие, не
имея необходимого, несут трудовую копейку в государственную
казну, уплачивают подати и косвенные налоги на соль и другие
предметы первой необходимости и выносят на своих плечах почти
всю тяжесть бюджета.
Из денег, внесенных в казначейство, выдается жалованье всем
чиновникам, и так все они живут на счет народа.
Все зло заключается в существующих экономических отноше¬
ниях: ничтожное меньшинство владеет на правах частной соб¬
ственности всеми орудиями производства, остальная часть чело¬
вечества, составляющая громадное большинство, владеет только
рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает
свой труд и, в силу конкуренции, получает за него лишь неболь¬
шую часть того, что создается его трудом. Эта часть составляет
минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания
существования рабочего и продолжения его рода. Остальная
часть продукта его труда удерживается владельцем орудий про¬
изводства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажи¬
точный класс и приводит к все большему и большему сосредото¬
чению капиталов; вместе с тем «ряды обездоленных все увеличи¬
ваются.
Итак, передо мной встают, с одной стороны, миллионы чело¬
веческих существ и их доля—непрерывный труд и нищета с
ее спутниками: болезнями, невежеством и преступностью; а с
другой — небольшая кучка людей, пользующихся благами жизни
благодаря тому, что за них трудятся другие. Эти понятия бро¬
сают совершенно новый свет на все, что я знаю о людях и
жизни. Моя мысль и чувства раздваиваются.
— Усилия отдельных лиц ничего не могут сделать против
общих условий социального строя, — продолжает Бардина. —
Надо бороться против эксплоатации человека человеком. Против
частной собственности, против права наследства. Надо уничто¬
жить их, — говорит Бардина. — Нужна социальная революция.
То же говорят книги французских социалистов, то же говорит
Бакунин.
Интерес к изучению социализма и рабочего движения Запад¬
ной Европы возбуждали вопросы, которые требовали обсужде¬
ния и дебатов. Это можно было сделать только в кружках из
лиц с одними и теми же стремлениями. Одним из таких кружков
был кружок «Фричей», названный так по имени хозяйки дома, в
котором жило большинство его членов; в него входило человек
двенадцать, все женщины. Кружок ставил задачей: 1) изучение
34

развития социалистических идей, начиная с Томаса Мора до
•последнего времени, сюда входили Фурье, С.-Симон, Кабэ, Луи
Блан, Прудон, Лассаль; 2) изучение политической Экономии;
3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление
с практической постановкой рабочего вопроса на Западе; изуче¬
ние английских трэд-юнионов, истории Интернационала, истории
Всеобщего германского рабочего союза, основанного Фердинан¬
дом Лассалем, и прочее.
В кружок Фричей, при его возникновении, я не попала. На
его докладах я начала присутствовать гораздо позднее. Меня не
приглашали, потому что не любили мужа, который был старше
нас и относился свысока к этим занятиям: предполагали, что и я
смотрю таким же образом.
Гордость не позволяла мне высказаться, пока, наконец, как-то
случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот
день должно было происходить собрание кружка. Когда начали
сходиться, я вскочила, чтобы убёжать, но Бардина ласково оста¬
новила меня. Мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни
одного заседания.
Мы были неразвиты политически. С одинаковым увлечением
зачитывались пламенными речами Лассаля, призывавшего рабо¬
чих к завоеванию государственной власти, и анархическими пам¬
флетами Бакунина, звавшего к беспощадному разрушению - госу*
дарственного строя.
Мы прочитывали одно за другим главнейшие сочинения по
истории народных движений в Западной Европе; тут были: кре¬
стьянские войны Германии, Великая французская революция
XVIII столетия, революционное движение, охватившее роман¬
ские страны в XIX столетии, французская революция 1830 года,
а потом в 1848 году революции во Франции, Пруссии и Ав¬
стрии; Парижская Коммуна. Читая историю Великой француз¬
ской революции, мы выбирали себе любимых героев: кто считал
лучшим вождем Сен-Жюста, кто’ — Дантона, кто — Робеспьера,
кто, наконец, «друга народа» — Марата.
А когда изучали произведения основоположников социа¬
лизма, увлекались их утопическими теориями, и каждая казалась
нам прекрасной и легко исполнимой — стоит только людям за¬
хотеть: все дело в этом. Мы были убеждены, что сознание опре¬
деляет бытие, а не бытие — сознание.
С Марксом мы были тогда совершенно незнакомы; его труд,
«Капитал», в русском переводе за границу не проникал.
Программа Международного общества рабочих и книги по
социализму утверждали, что социальная революция — единствен¬
ное средство для ниспровержения существующего строя.
Народ восстанет и провозгласит отмену частной собственно¬
сти и права наследства. Земля, фабрики и заводы будут объ¬
явлены общественным достоянием.
3*
35

Физический труд станет тогда обязательным для всех. Рабо¬
тать придется всего шесть — восемь часов в день, а в остальное
время каждый будет иметь возможность заниматься работой ум¬
ственной и пользоваться развлечениями.
Продукты труда, поступив в распоряжение общества, будут
удовлетворять потребности трудящихся. Право наследства уж
потому будет совершено лишним, что дети будут получать вос¬
питание и образование не от родителей, а от всего общества.
То же общество будет заботиться о больных, стариках и калеках.
Все казалось понятно, просто: просто и легко осуществимо.
Воинствующий социализм, обещающий труждающимся и -об¬
ремененным истинную свободу, равенство и братство, преследуе¬
мый за свои обличения, становился для меня, согласно изменив¬
шимся социальным условиям и современному развитию челове¬
чества, нового рода евангелием.
Провозглашать любви ученье, обличать несправедливость
существующего строя, бороться во имя освобождения всего че¬
ловечества против тех, кто захватил богатство и власть, и за это
понести преследование — вот истинно апостольская миссия но¬
вейшего времени.
Возможно ли -сравнить то, что я дам как медик и что вообще
может дать медицина, с тем, что обещает социализм и что даст
социальная революция? В одном случае — уезд, помощь не¬
скольким тысячам... В другом — дело идет о миллионах, о всем
человечестве. Величины несравнимые! С одной стороны—жал¬
кий паллиатив, который не устраняет зла; с другой — радикаль¬
ный переворот, водворение справедливости и на основе эконо¬
мического равенства и социального братства гармоническое раз¬
витие всех физических и духовных сторон человеческой лич¬
ности.
А потом: как врач, я буду окружена признательностью, лю¬
бовью и уважением. Моя жизнь будет вполне благополучна.
Помогая крестьянам, делая посильное добро, я не буду испы¬
тывать ни лишений, ни страданий. Где же тут идеал? Где
подвиг?
На такую жизнь, думала я, найдется великое множество охот¬
ников. А на другую пойдут немногие. Неужели же выбрать то,
что выберут эти многие, и итти с ними! А выбрать надо. Не¬
сколько лет спустя Некрасов отразил такие настроения в поэ¬
ме: «Кому на Руси жить хорошо»:
Средь мира дольного
Для сердца вольного
Есть два пути:
Взвесь силу гордую,
Взвесь волю твердую.
Каким итти?
Одца — просторная,
Дорога торная,
36

По ней громадная,
К соблазну жадная
Идет толпа...
О жизни искренной,
О цели выспренной
Там мысль смешна!..
Иной есть путь:
Иди к униженным,
Иди к обиженным.
По их стопам.
Где трудно дышится,
Где горе слышится,
Будь первый там..
И мой выбор был сделан.
Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались.
Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель.
Я поехала с ними. Мы поселились в местечке Лютри, на берегу
Биеннского озера.
Однажды вечером я с сестрой шли вдвоем среди виноград¬
ников. Вдали виднелись Юрские горы.
Сестра рассказывала о конкрессе анархического Интернацио¬
нала, на котором она недавно присутствовала.
— Там я видела, — говорила она, — собрание представителей
различных национальностей, вступивших в союз для борьбы
труда с капиталом. Все они идут к одной и той же цели. Все
защищают одни и те же интересы и воодушевлены верой в побе¬
ду пролетариата.
— А что, Верочка, решилась бы ты отдать все рвои силы на
революционное дело? — спросила Лидия.
— Да, — отвечала я без колебания.
— А будешь ли ты в состоянии в случае нужды порвать
с мужем? Бросишь ли для революционного дела науку? Отка¬
жешься ли от карьеры? Подумай: мы будем подвергаться пре¬
следованиям правительства, нас ждет, быть может, каторга или
ссылка.
— Это не остановит меня, —сказала я.
— В таком случае я скажу тебе, что мы организовали тай¬
ное революционное общество. Оно будет действовать в России
и поведет социалистическую пропаганду в народе. Наша цель —
принести народу свое знание, внести организацию в его ряды
и помочь объединиться для восстания, конечная цель которого —
социальная революция. Социальная революция ниспровергнет
весь существующий экономический и политический строй. Наш
кружок не велик, но в России существует множество других
групп, которые задаются теми же целями. Работа пойдет в ши¬
роких размерах. Согласна ли ты поступить членом к нам?
Если я знала о том, что должен дать социализм, знала, за что
37

боролись лионские ткачи 1830 года, июньские борцы 1848 года
и парижские коммунары 1871 года, могла ли я удовлетвориться
деятельностью врача? Могла ли помириться на чем-нибудь мень¬
шем, чем идеал всех пророков и мучеников социалистического
учения? Я хотела быть с ними, быть со всем человечеством, ко¬
торое только при социализме достигнет существования, достой¬
ного звания человека... И я сказала сестре:
— Да, я хочу быть членом вашей революционной органи¬
зации.
Тогда сестра познакомила меня с программой и уставом
кружка. Устав был копией с устава секций анархического Интер¬
национала; в нем не было и намека на особенности условий рус¬
ской жизни.
О гнете -современного политического строя в России, об от¬
сутствии какой бы то ни было возможности действовать в ней
путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы
и тогда думали, что попадем в ссылку или на каторгу, но
•сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам
трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели.
Сестре было восемнадцать, а мне — двадцать один год.
10. ЦЮРИХ И РУССКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО
Осенью 1872 года в Цюрих приехал П. Л. Лавров, эмигри¬
ровавший за три года перед тем из административной ссылки
в Вологодской губернии. Его приезд, как автора «Исторических
писем», как ученого и эмигранта, произвел в колонии большое
впечатление.#
Поселился он в доме, где жили Смирнов, кассир библиотеки,
Идельсон, бывшая библиотекаршей, и несколько девушек из
«Фричей». Целью приезда Лаврова, было основание тайной Рус¬
ской типографии и печатание журнала «Вперед». Летом 1873 го¬
да вышел первый номер его. Он вызвал споры и горячие обсуж¬
дения в кружках.
Анархисты Сажин, Ралли, Эльсниц и Гольштейн основали
в свою очередь собственную типографию в Цюрихе и присту¬
пили к печатанию книги Бакунина «Государственность и
анархия».
Так в Цюрихе образовались две типографии, выпускавшие
потом два ряда изданий, в которых выразились революционные
направления, характерные для 70-х годов: пропагандистское,
представителем которого был Лавров, и бунтарское, окрещенное
именем Бакунина. Около каждой типографии была своя группа
учащихся женщин, а вскоре и вся цюрихская колония распалась
на две враждебные части. Поводом для этого послужила русская
библиотека, точнее, вопрос об управлении ею.
Устроители и прежние члены библиотеки отказали приехав¬
38

шим учащимся в их требовании быть не только читателями, но
и вполне равноправными членами и распорядителями библио*
текой.
Тогда мы всей массой вышли из библиотеки и организовали
другую на основе равноправия всех членов. Мы поместили ее
в доме, купленном по подписке с рассрочкой долга. Жизнь за¬
кипела в нем. Внизу каждый вечер происходили общественные
собрания, лекции и т. п.
П. Л. Лавров читал здесь свои лекции по истории мыслй.
Образовалось нечто вроде клуба, в котором собирались желаю¬
щие поговорить о чем-нибудь. Иногда заходил и Лавров.
Одной из тем бесед была роль личности в истории, Лич¬
ность, — говорил он, — великая сила: она имеет громадное влия-
нйе на исторический ход событий, она преобразует общество.
Личность может бороться и может побеждать, поднимая среду до
себя, вместо того, чтобы свою индивидуальность принижать до
уровня среды.
Раз в неделю на квартире у Петра Лавровича были жур¬
фиксы, на которые сходились человек восемь. Между ними бы¬
вала и я. Посетители были одни и те же: из мужчин брат Петра
Алексеевича Кропоткина — Александр, а из студенток — Фричи.
Однако на вечерах царила скука и не происходило ни одного
интересного разговора.
Говоря вообще, влияний личных на молодежь в Цюрихе было
мало. Это покажется странным наряду с такими именами, как
Бакунин, Лавров. И все-таки это так: влияние идей — вот что
было могущественно.
К личности Лаврова относились с почтительностью, но при
этом не было ни теплоты, ни горячности. Другое дело — Баку¬
нин. Его, как неукротимого борца-революционера, лелеяли мы в
своей душе. Он, а не кто другой, возбуждал энтузиазм, и в об¬
щем можно сказать, что все мы, вплоть до Фричей, набиравших
первый том «Вперед», были антигосударственниками в смысле
бакунинском. Под влиянием статей Бакунина мы верили в творче¬
ские силы народных масс, которые, стряхнув могучим порывом
<гнет государственного деспотизма, создадут самопроизвольно на
развалинах старого строя новые, справедливые формы жизни; но
личного общения с тем, кто был тогда для нас наиболее желан¬
ным учителем, у нас не было.
Расстояние отделяло нас от всемирного бунтаря и разруши¬
теля: он жил в Локарно, куда к нему из Цюриха наезжали толь¬
ко близкие приверженцы и ученики из ранней русской колонии.
Иногда, впрочем, приезжал в Цюрих и он сам: ведь были
у него друзья там, а в руках Сажина, Ралли и Эльсница была
типография для печатания его произведений. Но все это было
скрыто тщательной конспирацией от широкой публики.
39

И Бакунин, как величавая тень, проходил где-то поблизости
от нас в Цюрихе. Его колоссальную фигуру с львиной головой
я видела лишь однажды мельком на улице. Но не беда: любовь
и уважение к нему не переставали жить в нас.
В 1873 году жизнь в Цюрихе кипела ключом, общественные
учреждения стали крепко на ноги, обе тайные типографии энер¬
гично работали, и молодежь пользовалась всеми свободами ма¬
ленькой республики, приютившей ее.
Благодаря пребыванию Лаврова, близости Бакунина и множе¬
ству учащейся молодежи, в этот город из России стали все боль¬
ше и больше приезжать люди либерального и революционного
направления. Цюрих становился центром притяжения для рус¬
ских, приезжавших из России.
Обратило свое внимание на Цюрих и русское правительство.
В июне 1873 года оно издало распоряжение, что учащиеся, ко¬
торые останутся в Цюрихе, не будут допущены к экзаменам в
России, так как студентки вместо наук занимаются революцией.
Это был конец Цюриху. Часть учащихся вернулась на ро¬
дину для пропаганды в народе, другие для продолжения заня¬
тий поехали в Париж, в Женеву, в Берн. В Берн отправилась и я.
В конце того же года и в первой половине 1874 года члены
кружка Фричей — моя сестра Лидия, Бардина, три сестры Суб¬
ботины и некоторые другие — вернулись в Россию, чтобы посту¬
пить на фабрики в качестве работниц и проводить социалисти¬
ческие идеи среди рабочих.
Меня связывали еще не порванные семейные отношения и
желание вполне овладеть знаниями врача. В последнем меня
поддерживали просьбы матери, очень огорченной тем, что Ли¬
дия оставила университет.
Поэтому я осталась в Берне и пробыла за границей еще пол¬
тора года.
11. В БЕРНЕ
В Берне я занималась усердно всеми предметами, но хирур¬
гия и глазные болезни интересовали меня больше всего.
Я посещала уже клиникр, делала вскрытия и проходила курс
операций.
Здоровье у меня было слабое, и хотя я не страдала ника¬
кими определенными (болезнями, но страшно уставала, изо всех
сил стараясь не затягивать курса учения. Средств у меня было
мало и жила я скудно.
Из Цюриха в Берн одновременно со мной переехали сестры
Любатович, Каминская, Топоркова и Аптекман. Мы продолжа¬
ли еженедельно собираться для общего чтения и докладов по со¬
циальным и революционным вопросам. Лекции, клиники и прак¬
тические занятия по факультету, чтение в одиночку и сообща
не •мешали по временам совершать экскурсии.
40

Великолепная природа гористой Швейцарии привлекала сво¬
ими озерами и водопадами, а дешевизиа передвижения давала
полную возможность делать поездки.
Я была у источников Ары и Роны: прошла с проводником
по «ледяному» морю с его глубокими трещинами и ручейками,
журчащими под палящими лучами солнца на голубоватом ледя¬
ном поле. Любовалась водяной пылью водопада Штауббаха,
слушала многократное горное эхо и оригинальные мелодии рож¬
ков альпийских пастухов.
В Берне, куда я переехала из Цюриха, я почти еженедельно
посещала заседания местной секции Интернационала; она была
крошечной: на собраниях бывало человек семь-восемь рабочих,
не больше. Между тем организатором ее был очень деятельный,
образованный французский изгнанник Брусе, учившийся одно¬
временно со мной медицине в Бернском университете. В секцию
однажды заглянул знаменитый Элизе Реклю, производивший
своею личностью чарующее впечатление.
v После того как из Берна уехали две Любатович, Каминская,
а потом Хоржевская, я поселилась недалеко от старого универ¬
ситета в небольшом отеле «Медведь», где, кроме меня, жили еще
некоторые студентки. В это время, зимой 1874 года, завязалось
мое знакомство с двумя лицами, жизнь которых впоследствии
не раз переплеталась с моею: это были Николай Александро¬
вич Саблин и Николай Александрович Морозов.
Саблин был года на два старше меня. Среднего роста, шатен,
с правильными чертами лица, он был красив и отличался край¬
не веселым нравом. Он, можно сказать, никогда не был серьез¬
ным и постоянно шутил.
Однажды Саблин вошел ко мне в комнату со словами:
— Поедемте в Женеву! Надо же, наконец, показать вам на¬
шего Морозика.
Сказано—сделано. Я столько слыхала о Морозове от двух
друзей его, что не могла отказаться от предстоящего удоволь¬
ствия.
Мы приехали в Женеву и явились в Северную гостиницу,
где в то время жил мой будущий друг, Николай.
Гостиница была, должно быть, не из важных. Сбросив теп¬
лое платье, мы двинулись наверх. Там, в маленькой комнатушке,
в которой стоял такой же смертный холод, как и внизу, на ди¬
ване сидел посиневший от стужи юноша, уткнувшись в какую-то,
должно быть, очень интересную книгу...
Морозов встал, высокий, тонкий, с характерно вытянутой не¬
сколько вперед головой. Красивый румянец ясно говорил, что
ему всего лет двадцать; милые детские губы чуть-чуть прикры¬
вались темными усиками, а из-за очков смотрели ласковые и
кроткие карие глаза. Кажется, достаточно было нам взглянуть
41

друг на друга, чтобы почувствовать взаимную симпатию. Ну,
право, мы с первой же минуты стали друзьями — и навсегда.
Весной 1875 года, проведя в Швейцарии всего несколько ме¬
сяцев, Морозов стал тосковать и рваться в Россию. Видя его
серьезное желание снова стать на революционную работу, я
снабдила его деньгами на дорогу. Так как и Саблин решил
уехать, то они отправились вдвоем. Но на границе им не посча¬
стливилось. Предал ли их контрабандист, переводивший их, или
при ожидании поезда на пограничной железнодорожной станции
фигуры двух красивых молодых интеллигентов в не совсем
обычном костюме и широкополых студенческих шляпах обра¬
тили внимание жандармов, только они были арестованы и, по
выяснении личности, препровождены в Петербург, где, спустя
почти три года, их обоих судили.
12. Я УЕЗЖАЮ В РОССИЮ
Осенью 1875 года я была уже в седьмом семестре медицин¬
ского факультета, рассчитанного на девять семестров. Скоро надо
было думать о диссертации. Но тут произошел решительный пе¬
релом моей жизни.
В Берн приехал Марк Натансон, выдающийся революцио¬
нер, один из основателей кружка чайковцев.
Отыскав меня и студентку Аптекман, он описал печальное
состояние, в котором в тот момент находилось социалистическое
дело в России. Революционных сил нет, но почва есть и ждет
деятелей... Все, кто раньше вступил на практический путь, аре¬
стованы, сидят в тюрьмах и ждут суда. Необходимы новые силы,
свежий приток людей...
В виду этого, не только во имя общего революционного дела,
но и во имя товарищеской солидарности, он приглашал нас оста¬
вить университет и отправиться на помощь погибшим товарищам.
Он передавал, что эти товарищи из-за стен тюрьмы призывают
нас в качестве своих заместителей стать в опустевшие ряды про¬
пагандистов-агитаторов.
Это предложение упало мне как снег на голову: за все время
до этого никаких писем от уехавших друзей я не получала; о том,
что я могу быть нужна в России, мне и в голову не приходило.
Я жила спокойно и уверенно, идя к определенной цели, и дума¬
ла только по окончании факультета приступить к практической
деятельности. Теперь пришло приглашение, требующее реше¬
ния.
Я ,сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, ко¬
торую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот
шаг.
Муж не был мне помехой, так как еще весной я отказалась
от его денежной помощи и просила прекратить со мной все сно-
42

тления. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось ка¬
ких-нибудь полгода. Не кончить!.. Отступить!.. Ведь столько
лет, с такой энергией, постоянством и самодисциплиной, я пре¬
следовала одну, совершенно определенную цель! И теперь, не
кончив курса, не достигнув цели, отступить... бросить! Мне бы¬
ло стыдно — бросить... Стыдно перед собой и перед други¬
ми. Какими глазами посмотрят на меня все те родные и зна¬
комые, которые сочувствовали мне, одобряли меня и провожали
в Цюрих с пожеланиями успеха на общественном поприще, новом
тогда для женщин?
Все это приходилось разбить собственными руками, когда
цель была уже перед глазами.
А с другой стороны—революционное дело, друзья... Когда
я вспомнила, что они томятся в тюрьме и испытывают ту долю,
к которой раньше мы мысленно подготовляли себя; когда по¬
думала о том, что в настоящее время я уже обладаю достаточны¬
ми знаниями для деятельности врача и что я, по словам друзей,
нужна и буду полезна для революционного дела, к которому го¬
товила себя, я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с
делом.
Мое решение было обдуманно и твердо. Ни разу потом я не
смотрела с сожалением назад. Интересы общественные раз на¬
всегда взяли у меня перевес над интересами личными.
Я оставила университет, не получив докторского диплома, и
в декабре 1875 года покинула Швейцарию, унося светлое вос¬
поминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей и
цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней
ничтожными.

ЧАС
ВТОРАЯ
Т Ь
ГОДЫ БОРЬБЫ
1. В РЕВОЛЮЦИОННОМ ДВИЖЕНИИ
По приезде в Москву, я нашла в ней мало утешительного.
Хождение революционеров «в народ» в виде пильщиков, сапож¬
ников, столяров для пропаганды социалистических идей было
разгромлено по всей России.
В тридцати шести губерниях до двух тысяч человек были
так или иначе затронуты предварительным следствием. Всюду
тюрьмы были переполнены заключенными, которые ждали суда
«нескорого и немилостивого». Революционные группы в Петер¬
бурге, в Москве и в провинции были разбиты: сплоченных ор¬
ганизаций не существовало. Из группы Фричей и кавказцев, чле¬
ном которой состояла я, к моему приезду уцелели трое: Вера
Шатилова, Василий Ивановский и Ионов. Но два последних»
опытные и солидные люди, были вскоре арестованы.
Оставалась только Шатилова и вызванные ею с Кавказа
два товарища, рекомендованные арестованными.
Так как общей квартиры не было, то основать ее было пору¬
чено мне. В ней, кроме меня, без прописки жили и эти два кав¬
казца. Шатилова передала им связи с рабочими, с учащимися
в университете, в техническом училище и в Петровско-Разу¬
мовской земледельческой академии.
Я же должна была вести нелегальные сношения с Бутырской
тюрьмой и полицейскими частями, где содержались арестован¬
ные.
Это было дело сложное, потому что переписка велась шиф¬
ром и записки передавались в тюрьму через жандармов и сто¬
рожей за плату.
По вечерам в безлюдных переулках я должна была встре¬
чаться с унтерами и темными личностями—посредниками меж¬
ду арестованными и нами, или сидеть в трактире и чувствовать
себя как на иголках среди многочисленной публики и летающих
туда и сюда половых. Жандарм, телеграфист или сторож, пере-
44

давал мне записку, а я совала ему в руку три рубля и со всех
ног бежала домой.
Но я училась для того, чтобы служить народу, жить в деревне
и распространять наши идеи среди крестьян. Понятно, что шиф¬
ровать с утра до ночи, носить записки заключенным и сноситься
с людьми, которые не имели никакого понятия о том, кому по¬
могали, и хотели только как можно больше вытянуть у нас де¬
нег, не могло удовлетворять меня.
Я нашла себе заместителя, уехала в Ярославль, где сдала
экзамен на фельдшерицу, потом получила развод с мужем и, по¬
кончив все личные дела, переехала в Петербург. С тех пор моя
жизнь связана исключительно с нашим революционным дви¬
жением.
До 1876 года русские революционеры делились на пропа¬
гандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые —
на юге.
В то время как одни в большей или меньшей степени придер¬
живались взглядов Лаврова, другие были сторонниками Баку¬
нина.
Пропагандисты ставили своей задачей пропаганду социали¬
стических идей в народе и подготовление народных масс ко
всеобщему восстанию.
Бунтари утверждали, что народ — революционер и социалист
по самому своему положению, учить его нечего: он ненавидит
существующий государственный и экономический строй, никогда
не перестает протестовать против него и постоянно бунтует.
Объединить и слить отдельные протесты и мелкие бунты во
всенародное восстание — вот задача интеллигенции.
Несогласные между собой в том, что называют теперь так¬
тикой, и те и другие сходились, однако, в признании единствен¬
ной деятельностью — деятельность в народе и единственной
целью — социальную революцию и водворение социалистиче¬
ского строя.
Но как пропагандисты, так и бунтари в своей деятельности
потерпели неудачу. Народ остался равнодушным к пропаганде,
никакой организации в деревне не удалось устроить. Даже вы¬
работать одиночек-революционеров среди крестьян оказалось
невозможным, тогда как среди городских рабочих, благодаря
пропаганде, уже имелись убежденные революционеры и социа¬
листы.
Неудача пропагандистского движения поколебала веру в
правильность постановки дела. Старое было разбито, новые
взгляды, Ъак надо действовать в народе, еще не выработались.
Я приехала в Петербург в августе 1876 года. Петербург —
центр государственной жизни, в котором находились высшие
учебные заведения, крупнейшие заводы и главные литературные
силы, был средоточием деятельности революционеров.
45

Рабочее население Петербурга было более подготовлено к
восприятию идей социализма и революции. Высшие учебные за¬
ведения Петербурга при студенческих волнениях первые давали
сигнал к движению и шли впереди его. Организации черпали сре¬
ди них свои главные силы. Всевозможные революционные груп¬
пы были здесь многочисленнее, чем где-либо в то время.
Когда я приехала в Петербург, молодежь, по случаю лета, еще
не была в сборе. Из членов кружка Чайковского я нашла только
Н. И. Драго и Зубка-Мокиевского. На руках Драго были все
дела и связи, сохранившиеся от кружка чайковцев. Я и сестра
Евгения скоро подружились с ним.
У него же я встретилась в первый раз с моим будущим дру¬
гом Александрой Ивановной Корниловой, привлекавшейся в это
время к делу пропаганды социалистических идей и тогда только
что выпущенной на поруки.
Дочери богатого владельца фарфорового завода «Братьев
Корниловых», она и ее сестра были в то время первыми женщи¬
нами, взявшими на себя заботу о политических заключенных. Все
свои средства они отдавали в тюрьмы.
К осени началось оживление. Съезжались студенты, возвра¬
щались в Петербург революционные деятели, уцелевшие в раз¬
ных местах и продолжавшие работать в провинции. Их было до¬
вольно много.
В то время я близко познакомилась с двумя опытными пропа¬
гандистами: Ю. Богдановичем и Ивайчиным-Писаревым. Они
вместе с Н. Драго, а другие революционеры совместно с М. На¬
тансоном начали, на основании фактов и наблюдений, сделанных
ими во время «хождения в народ», разрабатывать принципы ре¬
волюционной практики в народе, которые больше подходили бы к
условиям русской жизни и культурному уровню крестьян. Они
выработали программу, известную впоследствии под именем «на¬
роднической». В обсуждении ее участвовала и я.
В основание этой программы легла мысль, что вместо пропа¬
ганды западно-европейского социализма необходимо на своем
знамени выставить идеалы, уже сознанные самим народом.
Относительно земли народ никак не может примириться с
мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь, кроме ее
сеятеля и ревнителя.
Отобрание всей земли в пользу общины—народный идеал,
вполне .совпадающий с основными требованиями социалистиче¬
ского учения.
И, верные духу и истории своего народа, социалисты-народ¬
ники поставили на своем знамени девиз: «Земля и ВоХя».
Во все времена, где бы и в каких размерах ни поднимался
русский народ, он всегда требовал Земли и Воли.
Земли — как общего достояния тех, кто на ней работает, и
Воли—как общего права самим распоряжаться своими делами.
46

Народ страдал от полиции, от вмешательства администрации
в его -мирские дела, от отсутствия свободы вероисповедания и
свободы передвижения и по-своему протестовал.
Во имя этих потребностей народа и было решено начать борь¬
бу, пользуясь всеми случаями на местах.
Но как быть с упованием народа на царя как на защитника,
покровителя и источник всех благ?
Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических до¬
казательств, что царь не стоит на страже интересов народа и
не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним
из средств достижения этой цели может служить систематиче¬
ская организация ходоков от волостей, уездов и целых губер¬
ний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба
подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие гу¬
бернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на
родину по этапу.
Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего
и что приходится надеять.ся лишь на «свои силы в деле добыва¬
ния лучшего будущего.
Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите
своих интересов, нужна известная система действия со стороны
революционеров.
«Хождение» в народ было оставлено н выставлено требование
жить в деревне оседло.
Живя среди народа в качестве волостного пцсаря, фельдше¬
ра, учителя, революционер должен пользоваться всеми случаями
крестьянской жизни для оказания помощи личности и общест¬
ву в защите ими своих прав и интересов.
Революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из
него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной со¬
вести.
Революционер должен поднять значение мир.ского схода, он
должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и
поднимать значение деревенской бедноты.
Везде настаивая на защите крестьянами их прав, поддержи*
вая их тяжбы с помещиками, революционер должен сплачивать
в группы энергичных людей, горячо относящихся к интересам
мира, и на них опираться в борьбе.
Начинаясь легальным протестом, эта борьба должна всту¬
пить, наконец, на путь чисто революционный и из местного дви¬
жения принять характер общего.
Эти основные начала были предложены на рассмотрение схо¬
док. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя
проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в на¬
роде была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые
и весьма важные добавления.
Во-первых, было предложено избрать для деятельности в на¬
47

роде определенный район, по своим традициям наиболее револю¬
ционный, где аграрный вопрос наиболее обострен; такой- мест¬
ностью было Нижнее Поволжье — Самарская и Саратовская гу¬
бернии.
Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что ни¬
какому восстанию не будет обеспечен успех, если часть револю¬
ционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и
не будет нанесен «удар в центре».
Эти поправки были приняты единодушно.
Итак, в программе было важное нововведение: намечалась,
хотя в чертах не ясно определенных, борьба против правитель¬
ства, о которой не было и речи в первую половину 70-х годов.
Разгром хождения в народ, многочисленные аресты, перепол¬
нение тюрем политическими заключенными вызывали изменение
настроения умов.
Жертв со стороны революционеров было много, а результа¬
ты, благодаря репрессиям, не соответствовали усилиям.
Жизнь все более и более ясно показывала, что без политиче¬
ской свободы, оставаясь при старом полицейском режиме, рево¬
люционная деятельность невозможна.
Довольно жертв без сопротивления! Этому следовало поло¬
жить конец, и тогда же было решено защищать оружием честь и
достоинство товарищей и -обуздывать ударами кинжала произвол
слишком рьяных правительственных агентов.
По обсуждении программы было основано тайное революци¬
онное общество: «Земля и Воля».
В первоначальный состав «Земли и Воли», кроме самого На¬
тансона, вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов,
Александр Михайлов, Плеханов у многие другие; в другую
группу того же направления входили: Юрий Богданович, Писа¬
рев, Александр Соловьев, Веймар, Драго, я и другие.
Новая программа вызвала известный подъем среди учащейся
молодежи, начались оживленные сходки, обсуждения. Народив¬
шееся общество начало свои действия устройством демонстра¬
ции. 6 декабря 1876 года на площади Казанского собора в Пе¬
тербурге произошла первая уличная демонстрация.
В этот день член общества «Земля и Воля» Плеханов про¬
изнес перед собравшимися речь об участи Чернышевского и о
политических преследованиях, а рабочий Яков Потапов, подня¬
тый над толпой, развернул красное знамя с заветными словами:
(«Земля и Воля».
Городовые тотчас подняли свист, сбежалась полиция и двор¬
ники, началась драка. Демонстранты поспешили рассыпаться,
но многие были избиты и арестованы.
Я с сестрой Евгенией’ и Яковом Потаповым, которого мы
пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы все трое были так
неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, кото-
48

рого легко могли проследить благодаря его нагольному полу¬
шубку.
У Большой Садовой два шпиона, вероятно, давно шедшие за
нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за ру¬
ки, но не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извоз¬
чика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что Пота¬
пов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти
•серые шапочки были я и Евгения.
После Казанской демонстрации часть членов «Земли и Во¬
ли» осталась в Петербурге, другая отправилась в Саратовскую и
Астраханскую губернии.
Наш кружок избрал районом своей деятельности Самарскую
губернию, куда весной 1877 года отправились Иванчин-Писарев,
Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, Александр
Соловьев и другие. Не имея в Самаре никаких связей для полу¬
чения места фельдшерицы в земстве, я осталась в Петербурге.
За это время пред обществом прошел целый ряд политиче¬
ских процессов: «дело 21-го» по поводу демонстрации на Казан¬
ской площади, «процесс 50-ти» и ряд более мелких политических
дел о пропаганде революционеров.
Из этих процессов, по моим личным воспоминаниям, самым
ярким, вызвавшим сочувствие во всех слоях общества, был «про¬
цесс 50-ти», в котором участвовали одиннадцать студенток Цю¬
рихского университета, члены кружка Фричей, в том числе и моя
сестра Лидия.
Это было первое крупное дело о «хождении в народ». -
В обществе оно возбуждало сильный интерес, в особенности
интересовало то, что между подсудимыми было шестнадцать
женщин. В зале виднелись фигуры сановников. На хорах сидели
родственники, присутствовала и я. Молодежи удалось напечатать
фальшивые билеты и проникнуть в зал суда, однако это скоро
заметили и лишнюю публику удалили.
На скамьях подсудимых молодые миловидные личики не¬
вольно привлекали взгляд. Трогательной красотой выделялась
моя се,стра Лидия, виднелась шапка темных кудрей Бардиной с
се некрасивым, но оригинальным лицом, хорошенькая головка
Медведевой. Одна подле другой сидели три сестры Субботины
и в огромных синих очках с вызывающим видом бросалась в гла¬
за Ольга Любатович.
Казалось, кружок Фричей сидит в университетской аудито¬
рии и слушает лекцию какого-нибудь профессора, а не в особом
присутствии сената, которое своим приговором изломает их
жизнь.
Из допросов выяснилось, что члены организации начали ра¬
боту по возвращении в Россию из-за границы.
Каминская, Ольга Любатович, Бардина и Л. Фигнер посту¬
пили работницами на разные фабрики Москвы; для пропаганды
4 В. Фигнер. В борьбе. 950.
49

же на фабриках из Петербурга были привлечены рабочие, за¬
тронутые пропагандой чайковцев: Петр Алексеев и его брат,
Яков Потапов, И. Союзов и двое интеллигентов, близких к
кружку чайковцев: Александр Лукашевич и Грачевский.
Члены организации распространяли нелегальные книги и
брошюры, которые печатались .в Швейцарии. В них говорилось
о безвыходном положении рабочего класса, об эксплоатации
его, о необходимости низвержения существующего строя.
Но книг для народа было мало. Самыми распространенными
были: Сказка о четырех братьях, Сказка о копейке, Емельян Пу¬
гачев, История одного крестьянина (изложение Эркмана Шат-
риана) и другие. Серьезных книг совсем не было.
В своей1 жизни пропагандисты стремились осуществить самые
строгие нравственные начала, хорошо понимая, что только нрав¬
ственный идеал может освещать революционный путь.
Моментом наивысшего интереса на процессе было, как всег¬
да, «последнее слово» подсудимых.
Сначала говорила Бардина. Она была как бы представитель¬
ницей той интеллигентной молодежи, которая сидела на скамье
подсудимых, и произнесла строго обдуманную речь, во многих
частях очень остроумную.
— Я ли подрываю основы собственности,—спрашивала она,—
или фабрикант, который платит рабочему за одну треть его ра¬
бочего дня, а две трети берет себе? Или спекулянт, который,
играя на бирже, обогащается, не производя ничего? Говорят, что
мы хотим разрушить семью. Однако подрываем ли ее мы, кото¬
рые стремимся искоренить нищету, эту главную причину всех
общественных бедствий, в том числе и разрушения семьи, или
подрывает ее тот строй, который гонит женщину на фабрику и
на проституцию? Меня обвиняют в возбуждении к бунту, но я
полагаю, что революция может быть только результатом це¬
лого ряда исторических условий, а не подстрекательства отдель¬
ных личностей. Преследуйте нас, — закончила Бардина свою
речь, — за вами пока сила материальная, господа, но за нами
сила нравственная, сила исторического прогресса, сила идеи, а
идеи на штыки не улавливаются.
Речь была произнесена с таким спокойствием, с такой убеж¬
денностью, что, несмотря на попытки председателя, суду приш¬
лось выслушать ее до конца.
Эта речь произвела громадное впечатление как своим содер¬
жанием, так и тоном, полным твердости и иронии.
Но вот встал ткач Петр Алексеев. Высокая, несколько сухо¬
щавая фигура в белой -с узким поясом крестьянской рубахе на¬
выпуск— настоящий мужик из деревни. Голова с темными во¬
лосами, серые глаза, смуглое лицо с неправильными чертами, с
чисто славянским носом.
Ровным, спокойным голосом он начал свою речь описанием
50

детства, полного тяжелого труда с раннего возраста в деревне,
а потом на фабрике.
Мало-по-малу голос его крепчал й, наконец, перешел в громо¬
вые ноты, когда дело дошло до освобождения крестьян и после¬
дующего закрепощения их помещиками.
— Русскому рабочему остается только надеяться на самого
себя и ни от кого не ждать помощи, кроме одной интеллиген¬
ции, — с энергией говорит он.
Председатель вскакивает и кричит:
— Молчите! Замолчите!
Петр Алексеев, возвышая голос, продолжает:
— Она одна братски протянула нам руку. Она одна отклик¬
нулась, подала голос на все слышанные крестьянские стоны Рос¬
сийской империи. Она одна до глубины души прочувствовала,
что значили и отчего это отовсюду слышны'«крестьянские стоны.
Она одна не может холодно смотреть на изнуренного, стонуще¬
го под ярмом деспотизма, угнетенного крестьянина... И она одна
неразлучно пойдет с нами до тех пор, пока (поднимает почти до
локтя обнаженную руку) поднимется мускулистая рука миллио¬
нов рабочего люда...
Председатель волнуется, вскакивает с места и кричит:
— Молчать! Молчать!
Но Петр Алексеев с силой заканчивает:
— И ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками,
разлетится в прах!
Присутствующие взволнованы, потрясены... Крики председа¬
теля усиливают впечатление...
После процесса общая симпатия выражается со всех сторон.
Поведение девушек, бросивших привилегированное положение
для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стой¬
кость трогали и привлекали сердца. Молодежь смотрела на их
деятельность как на подвиг.
Жена писателя Елисеева, редактора «Отечественных запи¬
сок», передала мне от Некрасова, лежавшего на смертном одре,
стихотворение, обращенное к судившимся по «процессу 50-ти».
Смолкли честные, доблестно павшие.
Смолкли их голоса одинокие,
За несчастный народ вопиявшие.
Но разнузданы страсти жестокие.
Вихри злобы и бешенства носятся
Над тобою, страна безответная.
Все живое, все доброе косится...
Слышно только, о ночь безрассветная,
Среди мрака, тобою разлитого,
Как враги, торжествуя, скликаются,
Как на труп великана убитого
Кровожадные птицы слетаются,
Ядовитые гады сползаются.
4*
51

Приговор отправлял на каторгу девять мужчин и шесть жен¬
щин. По редкому случаю, для женщин каторгу сенат заменил
ссылкой в Сибирь на поселение и житье. Защитник Бардовский
передал мне девятьсот рублей на нужды осужденных, а жена
доктора Белоголового вручила восемьсот рублей на ту же цель.
Речи Бардиной и Петра Алексеева, напечатанные в малень¬
кой нелегальной типографии Аверкиева, читались с восторгом
среди интеллигенции и рабочих.
Революционеры, разбитые в своих начинаниях, приобретали
нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеж¬
дения.
Оставаясь в Петербурге, я оказывала Помощь заключенным
и находилась в постоянном обще;нии с землевольцами: Натансо¬
нами, Осинским, Лизогубом.
К этому же периоду относится мое знакомство со многими
деятелями первой половины 70-х годов; дружба сестер Корни¬
ловых обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим,
Софьи Львовны Перовской, которую я увидела тогда в первый
раз.
Условия детства заронили в душу Перовской никогда не по¬
тухавшие лучи человечности. Ее отец был крепостник из крепост¬
ников.
В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась л ю-
б и т ь человека, любить страдающих, как она любила мать,
страдавшую от деспотизма мужа.
Едва начав жить сознательною жизнью, Перовская решила
покинуть семью, оставаться в которой ей было невыносимо. Но
отец не хотел выдать- ей отдельного паспорта и в случае ухода
грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская
не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг,
сестер Корниловых.
С небольшой русой косой, светло-серыми глазами, по-детски
округленными щеками, Софья Львовна походила на молодую кре¬
стьянскую девушку.
Глядя на цростоту ее внешности, никто не подумал бы о сре¬
де, в которой она родилась и провела детство и отрочество.
Общее выражение лица ее совсем не говорило о сильной воле
«и твердом характере.
В ее натуре была и женственная мягкость и мужская суро¬
вость. Матерински нежная к людям из народа, она была требо¬
вательна и строга по отношению к единомышленникам, а к поли¬
тическим врагам, к правительству могла#быть беспощадной.
С первой же встречи я была очарована ее простотой и мяг¬
костью обращения.
С тех пор наши хорошие отношения не прерывались вплоть
до ее смерти.
В это время общество «Земля и Воля» не раз настаивало на
52

том, чтобы я оставалась в Петербурге для того, чтобы вести про¬
паганду .среди интеллигенции. Но настроение влекло меня в де¬
ревню.
Я хотела работать среди крестьян и отправилась в Самарскую
губернию.
2. В ДЕРЕВНЕ
В Самаре меня встретили друзья и целый кружок лиц, гото¬
вых оказывать нам всякую поддержку и услуги.
Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Н. Попову,
который немедленно настоял в земской управе на принятии меня
на место фельдшерицы в село Студенцы, Самарского уезда, в его
участке.
Товарищи-мужчины занимали места волостных писарей и ра¬
ботали в устроенной ими кузнице в Бузулукском уезде.
В первый раз я очутилась лицом к лицу с деревенской
жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и людей
интеллигентных.
Я принялась прежде всего за свои обязанности. В моем ве¬
дении были две волости с двенадцатью селениями. Восемнадцать
дней из тридцати мне приходилось быть в разъездах по дерев¬
ням и селам.
Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей.
Тотчас стекались больные, оповещенные десятским или старо¬
стой. Тридцать — сорок человек моментально наполняли избу:
тут были старые- и молодые, большею частью женщины и дети,
которые оглашали воздух криками и писком.
Население уезда было бедное. Имения удельного ведомства
(т. е. царской фамилии) занимали в уезде громадное простран¬
ство. Земля сдавалась с торгов богатым кулакам, которые по
мелочам втридорога сдавали ее в аренду крестьянам.
Грязные и истощенные — на больных нельзя было смотреть
равнодушно. Болезни все застарелые: у взрослых на каждом
шагу ревматизм, головные боли, неисправимый катарр желудка
и кишек, грудные хрипы, слышные за много шагов, сифилис, не
щадящий никакого возраста, струпья и язвы без конца...
Все это при такой невообразимой грязни жилища и одежды,
при пище столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в
горести над вопросом: есть ли это жизнь животного или чело¬
века?
Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя
•шкалики и косушки отварами и настойками: по три-четыре раза
толковала об употреблении лекарства. Часто слезы текли у ме¬
ня, когда я приготовляла микстуры и капли для этих несча¬
стных.
Когда оабота кончалась, я опускалась на кучу соломы, бро¬
53

шенной ла пол для постели. Мною овладевало отчаяние: где же
конец этой нищете, поистине ужасающей?
Что за лицемерие все лекарства при такой обстановке! Не
ирония ли говорить народу, совершенно подавленном}' своими
бедствиями, о сопротивлении и борьбе?
Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину
народной нищеты и горя — для пропаганды я и рта не раскры¬
вала...
В октябре 1877 года в Петербурге начался разбор «дела
193-х». Арест одной свидетельницы по этому делу, возвращав¬
шейся в Самару с письмами к нам от петербургских друзей» за¬
ставил вёех нас во избежание ареста оставить свои места и пере¬
браться в Саратовскую губернию, где многие землевольцы
работали с весны.
Через неделю после нашего отъезда в Студенцы, где я жила,
приехали жандармы.
Но прежде чем отправиться в Саратовскую губернию, собы¬
тия в Петербурге1 привлекли нас туда. Там кончался «процесс
193-х» по делу пропаганды социалистических идей в тридцати
шести губерниях. Следствие по нему тянулось целых четыре года.
Во время дознания в тюрьмах умерло от болезни и сошло с ума
около Семидесяти человек.
Однако в январе 1878 года по приговору особого присут¬
ствия сената многим судившимся было зачтено время предвари¬
тельного заключения, и они были освобождены.
Молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали
освобожденных, а они, хотя измученные и ослабевшие физиче¬
ски, горели желанием узнать, что делалось в революционном ми¬
ре за последние три-четыре года: какие перемены произошли в
движении, в группировках и в программах, чтоб, оправившись,
продолжать борьбу против существующего строя.
В их квартирах с утра до ночи десятками толпились посети¬
тели. Знакомые приводили незнакомых, чтоб пожать руку осво¬
божденным; их бледность и худоба, вызывая сочувствие, произ¬
водили громадное впечатление.
Поведение подсудимых на суде и их речи печатались в тай¬
ной типографии, организованной одним кружком. Речь Мышки¬
на приобрела историческое значение, и вообще «процесс 193-х»
имел громадное революционизирующее значение.
Когда, выехав из Самарской губернии, мы узнали о том, что
делается в столице, то решили повидаться с освобожденными,
чтоб ознакомить их с программой «Земли и Воли» и навербо¬
вать членов в тайное общество.
Мы встретили сочувствие, а позднее самые выдающиеся из
тех, которые не были отправлены в харьковские централы, на
‘карийские рудники в Сибири и на поселение или не были вновь
арестованы для административной ссылки, действительно при¬
54

мкнули к «Земле и Воле». Между ними были Перовская, Моро¬
зов, Тихомиров и другие.
В Саратовской губернии А. К. Соловьев, Иванчин-Писарев,
Богданович основались волостными писарями в Вольском уезде,
а я получила место в Петровском, в селе Вязьмине. Со мной
поселилась сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на
фельдшерицу при саратовской врачебной управе.
До ее приезда со мной жила бывшая институтка, дочь гене¬
рала, Наталия Александровна Армфельд, из московского круж¬
ка чайковцев. Это была умная и образованная девушка и милый
товарищ, но она взяла на себя роль прислуги и должна была ве¬
сти наше хозяйство, о котором не имела понятия: результаты ее
работы были плачевны. Напрасно уговаривала я ее не печь чер¬
ного хлеба, а покупать его у крестьян. Она находила, что это
уронит ее в глазах крестьян, и что же за караваи выходили у
нее!.. Это были низкие лепешки, похожие, на те, которые оста¬
ются на пастбище после коров. Стирать белье она тоже хотела
непременно сама, и слезы текли у нее ручьями, когда целый день
приходилось стоять, согнув спину над корытом. Ей это было осо¬
бенно тяжело, потому что она была непомерно высокого роста.
Она не мало натерпелась от меня, потому что я не могла удер¬
жаться от насмешек над ее хлебами и кушаньями, так как всегда
была голодна: я работала с пяти часов утра до заката солнца, а
есть было нечего.
Как только приехала? Евгения, опыт был оставлен, и Наташа
уехала в город.
Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они вы¬
ражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяс¬
нения: для всех ли я приставлена или только для баб? После
разъяснения меня осадили пациенты. Народ стекался ко мне це¬
лыми десятками и сотнями: около фельдшерского земского до¬
мика стоял с утра до позднего вечера целый обоз. Скоро моя
слава перешла за пределы волостей, которыми я заведывала, а
потом и за пределы уезда. В первый месяц я приняла восемьсот
человек больных, а в течение десяти месяцев — пять тысяч че¬
ловек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе,
при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Этот громад¬
ный труд, конечнр, был бы мне не по силам, если бы сестра Ев¬
гения не разделяла его со мной.
Глядя на эту работу и на обращение с больными, волостной
писарь провозгласил: «Новые люди приехали!» — и стал наблю¬
дать.
Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь
самую простую.
Не роскошь, —тень роскоши была изгнана из нашего домаш¬
него обихода; мы «не употребляли белого хлеба, по неделям не
видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек гор¬
55

ла среди общей бедности и скудости. Из двадцатипятирублевого
жалованья, которое я получала, мы проживали десять-двенад¬
цать рублей, включая и плату женщине, которая после Наташи
вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы со¬
вершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой,
столь обычные в деревне.
Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения объявила кре¬
стьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только
присылают их: все учебные пособия у нас есть, отцам не при¬
дется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьец. У нее сейчас же
собралось двадцать пять человек учеников и учениц. Надо заме¬
тить, что во всех трех волостях моего участка не было н и
одной школы.
Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других
сел и деревень, иногда верст за двадцать. Кроме учеников ма¬
леньких.были и взрослые: некоторые мужики просили занимать¬
ся с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских
и волостных учетов. Скоро сестра приобрела лестное название:
«наша золотая учительша».
Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в
нашем же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли
«на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот ве¬
чер был праздник: хозяин бежал к родственникам оповестить
их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение; часов в
одиннадцать хозяева все просили почитать еще. Читали Некрасо¬
ва, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статьи тол¬
стого журнала, рассказы Наумова, Левитова, некоторые вещи
по истории и т. д.
Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской
жизни, ,о земле, об отношениях к помещику, к властям, входить
в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды, со¬
чувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии.
Иногда нас приглашали цритти на сход, чтобы обличить
кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины и
защитить мир.
Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих
света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь прият¬
но вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нуж¬
ны, что мы — не лишние.
Это сознание своей полезности и было той притягательной
силой, которая влекла нашу молодежь в деревню: только там
можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас
оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были
виноваты не мы.
Жизнь, которую-мы вели, нарушала систему хищения в дерев¬
не, и деревенские пауки принялись ткать свою паутину.
Когда к постели больного призывали одновременно меня и
56

священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы при¬
сутствовали на волостном суде, разве не считал писарь четвер¬
таков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали
его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотреб¬
ления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу
обиженному и через знакомства в городе (с председателем, сле¬
дователями) довести дело до суда, до сведения архиерея.
Мы не вели революционной пропаганды, читали книги только
легальные, тем не менее на нас посыпались доносы в земскую
управу и губернатору.
Священник писал, что, со времени нашего приезда, душевное
настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается,
.усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе ба¬
тюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обя¬
занностей и к управе не относится.
Тогда началось шпионство за школой; то управляющий по¬
мещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пы¬
тают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре.
Но сестра молитвам учила; тем не менее, <в Саратов полетели
доносы, что Евгения внушает ученикам: «бога нет, а царя не
надо».
С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей
которых я спасала от смерти, которым я сохранила не мало ра¬
бочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать
в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разго¬
воры с (крестьянами; сами крестьяне стали бояться приходить к
нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам.
Староста, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением
говорил мне:
— Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Усти¬
нов стращает: «Смотри, говорит, староста, за фершалицами. ты
за все отвечаешь».
В январе 1879 года в нашей волости, должны были происхо¬
дить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне
избрали нового старшину и на сто рублей убавили писарю жа¬
лованье. Это вызвало бурю.
Волостной писарь, обедневший князь, женатый на институт¬
ке, считал нас-виновницами своего несчастья. Непременный член
крестьянского присутствия заявил: «Везде сходы — как сходы,
в одном Вязьмине неладно».
Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на кото¬
рый самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие
избиратели не «были оповещены и отсутствовали.
Было объявлено, что новый старшина не имеет права быть
избранным, оставлен прежний, взяточник, и жалованье писарю
восстановлено в прежних размерах, — законный порядок во¬
дворен.
57

Вслед за этим поднялся вопрос земельный, — произошло
столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и
двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессель¬
роде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый
нищенский надел, оставив за собой-ни больше ни меньше, как
восемнадцать тысяч десятин земли.
Положение бывших крепостных его сиятельства было безвы¬
ходно.
Не имея выгона, они находились в .кабальной зависимости от
землевладельца, так как с другой стороны их окружало десять
тысяч десятин земли другого помещика — Устинова, Арендная
плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения
двадцати пяти копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до
восьми рублей серебром.
Но на 1879 год управляющий графа поставил новое усло¬
вие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне дол¬
жны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хо¬
рошенько, за шестьдесят или семьдесят верст от селений. Кресть¬
яне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться,
и три сельских общества от земли .отказались.
После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем
поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, пере¬
пугал ребятишек и закрыл нашу школу, как существующую без
разрешения училищного совета.
Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этом
распоряжении.
Создались условия, при которых дальнейшее пребывание в
деревне становилось бесцельным.
Те же политические условия русской жизни принудили и
других товарищей покинуть деревню.
По мере того, как они приобретали поддержку в народе, за¬
детые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, ку¬
лаки, мироеды, пошли доносы.
Борьба с кулаками, отстаивание интересов крестьянина про¬
тив нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам—все
обличало их.
С первого же дня исправник заподозрил в них пропаганди¬
стов и тогда уже хотел арестовать. Позднее ни поддержка не¬
пременного члена присутствия по -крестьянским делам, ни защи¬
та предводителя дворянства Фролова не могли ничего сделать.
Продержавшись десять месяцев, Писарев, Богданович, Лешерн
должны были уехать, чтобы не попасть <в острог. ' •
Мы видели ясно, что наше дело в народе проиграно, но не
потому, что мы желали навязать народу чуждые ему цели. Наша
программа была жизненна, требования имели реальную почву в
народной жизни; все дело было в полицейском строе государ¬
ства — в отсутствии политической свободы. Не только револю¬
58

ционная, но даже просветительная, культурная работа при над¬
зоре урядников, становых, исправников и их приспешников была
в деревне невозможна.
3. ОТ ПРОПАГАНДЫ К ТЕРРОРУ
Когда мы были в самарских степях, 24 января 1878 года
раздался выстрел Веры Засулич в петербургского градоначаль¬
ника Трепова.
Она вступилась за оскорбленную человеческую личность по¬
литического каторжанина Боголюбова, которого Трепов прика¬
зал подвергнуть телесному наказанию за то, что тот перед ним
не снял шапки.
Этот выстрел отозвался по всей России, весть о нем дошла и
до нас. Я, как и все наши революционеры, встретила ее с энту¬
зиазмом.
Оправданная судом присяжных, Вера Засулич едва не была
арестована, но молодежь отбила ее от полиции, и ей удалось
скрыться и уехать за границу.
В то время как передовая Россия рукоплескала приговору
суда, члены царской фамилии делали Трепову визиты...
Правительств.© принимало все более решительные меры для
подавления крамолы. Дела о сопротивлении властям, об оскорб¬
лениях начальников и т. п. были изъяты из ведения судов при¬
сяжных. Приговоры по политическим делам стали суровее. Но
все это только озлобляло и толкало на борьбу более ожесточен¬
ную.
Если власть идет своим путем, если она глуха и к воплю на¬
рода и к голосу публицистики; если ни одна группа населения
не имеет никаких возможностей влиять на ход общественной жиз¬
ни и молодая,' более пылкая, часть общества не находит сферы
для приложения своих сил на благо народа, то положение дела¬
ется невыносимым.
И если мирные средства для устранения произвола и насилий
закрыты и все усилия к изменению положения дел оказываются
бесплодными, то остается прибегнуть к физической силе, воору¬
жившись кинжалом, револьвером и динамитом.
Вот причина, по которой из мирных пропагандистов револю¬
ционеры превратились в террористов...
В 1878 году и в первой половине 1879 года за правитель¬
ственными репрессиями последовал ряд политических актов в сто¬
лицах и в больших городах России. Без всякого сговора при
арестах перестали сдаваться без сопротивления: жандармов
встречали выстрелы из револьверов — происходила настоящая
осада квартиры, с перестрелками, с убитыми и ранеными (в Пе¬
тербурге, Киеве, Одессе, Старой Руссе).
Под Харьковом по дороге в централ была совершена воору¬
59

женная попытка освободить Войнаральского. В Харькове был
убит губернатор Кропоткин, в Киеве — грубый жандармский
офицер Гейкинг и ранен прокурор. В Одессе при аресте Коваль¬
ского оказано вооруженное сопротивление, и Ковальский каз¬
нен. В ответ на это в Петербурге убит шеф жандармов Мезен-
цов; в январе сделано покушение на его преемника Дрентельна
и т. д.
Покорная и до сих пор безмолвная Россия просыпалась. Каж¬
дый политический акт облетал города, волновал молодежь и на¬
ходил отклик в обществе.
Началась открытая война между революционерами и прави¬
тельством.
Устранялись ставленники царя, но жизнь указывала, что де¬
ло не в них, что есть единый источник власти — самодержец все¬
российский, несущий ответственность за все совершающееся в
государстве. Становилось ясно, что борьба должна быть направ¬
лена на царя, как на воплощение'само державной власти.
Когда по «процессу 193-х» сенат признавал возможным смяг¬
чить наказание, царь отказывал в утверждении. На каждое обу¬
здание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и реп¬
рессиями. Военное положение было следствием нескольких по¬
литических убийств. Становилось странным биты слуг, творивших
волю пославшего, и не трогать господина.
Политические убийства неизбежно приводили к цареубий¬
ству.
В феврале 1879 года член нашей землевольческой группы
Александр Соловьев, бывший волостным писарем в Вольском
уезде, приехал к нам в Вязьмино. Он объявил, что решил бро¬
сить деревню, отправиться в Петербург, чтоб сделать покуше¬
ние на Александра II.
Он говорил, что бесполезно работать при существующих
условиях, постоянном надзоре и полицейских стеснениях. Необ¬
ходимо сломить реакцию; перемена лица на престоле вызовет,
думал он, перемену ®о внутренней политике России, и тогда мы
будем не четыре-пять человек в уезде, а десятки молодежи возь¬
мутся за революционное дело в деревне.
Я указывала ему, что, в случае неудачи, еще большая реакция
и преследования начнутся в России, но он, со всей убежден¬
ностью настойчивого человека, утверждал, что промаха не даст,
что неудача невозможна и решение его так твердо, что ничто
не может поколебать его.
На этом беседа с ним кончилась. На другой день он уехал
обратно и увез с собой Евгению, которая была рада повидаться
с товарищами в Вольском уезде.
2 апреля в Петербурге Соловьев совершил свое покушение на
жизнь царя. Все его выстрелы были неудачны.
Общество «Земля и Воля» в предварительных переговорах
60

об этом деле раскололось в мнениях. Плеханов и Попов яростно
протестовали против предприятия Соловьева. После бурных пре¬
ний было решено, что на себя «Земля и Воля» не берет ответ¬
ственности за это дело, но так как есть сторонники его: Але¬
ксандр Михайлов, Н. Морозов, Квятковский и другие, то им не
запрещается индивидуально оказать Соловьеву помощь, кото¬
рая может быть ему нужна.
Яд, который принял Соловьев, не подействовал и следствие
началось. Дознались, что он — сын одного служащего в при¬
дворном конюшенном ведомстве; стали расследовать его прошлое.
Шаг за шагом добрались до Вольского уезда. Особая комис¬
сия направилась туда — арест Богдановича, Писарева, Лешерн,
а потом, конечно, и нас был неизбежен, так как поездка Со¬
ловьева в Вязьмино была местным жителям известна.
Но друзья из Петербурга прислали нарочного и предупре¬
дили нас. Пришлось всем экстренно ликвидировать дела и уез¬
жать.
Через сутки после нашего отъезда в Вязьмино явились жан¬
дармы.
Съехавшись в Саратове, по моему предложению мы решили
считать нашу отдельную землевольческую группу ликвидирован¬
ной, и я заявила товарищам, что присоединяюсь к главному об¬
ществу— «Земля и Воля».
Писарев и Лешерн отправились в Петербург, а я, сестра и
Богданович — в Тамбов, где у нас были связи.
Между тем общество «Земля и Воля», предупреждая мое соб¬
ственное желание, вновь предложило мне вступить в его члены.
Когда я изъявила согласие, мне сообщили, что организация
созывает съезд в Воронеже, куда я и поехала вместе с несколь¬
кими землевольцами.
В то время среди землевольцев образовалось дза течения:
одни считали, что без политической свободы невозможна ника¬
кая деятельность в народе; другие хотели продолжать работу в
деревне при каких бы то ни было условиях. Они попрежнему на¬
деялись организовать народ для восстания. По мере того как
петербургские землевольцы все более и более увлекались попыт¬
ками освобождения товарищей и террористическими актами, про¬
винциальные группы землевольцев не увеличивались в численно¬
сти— приток новых людей для деятельности в .деревне сокра¬
щался и сходил на-нет.
Мало того, началось духовное разъединение. Петербургские
землевольцы в пылу борьбы, которая требовала постоянного на¬
пряжения сил, с^али с презрением смотреть на тишину саратов¬
ских сел и тамбовских деревень. Каждый член, .остающийся сре¬
ди крестьян, казался им отнятым от кипучей борьбы, которой они
отдавались.
Народники деревни считали, что городские землевольцы от¬
61

влекают молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь
нуждающейся в ее силах.
Действительно, настроение молодежи и общества повышалось
по мере того, как одно за другим приходили известия о покуше¬
ниях, совершавшихся то здесь, то там.
Эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, про¬
изводили громадное впечатление.
Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с голо¬
вой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи —
Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников
и Ошанина — все яснее сознавали необходимость добиться по¬
литической свободы путем активной борьбы с правительством.
После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о
необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на
нем решить: намерено ли общество держаться прежней програм¬
мы или желает внести изменения в духе защитников политиче¬
ской борьбы. Тогда последние образовали из себя внутри обще¬
ства «Земля и Воля» группу, о которой остальные землевольцы
не зйали, и стали тайно подбирать себе сторонников.
Из них они составили подсобный кружок, в который вошли:
Кибальчич, А. Якимова, Софья Иванова, Ширяев и другие.
Кружок признавал необходимость политического террора и
взял девизом громкий клич: «Свобода или Смерть».
Когда же вопрос об общем съезде в Воронеже был решен,
Морозов и его единомышленники устроили свой тайный съезд
в Л и п е ц к е, на котором точнее определили свои цели и сред¬
ства.
На Воронежском съезде присутствовало девятнадцать
человек.
Тут были: Александр Михайлов, Квятковский, Баранников,
Л. Тихомиров, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская.
Плеханов, Морозов, я и другие.
На съезде, несмотря на расхождение по вопросу о политиче¬
ской борьбе, была сделана попытка притти к соглашению. Ни¬
кто не хотел раскалывать единое общество.
Съезд не устранил, а только затушевал разногласия. Была
признана необходимость прежней деятельности в деревне, но на¬
ряду с этим допускалась и борьба с правительством. Все оста¬
лось по-старому. На Воронежском съезде я впервые встретилась
с некоторыми выдающимися революционерами, не входившими
раньше в состав «Земли и Воли».
Это были Желябов из Одессы, Колодкевич из Киева. До тех
пор я не встречала также и Фроленко, который был известен
на всем юге: он освободил из одесской тюрьмы Костюрина, а ив
киевской — Стефановича, Дейча и Бохановского. Вместе с Юр¬
ковским он участвовал в похищении из херсонского казначейства
полутора миллиона на революционное дело.
62

С другими, как Перовская, А. Михайлов, я уже несколько лет
была в дружеских отношениях. Морозова же знала со времен
студенчества.
Сильное впечатление производил Андрей Иванович Желябов,
игравший выдающуюся роль на съезде. Самая наружность его
привлекала внимание. Он имел атлетическую, прекрасно сложен¬
ную фигуру, а его голова была красивой головой типичного рус¬
ского крестьянина.
По происхождению он и был крестьянином и до одиннадцати
лет, как крепостной, принадлежал помещику Нелидову.
Общее выражение его фигуры и лица говорило об энергии,
воле и выражало мощь. Позднее я узнала его характер ближе.
Несмотря на серьезность ума и характера, жизнерадостность бы¬
ла его отличительным свойством. Иногда он был способен ду¬
рачиться и шалить, как ребенок. Бодростью и энергией звучало
каждое его слово.
На Воронежском съезде в первый раз я встретилась и с Ко-
лодкевичем. Его внешность с первого взгляда возбудила мое не¬
доверие и подозрительность, а привыкнув, я находила его лицо
симпатичным. Открытый лоб с большими буграми, серые суро¬
вые глаза, громадная черная борода делали его физиономию
крайне резкой и угрюмой. При ближайшем знакомстве оказыва¬
лось, однако, полное несоответствие между его суровой внеш¬
ностью и нежной, гуманной душой.
После Воронежского съезда началась моя нелегальная жизнь.
Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в
Лесное, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квар¬
тиру.
Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления.
Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств
для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество
лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая
внимания, а (в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать
собрания под видом невинной прогулки.
Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; на них
говорилось о работе в городе, о необходимости сосредоточить
все силы на борьбе с самодержавием.
Дело, начатое Соловьевым, было решено довести до конца.
На первых же порах начались жалобы Квятковского, Моро¬
зова и Михайлова на сторонников деятельности в деревне, что
они тормозят работу по организации борьбы с правительством:
вместо того, чтобы действовать решительно и единодушно, си¬
лы уходят на бесконечные споры, говорили они. Лучше разой¬
тись и предоставить каждой стороне итти своим путем. В конце-
концов раздел общества «Земля и Воля» был решен нами утвер¬
дительно.
Сторонники старого направления, сохранив в главных чертах
63

программу «Земли и Воли», приняли название «Черный Пере¬
дел» \ а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению
самодержавия, взяли название «Народная Воля».
После раздела квартира в Лесном была ликвидирована.
Софья Ивановна устроилась, как хозяйка нашей тайной типо¬
графии, в Саперном переулке, а хозяином согласился быть
М. Бух; Цукерман и «Пташка» взялись быть наборщиками.
Я под именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковскмм
на квартире в Лештуковом переулке. Эта квартира служила ме¬
стом всех наших общих собраний: на ней мы обсуждали и при¬
няли программу «Исполнительного комитета партии Народной
Воли».
4. «НАРОДНАЯ ВОЛЯ»
Партия «Народная Воля» в основание своей программы по¬
ложила борьбу с централизованной государственной властью,
считая ее главным источником эксплоатации народа как в прош-
ло!М, так и в настоящее время.
Во времена давно минувшие государственная власть прикре¬
пила народ к земле, а потом отдала в личное рабство.
Освободив в 1861 году крестьян от крепостной зависимости,
она наделила крестьян нищенским наделом. Крестьяне были об¬
ложены такими тяжелыми выкупными платежами, что они не
только поглощали весь валовой доход крестьянина, но во многих
местах превышали доходность земли на двести процентов. Мало¬
земелье и платежи отдали крестьян в полную кабалу помещикам,
лишившимся дарового труда крепостных.
И с той поры стон о земле не прекращался и не умирала меч¬
та крестьян, что придет «настоящая воля» и отдаст землю тем,
кто на ней трудится. А правительство с 1861 года в течение
двадцати лет после отмены крепостного права ничего не сделало,
чтоб улучшить экономическое положение крестьян.
Вся финансовая политика его состояла в вытягивании посред¬
ством прямых и косвенных налогов как можно больше средств
на армию и флот, на уплату процентов по государственным дол¬
гам и на поддержку крупных промышленников, в то время как
такие вопиющие нужды, как народное образование, оставались в
небрежении.
Промышленных рабочих было мало, и они, как и крестьяне,
находились в полной власти капиталистов-предпринимателей, ко¬
торые эксплоатировали их без всякого контроля.
Народ жил в нищете. Лучшие писатели-экономисты указы¬
вали, что состояние населения России подобно состоянию фран¬
цузских крестьян перед Великой французской революцией. Чем
же ответило правительство на вопиющее зло и нужды тогдашней
России?
1 Переход всей земли в руки народа (всеобщий передел ее).
64

Циркуляром министра Макова от 16 июля 1879 года прави¬
тельство по особому приказу царя объявило, что ни теперь, ни в
будущем никаких дополнительных нарезок к крестьянским наде¬
лам не будет и быть не может.
Обнищавшие крестьяне благодаря паспортной системе были
лишены свободы передвижения. Переселение на свободные земли
Сибири было запрещено. Свободы вероисповедания не было. Ста¬
роверы и сектанты преследовались и загонялись в православие.
Администрация в лице становых и исправников выколачивала
подати, продавая домашний скарб и применяя к крестьянам
розги. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все
классы бесправными в области политической.
Литература и 'писатели находились в состоянии полной за¬
висимости от произвола цензуры и администрации.
Ее лучшие представители подвергались административной
ссылке, другие побывали в крепости и состояли под полицей¬
ским надзором. Чернышевский, Михайлов были отправлены на
каторгу, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев,
Лавров, Достоевский, Щапов — все испытали гонения.
Когда молодежь обратилась к народу с мирной пропагандой,
ее встретили массовые аресты, ссылка, каторга и центральные
тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких
слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и
казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия по делам поли¬
тическим увидела восемнадцать смертных казней.
Таким образом, при существующем государственном строе
приносились в жертву и экономическое благосостояние народных
масс и все права человека и гражданина.
Вследствие этого партия «Народная Воля» объявляла пра¬
вительству непримиримую войну и ставила первой и неотложной
задачей свержение самодержавия посредством государственного
переворота, подготовленного заговором.
Обращаясь к политической борьбе и призывая к свержению
правительства, народовольцы заявляли, что они—социалисты-
народники и что только на социалистических началах человече¬
ство может воплотить в своей жизни свободу, равенство и брат¬
ство, обеспечить общее материальное благосостояние и полное
развитие личности.
Основными положениями программы партии было:
В области экономической:
Вся земля переходит в руки трудового народа и считается
народной собственностью.
Каждая отдельная область отдает землю в пользование об¬
щинам или отдельным лицам, но только тем, кто сам занимается
обработкой ее. Никто не в праве получить больше того количе¬
ства, которое он сам в силах обработать. По требованию общины
устанавливаются переделы земли.
5 В. Фигнер. В борьбе. 950.
65

Заводы и фабрики считаются народною собственностью и
отдаются в пользование заводских и фабричных общин, доходы
принадлежат этим общинам.
В области политической:
Царская власть в России заменяется народоправлением, т. е.
правительство составляется из народных представителей (депу¬
татов); сам народ их назначает и сменяет; при выборах подробна
указывает, чего они должны добиваться, и требует отчета в их
деятельности.
Русское государство по характеру и условиям жизни населе¬
ния делится на области, самостоятельные во внутренних своих
делах, но связанные в один общерусский союз. Внутренние дела
области ведаются областным управлением; дела же общегосудар¬
ственные — союзным правительством.
Народы, насильственно присоединенные к русскому царству,
вольны отделиться или остаться в общерусском союзе.
После обсуждения на моей квартире в Лештуковом переулке
программы партии мы перешли к основам организации.
Организация партии «Народная Воля» была построена цен¬
тралистически. Тайные народовольческие группы должны были
иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет,
через который устанавливалось единство, и мы, учредители новой
партий, явились этим комитетом.
В Исполнительный комитет входило до 1-го марта двадцать
восемь человек: Желябов, Перовская, Морозов, Фроленко, Квят-
ковский, А. Корба, Л. Тихомиров, Якимова, Грачевский, Баран¬
ников, Ширяев, я и другие.
Все виды общепартийной деятельности и все общероссийские
цела находились в ведении этого центра.
Все местные группы обязывались подчиняться ему и по тре¬
бованию Исполнительного комитета отдавать в его распоряжение
свои силы и средства.
Затем был выработан краткий устав комитета. Каждый член
брал на себя обязательство свято исполнять его.
Мы обещались отдавать все свои силы и, если нужно, то и
жизнь делу революции; забыть личные связи родства и дружбы,
если этого требуют революционные интересы; не иметь личной
собственности, ничего своего, что не было бы вместе с тем соб¬
ственностью организации, в которой состоим членами.
Отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от личной
воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановле¬
ниях этого общества.
Сохранять полную тайну относительно всех дел, состава,
планов и предположений организации и, в случае выхода из
общества, хранить молчание о всем, что составляло деятель¬
ность его.
Ни в сношениях частного и общественного характера, ни в.
66

официальных актах и заявлениях не называть себя членами Ис¬
полнительного комитета, а только агентами его.
Эти требования были велики, но они были легки для того,
кто был одушевлен революционным чувством, которое :не знает
ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад,
ни направо, ни налево.
Своей строгостью и высотой они приподнимали личность и
уводили ее от всякой обыденности. Человек живее чувствовал,
что в нем живет и должен жить идеал.
5. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА
Когда вся работа по выработке программы, устава Исполни¬
тельного комитета и организации партии «Народная Воля» была
кончена, Исполнительный комитет начал действовать с величай¬
шей энергией.
Была организована тайная типография в Саперном переулке
и началось печатание партийного органа «Народная Воля». Ре¬
дакторами были избраны Л. Тихомиров и Н. Морозов.
В первом же номере «Народной Воли» партия, указывая на
неограниченную монархию, заявила, что она должна быть раз¬
рушена.
Провозглашение политической борьбы, перенесение револю¬
ционной деятельности из деревни в город, подготовление заго¬
вора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки
и передачи народу, строжайшая централизация революционных
сил вносили полный переворот в революционные понятия, гос¬
подствовавшие до этого, и вызывали на первых порах ропот.
Несмотря на это, партия «Народная Воля» пошла своим пу¬
тем и принялась разрабатывать один за другим планы своих
действий. Сплачивая недовольные элементы в заговор против
правительства, партия отводила надлежащее место пропаганде
среди рабочих, крестьян и интеллигенции. Желябов вел ее в Харь¬
кове, Колодкевич ия — в Одессе, Александр Михайлов — в Мо¬
скве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. А когда
в этих городах были основаны местные группы, они занялись
этим.
Продолжая дело Соловьева, Исполнительный комитет решил
организовать немедленно три покушения на жизнь Александра II.
На Путях следования царя из Крыма в Петербург решено
было заложить мины для взрыва динамитом полотна железной
дороги в трех местах: под Москвой, под Александровском (Харь¬
ковской губернии) и под Одессой.
Наряду с этим комитет подготовлял в Петербурге еще взрыв
в Зимнем дворце, что сохранялось распорядительной комиссией
комитета в строжайшей тайне даже от остальных членов ко¬
митета.
5*
67

К моему огорчению, товарищи хотели оставить меня в сто¬
лице для пропаганды, но я непременно хотела разделять опас¬
ности, которые грозили участникам намеченных дел. Мне не¬
стерпима была мысль, что я не буду нести ответственности,
которая падает на них. Я даже ударилась в слезы.
Тогда товарищи постановили, что в Одессе дело будет орга¬
низовано Кибальчичем, мною, Фроленкой и Колодкевичем.
Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу,
должно быть, в первых числах октября.
В Одессе я наняла вместе с Кибальчичем небольшую квар¬
тиру, где мы и поселились.
Вскоре приехали. Колодкевич и Фроленко. Наша квартира
была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все
совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовля¬
лись запалы, совершались пробы электрической батареи под ру¬
ководством Кибальчича, но при помощи, иногда очень суще¬
ственной, со стороны других, включая и меня.
Для устройства взрыва под полотном железной дороги во
время следования царского поезда нужно было иметь доступ
к железной дороге.
Мы были в затруднении, но мне удалось устроить это, достав
на одиннадцатой версте от Одессы место железнодорожного сто¬
рожа для М. Фроленко.
Под видом домовладелицы г. Одессы я явилась к инженеру
Штернбергу, зятю одесского генерал-губернатора Тотлебена.
Я сказала, что жена моего дворника страдает туберкулезом,
и, чтобы дать ей возможность жить вне города, я прошу устро¬
ить ее мужа где-нибудь на станции железной дороги.
Штернберг дал записку к начальнику дистанции в Одессе,
и тот, прочитав записку, любезно сказал:
— Пришлите вашего человека.
Фроленко через день устроился на службу. Мину под рельсы
он заложил, но употребить ее не пришлось: царь на Одессу не
поехал.
Под Александровском, где мина была заложена Желябовым
и рабочим Складским1, взрыва при проезде царского поезда не
произошло, несмотря на то, что электрический ток был замкнут.
Только под Москвой, недалеко от Курского вокзала, цар¬
ский поезд был взорван.
Мина была заложена под полотно железной дороги с вели¬
чайшими трудностями и проведена на расстоянии двадцати са¬
женей из домика, купленного Исполнительным комитетом на имя
Сухорукова.
19 ноября, в час, назначенный для проезда царя, один за
другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу
1 Впоследствии предателем и провокатором.
68

Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, член Испол¬
нительного комитета Степан Ширяев электрических проводов не
соединил и поезд прошел невредимо; по второму сигналу второй
поезд потерпел крушение, но царь ехал в первом, а во втором,
как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неу¬
дача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в Рос¬
сии и нашел отклик во всей Европе.
Осенью в Петербурге начались наши потери; погиб Квят-
ковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской
вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «На¬
родной Воли»; один из ее работников, «Пташка», застрелился
или был убит, а четверо остальных были арестованы.
В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в янва¬
ре — Колодкевич.
Одновременно с ними разъехались и другие, и все дела были
переданы мне.
Моим занятием была пропаганда.
Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожно¬
сти и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с
людьми посторонними, я жаждала -знакомств, общества и живой
деятельности.
Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом. После
отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств,
в котором фигурировали представители всех классов общества,
начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача
и чиновника, до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила
революционные идеи и защищала образ действий «Народной
Воли», намечая людей для будущей местной группы.
В Петербурге, между тем, происходили события. Сочувство¬
вавший «Народной Воле» рабочий Степан Халтурин \ столяр,
работавший на императорской яхте, получил возможность посту¬
пить в Зимний дворец для работы по своей специальности.
Посоветовавшись предварительно с Исполнительным комите¬
том, он решил совершить революционный акт против Але¬
ксандра II.
Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой
дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся
с низшим персоналом и, как искусный, трезвый мастер, в особен¬
ности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале
жандарма, который стал смотреть на него как на желанного
претендента на руку его дочери.
После такой подготовки Степан стал понемногу переносить
•в свой сундучок в подвале динамит, который получал от комитета
через Желябова.
1 Основатель Северного союза русских рабочих, разгромленного аре
стами.
69

В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля
1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который
при удаче разрушил бы столовую и под развалинами похоронил
бы царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут
в сборе.
Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов
шнур определенной длины с запалом в динамите, лежавшем в
сундучке, зажег шнур и ушел.
Страшный взрыв произошел в момент, когда цар¬
ская семья входила в столовую. В этаже непосред¬
ственно над подвалом, где находился конвой Финляндского
полка, пятьдесят солдат были искалечены и убиты; количество
динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в
(верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол
задрожал, скоробился, посуда на столе зазвенела и попадала.
Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом.
В прокламации, выпущенной Исполнительным комитетом
после взрыва в Зимнем дворце, выражалось сожаление по по¬
воду гибели солдат. Исполнительный комитет еще раз напоминал
всей России, что народовольцы начали вооруженную борьбу,
вынужденные к тому самим правительством, подавляющим вся¬
кую деятельность, направленную к народному благу.
Народовольцы объявили еще раз Александру II, что эту
борьбу они будут вести и дальше, до тех пор, пока он не созовет
всенародное Учредительное собрание.
Тогда правительство решило привлечь на свою сторону ли¬
бералов и поманить общество некоторыми послаблениями. Так,
произошла отставка шефа жандармов Дрентельна и министра
народного просвещения графа Толстого. Упразднено знаменитое
III отделение.
Вслед за этим была объявлена диктатура Лорис-Меликова.
Были созданы комиссии для пересмотра городского и земского
положений; предполагалось вызвать представителей от земств
и городов в комиссию о реформах.
Но наряду с этим тюремный режим для политических заклю¬
ченных стал еще суровее. Была уничтожена вольная команда, в
которую каторжане переходили после нескольких лет содержа¬
ния в тюрьме. Смертные казни продолжались. А вместо III отде¬
ления явился департамент полиции.
При таких условиях не могли сложить оружия и народо¬
вольцы.
На объявление диктатуры последовал выстрел Млодецкого
в Лорис-Меликова. Млодецкий был казнен.
Взрыв в Зимнем дворце, крушение царского поезда под
Москвой 19 ноября, наряду со слухами о подготовлявшихся
покушениях под Александровском и под Одессой, произвели гро¬
мадное впечатление во всех культурных странах.
70

Потрясли они и русское либеральное общество.
Страдающее от отсутствия политической свободы, давно не¬
довольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с пра¬
вительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в
партии борца против самодержавия.
Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное
казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движе¬
ния исчерпана.
Среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за
другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в
помощники химию и электричество, революционер взорвал цар¬
ский поезд и пробрался в царские чертоги.
Чем больше была забитость общества, тем изумительнее ка¬
зались ему энергия и решительность революционеров.
Нечего и говорить, что общее сочувствие молодежи к этому
времени вполне было завоевано. И в то время, как мы сами
глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава комитета.
Общий говор был, что теперь для комитета нет ничего невоз¬
можного. За грандиозностью событий забывалась самая не¬
удача.
В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали Саблин,
Перовская, Якимова и Исаев для приготовления нового поку¬
шения на царя.
На Итальянской улице была нанята лавочка продажи мине¬
ральных вод, из которой был начат подкоп под улицу. Я достала
денег и оказывала им всевозможную помощь.
Работать приходилось ночью, с большими трудностями, так
как почва состояла из глины и забивала бурав.
Вскоре, при обращении с трубочкой, в которой была грему
чая ртуть, Исаеву оторвало три пальца. Мы были в высшей
степени огорчены этим несчастьем. Сам он перенес его с твер¬
достью, но должен был лечь в больницу.
Работа шла своим ходом.
Землю должны были складывать в одну из жилых комнат.
По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести
вон, на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому
уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать.
У себя в квартире я нашла место, куда можно было сложить
массу этой земли; ее прив*озили и приносили ко мне в корзинах,
пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием
домашних и отсылая прислугу с поручениями.
Между тем слухи о поездке царя в Ливадию замолкли, и мы
получили от комитета уведомление — прекратить приготовления.
Лавка на Итальянской была закрыта. Саблин, Перовская,
Якимова и Исаев уехали. В это время я вела сношения с офи¬
церами и подыскивала людей для того, кто будет прислан
после меня.
71

Я уехала в Петербург; там я представила подробный отчет
о положении дел в Одессе, сообщила все нужные сведения и дала
рекомендательные письма Тригони, которого Комитет отправил
в Одессу, а меня оставили в Петербурге.
В ноябре был арестован Александр Михайлов, прекрасный
организатор и неоцененный страж всей нашей организации, от
бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касаю¬
щаяся нашей безопасности. Для нас он был незаменим как блю¬
ститель дисциплины, столь необходимой в революционном деле.
В январе 1881 года были арестованы Колодкевич и Баран¬
ников — одни из наиболее ценных членов Исполнительного ко¬
митета.
А на квартире Баранникова, благодаря засаде, был арестован
агент Исполнительного комитета Клеточников, с согласия коми¬
тета .поступивший в 1878 году в качестве делопроизводителя в
III отделение, центр политического сыска, а потом, после упразд¬
нения III отделения, перешедший в департамент полиции. Через
его руки проходили все бумаги, и он предупреждал нас об обы¬
сках, арестах, о шпионах и был нашим стражем и хранителем в
течение двух лет.
Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной
пропаганды и организационной работы партии «Народная Воля».
К этому времени относится организация обширной связи с
провинцией, организация местных групп. Распространение органа
«Народная Воля», устная пропаганда программы комитета, а
главное, громкие эпизоды борьбы привлекли общие симпатии к
«Народной Воле». Отовсюду к комитету являлись делегаты для
организации сношений с ним, с предложением услуг для выпол¬
нения новых планов, с просьбами прислать агентов для органи¬
зации местных сил. Таким благоприятным настроением комитет,
конечно, не замедлил воспользоваться.
Агенты партии ездили в разные города, представляли от¬
четы Исполнительному комитету, получая от него нужные ин¬
струкции.
В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация ве¬
лись в самых широких размерах; отсутствие полицейских при-
дирок и жандармских облав за период диктатуры Лорис-Мели¬
кова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи
и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все
следы подавленности, явившейся после неудач первой половины
70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли.
По возвращении в Петербург на меня были возложены сно¬
шения с интеллигенцией и со студенчеством, но гораздо важнее
была работа по основанию военной организации «Народной
Воли», задуманной комитетом.
Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников
72

для вооруженной борьбы с самодержавием, совершенно отсут¬
ствовало в эпоху 70-х годов.
Партия «Народная Воля» прекрасно понимала, что револю¬
ционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильствен¬
ному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в
войске, иметь в нем союзника, который оказал бы поддержку
ей в момент, когда это будет нужно.
Исполнительным комитетом были выработаны и на заседа¬
ниях утверждены принципы, на которых военная организация
должна была строиться.
В главных чертах основы организации были следующие: во¬
енная организация должна строиться сверху, по тому же типу,
по какому строилась партия «Народная Воля», т. е. централи¬
стически. Во главе организации должен был стоять централь¬
ный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным коми¬
тетом «Народной Воли». Этому центру подчинялись местные
провинциальные военные группы, организованные военным цен¬
тром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполни¬
тельному комитету.
Цель военной организации — восстание с оружием в руках
в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который
распоряжается всеми силами партии.
Делом военных членов было поддержать начавшееся движе¬
ние, или начать его, но не по своему произволению, а по распо¬
ряжению Исполнительного комитета.
Начало сношений комитета с морскими офицерами Крон¬
штадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллери¬
стами Петербурга, главным образом через Сергея Дега'ева, быв¬
шего артиллериста, было положено в зиму 1879—80 года. На
юге сношения с военными начались ранее, а в 79-ом году поддер¬
живались мною.
Среди офицерства были люди, чувствовавшие потребность в
политической свободе и одушевленные общественными стремле¬
ниями. Они откликнулись на наш призыв.
В Петербурге душой военной организации являлся лейтенант
Николай Евгеньевич Суханов.
Энергичный энтузиаст, он бесспорно играл самую главную
роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора
военных: никто не мог устоять против обаяния его личности,
авторитетной по своему нравственному облику, властной по при¬
вычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре.
А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию лейте¬
нант Буцевич; солидный, образованный и привлекательный кра¬
сивый силач артиллерист Рогачев; рассудительный и мягкий в
обращении Похитонов и душевно чистый лейтенант барон Павел
Штромберг.
Благодаря такому составу, военная организация могла рассчи¬
73

тывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из
пяти человек, -вошли намеченные нами: Суханов, Штромберг и
Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назна¬
чены Желябов и Колодкевич.
После ареста Желябова, по предложению Суханова, комитет
на его место избрал меня.
После того как устав военной организации был выработан
и утвержден, Суханов организовал группу в Кронштадте, а в
Петербурге была организована группа артиллеристов.
6. ФЕВРАЛЬСКИЕ ДНИ
Зимой 1880 года по постановлению комитета я и Исаев
основали общественную квартиру у Вознесенского моста. До
апреля 1881 года она служила местом всех заседаний комитета.
Когда Александр Михайлов был еще на свободе, комитет
составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц
Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд им¬
ператора: из лавки предполагалось провести мину под улицу
для взрыва.
Выбор комитета остановился на доме Менгдена, на Малой
Садовой, и в нем решено было открыть торговлю сырами.
Когда комитет стал подбирать состав, необходимый для об¬
становки, то для роли хозяина я предложила моего друга и
товарища Юрия Николаевича Богдановича, а хозяйкой комитет
-выбрал А. Якимову.
Эти хозяева —по паспорту Кобозевы — с внешней стороны
удовлетворяли всем требованиям своего положения: рыжая бо¬
рода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как,
смеясь, говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой,
меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), — делали
Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова,
с ее демократической наружностью, подстриженной «чолкой» на
лбу и вятским выговором на «о», была как нельзя больше ему
под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние тор¬
говцы сразу решили, что новопришельцы — им не конкуренты.
К тому же денег в январе-феврале у нас было мало, и закупка
сыров была скудная.
В магазине на Малой Садовой днем шла торговля сырами,
а ночью несколько членов комитета и его агентов работали в
подколе, действуя заступом и буравом, и наполняли землею
бочки, предназначенные для сыров.
15 февраля, -в -воскресенье, император, ездивший по воскре¬
сеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам,
проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже
кончен, но мина не заложена.
Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью тех¬
74

ников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может,
целый месяц.
Негодуя, комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта
все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды
готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну
цель, чтобы это, по счету седьмое х, покушение наше было окон¬
чательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если
бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда
экипажа царя, то четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий,
Тимофей Михайлов и Емельянов —с двух противоположных
сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить
бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без резуль¬
тата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был бро¬
ситься к карете и кончить дело.
С тех пор <мы жили тревожной, лихорадочной жизнью. На¬
ступал третий месяц существования магазина сыров.
27 февраля вечером к Тригони, занимавшему комнату на
Невском, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея
Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастии было
принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру.
Затем к нам пришел Богданович и сообщил, что в магазин
сыров явилась якобы санитарная комиссия под руководством
инженера. Дело висело на волоске.
— Это что за сырость? — спросил пристав, указывая на
следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой
землей.
— На масленице сметану пролили, — ответил Богданович.
Загляни пристав в кадку, он увидал бы, какая сметана в ней.
Инженер подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывав¬
шей ход в подкоп. Он подергал ее... она не подалась!
— Зачем эта обшивка? — спросил он.
— От сырости, — ответил Богданович (магазин был в полу¬
подвальном этаже).
В задней комнате, в которой было складочное место, по углам
лежала большими /кучами земля, вынутая из подкбпа. Сверху
ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик.
Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано.
Инженер даже толкнул кокс ногой. Ничего подозрительного он,
однако, не нашел, и комиссия удалилась.
Третьим известием было, что за квартирой Гельфман и Саб¬
лина на Тележной как будто есть слежка.
Эти известия потрясли в,сех нас.
К счастью, на квартире с утра были налицо многие члены
комитета, и мы могли обсудить положение.
1 Шестым были гуттаперчевые подушки с динамитом, опущенные под
Каменный мост, по которому проезжал царь по Гороховой улице в Пе¬
тербурге.
75

Нельзя было терять ни минуты. Завтра было 1 марта, и царь
мог (проехать по Малой Садовой.
Все было против нас: нашего хранителя—Клеточникова —
мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов,
этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и
один из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении,
был арестован.
Квартира на Тележной, где сходились сигналисты и металь¬
щики, оказывалась, по подозрению ее хозяев Саблина и Гельф-
ман, небезопасной. В довершение всего мы с ужасом узнаем, что
мина не заложена ни один из четырех раз¬
рывных снарядов не готов... А завтра—1 марта,
воскресенье, и царь может поехать по Садовой...
На квартире присутствовали не все члены комитета, так как
для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня
и Исаева, были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов,
Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Лан¬
гане — наверно не помню. Взволнованные, мы были одушевлены
одним чувством, одним настроением. Перовская поставила основ¬
ной вопрос: как поступить, (если завтра, 1 марта, император не
поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними раз¬
рывными снарядами? Все- присутствовавшие единогласно отве¬
тили: действовать! Во что бы то ни стало дей¬
ствовать! Мина должна быть заложена! Бомбы должны
быть к утру готовы и на ряду с миной или независимо
от нее должны быть пущены в ход.
Было оноло трех часов дня субботы.
Исаев был немедленно отряжен в магазин сыров зарядить
мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и
военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не
успели оповестить не только всех членов, но даже метальщиков
бомб, но роли последних были заранее определены, и сви¬
дание на воскресенье со всеми ими уже условлено.
С пяти часов вечера три человека должны были явиться на
нашу кварФиру и всю ночь работать над метательными снаря¬
дами. Это были: Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми
часов вечера*на квартиру беспрестанно заходили члены комитета
с известиями, но к восьми часам все разошлись, и на квартире
остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив
измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами
для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там,
где им была нужна рука, хотя бы и неопытная: то отливала
грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные
мной жестянки из-под керосина, служившие оболочкой снарядов.
Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два
часа ночи я оставила товарищей, потому что мои услуги не были
более нужны.
76

Когда в семь часов утра Перовская и я встали, то мужчины
все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы,
и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед
за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибаль¬
чичу наполнить гремучим студнем остальные две жестянки, и их
вынес Кибальчич.
Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были
готовы после пятнадцати часов работы трех человек. В десять
часов утра на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емелья¬
нов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая
ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они долж¬
ны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись.
7. 1 МАРТА
По распоряжению комитета, 1 марта я должна была оста¬
ваться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как
Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда
государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была
дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электриче¬
ский ток должно было третье лицо, которое могло выйти из
лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы
ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва,
произведенного его рукой. Этим лицом был М. Фроленко.
Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся
Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо
лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив со¬
вершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом
государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось
вследствие каких-нибудь непредвиденных обстоятельств.
Царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская вы¬
казала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем,
по которому государь поедет обратно, будет набережная Екате¬
рининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать
уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их
на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув
платком.
В начале третьего часа один за другим прогремели два удара,
похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила ка¬
рету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смер¬
тельно раненые, и царь и метальщик через несколько часов были
бездыханны.
Когда, после возвращения Исаева, я вышла из дома, все было
спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Ус¬
пенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были
какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит и в
церквах уже присягают наследнику.
77

Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор, и было
заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и
смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не
подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь
убит. Я плакала, как и другие; тяжелый кошмар, давивший в
течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрь¬
мы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами на¬
ших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала
эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя
снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы
уступить место обновлению России. В этот момент все наши
помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины.
Среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Все
было поднято на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие
слухи ходили в перепуганной публике: говорили о повальных
ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов.
А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов,
которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире.
3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что от¬
крыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман
арестована, а Саблин застрелился. Он рассказал также о воору¬
женном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста
Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. 7 или 8 мар¬
та вечером к нам пришла Перовская.
— Верочка, можно у тебя ночевать? — спросила Перовская.
Я смотрела на нее с удивлением и упреком:
— Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спра¬
шивать?!
— Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому, что если
в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят.
Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изго¬
ловья моей постели, я сказала:
— С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять.
Через два дня мы потеряли Перовскую, предательски схва¬
ченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят,
по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший
в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор от¬
крыл свои действия.
В виду опасности пребывания в Петербурге, некоторые из нас,
по предложению комитета, должны были выехать, в том числе
и я. Мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно со¬
чувствующие люди расшевелились, просили указаний, работы,
всевозможные кружки приглашали к себе представителей пар¬
тии, чтоб войти в сношения с организацией и предложить свои
услуги.
Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда
не составит себе понятия о всем значении этого события для
78

нас, как революционной партии. Понятно, что удаление в такой
момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, ве¬
рящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют
его присутствия, даже вопреки требованиям благоразумия. Под¬
держиваемая Сухановым, я представила комитету такие аргу¬
менты в защиту моего желания остаться на месте, что комитет
разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григо¬
рий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я
узнала, каким-то предателем на улице.
После этого я не могла оставаться на нашей квартире.
В силу разных обстоятельств она мало-по-малу превратилась
в склад всевозможных вещей. После ликвидации рабочей типо¬
графии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности.
Когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к
нам всю ее утварь и большой запас динамита.
Перовская передала нам динамит и все другое, что сочла
нужным’вынести из своей квартиры. После ареста Фроленко мы
получили половину паспортного стола; в довершение всего вся
литература, все издания шли из типографии «Народная Воля»
к нам. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила
спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой.
По моему призыву все это было вынесено морскими офице¬
рами кружка Суханова. После чего, 3 апреля, покинула квар¬
тиру и я.
Полиция нашла лишь пустые /комнаты и еще теплый самовар.
День 3 апреля был днем казни наших товарищей-первомар-
товцев.
Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее,
на улицах—полная ростепель. Когда я вышла из дома, народ¬
ное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и в то
время, как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перов¬
ской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди
возвращались с Семеновского плаца, на котором происходила
казнь.
На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной
твердостью. Она обняла на прощанье Желябова, обняла Кибаль¬
чича, обняла Тимофея Михайлова. Но не обняла Рысакова, ко¬
торый, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саб¬
лина, застрелившегося, погубил Геею Гельфман, умершую в доме
предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого
привел на эшафот.
**
Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском ка¬
нале, ни для кого не была неожиданностью.
Экономический гнет и политическое бесправие привели к тра¬
гической развязке 1 марта.
79

В конце 70-х годов весь интерес внутренней жизни России
сосредоточился на единоборстве Исполнительного комитета и
самодержавного правительства. Вся внутренняя политика обра¬
тилась в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства,
роенные суды. Процессы следовали друг за другом.
И в то время как государственная власть употребляла все
свои чрезвычайные средства для борьбы, ни штыки сотен тысяч
войска, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской
казны не оберегли повелителя восьмидесятимиллионного народа,
и он пал от руки революционера.
Это был финал двадцатилетней борьбы между правитель¬
ством и обществом. Двадцать лет преследований и жестокостей.
Террор революционной партии был вызван общим характе¬
ром устарелого полицейского строя, не считавшегося ни с ду¬
ховным ростом культурного класса, ни с назревшими, но не удо¬
влетворенными потребностями и нуждами русского народа. Само¬
державие практиковало насилие, сковывало мысль, запрещало
слово, отнимало свободу и жизнь. Его золото создавало толпу
шпионов, широко пользуясь корыстолюбием и алчностью чело¬
веческого рода. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю
Россию, поставила вопросы: где выход из ненормального положе¬
ния вещей? где его причины? и что же будет дальше, если в
жизнь не будет внесено ничего нового?
Партия «Народная Воля» .рассчитывала, что в момент низ¬
вержения царя народные массы, недовольные своим экономиче¬
ским положением, проявят в действии это недовольство, а по¬
давленные слои общества громко заявят свои политические
требования. Но народ безмолвствовал, а общество молчало.
1 мцрта не вызвало народного восстания и не заставило пра¬
вительство ни предпринять коренных изменений в экономическом
и политическом строе России, ни сделать какие-либо уступки об¬
щему недовольству.
Тайная организация, как бы ни была отважна, не могла без
опоры в массах сломить правительственную власть.
Ряд арестов отдал в руки правительства цвет «Народной
Воли». Организация еще не была уничтожена, но главные силы
партии, накопленные в предшествующий период, погибли, а то,
что осталось, не могло продолжать борьбу на той же высоте,
на какую ее поднял Исполнительный комитет.
Но «Народная Воля» сделала свое дело. Она потрясла Рос¬
сию, до той поры неподвижную и пассивную. Ее опыт не пропал:
сознание необходимости активной борьбы за политическую сво¬
боду, борьбы против самодержавия, было внедрено в умы, и
политические требования не переставали с тех пор входить в про¬
граммы всех последующих революционных партий. Исполнитель¬
ным комитетом был дан пример этой борьбы и образец орга¬
низации для ведения ее.
80

8. ПОСЛЕ МАРТОВСКИХ ДНЕЙ
После тревожных мартовских дней, когда полиция арестовала
Исаева и открыла общественную квартиру, хозяевами которой
были я и он, комитет постановил, что я должна выехать из Пе¬
тербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтобы
заменить Тригони.
По настоянию товарищей я уехала.
На юге я принимала участие в делах местной группы, возоб¬
новила сношения с офицерами в Одессе и в Николаеве, сообщила
им о том, что основана военная организация, и, познакомив с ее
программой и принципами, подготовила их к вступлению в нее.
В конце октября я получила предложение приехать в Москву,
куда было перенесено местопребывание Исполнительного ко¬
митета.
Велика была перемена, найденная мной в численном и каче¬
ственном составе Исполнительного комитета. Нечего было скры¬
вать от себя—комитет 1879 года был разбит.
Главных столпов нашей организации, инициаторов и созда¬
телей «Народной Воли» в нашей среде уже не было: они сошли
с революционной арены, были осуждены или ждали сурового
осуждения.
Уж не было Квятковского, пламенного революционера и хо¬
рошего организатора, имевшего особенную способность привле¬
кать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен;
не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных
технических средств; ни Морозова, который был одним из пер¬
вых горячих глашатаев народовольческого направления: он уехал
за границу уже через полгода после основания «Народной Воли»
И при возвращении был арестован.
Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного
ока» организации, ни олицетворявшего террор, мрачного, молча¬
ливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от
полицейских набегов — Клеточникова. Не было Желябова, Пе¬
ровской, Колодкевича и. Фроленко, этих несравненных деятелей
слова и практики.
Выбыли из строя техники: Кибальчич, Исаев, Якимова, Ши¬
ряев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов ко¬
митета: Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого
Жебунева. Погибли агенты: Саблин, Геся Гельфман, Терентьева
и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих.
Так Исполнительный комитет, по существу, кончил свое бы¬
тие, и в данный момент центр партии «Народная Воля» уже не
был в состоянии играть прежней роли.
Вместе ’с утратой людей боевая способность Исполнительного
комитета исчезла. Оставалась пропагандистская и организатор¬
ская работа; надо было думать о накоплении сил во что бы то
6 В. Фигпер. В борьбе. 950.
81

ши стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпио¬
наж и сыск усовершенствовались. Из прежних членов комитета
уцелело лишь восемь человек, и было принято четверо новых.
Между тем было ясно, что от нового царя ждать перемен
нечего. Манифест 29 апреля объявлял принципы самодержавия
незыблемыми. Отставка полулиберальных министров Лорис-Ме¬
ликова, Милютина и Абазы показывала, что все остается по-
старому.
А между тем Россия, взволнованная цареубийством, была
еще пока полна отголосками 1 марта. Ослепленное деятельно¬
стью комитета, общество ожидало еще великих потрясений.
Что будет делать революционная партия? Исполнительный
комитет? Замолчит ли он после всех своих заявлений, после
письма Александру III, в котором было формулировано требо¬
вание созыва Учредительного /собрания, не получившее удовле¬
творения?
Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, —
что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру; но¬
вый император не короновался, об этом и помина не было, и
единственным объяснением ’служил страх перед террористами.
Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и
планов. Говорили, что в Москве, в ожидании будущей корона¬
ции, наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы
взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них
бросать бомбы.
И Кобозев, хозяин магазина сыров, был на свободе.
На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем
подобном.
**
*
Приехав в Москву, я передала комитету многочисленные жа¬
лобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны за¬
ключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников.
Он производил массовые обыски, захватывал людей, совсем
непричастных к революционной деятельности, издевался над род¬
ственниками их и над ними. В своих обвинительных речах на
суде оскорблял подсудимых и без раэбора требовал смертной
казни. Комитет постановил, что Стрельников должен быть унич¬
тожен, и поручил мне собрать в Одессе нужные сведения.
18 марта 1882 года Стрельников был убит в Одессе агентом
комитета Желваковым, и через день Желваков был казнен вме¬
сте с Халтуриным, который принимал участие в этом деле.
Наши неудачи продолжались.
В январе в Одес.су был прислан предатель, рабочий Мерку¬
лов, для поимки всех, кого он знал в лицо. В их числе была и я.
Это заставило меня уехать в конце февраля в Москву, чтобы
посоветоваться, где мне жить дальше.
82

В Москве перед моим приездом произошел разгром: была
взята общественная квартира на Садовой и арестован ее хозяин
Юрий Богданович.
Положение было таково, что, по настоянию товарищей, я не
осталась в Москве и отправилась в Харьков.
Там я нашла небольшую, но очень хорошую местную группу.
Главной деятельностью ее была пропаганда среди рабочих и
занятия с ними.
В июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены
комитета: А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Бу-
цевич, принимавший в то время энергичное участие во всех
петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская
«Народной Воли», хозяевами которой были А. В. 'Прибылев и
его жена. Были арестованы и еще многие члены партии.
Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель
Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихоми¬
рова за границу, единственным представителем его в России
осталась я.
Положение было катастрофическое: в Петербурге и Мо¬
скве— полное уничтожение не только личного состава комитета,
но и всего наиболее активного персонала, прекращение всех
изданий и закрытие типографий. На юге, в Одессе, после выдач
Меркулова, из рабочих не оставалось никого.
Во что бы то ни стало надо было собрать всех еще остав¬
шихся на свободе и объединить наиболее опытных членов партии.
Я предложила членам военной организации: Н. Рогачеву,
Ашенбреннеру (из Николаева), Похитонову и Крамскому (из
•Одессы) подать в отставку, чтобы вместе со мной и уцелевшими
членами «Народной Воли» взять на себя общепартийные обя¬
занности исчезнувшего комитета.
В числе приглашенных был и член военной организации Сер¬
гей Дегаев.
После объезда Петербурга, Кронштадта, Николаева, Одессы
и Киева, сделанного Дегаевым для свидания и переговоров с
офицерами, мы решили, что необходимо устроить типографию.
Для этого мы наметили Одессу, где Дегаев с женой должен
был стать хозяином типографии. Эта типография была немед¬
ленно устроена.
9. АРЕСТ
Эта типография просуществовала недель пять и по неизвест¬
ной причине была арестована с хозяевами и с персоналом из
трех лиц.
С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни,
наступившую вслед за тем.
Кругом все рушилось, все погибало, а я оставалась одна,
чтобы совершать скорбный путь, не видя конца. Наружно надо
6*
83

’было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в ти¬
шине ночной думала с тоской: будет ли конец? мой конец?
Но горшее было впереди. Типография была взята полицией
20 декабря 1882 года, а в январе, числа 23—25, меня вызвали
экстренно к моим друзьям на нашу явочную квартиру.
Когда я пришла, я остановилась в изумлении: предо мной
стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованной в Одессе.
— Что случилось? Каким образом вы здесь? —спрашивала
я, взволнованная и радостью и неожиданностью этой встречи.
— Я бежал,—пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный,
с лицом человека, измученного тревогой. — Когда меня с двумя
жандармами отправили вечером на вокзал, я бросил горсть та¬
баку в глаза жандармам и, соскочив с экипажа, скрылся в
темноте.
— В Одессе, — продолжал он, —я нашел приют у офицеров,
с которыми познакомился при объезде военной организации. Че-
(рез несколько дней они проводили меня на лошади в Николаев,
а вчера я приехал сюда.
Конечно, я поверила этому рассказу, постаралась подбодрить
его и помогла устроиться.
Однажды, когда Де-гаев был у меня, он спросил:
— Ав безопасности ли вы в Харькове?
— Да, в полной безопасности, —с уверенностью отвечала я.
— Вы вполне уверены в этом?—переспросил он.
— Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! —
сказала я, как о чем-то совершенно невероятном.
Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором
часу я выхожу из дому.
В этом не было ничего неуместного, и я ответила:
— Я выхожу обыкновенно в восемь часов.
После этого разговора прошел день или два.
10 февраля 1883 года, утром, когда я вышла из дому, то не
прошла и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Мер¬
куловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга.
Кругом не было видно ни жандармов, ни полиции.
Я продолжала итти вперед, обдумывая положение. Скрыться
было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из
«знакомых поблизости не было.
— Что у меня в кармане?—припоминала я. — Записная
книжка с двумя-тремя именами лиц, не принадлежащих к орга¬
низациям. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов.
Ее необходимо было уничтожить.
Подходя к небольшому скверу на Екатерининской улице, я
внезапно была окружена неизвестно откуда взявшимися жандар¬
мами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по
дороге в полицейский участок. Там в отдельной комнате две жен¬
щины должны были обыскать меня. Я заметила, что они неопыт¬
84

ные, и когда на мне осталась только рубашка, я протянула руку
и спокойно взяла со стола портмонэ, в котором лежала денежная
расписка на имя нелегального товарища в Ростове. Моментально
она очутилась у меня во рту. Произошла дикая сцена: женщи¬
ны подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Су¬
хую нескомканную бумажку я никак не могла проглотить. Чтоб
обмануть жандарма, я стала смеяться насильно — он опустил
руку. Тут нервы изменили мне: бумажку-то я проглотила, но из
глаз посыпались слезы, и я долго не могла успокоиться.
Меня перевезли в тюремный замок, переодели во все аре¬
стантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы
я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили,
что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хра¬
нившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за
смертоносный цианистый кали.
Утром, в сопровождении двух жандармов, я была на вокзале
на пути в Петербург.
Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли
в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании депар¬
тамента полиции. Следующий день я могла отдаться мыслям.
О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько’ лет,
о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее.
В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слы¬
шала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших
сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава
богу! Эта ужасная женщина арестована!» Повидимому, для него
предназначался мой портрет, снятый на Невском в фотографии,
в которой обыкновенно снимали всех арестованных.
Меня вызывали к директору департамента полиции Плеве,
потом к товарищу министра внутренних дел и, наконец, к самому
министру Дмитрию Толстому.
Из департамента меня перевезли в Петропавловскую кре¬
пость и продержали там до суда в течение двадцати месяцев.
10. В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ
В моей жизни наступило затишье.
Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, но¬
визной положения и поддерживалось пересмотром всего прош¬
лого, начиная с детства и кончая заключением в тюрьму, пере¬
смотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, счи¬
тает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естествен¬
ное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась
серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением.
По целым дням и неделям я молчала.
Мать и сестра имели свидания со мной в две недели раз и
всего на двадцать минут. Таковы были правила. Две решотки
85

на расстоянии полутора аршина одна от другой разделяли нас.
Ни разу не дали мне поцеловать руку матери.
Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила
смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикос¬
нуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила
не допускали этого.
Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один
цветок из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улице
в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт.
Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в кре¬
пость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель
остался неумолим.
Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую гу¬
бернию в деревню, а сестра Ольга—уехала лечиться.
Молчание, вечное молчание. От бездействия голосовые связ¬
ки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного
контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как
после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, остав¬
ляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа
речи изменялась психика. Являлось н а.с троение — мол¬
чать. Уже хотелось молчать, и когда нужно было ска¬
зать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление.
Осенью, по возвращении матери, тяжело было выйти в пер¬
вый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился
этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изме¬
нять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем
нарушать душевное равновесие двадцатью минутами, в которые
не знаешь, что сказать, о чем спросить, и, вернувшись к себе,
долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две
недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произно¬
сил: «На свиданье!» — так хотелось отказаться, сказать: не хочу,
не надо. И только мысль, что мать и сестра будут испуганы,
огорчены, заставляла встать и итти.
Я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь
кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто
другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что
когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней.
А взволнованная душа была полна живых откликов только что
конченной борьбы.
Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было
будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запе¬
чатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стрем¬
лений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петро¬
павловской крепости я написала свои показания.
Я могла говорить .свободно. Фактическая сторона деятельно¬
сти Исполнительного комитета была известна: она проходила на
глазах у всех — ряд политических процессов совершенно осветил
36

ее. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года.
О дальнейшем, по условиям времени, я не могла и не хотела го¬
ворить.
Время шло... Весной 1884 года меня позвали в канцелярию.
Там я застала прокурора Добржинского и генерала Середу.
— Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, поло¬
жив передо мною особую непереплетенную тетрадку.
Я не знала почерка и сказала:
— Нет.
Тогда о!н понернул в(сю тетрадь и указал подпись. Там
стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. Затем, развертывая одну
страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные ме¬
ста в тетради, другие же прикрывал рукой.
Не оставалось сомнения: предо мною лежал документ вели¬
чайшей важности — он предавал в руки правительства все, что
автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-
нибудь видные деятели были названы по имени, но и самые
малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались
от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них
сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы
поголовно: от военной организации не оставалось ничего.
Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все
лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным кол¬
паком. Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Не¬
сколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по ком¬
нате, в то время как Середа и Добржинский перелистывали стра¬
ницы привезенных толстых томов с документами.
Де гаев был не провинциальный офицер, окруженный уездной
серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах
полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще
среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандар¬
мами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную
политическую репутацию. Его побег был мнимым: его освобо¬
дила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав
с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в револю¬
ционное движение десятки новых людей, отдавать их в руки
правительства. Испытать такую измену — значило испытать ни с
чем несравнимое несчастье. Дегаев колебал основу жизни — веру
в людей, ту веру, без которой революционер не может дей¬
ствовать.
Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить.
Я должна была жить; жить, чтобы быть на суде — этом за¬
ключительном акте деятельности активного революционера. Как
член Исполнительного комитета,- я должна была сказать свое
слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто
предварил меня. И как товарищ тех, кого предал Дегаев, я
должна была разделить До конца участь, общую с ними.
87

Но жить было возможно, только заняв себя какой-нибудь
работой. Я принялась за изучение английского языка, и так
усердно, что через две недели читала в подлиннике историю
Англии Маколея.
Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась
от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Еще с первых
месяцев заключения я усердно принялась за чтение.
Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впе¬
чатлений и событий, я' могла вполне отдаться предметам, кото¬
рые меня особенно интересовали: истории, политической эконо¬
мии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по*
биологии и психологии.
Библиотека Петропавловской крепости была в то время пре¬
восходна и доставила мне много умственного удовлетворения.
Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения
заглущали всю боль, принесенную в тюрьму несчастиями обще¬
ственного характера. Они же помогли перенести и нравственную
катастрофу по делу Дегаева.
16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинитель¬
ный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась
военно-окружному суду. Явился и .защитник по назначению.
Я извинилась, ‘что не могу принять его услуг. Оставшись со мной
наедине, понизив голос, он прошептал:
— Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся.
На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорва¬
лась... Изменив делу и предав всех, кого знал, этот слабый веро¬
ломный человек не выдержал и, отправившись за границу, пока¬
ялся Тихомирову, который в то время был эмигрантом.
Изменив нам, он изменил и Судейкину, с которым договари¬
вался в Одессе. Он обязался убить его и этим купить жизнь.
Так это и произошло.
11. «СУД ИДЕТ!»
Была суббота 22 сентября 1884 года, когда в десять часов
вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из
Петропавловской крепости меня перевезли в Дом предваритель¬
ного заключения.
Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. На другой день
я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с ма¬
терью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на
расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати
месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку
матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, при¬
выкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели
раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра
должен был начаться надо мной военный суд.
88

Утром в понедельник, часу в десятом, по запутанным пере¬
ходам, лестницам и «коридорам меня привели в комнату, где уже
были выстроены мои тринадцать товарищей по суду. Между
каждыми двумя стоял жандарм с саблей наголо. Нельзя было
ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно
уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как
было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие
бодрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры и с горестью
сознавать, что все мы приведены на скамью подсудимых Дегае-
вым — товарищем, изменившим революционному делу и предав¬
шим нас.
В зале суда после тишины и одиночества Петропавловской
крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены об¬
становки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная сосед¬
ством и голосами людей, как и светом больших люстр по вече¬
рам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и ухо¬
дила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам.
В перерыв приходила мать с сестрой, и нервам давалась но¬
вая работа, пока с грустью приходилось сказать:
— Уйдите! Нет больше сил...
Наступил, наконец, самый памятный день моей жизни, самый
патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к
скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит:
— Подсудимый, вам принадлежит последнее слово.
Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в
этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единствен¬
ный по необычайной, трагической обстановке, и последний, быть
может, последний в жизни случай — выявить свой
нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих
поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что
он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать.
Еще несколько минут — и этот случай, эта последняя возмож¬
ность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если
момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы
осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет;
^го голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим
обладателем на эшафоте.
Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей
камеры в ожидании этого дня и этого часа!
По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом про¬
цесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела.
Как представитель партии «Народная Воля» и как послед¬
ний член Исполнительного комитета, я должна была говорить
на суде. А по настроению — мне было не до произнесения речей.
Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве;
сомненья не было — борьба, протест были кончены на много лет;
наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что
89

ждали не ее, а. обновления общественной жизни и государствен¬
ного строя.
И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен ус¬
ловиями предварительного заключения в крепости, а душа из¬
ломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент
исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед раз¬
битой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание
своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения,
которые руководили нашей деятельностью, и указать обще¬
ственный и политический идеал, к которому мы стремились.
И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, го¬
лосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла
свое последнее слово:
«— В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои дей¬
ствия, начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной
речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и
по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие
другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной ло¬
гической связи со всей предыдущей моей жизнью.
Во время предварительного заключения я часто думала, мог¬
ла ли моя жизнь итти иначе, чем она шла, и могла ли она кон¬
читься чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый
раз я отвечала: нет!
Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах.
Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, кото¬
рая так часто бывает между старым и молодым поколениями, я
не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или
об экономической самостоятельности я не знала.
Когда я вышла семнадцати лет из института, во мне в первый
раз явилось сознание, что не все находятся в таких благоприят¬
ных условиях, как я. И я решила искать цель жизни, которая
клонилась бы ко благу окружающих. Я хотела стать доктором,
чтобы служить народу. Для этого я отправилась в Швейцарию
и поступила в Цюрихский университет. Там впервые я узнала о
социализме, о рабочем движении и Интернационале.
Все это было для меня ново, необычайно и расширило мой
умственный горизонт. Деятельность врача казалась мне уже
ничтожной в сравнении с революционной деятельностью социа¬
листа. Примкнула я сначала к социалистическому кружку сту¬
денток, среди которых была моя сестра Лидия, а потом, когда
они уехали в Россию и были арестованы за пропаганду на фаб¬
риках, я по их призыву из тюрьмы оставила университет и вер¬
нулась на родину, чтоб отдаться революционной деятельности в
деревне.
Я поступила в земство как фельдшерица.
Но против меня тотчас началась травля. Составилась целая
лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправ-
.90

ник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня
распространяли всевозможные слухи: и то, что я — беспаспорт¬
ная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом
у меня фальшивый, и прочее. Когда крестьяне не хотели итти на
невыгодную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда
волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что
виновата в этом опять-таки я.
Производилась негласные и гласные дознания; приезжал ис¬
правник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе
фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только
благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель зем¬
ской управы, я была оставлена в покое.
Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера;
меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтобы прит-
ти ко мне в дом...
Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я
могу делать при данных условиях?
Четыре года я училась медицине с мыслью, что буду рабо¬
тать среди крестьян. Теперь я была лишена этой возможности.
Тогда я решила вместе с другими употребить свою энергию
и силы на то, чтобы устранить препятствия, о которые разби¬
лись наши общие стремления.
Я вступила в тайное революционное общество «Земля и Во¬
ля», а когда это общество распалось, я стала членом Исполни¬
тельного комитета партии «Народная Воля», которая ставила
tBoefi целью насильственное низвержение самодержавия, созыв
Учредительного собрания и водворение представительного обра¬
за правления и всех политических свобод, для передачи всей зем¬
ли в руки крестьян, изменения положения рабочих и преобразо¬
вания всего государственного строя в интересах трудящихся.
Раз приняв, что только посредством насильственных рево¬
люционных средств можно сбросить с русского народа все путы,
связывающие его силы, я пошла этим путем до конца.
Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно,
и от себя, последовательности и согласования слова с делом.
Организация «Народная Воля» предпочитала применять мои
силы на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требо¬
вала себе другой роли: я знала, что суд всегда обратит внимание
на то, принимала ли я непосредственно участие в террористиче¬
ских делах. И я требовала участия в них.
Я считала бы прямо подлостью толкать других на тот путь,
на который сама не шла бы.
Что касается до целей, то я считала самым главным добить¬
ся таких условий, при которых личность имела бы возможность
всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на поль¬
91

зу общества. А мне кажется, что при наших порядках таких ус¬
ловий не существует» \
Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою
душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успо¬
коения бывает перед смертью.
Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее, с его от¬
рывом от жизни и людей, не наступило. Это была передышка,
когда полный событиями тревожный период жизни завершился,
а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в пред¬
чувствии. И мне дышалось легко.
Суд удалился для совещания...
Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и се¬
ми товарищам—между ними шести офицерам, судившимся со
мной.
12. ДЕСЯТЬ ДНЕЙ
В (воскресенье после суда «о мне приходили мать и сестра. Я
не подозревала, что вижу их в последний раз.
В надежде увидаться снова,
Ушла — не оглянулась мать...
Сестра — осталась у порога,
Чтоб взгляд еще прощальный дать.
Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом.
Знала ли она или только предчувствовала, что это свиданье —
последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь за¬
хлопнулась и — навсегда.
В понедельник около часа я кончила завтрак — мне присла¬
ли рябчика, грушу-дюшес и коробку конфет. Вбежала надзира¬
тельница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы
были кончены: карета увозила меня в Петропавловскую кре¬
пость. Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить.
— Заварите, пожалуйста, чаю, —обратилась я к дежурно¬
му, — и выньте из моих вещей коробку с конфетами.
В коридоре стихло: жандармы не возвращались; в ожида¬
нии я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется,
никогда еще я не спала в заключении так крепко, так сладко.
Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь
к ней, говорю, как это бывало не раз: «Мамочка! какая вы ин¬
тересная: право, влюбиться можно!» Или я видела, что сестра
принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоухан¬
ных, чем прежние?..
Загремел замок, и прежде чем я успела вскочить, в камере
стоял толстый, всегда грубый офицер Яковлев в сопровождении
1 Здесь речь сильно сокращена. Желающие найдут полный текст в пер¬
вом томе полного собрания моих сочинений. Издательство политкаторжан.
92

жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он на¬
чал читать документ, бывший в его руке.
Я ничего <не понимала, не могла понять, сладкий сон сковывал
мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное
бессвязное перечисление предметов: «коты, платок из холста в
один аршин два вершка... жестяная кружка... пять тысяч шпиц¬
рутенов»... Ничего не понимаю!
— Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказа¬
ла я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя.
Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бу¬
магу. Я поняла.
— Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм.
Это была пустая камера рядом; в ней обыкновенно меня обы¬
скивала женщина, приходившая специально для этого. Она и те¬
перь была тут.
На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого си¬
него сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его
и все до нитки, что было на мне; сняла и образок, которым меня
благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Жен¬
щина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого,
еще не мытого, серого холста и такой же платок в один аршин
два вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула
неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого
солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на .эту юбку: она
была вся изъедена — не молью, а какой-то большой прожорли¬
вой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых до¬
рожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом
на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом:
невидимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спу¬
скались далеко вниз, а рукава закрывали кисть руки.
Вероятно, эту одежду сменили бы на другую, если б я стала
протестовать. Но я не протестовала; я была в чужой воле и
предпочитала молчать.
Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43
преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, кон¬
траст так силен, что я готова была хохотать дико, неестествен¬
но; хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над
дюшес.
В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец
золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом,
но все же должно было действовать на воображение.
Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли, их заменил
мешок с соломой; из двух подушек осталась одна; вместо одея¬
ла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная круж¬
ка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковер¬
кана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по
утрам, когда, вместо чая. мне подавали в ней кипяток с черным
93

хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не
поранить губ.
Мысль начала работать возбужденно.
Книг у меня не было. Мне дали только евангелие, но оно не
отвечало моему настроению. Первые дни я не притронулась к
его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбужде¬
ние упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не
вскрывались — я просто -стала переводить текст на иностранные
языки...
В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс
обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он и в эту суб¬
боту. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело
разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному,
пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою каме¬
ру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое суро¬
вое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года
он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преобра¬
женном виде.
Немного отвернув лицо, он спросил:
— Как здоровье?
Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному
к смерти!
— Ничего, — ответила я.
На восьмой день вечером я услышала в коридоре «шум отпи¬
раемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил каме¬
ры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел
со смотрителем, офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, ко¬
торую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он про¬
изнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную
казнь заменить вам каторгой без срока».
Такая же замена была объявлена и другим, кроме артилле¬
риста Рогачева и лейтенанта барона Штромберга.
Думала ли, ожидала ли я, что меня казнят? Готовилась ли
к этому?
Нет, я не думала.
Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь жен¬
щины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление.
Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и
после казни Перовской прошло три года.
Но если бы приговор остался в силе, я умерла бы с полным
самообладанием; по настроению я была готова к смерти. Едва
Ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были из¬
житы, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы
[медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в
то время.
Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня
увезли — я не знала куда.
94

ЧАСТЬ	ТРЕТЬЯ
В КРЕПОСТИ ШЛИССЕЛЬБУРГ
1. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Утром 12 октября 1884 года в камере Петропавловской кре¬
пости было сумеречно, почти темно, когда в нее ворвался «при¬
сяжный», как называют отставных солдат, исполняющих наряду
с жандармами внутреннюю службу в крепости. Это был самый
злой стражник: седая крыса, которой надоели служба, обязан¬
ности, ответственность и сами заключенные, которых он сторо¬
жил, как цепная собака, целые десятки лет.
Жизнь, должно быть, не баловала его, и теперь, старый,
больной и ожесточенный, он срывал, на ком мог, свои претензии
на судьбу.
Я запомнила его (с первого раза. Как только меня привезли
в крепость, прежде чем запереть дверь Камеры, в которую я
вступила как новичок, он сердито буркнул:
— Здесь петь не полагается!
Я остолбенела. Я и не думала петь.
— Петь?—сказала я. — Да кому же здесь придет это в*
голову?!
В самом деле, разве при вступлении в крепостные стены ду¬
ша не была полна серьезных чувств и важных мыслей? Петь,
уступая в эти стены, разве это не было бы профанацией места,
освященного страданиями многих поколений?!
Теперь, 12 октября 1884 года, ворвавшись в камеру, когда
я была еще в постели, он со злостью поставил на пол пару гро¬
мадных валенок, а на кровать бросил нагольный полушубок и
сердито прошипел:
— Вставайте! Скорей вставайте!.. Да теплее одевайтесь!
«Что такое? Что со мной будут делать?» — думала я. С тех
пор, как меня арестовали, сию же минуту я почувствовала, что
уже не принадлежу себе. С тех пор я уже не спрашивала себя,
что я буду делать, но всегда, что со мной будут делать?
«Что со мной будут делать? Что?» — размышляла я и бы¬
стро кончала туалет каторжанки. Он был немногосложен: онучи
95

и коты; старая, грязная, вся изъеденная молью юбка солдат¬
ского сукна; пропитанный чьим-то потом арестантский халат и
белый холщевый платок на голову. Мыла уже десять дней не бы¬
ло; гребенки, зубного порошка и щетки тоже осужденной не по¬
лагалось.
...И все время — мысль: что «они» со мной сделают? Быть
может, повезут казнить?.. Но ведь всего три дня назад мне объ¬
явили о помиловании, и старый комендант торжествено провоз¬
гласил: «на каторгу без срока»...
Что же, быть может, и казнят? Или казнить будут не меня,
а товарищей, а меня поставят рядом, чтоб я видела и испытала.
Почему же нет? Ведь было же так с Достоевским и другими!..
Отчего бы не повториться!..
Но почему же «присяжный» сказал: одевайтесь теплее! Зна¬
чит, повезут куда-то; повезут далеко и будет холодно. Но куда
же, куда?
На большую площадь, залитую народом, и где стоит эша¬
фот?.. Или в Сибирь? Посадят в сани между двумя жандарма¬
ми, и мы помчимся от Петербурга до рудников Кары, где нахо¬
дятся женщины, осужденные раньше...
На дворе стояла осень, и еще накануне снега не было, но
валенки и шуба рисовали непременно снежную равнину, сани и
тройку...
В сопровождении жандармов я прошла коридор, и мы спу¬
стились по лестнице в комнату перед кордергардией. Там, у
стола, стоял смотритель в своей тужурке, а подле окна, спиной
ко мне, какой-то человек, плотный и приземистый, в штатском.
— Дайте руку! — сказал смотритель.
Я протянула, ничего не понимая.
Мгновенно человек в темном повернулся ко мне и осторож¬
но взял на минуту мою руку, как берет доктор, щупая пульс.
«Что такое? —подумала я. — Вероятно, это — фельдшер! За¬
чем он? З^чем им мой пульс? Неужели предстоит что-нибудь та¬
кое, от чего я могу упасть в обморок!..»
И сердце в груди начало биться все медленнее и медленнее...
Я собрала все силы...
А предполагаемый фельдшер снова повернулся к окну, спи¬
ной ко мне. И опять смотритель говорит:
— Дайте руки!
В тот же момент Черный субъект стоит лицом к лицу со мной,
и в руках у него кольчатая цепь! Страх перед неизвестным
сменился яростью перед реальным.
Бешенство, неудержимое, охватило меня: «Как! Я, свобод¬
ная личность, и на меня наденут цепь, эту эмблему рабства!...
Этой цепью хотят сковать мою мысль, мою волю!..»
Вся кровь хлынула куда-то, и в гневе, вся дрожа, я топнула
96

ногой, и в то время, как руки мои связывали, я заговорила с
жаром, обращаясь к смотрителю:
— Скажите моей матери!.. Скажите ей, что, что бы со мной
ни делали, я останусь все той же!..
— Хорошо, хорошо!—забормотал смотритель, почти в ис¬
пуге.
— И еще скажите, чтоб юна не горевала: если будут книги и
я хоть что-нибудь <буду знать о ней, то большего мне не надо!
— Хорошо, все скажу... все скажу! — бормотал в смущении
смотритель.
Мы прошли сквозь строй солдат, вытянувшихся в кордегар¬
дии, и вышли в маленький дворик. По ту сторону решотки, отде¬
ляющей Трубецкой бастион от крепостной площади, стояла ка¬
рета, а подле нее, в шинелях, два вооруженных жандарма. Про¬
ходя те (несколько шагов, которые отделяли меня от кареты, я
увидела одного из «присяжных»—самого веселого и самого
добродушного. Это был малый небольшого роста, с (меднокрас¬
ным лицом и рыжеватой растительностью. Большой шрам (пе¬
ресекал его щеку подле левого глаза вплоть до виска. И всег-
да-то он смотрел на м^ня ласково и улыбался. Он как'будто го¬
ворил этим: «Эх, барынька! Все-то вы худеете, все-то вы блед¬
неете! Да полено же! Ну, право, в жизни есть и радости!..» И
мне становилось легче в моем одиночестве.
Теперь, видимо, нарочно он стал на пути: 'его лицо было
серьезно и печально. Наши глаза встретились, и горло мое сжа¬
лось — добряк смотрел на меня с таким состраданием!.. «О, не
плачь... не вздумай заплакать, Вера! Расплакаться в такую мину¬
ту— прямо позорно!»—уговаривала я себя... Но, как(я была
тронута, 'как тронута... Этот взгляд я унесла с собой в живую
могилу, и там юн служил мне утешением: простой русский чело¬
век, солдатик, который добросовестно стерег меня, душою был
со мной!.. Он мне сочувствовал, он меня жалел!.. Он был по¬
следним и единственным, который проводил меня и проводил
лаской на новую, как ночь, темную жизнь...
— Куда меня везут? — спросила я смотрителя, когда мы се¬
ли в карету.
— Не знаю, — ’сказал он.
Мы повернули из крепости направо, вдоль набережной Не¬
вы. Минуты казались часами... Но вот карета остановилась; мы
вышли. Передо мной были маленькие сходни и пароход, На нем
не было видно ни души.
Жандармы подхватили ме|Ня и почти перенесли на палубу.
Мы спустились в каюту, окна которой были тщательно закрыты
занавесками. Пароход двинулся, и шел... шел...
Часа через два-три пришел офицер. Спрашивает, не хочу ли
я есть?
— Нет!
*7 В. Фигнер. В борьбе. 950.
97

Опять приходит. Спрашивает: не хочу ли чаю?
Отвечаю сурово:
— Нет.
А пароход все шел куда-то, шел и уносил меня в неизвест¬
ное. Сначала я думала, не на уединенную ли пристань какую?
А с нее, быть может, на жедезную дорогу или в повозку. Или в
Кексгольм? Я слышала что-то об этой крепости в Финляндии.
Не в Шлиссельбург ли? В Петропавловской крепости я про¬
чла в книге, что там для народовольцев выстроена тюрьма на со¬
рок человек, и на суде один из товарищей прокричал:
— Всех нас — в Шлиссельбург!
Часов через пять пароход куда-то пристал.
Жандармы зашевелились и сказали:
— Наверх!
Тдм быстро и крепко, словно железными тисками, они схва¬
тили меня за руки, снесли на землю и повели.
Впереди стояли белые стены и белые башни из известняка.
Вверху на высоком шпице блестел золотой ключ.
Сомненья не было — то был Шлиссельбург. И возне¬
сенный к небу ключ — словно эмблема — говорил, что выхо¬
да не будет.
Двуглавый орел распустил крылья, осеняя вход в крепость,
а выветрившаяся надпись гласила: «Государев а»...
В сопровождении целой толпы каких-то людей, о которых я
•гораздо позднее сообразила, что это были офицеры, жандармы
•и солдаты, мы прошли в ворота.
Все дальше двигается толпа, и вот открылось здание из
красного кирпича: два этажа, подслеповатые окна и две высокие
трубы на крыше: ни дать ни взять — какая-нибудь фабрика.
Перед зданием — красная кирпичная стена и железные во¬
рота, окрашенные в .красное и теперь раскрытые настежь.
Толпа вместе со. мной втискивается в ворота и ползет на
крыльцо, которое выглядит почти приветливо.
Мы — в коридоре, а потом в довольно просторной комнате
со сводом.
Это — дежурная.
В одном углу — ванна.
— Руки! — говорит смотритель.
Я протягиваю их и, повозившись, он отпирает замки, и цепь
уносят.
Потом все исчезают. Остаюсь я, молодой человек в мундире
военного врача и неизвестно откуда взявшаяся пожилая жен¬
щина с физиономией и манерами экономки из «хорошего дома».
И что же? Доктор садится за стол, ко мне спиной, а жен¬
щина начинает меня раздевать.
Несколько минут — и я стою голая.
Было ли мне больно? Нет...
98

Было ли мне стыдно? Нет...
Мне было — все равно.
Душа куда-то улетела.
Осталось одно тело, не знающее ни стыда, ни нравственной
боли.
Доктор встал, обошел вокруг меня и что-то записал. Затем
вышел.
Меня привезли сюда навсегда... Я не должна была никогда
выйти отсюда, но все же, все же надо было меня оголить, надо
было записать в книгу, есть ли особые приметь! на моем теле
или нет!..
И я не протестовала, не кричала.. Не царапалась и не куса¬
лась...
Когда мы в детстве читаем о древнем Риме, о том, как на
потеху толпы цезари выводили молодых женщин-христианок на
арену цирка и потом выпускали льва, — чему мы учились? о чем
читали?
Эти же:нщины не кричали, не сопротивлялись!..
Но и у меня был свой бог, своя религия — религия свободы,
равенства и братства. И во славу ©того учения я должна была
перенести все.
После ванны, которую надо было принять, вероятно, для того,
чтобы узнать, нет ли чего спрятанного, женщина исчезла, а ме¬
ня повели наверх.
Два этажа тюремного здания не разделены ничем, кроме сет¬
ки и узкого бордюра, который, в виде балкона, проходит вдоль
ряда камер верхнего этажа. Благодаря такому устройству, вся
внутренность тюрьмы, все сорок железных дверей камер вид¬
ны сразу.
Веревочная сетка в середине пересекается узким мостиком,
который упирается в камеру № 26. «Мост вздохов»,—подума¬
ла я, когда меня повели по нему. Я вспомнила дворец венециан¬
ских дожей, где мост с этим названием был единственной доро¬
гой, по которой венецианские крамольники шли из казематов на
плаху.
По шлиссельбургскому «мосту вздохов» я проходила еже¬
дневно много, много лет: меня заперли в № 26.
Дверь захлопнулась, и в изнеможении я опустилась на койку.
2. ПЕРВЫЕ ГОДЫ
Нельзя было казнить всех народовольцев, и для них вы¬
строили особую тюрьму. Этот политический застенок должен
был заменить для них казнь.
И действительно, Шлиссельбург был тем, чем была Басти¬
лия для старой Франции и австрийский Шпильберг для италь¬
янских патриотов.
7#
99

В самом широком месте Невы, у ее истоков из Ладожского
озера, на маленьком островке, брошенном среди вод, стоит эта
крепость, за которую несколько веков сражались русские и шве¬
ды, пока Петр I не взял ее.
И как этот бедный островок с узкой полоской земли оторван
от материка, так и жизнь в крепости была оторвана от русла
житейского моря.
Мы были лишены всего: родины и человечества, друзей,
товарищей и семьи; отрезаны от всего живого и всех живущих.
Свет дня Застлал матовые стекла двойных рам, а крепо¬
стные стены скрыли дальний горизонт, поля и людские по¬
селения.
Из всей земли нам оставили тюремный двор, а от широт не¬
бесного свода—маленький лоскут над узким, тесным загончи¬
ком, в котором происходила прогулка.
Из всех людей остались лишь жандармы, для нас глухие,
как статуи.
И жизнь текла без впечатлений, без встреч. День походил на
день, неделя на неделю и месяц на месяц.
Часов не было, но была смена наружного караула: тяжелыми
мерными шагами он огибал тюремное здание и направлялся к вы¬
сокой стене, на которой стояли часовые.
Камера, вначале белая, внизу крапленая, скоро превратилась
в мрачный ящик: асфальтовый пол выкрасили черной масляной
краской; стены вверху — в серый, внизу, почти до высоты чело¬
веческого роста, — в густой почти черный цвет свинца.
Каждый, войдя в такую перекрашенную камеру, мысленно
произносил: «Это — гроб».
И вся внутренность тюрьмы походила на склеп.
Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвест¬
ность: не было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни одна
весть не должна была ни приходить к нам, ни исходить от нас.
Ни о ком и ни о чем не должны были мы знать, и никто
не должен был знать, где мы?.. Что мы?..
«Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу», —
сказал один сановник обо мне в ответ на вопрос моей матери.
Самые имена наши предавались забвению: вместо фамилий
нас обозначили номерами, как казенные вещи или бумаги: мы
стали № 11, № 4, № 32...
Неизвестна была местность, окружающая нас—мы не ви¬
дали ее.
Неизвестно здание, в котором нас поселили, мы не могли
обойти и осмотреть его. Неизвестны узники, находящиеся тут
же, рядом, соединенные под одной кровлей, но разъединенные тол¬
стыми каменными стенами.
Исчезло все обычное и привычное, все близкое, понятное и
родное. Осталось незнакомое, чужое и непонятное.
100

Молча входили жандармы, приносили, что надо, и молча ухо¬
дили. Когда кто-нибудь обращался к ним с необходимым вопро¬
сом, лицо, похожее на маску, показывало, что им запрещено не
только отвечать, но и слышать.
Молча выводили нас на прогулку. И там, в небольшом загоне
с двойным четырехаршинным забором, мы, как из колодца, мо¬
гли видеть лоскут неба, который вызывал только тоску по ши¬
рокому горизонту.
А когда мы были в камере, ни один луч солнца не проникал
в нее. Матовые стекла застилали солнце, а маленькая форточка
отворялась только на время прогулки.
Нельзя было видеть синеву неба или следить за меняющи¬
мися очертаниями облаков. Двенадцать лет мы не видали ночного
неба, не видали звезд. И не было для нас звезд не только на
небе, но и в душе...
И над всем стояла, все давила тишина. Не та тишина среди
живых, в которой нервы отдыхают. Нет, то были тишина мерт¬
вых, та жуткая тишина, которая захватывает человека, когда он
долго остается наедине с покойником.
Она молчала, эта тишина; но молча говорила о чем-то, что
будет; она грозила чем-то. Человек настораживался, прислуши¬
вался к ней, готовился к чему-то и ждал...
А звуки! Эти проклятые звуки, которые вдруг нежданно-не¬
гаданно ворвутся, напугают и исчезнут... Где-то раздается ши¬
пенье, точно большая змея лезет из-под пола, чтоб обвить тебя
холодными скользкими кольцами... Но ведь это только вода ши¬
пит где-то внизу, в водопроводе.
Чудятся люди, замурованные в каменные мешки... Звучит ти-
хий-тихий, подавленный стон... Что это, человек задыхается под
грудою камней?..
О нет! Ведь это только маленький, совсем маленький, сухонь¬
кий кашель больного туберкулезом.
Звякнет ли где посуда, опустится где-нибудь металлическая
ножка койки — воображение рисует цепи, кандалы, которыми
стучат связанные люди.
Что же тут реально? Что тут есть и чего нет? Тихо-тихо, как
в могиле, и вдруг легкий шорох у двери — это заглянул жан¬
дарм в стеклышко двери и прикрыл его задвижкой. И оттуда
словно протянута проволока электрической батареи. Провода на
минуту коснулись моего тела и по нему бежит разряд и уда¬
ряет в руки, в ноги... мелкие иглы вонзаются в концы пальцев,
и все тело, глупое, неразумное тело, вздрогнув с силою раз,
дрожит мелкою дрожью томительно и долго... Оно боится че¬
го-то, и сердце сжимается и не хочет лежать смирно. День длин¬
ный, серый, утомительный в своей праздности, похож на сон без
сновидений, а ночью сны! Эти безумные сны... Видишь бегство,
преследование жандармов, перестрелку... арест. Видишь, веду г
101

кого-то на казнь... Толпа, возбужденная, гневная; красные лица,
искаженные злобой... Но чаще всего видишь пытку. Пытают
электричеством. Пытают горячим паром, который вылетает из
сотен тонких трубочек в стене, в потолке, в полу: он жжет, он
бьет... он ужасен, от него спасенья нет — камера заперта... в ней
пусто, совсем пусто... в ней только горячие струйки везде и
всюду...
И шел день, похожий на день, и приходила ночь, похожая на
1ночь.
Приходили и уходили месяцы; проходил и прошел год —
год первый.
И был год как один день и как одна ночь.
Мое настроение в первые годы было подавленное. Кого не
придавил бы Шлиссельбург? И что мы, народовольцы, принесли
с собой в Шлиссельбург?
Революционное движение было разбито, организация разру¬
шена, Исполнительный комитет погиб до последнего человека.
Народ и общество не поддержали нас. Мы оказались оди¬
ноки... Туже затягивалась петля самодержавия и, уходя из жиз¬
ни, мы не оставляли наследников, которые поддерживали бы на
том же уровне борьбу, которая была начата нами.
Для меня Шлиссельбург дал еще нечто непредвиденное, к
чему я не приготовлялась, к чему не была готова.
Была радость. Последняя радость в жизни —была мать.
Эту радость отняли —отняли мать, единственную, которая свя¬
зывала с жизнью, единственную, к которой можно было приль¬
нуть, падая на дно.
Угасла радость, но, угасая, оставила жгучую скорбь.
На свободе я жила без матери и лишь изредка мысленно об¬
ращалась к ней.
Но тогда у меня была родина, была деятельность, были при¬
вязанности и дружба; было товарищество.
А теперь? Никого. Ничего.
И мать — это последняя потеря, потеря последнего
стала как бы символом всех потерь, великих и малых, всех
лишений, крупных и мелких.
Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что я
выбрала путь, который привел сюда. Этот путь избрала моя
*в о ля—сожаления быть не могло.
Сожаления не было, а страдание было.
Никогда в сознании у меня не рождалось сожаления, что на
мне не тонкое белье и.платье, а грубая дерюга и халат с желтым
тузом на спине.
Сожаления не было, а страдание было.
В сознании была только мать, одна мать, одна, все застилаю¬
щая скорбь разлуки с ней...
Затемненной душе грозила гибель.
102

Но когда, — еще немного', и возвращаться было бы поздно,—
внутренний голос сказал: «Остановись!» — это сказал не страх
смерти. Смерть казалось желанной, она сплеталась с идеей му-
ченичества, понятие о святости которого закладывалось в дет¬
стве, а затем укреплялось историей борьбы за право угнетенных.
Остановил страх безумия, этой деградации человека, униже¬
ния его духа и плоти.
Но остановиться — значило стремиться к норме, к душевно¬
му выздоровлению.
И этому помогли друзья.
Засветились маленькие огоньки. Заговорили немые стены
Шлиссельбурга завязались сношения с товарищами.
Они дали ласку, давали любовь, и таяла от них ледяная кора
Шлиссельбурга.
3. ТЮРЬМА ДАЕТ МНЕ ДРУГА
В начале января 1886 года, зная, что после казни Мышкина
шести узникам дали прогулку вдвоем и что в крепости находится
Людмила Александровна Волкенштейн, судившаяся, как и я, по
«процессу 14-ти», я обратилась к смотрителю с вопросом, почему
мне не дают прогулки вдвоем.
Смотритель немного помолчал, а затем сказал:
— Можно дать; только не следует...
Он согнул указательный палец и постучал в косяк, как в
тюрьме разговаривают стуком в стену.
Я ответила, что и так стучу совсем мало.
На этом разговор кончился, и я попрежнему оставалась в
одиночестве.
Но 14 января, когда меня привели на прогулку, и дверь в за¬
гончик, который мы называли 1-й «клеткой», отворилась, я
неожиданно увидела фигуру в нагольном полушубке, с холщовым
платком на голове, которая быстро заключила меня в объятия,
и я с трудом признала, что это -— Волкенштейн. Вероятно, и она
была столь же поражена метаморфозой, совершившейся со мной
благодаря арестантской одежде.
И так мы стояли, обнявшись, и не знали, радоваться ли нам
или плакать.
До этого я видела Волкенштейн только на суде; раньше мы
не встречались и знали друг друга лишь по-наслышке.
Искренность Людмилы Александровны, ее простота и не¬
обыкновенная сердечность в обращении сразу обворожили ме¬
ня. Не нужно было много времени, чтобы подружиться с ней
той дружбой, которая возможна только в условиях, в каких мы
были. Мы походили на людей, выброшенных кораблекрушениелМ
на необитаемый остров. У нас не было никого и ничего,
кроме друг друга. Не только люди, но и природа, краски, зву-
103

ки — все исчезло. Вместо этого был сумрачный склеп с рядом
таинственных замурованных ячеек, в которых томились невиди¬
мые узники, зловещая тишина и атмосфера насилия, безумия и
смерти.
Понятно, что общение двух душ в такой обстановке должно
было доставлять радость и навсегда оставить в душе самое тро¬
гательное воспоминание.
Не знаю, что давала я Л. А., но она была моим утешением,
радостью и счастьем. Мои нервы и организм были потрясены в
глубочайших своих основах. Я была слаба физически и измуче¬
на душевно... Общее самочувствие мое было прямо ненормально,
и вот я получила друга, на которого тюремные впечатления не
действовали так губительно, как на меня. Все сокровища своей
любящей души сна щедрой рукой отдавала мне. В каком бы
мрачном настроении я ни приходила,* она всегда умела чем-ни¬
будь развлечь и утешить меня. Одна ее улыбка и вид милого
лица разгоняли тоску и давали радость. После свидания я ухо¬
дила успокоенная, преображенная, камера уже не казалась мне
такой сумрачной, а жизнь — тяжелой. Тотчас я начинала мечтать
о новой встрече...
Когда в тюрьме происходило какое-нибудь несчастье, когда
умирали наши товарищи, стоны и предсмертную агонию которых
мы слышали отчетливо в стенах тюрьмы, замечательно отзыв¬
чивой в акустическом отношении, мы встречались бледные,
взволнованные и безмолвные. Стараясь не смотреть друг другу
в лицо, мы целовались и, обнявшись, молча прохаживались по
дорожке или сидели на земле, прислонившись к забору, подаль¬
ше от жандарма, следившего с высоты своей вышки за каждым
нашим движением. В такие дни простая физическая близость,
возможность прижаться к плечу была уже отрадой и облегчала
тяжесть жизни.
Человека более гуманного по отношению к людям, чем Люд¬
мила Волкенштейн, трудно было встретить,
Она имела счастливую способность находить и никогда не те¬
рять из виду хороших сторон человека и непоколебимо верила
в доброе начало, таящееся в каждом. Она была убеждена, что
добро и любовь могут победить всякое зло; что не суровый при¬
говор, не репрессия, а доброе слово, участливое, дружеское по¬
рицание — самые действительные средства исправления. Беско¬
нечная снисходительность во всех личных отношениях была ха¬
рактерным свойством Л. А. «Все мы нуждаемся в снисхожде¬
нии»'— было ее любимой поговоркой.
А мне это казалось унизительным для человека.
Мое собственное миросозерцание далеко не отличалось та¬
ким мягким колоритом, но в первые годы заключения, вдали от
общественной борьбы и той разгоряченной атмосферы, в кото¬
рой я жила на свободе, душа моя смягчилась, и общение с таким
104

прекрасным типом любви не только к человечеству, но и
к человеку производило на меня чарующее впечатление. Я
^чувствовала удовольствие нравственное и вместе эстетическое:
это была любовь, это была красота, красота совсем другого рода,
чем жесткая энергия и непреклонная суровая воля, которая ло¬
мает все, что встречает на своем пути, и удивительные образы
которой я видела ранее вокруг себя...
Слушая и наблюдая Л. А., оценивая ее как человека, неволь¬
но можно было спросить, как мирятся ее гуманность и добро¬
сердечие с насилием и кровью революционной деятельности? Рас¬
пространять вокруг себя свет и теплоту, делать людей счастли¬
выми — вот, казалось, поприще для такой любящей натуры. И
однако же безобразие и несправедливость политического и эко¬
номического строя бросили ее на другой путь. Вопиющая экс-
плоатация трудящихся масс сделала ее социалисткой. Невозмож¬
ность свободной общественной деятельности в России и варвар¬
ское угнетение личности превратили ее в террористку. Любя¬
щая, самоотверженная душа нашла в революционном протесте
единственную форму, в которую с спокойной совестью могла вло¬
жить свои альтруистические чувства, чтоб ценою собственной
жизни расчистить пути жизни для следующих поколений...
Весной нам с Л. А. дали по две грядки в огороде (аршина
четыре длиною, аршин шириною каждая). Еще задолго до того
мы были сильно заинтересованы какими-то таинственными при¬
готовлениями, скрытыми от наших взоров дощатой перегородкой:
оказывается, там ставили заборы для шести огородов; они примы¬
кали к высокой крепостной стене и оканчивались саженях в трех
от тюремного здания. <На баржах была привезена где-то по до¬
рогой цене купленная земля и в виде уже готовых гряд насы¬
пана по огородам.
Наш огород представлял собою небольшое, продолговатое,
очень невзрачное местечко, почти совсем лишенное лучей солн¬
ца. С одной стороны—каменная стена, с трех остальных —
трехаршинный дощатый забор: откуда-нибудь да всегда падает
тень! Однако и этот колодезь показался нам раем. Тут была
{земля, настоящая земля, земля полей и деревень, черная, рых¬
лая и прохладная. До этого мы видели в своей тесной ограде
только бесплодный пустырь, плотно убитую каменистую почву,
на которой не пробивалась ни одна травка.
Когда давали огород, смотритель и вахмистр молча вводили
заключенного и пальцем указывали одну или две гряды. Затем
так же молча вахмистр вручал пакет с огородными семенами (ре¬
дис, морковь, горох, брюква, мак), и, взяв щепотку, мимикой
показывал, 4to надо делать: наклонялся к земле, делал в ней
пальцем ямки и клал семечко, после чего в молчании удалялся
вместе с присутствовавшим при всей процедуре смотрителем. Не
только разговаривать, но вообще говорить что-нибудь заклю-
105

ценному жандармам было строго запрещено. В случае необходи¬
мости вахмистр прибегал к мимике, и благодаря этому впослед¬
ствии мы обозначали его шутливым прозвищем: «Мимика».
Появление молодых всходов, пробивавшаяся повсюду зелень
доставляли нам несказанное удовольствие, а когда летом зацвели
посаженные самими жандармами вдоль забора цветы, мы при¬
шли в чисто детское восхищение. Мы страшно соскучились по
траве, по полям и лугам, и клок зелени вызывал совершенно не¬
ожиданно приятную волну чувств в нашей изголодавшейся душе;
каждая былинка была йам дорога.
Как ни была я счастлива общением с Л. А., осенью того же
1886 года мы были вынуждены отказаться от прогулок вдвоем,
хотя они одни только и скрашивали нашу жизнь. Это случилось
так: по тюремной йнструкции, прогулка вдвоем и пользование
огородом были льготой, даваемой за «хорошее поведение».
Понятно, быть взысканным, не в пример прочим, «за пове¬
дение» никому не могло быть приятным, а оценка поведенйя
производилась смотрителем, который проявлял обыкновенно во¬
пиющую несправедливость. Были товарищи, повседневное пове¬
дение которых не выходило из рамок, в которых держались все,
и, однако, никакими льготами они не пользовались.
Тяжело было, возвращаясь с гулянья, думать о соседе, ли¬
шенном последней радости—видеться с товарищем. Тяжело гу¬
лять вдвоем, когда тут же вблизи уныло бродит товарищ, тоже
жаждущий встречи и столь же нуждающийся в обществе, в со¬
чувствии, в друге.
Но мне никогда не приходила в голову мысль о каком-ни¬
будь выходе из этого положения. Я считала тюремные правила
такой же несокрушимой твердыней, как каменные стены, желез¬
ные двери и решотки. Мне казалось невозможным сломить гне¬
тущий нас тюремный режим, как невозможно разрушить стены
и замки.
Но Л. А. была другого мнения, она думала, что против
тюремных порядков надо в той или иной форме протестовать.
Распределение льгот смотрителем — произвольно и несправед¬
ливо, потому не может быть терпимо. Она предлагала до¬
бровольно отказаться от них.
При отказе следовало указать на более или менее одинаковое
поведение всех заключенных и на чувство товарищества и сим¬
патии, не дозволяющее нам спокойно пользоваться тем, чего ли-
апены другие.
Я долго не могла решиться на такую жертву. Конечно, мне
было тяжело при мысли, что я пользуюсь благом, от отсутствия
которого рядом задыхается товарищ... Но я чувствовала себя
к<на дне» жизни, и свидания с Л. А. были моей единственной
радостью!.. Если бы я еще могла верить, что жертва будет
плодотворна и что добровольным отказом нам удастся вырвать
106

из рук смотрителя орудие угнетения товарищей! Но мне казалось
невероятным, чтоб нам уступили в таком серьезном пункте. Не
будет ли это простым самоистязанием и притом навсегда, потому
что, отказавшись однажды, отступить было бы уже невозможно.
К тому же некоторые из пользовавшихся «льготой» гуляли с то¬
варищами настолько уже больными, что им, безусловно, была не¬
обходима дружеская помощь.
Видя, как меня пугает разлука, Л. А. на время замолкала. Но
вопрос, беспокоивший нас, снова и снова выплывал в наших бе¬
седах.
Л. А. указывала, что, помимо прямой цели — добиться того,
чтобы прогулка вдвоем и пользование огородом стали общим до¬
стоянием тюрьмы, нормой, а не льготой,—протест сам по себе
имеет значение.
Среди всеобщего молчания и подчинения администрация уви¬
дит, что мы не относимся пассивно к тому, что совершается во¬
круг нас, что мы думаем не только о себе, как того постоянно тре¬
бует начальство, но также сочувствуем товарищам и поднимаем
голос в защиту их. «Говорите только о себе»— было всегдаш¬
ним замечанием при употреблении кем-либо слова «мы». А тут
во имя товарищества люди отказываются от того, что в глазах
начальства составляет награду.
Мало-по-малу Л. А. убедила меня в справедливости своих
доводов, и вместе с некоторыми другими товарищами мы отка¬
зались от пользования льготами до тех пор, пока они не будут
распространены на йсю тюрьму. Первоначально довольно мно¬
гие согласились действовать с нами заодно, но потом, как это
часто случается в тюрьме, все спуталось и замешалось, и вместо
более или менее общего протеста только Л. А., я, Ю. Богдано¬
вич, Попов и Шебалин довели дело до конца. В течение полуто¬
ра года мы не пользовались ни огородами, ни прогулками вдвоем.
4. КАРЦЕР (1887 г.)
Первые годы, как большинство новичков, очутившихся в не¬
обычайной, зловещей обстановке, я находилась в подавленном
состоянии, когда, казалось, единственный выход—молчать, по¬
коряясь участи человека, связанного по рукам и ногам. Но в этом
настроении было не одно сознание невозможности и бесполезно¬
сти всякого сопротивления и борьбы — было и другое. Тот, кто,
подобно мне, был когда-либо под обаянием образа учителя из
Назарета, во имя идеи претерпевшего оскорбления, страдания и
смерть, кто в детстве и юности считал его идеалом, а его жизнь
образцом самоотверженной любви, — поймет настроение только
что осужденного революционера, брошенного в живую могилу за
дело народного освобождения. После суда душой осужденного
овладевало особенное чувство. Спокойный и просветленный, он
107

твердо смотрит вперед с полным сознанием, что наступающее —
неизбежно и неотвратимо.
В его глазах это — момент, когда делается проба человеку,
испытывается сила его любви и твердости его духа в 'борьбе за
те идеальные блага, завоевать которые он стремится не для
своей преходящей личности, а для народа, для общества., для бу¬
дущих поколений.
Понятно, что при таком настроении никакой словесный или
физический бой с заплечных дел мастером немыслим.
Однако, несмотря на такое настроение непротивления, через
полгода разлуки с моим другом — Людмилой, у меня произошло
столкновение с тюремным режимом, которое могло кончиться
трагически.
Незадолго перед Троицей, когда было уже девять часов ве¬
чера и смотритель делал обычный обход тюрьмы, заглядывая в
«глазок» каждой двери, Попов громким стуком из далекой каме¬
ры внизу позвал меня.
Я устала: томителен и долог ничем не заполненный тюрем¬
ный день. Хотелось броситься на койку и заснуть, но. нехватило
духа отказать, и я ответила.
Однако, как только Попов стал выбивать удары, на полу¬
слове речь оборвалась. Я услышала, как хлопнула дверь, разда¬
лись многочисленные шаги по направлению к выходу и все
смолкло.
Я поняла: смотритель увел Попова в карцер.
Карцер был местом, о котором смотритель угрожающе го¬
ворил:
— Я уведу тебя туда, где ни одна душа тебя не услышит.
Ни одна душа — это страшно.
Здесь, под кровлею тюрьмы, мы, узники, все вместе: в от¬
дельных каменных ячейках, все же кругом свои, и это — охрана
и защита.
Если крик — крик услышат.
Если стон — стон услышат.
А «там»?.. Там ни одна человеческая душа не
услышит.
Я знала, что не так давно Попов был т а м и его жестоко из¬
били. Мысль, что он опять будет в этом страшном месте, будет
один и целая свора жандармов вновь бросится на него, безоруж¬
ного человека, эта мысль, явившаяся мгновенно, казалась мне
такой ужасной, что я решила: пойду туда же; пусть знает, что
□н—не один и есть свидетель, если будут истязать его.
Я постучала и просила позвать смотрителя.
— Что нужно?—: сердито спросил он, открыв форточку
двери.
— Несправедливо наказывать одного, когда разговаривали
двое, — сказала я.—Ведите в карцер и меня.
108

— Хорошо,—не задумываясь, ответил смотритель и отпер
дверь.
Тут-то впервые я увидела (внутренность нашей тюрьмы при
вечернем освещении.
Небольшие лампочки, повешенные по стенам, освещали два
этажа здания/ разделенные лишь узким балконом и сеткой. Эти
лампы горели как неугасимые лампады в маленьких часовнях на
кладбище, и сорок наглухо замкнутых дверей, за которыми томи¬
лись узники, походили на ряд гробов, поставленных стоймя.
За каждой дверью—товарищ, узник, каждый страдающий
по-своему, умирающий, больной или ожидающий своей очереди.
Как только по своему «мостику вздохов» я пошла к лестни¬
це, раздался голос соседа: «Веру уводят в карцер!» — и десятки
рук стали неистово бить в двери с криком: «Ведите и нас!»
Среди мрачной обстановки, глубоко взволновавшей меня, эти
знакомые и незнакомые голоса невидимых людей, голоса това¬
рищей, которых я не слыхала уже много лет, вызвали во мне
какую-то больную, яростную радость: мы разъединены, но со¬
лидарны; разъединены, но душой едины!
А смотритель пришел в бешенство.
Выйдя на двор в сопровождении трех-четырех жандармов, он
поднял кулак, который судорожно сжимал связку тюремных клю¬
чей. С искаженным лицом и трясущейся от злобы бородой он
Прошипел.
— Пикни только у меня там — я тебе покажу!
Этот человек внушал мне страх: я знала об истязаниях, ко¬
торые по его приказу совершали жандармы, и в голове пронес¬
лась мысль: «Если меня будут бить, я умру...» Но голосом, ко¬
торый показался мне чужим по своему спокойствию, я произ¬
несла:
— Я иду не для того, чтобы стучать.
Распахнулись широким зевом тесовые ворота цитадели, и
страх сменился восхищением. Пять лет я не видела ночного не¬
ба, не видала звезд. Теперь это небо было надо мной и звезды
сияли мне.
Белели высокие стены старой цитадели, и, как в глубокий
колодезь, в их четырехупольник вливался серебристый свет май¬
ской ночи. Зарос весь плац травой: густая, она мягко хлестала
по ноге и ложилась свежая, прохладная... и манила росистым лу¬
гом свободного поля.
От стены к стене тянулось низкое белое здание, а в углу вы¬
соко темнело одинокое дерево: сто лет этот красавец рос здесь
□дин, без товарищей, и в своем одиночестве свободно раскинул
роскошную крону.
Белое здание было не что иное, как старая историческая
тюрьма, рассчитанная всего на десять узников.
Ключи звякнули, и в крошечной темной передней с трудом,
109

точно замок заржавел, отперли тюремную дверь. Из нежилого,
холодного и сырого здания так и пахнуло затхлым воздухом.
Кругом — голый камень широкого коридора с крошечным ночни¬
ком, мерцающим в дальнем конце его, В холодном сумраке смут¬
ные фигуры жандармов, неясные очертания дверей, темные
углы — все казалось таким зловещим, что я подумала:
«Настоящий застенок... и правду говорит смотритель, что у
него есть место, где ни одна душа не у с л ы ш и т».
В минуту отперли дверь налево, сунули зажженную лампоч¬
ку; хлопнула дверь, и я осталась одна.
В небольшой камере, нетопленной, никогда не мытой и не чи¬
щенной: грязно выглядевшие стены, некрашенный, от времени
местами выбитый асфальтовый пол, неподвижный деревянный
столик с сиденьем и железная койка, на которой ни матраца, ни
каких-либо постельных принадлежностей...
Водворилась тишина.
Напрасно я ждала, что жандармы вернутся и принесут тю¬
фяк и что-нибудь Покрыться: я была в холщовой рубашке, в та¬
кой же юбке и арестантском халате и начинала дрожать от холо¬
да. Как спать на железном переплете койки? —думала я. Но так
и не дождалась постельных принадлежностей. Пришлось лечь на
это Рахметовское ложе. Однако невозможно было не только за¬
снуть, но и долго лежать на металлических полосах этой койки:
холод веял с пола, им дышали каменные стены и острыми струй¬
ками он бежал по телу от соприкосновения с железом.
На другой день даже и это отняли: койку подняли и заперли
на замок, чтобы больше не опускать. Оставалось ночью лежать
на асфальтовом полу, в пыли. Невозможно было положить го¬
лову на холодный пол, не говоря уже о его грязи; чтобы спасти
голову, надо было пожертвовать ногами: я сняла грубые баш¬
маки, которые были на мне, и они служили изголовьем. Пищей
был черный хлеб, старый, черствый: когда я разламывала его,
все поры оказывались покрытыми голубой плесенью. Есть можно
было только корочку. Соли не давали. О полотенце, мыле нечего
и говорить.
Идя в карцер, я рассчитывала на безмолвное пребывание в
нем: я шла лишь для того, чтобы Попову одному не было
страшно.
Но Попов и не думал молчать — он хотел разговаривать. На
другое же утро он стал звать меня, и я имела слабость ответить.
Между тем, как только он делал попытку стучать, жандармы,
чтобы не допустить этого, хватали полено и принимались не¬
истово бомбардировать мою дверь и дверь Попова — поднимался
невероятный шум.
Тот, кто не провел многих лет в безмолвии тюрьмы, у кого
ухо не отвыкло от звуков, не может представить себе, какое
страдание причиняет шум уху, изнеженному тишиной.
ПО

Бессильная остановить бешеный стук, я приходила в ярость
и сама начинала бить кулаками в дверь, за которой неистовство¬
вал жандарм.
Эти сцены были невыносимы.
Однажды после подобной сцены водворилась тишина. Среди
нее я услышала шаги, смотрителя, шушуканье с жандармами и
какие-то приготовления. Я догадалась, что Попова хотят бить.
Я стала звать смотрителя.
— Вы хотите бить Попова, — надтреснутым голосом сказа¬
ла я ему, как только он отпер дверную форточку. — Не бейте
его! Вы раз уж били его... Может и на вас найтись управа!
— И не думали бить,—совершенно неожиданно стал оправ¬
дываться смотритель, — мы вязали его, а он сопротивлялся —
вот и все.
— Нет, вы били, — возразила я уже с силой, чувствуя под
ногами почву. — Били. Есть и свидетели.
— Пятый стучать больше не будет, — продолжала я.—Я ска¬
жу, и он перестанет.
г— Ладно, — буркнул смотритель.
Я позвала Попова и сказала, что больше не в силах перено¬
сить такую войну и прошу прекратить стук.
Водворилось молчание.
На долгой день мне принесли чай и постель. Их не дали По¬
пову, и я выплеснула чай под ноги смотрителя и отказалась от
пользования постелью. Но я разломила кусок хлеба и, указывая
на плесень, сказала смотрителю:
— Вы держите нас на хлебе и воде, так посмотрите же, ка¬
ким хлебом вы нас кормите.
Смотритель покраснел.
— Перемените,—приказал он жандармам, и через пять ми¬
нут мне принесли ломоть мягкого свежего хлеба.
Еще три ночи я лежала на асфальте в унизительной пыли,
в холоде, с казенными котами вместо подушки. Лежала и дума¬
ла. Думала: как вести себя дальше?
Мелкие ежедневные стычки, грубые сцены, кончающиеся уни¬
жением, были не по мне, не по моему характеру. И я решила от¬
казаться от подобных способов борьбы. Я познала меру своих
сил и определила, что я могуичто хочу делать: я реши¬
ла — терпеть в том, что стерпеть можно, но когда представится
случай, за который стоит умереть, я буду протестовать и про¬
тестовать на-смерть.
Целые пятнадцать лет мне пришлось ждать этого случая.
...Был пятый день карцера, когда смотритель сказал мне:
— Пятому дана постель и прочее.
Измученная и ослабевшая, как после изнурительной болезни,
я могла, наконец, лечь в постель. Было пора: в ушах стоял не-
111

прерывный звон и шум; в голове было смутно, точно не спишь и
не бодрствуешь.
...Прошло два дня.
— На прогулку! — сказал смотритель, отперев дверь. Это
значило конец карцерному положению.
— Я не пойду, если уводите только меня, —- сказала я, заби¬
ваясь в угол, и уж со страхом прибавила: —Ведь не потащите же
меня силой?
Смотритель смерил с головы до ног хрупкую фигуру в углу,
передернул плечом и с видом пренебрежения сказал:
— И чего тут тащить! Пятый уже вышел, — прибавил он.
Вышла и я.
После прогулки, вернувшись в свою камеру, я смочила водой
аспидную доску и посмотрелась, как в зеркало: я увидела лицо,
которое за семь, дней постарело лет на десять: сотни тонких мор¬
щинок бороздили его во всех направлениях. Эти морщинки ско¬
ро прошли, но не прошли переживания только что оконченных
дней.
5. СМОТРИТЕЛЬ СОКОЛОВ
Во главе тюрьмы для управления этим мертвым царством
был поставлен смотритель Соколов, человек с железной волей,
железной рукой и железным сердцем.
Среднего роста, очень крепкий для своих пятидесяти с лиш¬
ним лет, широкоплечий и коренастый, он имел тупое, суровое ли¬
цо, обрамленное темной бородой с проседью, серые глаза с
упрямым выражением и подбородок, который при волнении су¬
дорожно дрожал.
К исполнению своих обязанностей он относился с такой рев¬
ностью, что никаким жандармам не доверял наблюдения над уз¬
никами. Широкая мускулистая рука его ни на минуту не выпу¬
скала связки ключей от камер: ежедневно собственноручно он
отпирал и запирал как их, так и дверные фортки при раздаче
пищи, зорко следя за каждым жестом своих подчиненных.
Находясь почти весь день в тюрьме, Соколов неоднократно
посещал ее и ночью. В девять часов вечера мы слышали лязг
■решетчатых железных ворот, заграждавших вход в коридор, а
затем тяжелые мерные шаги смотрителя, переходящего от одной
двери к другой и заглядывающего в дверной «глазок» для про¬
верки — цело ли «казенное имущество». В полночь, а потом в три
часа повторялось то же самое. А в шесть часов, едва забрезжит
утренний свет, он опять уж тут со свежей сменой жандармов,
чтоб поднять и запереть в камерах койки и зимой убрать лампу.
Это была настоящая сторожевая собака, неусыпный Цербер,
подобный трехголовому псу у ворот Тартара, и как тот охранял
вход в ад древних греков, так и он сторожил тюремный ад но-
112

вого времени. Он служил не за страх, а за совесть, и любил свое
дело — гнусное ремесло бездушного палача. Его готовность итти
в своей профессии до конца выразилась вполне в одной угрозе,
сказанной при соответствующем случае:
— Если прикажут говорить заключенному «ваше сиятель¬
ство» — буду говорить «ваше сиятельство». Если прикажут за¬
душить — задушу.
Так откровенно и образно -он высказался, кажется, пред
Поповым, который не пренебрегал иногда беседовать со своим
истязателем.
Когда одного за другим смотритель выводил нас на прогулку
и, замыкая шествие, шел позади, зимой в широкой военной ши¬
нели с капюшоном, раздуваемым ветром, шел с мрачным угрю¬
мым лицом, то напоминал факельщиков, которые провожают ка¬
тафалк похоронной процессии, следуя за покойником на послед¬
нем земном пути его. И разве он не был факельщиком и мо¬
гильщиком, он, видевтйий столько картин страдания, болезни и
смерти?
Все узники были больны и умирали один за другим от исто¬
щения, цынги и туберкулеза.
Был в 1886 году месяц, когда один за другим от туберкулеза
умерли: Немоловский, Исаев и Игнатий Иванов. Последний,
кроме того, был безумен.
И нам приходилось слышать стоны умирающих и быть незри¬
мыми свидетелями их предсмертной агонии.
Ни о какой больнице, ни о каких-либо облегчениях для уми¬
рающих не было и помина.
Большинство сошло в могилу, не увидав дружеского лица, не
получив ни одного ласкового рукопожатия...
Затем, периодически мы слышали сцены насилия над непо¬
корными.
Иногда умирающие преступники нарушали, видите ли, тюрем¬
ную дисциплину: они не могли удержаться, чтоб слабой рукой не
постучать соседу, что они «еще живы», и их соседи отвечали им
тюремной азбукой, тихонько стуча пальцами в стену.
Тогда в коридоре раздавались многочисленные шаги, слы¬
шался таинственный шопот, потом быстра отворялась дверь ка¬
меры... Слышался неистовый, внезапно заглушенный крик, под¬
нималась возня, шла суматоха: кого-то влекли, тащили, уводили
из здания. Это уводили в карцер, где избивали и надевали су¬
масшедшую рубашку...
Понадобилось три человеческие жертвы, чтоб сместйть Со¬
колова.
Тотчас после открытия тюрьмы, в 1884 году, протестовал
против ее жестоких порядков Минаков. Он ударил врача и был
расстрелян. Через три месяца после него протестовал Мышкин.
8 В. Фигнер. В борьбе. 950.
113

Он бросил в смотрителя тарелку. Она не попала в него, но он
был расстрелян.
Потребовалась ужасная жертва всесожжения, когда Грачев¬
ский облил себя керосином и заживо сгорел.
После этого Шлиссельбургскую тюрьму посетил генерал Пет¬
ров, и вслед затем смотритель Соколов исчез: он был уволен з а
недосмотр.
Шлиссельбург остался, но Малюты Скуратова уже нет.
6. МАСТЕРСКИЕ И ОГОРОДЫ
С уходом смотрителя Соколова жить в крепости стало* легче.
Когда смерть унесла многих, то как будто для того, чтобы тюрь¬
ма не опустела совсем, улучшили наше питание, удлинили про¬
гулки.
Мы больше всего страдали в тюрьме от бездеятельности.
Не было никакого исхода для наших сил и энергии, и празд¬
ный тюремный день казался бесконечным.
После долгой упорной борьбы завели несколько мастерских.
Товарищи стали работать.
Но вначале было мало инструментов, мало материала.
При коменданте Гангардте число мастерских было увеличено.
В ряду лиц, в течение двадцати лет сменявших друг друга в
должности начальника шлиссельбургского жандармского управ¬
ления, комендант нашей крепости Гангардт, несомненно, занимает
совершенно особенное место. Если имя читинского коменданта
Лепарского, облегчавшего участь декабристов, перешло в исто¬
рию, как имя доктора Гааза, этого друга обитателей московской
Бутырской тюрьмы, то имя Гангардта по праву может занять ме¬
сто на ряду с ними. Кроме того, что было добыто для нас жерт¬
венными порывами Минакова, Мышкина и Грачевского, а затем
получено благодаря нашим собственным общим усилиям, — всеми
крупными улучшениями нашей жизни мы были обязаны
Гангардту.
При нем было открыто столько мастерских, что все, кто же¬
лал, мог работать ежедневно.
Физический труд стал играть большую роль в нашей жизни.
При нем же были приобретены два превосходных токарных
станка, а затем он выхлопотал право делать нам заказы и опла¬
чивать их. Так, наши самоучки — столяры, токари, а позднее
слесари — стали иметь заработок, который можно было употреб¬
лять на улучшение питания, а позднее на приобретение книг для
библиотеки, что было счастьем.
При Гангардте были организованы и две переплетные, и кто,
как не он, стал под благовидным предлогом снабжать нас чте¬
нием, часто очень хорошим, отдавая в переплет книги, а потом и
старые журналы.
114

В это время я € Людмилой пожелали заниматься столярным
ремеслом и получили по мастерской.
Я с усердием строгала, делала ящики, табуретки, точила ма¬
ленькие чашечки и блюдца в токарной, которые потом раскраши¬
вала. Сшила несколько пар легких башмаков и переплетала кни¬
ги. Последнее было общей повинностью.
Долгие годы Антонов добивался устройства кузницы для
слесарной работы. Наконец, «с высочайшего разрешения», уст¬
ройство ее было допущено.
Товарищи сами построили кузницу перед старой историче¬
ской тюрьмой, на большом дворе, по которому некогда я и дру¬
гие товарищи шли в карцер в помещение, похожее на застенок...
А теперь в его десяти камерах бодро работали пятнадцать—
двадцать человек и под конец мужчин в мастерских почти не за¬
пирали. Широкий, прежде столь пустынный и казавшийся злове¬
щим, коридор старой тюрьмы был завален досками для всевоз¬
можных столярных поделок.
В кузнице товарищи сами сложили горн, и работа кипела, вы¬
пуская впоследствии всевозможные изделия: бритвы, ножи, сто¬
лярные инструменты, щипцы для сахара, изящные топорики
и т. п.
Огородничество в последние годы у нас процветало, а рань¬
ше мы были бедны.
Однажды Лукашевич в одной из книг нашел между страни¬
цами одно семечко земляники. Одно, одно-единственное. Он по¬
добрал и сохранил его, а потом посадил в землю. Через несколь¬
ко лет в огороде была небольшая грядка, вся заросшая земля¬
никой.
Солнца было мало, со всех сторон от заборов и крепостной
стены падала тень. Ягоды были кислые, но они напоминали уз¬
нику многое: опушку леса, лужайки и полянки, усыпанные зем¬
ляникой, напоминали детские годы... когда так весело было хо¬
дить в лес «по ягоды».
При Гангардте нам не отказывали в выписке цветочных и
огородных семян.
Выписывая семена, Лукашевич, во внимание к курильщикам,
страдавшим, без табаку, получил контрабандно, под латинским
названием Nicotiana, отличный сорт табаку, а потом семена ма¬
хорки. Когда растения выросли, листья собрали, подвергли бро¬
жению и началось куренье, сначала втихомолку, а потом в от¬
крытую. За отсутствием спичек мы прошли все стадии, которые
человечество проходило в истории добывания огня: Новорус¬
ский устроил прибор для добывания его путем трения, однако
вертящийся стержень дымился, но искры не давал; Суровцев
предложил кремень и огниво; он жег где-то тряпочки, снабжая
публику трутом, а кремней было сколько угодно в почве огоро¬
дов; из лучинки и серы он приготовил также сернички.
8*
115

Начальство легализировало куренье благодаря доктору Без-
роднову, который заявил, что куренье полезно против цынги.
Некоторые товарищи увлеклись огородничеством и плодовод¬
ством. Фроленко повсюду в клетках и огородах насажал фрук¬
товых деревьев и ягодных кустов.
Однажды в одном из огородов для овощей была устроена да¬
же выставка. На широком помосте, декорированном простынями
с цветными перехватами, фигурировали многофунтовые брюквы
Лукашевича, гигантский лук Антонова, моя клубника, розы Ва¬
силия Иванова, томаты Попова и пр.
Посетителями были сами заключенные, комендант Гангардт
и доктор Безроднов.
Благодаря мастерским и земле, данной -для обработки, тюрь¬
ма постепенно превратилась в замкнутую трудовую общину, по¬
хожую на муравейник.
Большинство из нас устало читать без определенной цели и
без всякой системы, устало думать, учиться без надежды к че¬
му-нибудь прилагать знания, устало скорбеть одними, всегда од¬
ними и теми же скорбями.
Не имея возможности отдаваться общественной деятельно¬
сти, создавать и творить что-нибудь на пользу других, мы нахо¬
дили в физическом труде отдых от напряжения нервов, исход для
энергии.
Благодаря коменданту Гангардту, мы стали получать из пе¬
тербургского Подвижного музея учебные пособия по минерало¬
гии, геологии, палеонтологии и ботанике.
А потом музей стал заказывать нам самим делать подобные
же коллекции для школ.
Для минералогических коллекций у нас был богатый запас
материала в каменистой почве огорода.
Для гербариев я, Лукашевич и Новорусский сушили растения
целыми тысячами, и они большими кипами лежали в моей ма¬
стерской, ожидая очереди, когда я и Новорусский наклеим их на
белую папку, на которой их хорошо сохранившаяся зелень радо¬
вала глаз. Наша сушка растений с самыми нежными, изящными
листьями, наклеенными на белую папку, достигала такого совер¬
шенства, что свежесть окраски и красота расположения растений
восхищали не только товарищей, но заслужили похвалу и на
Парижской выставке, куда их посылал музей, скрыв их про¬
исхождение.
Такие коллекции делались десятками, и доктор Безроднов от¬
возил их большими ящиками в Подвижной музей учебных посо¬
бий. ,
Через два года это утешение у нас было отнято: ушел Ган¬
гардт, ушел Безроднов... изменились порядки. Работа, дававшая
нравственное удовлетворение, была вырвана из рук.
Однако мастерские и огороды были оставлены.
116

Некоторым товарищам покоя не давала мысль, что на дворе,
позади старой тюрьмы, растут лишь сорные травы.
После многих переговоров с начальством им удалось полу¬
чить этот пустырь. И этот пустырь товарищи решили превратить
в прелестный уголок.
Задача была трудная. Вся площадь двора была взрыта, все
камни выкорчеваны, весь щебень вынесен и употреблен на мо¬
стовые в огородах и клетках.
Для посадок необходимо было создать плодородную почву:
товарищи вырыли глубокую широкую воронку, докопались до
древней голубой ^лины, извлекли ее и, смешав с песком и пере¬
гноем, приготовили превосходную смесь, а в опорожненную во¬
ронку сбросили известковые глыбы, лишний щебень и мусор, за¬
грязнивший все пространство.
Мне было запрещено заглядывать на место действия: товари¬
щи хотели сделать мне сюрприз.
Настало время, и они сказали: «Вера, иди».
День склонялся к вечеру, когда жандармы привели меня в за¬
поведное место, которое я видела раньше в самом хаотическом
виде. Я вошла и остановилась: близ рябины я увидела сад, на¬
стоящий хорошенький садик с кустами п клумбами. Пестрели цве¬
ты: высокие лилии опрокинули свои желтые зубчатые вазочки;
водосбор — свои гофрированные лиловые венчики; подле белой
никоцианы алела гвоздика и роскошный георгин опустил малино¬
вую головку. Кругом жимолость сизыми бледнозелеными листи¬
ками оттеняла темную* лакированную зелень сирени, и все венчала
старая рябина с ее изящными перистыми листьями и крупными
кистями красных ягод. Как в настоящем саду, садик отделялся
от остального пространства легкой проволочной оградой.
В мягком свете кончающегося дня, обвеянная теплым возду¬
хом и ароматом резеды, я стояла и смотрела в задумчивом со¬
зерцании. Было так красиво... и так одиноко; перед глазами —
садик, цветы, проволочная изгородь и кругом — высокие крепост¬
ные стены. Волна неопределенного чувства поднималась в гру¬
ди, и неожиданно слезы хлынули из глаз.
Откуда эти слезы? Почему я плачу?—невольно спрашивала
я себя, не видя причины для грусти. Спрашивала и недоумевала.
Вернувшись домой, как я уже привыкла называть тюрьму,
и успокоившись, я поняла. Этот садик, созданный трудом това¬
рищей в стенах крепости, его кусты, его цветы, эта решотка,
так примитивно сплетенная в неправильную паутинку руками уз¬
ника, напоминали другие сады, другие изгороди. Образы,
унесенные.со свободы, выплывали из темных глубин памяти, ку¬
да были запрятаны усилиями воли.
Эти образы были погребены и, погребенные, поднимались те¬
перь на поверхность со дна, на которое были опущены, и слеза¬
ми протестовали, что их считали умершими.
117

7. БУМАГА (1887 г.)
Прошло пять лет с тех пор, как я была арестована, когда нам
в первый раз дали бумагу.
Это было событие.
Но за первым порывом праздничного настроения возникало
сомненье: как пользоваться этой бумагой? Что писать на ней?
Смотритель, давая пронумерованную тетрадь, говорил:
«Когда кончится — надо сдать, дадут другую». Это значило: на¬
писанное будет читать тюремная администрация, а потом депар¬
тамент полиции. И вместо праздника наступали будни.
В нашей скудной библиотеке совсем не было беллетристики
ни в прозе, ни в стихах. И помню, первое, что я написала в тет¬
радь свою, был отрывок из поэмы Некрасова «Кому на Руси
жить хорошо»:
Средь мира дольного
Для сердца вольного
Есть два пути:
Взвесь силу гордую,
Взвесь волю твердую,
Каким итти?—и т. д.
А затем шли другие стихотворения, сохранившиеся в памяти.
Но вскоре открылся источник нового материала.
Через несколько дружеских инстанций Лопатин посредством
стука передал мне свое стихотворение:
Да будет проклят день, 'когда
Впервой узрел я эти своды
И распростился навсегда
С последним призраком свободы.
Да будет проклят день, когда
На муку мать меня родила
И в глупой нежности тогда
Меня сейчас же не убила.
Теми же проклятиями начинались и остальные пять или шесть
строф.
Мое собственное настроение и, как оказалось, настроение
большинства товарищей было так далеко от этих неистовых уко¬
ров, что я была крайне изумлена.
На свободе я никогда не писала стихов, а тут вздумала через
те Же дружеские инстанции ответить в стихотворной форме и на¬
писала:
Нам выпало счастье все лучшие силы,
В борьбе за свободу всецело отдать.
Теперь же готовы мы вплоть до могилы
За дело народа терпеть и страдать.
Терпеть без укоров, страдать без проклятий,
Спокойно и скромно в тиши угасать,
Но тихим страданьем своим юных братий
На бой за свободу и равенство звать!
118

Ответ был одобрен всеми товарищами, а Лопатин передал,
что тронут до слез.
После такого успеха во мне зародилось желание выразить в
рифмованной речи чувства, которые приходилось постоянно по¬
давлять.
Я написала стихотворения: «К матери», «Сестре» и другие.
Мать не разделяла нашего увлечения социализмом и не была
сторонницей наших политических убеждений. Но она понимала
их и все время шла в уровень с веком. Ее собственное исповеда¬
ние была вера в мирный культурный прогресс, в эволюцию, а не
в революцию, но широта ее взгляда была такова, что она никогда
ни в какой форме не покушалась на свободу мнений и действий
своих дочерей.
С непошатнувшейся доверчивой любовью и чарующей твер¬
достью она являлась в трудные минуты к каждому из нас и при¬
носила ласку и поддержку. Она знала, что положение требует от
нас неуклонной твердости, и ни одной слезой не заставила дрог¬
нуть... ни меня, ни сестер, осужденных на ссылку в Сибирь.
Стихотворение, посвященное ей, говорило:
Если, товарищ, на волю ты выйдешь,
Всех, кого любишь, увидишь, обнимешь,
То не забудь мою мать!
Ради всего, что есть в жизни святого,
Чистого, нежного, нам дорогого,
Дай обо мне ты ей знать!
Ты ей скажи, что жива я, здорова,
Что не ищу я удела иного —
Всем идеалам верна...
Было мне трудно здесь первое время:
Страшно разлуки тяжелое бремя,
. Думала, сломит меня.
Но не сломило. Теперь не бледнею,
Что уж надежды в душе не имею
Мать дорогую обнять!
Мать не прошу я любить: сердце чует,
Что и без просьб она любит, горюет,
Образ мой в сердце хранит.
.Но пусть не плачет, меня вспоминая:
Я весела... я бодра... Пусть родная
Горем себя не томит!
Пусть лишь в молитвах меня поминает,
Пусть лишь крестом издали осеняет —
Дочь трудный путь да свершит!..
Стихотворения писала я и товарищам: так, Похитонову я по¬
слала:
О нашем будущем мечтая,
Хочу, чтоб ты дождался дней,
Когда страна наша родная
Вздохнет вольней.
119

Когда среди родных полей
Свободы весть в ней пронесется
До отдаленнейших морей
И все, что спит теперь, проснется,
Когда воскреснут к жизни в ней
И, сбросив тяжкую дремоту,
За плодотворную работу
Возьмутся тысячи людей...
После первых стихотворений товарищи последовали примеру,,
и в нашей жизни открылась целая полоса поэтического творче¬
ства: стихи посыпались со всех сторон. Объявилось шестнадцать
поэтов, и каждый на свой лад забряцал на лире.
В тюрьме пошла такая трескотня в стену, что Морозов, си¬
девший в одной из камер внизу, не знал, куда деваться: «Спи¬
ритические духи, — говорил он, — завладели всем зданием».
Увлеклись самые трезвые: Попов и Фроленко — и те написали
по одному стихотворению. Воздержались лишь немногие, как
Лукашевич, Янович, Ашенбреннер и некоторые другие.
О качестве стихотворений я говорить не буду; несомненно од¬
но; писание стихов облегчало тогда нашу жизнь, давая исход на¬
копившемуся чувству; с другой стороны, взаимный обмен ими
вносил некоторое разнообразие в одиночество, и это давало из¬
вестное удовлетворение, а иногда приносило большую радость;
в памятные дни рождения или именин получишь, бывало, тро¬
гательное послание вроде того, которое Лопатин прислал мне
17 сентября:
Пусть ТЫ П01Д сводом могилы адской
Погребена,
Но ты и здесь, любовью нашей братской
Окружена.
Пускай родных, друзей и света
Ты лишена,
Но ты и здесь не без привета
И не одна!
Обыкновенно не ценят ни здоровья, ни света, пока не лиша¬
ются их; не ценят и бумаги, которая в обыкновенной жизни все¬
гда под рукой. Но какое лишение — не иметь долгие годы бумаги,
которая дает возможность набрасывать мысли, занимающие ум^
делать заметки о книгах и т. д.!
Наша жизнь в Шлиссельбурге была лишена всякого разнооб¬
разия, и то, что давали товарищи, было ли это стихотворение, вы¬
зывающее сочувствие, критику или смех, или серьезная вещь, воз¬
буждающая новую мысль, — все было желанным даром, невоз¬
можным без бумаги и пера.
Наша жизнь была бедна, бедна во всех отношениях.
Когда Лукашевич рисовал свои первые геологические карты,,
то для черной краски брал копоть с лампы: для голубой — скоб-
120

лил синюю полоску на стене своей камеры, а для красной — упот¬
реблял собственную кровь.
8. ЧЕРЕЗ ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ
Попрежнему стояли белые стены крепости с угловыми батц-
нями, похожими на неудавшиеся пасхальные бабы, и попрежнему
наглухо были заперты крепостные ворота. И речные воды по-
прежнему то лежали зеркалом, то с буйным шумом бросались на
плоские берега маленького острова в истоках Невы.
.А внутри тюрьмы все изменилось.
Ее, прежде многочисленное, население к концу 1902 года
сильно сократилось: нас оставалось всего тринадцать. Одни —
значительное большинство — умерли от цынги и туберкулеза;
другие — кончили срок; некоторые были амнистированы, а трое
душевнобольных увезены в 1896 году в больницу.
Заряженные револьверы в коридорном шкапу попрежнему ле¬
жали на полках, но суровые времена отошли в прошлое.
Первый смотритель, Соколов, сохранялся в памяти как злое
предание, неразрывно связанное с гибелью Минакова, Мышкина
и Грачевского, с возмутительными сценами со Щедриным, впа¬
давшим в буйство, и другими, которых уводили в карцер за стук.
Ушел, за достижением предельного возраста, и второй смот¬
ритель, старый ябедник Федоров.
Кое-где в отдельных камерах еще висела несорванная ин¬
струкция 1884 года. Но на практике уж не было речи о «хоро¬
шем поведении» и о совместной прогулке, пользовании огородом
и мастерскими, как награде за него. Все эти льготы давно стали
достоянием всех: всякое разделение на категории исчезло.
После голодовки из-за книг, которые были изъяты из обраще¬
ния, нам улучшили пищу, стали давать чай и сахар на руки, вве¬
ли белый хлеб, увеличили суточную ассигновку на питание с де¬
сяти до двадцати трех копеек.
С этого времени медленное умирание от истощения прекра¬
тилось, и здоровье всех оставшихся в живых стало заметно улуч¬
шаться.
Прогулка с первоначальных сорока минут постепенно удлиня¬
лась. Теперь почти весь день мы могли оставаться на воздухе и
уходили с прогулки только в мастерские. Одно время, летом, нас
выводили даже после ужина, который давали в семь часов вече¬
ра. Каким праздником эта прогулка была для нас, давно забыв¬
ших, что такое летний вечер!
Мы выходили в восемь часов — всего на полчаса. Но какие
это были чудные полчаса! Воздух, прохладный и влажный от
близости реки и озера, непривычно ласкал лицо, и грудь дышала
так свободно... На небе зажигались звезды; на западе в красках
потухала заря; очертания тюрьмы, заборов и каменной громады
121

крепостных стен становились менее резкими, стушевывались и не
так кололи глаз, как днем.
Полусумерки камеры с ее матовыми стеклами, черным по¬
лом и стенами, окрашенными в св ищец, со всеми этими
приспособлениями к тому, чтобы убить бодрость и свести к ми¬
нимуму темп жизни — все исчезло. Желтый пол, голубовато-свет-
ло-серые стены, прозрачные стекла (сначала в верхней, но потом
и в нижней части рамы) стерли следы темного ящика, где заклю¬
ченный должен был чувствовать себя полумертвецом. Света те¬
перь было достаточно.
Дали больше и воздуха — всю верхнюю часть рамы можно
было откинуть и оставить открытой хоть на все двадцать четы¬
ре часа. Сколько раз с тех пор я могла прислушиваться к прибою
набегающих волн и как будто видеть всплески брызг, разбиваю¬
щихся, казалось, о самые стены крепости...
Однообразие дня, который можно заполнить только чтением,
одним только чтением, как бы ни была утомлена голова, — это од¬
нообразие кончилось. Вместо одиночества с книгой в руках — че¬
рез решотку, которой в огородах при коменданте Гангардте заме¬
нили верхнюю сплошную часть заборов, виднелись лица товари¬
щей, слышался их голос; с ними велись коллективные занятия на
воздухе, и труд умственный перемежался с трудом физическим у
верстака, за токарным станком или в переплетной.
Наше книгохранилище разрослось за восемнадцать лет до
двух тысяч томов разнообразного, как серьезного, так и легкого,
беллетристического содержания...
Обращение с нами установилось корректное.
Жандармы из Алексеевского равелина один за другим остав¬
ляли службу за выслугой пенсии, а оставшиеся поседели, оглох¬
ли, привыкли к охраняемым и... смягчились.
Некогда, словно истуканы, они стояли с застывшими лицами
при обходе камер смотрителем Соколовым. Слышали или не слы¬
хали обращений к ним, они казались глухи. Никогда смотритель
не оставлял их наедине с нами. Теперь это случалось.
Порой они вступали в беседы: они уже не боялись тяжелой
ответственности; не опасались ни бунта, ни возможности побега:
револьверы в шкапах, припасенные на этот случай, вероятно, зар¬
жавели от неупотребления.
В общем было затишье...
...Помню, какой болью отозвались в моей душе слова Триго-
ни, сказанные как-то незадолго до его отъезда:
— Никто из нас уже неспособен на энергич¬
ный протес т...
Но против чего протестовать? Чего Добиваться, за что бо¬
роться? Жизнь решительно не давала’ к тому поводов.
Тринадцать лет не было переписки с родными. Но в 1897 го¬
ду ее дали. Поздно, но дали. Свиданий с родными не давали. На-
122

до ли, можно ли было добиться этих свиданий? Не от местных
властей зависело разрешение, а.от далеких министров и еще вы¬
ше. И к чему были бы эти свидания? Не новым ли мучитель¬
ством оказались бы они? Не лучше ли было не будить похоро¬
ненных чувств и воспоминаний?..
Итак, все, что своими силами и силою времени можно было
завоевать и получить, оставаясь в пределах тюрьмы, было завое¬
вано и получено. Острота чувств и переживаний смягчилась, и мы
походили на людей, которых буря выбросила на необитаемый
остров, затерянный в необозримом океане.
Горсточке новейших Робинзонов оставалось без надежды вос¬
соединиться с остальным человечеством, поддерживать, насколь¬
ко возможно, свои умственные силы и возделывать мирное поле
труда.
Покров забвения ниспал на наши души... В 1902 году для
многих, в том числе и для меня, прошло около двадцати лет со
времени ареста, для некоторых — и того больше. Если бы пом¬
нить все, как помнилось тогда, двадцать лет назад, нельзя было
бы выжить.
Долгий, тяжелый период приспособления кончился; кто не
умер, не убил себя и не сошел с ума—пришел в равновесие. Вре¬
мя, как паутина, затянуло то, что кровоточило: забылось или,
если не было забыто, было забито силой воли. Страданье, жгучее
и острое, было побеждено. И если в душе все стихло и забвение
вступило в свои права, то мнилось, что и весь мир забыл нас. Не
только начальство в столице, но и все на свете: не верилось, что
помнят родные — ведь и мы забыли их. Не верилось, что наши
имена сохранились в памяти тех, кто шел вслед за нами.
Часто воображение рисовало мне картину Верещагина, в на¬
туре никогда, впрочем, не виденную мною: на вершине утесов
Шипки, в снеговую бурю, стоит недвижно солдат на карауле,
забытый своим отрядом... Он сторожит покинутую позицию и
ждет прихода смены... Но смена медлит... смена не приходит... и
не придет никогда! А снежный буран крутится, вьется и по¬
немногу засыпает забытого... по колена... по грудь.... и с головой...
И только штык виднеется из-под сугроба, свидетельствуя, что
долг исполнен до конца.
Так жили и мы, год за годом, и тюремная жизнь, как снегом,
покрывала наши надежды, ожидания и даже воспоминания, ко¬
торые тускнели и стирались... Мы ждали смены, ждали новых то¬
варищей, новых молодых сил... Но все было тщетно: мы стари¬
лись, изживали свою жизнь, а смены все не было и не было!..
О том, что делается в России, о том, чем живет и волнуется
человечество, мы не знали ничего.
Никого не привозили к нам, и мы жили будто выброшенные
на необитаемый остров неведомого океана.
Казалось, что на белом свете существует один лишь Шлис¬
123

сельбург, и все человечество состоит из двух-трех десятков его
обитателей.
И мнилось, что все затихло, все замерло и на свободе та же
пустыня, что и в тюрьме.
Лишь в 1901 году явился к нам давно жданный и всегда об¬
манывающий наши ожидания новый пришелец.
То был представитель нового поколения, выросшего уже без
нас — Карпович, смертельно ранивший министра народного про¬
свещения Боголепова, который отдавал студентов за универси¬
тетские беспорядки в солдаты.
Переговариваясь стуком в стену и беседуя через дверь, мы
получили через него первые сведения о том, что делается на сво¬
боде.
Желая знать больше, мы просили Карповича писать и зары¬
вать написанное в землю на месте его прогулки, а потом кто-ни¬
будь откапывал и передавал листки всем для прочтения. Мы хо¬
тели знать обо всем, во всех подробностях, как о внутренней жиз¬
ни России, так и о событиях и отношениях в Западной Европе.
И Карпович оказался на высоте положения, так как, будучи сту¬
дентом, вел деятельную, подвижную жизнь, а потом некоторое
время жил за границей.
Его радостные вести оживили наши души. По его словам, в
России все находилось в движении: рабочий класс выходил на
общественную арену; требовал улучшения своего экономического
положения, выступал организованно в стачках, охватывающих
десятки тысяч рабочих, и на улицах городов демонстрировал
свою грядущую силу.
Возросшая численно молодежь высших учебных заведений,
разъединенная в 70-х годах, теперь была объединена по всей
России и, составляя одно целое, поднимала бунт против полицей¬
ских порядков государственного строя, в тисках державшего уни¬
верситеты. Волна студенческого движения беспрерывно перека¬
тывалась по лицу земли русской, заканчиваясь сотнями арестов
и тысячами высылок. В каждом городе существовали нелегаль¬
ные типографии, издавались революционные листки, прокламации
и газеты. На место каждой арестованной тотчас появлялась но¬
вая типография, и агитация продолжалась с новой энергией и си¬
лой. «Через пять лет в России будет революция», — предсказы¬
вал Карпович. С изумлением слушали мы одну поразительную
новость за другой и с волнением выкапывали из земли и читали
листики, написанные и зарытые Карповичем.
Почти четверть века прошло после 1 марта, и вместо преж¬
него затишья жизнь поднималась все более высокой волной. Мы
были отторгнуты от жизни, но жизнь не прекратилась и шла дру¬
гими многочисленными руслами... И то, что некогда было сравни¬
тельно небольшим течением, превращается ныне в бурный и не¬
124

удержимый поток. Только стены были слишком непроницаемы и
глухи, и мы лежали, как мертвый камень лежит на русле, вре¬
менно покинутом или обойденном большой рекой...
9. ПОГОНЫ
Среди затишья и полного спокойствия, установившегося к
1902 году, в тюрьме неожиданно разразилась беда, и твердое,
как нам казалось, здание наших по крупицам собранных приобре¬
тений распалось, как жалкая игрушка.
2 марта мы пришли с прогулки часу в пятом вечера. Камеры
были заперты, когда я услышала шум отпираемых по очереди
дверей. Это показывало, что происходит какой-то необычный у
нас обход. Загремел замок и в моей двери; вошел смотритель с
жандармами.
— Комендант недоволен беспорядком в тюрьме, — произно¬
сит он с важным видом своим негромким тусклым голосом. —
Этому должен быть положен конец, и с сегодняшнего дня инст¬
рукция будет применяться в полной мере, — заканчивает он и
собирается уходить.
— В чем дело? Какой беспорядок? — говорю я. — Никаких
замечаний нам не делали. Совершенно непонятно, чем вызвано
ваше заявление.
— Комендант недоволен. Инструкция будет применяться с се¬
годняшнего дня, — повторяет он. — Ничего больше сказать не
могу.
— Уж не случилось ли чего на воле? — спрашиваю я, зная,
ято происходящее на свободе обыкновенно отражается репрессия¬
ми в тюрьме.
— Ничего не знаю.
— Но откуда исходит это распоряжение: из Петербурга или
отсюда?
— Отсюда, — отвечает смотритель, поворачиваясь к двери.
— Мы не можем подчиниться инструкции, — говорю я ему
вдогонку: — она связывает по рукам и ногам. При ней дышать
нельзя: нарушения неизбежны; вам придется сейчас же готовить
карцер.
— И приготовим, — спокойно произносит смотритель.
Подобные же краткие разговоры происходят и в других ка¬
мерах. Мы взволнованы, встревожены и недоумеваем: откуда та¬
кая напасть? Состояние тюрьмы совершенно не давало к тому по¬
вода: жили мирно, никого не трогали и нас не трогали, почему
же нам грозит восстановление старого режима, уничтожение всех
маленьких улучшений, завоеванных на протяжении многих, дол¬
гих лет?
Тревожен и беспокоен этот вечер: кто лихорадочно бегает
125

взад и вперед по камере; кто неподвижно лежит ^на койке; не чи¬
тается книга и падает из рук. Иной совещается то с одним, то с
другим соседом путем традиционного стука в стену. Нервы на¬
пряжены, как натянутые струны: что предстоит нам? Чем вызва¬
на репрессия? Опять неизвестность.
В тюрьме все было благополучно — значит, на воле что-то
произошло? Какая-нибудь катастрофа? Событие мировой важно¬
сти? Воображение работает, возбуждение растет, и в ту же ночь
прорывается в сценах, не бывалых в стенах Шлиссельбурга даже
в первые годы.
В десятом часу настороженное ухо слышало, что в дальнем
конце дверная форточка одной камеры верхнего этажа была от¬
перта, а потом хлопнула. Минут через десять тот же звук повто¬
рился, и послышался краткий разговор. И в третий раз произо¬
шло то же самое.
В нижнем этаже началось движение; затем дверь той же да¬
лекой камеры* верхнего этажа была отперта, и жандармы пота¬
щили из нее что-то тяжелое. Было ясно — несут человеческое те¬
ло: толпа жандармов несла кого-то за руки и за ноги. Послышал¬
ся хрип.
В одну минуту вся тюрьма стала у дверей и с напряжением
слушала; мыслью каждого было: кто-то покончил с собой, и каж¬
дый стал звать дежурных, спрашивая, что случилось. Жандарм
приоткрывал «глазок», но ни на один голос не отвечал.
Внезапно раздался голос коменданта и пронеслось слово:
— Развяжите!
Значит, кто-то повесился... Руками, ногами, книгами, шва¬
брой каждый из нас бил в дверь и кричал:
— Что случилось?
Голос коменданта ответил:
— Двадцать восьмой нарушает дисциплину.
Как! Человек покушается на свою жизнь, и это называют на¬
рушением дисциплины?
Все двери загрохотали. Кто-то на всю тюрьму закричал:
— Караул!
Оглушительные удары сыпались справа, слева, внизу и навер¬
ху. Тюрьма неистовствовала.
И в третий раз повелительно раздался громкий голос комен¬
данта Обухова:
— Доктора!
Яростное безумие охватило нас: тюрьма превратилась в буй¬
ное отделение умалишенных.
Наутро, измученные, с упавшими нервами, мы вышли в во¬
семь часов на обычную прогулку. Ближайшие соседи Сергея Ива¬
нова объяснили, в чем дело. Раздраженный частым заглядыва¬
нием в дверной «глазок», он отказался снять бумажку, которою
закрыл стекло.
126

Напрасно смотритель три раза уговаривал его не делать этого.
Иванов не повиновался; смотритель потребовал, чтоб Иванов
шел в карцер — Иванов не двинулся. Тогда жандармы надели
на него смирительную рубашку и связали ослушника, а затем
понесли в соседнюю пустую камеру, которая на этот раз должна
была служить карцером; но, когда жандармы выносили его, с
ним случился припадок истеро-эпилепсии, как объяснил потом
тюремный врач.
Тогда-то комендант и крикнул: «Развяжите!»—и мы реши¬
ли, что кто-то повесился.
Сергей Иванов лежал в обмороке, и жандармы старались при¬
вести его в чувство, но после бесплодных усилий пришлось крик¬
нуть: «Доктора I»
По той или другой причине он пришел не тотчас же, а потом
не сразу мог привести Иванова в чувство: обморок продолжался
минут сорок.
Подавленные, мы выслушали этот рассказ. Что было делать?
Такие сцены могли повториться и завтра и послезавтра — невоз¬
можно было выносить их. Ни физических, ни нравственных сил
на это не хватило бы. Отпор был необходим, но в какую форму
должен вылиться этот отпор? Оставить дело без протеста было
немыслимо. Нас задушили бы; бороться надо было во что бы то
ни стало.
Среди нас была полная растерянность: одни предлагали от¬
каз от прогулки; другие говорили о бойкоте коменданта: прервать
с ним все сношения, вплоть до отказа принимать из его рук пись¬
ма от родных. Понурив головы, неудовлетворенные, мы разо¬
шлись, ни на чем не остановившись.
Прошел мучительный день. Каждый про себя ломал голову
над вопросом: что будет дальше? Что предпринять?
С 1897 года нам разрешили писать родным и получать от
них письма два р а з а в г о д.
К вечеру у меня явилась мысль написать матери письмо в не¬
сколько строк такого содержания, что департамент полиции ни в
каком случае не пропустит его, но сам прочтет и заинтересуется:
что такое произошло в крепости?—и уж, конечно, не оставит
дела без расследования.
Я написала:
«Дорогая мамочка. Я совсем собралась отвечать вам, но
произошло нечто, перевернувшее все вверх дном. Обратитесь
к министру внутренних дел или к директору департамента по¬
лиции, чтобы они произвели расследование на месте.
3 февраля 1902 г.
Ваша Вера».
127

Я сообщила содержание письма ближайшим товарищам, и в
тот же вечер сдала письмо смотрителю.
— Не передадут твоего «письма в департамент, — сказал Мо¬
розов.
Сомневались и другие. Не сомневалась я.
Наутро все сидели в камерах, лишь несколько человек, в том
числе и я, вышли на прогулку.
Меня привели в шестой огород, который считался моим. Боль¬
шие сугробы наметенного за зиму снега лежали на всем простран¬
стве, оставалась одна протоптанная дорожка, по которой я обык¬
новенно ходила и которую ежедневно расчищала. Рядом, в пятом
огороде, на этот раз был Поливанов. Кругом было тихо: не слы¬
хать было ничьих голосов. Мы стояли, грустные, у решотки и
тихонько разговаривали. На вышке, прислушиваясь, стоял жан¬
дарм.
— Вот случай, достойный протеста Веры Засулич, — говорила
я, размышляя вслух,—не жалко за такой протест отдать жизнь.
И потом: — Не страшно умереть, страшно быть изолированной от
всех. Если заключат в старую тюрьму, заключат навсегда. Одну...
одну с жандармами... Без книг... Это хуже, чем смерть... Нельзя
два раза пережить то, что мы пережили в первые годы. Жиз¬
ненные силы теперь не те — я сошла бы с ума... Безумие, безу¬
мие — вот что страцшо.
А образ Веры Засулич все стоял передо мной.
Я сообщила Поливанову о письме, которое передала смотри¬
телю.
Он смотрел на меня своими печальными, большими глазами
газели.
— А что, если письмо не передадут?—спросил он.
А я и не думала об этом.
— Это невозможно! — воскликнула я с неудовольствием.—
Смотритель не смеет не передать, не смеет не отослать в Петер¬
бург. Не хочу и думать об этом, не хочу и говорить.
Поливанов ушел, я осталась.
Я не могла расстаться с прохладным свежим воздухом, кото¬
рый казался мне упоительным теперь, когда я должна отказаться
от него; ведь не могла же я выходить, когда товарищи отказа¬
лись от этого. И с жадностью, раскрывая рот, как рыба, выбро¬
шенная на берег, я глотала воздух в последний раз; на сколько
месяцев? быть может, без конца.
Пошел снег. Большие, мягкие, пушистые хлопья, словно ле¬
бяжий пух, медленно сыпались с неба при безветрии весеннего
дня. Я отошла от крепостной стены, и снег опускался на меня,
покрывая самодельную серую шапочку и серый арестантский ха¬
лат. Тихо было в воздухе, тихо и безмолвно вокруг. И во всю
неподвижную мою фигуру прокрадывалась тишина. Опущенные
глаза не видели тюрьмы, заборов и жандарма; они видели толь-
128

ко снег, и казалось, я где-то далеко-далеко и стою совсем одна.
Это безмолвие, похожее на безмолвие леса; этот снег, понемногу
засыпающий меня, и сладкая прохладная дрема, с рук, с ног про¬
бирающаяся в самое нутро, убаюкивали мысль, холодили тело, и
все напоминало поэму Некрасова: «Мороз — красный нос», ту
сцену, где Дарья стоит и замерзает в лесу:
Душа умирает для жизни, для скорби...
Да, засыпает. Да... умирает.
Едва я вошла в камеру, вся проникнутая грустной поэзией
снегового поля, нежных белых хлопьев, и от всей одежды моей
еще несся прохладный аромат зимы, как за мной вошел смотри-
ритель и заявил:
— Ваше письмо не может быть отправлено. Напишите дру¬
гое.
— Почему? сердито спросила я. — Вы должны отпра¬
вить: цензура принадлежит департаменту полиции, не вам.
— В письмах можно говорить только о себе. Такова инструк¬
ция.
— Я знаю инструкцию: отошлите письмо.
— По инструкциям я не могу пропустить его: я покажу вам
правила, — и он вышел.
Я была так уверена всвоем праве, что не сомневалась в
победе и спокойно продолжала снимать одежду.
Смотритель вернулся со шнуровой книгой в руках и прочел
соответствующее место.
Повысив голос, я повелительно сказала:
— Оставьте ваши параграфы. Я знаю, все письма должны
отсылаться в департамент: его дело — задержать или отправить
по назначению.
— Не кричите, —протестовал смотритель. —Я вежлив, будь¬
те вежливы и вы.
— Вы будете душить нас, а потом требовать, чтоб с вами бы¬
ли вежливы, — с гневом бросила я ему. — Отошлите письмо!
— Пожалуйста, не кричите и напишите другое письмо, тогда
отошлю.
— Не буду писать!
— В таком случае, мы лишаем вас переписки.
Тут, только тут я поняла всю серьезность момента. Нужен
был акт. Нужно было решиться сейчас же, сию же ми¬
ну т у, а я еще не решилась, и даже не думала, ч т о т а-
кая минута может представиться мне. Нужно бы¬
ло выиграть несколько минут, «собрать себя», вернуть самооб¬
ладание и тогда... Инстинктивно я продлила спор и уже сдержан¬
но спросила:
— За что вы можете лишить меня переписки? Я не совер¬
шила никакого проступка.
9 В. Фигнер. В борьбе. 950.
129

— Вы отказываетесь переписать письмо, и потому мы лишаем
вас переписки.
Слова звучат, а мысль стремительно работает:
«Письмо не будет отправлено... департамент не узнает. Ин¬
струкция будет введена. Старый режим будет восстановлен — мы
не вынесем. Товарищи... что будет с ними?»
И дальше уже о себе.
«Вынесешь ли ты все последствия? Военный суд и казнь, или
ужас одиночества, безумие и смерть... Не пожалеешь ли? Не
раскаешься ли? Хватит ли у тебя сил на все это?»
И медленно, чтоб не было сомнения, что смотритель только
угрожает, мой голос произносит:
— Итак, >вы лишаете меня переписки?
— Да, — твердо отвечает смотритель.
Молнией проносится мысль:
«Лишь в действии познаешь силу свою».
Мгновенно мои руки поднимаются; я касаюсь плеч смотрите¬
ля и с силой срываю с него погоны...
Они летят направо, налево. Смотритель пискливо вскрики¬
вает.
— Что вы делаете? — и выскакивает из камеры, а растеряв¬
шийся вахмистр ползет по полу, подбирая сорванные погоны.
Сейчас меня уведут в старую тюрьму, думаю я, и с лихора¬
дочной поспешностью оповещаю товарищей о том, что сделала.
В тюрьме поднимается буря.
Но я прошу товарищей оказать мне услугу: мне нужно полное
самообладание. Владеть собой я смогу лишь в случае, если они
не будут производить беспорядков: они излишни — все, что нуж¬
но, уже сделано. «Об одном прошу: дайте мне покой».
Все стихло. Наступило жуткое безмолвие. Всколыхнулась ду¬
ша каждого, и тревога неизвестности окутала всех. И страшен
был раздававшийся порой крик Попова с отдаленного конца
здания; «Что с Верой?» —т. е. увели ли меня. И это был не
крик, а какой-то вой. Он потрясал меня...
10. ПОД УГРОЗОЙ
Прошло три дня; меня не уводили. Тюрьма словно вымерла и
напоминала стародавние времена, когда была в железном кулаке
Соколова.
Наконец, со сторожевого поста, который занимал у своего ок¬
на мой сосед Антонов, мы получили известие: приехал военный
следователь, и в канцелярии допрашивает по-одиночке жандар¬
мов.
Дошла очередь и до нас.
В сопровождении коменданта, смотрителя и жандармов ко
130

мне вошел человек лет тридцати пяти, высокий, стройный, с су¬
ровым интеллигентным лицом х.
— Как это вы сделали такую вещь? —спросил он.
В предшествующие дни я обдумывала, как вести себя. Больше
всего я боялась, чтобы дело не сйяли, не придали ему характер
личный, не объяснили раздражением по поводу лишения пере¬
писки, не сочли бы поступком, сделанным под влиянием аффекта.
Не допущу никаких смягчающих обстоятельств: пусть забудут,
что я уж двадцать лет в тюрьме: исключу все личные мотивы и
поставлю дело на почву сознательного протеста в интересах всей
тюрьмы.
Я рассказала все обстоятельства вечера и ночи 2 марта: об¬
ход смотрителя, без всякого объяснения объявлявшего, что с
этого дня старая тюремная инструкция во всей строгости будет
применяться к нам; наше недоумение и беспокойство по поводу
предстоящих ничем не вызванных репрессий и волнение, охватив¬
шее нас, когда среди ночи, не отвечая на все наши вопросы, жан¬
дармы несли кого-то по коридору и мы слышали хрип и тре¬
вожные приказы коменданта развязать... позвать док¬
тора. Рассказала и о письме, задержать которое смотритель был
не в праве и должен был отослать в Петербург, каково бы ни
было его содержание, так как цензура нашей переписки принад¬
лежала не местному начальству, а департаменту полиции,'и я зна¬
ла, что письмо по назначению он не передаст, а сам прочтет.
-т- Быть может, смотритель был груб с вами и сам вызвал
ваш поступок? — спросил следователь.
— Нет, он не был груб. Он вообще мягок в обращении, ине
о н, а я в разговоре возвышала голос.
— Не поразило ли, не огорчило ли вас заявление смотрителя,
что вы лишаетесь переписки с родными?
— Нет. Я не дорожу перепиской. Если-б ее дали в первые
годы, это было бы великое благо. Но ее дали через тринадцать
лет, и теперь она причиняет мне только страдание.
— Значит, вы хотели только предать дело гласности?
— Да,—отвечала я.
По мере того, как я говорила, выражение лица допрашиваю¬
щего смягчалось и светлело. Теперь он поклонился и со словами:
«Будьте здоровы» вышел.
Затем следователь был у Попова, и мы узнали причину под¬
нятого на нас гонения: Попов, не сообщив никому, кроме
Сергея Иванова, сделал через одного молодого солдата
попытку отправить письмо на волю. Письмо, совершенно невин¬
ное по содержанию, было адресовано матери, с которой Попов,
как и все, имел дозволенную переписку.
1 Это был Каиро®, адъютант начальника корпуса жандармов — товари¬
ща министра внутренних дел Святополк-Мирского.
9*	131

В тот же день, не по предательству, а по глупости и неопыт¬
ности, оно оказалось в руках коменданта.
Все дальнейшее понятно.
Потянулись дни полной неопределенности. Неизвестность о
том, что будет дальше, попрежнему окутывала нас. Никто не вы¬
ходил на прогулку, и мы оставались в камерах, занимаясь чте¬
нием и строя в уме всевозможные предположения.
Однако в атмосфере что-то носилось. Комендант Обухов про¬
сил всех сдать все колющие и режущие инструменты, какие были
у нас на руках. При этом он сказал, что через неделю уходит, а
потом мы узнали, что и смотритель Гудзь тоже уходит. Таким
образом, должна была произойти полная смена администрации.
Это как будто показывало, что наще дело признано правым и все
кончится благополучно. Но были и тревожные признаки: в ста¬
рой тюрьме неожиданно стали производить спешный радикальный
ремонт. Все мастерские были перенесены в наше здание, а в ста¬
рой тюрьме белили, красили, проводили электричество и устраи¬
вали телефон.
«Веру наверное удалят от нас и поселят в старой тюрьме»,—
тревожились товарищи, и эта возможность страшно волновала
меня.
Подошел конец марта, когда Антонов известил, что приехал
новый комендант. И действительно, он явился к нам. Оказалось,
это — старый знакомый, офицер Яковлев, дававший свидания в
Петропавловской крепости, провожавший Перовскую на эшафот
и бывший подручным Соколова в Алексеевском равелине. За
двадцать лет он состарился, пожелтел и страшно растолстел. Мы
все тотчас узнали его и как-то сразу дали кличку: «Бочка».
— Я — новый комендант, — рекомендовался он, — а вот но¬
вый смотритель, — указывал он на Проваторова, который до
этого был помощником Гудзя и заведывал мастерскими. Затем
Яковлев прочел бумагу.
Нас хотели как будто ограничить в чем-то, лишить чего-то,
вообще показать, что начальство накладывает на нас кару. На
деле же главным пунктом было, что ночью камеры обязательно
должны быть освещены, а затем в камерах запрещалось иметь
стеклянные пузырьки.
Попову было объявлено, что он на месяц лишается прогулки
вдвоем,1 а на меня никаких репрессий наложено не было; но,
без всякого подтверждения, лишение переписки осталось в силе.
Товарищи ликовали, считая все дело ликвидированным.
На другой день мы вышли на прогулку. Вышла и я в шестой
огород, где месяц назад меня осыпал снег.
На прогулке рядом со мной — Лукашевич. Не знаю, почему
именно он, почему именно его я хотела увидеть первым. Он —
один: с двумя мне было бы тяжелее. Я совсем не могу говорить:
голос исчез, стал тонок и звонок, как в самые тяжелые времена.
132

И слова с перерывами срываются с губ. Свежий воздух веет в
лицо, отвыкшее от него; снег еще лежит кругом на моей полянке,
но я не могу в уме повторять Некрасовское: «Душа умирает для
жизни, для скорби...»
Душа не умерла, и скорбь переполняет ее. Я безмолвно опу¬
скаюсь в своем полушубке на импровизированное кресло у за¬
бора, и мы молчим.
Все время я ждала военного суда и чувствовала себя перед
лицом смерти. Все время ждала ее, приготовлялась к ней. Ведь
надо было быть готовой, чтобы в свое время не дрогнуть. И это
переживание — и день, и ночь, каждый час в продолжение четы¬
рех недель — не могло не действовать разрушительно.
Я была рада, что судьба дала мне случай найти себя, найти
силу для энергичного отпора. Слова Тригони: «Уж никто из нас
неспособен на энергичный протест»,— теперь не отзывались болью
в сердце. Я разбила этот приговор, я сделала, была способ¬
на сделать. И мне, осужденной на каторгу без срока, каза¬
лось, что смерть на эшафоте за протест есть наилучший конец.
Умереть в тюрьме... от старости — неужели это не ужасно?
Как ни утешай себя, как ни держись крепко за мысль, что,
перенося тяжелое заточение, служишь той же идее свободы, кото¬
рой служил и до тюрьмы — все *же, все же это пассивное бес¬
сильное состояние. Какая неподвижность, какое оцепенение! Все,
что есть лучшего в человеке, загнано вглубь, не может про¬
явиться.
Начинаешь сомневаться в себе, в товарищах. Воодушевлению
и любви нечем питаться — им выхода нет, они подсечены в кор¬
не. И жизнь, общипанная, жалкая, тусклая жизнь, тянется без
конца... до смерти в тюремной постели! Нет, лучше на эшафоте...
Не в пассивности, а в действии, в протесте за
друзей, за товарищей...
И что же? Опять вырвали возможность уме¬
реть! Заставили приготовиться, измучили, исковеркали и оста¬
вили жить... И трудно, трудно было вернуться к жизни...
11. НАРУШЕННОЕ СЛОВО
Прошло около года после лихорадочных мартовских и апрель¬
ских дней 1902 года. Триста последующих серых тюремных дней
затушевали их острые переживания; и 13 января 1903 года я
сидела спокойно в своей камере и не подозревала, что тяжелой
поступью ко мне идет Судьба; идет, постучит в дверь и скажет:
— Выходи.
Топот ног послышался в коридоре, стукнули затворы двери,
щелкнул замок, и ко мне вошел комендант с жандармами.
Подняв немного руку и театрально возвысив голос, он с рас¬
становкой произнес: «Государь император... внемля
133

мольбам матери... высочайше повелел каторгу
без срока заменить вам каторгой двадцати¬
летие й».
И, помолчав, прибавил: «Срок кончается 28 сентября 1904
года».
При словах «государь император», произнесенных с особо важ¬
ной интонацией, я подумала: «запоздавшая кара за погоны», и
это было бы лучше, чем то, что я услыхала дальше.
Я стояла ошеломленная. Думая, что тут какое-то недоразу¬
мение, потому что, зная мои взгляды, мать немогла, недол-
жн а б ы л а просить о помиловании, я задала нелепый вопрос:
— Это — общая мера, или относится только ко мне?
— Только к вам, — с резким неудовольствием буркнул комен¬
дант и продолжал: «Теперь можете написать родным».
Но я вовсе не хотела писать. Я была возмущена, оскорблена;
первым порывом было — порвать всякие сношения с матерью.
С ней, с любимой! С ней, разлука с которой доставляла мне
столько страдания.
Уж полтора года прошло с тех пор, как я в последний раз пи¬
сала матери, а со времени получения письма от нее прошло две¬
надцать месяцев. Что было дома за это время? Что знала обо мне
мать за эти полтора года вынужденного перерыва переписки?
Ничего не понимая, я сдержала себя и сказала:
— Пусть родные напишут — я отвечу.
Камеру заперли; я осталась одна.
С горьким чувством постучала я товарищам о свалившемся на
меня несчастьи, потому что несчастьем для меня было
помилование.
Откуда оно свалилось на меня? Как могла мать, моя твер¬
дая, мужественная мать «молить» о пощаде для меня?
Без слез, без хотя бы мимолетной слабости она проводила в
Сибирь одну за другой двух дочерей, а когда прощалась со мной,
не она ли' дала мне словоне просить никаких
смягчений для меня?
Что же случилось с ней, на которую я рассчитывала как на
самое себя? Что случилось? Что заставило нарушить торжествен¬
но перед разлукой данное слово? Что произошло за последние
год — полтора?
Мучительные, безответные вопросы...
Обращением к царской милости мать нарушила мою волю: я
не хотела милости; я хотела вместе с товарищами-народовольца¬
ми исчерпать до конца свою долю. Теперь, не спросив меня, без
моего ведома и согласия, мать ломала мою жизнь. Можно ли
оскорбить сильнее! Как могла она поступить так? Она, так
уважавшая чужое убеждение, чужую личность и меня учившая
тому же уважению. Так грубо, так произвольно ломать чужую
жизнь! Так разбивать в куски чужую волю!
134

Я чувствовала себя униженной монаршей милостью. И кто
же унизил меня? Мать, любимая, глубокочтимая мать...
Унизила меня — но унизила и себя.
Как больно было слышать, утешение товарищей: «Т ы же
не виновата!»
Неустанно шевелилась беспокойная мысль: что же могло слу¬
читься с матерью? Почему дрогнуло ее материнское сердце? Не
узнала ли она, что меня, восемнадцать лет тому назад осужден¬
ную, будут опять судить? Приговоренную к смертной казнй во¬
семнадцать лет тому назад опять приговорят к смерти? Узна¬
ла — и дрогнула. Исстрадалась в разлуке и в неизвестности? Не
выдержала и забыла обет, который я наложила на нее при про¬
щании.
Нестерпимо больно было думать об этом в слепоте тюремного
одиночества. Думать, что она изменила себе, изменила мне и
что я, далекая и невидимая, не могла крикнуть: «Остановись!»
Не могла схватить руку, подававшую прошение.
...Через три дня объяснение пришло.
Писала мать; писала прощальное письмо: она при смерти...
три месяца, как не встает... два раза делали операцию.
Операцию рака, — прибавляли сестры.
Мучительный гнев, готовый на разрыв с самым дорогим —
и на пороге смерть! Что было делать? Какие горькие упреки,
презрительные укоры могла дочь послать умирающей матери?
...Надо было отвечать, и ответ мог быть последним
письмом, которое застанет мать в живых.
Жестокое сердце смирилось. Не упреки и укоризны — все
прегрешения мои против матери, когда-либо в прошлом сделан¬
ные, встали в памяти. Встало и все добро, которое она для меня
сделала. Воспоминания детства, когда она закладывала основы
моей духовной личности; моральная поддержка, которую она ока¬
зывала в мучительное время перед арестом; радость, которую да¬
вали редкие свидания с ней в тюрьме до суда, и та отрада, кото¬
рую я получала в общении с ней в решительные дни суда.
Много, много дала она мне. А я, что дАла ей я, сначала от¬
резанная ранним замужеством, а потом революционной деятель¬
ностью и ее последствиями? Одни только огорчения; и мало ли
их было! Невнимание, эгоизм, свойственный молодости по отно¬
шению к родителям: непонимание... резкое слово, неприятная
улыбка, крошечный укол ‘молодого задора... Все, все вспомина¬
лось и кололо проснувшуюся память. Ничего, решительно ниче¬
го не дала я ей во всю мою жизнь.
Теперь наступил день расчета: оставалось пасть на колени в
раскаянии и в признательности за все, что она для меня сдела¬
ла; упасть и, облив горячими слезами дорогие руки, просить про¬
щенья... Ия — просила.
135

Ответом были незабываемые слова: «М атеринское
сердце не помнит о г о р ч е н и й...»
В четырех стенах билась обездоленная мысль, а за стеной мед¬
ленно умирала мать.
...Увижусь — не увижусь... Не увижусь, нет... Увижусь...— га¬
дала я в течение десяти месяцев, думая о том, доживет ли мать до
28 сентября 1904 года, когда я выйду.
15 ноября ее не стало.
(Мать не дождалась моего выхода, не увидала меня.
Быть может, так было лучше: мать увидала бы меня в том
возрасте, в каком была сама при нашем расставании. И я увидела
бы не ту, которую обнимала в последний раз в 1884 году, уви¬
дала бы другую, непохожую, страшно непохожую и от расстоя¬
ния в двадцать лет и от ужасной болезни...
После известия о смерти нервное напряжение оборвалось; на¬
ступил полный упадок сил — одно из тех состояний, когда не
хочешь ни видеть, ни слышать, ни говорить; когда голоса нет,
слов нет; ничего нет — только непобедимая слабость тела и ле¬
таргия души. Прошел декабрь, прошел январь.
В ф е в р а л е передали неотданное раньше письмо сестер. Они
писали, что всей семьей проводилимать в Ники¬
форовой там схоронили ее, как она того желала.
Наступил март.
Март был на этот раз совсем необыкновенный для петербург¬
ских' широт. Дни были голубые, всегда ясные; солнце грело не¬
обычайно сильно. Целыми часами на воздухе я лежала на прими¬
тивном ложе, которое устроил заботливый товарищ в огороде..
Никто меня не трогал; кругом под безоблачным весенним небом
стояла тишина; солнце бросало горячие лучи; дремали усталое
тело и уставшая душа.
12. СТРАХ ЖИЗНИ
Итак, через двадцать месяцев, после двадцати двух лет за¬
ключения, я должна оставить Шлиссельбургскую крепость. Двад¬
цать месяцев для размышления, для обдумывания будущего.
Чего-чего не было за двадцать два года заточения! И на¬
строение христианской мученицы, готовой все снести с кротостью
агнца... и ярость пантеры, заключенной в клетку и грудью и
когтями бьющейся в ней в порыве неутомимого желания свобо¬
ды... й бесконечная снежная пелена, когда все застыло, все ус¬
покоилось и началось существование «без настроения», без остро¬
го страдания, без мук от сознания своих сил и своего бессилия,
когда думалось, что уже «свершилась судьба» и единственный
исход—смерть, естественная, спокойная, с бледным утешением,
что ляжешь рядом с теми, кто умер раньше, и заслужишь такое
же теплое чувство, которое сам питаешь к дорогим покойникам.
136

И вдруг — опять удар в замкнутую дверь... стук жизни, при¬
зывающий: «Восстань и гряди!»
Когда человек уже решил, что все кончено, и примирился с
этим, отказался жить, то быть вновь разбуженным криком: «жи¬
ви!» —это целая трагедия, мука.
Судьба давала мне редкий случай — вторую жизнь, но я всту¬
пала в нее не как младенец, ничего не ведающий, ничего не ис¬
пытавший, не как юноша, у которого все впереди.
У меня долгое прошлое, краткий раскаленный путь револю¬
ционной борьбы, а потом долгий путь леденящего заточения.
И с таким грузом я выхожу на поле жизни.
За этими стенами как жить? чем жить? зачем жить?
Никто не мог помочь в разрешении этих вопросов: ни книга,
ни товарищ, ни друг.
Они решались наедине с собою, никому неведомые, никем не¬
слышимые.
Жизнь внешняя — вся попрежнему: обычная работа в мастер¬
ской, прогулка, разговор через решотку с товарищами, а в душе
напряженная внутренняя работа.
Куда, в каком направлении ушла жизнь за четверть века? Что
в ней отмерло, заглохло? Что откинуто и разрушено? И что на¬
родилось, пустило ростки, развилось и, быть может, возмужало?
Что?
В это время нам дали Чехова, все томы. Он умер — тогда да¬
ли, пока был жив — не разрешали. Я принялась за чтение и гло¬
тала один том за другим, пока, охваченная тоской, не сказала
себе: нет, больше не могу.
На пороге второй жизни предо мной проходил ряд слабо¬
вольных и безвольных людей, ряд неудачников, ряд то¬
скующих. Страница за страницей тянулись сцены нестроения жиз¬
ни и выявлялась неспособность людей к устроению ее. «Три се¬
стры» мечутся, ожидая спасения от переезда в Москву. Но .разъ¬
едающую тоску или бодрый дух жизненного творчества человек
носит в себе самом, и «сестры» будут также бесплодно вянуть в
Москве, как вяли в провинции.
Вот люди, вместо действенной работы во имя лучших форм
жизни, вместо борьбы за нее, усаживаются на диванчик и гово¬
рят: «Поговорим о том, что будет через двести лет». Они не
сеют, но хотят будущей жатвы, мечт а.ю т о ней, как будто она
может притти сама собой, без усилия всех и каждого... и эта пас¬
сивная мечта о светлой, радостной и счастливой жизни для чело¬
вечества — единственный луч, блещущий в сумерках их суще¬
ствования.
Неужели же современное поколение таково? Неужели жизнь
так тускла, бездейственна и мертва? И, если она такова, зачем
выходить на свободу? Если она такова, то какая разница: то¬
миться ли в тюрьме или вне ее? Вот выйдешь из стен крепости
137

и вместо тюрьмы маленькой попадешь в тюрьму большую. За¬
чем же выходить в таком случае? Зачем тусклую извест¬
ность менять на тусклую неизвестность.
Правда, в 1901 году пришел к нам добрый вестник — Карпо¬
вич. Правда, он был — сама бодрость и уверенность, что наша
родина переживает знаменательное «накануне». Он говорил, что
вся Россия трепещет молодым, деятельным стремлением к
свободе, к переустройству жизни на новых началах. Все бурлит,
борется и вскипает. Он рассказывал о пробуждении городского
пролетариата, о росте его самосознания, о выступлении на поли¬
тическую арену, о волнующейся культурной молодежи, провоз¬
глашающей смелые лозунги борьбы за право и свободу.
Казалось, новый дух веет над русской равниной, которую мы
оставили такой безмолвной, бесформенной и покорной.
Карпович пророчествовал:
— Через пять лет будет революция.
Прошло два года: если есть движение, то за первым вестни¬
ком доХжны быть другие — изоляция Шлиссельбурга кончится.
Но месяцы проходили, а вестники не приходили. Отклики жизни
замирали...
Тем временем тюремный режим обострился: возобновились
стеснения; мы потеряли и те скудные литературные источники,
из которых последнее время могли улавливать шум наступающе¬
го буруна. Через стены нельзя было видеть; через стены нельзя
было слышать. И думалось: правильную ли оценку событий де¬
лал Карпович? Не переоценивал ли он революционную действи¬
тельность данного момента?
Где крестьянство? Где восемьдесят пять миллионов крестьян?
Где глухая провинция? Вот Чехов — бытописатель этой провин¬
ции... Карлович рисует революционное движение, жизнь промыш¬
ленных центров; где лихорадочно бьется пульс жизни, пульс
интеллигенции и городских рабочих. Рисует в общих чертах... А
Чехов выводит галлерею людей, живых человеческих образов,
и эти образы взяты из толщи, из материкового слоя нашей стра¬
ны. И этот средний обыватель, средний тип русского человека
среди гадкой слякоти повседневной жизни усаживается на ди¬
ван и предлагает: «Поговорим о том, что будет через двести
лет».
Но мне придется жить не в провинции, описанной Чеховым,
а в настоящей, безнадежной глуши.
Меня отправят на Сахалин или в Якутскую область, как от¬
правили тех, которые раньше вышли из Шлиссельбурга. Я буду
жить среди бесправного населения уголовных каторжан, на про¬
клятом острове, где идет непрерывное надругательство, истязание
плетью и розгой. Страшно жить, когда по одну сторону — свире¬
пая бесконтрольная администрация, а по другую — люди, выбро¬
шенные за борт общежития за своекорыстные деяния, убийство,
138

разбой и всяческое насилие... Или я буду среди снежных пустынь
у полярного круга, в улусе из нескольких якутских юрт, где, кро¬
ме некультурных туземцев, не с кем будет обменяться словом...
Какая же может быть цель такого существования? Неужели
для такой жизни стоит выходить из стен крепости?
3 а этими стенами как жить? Чем жить? Зачем жить?
13. «ПОЛУНДРА»
28 сентября 1904 года минуло двадцать лет со времени суда
й приговора надо мной, и в этот день, 28-tro, я должна была по¬
кинуть Шлиссельбург.
Но вечером, накануне, местное начальство объявило, что уве¬
зут меня не завтра, как то следовало, а послезавтра.
Между тем, в ожидании отъезда, я 27-го уже простилась с
товарищами: в крепости их оставалось девять человек.
Все ласковые слова друг другу были сказаны; все пожелания
выражены, а маленькие просьбы и поручения запечатленье в па¬
мяти. И неожиданно — отсрочка: целые сутки, которые нечем за¬
полнить, кроме скрытого ожидания.
Прощаясь 27-го, мы были сдержанны: нельзя было давать
волю чувствам и, расставаясь, чтоб никогда уже не встретиться,
Показать себя растроганными. У кого-то навертывались слезы, у
другого — срывался голос. «Не надо! Нельзя!»— говорила я,
отвертываясь, чтоб не расплакаться.
— Вы, вероятно, будете плакать, уезжая из Шлиссельбурга,—
говорил один товарищ за несколько дней до моего отъезда.
— Ну, что вы?! — горячо протестовала я.—Плакать! Разве
возможно плакать, оставляя это место!
Увы! Не в момент выхода, а после, на-пароходе, когда скры¬
лись из глаз круглые башни и белые стены крепости, я плакала
и рыдала в отчаяньи.
Говоря с товарищем, я думала только о месте, о каменном
мешке, в котором томилась столько лет, и не думала о живых
людях, которые еще останутся в этом томлении; не думала о
товарищах, которых не по своей воле должна была покинуть.
И когда мысль обратилась к ним, чувство возмущения против
каменной твердыни, которая умерщвляла дух, исчезло, заглушен¬
ное скорбью и отчаяньем; скорбью за тех, кто оставался в кре¬
пости без надежды выйти, отчаяньем — от той ни с чем несоиз¬
меримой утраты, которая обрушилась на меня. Да, я теряла лю¬
дей, с которыми при совершенно исключительных условиях про¬
вела в тесном общении целое двадцатилетие. В течение двадцати
лет эти люди были единственными, с которыми я стояла в отно¬
шениях равенства и солидарности, любви и дружбы. От них
одних я получала поддержку, утешение и радость. Весь мир был
для меня закрыт, все человеческие связи порваны, и они, только
139

одни они, заменяли мне семью и общество, партию, родину и все
человечество.
Было что оплакивать, о чем в отчаянья рыдать.
х<Те» оставались томиться в безнадежности, быть может, уме¬
реть в ней, а я... я, словно до нитки душевно ограбленная, всту¬
пала в новую полосу жизни, которая должна бы зваться осво¬
бождением, воскресением, но, как запоздалая и однобокая ра¬
дость, звучала иронией и насмешкой.
29 сентября, в четыре часа, вахмистр отпер дверь моей ка¬
меры, и я переступила ее порог в последний раз. Серьезная,
ушедшая в себя, без радости, как будто и без горести, я шла
по коридору,, устройство которого из сетки и балкона я при
поступлении в крепость никак не могла понять; шла по мостику,
пересекающему сетку, которая делит здание на два этажа. «Мост
вздохов» звала я его в память моста, по которому во дворце
дожей венецианские крамольники шли на казнь. Сотни и целые
тысячи раз проходила я по этому мосту, примыкающему к ка¬
мере № 26, в которую я была заключена при поступлении в, кре¬
пость. По нему каждый день я шла на прогулку, как теперь шла
в последний раз.
Небольшое пространство тюремного двора и постройка, в
которой помещается кордегардия — рубеж, на котором кончается
наше мертвое царство и за который много лет выносили только
покойников.
Уверенным, привычным шагом иду я по привычным местам,
как ходила раньше, тысячи раз ходила; иду, как будто меня ждет
обычная прогулка или работа в мастерской, а не великий пере¬
лом жизни — возвращение в «м и р»...
Но как только я переступаю за рубеж, вхожу в новую
непривычную обстановку, мне делается дурно: тело теряет рав¬
новесие, пол, как вата, подается под ногами, а стена, за которую
я тщетно стараюсь ухватиться рукой, быстро, как декорация,
убегает вперед.
—f Я не могу итти! — с плачем восклицаю я. — Я не могу
итти: стена двигается!
Сопутствующие жандармы подхватывают меня, не давая
упасть.
— Это от свежего воздуха, — успокоительно объясняет вах¬
мистр. Эти слова о воздухе в комнате, которая никогда не про¬
ветривается и где днюют и ночуют из года в год двенадцать
солдат гарнизона, теперь выстроившихся в ряд, сразу отрез¬
вляют меня.
Одна минута — и мы выходим. Я оборачиваюсь назад и от¬
даю последний поклон по направлению к тюрьме. Там, где
только можно, товарищи, прильнув к железнйм рамам окон,
машут платками: «Прощайте! Прощайте!»
140

Пароход, который должен увезти меня в Петербург, еще не
пришел, и мне приходится ждать его в душной и пыльной кан¬
целярии, где комендант и его подчиненные толкутся без всякой
надобности.
Проходит час, быть может, больше. Наконец, является смот¬
ритель: неприятный, незначительный, упрямый человек,, к кото¬
рому все мы относились брезгливо. «Пожалуйте», — произносит
он, и небольшой толпой мы двигаемся к воротам крепости. Не¬
сколько шагов еще — и тюрьма, в которой остаются товарищи,
скроется из глаз.
Но я не оборачиваюсь — боюсь обернуться: хочется во что
бы то ни стало сдержать свои чувства.
За воротами направо лежит Ладожское озеро. Нисходящее
солнце освещает его, и в отраженных лучах оно блестит, ослепи-1
тельное, как ртуть, наполняющая широкое плоское блюдо. Впе¬
реди небольшого мыса, которым кончается остров, темнеет Нева,
и ее воды, покрытые мелкой рябью, отливают свинцовым бле¬
ском. Посреди течения маленький белый пароход стоит непод¬
вижно, а на другом берегу, в нежно розовой дымке, смутно вы¬
явлены очертания селения.
Все красиво. Я сознаю эту красоту, но не чувствую ее,
не радуюсь ей, не восхищаюсь, и сама дивлюсь, что остаюсь
холодной и только наблюдаю.
В катере, в сопровождении смотрителя и жандармов, я подъ¬
езжаю к пароходу: на нем не видно ни души.
«Полундра» — читаю и запоминаю я его название.
На пароходе, недалеко от Петербурга, я спросила, куда меня
везут? Смотритель отвечал: «Вчера ваших двух товарищей я
отвез в Дом предварительного заключения, но вы будете в Пе¬
тропавловской крепости».
Сердце сжалось: опять крепость!
Вся в огнях сияла великолепная набережная Невы, когда,
около десяти часов вечера, «Полундра» остановилась у Петро¬
павловской крепости.
Два жандарма взяли меня под руки и свели на землю, где
нас ждала карета.
Железные решетчатые воррта Трубецкой куртины Петропа¬
вловской крепости мне знакомы. Двадцать лет назад я выходила
отсюда, «оставив всякую надежду», и жалостливый взгляд «при¬
сяжного» солдата крепости участливо провожал мою фигуру в
сером халате с тузом на спине.
Лестницу наверх и длинный коридор я тоже знаю: по ним
я проходила каждые две недели на двадцатиминутное свидание
с матерью и сестрой.
Вот и камера № 43, в которой до суда я провела почти два
года; но мы проходим мимо: меня помещают в другой камере,
в другом коридоре.
141.

Камера большая, но с низким потолком; вместо прежнего
керосина она освещается электрической лампочкой.
Неприятно на новом месте! Но едва я села на койку и думала
собраться с мыслями, щелкнул замок и быстрыми шагами вошел
пожилой высокий человек в офицерской тужурке.
— Вам будет здесь хорошо! — говорил он.
Что такое?—встревожилась я. Повидимому, этот господин
рассчитывает, что я буду Долго пользоваться его гостеприим¬
ством. Неужели же вместо отправки в Сибирь я буду оставлена
здесь и из одной крепости только перешла в другую? А «он»
начинает забрасывать меНИ вопросами о Шлиссельбурге. В тюрь¬
ме я одичала; я отвыкла от людей; я никогда ни с кем не оста¬
валась в камере наедине; меня пугает этот незнакомый назой¬
ливый человек.
— Уйдите! уйдите! — гневно возвышая голос, обращаюсь я
к нему и поднимаюсь с места.
Смотритель, повидимому, никак не ожидавший такого приема,
мгновенно исчезает.
Наконец-то я одна, но не могу утишить волненья: столько
было пережито в этот день и столько еще неизвестного предстоит
впереди! Увезут'меня или оставят здесь? Как я увижусь с род¬
ными? Мать умерла — не дождалась меня! Это лучше. Какое
это было бы свидание? Она на одре смерти—меня привезли бы
к ней на дом с жандармами... Что могли бы сказать друг другу:
умирающая мать и через двадцать лет вышедшая из тюрьмы
дочь! Никакая душа не выдержала бы такой встречи... И жан¬
дармы стояли бы тут же у дверей...
...Не могу успокоиться: как убежать от осаждающих мыслей?
Хоть бы книгу иметь под рукой и чужими мыслями заглушить
свои!
Я стучу в дверь:
— Дежурный, пожалуйста, достаньте что-нибудь почитать:
на новом месте я не засну.
Через четверть часа высокий, стройный унтер-офицер, с кра¬
сивым интеллигентным лицом, подает мне книгу и в тот же
момент из нее выпадает лист. Я поднимаю: о, чудо!—передо
мной прелестный портрет Надсона.
Я перелистываю книгу его стихотворений. Поэзия Надсона
не удовлетворяет меня. Я слишком сильно чувствую в нем чело¬
века слова, а не дела, и это отталкивает меня. Но мое настроение
меняется: слабая воля Над сона возбуждает мою силу.
Я больше не боюсь — испуг не владеет мной. Сегодня уж
ничего не случится, а завтра... о завтра не надо думать!
Я ставлю портрет перед собой на стол, прислоняя его к
кружке: со мною друг, я не одна.
142

Куранты Петропавловской крепости поют; поют то самое,
что пели двадцать лет назад... Я засыпаю.
Шумят темные волны Невы; бежит белый пароход «По¬
лундра»; бежит и уносит в Неизвестно е...
Через две недели из Петербурга меня отправили в ссылку в
Архангельскую губернию.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
Часть первая — В НАЧАЛЕ ЖИЗНИ
1. „В лесу“ .	5
2. Няня	 8
3. Крепостное право		13
4.	Я думаю сделаться царицей	 14
5.	В институт	 17
6.	Дома	 25
7.	Вместо университета —на	бал	28
8.	В Цюрихе	 30
9	Новые идеи делают меня социалисткой	 33
10. Цюрих русское правительство	.	 38
11. В Берне	 40
12. Я уезжаю в Россию	.	42
Часть вторая — ГОДЫ БОРЬБЫ
1. В революционном движении	 44
2. В деревне	   53
3. От пропаганды к террору	 59
4 „Народная воля 	  64
5. Деятельность Исполнительного комитета	 67
6. Февральские дни	 74
7. 1 марта	 77
8. После мартовских дней	 81
9. Арест	 83
10. В Петропавловской крепости	 85
11. „Суд идет“	 88
12. Десять дней	 92
Часть третья — В КРЕПОСТИ ШЛИССЕЛЬБУРГ
1. День первый	 95
2. Первые годы	 99
3. Тюрьма дает	мне друга	103
4. Карцер (1887	г.)	107
5 Смотритель Соколов	  112
6. Мастерские и огороды	114
7 Бумага (1887 г.) . . . 		1’8
8. Через восемнадцать лет	121
9 Погоны	125
10. Под угрозой	130
11. Нарушенное слово	133
12. Страх жизни	  136
13. „Полундра“		139

„Старый дом“, в котором В. Н. Фигнер провела детство
К стр, 8

Няня В. Н. Фигнер
К стр. 9

В. Н. Фигнер с матерью в 1863 г. при поступлении
в институт
К стр, 18

В институте. В. Н. Фигнер (стоит) с подругами

Дом в Цюрихе. В комнате с окном в третьем этаже жила
В. Н. Фигнер

в. н. Фигнер (1877 г.)

В. Н. Фигнер в 1878 г.

Взрыв царского поезда 19 ноября 1879 года
К стр. 69

Дом Сухоруковых, из которого был сделан подкоп для взрыва царскрго поезда
19 ноября 1879 г.	К стр. 69

Взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г.
К стр. 70

Планъ мины въ Малой Садовой.
А—место, где стоят 4 элемента гальванической батареи.
Б—место, где стоят 2 банки, одна с черной, другая с белой жидкостями.
В—прилавок.
Г—лестница и вход с тротуара в сырную лавку.
Д—окно, под которым идет галлерея.
Е—место, откуда саперы вынимают заряд.
Ж—галлерея мины.
К стр. 75

Взрыв 1 марта 1881 года
К стр. 77

Раскопка мины из магазина сыров Кобозева

Обтций вид Петропавловской крепости в Петербурге

Камера Петропавловской крепости

ПЕТЕРБУРГ- ШЛИССЕЛЬБУРГ.
К стр. 96

Общий вид Шлиссельбургской крепости (до 1907 г.)

Главный вход в Шлиссельбургскую крепость
К стр. 98

Шлиссельбургская крепость. Старинный план острова с крепостью
К стр. 100

ОБЪЯСНЕНИЕ ГЛАЗОМЕР¬
НОГО ПЛАНА
(Набросан 7 мая 1906 г.)
А. А. Аллеи деревьев, насажен¬
ные от крепостных ворот
по дорожкам к церкви и
к дому коменданта.
Б. Б. Небольшие огороженные
садики и цветники, при¬
надлежащие офицерам.
В.	Большой сад коменданта.
Г.	„Братская могила" воинов,
павших при взятии крепо¬
сти в 1702 году.
Л. Большой плац для фрон¬
тового учения жандармов.
Е. Е. Малый двор цитадели, раз¬
гороженный пополам.
Ж. Большой двор цитадели.
И.	Двор Новой тюрьмы.
I.	Фруктовый сад, насажен¬
ный заключенными.
К. Место строящейся церкви.
А, М, Н, О, П и Р. Невысо¬
кие бастионы, обложенные
камнем.
О. Место погребения казнен¬
ных и умерших узников.
Л — Р—П. Сторона крепости,
обращенная к городу
Шлиссельбургу, на левом
берегу Невы.
Л—М—Н—О. Сторона крепости,
обращенная к деревне Шс-
реметьевке, на правом
берегу Невы.
О—П. Сторона крепости, обра¬
щенная к Ладожскому
озеру.
1. Церковь во имя св. Ио'.н-
на Предтечи.
2. Дом коменданта и канце¬
лярия.
3. Офицерский корпус.
4. Старая тюрьма в цитадели.
5. Кордегардия, тюремная
кухня и квартиры старших
унтер-офицеров.
6. Новая Государственная
тюрьма.
7. Унтер-офицерская казар¬
ма.
8. Прачешная.
9. Баня жандармов.
10—10. „Поперечная" стена кре¬
пости.
11. Место бывшей башни (Ко¬
локольной?).
12.	Манеж и театр.
13.	Лавочка и кухня жандар¬
мов.
14, Место бывшей башни.
15—15. Казарма нижних чинов.
/б.	Церковь во имя св.Филиппа
17. Государева башня с вход¬
ными воротами в крепость.
18. Круглая башня иаи Голо¬
вина.
19. Башня Головкина.
20. Флажная или Осветитель¬
ная башня.
21. Королевская башня.
22. Княжеская или Светличная
башня, с „каменным меш¬
ком" Иоанна Антоновича.
23—23. Пристани для гребных
судов.'
24—24. Шлюпочное сараи.
25—25, Сторожевые посты.
26. Заложенные ворота цита¬
дели.
27.	Заложенные ворота, вы¬
ходящие на озеро.
28,	Новые ворота цитадели.
29,	Л?стницы на верх Попе¬
речной стены.
30,	Начало крепостного во¬
допровода.
а, б, в, г, д, е. Первые за¬
городки для одиночных
прогулок. Впоследствии
перегородки, обозначенные
пунктиром, были сняты. J
Z— VIII. Клетки-огороды, заклю¬
ченных.

Шлиссельбург. Каземат с орудиями пыток XVIII в.;
рисунок с натуры в 1826 г.

Передний фасад старой исторической тюрьмы
Елочка, посаженная В. Н. Фигнер
Крест—над окном карцера, в котором сидела В. Н. Фигнер

Вид пустыря позади старой исторической тюрьмы
(Перегородка — позднейшего происхождения)

Здание тюрьмы, построенной в 1884 г. в Шлиссельбургской крепости

Шлиссельбург. У круглой башни. Памятник узникам, погибшим в крепости

В. Н. Фигнер в 1906 г. после выхода из Шлиссельбурга