>,Л*ПгѴ'

W

SI

>'$(..
**&.
**»,,..«»,.

■л

■■AV

И
**L)

ЗИП
ФШШ'

/ £L. No 15 a
Ю. Айхенвальдъ.

РЕЙ НЪ и СЕНА.
(Ромэнъ Ропланъ: „Жанъ­Криетофъ Крафтъ^).

чь~&

г­/
Т6

г7

Тнпографія Випде, преени. К. К. Гаусмапъ, Брестски пер., л. №?.

Госудаі. сі. ­a ,.»
БИБЛИОіЬчЛ
СССР
и». »• И. Д енщ

^У^*'^р ей нъ и Сена.
(Ромэнъ Ролланъ: «Жанъ Кристофъ КрАфтъ»).
Въ началѣ войны, когда нѣсколько очнулись люди отъ
разразившейся катастрофы и стали выяснять отношеніе къ
ней лучшихъ представителей европейскаго сознанія, не разъ
произносили имя Ромэна Роллана по поводу его письма къ
Гауптману, — письма, съ горечью направленная противъ ны­
нѣшней Германіи. И нотомъ тоже внимательно прислушива­
лись къ его откликамъ на войну, къ его призыву стать «аи
dessus de la melee" и сохранить безнристрастіе передъ кро­
вавой тяжбой Франціи и Германіи.
Но и безъ того, интересующіеся художественнымъ сло­
вомъ давно уже отмѣтили одно изъ самыхъ яркихъ и глубо­
кихъ произведеній современной литературы—Одиссею худож­
ника, эпопею о музыкантѣ Жанъ­Кристофѣ Крафтѣ.
Ромэнъ Ролланъ вообще представляетъ скромно держащую
себя, но высоко замѣчательную личность. Онъ не такъ извѣ­
стенъ, какъ иные его французские товарищи по перу рома­
ниста, блестящіе кумиры читателей, и многіе признали бы
старомодной не столько манеру его письма, сколько его об­

4

щее серьезное отношеніе къ жизни, его неисправимый идеа­
лизмъ, надъ которымъ саркастически, «краснымъ смѣхомъ»
смѣегся наша действительность, его уважительное пріятіе бо­
жескихъ и человѣческихъ цѣнностей. Но именно потому, что
въ противоположность дилеттантамъ чувства и мысли, въ родѣ
Анатоля Франса и Мориса Барреса, чьи произведенія кажут­
ся нашему автору маленькими апельсинными деревьями въ
кадкахъ, выхоленными питомцами умственной оранжереи, или
тонкими цвѣтами на кладбищѣ изнѣженной души; именно по­
тому, что Ромэнъ Ролланъ— писатель догматовъ, носитель
убѣжденій, богомолецъ идеаловъ, —все больше и больше вы­
двигается изъ тѣни его фигура, и голосу его обезпечены со­
чувствующее отголоски. На фонѣ всеобщей ироніи, невѣрія и
недовѣрія, смѣха безъ силы, среди всяческаго атеизма, оди­
наково отрицающаго и Бога, и человѣка, —такъ своеобразно
п привлекательно выступаетъ крупный художникъ, утончен­
ный, образованный, отвѣдавшій отъ всѣхъ, самыхъ изыскан­
ныхъ чашъ искусства и культуры и все­таки сохранивши!
святую простоту, высшую наивность и какое­то нлѣнитель­
ное благочестіе. Недавно профессоръ Сорбонны по каѳедрѣ
исторіи музыки, онъ, можетъ быть, отъ нея, отъ любимой
музыки своей, научился воспринимать міръ какъ героиче­
скую симфонію; и тонкій слухъ его сердца больше всего на ­
правленъ именно въ сторону жизненнаго героизма. Еакъ но­
вый Плутархъ, онъ пишетъ біографіи великихъ людей, на­
шихъ избранпиковъ и представителей, собираетъ ихъ въ ду­
ховный парламентъ человѣчества, и вѣрующее перо его, кисть
новѣйшаго иконописца, уже начертало образы Бетховена, Ми­
кель Анджелло Буонаротти и нашего Толстого, чье вліяніе онъ

5

на' себѣ проникновенно испыталъ. Но культа героизма, ха­
рактерный для Романа, состоите не только въ этомъ почи­
таніи отдѣлышхъ личностей и не въ томъ, чтобы далеко
возносить ихъ надъ остальными людьми, а въ томъ, чтобы
и среди обыкновенныхъ и заурядныхъ, въ пескахъ повсе­
дневности, отыскивать золотыя крупинки душевнаго величія.
Ролланъ— поклонникъ героичности въ томъ смыслѣ, что жизнь
онъ освѣщаетъ изнутри, начинаетъ сначала; жизнь—постоян­
ная новь; и вѣчную новь эту онъ подымаетъ не поверхност­
ной сохой, а глубоко забирающимъ плугомъ. У него есть
способность благоговѣнія, и онъ ея не стыдится; онъ позво­
ляете себѣ быть чувствительнымъ, у него звучите лирика
морали, старое для него не устарѣло, свѣжи для него скри­
жали завѣта, десять заповѣдей какъ будто написаны Божьей
рукою только вчера, и такъ онъ воспроизводите, казалось бы,
общія мѣста жизни и души, что они загораются новой и ори­
гинальной значительностью (седьмую заповѣдь, напримѣръ,
онъ облекаете въ такую форму: „бракъ, это— вызовъ при­
родѣ; кто бросилъ ей эту перчатку, долженъ быть рыцаремъ ѵ
до конца"). Ромэнъ Ролланъ не усталъ жить, ничего не ощу­
щаете какъ шаблонъ, ни къ чему не привыкъ мертвенностью
привычки. Далекій отъ скеитическаго безразличія, онъ лю­
буется и любите, негодуете и умиляется, ни въ чемъ не
разочаровался. Жизнь для него ­таинство, мистерія, и когда
но длинной дорогѣ, въ десяти томахъ своего романа, онъ про­
вожаете своего героя отъ колыбели и до смертнаго одра, то
весь ѳтотъ естественный циклъ, весь этотъ путь земной ри­
суется иамъ въ освѣщеніи важноиъ и строгомъ, и каждый
этапъ его предстаете въ своей моральной и религіозной сути.

6

«Женщина, которая носить въ ссбѣ дитя, человѣчеокое ра­
стеніе, женщина, которая рожаета, равна тебѣ, о Боже!., но
ты не знаешь радости, подобной ея, ибо ты не страдалъ».
[\ вотъ родилось дитя, и жизнь начинаетъ медлительно раз­
вертываться, точно нѣкій торжественный свитокъ, точно древ­
не­еврейская Тора. У Роллана­ философія всѣхъ возрастовъ,
и какъ постоянный категоріи показаны событія и настроенія
человѣческихъ дней. Отъ первыхъ проблесковъ сознанія и до
нослѣднихъ, проходить на нашихъ ілазахъ, въ толпѣ другихъ
людей, музыканта Ёрафтъ­ и такъ какъ онъ— именно музы­
канта, такъ какъ онъ, по замыслу автора, щедрѣе другихъ
одаренъ душою талантливой и творческой, то біографія его
нолучаетъ особый интересъ, и передъ нами—человѣкъ по пре­
имуществу, человѣкъ усиленный. Это еще больше даетъ Рол­
лану любезную для него возможность какъ на органѣ, или
фисгармоніи чистой разыгрывать кантаты своего романа и
повышать иногда тонъ своего повѣствованія.
Но отсюда не слѣдуетъ, чтобы Ромэнъ Ролланъ искус­
ственно держалъ насъ все время въ приподнятомъ настроеніи
и злоупотреблялъ паѳосомъ и торжественностью; нѣтъ, она у
него больше внутренняя, чѣмъ внѣшняя, и въ общемъ онъ
проста и реалистиченъ, его легко воспринимать, зашшъ пріят­
по слѣдовать, и разсказываеть онъ о житейскомъ и буднич­
номъ, потому что будничное, по его собственному сравненію.
врывается къ намъ въ самыя высокія минуты духа, словно
кормилица Джульетты, вспоминающая прозаическія подробно­
сти изъ дѣтства своей влюбленной и прелестной питомицы.
Грозившую страницамъ Роллана опасность нѣкоторой прѣсно­
ты онъ, за немногими исключеніями, счастливо преодолеваешь,

V

такъ какъ онъ вовсе не уклоняется отъ остраго и жгучаго,
не боится ядовъ сатиры и далеко не лишенъ юмора. У него
сентиментальное, у него и пикантное. Живой темпераментъи
чуткая нервность придаютъ его книгамъ трепетъ и одушевленіе.
И вообще надо сказать, что какъ героя своего онъ пере­
селяетъ изъ Германіи во Францію, и Жанъ­Кристофъ, идеа­
листъ­варваръ, большой иедвѣдь, изъ тевтонскихъ лѣсовъ при­
бредшій въ аристократически Парижъ, олицетворяетъ собою
духовную встрѣчу обѣихъ странъ, соединеніе обѣихъ куль­
туръ, —такъ и самъ авторъ въ своей литературной манерѣ,
да и въ своей писательской личности цѣликомъ, обнаружи­
ваете сочетаніе двухъ національныхъ стихій, двухъ элемен­
товъ, —мы сказали бы, Рейна и Сены, стараго Рейна и «оѣ­
роглазой Сены въ зелено­желтомъ. одѣяніи».
А національности нашъ романистъ придаетъ большое зна­
ченіе, и на лицѣ каждаго отдѣльнаго человѣка онъ видитъ
явный отпечатокъ его парода, его родины: такъ «морская
раковина таитъ въ себѣ вѣчное эхо океана». Съ восторгомъ
говорить Ролланъ, что со своими соотечественниками при­
выкли мы читать одну и ту же книгу неба и земли; и роди­
на, это—гигантское дерево, котораго мы—листья и плоды;
и родина, это— сверхчеловѣческая фигура Матери, которая
была до насъ и будетъ послѣ насъ, и возвышается она, какъ
горная вершина, «подобно Византійской Мадоннѣ, у подножія
которой молятся человѣческіе сонмы».
Двѣ родины, двѣ рѣки сливаются въ знаменитомъ рома­,
нѣ. Первые четыре тома его переносятъ дѣйствіе въ прирейн­
скую Германію,—повидимому, въ городъ Боннъ, и Рейнъ,
отецъ­Рейнъ, рѣка живописныхъ развалинъ и поэтическихъ

в
легендъ, убѣжище золотокудрой Лорелеи, имѣетъ свою ми­
стическую долю въ судьбѣ своего уроженца, нѣмецкаго му­
зыканта Жанъ­Кристофа. Стальныя воды Рейна были свиде­
тельницами его дѣтскихъ игръ, и въ свои начальный компо­
зиціи претворялъ онъ шумъ этихъ струй, шопотъ Ундины, упоен­
но вызывалъ его изъ­подъ клавишъ дѣдовскаго рояля; и тѣ
же рейнскія волны, аккомпаниментъ всей жизни, убаюкива­
ли сонъ его первой увѣнчанной любви, сладостные часы съ
дѣвушкой Адой; и когда умиралъ Жанъ­Еристофъ Крафтъ
и послѣдняя свершалась мистерія — смерть музыканта, въ его
угасавшемъ воображеніи опять слышались призывы родной
рѣки .
Но недаромъ покинулъ онъ ея зеленые берега и, пови­
нуясь инстинкту перелетныхъ птицъ, затосковалъ по чужби­
нѣ. Не могла быть законченной и цѣльной его моральная
личность, пока онъ не отряхнулъ отъ ногъ своихъ прахъ ма­
ленькаго городка, пыль его мелочности и сплетенъ, и не со­
прикоснулся тѣмъ духовнымъ просторамъ, которые раскры­
лись передъ нимъ на міровыхъ берегахъ Сены, въ городѣ
живой и нервной, тонкой и вольной мысли, въ столице сто­
лицъ, тамъ, гдѣ больше, чѣмъ во всемъ остальномъ свѣтѣ,
побѣжденъ всякій провинціализмъ духа и граціозно, въ бод­
рящемъ воздухѣ свободы, играетъ и сверкаетъ, какъ иглы и
искры шампанскаго вина, изящный французскій умъ. Въ Гер­
маніи, утверждаетъ Ролланъ, нѣтъ недостатка въ художни­
кахъ; но для художниковъ тамъ недостатокъ свѣжаго воздуха.
И самъ императоръ сочиняетъ безталанные гимны Эгиру,
воздвигаетъ нелѣпыя Аллеи Побѣдъ, и высочайшее безвкусіе
его хочетъ повелѣвать чужому вкусу. А въ Парижѣ періоди­

9

чески надъ искусствомъ вѣютъ великіе вѣтры коллективныхъ
страстей, общественный бури; тамъ зажженъ свѣтозарный
маякъ искусства, и не одна нѣмецкая душа, какъ птица, за­
блудившаяся въ ночи, прилетала на этотъ далекій свѣточъ,
невиноватая, неотвѣтственная за всѣ преступленія политики.
Такъ вотъ, мы отмѣтили, и самъ Ролланъ совмѣщаетъ
въ себѣ многое отъ Рейна и многое отъ Сены, и въ этомъ
заключается одна изъ примѣтъ его своеобразія. Французъ,
который героемъ своимъ выбралъ нѣмца, новаго Бетховена,
неренесеннаго въ современныя условія, могъ отважиться на
эту трудную задачу только потому, что онъ ощущалъ въ
себѣ симпатическую причастность къ душѣ обѣихъ странъ.
И отъ Рейна, отъ Гете, отъ стараго нѣмецкаго идеализма,
который презрѣли теперь сами нѣмцы и о которомъ сохра­
нилось лишь одно воспоминаніе, у Роллана — его глубокомыс­
ліе, его нравственная серьезность и поэтичность, задушевный
тонъ, иногда звучащій сентиментально, теплый колоритъ ме­
ланхоліи и тотъ общій духъ благочестія, который, какъ мы
уже видѣли, разлить по его книгамъ. А отъ Сены идетъ у
него замѣчательная подвижность многосторонняго и заинте­
ресованнаго ума, блескъ и остроуміе афоризмовъ, которыми
онъ обильно инкрустируетъ свои страницы и изъ которыхъ
можно было бы составить изящную антологію мудрости, на­
смѣшливая и страстная критика новѣйшей цивилизаціи, по
крайней мѣрѣ—ея „ливреи", и, особенно, поразительное чув­
ство современности. Музыкантъ музыканта, Ролланъ— и созна­
тельный участникъ своей эпохи; онъ какъ никто ощущаетъ
свое присутствіе въ мірѣ именно въ данную минуту исторіи;
идеальный современникъ, онъ чутко прислушивается къ духу

н голосу времени и свою умственную ладью пускаетъ по вол­
намъ текущего момента. Но такъ понимая и переживая сегодняш­
ній день, его измѣнчивую окраску, его прерывистый иульсъ.
Ролланъ вмѣстѣ съ тѣмъ воспринимаетъ этотъ день непре­
мѣнно sub specie aeternitatis, какъ одну изъ граней вѣчно­
сти. Онъ не прикованъ къ исторіи, точпо Прометей къ сво­
ей скалѣ, онъ общается съ нею добровольно и свободно, такъ
что никогда не застилаются псредъ его глазами безконечнын
дали надъ­историческаго. И въ этомъ сплетепіи временнаго
п вѣчнаго тоже можно видѣть Духовное сліяніе водъ Сены и
Рейна.
Такому сочетание тѣмъ легче было осуществиться въ
ироизведевіи Роллана, что оно очень пространно и вапоып­
иаетъ собою книгу­домъ, или даже книгу­городъ: столько въ
немъ людей, такъ велико его населеніе, столько человѣче­
скихъ біографій! Неутомимо любопытство писателя, ловца че­
ловѣковъ, и нужно ихъ ему все больше и больше. И. хотя
въ фокусѣ находится Жанъ­Кристофъ Крафтъ, но черезъ его
призму преломляются очень многіе— всѣ спутники и попутчп
ки, всѣ прохожіе и сосѣди, какихъ только онъ встрѣчаеть
йа своей жизненной дорогѣ,— а она гибкой лентой вьется по
Германіи и Франціи, по Италіи и Швейцаріи. Здѣсь—предста­
вители знати, буржуазіи и народа, банкиры и рабочіе, изы­
сканные художники и крестьяне, великосвѣтскія дамы, актри­
сы, дѣвушки ­труженицы, старики и дѣти. И все это, и всѣ
эти смѣняются передъ нами неутомительной чередой, мо­
жетъ быть—безъ архитектурной стройности и необходимости,
иногда эпизодично, игрою тѣней на экранѣ длиннаго ро­
мана, но въ общемъ ткутъ собою, своими живыми нитями,

11

единую ткань жизни. Сплетая ее, неторопливая лѣтописьРо­
мзоа Роллана показываешь ростъ души художника, его борь­
бу за свое назначеніе, за самого себя, за свою геніальность;
амлекомъ двухъ добрыхъ кормилицъ—любовью и бѣдностью»
питался оиъ въ теченіе своихъ трудныхъ дней, и вотъ раз­
вертывается передъ нами ихъ суровая хартія.
Что Жанъ­Кристофъ— геній, въ этомъ читатели должны
новѣрить автору на слово, потому что музыканта надо слы­
шать, а мы его не слышимъ, и мало помогаютъ дѣлу тѣ кро­
шечные кусочки изъ партитуръ героя, т"ѣ отрывки нотъ, ко­
торыми такъ оригинально свои буквы кое­гдѣ неремежаетъ
а вторь. Но вѣдь есть какая­то естественная геніальность, и
всякій человѣкъ—геній, поскольку всякая душа —художница и
поскольку художественность обязательна для всѣхъ; развѣ,
въ самомъ дѣлѣ, не всѣ обязаны и способны творчески вби­
рать въ себя міръ и на него отвѣчать, его воспроизводить 9
«Горе безплодной, не беременной душѣ'» — восклицаетъ Рол­
ланъ— «не беременной жизнью и любовью». Такъ вотъ, вта
прирожденная человѣческая геніальность олицетворена въЖанъ­
Кристофѣ очеііь выразительно, и даже помимо его специфи­
ческаго даровавія явственна для насъ его могучая и стихій­
ная фигура, эта глубокая организація, вдохновлявшаяся міромъ
м изъ хаотическихъ матеріаловъ міра возводившая стройный
колоннады звуковъ. «Краснорѣчивыс» пальцы виртуоза­ изъ
звучащей массы лѣпили чудныя созданія. И скульпторъ зву­
ковъ, Жанъ­Кристофъ Крафтъ былъ въ то же время своимъ
собственнымъ ваятелемъ, создавалъ статую своей духовной
личности. И хотя Ромэнъ Ролланъ порою входить въ излиш­
нія, спеціальныя подробности о музыкѣ, но самъ герой, самъ

І2

музыкантъ задуманъ и осуществлееъ имъ не какъ спеціалистъ,
а какъ художникъ, живущій всей полнотою жизни, дышащій всей
своей вольной душой. Жанъ­Кристофъ исповѣдуетъ религію му­
зыки, погружаетъ свою душу въ ея духовное море; онъ молится
Матери­Музыкѣ, Alma Mater, Пречистой Дѣвѣ, святой Цециліи
съ ясными очами, которая слушаетъ небо, которую слушаетъ
небо; онъ благоговѣйно и страстно обращается къ ней, въ энту­
зіазмѣ поетъ ей свои восхищенные акафисты: «Цѣлую твои чи­
стыя уста, и свои воспаленный вѣжды прислоняю къ нѣжной те­
плотѣ твоихъ рукъ » • лунный свѣтъ музыки ласкаетъ взволнован­
ное сердце, и оно отдыхаетъ въ ней, какъ утомленные глаза
отдыхаютъ на зрѣлищѣ небеоныхъ свѣтилъ, тамь, гдѣ «сіяю­
щпми бороздами изборождены безмолвныя нивы ночныхъ про­
странствъ и увѣренная рука какого­то­, невидимаго пахаря
ведетъ свои серебряные плуги». Но музыка не заглушаетъ
для Ерафта другихъ искусствъ, и онъ остается вѣренъ слову:
«что бы ни говорили, музыка не есть универсальный языкъ:
необходимъ лукъ словъ, для того чтобы стрѣла звуковъ могла
проникнуть въ сердце любое».
Еще важнѣе то, что музыка не заглушаетъ для него
жизни. Жанъ­Кристофъ—музыкантъ, но имъ больше, чѣмъ
музыку, желаетъ выразить авторъ. Правда, это находится въ
связи съ тѣмъ недостаткомъ романа, что писателю его герой
нуженъ здѣсь не только самъ по себѣ, но и какъ довѣрен­
ный его собственныхъ мыслей и словъ. И Ромэнъ Ролла нъ
хочетъ сказать все, всѣ свои завѣтныя идеи, свою философію
п публицистику, свою мораль и политику; это очень услож­
няетъ главную фигуру, не всегда убѣдительно и правдоподобно,
вноситъ въ нее и въ читательское воспріятіе значительное

13

раздвоеніе. Но какъ бы то ни было, очевиденъ и въ значи­
тельной^мѣрѣ осуществленъ тотъ авторскій замыселъ, въ силу
котораго художникъ^насыщаетъ себя дѣйствительностью, бе­
ретъ у нея и даетъ ей, и опять беретъ у нея, и опять даетъ
ей, еще и еще. Въ пылающій горнъ сердца нужно бросать
весь^металлъ жизни, все расплавлять, и дружескія и враж­
дебный силы, утвержденіе и отрицаніе, вѣру и скенсисъ. Ни­
чѣмъ не слѣдуетъ брезгать. По Эмпедоклу, въ мірѣ царятъ
любовь и ненависть, — такъ обѣими властительницами, не
только любовью, но и ненавистью, правится путь художника.
Какъ орелъ — свою добычу, такъ надо схватывать жизнь.
Художникъ— хищникъ. Вспомните царицу амазонокъ Пентези­
лею, которая терзала тѣхъ, кого лобзала. Не бойтесь жесто­
кости. «Необходимо полюбить твою улыбку, о Джоконда!» Гу­
манность не высшая доблесть: надо быть не человѣчнымъ,
а человѣкомъ. «Если бы въ мірѣ не было камней, міръ рас­
пался бы въ грязь». Вмѣстѣ съ жизнью растетъ художникъ,
вмѣстѣ съ нею обновляется, и такъ какъ метемпсихоза про­
исходить и въ предѣлахъ одной и той же тѣлесной оболочки,
.а не то, чтобы только изъ одной въ другую непремѣнно пере­
селялся духъ, то, окончивъ всякій разъ свое очередное тво­
реніе, ; говорить себѣ^Жанъ­Кристофъ: «прощай, моя прошлая
душа! ji отбрасываю тебя, какъ пустой конверта».
Жизненные шлаки онъ очищаетъ въ горнилѣ своего духа,
на огнѣ красоты; но самый потокъ жизни зоветъ его къ себѣ,
и какъ разъ въ него, въ этоть бурливый потокъ, вливаются
музыкальные ручьи его композицій. Онъ строго раздичаетъ
суетную злобу дня отъ настойчивыхъ запросовъ эпохи; онъ
различаетъ жизнь большую и жизнь малую—и отъ последней

и
отворачивается, но первую, большую, любить. Отказы­
ваясь запрягать Пегаса въ телѣгу утилитаризма и обезкры­
ливать искусство, онъ думаетъ, что «худоашивъ, это— ком­
пасъ, который во время бури иродолжаетъ указывать на сѣ­
веръ», т.­е. сквозь шумъ и волненіе мимолетныхъ цѣлей
ведетъ къ обѣтованной землѣ вѣчнаго идеала, неизмѣпной
красоты. Но осуществляя свое эстетическое призваніе, этимъ
самымъ—чувствуетъ Жанъ­Кристофъ—онъ служить и граж­
данскую службу. И намъ разсказываетъ Ромэнъ Ролланъ, что
сначала къ соціальному движению Франціи настроенный недо­
вѣрчиво, его герой потомъ силою своей увлекающейся натуры
былъ въ него неодолимо ввергнуть. И примѣчателенъ его
взглядъ на народную массу, какъ на истинную цѣнитель­
ницу искусства. Буржуазія пресыщена. Только дѣвственная
душа народа относится къ искусству серьезно, и потому,
духовно алчущая, она достойна питаться «освященнымъ хлѣ­
бомъ музыки »_ Естественный и прирожденный другъ работ­
никовъ, художникъ своей аудиторіей избираетъ человѣчество
простое; художнику родственно и необходимо святое просто­
душіе деревни, хотя бы и такой, которая внѣшне переселилась
въ городъ, на гулкіе троттуары Парижа. И вообще, по всему
роману, какъ оазисы среди культуры, тамъ и здѣсь разбро­
саны бѣдные островки природы; и какая­нибудь трава, робко
пробивающаяся между камней города, пыльное дерево и эти
послѣдніе слѣды фауны, когда­то населявшей міръ—собака,
кошка, рой мошекъ,— все напоминаетъ музыканту о космосѣ,
о міровой первоосновѣ; мистическое впечатлѣніе производить
на него уснувшій Парижъ, лунной ночью, когда убраны всѣ
декораціи культуры и воочію созерцаешь самое природу; и­

15
t

все возвращается мысль, что только въ связи съ природой
цѣнно искусство; и недаромъ дядя Жанъ­Кристофа, бѣдный
разносчикъ Готфридъ, пѣлъ свои пѣсни только подъ откры­
тымъ небомъ и музыку въ комнатѣ считалъ такой же не­
возможной, какъ солнце въ комнатѣ.
И въ связи съ этой близостью къ природѣ и къ народу,
художникъ, но мысли Роллана, непремѣнно бѣденъ. Богатство—
своеобразная болѣзнь (должно быть, впрочемъ, весьма пріят­
ная...), какъ жемчугъ — болѣзнь улитки.. Богатый ненорма­
ленъ: онъ­—исключеніе изъ мірового закона, изъ космиче­
каго правила всеобщей напряженности и труда. Богатство
отдѣляетъ отъ природы, отъ земли. Чтобы чувствовать землю,
надо идти по ней пѣшкомъ,—тогда только ощутишь ее, какъ
мать, ощутишь свое происхожденіе отъ ея материнскихъ нѣдръ.
Богатство разрываетъ связи съ землей и взаимную связь сыновъ
земли. А художникъ, это — голосъ земли, первенецъ стихіи.
Но Ромэнъ Ролланъ недаромъ испыталъ на себѣ могучее
вліяніе Толстого: онъ въ лицѣ своего героя усомнился было
іп. моральной ценности искусства (кромѣ того добраго и обще­
­доступнаго искусства, которое Толстой признавалъ и которое
Ролланъ тоже всегда любилъ, какъ изображеніе простой жизни
нростыхъ людей,—вѣдь въ каждомъ простомъ человѣкѣ на­
ходится безконечность). Жанъ­Кристофъ предавался тревож­
нымъ размышленіямъ на эту тему. Въ прежнюю ясность и
спокойствие духа пришелъ онъ тогда, когда уяснилъ себѣ глу­
бокую связь между искусствомъ и страданіемъ, — страданіе
же природы и человѣка, мука міра, вообще тревожили его
сердце. Боль и борьба— «позвоночный столбъ вселенной»; не­
счастье—пробный камень всѣхъ цѣнностей. Объ искусствѣ,

«V
IB

какъ и обо всемъ остальномъ на свѣтѣ, можно судить лишь
тому, кто страдалъ. Все измѣряется страданіемъ, 'величайшей
реальностью міра. Ничто такъ не подлинно, какъ боль. Зна­
менитое изреченіе Декарта можно видоизмѣнить: «я страдаю,—
слѣдовательно, я существую)). Какъ говорить Оскаръ Уайльдъ,
«безболѣзненно не проходитъ ни рожденіе ребенка, ни рожде­
ніе звѣзды». И вотъ, звѣзда искусства тоже ведетъ свое про­
исхожденіе отъ нѣдръ страдающаго духа; а если такъ, то
ужъ одно это придаетъ ему характеръ какого­то строгаго и
моральнаго явленія, свидѣтельствуетъ о томъ, что здѣсь передъ
нами не пустая забава, не легкомысленная потѣха, а серьезное
дѣло. И Кристофъ брезгливо, относится къ тѣмъ поденкамъ
мнимо­ѳстетическаго творчества, который нечисты и безнрав­
ственны; онъ презираетъ эти «ядовитые мухоморы, выраста­
ющее у гнилого пня современности». Онъ стоитъ за высокое
искусство и сравниваетъ его съ кометой, пущенной въ лоно
безконечности; и въ своемъ движеніи, на огненныхъ путяхъ
своихъ, оно освѣщаетъ ночеыя пространства міровъ. «Слу­
женье музъ не терпитъ суеты, прекраспое должно быть ве­
личаво». Когда­то радикальностью своихъ эстетическихъ оцѣ­
нокъ и переоцѣнокъ ужасалъ юный Крафтъ обитателей своего
маленькаго^городка, и свои музыкальный рецензіи онъ печа­
талъ даже°"на страницахъ соціалъ­демократическаго журнала
(не имѣя, впрочемъ. съ его духомъ ничего общаго), такъ
что называли его «товарищъ Крафтъ », а владѣтельный гер­
цогъ, разсердившись на него, обозвалъ его музыкальнымъ Бе­
белемъ... г Но потомъ, въ зрѣлые годы, Жанъ­Кристофъ изы­
скаенымъ чторонникамъ одной только художественной формы
казался дикаремъ, такъ какъ оръ считалъ, что только іѣ

17

поэты велики, которые остаются великими, даже если ихъ
перевести на прозу, хотя бы и на прозу чужого языка, и
что слова не имѣютъ другой цѣнности, кромѣ цѣнности той
души, какую они выражаютъ. «Le style c'estl'ame», утвер­
ждадъ ощ>, и въ средѣ умственныхъ эпикурейдевъ все это
звучало такъ наивно; но прекрасной и здоровой наивностью,
свѣжей чистотою души какъ разъ и надѣлилъ своего героя
Ромэнъ Ролланъ.
Тѣмъ больше ииѣлъ Жанъ­Кристофъ простора для вы­
явленія своей клокочущей жизненности, своей широкой на­
туры, тѣмъ болѣе не долженъ былъ онъ замыкаться въ ка­
кую бы то ни было ограничивающую специальность, даже
художническую, что, какъ мы уже знаемъ, въ его лицѣ хо­
тѣлъ показать авторъ стремленіе къ синтезу двухъ началъ,
не іолько національно­историческихъ, но и психологическихъ —
все тѣхъ же Рейна и Сены. Взявъ отъ Германіи ея хорошее
и движеніемъ своихъ неуклюжихъ плечъ сбросивъ съ себя
то, чѣмъ она стѣсняла, нашъ музыкантъ былъ очарованъ
тѣми зовами умственной свободы, какіе на слишкомъ ти­
хихъ берегахъ Рейна послышались ему со страницъ фран­
цузскихъ книгъ. Вѣялъ отъг нихъ опьяняющій и терпкій за­
пахъ французскихъ революцій, тянулъ къ себѣ магнитъ ро­
манской цивилизаціи, ея ясность и яркость. Такъ понравилось
юношѣ, выросшему въ тискахъ традицій, духъ непочтитель­
ности, ироніи, галльскаго смѣха, и свѣтлымъ откровеніемъ
былъ для него Мольеръ, пробудившій у него неудержимый
смѣхъ и тѣмъ освободившій его душу. Жанъ­Кристофъ на­
слаждался той французской фривольностью, отъ которой да­
РЕ?НЪ И СЕНА.

3

18

деки тяжелый на подъемъ умъ нѣмецкій и чуждая оттѣнковъ
трудная нѣмецкая душа.
И такъ какъ вообще Жанъ­Кристофъ, платя дань род­
ной нѣмецкой сентиментальности, чрезмѣрно склоненъ къ
дружбѣ и дружескіе союзы заключалъ съ дѣтства, и пере­
живалъ ихъ какъ романы, то для него, какъ и для автора,
не случайный, а внутренній смыслъ имѣетъ то обстоятель­
ство, что главный и самый длительный, и самый сердечный
романъ его дружбы былъ заключенъ съ французомъ —Оливье
Жаненъ.
Оливье —братъ Антуанеты, дѣвушки, судьбѣ которой по­
сватать Ромэиъ Ролланъ особый, трогательный томъ своей
эпопеи. Грустная книга! Дѣвушка изъ богатой семьи, послѣ
самоубийства разорившагося отца брошенная въ водоворотъ
суровой жизни, скоро потеряла и мать. Путемъ невѣроятныхъ
самопожертвований она поставила на ноги своего брата, сама
же безвременно умерла, не обласканная, не согрѣтая ни
однимъ лучемъ счастья. Въ скитальчествѣ своей короткой
жизни была она закинута судьбою въ тотъ нѣмецкій горо­
докъ, гдѣ жилъ въ юности Жанъ­Кристофъ. Онъ не былъ
съ нею знакомъ, но роковая случайность сдѣлала его нечаян­
нымъ виновникомъ того, что пошлая буржуазная семья, гдѣ
Антуанета жила въ качествѣ учительницы французскаго языка,
отказала ей отъ мѣста. У вагоннаго окна во встрѣчномъ по­
ѣздѣ промелькнула она передъ Жаномъ, уѣзжая изъ Бонна
(а онъ возвращался туда послѣ временной отлучки), и встрѣ­
тились ихъ глаза, и встрѣтились ихъ души,—но въ разный
стороны умчали ихъ разные поѣзда. Впослѣдствіи Крафтъ,
одиноко съ тоскою въ сердцѣ бродя по Парижу, опять уви­

Id

дѣлъ ее, родную незнакомку, и съ любовью протянулъ къ
ней руки, но въ это же мгновенье невозвратимо отдѣлила его
отъ нея бурлящая толпа Парижа г—и больше они не видѣлись
въ жизни. Умерла Антуанета. Но есть въ Бретани повѣрье,
что умершіе молодыми оставляютъ роднымъ въ наслѣдство
свою душу, и чистая, «краснѣющая» душа Антуапеты прр­
должала жить въ ея братѣ Оливье и осѣняла покровомъ сво­
ихъ бѣлоснѣжныхъ крылъ его дружбу съ Жанъ­Кристо­
фомъ. И Жанъ, любя Оливье, любилъ въ немъ Антуанету.
Фигура Оливье Жаненъ, какъ индивидуальность, вышла
у Ромэна Роллана блѣдной, но все­таки явственно просту­
паетъ въ ней вся тонкость и духовная аристократичность
романской цивилизаціи. И этотъ союзъ Крафта и Жаненъ,
разорванный только смертью послѣдняго, убитаго во время
народнаго волненія въ Парижѣ, служить лишь символомъ той
сокровенной идеи, той завѣтной мечты автора, въ силу ко­
торыхъ онъ двѣ національности, представленныя Кристофомъ
и Оливье, называетъ двумя крылами запада. Безсознательныя
усилія Жанъ­Кристофа въ томъ и состояли, чтобы сохра­
нить равновѣсіе обоихъ крылъ.—ибо стоитъ разбить одно изъ
нихъ, какъ сейчасъ же будетъ парализовано другое, и на­
ступить оцѣпенѣніе. Только въ союзѣ двухъ искусствъ, въ
контактѣ двухъ душъ, въ гармоническомъ сліяніи двухъ йіровъ
будетъ осуществлена вся полнота идеала. Жанъ Кристофъ и
является такой живой артеріей, назначеніе которой—пройти
черезъ враждующіе народы и ихъ примирить. Онъ негодо­
валъ на своихъ соплеменниковъ за ихъ культъ и канонн
зацію силы, за то, что профессоръ подобострастно уступает!,
всяческую дорогу лейтенанту, за то, что у нихъ — безкры

20

лая мысль и грубый реализмъ, и главенствуют люди
въ каскахъ, и царить Марсъ коми­вояжеръ. Боги милита­
ризма и меркантилизма овладѣли нѣиецкой душой. Уже давно
Гегель обожествилъ государство, и философія санкціонировала
казармы. Послѣ франко­прусской войны, послѣ Седана Гер­
манія взяла на себя великое моральное обязательство, потому
что побѣдитель всегда обязуется передъ побѣжденнымъ, т. ­е.
онъ долженъ оправдать свою побѣду, оказаться внутренне
достойнымъ ея. Но Германія своего обязательства не выпол­
нила. Какой свѣтъ проливала она съ тѣхъ поръ на Европу?
Развѣ—вспышки орудійныхъ выстрѣловъ... но ими свѣта въ
темный міръ не внесешь . Кому многое дано, съ того многое
и спрашивается: Германія этому закону не вѣрна, Германія
несетъ на себѣ наиболѣе тяжкое бремя грѣховъ Европы.
Такъ устами своего героя утверждалъ Ролланъ еще до
войны. И душно было Крафту у себя на родинѣ, и въ ду­
шевномъ изнеможеніи видѣлъ онъ, какъ сѣрая пелена мѣ­
щанства окутываетъ его соплеменниковъ. Живя, напримѣръ,
среди нѣмецкихъ учителей, онъ убѣждался, что они не только не
люди, но даже не книги, а лишь примѣчанія къ книгамъ,
не текстъ живой, а комментарій. И повсюду — безнадежная
безцвѣтность.
Но, съ другой стороны, въ маленькомъ городѣМюрннгіи
доживаетъ свой вѣкъ Петеръ ІДульцъ, семидесятипятилѣтній
больной старикъ, профессоръ эстетики, и въ молчаніи своей
одинокой жизни онъ слышитъ музыку прошлаго и настоя­
щая. Какъ будто — очарованный лѣсъ вокругъ него, лѣсъ,
въ вѣтвяхъ котораго рѣютъ волшебныя пѣвчія птицы, при­
летѣвшія издалека, изъ глубины вѣковъ; и столько въ старикѣ

■л

благостной вѣры въ искусство и людей, столько серьезности
и трогательной доброты, что, думая о немъ, не вѣритъ Жанъ­
Кристофъ, будто изсякъ окончательно родникъ родного иде­
ализма: нѣтъ, онъ существуетъ, и не идеализмъ самъ по
себѣ виноватъ, если въ душахъ плоскихъ онъ превращается
въ лицемѣріе и слащавость. Слѣпая нѣмецкая дѣвушка Мо­
деста, построившая себѣ, своей душою, особый міръ въ мірѣ,
свѣтлая среди темноты,—развѣ она не проникнута высокой
идеалистической настроенностью?
И, во всякомъ случаѣ, нѣтъ ничего болѣе международ­
наго, чѣмъ глупость. Она живетъ не въ одной Германіи. Еще
до войны хотѣлъ быть безпристрастнымъ Ромэнъ Ролланъ,
подняться надъ грядущей распрей на высоту объективности;
и, французъ, онъ навлекъ на себя осужденіе многихъ фран­
цузовъ за тотъ обличительный томъ своей эпопеи, который
посвященъ Парижу и называется «Базарная площадь» —яр­
марка, рынокъ житейской суеты.
Когда скверные вагоны, эти «движущіеся саркофаги»,
япервые привезли Жанъ­Еристофа въ Парижъ, онъ, расте­
рянный, оглушенный, чувствуя себя одинокимъ сиротою, пла­
налъ на его улицахъ.
Но, постепенно вживаясь въ Парижъ, онъ усвоивалъ себѣ
яркую и поучительную картину его умственныхъ, политиче­
скихъ и художественныхъ движеній. Въ ней было много та­
кого, что питало въ свѣжемъ пришельцѣ глубокое разочаро­
ваніе. Онъ содрогался передъ больной и пустой утонченностью
избранныхъ слоевъ, его удручалъ дилеттантизмъ и скептп­
цизмъ вождей; и напримѣръ, талантливый соціалистъ­депу­
татъ разыгрывалъ себя, какъ на театрѣ, быль эффектнымъ

n
Мунэ­Сюлли соціализма. Свѣтская изощренность замѣняла
внутреннюю серьезность; каждый представлялъ собою живой
атомъ, разобщенный отъ другихъ, никто ни во что не вѣрилъ,
всякій, какъ современный Пилатъ, умывалъ руки. Царила
красивая пустота. Даже лучшіе изъ образованныхъ парижанъ
говорили: «какъ собесѣдники Декамерона, будемъ вдыхать въ
себя ароматическій воздухъ садовъ мысли, въ то время какь
за оградой цвѣтущихъ холмовъ Флоренція объята моровой
язвой». Французъ— «ѣдокъ словъ», любовникъ фразы. Слиш­
комъ интеллигентный, съ умомъ улыбающимся, онъ, казалось
имѣлъ въ себѣ мало жизни, мало силы,—болѣе или менѣе
изящная жертва неврастеніи. Чрезмѣрна была надъ этими
изнѣженными существами власть женщины, но не столько
самый текстъ любви привлекалъ ихъ, сколько примѣчанія,—
эротика словъ...
Въ литературѣ — тяготѣніе не къ Шекспиру, а къ Ростану;
культъ формы ; техника искусства, но не само искусство въ
своей строгой цельности. Въ перчаткахъ ­брали какъ искус­
ство, такъ и жизнь. Искусственное искусство, искусствен­
ная жизнь!
И больше отрицали, чѣмъ утверждали. Это естественно:
«легче уронить камень, чѣмъ подбросить его кверху». Червь
чрезмѣрнаго анализа и переутонченной критики точилъ ду­
шевное здоровье. «Какъ византійская императрица съ слабымъ
и безкровнымъ тѣломъ, убраннымъ въ богатыя ткани и драго­
цѣнности, литература окружена была евнухами­ снобами, т. ­е.
эстетами и критиками». Вообще, горе современной Европы
въ томъ, что, обильная безпорядочнымъ расцвѣтомъ индиви­
ду альнаго лиризма, она не имѣетъ общей книги, —не имѣетъ

23

ни поэмы, ни молптш, ни вѣры, которая соединяла бы всѣхъ
у одного алтаря.
И такъ существовала Франція — маленькая Эллада, ожи­
дающая своего побѣдителя. Да, предсказывалъ Ролланъ: пока
въ салонахъ спорятъ о человѣчествѣ и объ отечествѣ, спорятъ
гуманисты и патріоты, —придетъ врагъ, который уничтожить
и человѣчество, и отечество...
Искренній, уважительный, серьезный, кедоумѣвалъ и стра­
далъ Жанъ­Кристофъ на берегахъ легкомысленной Сены.
И утѣшала его «еврейская Иліада», Библія отцовъ, спутница
протестантской семьи­ онъ вечерами читалъ ее, напитанную
чистѣйшимъ мозгомъ львовъ, и ею омывалъ свою душу
отъ чада, дыма и копоти Парижа.
Но все это— именно чадъ и копоть, и дымъ. Это не на­
стоящая Франція: Гдѣ же она? Жанъ­Кристофъ нашелъ ее
въ нѣдрахъ народныхъ массъ, —тамъ, гдѣ возвышается нѣкая
Аѳина съ голубыми глазами, богиня рабочихъ. Онъ понялъ,
что, хотя и аналитики, «французы не грызуны, а бобры»,
что они вооружены какою­то желѣзной арматурой, логикой
расы, что бодрствуетъ надъ ними святая Женевьева или новая
Жанна д'Аркъ. Черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ своихъ первыхъ
ііпечатлѣній отъ Парижа онъ на вершинахъ французской
культуры замѣтилъ, правда, уже другой недугъ: усталость
мысли­ эту мысль клонило ко сну, и она, какъ ребецокъ,
утомленный иослѣ долгаго дня, прежде чѣмъ заснуть, шеп­
тала молитвы. Разумъ просилъ религію о недоуздкѣ­ въ души
вялыя и томныя вливались теософія, мистика, оккультизмъ;
заслушивались Бергсона, и въ опредѣленные каналы хотѣли
ввести абсолютное. Но ни поверхностный дилеттантизмъ, ни

24

поверхностный піэтизмъ, какъ убѣдился герой Роллана, пе
испортили въ глубинахъ націи ея здороваго ядра. И] вотъ
почему Жанъ­Кристофъ вѣрилъ въ возрожденіе Франціи. Вотъ
почему онъ вѣрилъ, что, когда наступитъ война, то братская
связь между нимъ и Оливье Жаненъ не нарушится. Есть
такая ступень развитія, на которой всѣ народы разсматри­
ваешь какъ своихъ духовныхъ сосѣдей. Нельзя драться, не
чувствуя ненависти, —а не могъ, не умѣлъ ненавидѣть Крафтъ
французовъ, друзей своего друга, и отворачивался онъ отъ
призрака войны.
А первые раскаты надвигавшейся грозы уже слышались
въ напряжен номъ воздухѣ. Насыщенъ электричествомъ былъ
этотъ воздухъ Европы. На востокѣ—прелюдія будущей войны,
ея авангардъ— столкновеніе Россіи съ Японіей. Надъ ярыми
даже пасифистами тяготѣло чувство неизбѣжности. Міръ за­
таился, міръ ждалъ—задыхались. Такъ вотъ во что, въ ко­
лоссальную войну, должно вылиться физическое и моральное
одушевленіе запада! И въ этой будущей войнѣ — пророчилъ
нашъ писатель— эпидемія великихъ страстей разыграется во
всей своей грозной мощи; эти страсти даже не дадутъ себѣ
труда подавить индивидуальныя влеченія: страсти ихъ ути­
лизируютъ, и, быть можетъ, первые, кто откроетъ огонь,
будутъ именно интернаціоналисты и пасифисты, убѣжденпые,
что. это—ко благу народовъ и къ торжеству мира.
Италія тоже мечтала о военной славѣ: тѣшили ея во­
ображеніе и славолюбіе римскіе орлы, которые летаютъ надъ
пустынями Ливіи.
Авіація подымала свои крылья. Быть можетъ, благодаря

?5

ей впервые послѣ Великой Революціи столько глазъ устре­
мились вверхъ, столько людей вспомнило о небѣ...
Безуміе войны все больше и больше стало гнѣздиться въ
сердцахъ— и въ сердцѣ Франціи тоже. Въ Европѣ накоплял­
ся горючій матсріалъ: славили силу мускуловъ и лѣнь ума;
желѣзныя сѣти плели имперіалисты, враги чужеземцевъ, вра­
ги демократіи; въ кузницахъ народнаго чванства Вулканъко­
валъ молоты битвъ.
И вскорѣ послѣ того какъ Ромэнъ, Ролланъ поставилъ
точку послѣднему тому своего романа, грянулъ неслыханный *
громъ, отъ котораго и до сихъ поръ сотрясается вселенная,
п вспыхнулъ міровой пожаръ, и міръ превратился въ адъ.
Уже не дружно, а яростно встрѣтились волны Рейна и Сены.
Но въ душевной жизни самого героя, вдохновеннаго му­
зыканта, обѣ культуры нашли все­таки свой синтезъ; ска­
залось это въ томъ, что по мѣрѣ того какъ развивался сви­
токъ его личной біографіи, Жанъ­Кристофъ становился все
мягче, и новыя струны обогащали его душевный инструментъ.
Шли годы. Жанъ страдалъ и любилъ, и романы его любви
всегда были серьезны и оригинальны. Въ любви * какъ и въ
искусствѣ, не слѣдуетъ цитировать, не слѣдуетъ «вычиты­
вать и повторять того, что сказали другіе; надо говорить то,
что чувствуешь, и кто торопится говорить, не имѣя что ска­
зать, сильно рискуетъ не сказать ничего». Онъ имѣлъ что
сказать, нашъ прекрасный музыкантъ; но и смерть, и жизнь
уносили отъ него любимыхъ и любящихъ женщинъ. И былъ
онъ одинокъ. Онъ боролся за свою душу, за свое призваніе
и признаніе, —его замалчивали. Тяжелый плащъ молчанія и

lie

одиночества опускался на него, и точно заоыпалъ его какой­
то пепелъ.
Но въ сущности художникъ никогда не бываетъ одинокъ:
есть особое притяженіе геніальности, и около генія всегда
образуется, хотя бы и невидимый, млечный путь разныхъ
душъ, спутники н спутницы живой планеты. Художникъ­му­
зыкантъ, «владѣтель жужжащаго ульязолотыхъ пчелъ», осо­
бенно счастливь въ этомъ отношеніи, потому что звукъ,
это— зовъ. Музыкантъ сзываетъ свою духовную семью, и ду­
ши­сестры окружаютъ его, какъ ангелы­хранители.
Это испыталъ ,на себѣ и Жанъ­Кристофъ; въ самомъ
уединеніи своемъ чувотвовалъ онъ незримыя нити, которыя
соединяли его съ міромъ. И въ буйную душу, громкую и
рѣзкую, все больше и больше проникали элементы примирен­
ности. Подъ вліяяіемъ французскаго искусства, скульптуры
и живописи, которыя плѣнили Жана тонкой ритмичностью и
ясностью линій, его собственное творчество сильнѣе и силь­
нѣе склонялось къ укрощенію строптивой, къ укрощенію строн­
тивыхъ страстей, и страсти выливались въ просвѣтленныя
и гармоническія формы. А вѣтеръ смерти (смерти Граціи, его
послѣдней чистой любви) свѣялъ съ него, дыханіемъ свѣтлоіі
печали, послѣдніе туманы пессимизма. Итальянкой была Гра­
ція, —и ради нея въ Италіи жилъ Жанъ Еристофъ, и тамъ
еще больше пріобщился онъ къ исповѣданію свѣта. Въ Ита­
ліи свѣтъ, эта „кровь міра", течетъ въ пространствѣ какъ
рѣка жизни; тамъ плѣнительна музыка живыхъ красокъ, и
все поетъ— природа и люди. Тамъ въ божественной ясности
предсталъ музыканту Рафаэль, юный принцъ итальянсКаго
возрожденія, и тамъ сошло на него великое спокойствіе. Ко­

27

гда читаешь объ этомъ у Роллана, думаешь о томъ, что,
дѣйствительно, для художника Италія, ѳто—заключеиіе, это —
возвращеніе потеряннаго рая; опять восходить солпце­дѣт­
ствд. Не Людовиеъ XIV, а Италія—вотъ кто король­солнце.
Но въ душѣ, которая такъ много испытала, не можетъ
уже сіять' жгучее солнце: тамъ— спокойная красота заката,
безмолвный вечеръ горныхъ вершинъ. Разстилается небо, и
взоръ его чисть, какъ глаза, омытые слезами, и тихо про­
носятся бѣлыя облака, эти молчаливыя ладьи мечты. На
дѣло, на композиціи своей жизни оглядывается Жанъ­Крп­
стофъ, и здѣсь— аналогія съ творчествомъ Бога: Богъ осма­
триваетъ свое твореніе,— нѣтъ, оно еще не совсѣмъ хорошо,
не «добро зѣло»; но вотъ испытующій взоръ мастера охва­
тываетъ совокупность всего сотвореннаго, и все готово, все
хорошо, и воздвигнуть куполъ жизненнаго собора. „Нынѣ отпу­
щаеши раба твоего". Грустно въ утомленномъ сердцѣ. Лучъ
меланхоліи, лучъ осенняго меда, какъ говорить Ролланъ, про­
низываетъ сердце стараго, —да, уже стараго музыканта. Онъ
глядитъ на дѣтей, на дочь Граціи, на сына Оливье: о, эти
ужасныя дѣти, которыя разрастаются кругомъ васъ какъ ліа­
ны! Сила природы торопится, гонитъ, —и какъ они уже да­
леки отъ насъ, эти родные отпрыски наши! какъ быстро уплы­
ваетъ она, эта лодка, которая увлекаетъ отъ насъ нашихъ дѣ­
тей! Но подождите, подождите: наступить день, и мы опять
встрѣтимся въ общей пристани... Всегда убивали стариковъ, —
такъ или иначе: и это справедливо; но въ паши бѣгущіе дни
съ ихъ лихорадочнымъ темпомъ, съ ихъ аэропланами и бес­
проволочными телеграфами, слишкомъ скоро зачисляютъ насъ
въ инвалидные кадры стариковъ...

28

Прежде чѣмъ умереть, прежде чѣмъ закончить кругообо­
рота жизни, надо вернуться на родину, надо еще разъ уви­
дѣть свой маленькій городъ у рѣки. О, какъ онъ разросся!
И сталъ изъ него большой промышленный центръ. И эта очень
полная, обрюзглая дама въ коляскѣ, жена самодовольнаго
мужа и самодовольная мать дѣтей, —неужели это Минна, преж­
няя тоненькая бѣлокурая Минна? Какая грусть! Но необхо­
димо завершить ликвидацию жизни; на вѣчной бронзѣ души,
которая не умираетъ, поспѣшимъ начертать, словно художест­
венной иглою гравера, образы прошлаго, —унесемъ своихъ пе­
натовъ, искру священнаго огня, живую душу прошлаго, пока
неотвратимое пламя не сожгло Пріамова дворца, пока не свер­
шилось пророчество: «древній погибнетъ Пергамъ и народъ
копьеносца ­Пріама » . . .
Капля за каплей изсякаетъ жизнь, и вотъ настали послѣд­
ніе дни, финалъ жизненной пьесы,— возвышенный страиицы
въ романѣ, въ европейской литературѣ вообще! Жанъ­Кри­
стофъ умираетъ въ полномъ одиночествѣ и бѣдности, всѣми
оставленный и забытый, и передъ глазами его вереницей сла­
достныхъ и тягостныхъ воспоминаній проходятъ молчаливыя
тѣни прошлаго. Свиваются клубки жизненнаго дыма, туман­
ный очертанія милыхъ лицъ, и все течетъ п течетъ Рейнъ
жизни и уноситъ свои Полны въ сіяющій океанъ безконечно­
сти. Ея не страшится Жанъ­Кристофъ. Онъ видитъ предъ
собой блаженныя вершины, гдѣ, точно три граціи въ прекрас­
номъ хороводѣ, держатся за руки прошедшее, настоящее и бу­
дущее—единая гармонія успокоеннаго духа. Но въ эти же
часы физическихъ мукъ и нравственныхъ просвѣтленій иро­
нія жизни рѣшила, чтобы за стѣной умирающего какая­то

29

маленькая, глупая женщина все наигрывала и наигрывала
грубыми ударами бездушныхъ пальцевъ однѣ и тѣ же гаммы
и бездушныя фразы \ кто любитъ звуки, не любить шума,
и несказанно страдалъ великій музыкантъ. И думалъ онъ то­
гда: сама музыка не шумъ ли, который заглушаетъ собою
голосъ Бога, и вообще искусство не убѣжище ли для сла­
быхъ душъ, которыя боятся узрѣть Іегову, стать лицомъ
къ лицу съ самой природой, сфинксомъ великихъ загадокъ?
Можетъ быть, искусство— тѣнь человѣка, откинутая на при­
роду?
Но нѣтъ, онъ былъ слишкомъ музыкантъ, онъ не могъ
отречься отъ своей жизненной спутницы, онъ упрекалъ себя
въ неблагодарности. И до послѣднихъ мгновеній продолжалъ
Жанъ­Кристофъ Крафтъ писать ноты, священные иероглифы,
и съ партитурой и карандашомъ въ рукѣ встрѣтилъ онъ
смерть: «мы уйдемъ вмѣстѣ», говорилъ онъ музыкѣ. И въ
прекрасный безсолнечный день, по слову Бальзака нохожій
на красавицу, которая слѣпа, ему слышался какой­то неви­
димый фантастически! оркестръ. О, если бы только не бредъ,
не жаръ, не этотъ кашель, который не даетъ ему слушать:
«Тѣло, животное, молчи—не мѣшай!» Дивная импровизація
незримаго оркестра. Звуки нарастаютъ. Не онъ ли самъ упра­
вляетъ оркестромъ, или дирижерская палочка— въ рукѣ у
Бога? «Вы говорите, что это—музыка Жанъ­Кристофа Краф­
та? Какія глупости! Я его зналъ». И слушаетъ, слушаетъ
свою послѣднюю музыку Жанъ­Кристофъ:, и опять виднѣют­
ся ему родныя поля, родная рѣка, и яшзнь течетъ какъ Рейнъ,
вся жизнь, всѣ его жизни: дѣдъ, мать, друзья, любимыя жен­
щины, Минна, Ада, Сабина, Анна, Грація —разные облики

30

единой Беатриче, которая осѣняетъ каждаго Данта, каждаго
поэта и человѣка. II слышитъ оиъ рокочущій шумъ океана,
и стелются передъ нимъ вереницы новыхъ далей, безконеч­
пыя анфилады міровъ, поприща невѣдомыхъ жизней. О, какая
радость раствориться въ блаженномъ покоѣ Бога, которому
ты всю свою жизнь старался служить!
И для читателя этихъ волнующихъ страницъ точно зву­
чать хоралы мірового органа, все торжественпѣе и торжест­
веннѣе, и величавые звуки наполняютъ вселенную. И кажет­
ся, что къ Богу, верховному слушателю земныхъ музыкан­
товъ, въ послѣднія минуты свои обращается Жанъ­Кристофъ
Крафтъ: «я тотъ, кто игралъ на землѣ... доволенъ ли ты,
Господи, моей игрою? я сдѣлалъ такъ мало, я не могъ сдѣ­
лать больше... я боролся, я страдалъ, я заблуждался, ятво­
рилъ». И Богъ отвѣчаетъ ему: „Ты воскреснешь. Нѣтъ кон­
ца. Нѣтъ начала. Все едино. Ночь$—родительница солнцъ".
На развалинахъ своей трудной жизни художникъ утвер­
дилъ свою творческую волю, сбросилъ съ себя ветхаго Ада­
ма, ветхаго Кристофа, и „эмигрировалъ въ Бога". Человѣ­
ческая душа оказывается огненнымъ кустомъ, неопалимой ку­
пиною: она горитъ, но никогда не сгораетъ, вѣчное пламя
обновленій. Рожденная въ огненной купели, она, зажженная
въ одной точкѣ, вспыхиваетъ вся, и безсмертно дыханіе души,
и нельзя погасить неугасимой лампады. Осанна жизни! Осан­
на смерти! Ибо смерти нѣтъ, — есть вѣчное Завтра, великое
Завтра, вѣчно грядущій день!
Въ наши безмѣрно ужасные, въ наши черные дни, когда
такъ много смерти, можетъ быть, странно звучатъ эти сло­
ва о безсмертіи творческаго духа. Но Ролланъ произносил!.

31

йхъ до войны, когда онъ еще надѣялся на миръ міра, —ёъ
частности, на сочетаніе категорій Рейна и Сены; впрочемъ,
онъ не отказался бы отъ своихъ словъ и теперь. Мы зна­
емъ, что и въ этотъ часъ, удалившись на островокъ швей­
царокихъ кантоновъ, онъ не поколебалъ устоевь своейрели­
гін. „А все­таки­ вертится " —утверждаетъ этотъ упрямый Га­
лилей духа. Онь устоялъ противъ современиаго моральнаго
свѣтопреставленія, противъ нравственнаго землетрясенія, ко­
гда все рушится, все гибнетъ и въ бездну падаютъ человѣ­
ческія упованія. Велика заслуга его непоколебимой вѣры.
Вотъ почему отъ его страницъ на тѣхъ, кто еще не сметенъ
вихремъ смерти, вѣющимъ и на кровавыхъ поляхъ войны,
и на площадяхъ русскихъ городовъ, идутъ какіе­то целитель­
ные токи, и въ усталомъ, истерзанномъ, плачущемъ сердцѣ
обновляется возможность жизни. Горитъ неопалимая купина
души, не замолчала музыка; по прежнему Жанъ­Кристофъ,
или его преемникъ, въ часы вдохновенія склонившись надъ
клавишами рояля, осѣненный благословеніями искусства, игра ­
етъ свои патетическія сонаты, возвышенную симфонію иде­
ализма.
Ю. Айхенвальдъ.

БИБЛЮТЕКА

народной еро&оды­
1. Я. Улановъ. Всѣмъ, кто противъ войны. 20 к.
2. Н. Губскій, Французскіе соціалисты и война. 20 к.
3. I. ВойТИНСКІЙ. Коллективныя соглашенія объ усло­
•віяхъ труда. Распр.
4. С. Яблоновскій. Кто завоевалъ свободу. 20 к.
5/6 Ген. М. П. БурскІЙ. Армія свободной Россіи. 40 к.
7. С. Кечекьянъ. Всеобщее, прямое, равное и тайное
избирательное право. Распр.
8. Н. Н. Какъ совершился великій переворотъ. Распр.
9. Устряловъ. Война и революція. 20 к.
10. Анчарова. Женщина и учредительное собраніе. 30 к.
11. А. Гартвигъ. Какъ Россія стала свободной. 50 к.
12. КороВИНЪ. Внѣпшяя политика Россіи. 25 к.
13. МалахОВЪ. Вожди Русской Революціи 1917 г. Распр.
14. БулатОВЪ. Монархія и республика. 25 к.
15. Айхенвальдъ. Рейнъ и Сена. 30 к.

СКЛАДЫ ИЗДАНІЯ:
1. Книгоиздательство „ШКОЛА" Москва, Спиридоновка, 14.
2. Кн. складъ „НАРОДНОЕ ПРАВО" Москва, Моховая, 14. ■

t%.

лг «

к

%
■тѴ

а?*

Г

t

g^i

Ч;

J

"KJ'

Гв*

■­>■.

r

У*}

it^k

V­,

2007064588
JL*