Л. И. СКОКОВА
И. С. ТУРГЕНЕВ
О ПРАВАХ ЧЕЛОВЕКА
В «ЗАПИСКАХ ОХОТНИКА»
И. С. Тургенев о правах человека в «Записках охотника»
Л. И. Скокова
И. С. ТУРГЕНЕВ О ПРАВАХ ЧЕЛОВЕКА
В «ЗАПИСКАХ ОХОТНИКА»
Москва
«Гелиос АРВ»
2005
УДК 008
ББК70
С47
С47 Скокова Л. И.
И. С. Тургенев о правах человека в «Записках охотника». — М.: Гелиос АРВ, 2005. — 208 с.
ISBN 5-85438-129-Х
Предлагаемое издание представляет собой уникальное исследование темы, никогда ранее не поднимавшейся ни в отечественном литературоведении, ни в зарубежном. Впервые великий русский писатель предстает перед нами как правозащитник, гражданин, общественный деятель. Эту работу отличает новый, открытый взгляд на проблему, свободный от политических и общественных штампов, которыми изобиловало литературоведение советской эпохи. Читателю предоставляется возможность по-новому взглянуть на знаменитые «Записки охотника», которые в середине XIX в. буквально потрясли российскую и европейскую общественность и сыграли существенную роль в развитии гражданских свобод и прав человека в России.
Для школьников, студентов филологических факультетов, аспирантов, преподавателей и широкого круга читателей.
ББК70
© Скокова Л. И., 2005
© Приложение. Скокова Л. И., Королева Ю. А., 2005
© Оформление. Издательство
«Гелиос АРВ», 2005
ISBN 5-85438-129-Х
ВВЕДЕНИЕ
Публикуя в начале XX века тургеневские «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине», Н. Лернер пишет в предисловии, что Александр II будто бы признавался, что «Записки охотника» Тургенева были «одним из главных двигателей его реформы» (имеется в виду реформа 1861 г.)1. Оставим на совести императора извинительный жест в сторону писателя, расплатившегося с его отцом за те же самые «Записки охотника» полуторалетней административной ссылкой. Но «Записки охотника» действительно «потрясли мир»; именно они принесли Тургеневу мировую известность. Если Пушкин в «Капитанской дочке» по-человечески нравственно уравнивает простолюдина Пугачева и дворянина Гринева, когда оба поднимаются над социальными разногласиями (что отметил еще Ю. М. Лотман), то Тургенев в своем «охотничьем» цикле впервые в русской литературе поставил вопрос о правовом равенстве крестьянина и дворянина. При этом не принимается во внимание публицистика писателя о крепостном праве. Между тем невозможно разделить Тургенева-публициста, Тургенева-философа и Тургенева-художника даже в вопросе о крепостничестве, потому что только в такой совокупности прослеживается духовный путь писателя и вырисовывается его личность.
Уже в официальной записке «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине» намечены
5
ЗАПИСКИ
ОХОТНИКА.
сочинен»:
ИВАНА ТУРГЕНЕВА.
M3.IAHIE ВТОРОЕ Чкзъ пегЕ.мънь).
САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
вт> т н а о г р л ф । н к. вуаьфа-1859.
темы, которые затем найдут свое развитие в «Записках охотника»2. Недрогнувшим пером Тургенев написал в этой записке (подчеркиваю: официальной записке): «...Наши дворяне и наши крестьяне одного и того же племени; говорят одним языком, у тех и у других один и тот же склад лица; правда, много наших дворян происхождения иностранного — татарского, литовского и т. д., но они явились в Россию выходцами, не победителями, принимали нашу веру, наши обычаи, и уже дети их были чисто русские»3. Иными словами, от природы, по рождению русские крестьяне и дворяне равны в правах человека.
«Я принадлежу по убеждениям к оппозиции...» — так обозначил свою общественную позицию Тургенев в письме к А. В. Головнину в 1879 г. Эти слова говорят о многом, хотя и вызывают поначалу некоторое удивление: общеизвестно, что Тургенев поддерживал реформы Александра II. А отмена крепостного права, на которую решился Александр II, была его главной заботой на протяжении многих лет, что отмечали и его современники.
К моменту воцарения Александра II вопрос об уничтожении крепостного права требовал уже неотлагательного решения. И когда новый царь выступал перед московскими дворянами в 1856 г., говоря о необходимости крестьянской реформы, он был совершенно искренен: вопрос об экономическом и, следовательно, социальном переустройстве общества становился самым насущным вопросом времени.
В ноябре и декабре 1857 г. одно за другим следуют распоряжения Александра II и министра внутренних дел о создании губернских комитетов по подготовке
7
крестьянской реформы. Известие о создании комитетов застало Тургенева за границей. С. Т. Аксаков писал ему из Москвы 20 декабря 1857 г. (2 января 1858 г.): «...Мне хочется убедить Вас, что Вы должны немедленно воротиться в Россию. Мы переживаем теперь великое время. Важность события требует, чтобы каждый русский, образованный и благонамеренный человек, был на своем месте, не в качестве помещика (что также весьма недурно), а в качестве члена общества. Несмотря на искреннее желание всех порядочных людей, перелом застал нас совершенно врасплох. У нас нет ничего готового: ни местных сведений, ни статистических описаний, ни экономических планов, и что всего хуже — нет согласия между собою, но мы еще и не думали о деле серьезно. Письменное же и еще более изустное слово имеют теперь большое значение; теперь надобно говорить направо и налево, объяснять трудный и запутанный предмет и по возможности упрощать его понимание. Если только здоровье Ваше позволяет, приезжайте к нам, любезнейший Иван Сергеевич. Нельзя жить на чужой стороне, когда решается судьба родины»4. В этом письме удивительно тонкое понимание роли и места Тургенева в русской общественной жизни. Слово, как знамя, объединяет и ведет за собой. Слово объясняет и убеждает. И это слово способен сказать не кто иной, как Тургенев. И Тургенев сказал свое слово.
Еще в январе 1857 г. во Франции был опубликован очерк Луи Виардо «История Дмитрия (Этюд о положении крепостных в России)», значительную часть которого, как убедительно показано Т. П. Ден, «составляет
8
записка Тургенева о крепостном праве»5. По цензурным условиям эта записка в России опубликована быть не могла; Л. Виардо заключает текст Тургенева в кавычки и указывает, что автором этого текста «является его русский друг, мысли которого записаны им по памяти»6 (разумеется, это замечание было сделано из цензурных соображений). Но эта часть очерка, судя по всему, написана тоже для французского читателя, ибо Тургенев проводил исторические сравнения между Францией и Россией, чтобы показать как сходство, так и различие в исторических процессах этих двух стран и объяснить, почему во Франции сейчас крестьянин — это фермер-арендатор, а в России крестьянин все еще находится в кабале у помещика. Крепостные крестьяне в России «составляют как бы живой инвентарь поместья; это стадо, которое держат на том участке земли, где оно родилось, где должно умереть, где размножается и сохраняется»7, поэтому о помещике не говорят, «что у него столько-то десятин пахотной земли, леса или лугов, но столько-то крестьян, душ. Это более краткий и верный способ обозначить его состояние и доход»8. Такое положение вещей, считает Тургенев, является преступлением. И возможно оно потому, что «Россия — страна еще патриархальная, где народом управляют, как семьей»9, то есть по обычаю, а не по закону. Гневно обрушивается Тургенев на самодержавие. Главная беда России в том, что у нее в результате самодержавного правления «нет законодательства, нет юриспруденции», «нет среднего сословия».
Чтобы Россия могла называться вполне цивилизованной страной, «прежде всего следует уничтожить
9
крепостное право; рабство должно исчезнуть навсегда из того единственного края в Европе, где оно все еще продолжает существовать. Это величайший анахронизм, противный духу нашего времени; это чудовищное проявление тиранической власти; это преступление явное...»10.
Чрезвычайно интересно суждение Тургенева о причине возникновения крепостного права в России. Если в конце 1858 г. в неоконченной статье о дворянстве, предназначавшейся для публикации в России, писатель заявил, что крепостничество в России — явление случайное, то в этой неподцензурной записке Тургенев пишет: «... Русский царь, ничем не ограниченный в своем самовластии, создавал одновременно и феодализм, и крепостное право. Это мнение, принятое всеми, кто изучал русскую историю по ее древним памятникам, подтверждается, по-видимому, тем, что раздача царями земель и крестьян в качестве награждения, как и пожалование дворянства, продолжались беспрерывно, даже и после вступления на престол Романовых...»11. Иными словами, по Тургеневу, крепостное право возникает в результате деспотично-самодержавной формы политического правления и полновластной собственности на землю, которую обрабатывают крестьяне, князя или царя. Чтобы исправить существующее положение, необходимо создать законодательные учреждения, установить правовые основы в отношениях между помещиком и крестьянином, «освободить крестьян и дать им землю в аренду». Трудно представить себе более яркую оппозиционность по отношению к самодержавию.
10
Но не так просто все это сделать, утверждает Тургенев, потому что крепостное право развращает как помещика, так и крестьянина, отучая их от умения самим отвечать за устройство своего быта, приучая одних к паразитизму, других к «иждивенчеству». Но если нежелание «паразитирующего» помещика отмены крепостного права понятно, то почему же свободы не желает крестьянин? Тургенев отвечает и на этот вопрос. Во-первых, потому что крестьянин искренне заблуждается, считая, будто земельный клочок, политый его потом, принадлежит ему; что же он будет делать свободный, но без собственности на землю (тем более при плохом урожае, уплатив все помещику за аренду). Во-вторых, и главное, нет законодательства, уравнивающего крестьянское сословие с остальными сословиями; ведь крестьянин только тогда считается крестьянином, пока он принадлежит помещику, пока он закрепощен, а получив «вольную», он должен определиться в ином сословии. Тургенев не выступает за общину, как это может показаться, напротив, в-третьих, общинным землепользованием он объясняет, почему крестьянин не стремится изменить свое крепостное состояние. Значит, «для того чтобы крепостной принял свое освобождение как благодеяние, следовало бы к дарованной ему свободе прибавить также и орудия труда, т. е. денежные средства и землю, а кроме того, обеспечить ему равенство перед лицом закона» 12. Кроме того, необходимо «постепенно объяснять крестьянам», что им ничего не принадлежит и что свободный труд имеет существенные преимущества перед крепостным, подневольным. Но кто может просветить
И
крестьян в их нынешнем положении? На этот вопрос Тургенев прямо не отвечает, он пишет лишь о необходимости «живого примера». Однако заканчивает он свою записку весьма знаменательно: «Из пятидесяти миллионов крепостных, населяющих обширные пространства России, четырнадцать миллионов, как говорят, принадлежат одному только царствующему дому. Не ему ли подобает взять на себя инициативу, подать всем пример великодушия и сломить всякое противодействие, не столько именем высшей власти, сколько во имя карающей справедливости и отомщенной гуманности?»13. И подать тем столь необходимый «живой пример».
Получив письмо С. Т. Аксакова, Тургенев возвращается к мысли о необходимости предварительной просветительской работы. В это время в Риме в салоне великой княгини Елены Павловны собирался так называемый «русский кружок», члены которого были страстными поборниками отмены крепостного права. В этой среде и возник замысел журнала «Хозяйственный указатель». Тургенев пишет записку, обосновывающую необходимость такого журнала. Эту записку, читанную в римском «русском кружке», Д. А. Оболенский передал А. В. Головнину, секретарю великого князя Константина Николаевича, тоже сторонника крестьянской реформы. Сохранилось в писарской копии сопроводительное письмо Оболенского Головнину: «Выписка из письма князя Оболенского из Рима от 12 (24) января 1858 г. к Е<го> пр<евосходительству> А. В. Головнину, в С.- Петербург.
Посылаю Вам записку, составленную по моему настоянию Тургеневым. Это плод частых и ежедневных
12
разговоров о вопросе, близко всех касающемся, прочтите ее со вниманием и подумайте, не пригодится ли она для дела. Идея автора может иметь некоторое значение, он говорит хотя лично от себя, но без сомнения выражает мнение и расположение всей нашей литературы и науки. Речь идет о необходимости специального органа, то есть журнала или газеты, для изучения крестьянского вопроса. Я знаю, что о необходимости гласности несколько раз уже говорили и писали, но безуспешно. Но теперь всеобщий необузданный говор, поднявшийся во всех концах России, быть может, вразумил наконец правительство и заставил его понять, что нужно найти средство направить общественное мнение и поставить различные мнения в какие-нибудь определенные границы и формы. Может быть, теперь откровенный голос одного из представителей пишущего сословия будет скорее понят, — и вот почему я уговорил Тургенева написать эту записку и послать ее Вам в полное Ваше распоряжение; можете с нею делать, что хотите. Сам Тургенев в весьма скором времени возвращается в Россию, ибо как помещик Орловской губернии желает принять деятельное участие в разрешении вопроса. Только предупреждаю Вас, что весь успех дела будет зависеть от исполнителей, то есть от главных деятелей; вот почему надо стараться, чтобы в случае, ежели мысль будет принята, то чтобы не сделали редактором кого-нибудь, вроде Тимашева, это совершенно изменит характер издания. Надо иметь в виду нескольких кандидатов на редакторскую должность. Сам Тургенев и никто из беллетристов на это не способны. Тут нужен человек с некоторым познанием.
13
Выбор, конечно, труден, но не невозможен. В Москве есть, говорят, профессор Лешков, которого бы можно было иметь в виду.
Приложение к письму князя Оболенского — Записка Ивана Тургенева, писанная в Риме 9 (21) января 1858 г. При сем программа»14.
Передача записки о журнале «Хозяйственный указатель» именно Головнину, видимо, была не случайной. Головнин был в свое время не только сослуживцем Тургенева по Особому комитету по крестьянским делам Министерства внутренних дел, он высоко отзывался о Тургеневе как о писателе и, главное, был его единомышленником в вопросе об отмене крепостного права еще во времена совместной службы15. Любопытно, что суждения о безнравственности крепостного права в его мемуарах нередко совпадают по мысли с суждениями Тургенева в записке «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине». Я, правда, предполагаю, что сообщение Оболенского о скором возвращении Тургенева (оппозиционно настроенного к самодержавию) в Россию и его желании принять участие в выборах орловского губернского комитета предопределило перенос сроков орловских выборов.
На записку Тургенева о журнале «Хозяйственный указатель» никакой реакции не последовало. В это время Александр II был недоволен своим братом. Однако не исключаю, что ни великий князь, ни царь записки не видели. Скорее всего, записка осталась у Головина, потому что через месяц после похорон Тургенева он опубликовал ее в 10-м номере «Русской старины» за 1883 г.
14
Между тем записка о журнале «Хозяйственный указатель» (или «Сельскохозяйственный указатель») — яркое свидетельство как общественной позиции Тургенева в период подготовки экономической реформы в России, так и силе его мысли вообще. Прежде всего, обращает на себя внимание четко заявленное отношение писателя к власти. Причем речь идет не просто о поддержке правительства в вопросе об уничтожении крепостного права. Позиция Тургенева в отношении к власти значительно глубже. Именно потому на протяжении всей записки он настойчиво развивает тему «Дворянство и правительство». Для того чтобы достичь желаемой цели освобождения крестьянства от крепостной зависимости, необходимо соединить усилия правительства и «всех живых общественных сил». Но и «общественное мнение» может сложиться неверно, оно может оказаться сбивчивым и противоречивым. И тогда над всем этим хаосом «тщетно будет носиться Власть, в настоящем случае недействительная и даже слабая, при всем своем вообще громадном могуществе»16. Одним словом, «самая неограниченная власть» сама по себе, «в одиночку», «не в состоянии основать что-либо долговечное и прочное»17. Но и «общественное мнение», то есть дворянство, даже соединившись с властью, тоже может оказаться бессильным. Где же выход, что за силы, которые способны не только объединить правительство и дворянство в их стремлении к «водворению и упрочению общего блага», но и направить эти стремления в нужное русло?
Удивительно, но факт — Тургенев решает этот вопрос с декабристских позиций: «Эти силы — я назову их: это русская наука и русская литература».
15
Фамусов у Грибоедова в «Горе от ума» злобствует по поводу «новых веяний»: «Ученье — вот чума, ученость — вот причина»; «Забрать все книги бы да сжечь» — его заветная мечта. А Чацкий страстно восклицает:
Теперь пускай из нас один,
Из молодых людей, найдется: враг исканий, Не требуя ни мест, ни повышенья в чин, В науки он вперит ум, алчущий познаний, Или в душе его сам бог возбудит жар
К искусствам творческим, высоким и прекрасным, — Они тотчас — разбой! пожар!
И прослывет у них мечтателем! опасным!!
Такова сила науки и искусства, способная изменить общество. Чацкий употребляет множественное число: они. Не случайно. Дело не в одном Фамусове и его окружении. Такова общественная атмосфера в России, заданная властью. И о себе Чацкий говорит не в единственном числе18.
То же отмечает и Тургенев, хотя и по другому поводу; он пишет: «Одинокий голос мой был бы ничтожен, но я уверен, что выражаю единодушное мнение моих собратий...», «Мы не желаем преувеличивать наше значение; но мы чувствуем, что мы можем быть полезны власти... Этого давно не бывало. Нужны были все жестокие опыты последних годов, нужен был великий шаг вперед правительства, чтобы это могло сбыться, и неужели это мгновение пройдет даром, неужели старинная недоверчивость восторжествует снова?»19. Собственно, в записке Тургенева обозначен тот же конфликт между прогрессивной частью дворянства (в меньшинстве) и консерватив
16
ной (в большинстве), что и у Грибоедова между Чацким и Фамусовым. И тут и там консервативное большинство не приемлет общественных перемен, в частности, признания за крестьянами прав человека, хотя при этом Тургенев чрезвычайно деликатен. И как зеркальное преломление грибоедовского тезиса — у Тургенева: «Не станем себя обманывать: невежество — вот наша беда и горе; малая образованность нашего дворянского сословия будет едва ли не главным препятствием к приведению в исполнение предполагаемых мер...»20. Совершенно очевидно, что не красного словца ради упоминает Тургенев в этом контексте имя самого Грибоедова.
Потому и нужен журнал. Чтобы «придать стройность и порядок неурядице сбивчивых и противуречащих мнений»21. Чтобы дать сведения дворянам «по части финансовой или административной, а также земледельческой», статистике, науке управления и хозяйствования; «а подобные сведения необходимы при разрешении такого важного вопроса, каков крестьянский вопрос» 22. Журнал даст ориентир и чиновникам, потому что в нем должны публиковаться и официальные распоряжения как правительственные, так и губернские. Журнал даст возможность не только «сформировать оппозицию» вместо анархического противодействия невежественных крепостников, но и грамотно отвечать на ее выпады и «указывать ей самой же на ее ошибки». Журнал должен быть «нечто вроде общего центра», что «весьма было бы полезно для успешного действия самих комитетов». Потому желательно не торопиться с созданием губернских комитетов. Журнал может предварительно рассмотреть
17
и обсудить «множество вопросов, смутное и раздробленное обсуждение которых в комитетах отнимет понапрасну и дни и недели драгоценного времени»23.
Решить проблему освобождения крестьян, дать крестьянам права человека и возможность стране экономически развиваться правительство сможет, по Тургеневу, только в единении с дворянством. Любопытно, что Тургенев при этом повторяет свою мысль из записки «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине» (1842) о том, что дворяне — земледельческое сословие; он пишет, что «правительство обращается к самой земле, к русскому дворянству»24. Но по недоразумению или незнанию дворянство «воспользуется всеми средствами, которые найдет под рукой, для того чтобы затруднить или замедлить дело». «Для устранения этого недоразумения <...> существует только один способ: гласность»25.
Интересен конец записки: «Много темного оставило нам прошедшее; но выйти еще можно из темноты на свет, когда царь идет впереди своего народа. Связать его лучшие силы воедино и направить их к великой цели может только царь; и совершение этого подвига достойно того сердца и ума, в котором созрела мысль об освобождении русского крестьянина»26. Трудно не вспомнить при этом, что Н. И. Тургенев, один из виднейших идеологов декабризма, считал: на первом этапе реформ в России инициатива должна принадлежать царю, — а еще 19 октября 1815 г. в четвертую годовщину открытия Царскосельского лицея, который был создан Александром I для подготовки высших чиновников, долженствующих 18
осуществлять предполагавшиеся реформы, он записал в дневнике: «... Богатые люди соединяются с правительством для достижения великой цели общего освобождения»27. Не подлежит сомнению, что И. С. Тургенев исходил из положений, поддерживаемых в свое время многими декабристами. Невольно вспоминается и лицеист первого выпуска Пушкин:
Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю <...>
Беда стране, где раб и льстец Одни приближены к престолу, А небом избранный певец Молчит, потупя очи долу.
Вся записка Тургенева пронизана не просто желанием сотрудничать с властью, но формировать усилия власти в необходимом направлении; не должны быть «приближены к престолу» лишь «раб и льстец». Так понимал Тургенев, как и декабристский «Союз благоденствия», взаимоотношения с властью. Но именно такой «формы» взаимоотношений власть ему и не прощала. Как ни старался Тургенев соединиться «с правительством для достижения великой цели общего освобождения», записка вышла слишком дерзкой.
Кроме того, любопытно заметить, что в записке пересеклись устремления либерального западника и славянофилов. Расширение гласности (свобода печати), децентрализация (местное самоуправление), судебная реформа — вот три кита, на которых, по мнению лучших представителей славянофильства, должно стоять рефор
19
мирование российской государственности. Конституция — это отдаленное будущее. А на первом этапе реформ в России, как и по мнению Н. И. Тургенева, ведущую роль должен играть царь, поддерживаемый дворянством. Все это мы находим и у И. С. Тургенева. Потому не случайно в момент подготовки экономической реформы он выступает в защиту славянофилов 28.
Оставлять за царем инициативу в проведении реформ означает сотрудничать с властью. Но не просто сотрудничать с нею, а предложить ей свои условия этого сотрудничества — пожалуй, это единственно правильное решение в момент, когда царь, действительно, оказался готовым к реформам, хотя это и не означает, что власть готова была откликнуться на подобное благородство. Не случайно Тургенев писал в письме Головнину: «Я принадлежу по убеждениям к оппозиции, но не оппозиции династической»29. Признание это тем более любопытно, что в далеком XVII в. Тургеневы приняли сторону Бориса Годунова, противника будущих Романовых30. Но как ни старался Тургенев спрятать свое истинное отношение к самодержавному правлению под маской любезности, это, видимо, ему мало помогало, он так до донца своих дней и остался в оппозиции к самодержавию, что было связано с его пониманием роли дворянства в истории России.
Да, с одной стороны, Тургенев подчеркивает, что он не противник правящей династии. С другой — династический вопрос, по его мнению, теперь уже, действительно, не важен. Дело в другом. Ведь в далеком XVII в., когда предок писателя обличал Ажедимитрия I, тоже
20
шла не только династическая борьба. Тогда на историческую сцену вышла новая социальная сила — окрепшее служилое дворянство, демократическое по тем временам, и борьба за власть шла между ним и тогдашней аристократией, боярством. Тургенев был противником не конкретной династии и, возможно, даже не царской власти (ограниченной конституцией), а экономического и социального устройства в России и самодержавного института власти. Как бы там ни было, Тургенев был твердо убежден, что находится в оппозиции. Почему? Ответ на этот вопрос можно найти не только в рассмотренной публицистике, но и во многих художественных произведениях писателя. В том числе и в «Записках охотника», которые не потеряли своей актуальности в мировоззренческом и социокультурном плане и после отмены крепостного права, недаром Тургенев не согласился с друзьями, не рекомендовавшими ему продолжать «охотничий» цикл, а оставить «Записки охотника» памятником крепостнической эпохи. О «Записках охотника» и пойдет речь.
Рис. Е. М. Бём. «Хорь и Калиныч»
КОГДА БЫЛ НАПИСАН «ХОРЬ И КАЛИНЫЧ»?
Вопрос, как увидим, не праздный.
В примечаниях к очерку «Хорь и Калиныч» в академическом издании «Записок охотника» Л. Смирнова отмечает, что «документальных сведений о начале работы над рассказом, о возникновении замысла нет. Окончание работы, по-видимому, относится к ноябрю 1846 г.»31. Не сохранились автографы. Не было порядкового номера, как в других рассказах этого цикла, из чего исследователями делается справедливый, очевидно, вывод, что до опубликования очерка у Тургенева еще не было замысла создать цикл «охотничьих» рассказов32. Да и подзаголовок «Из охотничьих рассказов» был сделан будто бы И. Панаевым при первой публикации очерка33. Сам Тургенев в начале 50-х гг. утверждал в «Мемориале», что «Хорь и Калиныч» написан в 1846 г.34. Правда, следует заметить, что в этих, по-видимому, подготовительных к автобиографии материалах и в самой автобиографии (незаконченной) неисчислимое множество «погрешностей» в датах. Сознательная ли это путаница, или Тургенев действительно был «слаб» в хронологии, трудно сказать. Только следует иметь в виду, что это тот случай, когда верить мемуаристу во всем нельзя.
Принято ссылаться еще на два документальных свидетельства. Тургенев 28 июля (9 августа) 1863 г. пишет М. Гартману: «Мои стихотворения были плохи, и моя
23
служба — также. Я писал время от времени рассудочные стихи, лишенные звучности и воодушевления, с мелочными тонкостями, и хотел уже совсем покончить с литературой, как в конце 1846 г. — по просьбе моего друга Белинского, для его только что основанного журнала — написал первый очерк «Записок охотника». Он понравился — за ним последовали многие другие — и так я сделался новеллистом и романистом». Чтобы не возвращаться к этому вопросу, сразу замечу, что в воспоминаниях Тургенева о том, как возник очерк «Хорь и Калиныч», есть существенные расхождения: он пишет то о «просьбе Белинского», то о «просьбе Панаева», при этом ни разу не оговаривается, что просили, быть может, оба. Так кто же все-таки просил его написать или представить очерк для первого номера «Современника»? Совершенно очевидно, что ни тот, ни другой, поэтому Тургенев, «забываясь», «путает» своих приятелей; а возможно, он преследовал какую-то нравственную цель, которую за давностью времени нам трудно понять. К тому же при этом речь нередко идет и о стихах, что, наверное, как-то связано с очерком. Возможно, Тургеневу почему-либо нужно напомнить о том, что в первом номере были опубликованы еще и его стихи, а возможно, он имеет в виду период не позднее 1842—1844 гг., потому что в середине 40-х годов Тургенев был уже автором двух пьес, нескольких прозаических «новелл» и целого ряда статей, да к тому же в конце 1846 г. он уже полтора года как не служил. Снова «странное» смешение временных пластов, хронологическая неувязка. Гадать тут можно много, но очевидно, что Тургенев далеко не категоричен в датировке создания своего очерка...
24
И еще одна легенда. 19 февраля (3 марта) 1863 г. на обеде у Н. Милютина в Париже в честь годовщины отмены крепостного права в узком кругу близких людей (после того как выпили за автора «Записок охотника») «Иван рассказал <...> о происхождении книги. Он сочинял стихи, «отвратительные, так как они были посредственны...» Совершенно разочаровавшись в литературной деятельности, он собирался покинуть Россию, когда один из его друзей, издававший либеральный журнал, <...> затрудняясь, чем бы наполнить его столбцы, попросил у него каких-либо очерков о русской деревенской жизни. «Я так хорошо знал эту жизнь, что мне было совершенно просто описать ее. В одну ночь я написал эпизод (кажется, 1-ю главу «Записок»)»35. Справедливости ради следует сказать, что Тургенев действительно был поразительно работоспособен. Если повесть «Фауст. Рассказ в девяти письмах» он написал чуть ли не за три недели, а роман «Рудин» за полтора месяца, то очерк «Хорь и Калиныч» он вполне мог написать за ночь. Но дело в том, что, несмотря на все свои достоинства, Тургенев имел и свои человеческие слабости. Он был склонен к некоторому фразерству и беспечности. Если учесть, что к тому времени, как В. Боткин предложил (по просьбе дочери декабриста Тургенева) тост за автора «Записок охотника», было достаточно выпито и за царя-освободителя, и за «начинателя» Николая Тургенева, и за «завершителя» Милютина, то это свидетельство должно, пожалуй, вызывать сомнения; во всяком случае, вряд ли можно на него с уверенностью опираться. Но при этом любопытно, что Тургенев в присутствии Боткина, активного учас
25
тника «создания либерального журнала», не назвал, как обычно, имени просившего, присовокупил «кажется» и употребил множественное число («каких-либо очерков»), ибо в первом номере «Современника» за 1847 г. были опубликованы и другие его сочинения (в том числе и девять «отвратительных» стихотворений).
Возможно, все это и не имело бы существенного значения. Но поскольку «Записки охотника» имеют прямое отношение к воззрениям Тургенева на экономическую и социальную ситуацию в России 40-х годов, то история замысла очерка «Хорь и Калиныч» представляется достаточно важной.
После Указа Николая I в апреле 1842 г. об «обязанных крестьянах» и создания Особого комитета по крестьянским делам министр внутренних дел Л. А. Перовский оживился и в начале 1845 г. подал царю записку «Об уничтожении крепостного состояния в России». Однако его записка была оставлена без внимания. К тому же к этому времени стало ясно, что Указ об «обязанных крестьянах» не только не действует, но если кто из земельных владельцев и попытается им воспользоваться, ему чинят такие бюрократические препятствия, в результате которых он невольно должен отступиться. Даже влиятельному при Дворе графу Воронцову потребовался год, чтобы добиться разрешения претворить Указ об «обязанных крестьянах» в жизнь в своем имении Мурино под Петербургом.
Совершенно очевидно, что Тургенев очень скоро должен был разочароваться в государственной службе, на которой его стремление содействовать экономичес
26
кому реформированию России практически сводилось к нулю. По-видимому, должен был он разочароваться и в Николае I как реформаторе. Таким образом, Тургенев уходит со службы, испытав новые разочарования. Вряд ли он мог открыто объяснять эту причину. Тем более что Тургенев был крайне деликатным человеком, а на службе оставались люди, к которым он относился с уважением (тот же Перовский или, например Даль). Тем не менее «объяснять» что-то было надо; видимо, поэтому и возникла легенда, будто Тургенев был «ленивый чиновник» .
Но уход с государственной службы не означал для Тургенева отказ от мысли об освобождении крестьян. Теперь он возвращается к идее просвещения. Не случайно в это время он активно содействует переходу «Современника» в руки Белинского (но тут подключаются Панаев с Некрасовым, и журнал оказался в их руках); а вскоре с головой уходит в работу над будущими «Записками охотника».
М. Гершензон заметил: «Записки охотника» не драматичны, не ярки; они писаны как бы пастелью»36. Это верно лишь отчасти, ибо это обманчивое внешнее впечатление. На самом деле «охотничьи» новеллы Тургенева полны внутреннего драматизма и страстности. В них писатель вложил очень много собственного эмоционального неприятия существующего положения вещей, что относится и к очерку «Хорь и Калиныч».
В небольшом очерке особенно выделяются суждения о Петре 1. В литературе о Тургеневе они обычно рассматриваются как полемика со славянофилами. Но находясь под
27
свежим впечатлением от «реформаторской» деятельности Николая I, вряд ли бы эмоциональный Тургенев написал о Петре I. Да, конечно, Петр Великий упоминается в противовес взглядам славянофилов. Речь идет о Петре-преобразователе, о Петре-реформаторе. «Петр Великий был, — пишет Тургенев, — по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях». Знаменательно продолжение этого суждения: «Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед».
О Хоре в очерке сказано лаконично: «Его здравый смысл охотно подтрунит над сухопарым немецким рассудком; но немцы, по словам Хоря, любопытный народец, и поучиться у них он готов». Сравним с запиской «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине»: она заканчивается полемикой со славянофилами, когда Тургенев особо выделяет Германию, ибо из нее «возвращаешься с большей верой в силу и будущность наших учреждений...»37.
Одним словом, все, что написано Тургеневым в «Хоре и Калиныче» о Петре Великом как русском преобразователе, о «немецком народце», вся полемика со славянофилами, реминисценция из Пушкина (первыми двумя стихами стансов 1826 г. заканчивается записка «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине»), повторяет конец этой записки38. Таким образом, писатель в своем очерке как бы подхватывает концовку записки «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине» (1842), варьируя
28
ее. Этот прием заимствован из русской народной песни, когда следующая строфа начинается повторением конца предыдущей и затем развивается. Уже замечено, что и в «охотничьих» новеллах открытые финалы или «случайные» детали обычно подхватываются следующей новеллой, где находят дальнейшее развитие39. Но если так, то это значит, что для Тургенева его записка и первый «охотничий» очерк связаны единой мыслью, единой темой. «Хорь и Калиныч» будто естественно продолжает записку.
Хорь, оказывается, еще и приторговывает результатами своей земледельческой деятельности. Тургенев обращает на это внимание как бы между прочим, походя. Он гораздо более основательно рисует «пристрастие» крестьян к «неорганизованной» купле-продаже. По Тургеневу, психологическая потребность крестьян торговаться, что так ярко показано в очерке, вытекает из самой сути экономической деятельности крестьянского сословия, это «природное», «родовое» свойство крестьянина. Вопрос о соотношении торговли и земледелия — один из важнейших для экономики страны (натуральное хозяйство противоестественно). Это Тургенев отмечает и в официальной записке. И здесь очерк снова «пересекается» с нею.
Наводит на мысль о связи очерка с запиской и тот факт, который пока, как кажется, не был в должной степени оценен исследователями, хотя и был замечен: «Хорь выражался иногда мудрено, должно быть, из осторожности... Вот вам образчик нашего разговора...». Совершенно очевидно, что Тургенев намекает на эзоповский
29
язык не столько Хоря, сколько самого автора. Написав «из осторожности», Тургенев приковывает внимание читателя к «образчику» «нашего разговора»: дескать, не пропусти, сумей прочесть между строчками. В ответ на вопрос охотника, почему Хорь не выкупится на свободу, тот отвечает: «Попал Хорь в вольные люди... кто без бороды живет, тот Хорю и набольший», — то есть любой чиновник (вышел указ о том, чтобы чиновники брили бороды: царь демонстрировал подражание своему предку) будет Хорю «начальник»; и попадает Хорь из одной кабалы в другую. Авторское «из осторожности» усиливается репликой, которой сопровождаются эти слова Хоря: «...Продолжал он вполголоса, как будто про себя...».
Только выбившись в купцы, понимает Хорь, он сможет стать вольным человеком. Это очень важный эпизод в очерке. Купеческое сословие охранено законом. Крестьянин, даже получив «вольную», оставался юридически бесправен. Не определено в России положение крестьянского сословия никаким законодательством, кроме того, что крестьянин является собственностью помещика. Иными словами, оставаясь формально крепостным, Хорь имеет юридически оформленный социальный статус. Выкупившись же, он его теряет и потому должен определиться в каком-то ином сословии. Вопрос о законодательстве в отношении крестьянского сословия Тургенев в своей записке выносит на второе место после вопроса о собственности на землю.
Как видим, связь очерка с официальной запиской очевидна. Но записка была написана за несколько дней 30
до нового, 1843 г. Если согласиться с тем, что очерк написан в 1846 г. (да еще «в одну ночь») и что Тургенев не думал тогда о цикле «охотничьих» новелл, то разрыв между запиской и очерком в три года слишком велик, чтобы очерк мог явиться прямым продолжением официальной записки, не только тематически, но и текстуально «перекликаясь» с нею, даже при том, что основные темы «Записок охотника» уже были «заявлены» в ней. Остается предположить, что очерк «Хорь и Калиныч» мог быть написан скорее всего сразу вслед за запиской.
Нельзя обойти еще один любопытный факт. В «Литературных и житейских воспоминаниях», в главе «Воспоминания о Белинском», Тургенев так рассказывает историю публикации «Хоря и Калиныча»: «... Только вследствие просьб И. И. Панаева, не имевшего чем наполнить отдел смеси в 1-м нумере «Современника», я оставил ему очерк, озаглавленный «Хорь и Калиныч». (Слова: «Из записок охотника» — были придуманы и прибавлены тем же И. И. Панаевым с целью расположить читателя к снисхождению)»40. Однако в автобиографическом очерке «Иван Сергеевич Тургенев» эта история излагается иначе: он «выехал в <...> конце 1846 г. из Петербурга: но, уступая просьбам Белинского, дал ему, прежде этого, для «Современника» небольшой рассказ, именно «Хорь и Калиныч»41. Редактор тома в квадратных скобках уточняет дату: 1844 г. Действительно, в конце 1846 г. Тургенев из Петербурга не выезжал. Он находился в этом городе с середины октября 1846 г. до середины января 1847 г. Не выезжал он из Петербурга ни в конце 1843, ни 1844, ни 1845 гг.42. С Белинским
31
Тургенева судьба свела в феврале 1843 г., а сблизился он с ним и много общался летом 1844 г. Возможно, Тургенев действительно отдал Белинскому для ознакомления свой очерк перед каким-то отъездом (тем более Белинский уже откликнулся положительно на поэму «Параша»), но он явно ошибся в хронологии.
Поскольку Тургенев упоминает имя Белинского, он скорее всего работал над очерком в 1843 г., связав затем в своих воспоминаниях с именем Белинского не только поэму (это было его первое «большое произведение», появившееся в печати), но и очерк (его первое напечатанное произведение, принесшее ему успех и признание, определившее его судьбу); психологически это вполне объяснимо. Возможно, что имя Белинского возникает при упоминании об очерке, опубликованном в первом номере «обновленного» «Современника», потому что «Современник», задумывалось, возглавлять должен Белинский, но во главе его оказался Некрасов. Щепетильный в вопросах нравственности, Тургенев подчеркивал ведущую роль Белинского в «Современнике», однако в силу деликатности, свойственной ему, не мог «выносить сор из избы». Поэтому вспоминает и о Панаеве, ни разу между тем не упомянув Некрасова, хотя к цензору очерк носил Некрасов.
Н. Григорьев по этому поводу пишет: «Когда в конце 1846 г. Некрасов и Панаев задумали издавать «Современник», Тургенев отыскал у себя «пустячок», которому и сам автор и Панаев настолько мало придали значения, что он был помещен даже не в отделе беллетристики, а в смеси первой книжки журнала за 1847 г.». Любопытно,
32
что сам Тургенев вспоминал: «... Я оставил ему очерк...» Не написал — по просьбе Панаева, а именно — оставил. В контексте это может означать, что очерк был написан задолго до «просьбы» Панаева. Но через Белинского поначалу его опубликовать не удалось. А тут случай подвернулся, и Тургенев «отыскал у себя «пустячок»». Отыскал — значит, очерк не только был уже написан, но так давно, что его приходится отыскивать.
Принято считать, что ни автор, ни публикаторы не придавали серьезного значения этому очерку, потому он был помещен в разделе «Смесь». Но, во-первых, и публикаторы, и автор отлично понимали, что от того, каким будет первый номер нового журнала, зависит его успех или неуспех у читателя, а следовательно, и то, будут ли средства для его дальнейшего издания. Поэтому вряд ли они стремились заполнить его лишь бы чем-нибудь. Думаю, материал для первого номера собирался тщательно. К тому же в этом первом номере в отделе беллетристики был опубликован стихотворный цикл Тургенева под общим заголовком «Деревня». Сюда вполне вписался бы и очерк «Хорь и Калиныч». Если этому очерку не придавалось серьезного значения, то почему его более слабым (а по словам самого Тургенева, даже «отвратительным») стихотворениям придавалось большее значение? Ведь и Белинский, и Панаев были достаточно искушены в литературе. Во-вторых, Тургенев — один из тех, кто организационно был причастен к созданию нового журнала, и поэтому он не нуждался ни в чьих «просьбах»; все, что он предложил бы, было бы опубликовано и в том разделе, в каком он сам счел бы это возможным. Он не
33
мог быть не заинтересован в том, чтобы первый номер удался. Тем более, как пишет Н. Измайлов, «бедность отдела беллетристики и трудность его заполнения были с самого начала основным несчастием и главною заботою редакторов «Современника». <...> Редакторы принуждены были искать всеми способами материала, хотя бы и второсортного, но приемлемого»43. В-третьих, не учитывается важное обстоятельство: цензура. Видимо, по цензурным (и не цензурным) соображениям очерк не мог быть напечатан рядом со стихотворным циклом Тургенева «Деревня» (о чем в следующей главе), и потому ему был дан подзаголовок «Из записок охотника» (идея которого, возможно, и принадлежала Панаеву, но не без согласия Тургенева). А популярный тогда жанр «охотничьих» рассказов не был беллетристическим44, уже поэтому очерк не мог быть помещен в раздел беллетристики. Кроме того, в разделе «Смесь» напечатаны были заметки на хозяйственные и агрономические темы. Так что очерк помещен был как раз на своем месте, потому и был замечен. Это потом «Хорь и Калиныч» обрел новую жизнь как художественный рассказ (новелла). А сначала он был написан именно как очерк по «горячим следам» и в развитие мыслей записки «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине». Серьезное значение ему автор и публикаторы придавали именно в качестве очерка на животрепещущую хозяйственную тему, хотя «из осторожности» и облеченную скорее в художественную, чем публицистическую форму. О подцензурной «осторожности» говорил и подзаголовок «Из записок охотника». И впоследствии новеллы Тургенева
34
не воспринимались как «охотничьи», а название сборника «Записки охотника» так и осталось условным.
Но так актуальна была тема, так вовремя было сказано (и так сильно!) нужное слово, что очерк «Хорь и Калиныч» в мгновенье ока поднял Тургенева на Олимп.
1847 ГОД. В ПЕРВОМ НОМЕРЕ «СОВРЕМЕННИКА»
Об участии Тургенева в первом номере «Современника» за 1847 г. следует сказать особо. Когда говорят и пишут о том, как «Современник» переходил от Плетнева к Некрасову и Панаеву, обычно не придают значения тому факту, что активную роль в этом сыграл И. С. Тургенев, тогда еще только начинающий поэт-писатель. Тургенев вообще, вопреки общепринятому мнению, был человеком в общественном плане активным. И журналам в формировании общественного сознания всегда придавал большое значение. Такое понимание роли журнала в просвещении общества характерно для русской литературы, начиная со времен Новикова. Серьезное значение им придавали и декабристы.
Отец будущего писателя служил в Кавалергардском полку, в 1812 г. был его знаменосцем (штандартюн-кером), отличился под Бородином. Из этого полка, как известно, вышла блестящая плеяда декабристов, со многими из которых С. Н. Тургенев был дружен. Затем короткое время после женитьбы находился на службе в Кирасирском полку, дислоцировавшемся в Орле, в котором также служило много «оппозиционеров»45. Отношение декабристов к Пушкину общеизвестно. Друг декабристов не был исключением и, как они,
36
безусловно, знал все неподцензурные стихи поэта, за которые Пушкина и отправили «служить» на юг. Отец писателя ушел из земной жизни раньше Пушкина. А когда Пушкин погиб, А. И. Тургенев несколько вечеров провел в семье Тургеневых (в своем же «Мемориале» будущий писатель отметит: «несчастные вечера»). Возможно, благодаря А. Тургеневу у юного сына бывшего штандартюнкера Кавалергардского полка и появится локон Пушкина, который он будет бережно хранить всю жизнь46. Возможно, именно А. Тургенев в это время и убедит Варвару Петровну отпустить сына в Германию продолжить ученье. Во всяком случае, какую-то роль в судьбе юноши после гибели Пушкина А. Тургенев сыграл; и этот загадочный факт еще ждет своего исследователя. Видимо, Пушкин или его имя имели отношение к этому семейству (скорее всего благодаря дружбе отца с декабристами). Не случайно у отца был миниатюрный портрет Пушкина кисти Вивьена (а Вивьен написал их всего три), и Вивьена же пригласил отец в учителя рисования сыновьям.
Видимо, имя Пушкина было в семье всегда на слуху. Варвара Петровна не любила Пушкина, предпочитая ему французскую литературу, но любила в письмах приятельницам хвалиться «дружбой» с Пушкиным, хотя вряд ли была с ним даже знакома. Сын же унаследовал от отца культ русского поэта, и все творчество писателя прошло «под знаком» Пушкина: он считал его своим «учителем». Уже на смертном одре, получив книгу А. И. Незеленова о Пушкине, Тургенев писал автору: «Я получил Ваше письмо вместе с прекрасным подарком — книгой о Пуш-
37
Рисунки Е. М. Бём к очерку «Бирюк»
кине. Искренне благодарю Вас. Вам, конечно, известно мое благоговение перед нашим великим поэтом. Я всегда считал себя его учеником — и мое высшее литературное честолюбие состоит в том, чтобы быть со временем признанным за хорошего его ученика. А потому Вы легко можете себе представить, с каким вниманием я прочту Ваш труд — с каким чувством долга я сообщу Вам мое посильное мнение о нем»47. Выполнить это обещание Тургеневу помешала болезнь и смерть.
Точно неизвестно, кто был инициатором выкупить у Плетнева «Современник». Но не Панаев и не Некрасов, потому что журнал было задумано выкупить для Белинского. Не исключено, что инициатором был как раз Тургенев, тем более что приближалась горестная годовщина, не помнить о которой он не мог. Кроме того, Тургенев был не просто дружен с Белинским; он высоко ценил его эстетику. Небольшой портрет Белинского висел над письменным столом Тургенева в Спасском, где была написана большая часть его произведений. Однажды Тургенев заметил: «Хотел бы я лежать в ногах у великого Пушкина, но Пушкин так велик, а я такой маленький человек... Похороните хотя бы рядом с могилой Белинского».
Внимание исследователей, когда речь заходит о Тургеневе в первом номере «Современника» за 1847 г., обычно приковано к очерку «Хорь и Калиныч». Однако в этом номере напечатан не только «Хорь и Калиныч». В разделе беллетристики был помещен стихотворный цикл Тургенева под общим названием «Деревня». Между тем довольно часто, когда речь заходила об этом очерке,
39
Тургенев почему-то вспоминал и свои «отвратительные» (по его словам) стихотворения. Вряд ли это случайно. Очевидно, для самого писателя этот очерк был как-то связан с опубликованными в том же номере стихами. Если вспомнить, что январь 1847 г., когда вышел первый номер «обновленного» «Современника», основанного Пушкиным за год до дуэли, — десятая годовщина гибели поэта, то название стихотворного цикла — «Деревня» — тоже было, безусловно, неслучайным. Тургенев любил отца. И эта любовь сливалась у него с любовью к Пушкину. Вторая часть пушкинской «Деревни» была опубликована только в середине 50-х гг. Но без сомнения Тургенев знал это стихотворение полностью еще юношей. Возможно, от отца или от М. Ф. Орлова (он вначале служил в Кавалергардском полку и был знаком с С. Н. Тургеневым, тем более что дружил с Н. И. Тургеневым, который подарил отцу будущего писателя свое экономическое сочинение, а уж стихотворение Пушкина Н. И. Тургенев не только знал, но существует предположение, что и написано оно под его воздействием; длинная цепочка связей здесь несомненна). В доме опального Орлова царил культ Пушкина, а в этом доме часто бывал молодой И. Тургенев. Кроме того, «Деревня» Пушкина широко распространялась в обществе в списках, один из которых и мог попасть в руки молодого Тургенева.
Стихотворный цикл Тургенева «Деревня» состоит из девяти стихотворений. Первое стихотворение цикла несомненно перекликается с первой частью пушкинской «Деревни». Тот же размер. Та же «тематика». То же лирическое чувство. Но следующие восемь стихотворений
40
далеки от второй части стихотворения Пушкина. Страстный охотник, человек, тонко чувствовавший природу, Тургенев как будто уходит от Пушкина; эстетическое любование дивными красками лета, осени, первым снегом поглощает поэта... Гроза... Безлунная ночь... И тут же (совсем не случайно!) «видение» деда... Все это невольно выливается у Тургенева в любовь к родовому гнезду, родной дворянской усадьбе, куда глубоко уходят его корни, ибо его как личность сформировала русская дворянская усадьба, неотъемлемой частью которой являлся не только парк-сад, но и ее окрестности: природа здесь сливалась со всем укладом семейного сообщества и пожизненно оставляла свою печать на духовном облике ее обитателей. Да, это уже не крепостная деревня, это родные пенаты (недаром зрелый Тургенев в письмах к друзьям называл свою усадьбу Спасское просто «деревня»), Эти строки удивительно напоминают пушкинские
Два чувства дивно близки нам, В них обретает сердце пищу: Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам.
Только в другой тональности. Но от пушкинской «Деревни» Тургенев, казалось бы, отошел. Однако он помнит, с какого стихотворения он начал свой цикл. И в том же номере «Современника» помещен его фельетон «Современные заметки». Слово «фельетон» в те времена означало «листок, отдел россказней в газете»48.
«Современные заметки» весьма неровные по стилю. Вполне возможно, написан «фельетон» несколькими авторами49. Но начинается он благожелательным ана-
41
лизом, явно принадлежащим Тургеневу, произведений скульптора И. Витали. Тургенев не скрывает восхищения его творчеством. О бюсте Пушкина, созданном Витали в год гибели поэта, Тургенев, правда, не упоминает, хотя, конечно, не может о нем не знать. И потому об этом «фельетоне» можно было бы не вспоминать. Если бы ... не фраза, которой его начинает Тургенев: «Мы ленивы и нелюбопытны, справедливо сказал о нас Пушкин». «Мы ленивы и нелюбопытны...» — повторяет Тургенев, начиная второй абзац, в котором переходит к имени Витали. И если бы «Современные заметки» были посвящены только Витали, оба абзаца, возможно, были бы вполне оправданы. Но дальше эти абзацы по содержанию выпадают из общего стиля и содержания «фельетона» и не имеют к его дальнейшему содержанию никакого отношения, никак не связаны с ним. Невольно создается впечатление, что именно то, что Витали был автором бюста Пушкина, наводит Тургенева на упоминание имени поэта. Как бы там ни было, имя Пушкина произнесено. И произнесено не случайно, а намеренно, потому что, повторю, два первых абзаца никак не согласуются с общей тональностью и дальнейшим содержанием «Современных заметок», они как инородное тело в них. Впрочем, может быть, так оно и было: Тургенев написал о Витали (работавшем в это время над скульптурными украшениями для Исаакиевского собора), что дало ему возможность упомянуть имя Пушкина, а дальше писали другие?
Да, в первом номере «Современника» за 1847 г. было достаточно «пушкинских» материалов, чтобы при-42
давать большое значение упомянутому Тургеневым как бы мимоходом имени поэта. Но ведь у Тургенева особое отношение к Пушкину. И что ему было до того, что кто-то полуофициально помнит о Пушкине. Ему важно было выразить свое отношение к поэту, тем более в созданном поэтом журнале и тем более помянуть его в годовщину его гибели.
Проследим за мыслью Тургенева. Вначале напечатан стихотворный цикл «Деревня», первым стихотворением ассоциировавшийся с первой частью пушкинского стихотворения «Деревня» (да и само название невольно наводит на мысль о стихотворении Пушкина), затем очерк «Хорь и Калиныч», а «сближает» их упоминание имени Пушкина. А что, собственно, общего? На первый взгляд, ничего. Но ведь сам Тургенев, как только заходила речь о его первом «охотничьем» очерке, тотчас почему-то вспоминал о своих «отвратительных» стихотворениях. Почему? Между тем никто обычно и по сию пору не вспоминает, что в «Современнике» были напечатаны и стихи 7уРгенева, и Два абзаца об авторе «предсмертного» бюста Пушкина.
Очерк «Хорь и Калиныч» может показаться вполне благодушным и пастельным. И не найти в нем страстногневного пушкинского:
Здесь Барство дикое, без чувства, без Закона, Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца...
Да, помещика Полутыкина диким барином не назовешь. Напротив, описывает его Тургенев с юмором.
43
Однако «проезжая через деревню, г-н Полутыкин велел кучеру остановиться у низенькой избы и звучно воскликнул: «Калиныч!» — «Сейчас, батюшка, сейчас, — раздался голос со двора, — лапоть подвязываю». Мы ехали шагом; за деревней догнал нас человек лет сорока...». Какой выразительный эпизод! Да разве это не «Барство дикое»? Здесь весь Тургенев. Как бы мимоходом, без нажима бросит легкий мазок, но какая страшная картина вырисовывается благодаря этому «легкому мазку». Страшная именно своей обыденностью, за которой привычное беззаконие и без «насильственной лозы» присвоило себе «и труд, и собственность, и время земледельца». Понимает это даже «г-н Полутыкин», но считает чем-то само собой разумеющимся: «Калиныч — добрый мужик, — сказал мне г-н Полутыкин, — усердный и услужливый мужик; хозяйство в исправности, одначе, содержать не может: я его все оттягиваю. Каждый день со мной на охоту ходит ... Какое тут хозяйство, посудите сами». Я с ним согласился, и мы легли спать».
Вот как все просто, не стоит внимания то, что крестьянин не принадлежит самому себе и хозяйство не может вести по прихоти барина... Тем не менее Хорь, основательный, крепкий хозяин, полная противоположность Калинычу («насквозь видел г-на Полутыкина»), не хочет выкупаться на «волю»; хоть и «накопил деньжонку», он по-прежнему остается крепостным «г-на Полутыкина». Почему? Потому, что нет закона о крестьянском сословии, ибо «Барство дикое ... присвоило себе ... и труд, и собственность, и время земледельца». Потому Хорь и мечтает выбиться в купцы, что крестьянин, вы
44
ходя на «волю», теряет «статус крестьянина». Так что, начав с идиллического описания деревни, оба: и Пушкин, и Тургенев, приходят к мысли о бесчеловечности крепостнических нравов и обычаев. «Хорь и Калиныч» — это как бы вторая часть тургеневской «Деревни». Нет, не случайно упомянул Тургенев имя Пушкина и старался время от времени напомнить, что «Хорь и Калиныч» опубликован в одном номере со стихотворным циклом под «пушкинским» названием «Деревня» (хотя поэтом себя Тургенев не признавал и стихотворения свои не любил).
Следует отметить и еще одну деталь. Пушкин заканчивает свое стихотворение вопросом:
Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный И Рабство, падшее по манию царя, И над отечеством Свободы просвещенной Взойдет ли наконец прекрасная Заря?
Это очень емкая строфа. Пушкин связывает свободу отечества с просвещенческим декабристским идеалом, именно благодаря просвещению возможна свобода. Эту идею просвещения затем и Тургенев пронес через всю свою жизнь. Возникает также лексическая ассоциация с более ранним стихотворением Пушкина — «К Чаадаеву» (1818):
Товарищ, верь: взойдет она, Заря (Звезда) пленительного счастья И на обломках самовластья Напишут наши имена!
45
Принято считать, что речь здесь идет о насильственном свержении самодержавия. Между тем слово «самовластье» в стихотворении Пушкина в равной степени могло означать как самодержавие, так и крепостное право.
В 1816, 1817, 1819 гг. появились «по манию царя» проекты об освобождении от крепостной зависимости эстляндских, курляндских и лифляндских крестьян. Был создан негласный комитет по подготовке всеобщей отмены крепостного права, куда стекались проекты крестьянской реформы разных авторов и в 1819 г., и в 1820 г. Любопытно при этом, что одним из самых радикальных (об освобождении крестьян с землей) был проект Аракчеева. Пушкин не мог об этом не знать, так как свой проект отмены крепостного права подал и Н. И. Тургенев, с которым поэт был тесно связан дружескими отношениями. Так что «минута вольности святой» вполне может соотноситься с отменой крепостного права (и скорее всего именно так); а вопрос в стихотворении «Деревня» (1819), обращенный к друзьям, совершенно закономерен и звучит надеждой. Правда, думаю, была в нем заключена и доля горечи — когда же наконец: «Увижу ль...» (или это снова «Любви, надежды, тихой славы // Недолго нежил нас обман» — о довоенных реформаторских устремлениях Александра I ?).
Как бы там ни было, стихотворение Пушкина «Деревня» — страстный протест против крепостничества. В печати поэтому оно полностью появилось лишь в герценовс-кой «Полярной звезде на 1855 г.», а в России в 1870 г.
Знаменательно при этом, что первая часть пушкинского стихотворения была опубликована в 1826 г.,
46
вторая оставалась подцензурной. То же и у Тургенева. Он открыто ассоциирует свое стихотворение с первой, опубликованной частью пушкинской «Деревни», а для ассоциации со второй частью вынужден воспользоваться «эзоповым языком» посредством очерка из крестьянской жизни. Тургеневу повезло больше, чем Пушкину: он смог обойти цензуру, выдав свой очерк за «охотничий» рассказ. Но публикация и его «двух частей» тоже разделена, хотя и не во времени, как у Пушкина. «Писатель, — пишет Н. С. Никитина о Тургеневе, — всегда избегал нарочитых символов и ассоциаций, хотя символика и ассоциативность — неотъемлемые черты его поэтики»50.
Удивительную гибкость проявили Тургенев и редакторы «Современника», выведя из-под запрета цензуры не только очерк «Хорь и Калиныч», но и сумев для внимательного читателя подчеркнуть преемственность, связь времен, выразить свое отношение к первому редактору и издателю, создателю журнала, и показать направление новой редакции.
Итак, первый номер обновленного, как принято считать, «Современника», журнала, основанного Пушкиным, вышел в январе 1847 г. Эта дата была выбрана, разумеется, не случайно. Так была отмечена в России горестно-«юбилейная», десятая годовщина гибели поэта: январь 1837 г. — январь 1847 г.
Что касается одного из активных участников (Тургенева) «реанимации» пушкинского «Современника», то следует заметить, что Пушкин «присутствует» и в самом тексте очерка «Хорь и Калиныч». И для
47
Тургенева первый номер «Современника» вышел «под знаком» пушкинской «Деревни». С убеждением — «и на обломках самовластья < крепостного права > напишут наши имена» ... Написали.
ХУДОЖЕСТВЕННОФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВЫ ИЗОБРАЖЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДЫ В «ЗАПИСКАХ ОХОТНИКА»
На протяжении полутора столетий «Записки охотника» рассматривались и современниками, и последующими поколениями как произведение резко антикрепостническое, с одной стороны, и как поэтизация русского крестьянина — с другой. Хотя иной раз звучала мысль о том, что Тургенев с грустью рисует оскудение дворянства, чаще обращалось внимание на факты жестокости и деспотизма помещика по отношению к крестьянину или крестьянке. Прославляется Тургенев в «Записках охотника» и как мастер пейзажа. Замечена жанровая гибкость цикла. Не раз обращалось внимание на композицию «Записок охотника»: Тургенев, компануя сборник, отходит от публикации своих новелл в «Современнике».
Необходимо подробнее рассмотреть, как Тургенев создает эстетическое единство всего цикла. Ю. В. Лебедев обратил внимание на две важные детали. Во-первых, многие из новелл имеют открытые финалы; создается впечатление их незавершенности. Но это ложное впечатление, потому что конец одной новеллы подхватывается следующими. Во-вторых, нередко в новеллах возникает побочная тема, которая не имеет прямого отношения к
49
Рис. Е. М. Бём к рассказу «Малиновая вода»
основной ситуации. Но зато в следующих новеллах (или новелле) она получает свое развитие. Например, в рассказе «Малиновая вода» «могут показаться растянутыми описания господской усадьбы села Шумихина, некогда богатой и процветающей, а теперь превратившейся в огромное пепелище. Однако рассказ «Малиновая вода» по своему положению в цикле — «связующая партия» в переходе от темы народа к теме разоряющегося дворянства («Уездный лекарь», «Мой сосед Радилов», «Однодворец Овсяников»), Поэтому в «Малиновой воде» наряду с главной темой, крестьянской, начинают возникать побочные»51. Наблюдения эти интересны не только оригинальным доказательством художественного единства тургеневского сборника, но и тем, что Лебедев вплотную подошел к теме — «Записки охотника» и фольклор. В русских народных песнях нередко последние строчки одного куплета начинают следующий куплет и получают новое развитие. Тургенев, конечно, видоизменил этот фольклорный прием, но совершенно очевидно, что он хорошо знал народную песню... А в конкретном случае с новеллой «Малиновая вода» темы крестьянства и дворянства пересекаются и объединяются, что нередко происходит и в других произведениях писателя.
С. Е. Шаталов обращает внимание на то, что внутренние связи между новеллами — это «взаимное дополнение и усиление их посредством контраста или образной переклички, дальнейшего развертывания поставленных проблем или нового поворота их»52. Однако центральным образом «Записок охотника», объединяю
51
щим все новеллы в целостное произведение, он считает образ охотника-повествователя.
Как возникло название «Записки охотника»?
М. П. Алексеев пишет в статье «Заглавие «Записки охотника»», что описание охоты занимает очень малое место в рассказе «Хорь и Калиныч», к которому впервые и был дан при публикации подзаголовок «Из записок охотника». «Сразу чувствуется, что написан он по другому поводу и что упоминание охотничьих скитаний или приключений носит здесь орнаментальный характер. Вся книга в целом, когда завершилось ее сложение из отдельных очерков, также представлялась читателям в большей мере книгой «нравоописательных», чем «охотничьих» очерков, на что в действительности имелись вполне основательные причины»53.
В самом деле, европейские писатели приняли с удивлением это заглавие, ибо ни образ «охотника», ни сами новеллы не отвечали уже сложившемуся во Франции и особенно в Англии литературному направлению «охотничьих» очерков, «воспоминаний», «происшествий», которые главным образом были полны как серьезными, так и комическими, и сатирическими наставлениями охотникам, перемежавшимися анекдотическими картинками сельской жизни.
М. П. Алексеев считает, что, по-видимому, популярность в России английского «охотничьего очерка» навела Панаева на мысль о подзаголовке очерка «Хорь и Калиныч» и закрепила затем этот заголовок за всем циклом. Так оно, наверное, и было. Следует отметить также, что к этому времени Тургенев уже был знаком с
52
Луи Виардо (мужем знаменитой певицы), с которым, оба страстные охотники, он охотился (во время гастролей Полины Виардо в России в 1843—1844 гг.).
В связи с этим представляется интересным следующее наблюдение Н. П. Генераловой: Луи Виардо «написал несколько очерков о русских охотах, выходивших в журнале «Illustration». Тогда же, в 1844 г., они были изданы в Париже отдельной брошюрой под названием «Quelques chasses en Russie» («Несколько охот в России»). Здесь, как и в других своих «записках охотника», Виардо позволил себе дать несколько критических отзывов о положении крепостных в России. <...> Разумеется, говоря о перекличке названий знаменитых «Записок охотника» Тургенева и «Souvenirs de chasse» Луи Виардо, не приходится настаивать на каком-либо влиянии последнего на первого. Но сама идея выразить в «безобидной» форме то, что волновало русского писателя более всего, ради чего он и покинул Россию, «чтобы издали лучше напасть на своего врага», могла быть подсказана Тургеневу, если не прямо, то косвенно очерками Виардо. Нельзя сомневаться и в том, что Виардо высоко ценил политическую направленность тургеневских «Записок охотника». Но есть еще один очень важный для Тургенева момент, на который пока никто не обратил внимания. Ведь охота — это, по существу, человек и природа в «единой связке». Действительно, эту книгу Тургенева вполне можно назвать книгой о природе и человеке в природе. Не случайно поэтому сборник заканчивается поэтическим гимном природе «Лес и степь».
53
Образ «охотника-повествователя»
И. И. Панаев опубликовал в «Современнике» полу-сатирическую заметку «Литературный маскарад накануне нового года», в которой называет автора «Записок охотника» большим чудаком, ибо он хоть и скитается в охотничьем одеянии с ружьем и собакой, однако не столько охотится, сколько как будто вписывает себя в природу, при этом «ничто в природе не ускользает от его верного, поэтического и пытливого взгляда, и птицы спокойно, ласково и безбоязненно летают вокруг этого странного охотника...»54. Так что кто-кто, а именно Панаев отлично понимал, что охотничий костюм рассказчика «маскарадный», и речь в его рассказах, перенасыщенных порой природой, идет совсем не об охоте, обычном дворянском развлечении. «Портрет его (Тургенева. — Л. С.) не зря дан на фоне тонко выписанного пейзажа», — замечает Алексеев об этом месте статьи Панаева. Можно найти не один художественный прием, которым пользуется Тургенев для создания эстетического единства «Записок охотника». Но, несомненно, главным эстетическим связующим звеном всех новелл является рассказчик — «странный охотник».
Если внимательно присмотреться к этому «странному охотнику», то можно увидеть, что он показан как человек вне общественной цивилизации. Охота была излюбленным развлечением дворян. Но описаний охоты в «Записках охотника» практически нет, потому что не об охоте идет в них речь. «Странный охотник» — «человек природы», а не «цивилизации». Его душа, его духовный 54
мир наполнены природой. Эта неразрывность с природой особенно явственно проявляется при встречах с крестьянами. И через эту природно-эстетическую призму и преломляются все истории, о которых он повествует, поэтому последняя новелла как заключительный аккорд сюиты — о самой природе. Тургенев «приходил к признанию включенности человеческой личности в общий поток мировой жизни, к признанию единства человека и природы»55.
Такое единение «странного охотника» с природой через многочисленные пейзажи напоминает учение Жан-Жака Руссо о «естественном человеке» (I’homme de la nature). В учении Руссо важное место занимает идея переустройства всей жизни человека как материальной, так и духовной, в соответствии с законами природы, которая дает всем людям при рождении равные права. И весь «охотничий» цикл Тургенева пронизан «чувством природы». Однако Тургенев не ставит, подобно Руссо, вопрос о собственности как первопричине социального неравенства. Но вопрос о значении природы в воспитании свободного человека оказался близок мировоззрению Тургенева. И вслед за Руссо писатель утверждает, что природа создала всех людей равными, и только общественные институты нарушают это равенство.
Культ личности, чувства и природы проходит через всю систему мировоззрения Руссо. Образ «странного охотника», несомненно, отвечает руссоистскому учению о «естественном человеке», «человеке природы». И тут необходимо обратить внимание еще на одно замечание Ю. В. Лебедева о финалах новелл «Записок охотника».
55
Тургенев на охоте, 1879 г.
Художник Н. Д. Дмитриев-Оренбургский
Он пишет: «Мотив дороги, постоянно варьирующийся в этих концовках, имеет содержательный смысл. Судьбы людей выглядят незавершенными, ожидается их продолжение за пределами «случайно» прерванного рассказа. <...> Концовки тургеневских очерков не приостанавливают нужного художнику ощущения переменчивости жизни, они постоянно движутся к началу новых и новых встреч, порождая тяготение одного рассказа к другому, «рифмуя» кадры в изменяющейся картине мира»56. Иными словами, «мотив дороги» — это прием, который запечатлевает в «Записках охотника» художественное время и пространство в единстве, что М. Бахтин57 определил как хронотоп. Возникает поток жизни, непрерывный во времени и как будто в едином, но житейски разнообразном пространстве. Так объединяются отдельные новеллы в неразрывное целое, рисующие движение жизни в ее разнообразии человеческих характеров и поступков. К этому можно добавить еще одно наблюдение.
Итак, мотив дороги, который постоянно варьируется, что подчеркивает его важность. Он важен еще и потому, что странствия, динамика в пространстве — это выражение свободы личности. Сентименталисты обратились к жанру путешествий не случайно. И не случайно Тургенев воспользовался этим жанровым приемом. Личность не вписывается в патриархальный уклад замкнутого пространства старинной дворянской усадьбы. И это означало предчувствие заката эпохи «дворянских гнезд», что можно было ощутить уже в современной молодому Тургеневу элегии, в которой лирический герой, возвращаясь из путешествия в родную усадьбу обогащен новым духовным
57
опытом и испытывает неизъяснимую грусть при виде родного «гнезда». Мотив дороги подчеркивает личностное начало в «странном охотнике», не характерное для дворянского сословия. Права эмансипированной личности — это не дворянское понятие. И потому не случайно образ «странного охотника», хотя временами и «барина», дан в основном вне дворянской цивилизации, не в обществе, а главным образом, на лоне природы. Однако при этом непременно следует учитывать, что не о влиянии идей Руссо на Тургенева должна идти речь, а о взаимозависимости общественных идеалов в сходных общественных условиях. Тем более что идея свободной, независимой личности проходит через все творчество писателя.
Тем не менее нельзя не заметить, что образ «странного охотника» все-таки двойствен: он и «человек природы», и в то же время он несомненно цивилизованный человек, и в этом своем качестве он не участник событий, а некий отстраненный наблюдатель. Но неодобрительно относясь к современному ему социуму, «странный охотник» показан вне «общественной цивилизации», потому что он эмансипированная личность, обогащенная связью с природой, и потому личность нравственная. «Странный охотник» в тургеневском цикле несет нагрузку не просто эстетической связи всех его составляющих; его наблюдения невольно выводят читателя к проблемам прав человека, к проблемам равноправия двух сословий, о которых и идет речь в сборнике. Уже в «Записках охотника» Тургенев задумывается о путях развития человеческой цивилизации и о том, каким должен быть «новый» человек на новой ступени развития общества.
58
Тема крестьянства
«Записки охотника» Тургенева настолько многоцветны и полифоничны, что невольно затрудняешься, какую именно грань в них выделить при анализе.
Удивительной красоты духовный мир распахивает Тургенев перед читателем в облике внешне не только невзрачного, но даже карикатурного Касьяна («Касьян с Красивой Мечи»),
Тургенев сделал Касьяна приверженцем учения именно бегунов, а не другой религиозной секты не случайно58. Бегуны выступали не просто против официальной религии, они «решительно высказывались против всех основ и учреждений государственной власти»59, в том числе и против права частной собственности; по учению бегунов, это «царство антихриста», а царская власть — икона сатаны. От антихриста нужно бежать, возвращаясь к «первобытному», «естественному» состоянию человечества. Это почти точный слепок с учения Руссо, только с налетом религиозности; у Руссо вместо «антихриста» и «сатаны» — дворянская цивилизация. Впрочем, он пламенно выступал и против официальной церкви.
Не признавая современного государственного устройства как выражения цивилизованного общества, бегуны живут, как живет природа. Вот и Касьян будто «слит» с природой, поэтому так же, как грех убить человека, грех, по его мнению, и убивать птицу, не предназначенную богом человеку в пищу. Поэтому не может он ответить и на вопрос, чем он занят. Он — человек природы, а не общества. «В низких кустах, — замечает «странный охотник», — «в мелочах» и на ссечках
59
часто держатся маленькие серые птички, которые то и дело перемещаются с деревца на деревцо и посвистывают, внезапно ныряя на лету. Касьян их передразнивал, перекликался с ними; поршок полетел, чиликая, у него из-под ног — он зачиликал ему вслед; жаворонок стал спускаться над ним, трепеща крылами и звонко распевая, — Касьян подхватил его песенку. Со мной он все не заговаривал...». Тургенев нашел редкостный образ, подчеркивающий слитность Касьяна с природой, цельность его души — образ птицы.
«Странный охотник» сторговал ось для колеса тележки вместо сломавшейся и отправился за нею. Касьян пошел с ним. И ось «забыта», о ней ни слова. Рассказчик всматривается и всматривается в природу, как будто «растворяется» в ней вместе с Касьяном. Но вот Касьян разговорился: его взволновала убитая «охотником» птица. И под конец разговора какой дивный пейзаж «рисует» Касьян: «Тут, смотришь, трава какая растет; ну, заметишь — сорвешь. Вода тут бежит, например, ключевая, родник, святая вода; ну, напьешься — заметишь тоже. Птицы поют небесные... А то за Курском пойдут степи, этакие степные места, вот удивление, вот удовольствие человеку, вот раздолье-то, вот божия-то благодать!» А какие удивительно ласковые дает он определения-приложения рекам: «...ходил на Оку-кормилицу, и на Цну-голубку, и на Волгу-матушку...». Но главное в обрисовке Касьяна — птицы. Вольные, по определению карлика. На долю минуты рассказчик «забылся» и, превратившись из «странного охотника» в «барина», убил вольного коростыля; «для потехи», по 60
убеждению Касьяна. Этот эпизод не случаен. Столкнулись два мировоззрения: «цивилизованного барина» и «естественного человека». Это «цивилизация» убивает волю, свободу. «Справедливости в человеке нет, вот оно что...», — заключил разговор Касьян. В выделившейся из природы социальной действительности Касьян, ничего не зная о Руссо, не видит ни правды, ни справедливости. Потому «много других крестьян в лаптях ходят, по миру бродят, правды ищут...». Ищут сказочную страну, где «живет всяк человек в довольстве и справедливости». Олицетворением этой страны является «птица Гамаюн сладкогласная». Птица как олицетворение свободы, «воли» — пожалуй, главный образ этой новеллы. А выпавший из природы современный Тургеневу социум смертелен для нее.
Чрезвычайно интересно, что секта бегунов, к которой принадлежит Касьян, возникла в конце XVIII в. Словно бегуны стали последователями учения Руссо. Впрочем, в среде бегунов была развита и поощрялась тяга к грамоте и книжному чтению. Грамотность Касьяна отнюдь не случайна. Совершенно очевидно, что основатели секты бегунов в России были людьми образованными.
***
Рассмотрим новеллу «Бежин луг». Обычно, сосредотачивая внимание на характеристиках крестьянских детей, почти не замечают, что вся новелла построена на описании самых разнообразных состояний природы. Пожалуй, ни одна из новелл «Записок охотника», кроме заключительной, так не насыщена природой, как
61
эта. Действительно, начало новеллы — это описание природы на нескольких страницах; после «сообщения» о встрече с пастушками снова идет длинное описание природы. И между рассказами ребят Тургенев время от времени вклинивает строчки то о ночных природных звуках, то о голубе, налетевшем на огонек, то о том, как шуршит камыш, то снова описание природы; заканчивается новелла прекрасным обширным пейзажем.
Природа в этой новелле — активный действующий персонаж. При этом она несет двойственную образную нагрузку. Душа «странного охотника» полна поэзией природы. Прежде чем сказать, что он охотился в прекрасный летний день, «охотник» подробно описывает этот день, как бы любуясь и ясным небом, и не огнистым солнцем, а «верхний тонкий край растянутого облачка засверкает змейками; блеск их подобен блеску кованого серебра»... Все это для него важнее охоты. Но это природа реальная, в ней нет ничего мифологического. «Подобной погоды желает земледелец для уборки хлеба...». И вполне прозаически «странный охотник» (заметив об охоте лишь одной фразой: «Я нашел и настрелял много дичи») к вечеру заблудился. «Охотник» поначалу несколько отстраненно рассматривает крестьянских детей. Но «темное чистое небо торжественно и необъятно высоко стояло над нами со всем его таинственным великолепием». И постепенно таинственность ночи втягивает его в другое пространственное и временное измерение, то, в котором находятся сейчас крестьянские дети. «Я притворился спящим.
62
Понемногу мальчики опять разговорились». А рассказы детей связаны уже с мифологическими представлениями древнего человека о природе, когда человек еще не выделял себя из природы и в его нерасчлененном сознании причудливо смешивались реальная действительность и фантастический вымысел. Таким образом, все мальчики с их немудреными рассказами-поверьями находятся будто внутри пейзажей, обволакивающих их. И оказывается, что они вокруг костра не сами по себе, а как будто часть природы; природа, сельские поверья о природе и сами мальчики составляют единое целое. Детское, «нерасчлененное» сознание, чистые, незамутненные души природы. Дети, по Тургеневу, пока не выпали из нее, не отпали от природы, и потому они лишены нравственной уродливости. Даже несмотря на то, что один из них, Федя, несколько выделяется тем, что он явно из обеспеченной семьи, не чувствуется еще в этой мальчишеской среде социального неравенства. Так естественно переплетаются в новелле два временных пласта. Совершенно не случайно сразу за «Бежиным лугом» Тургенев поместил новеллу «Касьян с Красивой Мечи» о «естественном человеке», живущим жизнью природы. Возникает новое временное пространство как промежуточное между мифологической нерасчлененностью сознания древнего человека и полуосознанного отказа от «цивилизации» современного человека, потому что эта «цивилизация», вырывая человека из природы, искажает его естественное состояние.
63
Обычно Калинычу («Хорь и Калиныч») уделяют внимания меньше, чем Хорю. Но ведь недаром «странный охотник» отмечает, что ему понравилось «его добродушное смуглое лицо, кое-где отмеченное рябинами». Калиныч ближе «странному охотнику», чем Хорь, потому что «Калиныч стоял ближе к природе; Хорь же — к людям, к обществу». Как ни привлекателен Хорь, но Калиныч более открыт и лучше чувствует радость жизни. И хотя хозяйство ему вести недосуг (барин охотой отвлекает), но, наверное, не случайно именно Кали-ныча выбрал г-н Полутыкин себе в спутники на охоту. В этом очерке Тургенев впервые показал человека, не выпавшего из природы, неразрывно связанного с нею, потому так поэтичен этот образ. «Калиныч был человек самого веселого, самого кроткого нрава, беспрестанно попевал вполголоса, беззаботно поглядывал во все стороны...». Не случайно Хорь, послушав пение Калиныча и его игру на балалайке, вдруг «начинал подтягивать жалобным голосом». Почему жалобным? Хорош Хорь, великолепен в своей хозяйской сметке, но как запоет, так все и жалуется, в отличие от Калиныча, на свою долю. Хотя жаловаться-то ему как будто и не на что. А жалуется. Чувствует, наверное, что что-то складывается в его душе не так. А Калиныч «замечал, где садится птица, доставал воды, набирал земляники, устраивал шалаши». Избушка его на пасеке вся увешана пучками сухих трав, сено в ней свежее, пасека чистая, потому что иначе «пчелы жить не будут», как заметил, вздохнув, 64
Хорь. Почему вздохнул? Чувствовал, что в чем-то духовном Калиныч превосходил его. А Калиныч, которого «трогали описания природы, гор, водопадов...», недаром принес своему другу в подарок пучок земляники, тоже чувствуя, наверное, в глубине души, что удаляется друг от природы, а это никак нельзя, пусть хоть лесной землянике порадуется. Несомненно, Калиныч — художественно одаренная натура, он наделен удивительным чувством красоты именно потому, что связан с природой; у него поэтическая душа; тут обратная связь, диалектическая взаимозависимость. «Прекрасное для Тургенева — это равновесие сил в человеке и мироздании в целом, это та всеобщая связь, бесконечная гармония, которая рождается из преодоления эгоистического обособления каждого живого организма, каждой живой единицы в общем потоке мировой жизни»60.
Красиво заканчивает свою быль «странный охотник» отношением Калиныча к заре: « ... заря только разгоралась. «Славная погода завтра будет», — заметил я, глядя на светлое небо. «Нет, дождь пойдет, — возразил Калиныч, — утки вон плещутся, да трава больно сильно пахнет». Мы въехали в кусты. Калиныч запел вполголоса, подпрыгивая на облучке, и все глядел да глядел на зарю...». Крестьянин Калиныч крепче связан с природой, потому что он деревенский житель (по Руссо), а «повествователь-охотник» только странствует «по природе»; по Тургеневу, он лишь некое «связующее звено». Между чем и чем (или кем и кем)? Хорем и Калинычем?.. Именно потому, что так легко вписывается в природу и далек от забот Хоря, выпадающего из
65
природы, духовно и прекрасен Калиныч. Но уже в этом очерке намечается Тургеневым, хотя еще и не очень четко, разрыв общества и природы как причина трагедии личности. Потому и противопоставлены в новелле не просто два человека, а два друга, связанные теплыми человеческими отношениями. Бесхитростный, жизнерадостный природолюб Калиныч и смышленый, но оторванный уже от природы Хорь, который пока еще только в песне жалуется на свою долю. И наблюдающий со стороны намечающуюся трагедию «странный охотник».
***
В новелле «Свидание» этот трагический разрыв между изуродованным социумом («цивилизацией», по Руссо) и природой обозначен уже четко и недвусмысленно. Новелла эта наполнена удивительной музыкой природы. С впечатлениями от дивной прелести природы сливается и впечатление от нежного образа деревенской девушки. Она легко вписывается в красоту природы. Описание Тургеневым природы плавно переходит в описание молодой крестьянки, не нарушая очарования пейзажа. Природа и девушка в описании Тургенева составляют одно целое. Писатель будто подчеркивает, что девушка — часть природы, она так же естественна и прекрасна, как сама первозданная природа.
С этой природной гармонией диссонирует «избалованный камердинер молодого барина». Его появление нарушает гармоничную естественность природной и человеческой красоты. «Признаюсь, он не произвел на
66
Рис. Е. М. Бём к рассказу «Свидание'
меня приятного впечатления», — начинает его портрет «странный охотник».
Сердцевину новеллы составляет контрастное описание духовной сущности Акулины и ее возлюбленного. Насколько просто, естественно, красиво, деликатно проявляет себя Акулина, настолько же черств и равнодушен, самовлюблен, безобразно карикатурен в своей напыщенности «избалованный камердинер». Современное общественное устройство калечит душу человека, извращает его природные качества, нарушает естественное равенство людей, возводя между ними социальные барьеры. Акулина обращается к своему возлюбленному на «вы» и по имени-отчеству; он же пренебрежительно ей «тыкает» и все время подчеркивает в разговоре с нею ее «невежество» и свое «превосходство». Не случайно остался он равнодушен к букетику васильков, трогательно собранному для него Акулиной. Он вырван «цивилизацией» из своей естественной среды, и потому эта «цивилизация» превратила его в некое карикатурное безнравственное подобие человеческого существа. Акулина же осталась неизменной в своей природной сущности, она еще не испорчена общественными установлениями, и потому она так естественна, и так невыразимо прекрасна ее душа.
Идеи Руссо Тургенев накладывает на российскую действительность. Его волнуют проблемы крепостничества. Поэтому героями его новеллы стали крепостная деревенская девушка и крепостной крестьянин, вырванный из родной среды, превращенный в дворового человека. Трагедия девушки, сохранившей первозданную природ
68
ную человечность и красоту, в том, что на свое несчастье она полюбила нравственно искалеченного общественным институтом человека, и в том, что, расставшись с ним, она не станет счастливее: загубит и ее природную естественность общественный институт крепостнического домостроя.
«Окольцовывает» Тургенев эту общественную трагедию двумя описаниями осенней природы. Первый пейзаж, несмотря на осенние краски увядающей природы, создает у «странного охотника» и читателя просветленное настроение, и в эту просветленность легко вписывается впечатление от Акулины. Но уже в этом пейзаже возникает еще неясная тревожная нотка: «Я, признаюсь, не слишком люблю это дерево — осину — с ее бледнолиловым стволом и серо-зеленой металлической листвой, которую она вздымает как можно выше и дрожащим веером раскидывает на воздухе; не люблю я вечное качанье ее круглых неопрятных листьев, неловко прицепленных к длинным стебелькам». На мгновенье что-то настораживает, однако читатель еще не чувствует беды. Но вот «ворвался» в природную благостность Виктор Александрыч... И «долго сдержанное горе хлынуло, наконец, потоком». Второе описание природы, которым Тургенев заканчивает новеллу, вдвое короче и создает оно уже совсем иное настроение.
Драматизм и поэтичность переплетаются в этой новелле, окрашивая все повествование чувством гармоничной связи мира человеческого бытия и природы. И на этой всеобщей связи в мироздании писатель построил цельный художественный образ. Природа как будто
69
«потускнела» из-за разыгравшейся на ее фоне драмы: «...сквозь невеселую, хотя свежую улыбку увядающей природы, казалось, прокрадывался унылый страх недалекой зимы».
Но учение Руссо о «естественном человеке» наталкивает Тургенева на нравственный аспект проблемы социального расслоения. Он идет дальше Руссо, рассматривая проблему в более глобальном, общечеловеческом, а не только в классовом, как у Руссо, плане. Природа, по Тургеневу, не просто источник преобразования человека и общества, как у Руссо; природа — это та духовная первооснова, которая позволяет человечеству достигнуть величайшей внутренней гармонии и открывает ему нравственный смысл жизни. С одной стороны, Тургенев показывает своих героев в конкретной социально-исторической ситуации, с другой — решает проблему нравственности в общечеловеческом плане. В отличие от Руссо он выбирает такую ситуацию, в которой действуют не имущественно или социально неравные люди, а люди одного сословия, но неравные в отношении к «равнодушной природе», создавшей их равными.
***
В новелле «Певцы» пение Якова вызывает у «странного охотника» образы природы: природа «то озарялась вся, словно вдруг в ней все улыбнулось», «то вдруг все кругом опять синело»; он вспомнил, как большая белая чайка на берегу моря «сидела неподвижно, подставив шелковистую грудь алому сиянью зари, и только изредка медленно расширяла свои длинные крылья навстречу 70
знакомому морю, навстречу низкому багровому солнцу: я вспомнил о ней, слушая Якова. <...> Он пел, и от каждого звука его голоса веяло чем-то родным и необозримо широким, словно знакомая степь раскрывалась перед вами, уходя в бесконечную даль». Когда Яков замолчал, закончив петь, потрясенный его пением, «странный охотник» вышел. Но встретила его уже другая природа, как будто она тоже знала, чем закончится для Якова этот день: «...зной был нестерпим по-прежнему, он как будто висел над самой землей густым тяжелым слоем; на темно-синем небе, казалось, крутились какие-то мелкие, светлые огоньки сквозь тончайшую, почти черную пыль. Все молчало; было что-то безнадежное, придавленное в этом глубоком молчании обессиленной природы». Грустная картина открылась «странному охотнику», когда он, проснувшись, выйдя вечером с сеновала, заглянул в окно кабака. «... Было что-то безнадежное, придавленное» в том, что он увидел. «Я отвернулся и быстрыми шагами стал спускаться с холма». Горько, видно, было у него на душе от сознания того, как гибнет талант большого художника, задавленного бессмысленной унизительной жизнью полураба, в которой нет места правам человека. И обратим внимание на главное. Яков-Турок, скорее всего, крепостной крестьянин. На промыслах и фабриках в то время в России работали обычно крепостные, иногда находящиеся на оброке. Про «вольную» Якова ничего не сказано, но «он смотрел удалым фабричным малым», хотя, «казалось, не мог похвастаться отличным здоровьем». Как и «камердинер молодого барина» из новеллы «Свидание», Яков тоже вырван из своей естес-
71
твенной среды. Он уже не связан с деревней, «цивилизация» сделала его «удалым фабричным малым» (и лишила здоровья). Вокруг Якова нет никаких пейзажей, с природой он теперь, следовательно, не связан, он выпал, по Тургеневу, из природного единства, что и оказалось губительным для его жизни, пьяная бессмысленность которой в свою очередь губит и его талант. Вообще никто из всей компании Притынного кабачка не показан на фоне природы. В этой новелле все пейзажи связаны только со «странным охотником». И не случайно именно у него пение Якова вызывает образы природы. Восторг же от пения Якова у остальных слушателей — «как светлые огоньки сквозь тончайшую почти черную пыль» их жизни.
***
Еще одна человеческая драма разыгрывается уже на фоне разбушевавшейся природы. Когда анализируют новеллу «Бирюк», обычно не обращают внимания на то, что Тургенев вряд ли случайно поселил своего героя не в обществе, среди людей, а в лесу, среди природы. С одной стороны, это оправдано тем, что он лесник. С другой, — писатель будто незаметно подчеркивает, что лесник Фома не похож на других мужиков, и самим прозвищем Бирюк, и описанием его внешности, а главное, по словам тех же мужиков, которые боятся его как огня, «не бывало еще на свете такого мастера своего дела...», и ничем его подкупить нельзя, и «сжить со свету» не удается. «Вина», стало быть, в том, что не пьет, как принято по деревням, и до «подачек» деньгами не унижается, хоть 72
не то что беден, а почти нищ. Даже с «барином» он держит себя независимо. Лес в рассказе Тургенева не случаен. Связь с лесом множеством незримых нитей, уход в природу из искалеченного крепостничеством общества и сделали Фому внутренне свободным человеком. Его характер, его нравственные качества определяются именно тем, что он живет «в природе». Его чуткое ухо услышало, как упало дерево. «Повалил», — невольно вырвалось у Бирюка; это как убийство птицы для Касьяна («Касьян с Красивой Мечи»). Он тоже «естественный человек»? Но если Калиныча, мальчиков из «Бежина луга», Касьяна, Акулину можно вполне назвать, по Руссо, 1’homme de la nature, то в новелле «Бирюк» писатель усложняет отношения человека и природы, потому что в эти отношения вторгаются отношения социальные. Они трагичнее, чем классовые отношения у Руссо. Сталкивается здоровый нравственный долг «человека природы» с беззаконием больного социума, хотя у Тургенева не все так «просто», как у Руссо.
Действие новеллы развертывается на фоне грозы. И природа не просто волнуется, она бушует, сверкают молнии, гремит гром, небо «взрывается». Но когда лесник отпустит все-таки крестьянина, она успокоится. Значит, конец благополучен? «Победил» I’homme de la nature? Нет, социальная трагедия остается. И речь в «Бирюке» идет именно о ней, о социальной трагедии. Учение Руссо об исправлении общества воспитанием человека на лоне природы несколько меркнет. Оказывается, природа, сама по себе, каким бы высоконравственным она ни делала человека, не снимает противоречий общества и
73
не освобождает человека от социальных связей. Вообще философские взгляды Тургенева на природу, человека и общественную цивилизацию значительно шире и глубже, чем у Руссо. Но это другая тема. В новелле же «Бирюк» уже намечается проблема повести «Поездка в Полесье»61; недаром Тургенев хотел присоединить эту повесть к «Запискам охотника». Бирюк оказывается, что называется, между молотом и наковальней: с одной стороны, он как будто «человек природы», с другой — он должен быть «социальным человеком». Но в современном Тургеневу социуме нет гармонии между «равнодушной природой» и общественными отношениями. Причина этой дисгармонии, этой «вражды» в данной ситуации — крепостное право.
В новелле «Бирюк» повествуется о двух подневольных людях. У одного «из-под сросшихся широких бровей смело глядели небольшие карие глаза», у другого — «нависшие желтые брови, беспокойные глаза». Резкий контраст в описании двух крепостных создает впечатление внутренней свободы одного и рабской затравленности другого, хотя в социальном положении они равны. Не случайно Тургенев так подробно описывает избу лесника и заключает: «...не весело войти ночью в мужицкую избу». И у лесника тоже малые дети, и он с ними тоже голодает... Но у двух людей разные жизненные позиции. У одного эта позиция определяется здоровой природой, недаром он живет в лесу; у другого — безысходностью «социального человека». На столкновении этих разных позиций и завязан сюжетный узел новеллы. Однако коротенькая новелла «Бирюк» многопланова, это целая
74
симфония. К тому же следует заметить, что она не только стоит особняком среди новелл о крестьянах, но и не связана ни с новеллой «Контора» (напротив, безнравственности духовно искалеченного конторщика-дворового, тоже ведь крепостного, противостоит нравственное начало «человека природы»), ни тем более с новеллой «Два помещика», между которыми ее поместил 7уРге" нев. Мало того, «Бирюк» является композиционным центром сборника 1852 г. Были опубликованы 22 новеллы, «Бирюк» в этом сборнике — одиннадцатая. Несомненно, писатель хотел подчеркнуть, что в ней, в этой новелле, заключен основной смысл «Записок охотника» начала 50-х годов.
Бирюк находится на службе. Его служебный долг — не допустить порубки леса. И потому, честно неся свою службу, он этого и старается не допустить. С другой стороны, честно исполняя свои служебные обязанности, наказывая крестьян за несоблюдение права чужой собственности, Бирюк нарушает закон человечности, невольно обрекая на нравственные унижения и еще большую нищету крепостного бедняка. Возникает извечный вопрос русской литературы: кто виноват?
Не в кажущейся «безжалостности» Бирюка, не в его личных качествах дело. Ведь Тургенев заканчивает новеллу тем, что Бирюк отпустил крестьянина. Это социальное устройство общества таково, что ему невольно сопутствуют неразрешимые нравственные противоречия. Не воруй мужик барский лес — погибнет от голода и холода его семья. В то же время воровать — это преступить не только юридический закон, но и нравственную
75
заповедь, что и стремится предотвратить лесник. Нов том-то и дело, что, как бы ни поступил Бирюк, он в любом случае нарушает закон — либо в отношении права частной собственности, либо в отношении человечности. Это и есть тот социальный тупик, когда юридическое право, основанное на «прадедовском» обычае, приходит в противоречие с правами человека, и потому юриспруденция теряет свою правовую сущность. Имя этому беззаконию — крепостное право. Однако в отличие от Достоевского, который в своем творчестве разрабатывал тему социального тупика, Тургенев далек от мысли: «Смирись, гордый человек...».
В полифонию новеллы «Бирюк» вплетается любопытнейшая тема, на которую обычно не обращают внимания. Пока мужичонка униженно канючил «с унылым отчаяньем», чтобы лесник его отпустил, Бирюк оставался непреклонен. Ведь он так же подневолен, как и пойманный им мужик; он так же голоден и нищ, его тоже давит нужда; у него так же «детки пищат», и ему так же «круто, во как, приходится». Но ведь он не ворует же... Потому он не жесток, просто все эти аргументы мужика для него не аргументы, ибо у него все то же, а не ворует.
Видимо, «странный охотник» почувствовал неординарность ситуации. «Я ждал, что будет». Ожидания его не обманули. «Мужик внезапно выпрямился. Глаза у него загорелись, и на лице выступила краска». Он не испугался ни бирюкова громового «молчать!», ни присутствия барина. В нем проснулся человек, и этот человек захлебывался социальной несправедливостью. Вот эту проснувшуюся ярость от безысходности своего
76
положения («все одно — околевать-то») Бирюк понять и принять мог.
Проявление человечности — это не жалостливость, это уважение к правам человеческой личности и глубокое сочувствие к тому, чьи права попраны. Вот почему Бирюк после всплеска яростного протеста мужика отпускает его. Вот почему Бирюк «отмахивается» от жалостливости барина и не принимает ее в расчет. Жалостливостью существующее положение вещей не поправишь. Это еще одна тема новеллы; она берет свое начало в официальной записке Тургенева «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине»: нужны не жалостливость и добрый барин, нужны Законы, которые не попирали бы права человека.
Но и это не все. Новелла начинается с описания тревожного состояния природы. «Гроза надвигалась». И вскоре «сильный ветер внезапно загудел в вышине, деревья забушевали, крупные капли дождя застучали, зашлепали по листьям, сверкнула молния, и гроза разразилась». Гроза — это экспозиция, «фон» и завязка новеллы, из-за грозы «странный охотник» попадает к леснику и становится невольным свидетелем разыгравшейся драмы. Да, это вполне правдоподобная ситуация. Но при этом следует иметь в виду, что в русской литературе на протяжении XIX в. существовала традиция изображать разбушевавшуюся стихию как символ общественного неблагополучия, достигшего своего предела (вспомним, например, «Медного всадника» Пушкина или «Грозу» Островского). В неординарной ситуации невольно «высвечивается» то, что в привыч
77
ных условиях скрыто под обыденностью существования. Поэтому выбранная Тургеневым завязка скорее всего не случайна.
Действительно, вся история знакомства с Бирюком, его детьми, описание его избы, диалоги с ним, весь эпизод поимки мужика наполнены противоречивыми впечатлениями «странного охотника», и эта противоречивость окрашивает новеллу в тревожные, «предгрозовые» тона. И «гроза разразилась»: «Да постой, недолго тебе царствовать! затянут тебе глотку, постой!» — выкрикнул мужик Бирюку. А Бирюк прикрикнул на барина (где ж это видано, на барина кричать). Тем не менее, как только Бирюк вытолкнул мужика из избы в лес, «на волю», новелла фактически тут же и заканчивается, продолжение ее не имеет значения: гроза затихла. Беспомощен и безнадежен «русский бунт»...
В. А. Громов в статье «У истоков «Записок охотника»» пишет: «Угроза, которую вложил Тургенев в уста мужика, пойманного лесником, выражала не случайную вспышку гнева, а повсеместное возмущение крестьян, приобретавшее острый характер. Вместе с деревьями казенных и помещичьих лесов под топор нередко попадали и головы слишком усердных лесничих. Бирюка, послужившего, по воспоминаниям А. И. Замятина, прообразом тургеневского героя, впоследствии «в лесу убили свои же крестьяне»62. Однако Тургенева сам факт убийства лесника, думаю, не привлекает; мысль писателя значительно глубже, потому и Бирюк нарисован иначе, чем просто «слишком усердный лесничий».
78
В новелле «Бирюк» отчетливо проявляется качество Тургенева-художника: отталкиваясь от реальных фактов действительности, он нисколько не стремится к полному соответствию художественного образа прототипу; прототип дает только толчок движению мысли, это лишь импульс к творчеству; в художественном образе важна не реальность как таковая, а понимание этой реальности художником, важен не реальный факт-«прототип», а выявление, осмысление художником его первопричины. И потому Тургеневу-художнику важно посеять в душе читателя тревогу: он, читатель, живет в социально больном обществе. И на нем, читателе, тоже лежит ответственность за эту болезнь, что-то надо делать: «Я внутренне дал себе слово освободить бедняка». Решение это возникло у «странного охотника» сразу же, как только «мужик глянул на меня исподлобья». Что прочел «странный охотник» во взгляде мужика? И как многозначно слово освободить... И все-таки Бирюк прерывает «барина», когда тот попытался похвалить его поступок. Художественное пространство «барина» в новелле ограничено «мужицкой избой», напоминая читателю о социальном тупике, да и в конце новеллы Фома вывел «странного охотника» на поляну, которой лес заканчивался. Вспомним и начало новеллы: «барина» настигла гроза, и «лошадь моя вязла, я не видел ни зги. Кое-как приютился я к широкому кусту. Сгорбившись и закутавши лицо, ожидал я терпеливо конца ненастья...». Совершенно очевидно, что в лесу он «чужой». Но для Бирюка окружающий лес, природа, с которой он сроднился, раздвигает пространство его избы, выводя
79
героя за пределы социального убожества, формируя его нравственный облик. Недаром «странный охотник» (хотя и выступает он в этой новелле только как «барин») сразу обратил внимание на его внешность: «Редко мне случалось видеть такого молодца. Он был высокого роста, плечист и сложен на славу, из-под мокрой замашной рубашки выпукло выставлялись его могучие мышцы. Черная курчавая борода закрывала до половины его суровое и мужественное лицо; из-под сросшихся широких бровей смело глядели небольшие карие глаза». И досадует Бирюк не потому, что отпустил мужика (он его понял), а потому, что социальные (крепостнические) обстоятельства вынудили его пойти на сделку со своей честностью, со своим служебным долгом.
Образ грозы в новелле многофункционален. Именно образ грозы создает художественное единство новеллы и ее двойного художественного пространства (пространство убогой бирюковой избы, как будто художественно олицетворяющее «образ» эпохи, и художественное пространство главного персонажа). Это двойное пространственное измерение резко выделяет Фому как личность из мира крепостничества, унижающего человеческое достоинство, и подчеркивает протест Тургенева против современной ему самодержавной российской действительности с отсутствием в ней прав человека.
Гроза — точка художественного пересечения пространства и времени новеллы, ибо гроза, природное явление, имеет временную протяженность, чем и воспользовался Тургенев. Но гроза не только природное явление, в переносном значении — это примета эпохи.
80
Во второй половине 40-х годов Россия вступала в полосу экономического, а следовательно, и социального кризиса. «Тучи» над страной сгущались, и время, действительно, было «предгрозовое». Поэтому образ грозы объединяет в новелле приметы бытового и исторического времени, благодаря чему происходит «сплетение личного и общественно-публичного» (М. М. Бахтин). Таким образом, «гроза» дала возможность Тургеневу в судьбах отдельных людей высветить социально-тупиковую судьбу всего народа, именно образ грозы подчеркивает единство судеб отдельных людей и целого народа, а «эпоха становится наглядно-зримой» (М. М. Бахтин)63.
По мнению Тургенева, освобождение от крепостной зависимости — это настоятельная необходимость не только экономические, но и нравственные, и правовые. Экономические, нравственные, правовые проблемы так тесно переплелись, что решить их можно, только разрубив этот гордиев узел освобождением крестьян от крепостной зависимости. Крепостное право не просто унижает человека, оно убивает в нем гражданственность, деклассирует крестьянина, и тогда он легко переступает любые заповеди. Будь то порубка чужого леса или угроза убить человека. Этот нравственно-правовой аспект в вопросе об отмене крепостного права особенно занимает писателя-гуманиста Тургенева.
***
«Записки охотника», как и все у Тургенева, многогранны, многозначны, многотемны. Но, несомненно, этот полифоничный сборник связан с той проблемой, 81
которая волновала всех «мыслящих русских», по словам Герцена, с 1842 г., — проблемой отмены крепостного права и проблемой прав человека как части проблемы крепостничества. Даже в новелле «Живые мощи», написанной в 70-х гс, эта тема возникает, когда Лукерья на прощанье просит «барина» уговорить свою мать сбавить крестьянам непосильный для них оброк. Да, природа создала всех людей равными, и только общественные институты несут неравенство и бесправие. Но повинна в этом, по Тургеневу, не «дворянская цивилизация», как у Руссо, а уродливый, противоестественный для человеческих отношений институт российского крепостничества. Подчеркивая диалектическое единство социальноконкретного (Тургенев нередко показывает своих героев в конкретных социальных ситуациях) с общечеловеческой нравственностью и правами человека, данными ему природой, Тургенев вносит свою лепту в решение необходимости уничтожения противоестественного природе крепостничества, выбивающего человека из природного единства. Ненавязчиво, не нажимая на педаль, исполняет он щемящую сердце грустную мелодию. Но именно описание различных состояний природы дает писателю возможность лирического преобразования житейских наблюдений в художественный образ. Образ «странного охотника», вписанного в природу, объединяет идеей равноправия весь сборник, так как борьба за экономическое и социальное реформирование общества — борьба за отмену крепостного права — идет под гуманистическим знаменем борьбы за права человека.
82
Тема дворянства
«Записки охотника», несмотря на весь лиризм и поэтичность сборника, носят настолько резко антикрепостнический характер, что даже современники писателя считали причиной его административной ссылки в 1852—1853 гг. именно эти новеллы, рассказы, очерки сборника, а то, что Тургенев опубликовал в Москве заметку на смерть Гоголя, обойдя петербургскую цензуру, — лишь поводом для ареста. Поэтому прежде всего внимание исследователей обращалось на изображение Тургеневым русского крепостного крестьянина: поэтизация крестьянства определялась главной темой цикла. И лишь изредка, как бы между прочим кто-нибудь из исследователей замечал, что Тургенев с грустью рисует оскудение русского дворянства.
Между тем, формируя цикл для печати, Тургенев нарушает хронологию первых публикаций. Конечно, композиция сборника подчеркивает, как общепринято считать, антикрепостнические взгляды автора. Но крепостное право — это социальный фундамент экономики натурального дворянского хозяйства. Не будем сейчас выяснять отличие российского феодального хозяйства от европейского феодализма. Будем помнить, что Россия, несмотря на все компромиссы внутренней политики Александра I и Николая I, к середине 40-х годов вступает в полосу экономического кризиса, определившего, в частности, и ее поражение в Крымской войне. И борьба за отмену крепостного права в России в первой поло-
83
вине XIX в. — это по сути борьба за экономическое реформирование страны, за превращение натурального хозяйства в товарное, то есть за рыночные отношения в экономике. Значит, композицией цикла автор подчеркивал не только протест против бесправия крестьян. Новеллы о крестьянах в сборнике в определенном порядке чередуются с новеллами о дворянах. И образы дворян в замысле Тургенева играли не менее важную роль, чем образы крестьян, ибо экономическое и социальное реформирование России затрагивало не только крестьян, но и дворян тоже. Тургенев это хорошо понимал. Так что же хотел сказать писатель образами дворян?
Общеизвестно, что изображение природы занимает важное место в творчестве Тургенева. Система пейзажей в его произведениях заключает в себе глубокую философскую мысль о значении природы в жизни человека, ибо природа, по Тургеневу, — это вся Вселенная, и человек включен в систему Вселенского мироздания. Так вот, в «Записках охотника» бросается в глаза любопытный факт: большинство крестьян изображено либо на фоне природы, либо крестьянин, его поведение окаймляются пейзажами, либо сам крестьянин так или иначе связан с природой, либо показано непонимание крестьянином окружающей его природы, его отторжение от нее, то есть крестьяне в любом случае показаны в связи с природой, и от степени этой связи с природой зависит их нравственный уровень; через призму природы «странный охотник» и видит крестьян, с которыми он сталкивается в своих странствиях «по природе»; но когда речь заходит о дворянах, природа словно исчезает 84
и «странный охотник» нередко превращается в «социального человека».
Разве можно счесть пейзажем в «Уездном лекаре» одну-единственную фразу о дороге: «Дорога адская: ручьи, снег, грязь, водомоины, а там вдруг плотину прорвало — беда! Однако приезжаю»? Конечно, это замечание о дороге не случайно: оно подготавливает читателя к трагическому финалу. Да, доктор приехал, тем не менее перед смертью он оказался бессилен; и даже любовь ее не победила. Но по контрасту беспейзажный «Уездный лекарь» следует сразу за новеллой с красивым названием «Малиновая вода», открывающейся описанием не только августовской жары, но и великолепным пейзажем, который создает родник, недаром красиво прозванный Малиновая вода. Дело, однако, не только в контрасте.
Как уже было сказано, Ю. В. Лебедев заметил, что эта новелла «по своему положению в цикле — «связующая партия» в переходе от темы народа к теме разоряющегося дворянства...». С новеллы «Малиновая вода» появляется в «Записках охотника» тема разорения дворянских усадеб.
Дворянская родовая усадьба (наряду с древней родословной) — непременный отличительный признак бытования дворянского сословия и принадлежности к нему. Кто-кто, а Тургенев это хорошо знал, ибо в 40-е годы Тургеневых едва не лишили дворянского достоинства, потому что его дед (по отцовской линии), разоряясь, распродал («все без остатку») свои родовые имения в Калужской губернии, а подавая прошение в начале XIX в.
85
о занесении его с семейством в родословную книгу дворянского сословия Тульской губернии, не приложил к нему купчую, свидетельствующую, что вотчинное имение у него было. В начале 40-х годов это обнаружилось. В конце концов купчая нашлась, но в течение нескольких лет Тургеневым пришлось пережить немало волнений64. Иными словами, отличительным признаком столбового дворянства наряду с древней родословной было непременное наличие вотчинной (родовой) усадьбы. Где бы ни жил дворянин, где бы он ни служил, вотчинная (в отличие от благоприобретенной) усадьба в какой-нибудь губернии у него должна была быть. Не случайно Гоголь в «Мертвых душах» в пяти главах, когда Чичиков наносит визиты помещикам, начинает характеризовать этих дворян-помещиков описанием их усадеб: какова усадьба, таков и дворянин. Поэтому и Тургенев такое значение придает дворянской усадьбе: состояние усадеб характеризует социальное и экономическое состояние дворянства. Усадьба в «Записках охотника» — это своеобразный образ дворянской цивилизации. Но что теперь стало с этой цивилизацией?
Вот как рисует Тургенев бывшую дворянскую усадьбу в новелле «Малиновая вода»: «В нескольких верстах от моей деревни находится большое село Шумихино, с каменною церковью, воздвигнутой во имя преподобных Козьмы и Домиана. Напротив этой церкви некогда красовались обширные господские хоромы, окруженные разными пристройками, службами, мастерскими, конюшнями, грунтовыми и каретными сараями, банями и временными кухнями, флигелями для гостей и для
86
управляющих, цветочными оранжереями, качелями для народа и другими, более или менее полезными, зданиями. В хоромах жили богатые помещики, и все у них шло своим порядком, как вдруг, в одно прекрасное утро, вся эта благодать сгорела дотла. Господа перебрались в другое гнездо, усадьба запустела. Обширное пепелище превратилось в огород, кое-где загроможденный грудами кирпичей, остатками прежних фундаментов». Что ж, случается. Только дело не в описании пепелища: хозяева, хотя и не стали восстанавливать усадьбу, однако и забросить ее не пожелали. Но новая жизнь усадьбы представляет собой жалкое зрелище. По описанию Тургенева это пародия на ведение «хозяйства». И появляется интереснейший персонаж — Степушка. О нем «ходили темные слухи», будто он не только числился чьим-то камердинером, но и был внебрачным сыном барина от пленной турчанки. И вот в этом маргинальном, почти потерявшем человеческий облик «полудворянине», «ибо Степушку <...> нельзя было считать ни за человека вообще, ни за дворового в особенности», в этом Степушке «странный охотник» видит сохранившееся в нем человеческое достоинство: в праздничные дни «Степушка не являлся к выставленным столам и бочкам, не кланялся, не подходил к барской ручке...» и «в светлое воскресенье <...> не доставал из заднего кармана своего красного яичка, не подносил его, задыхаясь и моргая, молодым господам или даже самой барыне». Видимо, Степушка знал, чей он сын. Эта колоритная фигура на фоне сгоревшей полузаброшенной усадьбы, на фоне разоренного дворянского хозяйства, представляющего теперь карикатуру
87
Рис. Е. М. Бём к рассказу «Касьян с Красивой Мечи»
на некогда богатое подворье, — фигура не случайная: Степушка появляется как символ всеобщего запустения, дворянского разорения и вырождения. Так возникает в «Записках охотника» тема дворянства.
В «Уездном лекаре» о пепелище речи нет. Но и описания усадьбы нет. Правда, дворянство мелкопоместное и бедное, впрочем, не однодворцы, поэтому пусть плохонькая, а какая-никакая усадьба должна быть. Однако Тургенев написал лишь: «Домик маленький, соломой крыт». Все. Пепелища нет, но и усадьбы тоже уже нет.
За новеллой «Уездный лекарь» следует «Мой сосед Радилов». Опустошение усадьбы в этой новелле не менее горестное, чем в «Малиновой воде». Тургенев рисует заброшенный сад: «... Вдоль плетня качалась высокая крапива; в двух или трех местах кучами росли: татарская жимолость, бузина, шиповник — остатки прежних «клумб»; небольшая сажалка наполнена «красноватой и слизистой водой». История усадебных садов удивительна и непроста. Усадебная символика — не только предмет красоты. Она должна была указывать и на богатство хозяина, и на его общественное положение, и даже зачастую на его мировоззрение. Поэтому усадебный сад (парк) всегда был гордостью дворянина, и за ним тщательно следили и ухаживали садовники (иногда они исчислялись десятками). «Прадеды наши, — замечает Тургенев в той же новелле «Мой сосед Радилов», — при выборе места для жительства непременно отбивали десятины две хорошей земли под фруктовый сад с липовыми аллеями». Поэтому то, что в новелле «Два помещика» не только «шкапы с вонючими книгами, с
89
пауками и черной пылью», соседствующие с итальянским (признак былой роскоши) окном, но и «наглухо заколоченная дверь в сад», — деталь не только не случайная, но чрезвычайно важная. Дворянство приходит в упадок. Тургенев нашел редкостный образ вымирания дворянского сословия — разорение усадьбы: «Лет через пятьдесят, много семьдесят, эти усадьбы, «дворянские гнезда», понемногу исчезали с лица земли, дома сгнивали или продавались на своз, каменные службы превращались в груды развалин, яблони вымирали и шли на дрова, заборы и плетни истреблялись. Одни липы по-прежнему росли себе на славу и теперь, окруженные распаханными полями, гласят нашему ветреному племени о «прежде почивших отцах и братиях». Прекрасное дерево — такая старая липа...» («Мой сосед Радилов»).
В новелле «Бурмистр», несмотря на то, что у Пе-ночкина «дом построен по плану французского архитектора», а не «соломой крыт», как у персонажей новеллы «Уездный лекарь», и дворовые даже «самим себе лицо моют», описания усадьбы все-таки нет. В новелле «Контора» сказано о том, что село большое, есть и каменная церковь «в новом вкусе, то есть с колоннами» (а каменные постройки в те времена были дороги, значит, барин когда-то был богат), и господский дом обширный, «тоже с колоннами». Тем не менее все описание усадьбы сводится к небольшому абзацу и свидетельствует об убогости теперешнего господского хозяйства: «Через улицу от господского дома до конторы, в косвенном направлении лежали доски: предосторожность весьма полезная, потому что кругом, благодаря нашей черно-
90
Рисунок неизвестного художника к рассказу «Бурмистр»
земной почве и продолжительному дождю, грязь была страшная. Около господской усадьбы, стоявшей к улице задом, происходило то, что обыкновенно происходит около господских усадеб: девки в полинялых ситцевых платьях шныряли взад и вперед; дворовые люди брели по грязи, останавливались и задумчиво чесали спины; привязанная лошадь десятского лениво махала хвостом и, высоко задравши морду, глодала забор; курицы кудахтали; чахоточные индейки беспрестанно перекликались. На крылечке темного и гнилого строения, вероятно бани, сидел дюжий парень с гитарой...». И ни слова о парке, которого, по всей видимости, уже и нет, потому что господская усадьба стояла «к улице задом», а не к парку, как обычно было положено.
Сатирически усмехается Тургенев, после того как сообщил, что один из помещиков — «хозяин плохой»: «Впрочем, в деле хозяйничества никто еще у нас не перещеголял одного петербургского важного чиновника, который, усмотрев из донесения своего приказчика, что овины у него в имении часто подвергаются пожарам, отчего много хлеба пропадает, — отдал строжайший приказ: вперед не сажать снопов в овин, пока огонь совершенно не погаснет» («Два помещика»).
Но самая удивительная в теме о дворянстве — новелла «Однодворец Овсяников». Сам Овсяников не числит себя дворянином. У него важная осанка, умный и ясный взгляд. Он смышлен, несколько ленив, но прямодушен и упорен. Именно всем этим «он напоминал мне, -— пишет Тургенев, — русских бояр допетровских времен... Ферязь бы к нему пристала». Чрезвычайно
92
Рисунок И. С. Тургенева к рассказу «Однодворец Овсяников»
интересная деталь, потому что дворянство как единое сословие, со временем набравшее политическую силу и вставшее у власти, почти окончательно сформировалось к петровским временам. И со времен Бориса Годунова становление русского дворянского сословия шло именно в противостоянии служилого дворянства — боярству. Так что это малозаметное, на первый взгляд, замечание необычайно красноречиво. Тургенев вообще мастер обрисовки таких малоприметных деталей, в которых заключена глубина его мысли. Потому именно Овсяникова писатель делает «судьей» дворянства как прежнего, так и нового. Ни в старину, по рассказам Овсяникова, дворяне не отличались ни цивилизованностью, ни умением хозяйствовать, ни в «новые времена». Первое Тургенев подтверждает, например, историей предков Чертопханова («Чертопханов и Недопюскин»). Но и «новых дворян» Овсяников тоже не жалует: «... Всем наукам они научились, говорят так складно, что душа умиляется, а дела-то настоящего не смыслят, даже собственной пользы не чувствуют: их же крепостной человек, приказчик гнет их куда хочет, словно дугу».
В самом деле, все «приказы» в новелле «Контора» недействительны без собственноручной приписки барыни. Тем не менее вершит всеми делами и людьми «главный конторщик». И выглядит «воля» барыни, лишь подтверждающей то, что решил «главный конторщик», уже карикатурно. Одновременно деспотичен и смешон помещик Пеночкин, который «воспитанье получил, как водится, отличное, служил, в высшем обществе потерся, а теперь хозяйством занимается с большим
94
успехом» («Бурмистр»). Насмешкой оборачиваются эти слова «странного охотника», после того как он побывал у Пеночкина в Шипиловке. Да, все как будто боятся барина. Но оказывается, что главное лицо здесь — все-таки бурмистр, потому и новелла называется по должности этого крепостного. И Пеночкин, несмотря на все свое самодурство (эпизод с вином в начале новеллы) и псевдогостеприимство, несмотря на кажущееся подобострастие Софрона, оказывается беспомощен перед ним, и никаких распоряжений он Софрону не отдаст, да тот, судя по всему, все равно их не исполнит. «Часа два спустя» после отъезда «странного охотника» из Шипиловки Анпадист, «знакомый мужик» по охоте, на его вопрос о бурмистре Пеночкина отвечает: «Да ведь Шипиловка только что числится за тем, как бишь его, за Пенкиным-то; ведь не он ей владеет: Софрон владеет. <...> Как своим добром владеет». Недаром Анпадист называет поначалу бурмистра по имени и отчеству, а фамилии барина не только не помнит, но и пренебрежительно бросает: «как бишь его». Это о барине-то, которого все как будто боятся и который отличается вдали от Софрона самостоятельной деспотичностью. Почти незаметная деталь, на которые так талантлив Тургенев, ведь все внимание читателя сосредоточено на деспотизме Пеночкина, но именно она объясняет, почему новелла называется «Бурмистр». Поэтому Тургенев и поместил в сборнике новеллы «Контора» и «Бурмистр» рядом. А сразу за ними по контрасту, оттеняющему глубину нравственного падения раба, получившего власть, следует новелла «Бирюк», тоже о барском «служащем», но уже о
95
трагедии «человека природы», загнанного в социальный тупик беззакония и общественной дисгармонии и потому вынужденного выбирать между служебным долгом и простой человечностью.
Описанием «общества» в биллиардной комнате в новелле «Лебедянь» будто подытоживается сатирическое изображение дворянства. Нелеп даже князь, как бы перед ним ни заискивали окружающие.
«Гамлет Щигровского уезда» — новелла несколько необычная по сравнению с другими новеллами о дворянах. И хотя добрая часть ее посвящена описанию бессмысленности времяпрепровождения весьма недалеких, ограниченных провинциальных дворян, не о них речь, не они занимают внимание автора, который «кое-как дождался <...> вечера» и «отправился на покой». Но ему «предстояло еще в течение того же самого дня познакомиться с одним замечательным человеком». Вот этот «замечательный человек» и является главным героем новеллы. И что еще замечательно: в этой новелле, пожалуй, единственной, где речь идет о дворянине, появляются короткие (две-три фразы) описания природы. Природа как будто пытается привлечь к себе внимание героя. Но нет, Тургенев подчеркивает небрежное равнодушие «замечательного человека» к ней. И в конце концов Василий Васильич (так зовут этого человека, главного героя новеллы) с тоской замечает: «... Безденежье меня приковывало к ненавистной мне деревне». Представляет интерес описание усадьбы соседей Василия Васильича. «... Дом их, весьма старинный, деревянный, но удобный, стоял на горе, между заглохшим садом и заросшим дво-96
Рисунок И. С. Тургенева к рассказу «Гамлет Щигровского уезда»
ром»; «немного подальше, в самой глуши заброшенного и одичалого малинника, стояла беседка, прехитро раскрашенная внутри, но до того ветхая и дряхлая снаружи, что, глядя на нее, становилось жутко». А между этими двумя описаниями, свидетельствующими, что усадьба близка к гибели, неожиданно проявляется признак жизни: «перед террасой красовалась продолговатая клумба, покрытая розами; на каждом конце клумбы росли две акации, еще в молодости переплетенные в виде винта покойным хозяином», на столе в гостиной — свежие розы. Акации еще живы, а их «творец» уже «покойный». «И — странное дело — мне словно заранее сдавалось, — заметил Василий Васильевич о своей жене,, дочери хозяев старинного, деревянного дома, — что она не будет в состоянии подарить меня дочерью или сыном, землю — новым обитателем». В дворянской усадьбе еще теплится огонек жизни, однако это уже последние ее обитатели. Но самое удивительное для антикрепостнического сборника — в «Гамлете Щигровского уезда» нет и намека на крепостное право. Беда героя как будто в другом. Он называет себя Гамлетом, хотя на первый взгляд в нем нет ничего от шекспировского персонажа. Тогда почему же Василий Васильич убежден, что есть нечто, что роднит его с персонажем шекспировской трагедии; правда, он подчеркивает свою провинциальность в отличие от Гамлета Шекспира: «... Назовите меня Гамлетом Щигровского уезда».
В трагедии Шекспира столкнулись две мировоззренческие эпохи: средневековый бесчеловечный закон кровной мести и гуманизм человека нового времени.
98
Шекспировский Гамлет колеблется и сомневается не потому, что он слаб и нерешителен или не уверен в том, кто убийца его отца. Человек не только образованный, но и умный, он очень скоро понял правду. Но он цивилизованнее, гуманнее окружающих его людей. Отец остался в старом времени, и потому его душа не может успокоиться, пока он не будет отомщен. Для его сына, познавшего новую цивилизацию, кровная месть бесчеловечна, безнравственна. Он человек уже иных нравственных понятий, он способен только на открытый поединок. И когда невольно, в порыве гнева, отступает от цивилизованной нравственности и протыкает шпагой отца Офелии, он не только усугубляет свои страдания, он губит и любимую девушку.
Заграничная цивилизованность героя новеллы Тургенева тоже принесла ему одни страдания и смерть любимой, казалось бы, женщины. Но на этом сходство Василия Васильича и шекспировского Гамлета заканчивается. Цивилизованность отличила его от окружающих, но не сделала яркой личностью. У Тургенева в данный момент иная задача, чем у Шекспира. Оторвав русского дворянина от природы и деревни, цивилизация не облагородила его, напротив, погубила в нем человека, как личность он не состоялся. Почему? Здесь намечается у Тургенева новая тема. Герой не произносит слово индивидуализм, но он все время твердит о своем необычайном самолюбии. Он «возмечтал о себе бог ведает что», однако «не сумел удержаться на высоте своей славы», «на середине остановился». Василий Васильич достаточно умен, чтобы понять, что он «не оригинальный человек», но
99
не может с этим смириться, считая, что именно в этом его беда. Итак, цивилизация оторвала дворянина от природной среды и сформировала в нем стремление к индивидуалистическому Я, что его, человека от природы слабого, и погубило.
И тут мы подходим к очень важному вопросу. Совершенно очевидно, что в «Гамлете Щигровского уезда» Тургенев проводит руссоистскую мысль о гибельности для человека цивилизации. Очень скоро Тургенев отойдет от учения Руссо и как художник-философ даже вступит с ним в полемику. Но в 40-е годы Тургенева, несомненно, интересуют идеи Руссо о «естественном человеке» (I’homme de la nature), о переустройстве всей жизни человека, как материальной, так и духовной, в соответствии с законами природы, которая дает всем людям при рождении равные права. Вопрос о значении природы в становлении свободного человека оказался близок мировоззрению Тургенева. Именно тот, кто живет в единстве с природой, человечен и нравствен. Таковы в «Записках охотника» многие образы крестьян. Трагедия же дворянства в том и состоит, что дворяне отпали от природы, выпали из единства мироздания, и это обесчеловечило их. Тургенев не ставит вопрос, как Руссо, о классовых противоречиях. Для него крепостное право не только социально-экономическое явление. Оно неотделимо от вопросов нравственности или безнравственности человека. А социальные контрасты вызваны тем, что в процессе становления общественная цивилизация обособилась, оторвалась от природы. В «Гамлете Щигровского уезда» природа, пусть небольшими «пятнами»,
100
все-таки появляется; она как будто пытается обратить на себя внимание героя, указать ему путь становления цивилизованной личности. Но герой не желает замечать ее, он остается к ней равнодушен, «деревня» ему ненавистна. Именно в этом его трагедия. Но и «естественный человек», и образованный (цивилизованный) дворянин Василий Васильич — это крайности. Писатель пытается примирить эти крайности образом «странного охотника». С одной стороны, «странный охотник» — человек, несомненно, цивилизованный. С другой — черты «естественного человека», человека, связанного с природой, вписанного в нее, в нем обозначены рельефнее, чем его социально-общественный статус. Тем не менее и то и другое выступает в нем в единстве. Следует заметить также, что тема гибельности для человека цивилизации, как она раскрывается в новелле «Гамлет Щигровского уезда», не найдет в творчестве Тургенева дальнейшего развития. Иной подход обозначится у Тургенева и к истории русского дворянства и его значения в общественном развитии России. Но в 40-е годы в условиях российского крепостничества идеи Руссо помогли Тургеневу реализовать в «Записках охотника» убеждение в том, что крепостное право ведет Россию к экономической и нравственной гибели и преградой стоит на пути включения развития общественной цивилизации в единый процесс развития Вселенского мироздания.
Чрезвычайно интересны образы Петра Петровича Каратаева и Чертопханова. Новелла о Каратаеве чем-то неуловимо напоминает будущий рассказ «Муму». Так же, как и в «Муму», каприз барыни-крепостницы
101
безжалостно ломает судьбы двух людей. Но и отличия серьезные. Нет ни одного описания природы, разве что однофразовое замечание в рассказе Петра Петровича: «Вот как-то раз выбрался день такой, знаете, славный; морозно, ясно, ветра нету...» Крепостное право в природу не вписывается. Природа безучастна, хотя основное действие происходит в деревенской местности. И, наверное, впервые в этой новелле появляется утопическая идея, которая пройдет и через остальное творчество Тургенева, о единении двух сословий — дворянского и крестьянского; как бомба, взрывается в крепостническом социуме утверждение: крестьяне такие же люди, как и дворяне. И каждый раз писатель пытается соединить эти два сословия через любовь. В романе «Отцы и дети» любовь Николая Петровича и Фенечки — прекрасная идиллия. В новелле «Петр Петрович Каратаев» она заканчивается трагически. Крепостничество гибельно и для любви, и для нравственности; не знает оно, что такое человечность. Но «Записки охотника» многогранны. Каратаев потерял не только любимую женщину. Условия ведения крепостного хозяйства таковы, что Каратаев оказывается практически выброшенным из дворянского сословия. Крепостничество унижает крестьянина, лишает его прав человека, ломает его человеческую судьбу, но крестьянин (не дворовый человек), связанный с природой, остается личностью, а если и оторван в какой-то степени от природы, то все равно социально он остается крестьянином. Дворянин же в результате крепостного права деградирует как личность и в нравственном, человеческом плане и нередко, деклассируя, вообще теряет связи со своим сословием и дворяне-102
кий облик, что и случилось с Каратаевым. Иными словами, крепостное право, по Тургеневу, ведет к деградации дворянского сословия.
Несколько иначе подходит Тургенев к образу Чертопханова. В новелле «Чертопханов и Недопюскин» речи о крепостном праве, как и в новелле «Гамлет Щигровского уезда», нет. Чертопханов предстает перед читателем уже разорившимся дворянином. Но не случайно Тургенев рассказывает о дворянской родословной Чертопханова. Из всех образов дворян в «Записках охотника» только у него есть дворянская родословная предыстория, как и положено дворянину. Да, дворянин Чертопханов уже сильно опустился, и усадьбы у него уже нет. Но при этом в нем еще не угасло чувство человеческого достоинства. В нем еще теплится дворянское самосознание, он еще помнит о дворянской чести и потому ведет себя как дворянин, защищая честь и человеческое достоинство Недопюскина. Не потому ли «странный охотник» встретил Чертопханова «в жаркий летний день», когда тот охотился. И у Чертопханова есть собаки, которых любил охотник Тургенев. Правда, Чертопханов не заботится о природе, не думает о ней, когда охотится. Тем не менее собаки и охота — это та тоненькая ниточка, которая еще связывает его с природой. Именно эта, пусть уже тонкая, связь и отличает его от остальных дворян, изображенных в сборнике, сохраняя в нем нравственные человеческие качества. Однако и Чертопханова постигла гибель. Крепостничество со своими дикими нравами, разорившее его предков, аукнулось их потомку, впрочем, тоже не лишенному и черт барского самодурства.
103
Тургенев воспользовался в своем «охотничьем» цикле учением Руссо о «естественном человеке», но все-таки решил проблемы, поставленные в «Записках охотника» (в том числе и о правах человека), по-своему. Он не следует за Руссо, и тем более для него неприемлем классовый характер учения великого женевца, французского энциклопедиста. Причина оскудения нравов в русском государстве в данный момент коренится, по Тургеневу, в сугубо российском общественном институте, именуемом крепостным правом. Крепостное право губительно не только для крестьянина. Крепостничество — медаль о двух сторонах. В гораздо большей степени крепостное право, порожденное самодержавием, губит дворян. Тот крестьянин, который связан с природой, как бы бесправен он ни был, остается человеком; если почему-либо между крестьянином и природой появилась «трещина», он все равно социально остается крестьянином (за исключением оторванных от земли дворовых). Дворянин же теряет не только нравственный облик, но и способность вести экономически рентабельное хозяйство; крепостное право ведет к уничтожению, к деградации дворянское сословие. Это было для России великое открытие писателя-гуманиста. Поэтому, если бы Тургенев ничего больше, кроме «Записок охотника», не написал, он все равно вошел бы в историю мировой культуры.
***
Обращаясь к теме дворянства, нельзя обойти вопрос о дворовых людях, тесно связанных со своими господами. Дворовые считались некоей «элитой» среди крепос-104
тных в отличие от «мужиков» на барщине или на оброке. Проведя границу между крестьянином и безземельным дворовым, крепостное право калечит не только судьбы, но и души тех крестьян, которые обслуживают барскую усадьбу или барские покои. Оторванные от земли, дворовые, по Тургеневу, социально деградируют. Они уже не только к крестьянскому, вообще ни к какому сословию не принадлежат, но остаются закрепощенными и потому теряют здоровое человеческое, нравственное начало. Приобщение к будто бы «дворянской цивилизации» уродует духовный мир крестьянина, оторванного от земли, извращает нравственную сущность человека, делает его безнравственным существом. Именно поэтому так жалок в своей напыщенной самовлюбленности «камердинер молодого барина» из новеллы «Свидание»; любопытен и рассказ Тумана о «матресках» в новелле «Малиновая вода». В «охотничьем» цикле эта тема только намечена. Полное развитие она найдет в рассказе «Муму» и повести «Постоялый двор», написанных в том же 1852 г., когда вышел сборник «Записки охотника».
«Лес и степь»
Эта заключительная новелла — гимн природе. Но в ней Тургенев не просто воспевает природу. Новелла ведь должна быть последней композиционной точкой всего цикла и не может быть никак не связана с ним. Между тем любопытно замечание Тургенева: расставаясь с читателем, «не могу не сказать несколько слов об охоте». Вот так. Значит, содержание сборника, хотя он и назван «Записки охотника», составляет отнюдь не повествование об 105
охоте. И теперь, под конец, автор вспомнил все-таки, что должен в соответствии с заглавием цикла хоть несколько слов сказать об охоте.
«Охота с ружьем и собакой прекрасна сама по себе», — начал было Тургенев. Но это оказалась единственная фраза об охоте. А дальше? А дальше идет повествование о путешествии человека по природе и его чувствах, вызванных самой природой. У Руссо тоже есть подобный рассказ. Но еще интереснее становится, если обратить внимание на эпиграф. О чем это стихотворение Тургенева из двух строф? Из поэмы, преданной сожжению, как замечает автор?
... И понемногу начало назад
Его тянуть: в деревню, в темный сад, Где липы так огромны, так тенисты, И ландыши так девственно душисты, Где круглые ракиты над водой С плотины наклонились чередой, Где тучный дуб растет над тучной нивой...
Назад — куда? Деревней Тургенев называл свое любимое Спасское, поэтому слово деревня имеет здесь двоякий смысл. С одной стороны, деревня — по Руссо, с другой — дворянская усадьба. Но поэма о герое, который решил вернуться (наверное, из «цивилизации») в «деревню», в дворянскую усадьбу, которая всегда «вписывалась» в окружающую природу и составляла с нею единое необозримое целое, «сожжена». Той усадьбы уже нет. Чтобы остаться свободным и нравственным человеком, остается лишь путешествие по девственной природе. И речи об охоте снова нет, у этого «странного
106
охотника» описаны лишь чувства, вызванные природой и тем, как он собирается на охоту в предвкушении этой охоты. «Лес и степь» — это, действительно, «композиционная точка» всего тургеневского цикла. На этот раз в «странном охотнике» нет как будто никакой двойственности. Он совершенно определился в своих отношениях с «цивилизацией» (по Руссо) и природой... Если бы не эпиграф... В дворянской усадьбе — «там хорошо» (а дальше строка заменена отточием). Снова двойственность? И нечто от Руссо, и далеко от Руссо одновременно. А все дело в том, что руссоистская мысль о зависимости нравственности человека от его связи с природой оказалась близка Тургеневу, он воспользовался учением Руссо о «естественном человеке» как «художественным приемом». Да, в 17 лет, прочитав «Исповедь» Руссо, он был потрясен этой книгой настолько, что собирался было написать свою Исповедь в подражание Руссо. Но то было в 17 лет. Зрелый же Тургенев не мог согласиться с классовым отрицанием Руссо дворянской цивилизации. Он до конца своих дней оставался дворянином в лучшем значении этого слова. Причину же обрушения нравственности, причину бесправия человека и его общественной несвободы Тургенев видит не в «дворянской цивилизации», как Руссо, а в бесчеловечном российском общественно-государственном институте крепостного права. Крепостничество — вот то общественное зло, убежден Тургенев, что губит и крестьянина, и дворянина. Деревня, по Тургеневу, — это дворянская усадьба, которую эстетически и экономически разоряет и уничтожает крепостное право. И символ охоты — это же дво-
107
рянский символ. Уничтожение крепостничества будет способствовать, по мысли Тургенева, не только возвращению прав человека крестьянину, но и экономическому и нравственному возрождению дворянства. Вот почему символ охоты проходит через весь «охотничий» цикл. При всей своей дивной красоте и поэтичности «Лес и степь» вместе с эпиграфом — это грустная новелла, как и все составляющие сборник «Записки охотника». И как все новеллы, составляющие сборник, она остается с открытой концовкой: «странный охотник» продолжает путешествовать «по природе», а значит, возможны новые встречи. Жизнь не останавливается.
ТРИ НОВЕЛЛЫ 1870-х ГОДОВ
Замечено, что Тургенев, компануя свои «охотничьи» новеллы в единый цикл, отходит от хронологии их публикации в «Современнике». Справедливо считается, что эта композиция подчеркивает антикрепостнический характер «Записок охотника». Однако следует учитывать: практически каждая новелла направлена против тогдашних экономических и правовых отношений в России и при первой публикации подвергалась резкой цензурной правке. Тургенев писал об этом в 1870 г. П. Васильеву: «Записки охотника» несомненно подвергались страшным исключениям со стороны цензуры при первом их появлении в «Современнике»65. Только в 1852 г. писатель цензурные купюры восстановил, с чем согласился цензор князь Львов, разрешая сборник к печати, за что и пострадал, как вспоминал впоследствии сам Тургенев в цитированном выше письме к П. Васильеву. Думается, композиция сборника отражает не только его антикрепостнический характер. Скорее всего к 1852 г. у Тургенева окончательно созрел некий художественно-философский замысел, который давал возможность не только выразить отрицательное отношение к крепостничеству, но и всю эпоху с ее диалектикой исторической закономерности и прав человеческой личности. Да, главной проблемой эпохи была необходимость отмены крепостного права, которое уже находилось в стадии, ведущей страну к нравственной и экономической гибели. Но это
109
была и эпоха, когда все явственнее давал о себе знать вопрос об общественной свободе человека и нравственности эмансипированной личности. Эта последняя тема в «Записках охотника» рубежа 40-х — 50-х годов уже намечается. К тому же, если вспомнить новеллу «Лес и степь», Тургенев не только опечален судьбой дворянского сословия при крепостном праве, у писателя уже зарождается мечта о возрождении дворянства. Поэтому «концовка» сборника «Записки охотника» так же, как концовки всех его составляющих, оставалась открытой.
Однако П. Анненков в 70-е годы, когда Тургенев задумал дополнить цикл другими новеллами, категорически возражал против этого решения писателя, утверждая, что «Записки охотника» не просто уже сформировавшийся целостный организм, но что это «неприкосновенный памятник эпохи». Сказано очень точно, потому что 1861 г. — год отмены крепостного права — стал рубежом двух эпох. С этого момента в России началось развитие новой эпохи, которое затормозил потом Александр III.
Понимал ли Тургенев, что его сборник, который он собирался продолжить, — памятник эпохи? Возможно, понимал, иначе Анненков не стал бы его убеждать в том, что памятник неприкосновенен. Однако Тургенев не прислушался к настойчивым советам друзей ничего не менять в «Записках охотника» и дополнил в 70-е годы свой сборник тремя новеллами. При этом следует помнить, что еще в середине 50-х годов писатель создает повесть-новеллу «Поездка в Полесье», включая ее в «Записки охотника», утверждая, будто эта повесть 110
была задумана значительно раньше, именно в то время, когда он создавал свои новеллы, вошедшие затем в сборник «Записки охотника». Но «Поездка в Полесье» в «Записки охотника» все-таки не вписалась, и Тургенев вскоре изъял повесть из «охотничьего» цикла, печатая ее уже как самостоятельную в сборнике других своих повестей и рассказов66. Тем не менее мысль Тургенева, весь его духовный мир находились в постоянном диалектическом изменении и движении, все время выходя на новое, более высокое эстетическое мировосприятие, что нередко приводило к отрицанию неких прежних представлений о Вселенной, населенной людьми. И в 70-е годы он, вопреки мнению друзей, включает в сборник новые новеллы. Почему? Очевидно, что-то изменилось в философских взглядах художника на человека, природу и общественную цивилизацию.
Природа занимает важное место в творчестве Тургенева. Система пейзажей в его произведениях заключает в себе глубокую философскую мысль писателя о значении природы в жизни человека. Природа, по Тургеневу, это не только поля, леса, луга... Природа — это вся Вселенная. И человек включен в систему вселенского мироздания. Глубокое эстетическое чувство природы не покидает писателя на протяжении всего творчества. Оно нередко бывает спокойным и светлым. Но порой природа у Тургенева превращается в некое грозное и темное божество, перед которым человек бессилен. Происходит это обычно тогда, когда в процессе развития общественной цивилизации человек как часть природы выпадает из ее (природы) общего строя. И этот разрыв с природой
111
ведет, по Тургеневу, к оскудению человеческой личности и нередко к трагической жизненной развязке.
В многотемных, многогранных «Записках охотника» рубежа 40-х — 50-х гг. Тургенев склоняется к руссоистскому пониманию значения природы в становлении свободного человека. В них, несомненно, отразилось учение Ж.-Ж. Руссо о необходимости переустройства всей жизни человека в соответствии с законами природы, которая дает всем людям при рождении равные права, и только общественная (по Руссо, дворянская) цивилизация создает проблему социального неравенства. В «охотничьем» цикле резко прочерчена разграничительная линия между миром людей, гармонично связанных с природой, и миром тех, кому природа чужда. Люди, живущие в единстве с природой, духовно широки, человечны, сильны своей высокой нравственностью. Это обычно мир крестьянства. По другую сторону мир дворянства и обслуживающих его дворовых. И все эти образы, как «привилегированных» дворовых, так и самих дворян, показаны Тургеневым вне природы; эти люди выпадают из нее, в этом их нравственная трагедия, что ненавязчиво для читателя отмечает писатель. С грустью рисует художник, как уже сказано, разорение дворянской усадьбы («Малиновая вода», «Мой сосед Радилов»). Иногда обнищание дворянского гнезда показано двумя-тремя мазками («Контора», «Татьяна Борисовна и ее племянник»). В других новеллах, повествуя о дворянине, Тургенев совсем не дает описания усадьбы («Бурмистр»). Все это подчеркивает упадок дворянской культуры. Наконец, в новелле «Чертопханов и Недо-
112
пюскин», рассказывая о предках Чертопханова, автор открыто заявляет о закономерной гибели средневекового уклада дворянского хозяйства. Но как и в новое время, так и в старину под тяжестью крепостного права, в силу царивших беззакония и безнаказанности дворяне не отличались нравственностью («Однодворец Овсяников»). Вскоре Тургенев иначе будет смотреть на историю русского служилого дворянства. Но сейчас он, опираясь на учение Руссо, не повторяя его, решает самую актуальную для России экономическую и социальную проблему — необходимость отмены крепостного права. Крепостное право — медаль о двух сторонах. Оно тяжким бременем ложится не только на крестьянина, оно калечит и дворянина. Но если крестьянин, обращаясь к природе, может под ударами судьбы выстоять нравственно, то, получив беззаконную власть над людьми и поправ закон природы о равноправии, дворянин не только гибнет нравственно, но и теряет способность вести экономически рентабельное хозяйство. Поэтому в антикрепостнических «Записках охотника» Тургенев горестно констатирует, что дворянская цивилизация приходит в упадок.
В 40-е гг. демократические идеалы Руссо привлекли внимание Тургенева, и руссоистская мысль о значении природы в становлении свободной личности тоже нашла свое место в процессе развития мировоззрения писателя. В условиях российского крепостничества идеи Руссо помогли Тургеневу реализовать в своем творчестве убеждение в гибельности для России крепостного права.
А уже в середине 50-х гг. Тургенев пишет повесть «Фауст. Рассказ в девяти письмах», в которой просле
113
живается мысль, что человек, не тронутый цивилизацией, то есть, по терминологии Руссо, I’homme de la nature, не сможет выжить в обществе67. Тогда же он создает и повесть-новеллу «Поездка в Полесье», в которой вступает в полемику с Руссо не только о «естественном человеке», но и о самой Природе. В конце концов писатель приходит к мысли, что общественная (в том числе и дворянская) цивилизация есть историческая закономерность и, отвергая цивилизацию, Руссо был неправ. Скорее всего, Тургенев, вполне понимая, что его «охотничий» цикл есть отражение определенной эпохи и как художественное выражение этой эпохи вполне, казалось бы, завершен, тем не менее рассматривал его лишь как этап в развитии своей философской мысли.
Почему Тургенев в 70-е гг. счел необходимым включить в «Записки охотника» еще три новеллы («Конец Чертопханова», «Живые мощи», «Стучит»), несмотря на возражения друзей? Сам писатель говорил и писал, что задумал эти новеллы еще в пору работы над «Записками охотника», но по разным причинам недоработал их. И еще в 1851 г. в одном из писем он категорически утверждал: «... Даю Вам честное слово, что «Записки охотника» прекращены навсегда»68. Тем не менее к своему «охотничьему» циклу писатель все-таки вернулся. При этом необходимо отметить, что продолжить антикрепостнические «Записки охотника» Тургенев решил в иную эпоху, когда крепостное право было уже отменено и, казалось бы, антикрепостническая тема осталась в прошлом. Недаром Анненков справедливо назвал «Записки охотника» памятником эпохи, эпохи ушедшей.
114
Т. Орнатская считает, что «с точки зрения собственно эстетической» Анненков был прав. «Но правым в этом случае представляется и Тургенев, — продолжает Орнатская. — И дело, разумеется, не в том, что он чувствовал незавершенность «Записок» или новая действительность давала ему новый материал. Просто в данном случае нужно иметь в виду, что, как это нередко бывает, истинный замысел произведения оказался шире самого произведения. Это и побуждало Тургенева время от времени обращаться к некоторым наброскам, первоначально входившим в план «Записок», но по тем или иным причинам не получившим завершения»69. Нельзя сбрасывать со счетов это замечание исследовательницы. Однако нельзя и не обратить внимания на два существенных, на мой взгляд, факта.
Когда Тургенев задумал вернуться к своему «охотничьему» циклу, он обратился к двум сохранившимся наброскам, действительно предназначавшимся в свое время для «Записок охотника»: «Реформатор и русский немец» и «Землеед». Однако в этом случае он внял возражениям Анненкова: «Сама мудрость гласит Вашими устами, решение мое крепко: оставить «Записки охотника» в покое»70. Это было написано в 1872 г. А издание «Записок охотника» 1874 г. Тургенев все-таки дополнил тремя новыми новеллами, упоминания о которых нет ни в одной из сохранившихся программ «Записок охотника»71. Нет этих новелл в отрывках и среди неосуществленных замыслов рассказов, предназначавшихся для «Записок охотника»72. И хотя Тургенев утверждал, будто все три «выросли» из ранних набросков для «охотничье-
115
го» цикла, думаю, писатель лукавил, чтобы оправдать их включение в «Записки охотника»; не только написаны, но и задуманы они были, скорее всего, именно в начале семидесятых. Просто Тургенев гениально сумел вписать новые новеллы в свой давний «охотничий» сборник.
Часто, например, цитируют письмо Тургенева к Анненкову (25 октября/6 ноября 1872 г.) о том, что «отрывков из «Записок охотника» напечатано 22, а всех было 26». И все. Но вчитаемся в это письмо повнимательнее. Оно ответ на письмо Анненкова от 4 ноября, в котором тот окликается на публикацию новеллы «Конец Чертопханова» (еще не в сборнике). Писатель сообщает другу, что обещал некоему Е. Рагозину для его «Недели» рассказ, и советуется с Анненковым, как тот посмотрит на то, чтобы закончить для Рагозина «Земле-еда», предназначавшегося когда-то для «Записок охотника»73. Анненков отнесся отрицательно к тому, чтобы Тургенев попытался вернуться к «Запискам охотника», и «Землеед» написан не был. Тем более, что хотя передел земли шел не гладко, содержание новеллы все-таки не отвечало бы новой эпохе. Из письма Тургенева самому Рагозину (29 ноября/ll декабря 1872 г.) следует также, что он обещал ему рассказ «Русский немец», но «все мои приятели, словно сговорившись, написали мне письма, в которых убедительно просили меня не трогать «Записок охотника» — так как я могу теперь только их испортить; никто сильнее и дельнее не говорил в этом смысле, как П. В. Анненков. Меня это поколебало; я должен был согласиться, что, не имея теперь ни прежней свежести, ни силы, я могу возбудить только чувство со-116
жаления. Или что-нибудь еще похуже»74. Но главное вот в чем. Советуясь с Анненковым о «Землееде», Тургенев пишет, что это не будет «нечто новое в виде продолжения, как «Чертопханов»»75. Иными словами, «Конец Чертопханова» задуман и написан как «нечто новое» в 1872 г., то есть никакой заготовки к «Запискам охотника» 40-х — 50-х гг. эта новелла не имела76.
Так почему Тургенев написал вторую новеллу о Чертопханове? Ответить однозначно на этот вопрос невозможно, ибо творческий процесс нельзя просчитать с математической точностью. Но проследить за мыслью Тургенева все-таки можно.
Оскудение дворянства, деградация дворянского сословия под тяжестью крепостного права — эта тема параллельно крестьянской проходит через весь сборник. При этом вот что удивительно, в новелле «Чертопханов и Недопюскин», главные персонажи которой — дворяне, разорившиеся и опустившиеся, речь о крепостном праве не идет.
«Столбовой дворянин» Чертопханов уже при первой встрече со «странным охотником» производит гротескно карикатурное впечатление. Но появившийся следом Недопюскин, дополняя такое впечатление, неожиданно наводит на мысль о персонажах романа Сервантеса о Дон Кихоте. В самом деле, Дон Кихот и Санчо Панса... Чертопханов и Недопюскин... И как Дон Кихот задумывался Сервантесом пародией на средневекового рыцаря, так и Чертопханов производит впечатление пародии на русского столбового дворянина. Однако и с романом Сервантеса, и с новеллой Тургенева в конце
117
концов оказывается не все так просто. Да, и у Сервантеса, и у Тургенева проза ироническая, но не в пародии все-таки соль произведения. Герои обоих писателей не просто одержимы образом прошлого, они находятся в состоянии упорной борьбы с судьбой. Оба, как бы смешны они ни были, не лишены чувства собственного достоинства. Больше того, Чертопханов способен отстоять (как старается это делать и Дон Кихот) достоинство как дворянина («Чертопханов и Недопюскин»), так и человека из простонародья, да к тому же еще и «жида» («Конец Чертопханова»). Самое любопытное — как Сервантес вынужден был через годы написать вторую часть романа о Дон Кихоте, так и Тургенев счел необходимым написать вторую часть новеллы о Чертопханове. Некая параллель, несомненно, есть. Но нельзя забывать, что и время другое, и страна другая, и задачи у писателя иные.
Только Чертопханову во всем сборнике дана подробная дворянская родословная. Только о Чертопханове рассказано, как и почему шло разорение его старинного дворянского рода. И тут, как и в новелле «Однодворец Овсяников», проявляется учение Руссо о тлетворности «дворянской цивилизации». Но с другой стороны, если бы не натуральное хозяйство и безнаказанное сумасбродство, освященные крепостным правом, история и судьба рода Чертопханова могла сложиться иначе; да, дворянство разоряется, но виной тому все-таки крепостное право, а не цивилизация, и опора на учение Руссо оказывается только видимостью, как, впрочем, и сходство с Сервантесом (он ведь тоже подходил к
118
Рисунок неизвестного художника к рассказу «Коней, Чертопханова»
своему главному персонажу с классовых позиций). Тем не менее, как во всех новеллах о дворянах, в новеллах о Чертопханове нет развернутых пейзажей. Но появляется новая черта: если Василий Васильич («Гамлет Щигровского уезда») просто равнодушен к природе, а деревня ему ненавистна, потому что он не видит в ней западной цивилизации, которой невзначай «удостоился», то Чертопханов вообще не признает законов природы: «А ведь, по настоящему, летом охотиться не следует, — заметил я <«странный охотник»>, указывая Чертопханову на измятый овес». — «Мое поле...», — пренебрежительно отмахнулся Чертопханов.
Да, по всей видимости, Тургеневу была важна пародийно-гротескная сторона романа о Дон Кихоте и параллель с главным персонажем этого романа, хотя Чертопханов в эпизоде с охотой в определенной степени отличается от сервантовского героя.
Но продолжение истории Чертопханова в 1872 г. написано было не случайно. Несмотря на то, что в ранней юности Тургенев был потрясен «Исповедью» Руссо, несмотря на то, что учение Руссо о значении природы в воспитании свободного человека оказалось в свое время близко мировоззрению Тургенева, и он воспользовался этим учением, чтобы показать губительность крепостного права в России как для крестьян, так и для дворян, писатель тем не менее не принял не только классовый характер учения Руссо (противопоставления дворянству «третьего сословия» в пользу последнего), он вообще очень скоро отходит от учения этого энциклопедиста, и к вопросам цивилизации и Закона, а также «отношений»
120
человека и природы подходит иначе. Россия вписана в европейское развитие, тем не менее Россия не Франция, российское самодержавие не совсем то, что абсолютная монархия во Франции. А именно теперь, когда крепостное право отменено, главным врагом Тургенева становится русское самодержавие.
В обеих новеллах о Чертопханове речи в прямом смысле о крепостном праве нет: Чертопханов уже вконец разорившийся дворянин. Но, может быть, именно потому, что он уже не имеет отношения к крепостному праву, у него не только еще остается дворянское самосознание, он не лишен чувства человеческого достоинства. Долго Чертопханов психологически старался не поддаваться ударам судьбы. И последняя его надежда — конь. «Бывало сядет он на Малек-Аделя и поедет не по соседям — он с ними не знался, — а через их поля, любуйтесь, мол, издали, дураки! А то прослышит, что где-нибудь охота проявилась, в отъезжее поле богатый барин собрался, — он сейчас туда — и гарцует в отдалении, на горизонте, удивляя всех зрителей красотой и быстротою своего коня и близко к себе не подпуская». Судя по тому, как пропал Малек-Адель, коня для Чертопханова благодарный «жид» скорее всего украл. Прекрасный конь — единственная у него собственность, достойная дворянина. Потому Чертопханов так и привязался к нему, что обладание этим великолепным конем давало ему право осознавать себя достойным дворянского звания, дворянином, имеющим преимущество перед современными оседлыми дворянами-помещиками, ибо конь был символом всегдашней готовности старинного
121
дворянина к службе отечеству. Тургенев об этом хорошо знал: его дед (или кто-то из ближайших родственников) на рубеже XVIII—XIX вв. сочинил своему роду герб, в котором присутствовал именно такой символ — конь как готовность рода Тургеневых к службе Отечеству77. Но конец дворянина Чертопханова оказался все-таки трагичен.
Тем не менее благодаря дополнению новеллы «Чертопханов и Недопюскин» новеллой «Конец Чертопханова» становится ясно, что речь идет уже не только об оскудении дворянства в результате крепостного права, речь идет о личном достоинстве человека, растоптанном и униженном в самодержавном государстве. Чертопханов, несмотря на всю свою пародийность, — личность. Но личности нет места в обществе, в котором не может быть уважения к правам человека. Содержание обеих новелл (в результате дополнения одной другой) приобретает более глобальный характер, и оказывается, что крепостное право является неизбежным, но частным проявлением другого бесчеловечного общественного российского института — самодержавия, которое писатель открыто назвать не может, сделав на рубеже 40-х — 50-х гг. акцент на его порождении — крепостном праве.
В 40-е гг. учение Руссо привлекало, очевидно, Тургенева своим демократизмом. Строго он ему не следовал, но в определенной степени опирался на него, подчеркивая в «Записках охотника» природное равноправие дворян и крестьян. Более того, он нравственно возвышает «естественного человека» (крестьянина) и показывает, как под тяжестью крепостничества выпадает из природы и 122
деградирует «дворянская цивилизация». Однако далеко не во всем писатель был согласен с Руссо уже в это время, и поэтому строго последователем учения Руссо Тургенева назвать нельзя, он человек совершенно иного духовного и интеллектуального склада и образования; к тому же человек иной эпохи. Поэтому оставить «Записки охотника», антикрепостнический характер которых раскрывается в свете учения Руссо о «естественном человеке», в том виде, как они сформировались на рубеже 40-х — 50-х гг., писатель не мог. Ему необходимо было развить те темы, которые первоначально тогда только наметились, хотя даже близкие друзья, не будучи философами, как Тургенев, его не поняли.
Чрезвычайно ярок эпизод в новелле «Конец Чертопханова», когда Чертопханов спасает «жида» от разъяренной толпы крестьян: «Чертопханов гикнул, вытянул лошадь нагайкой по шее, помчался прямо на толпу — и, ворвавшись в нее, начал той же нагайкой без разбору лупить мужиков направо и налево, приговаривая прерывистым голосом: «Само...управство! Само...у...правство! Закон должен наказывать, а не част...ны...е ли...ца! Закон! Закон!! За...ко...он!!!» В этой сцене проявилось не просто барское самодурство (сказано: добрыми намерениями дорога в ад вымощена). Барской яростью попран тот самый Закон, которого, задыхаясь, и требовал Чертопханов. Да, «жид» спасен, его не забили до смерти благодаря вмешательству Чертопханова. Но «иной мужик держался чп плечо, другой за бок, третий за нос. «Здоров драться-то1» - послышалось в задних рядах. — «С нагайкой-то! этак-то всякий!» — промолвил другой голос».
123
Дикая сцена с обеих сторон. Не мог Тургенев не знать, что позорный радикализм якобинцев прошел под знаменем руссоизма78.
Конечно, дело не только в том, что Тургенев отказался от учения Руссо (хотя, наверное, и в этом тоже); творческая мысль Тургенева находилась в постоянном движении, эволюционировала, развивалась. Она настолько глубока и широка, что не может вписаться в застывший образ памятника какой-либо эпохи. Как герои романа Сервантеса вдруг стали жить отдельной от первоначального замысла автора жизнью, и роман многократно переосмысливался в разные времена, так и «Записки охотника» Тургенева нельзя считать произведением, в котором застыла печальным памятником эпоха крепостничества. «Охотничий» цикл писателя значительно шире, он подобен мощной многотемной симфонии. И две новеллы о Чертопханове — печальная повесть о том, как гибнет личность в обществе, попирающем права человека.
***
О новелле «Живые мощи» написаны, наверное, целые тома. Тем труднее попробовать заново проанализировать это не только прекрасное, но в чем-то оставшееся все-таки загадочным произведение Тургенева.
Общеизвестно, что «Живые мощи» впервые были опубликованы в литературном сборнике «Складчина» в 1874 г. с подзаголовком «Отрывок из «Записок охотника»». Конечно, вопрос о том, когда была задумана новелла, имеет значение для ее творческой истории. Но важно другое. Дважды сам Тургенев указывает, что
124
«Живые мощи» диссонировали с первоначальным замыслом «Записок охотника». Он пишет Я. Полонскому 25 января/6 февраля 1874 г., что для «Записок охотника» было заготовлено около тридцати «очерков». Но «иные очерки остались недоконченными из опасения, что цензура их не пропустит; другие — потому, что показались мне не довольно интересными или нейдущими к делу. К числу последних принадлежит и набросок, озаглавленный «Живые мощи»»79. В примечании к новеллам «Живые мощи» и «Стучит!» в издании «Записок охотника» в 1874 г., когда эти новеллы впервые дополнили сборник, Тургенев пишет: «В первое собрание «Записок охотника» они не были включены по той причине, что не имели прямого отношения к главной мысли, руководившей тогда автором»80. А главная мысль, «руководившая тогда автором», имела прямое отношение не только к антикрепостническим настроениям писателя, но и к некоторым аспектам философии Руссо. Следовательно, обе новеллы не просто дополняют сборник, они расширяют замысел «Записок охотника», придают всему сборнику более универсальное, общечеловеческое значение, встраивая его в движение истории.
Общеизвестно, что Тургенев не раз заявлял о своем равнодушии к религии и всему, что с нею связано. Тем не менее писатель не однажды обращался в своем творчестве и к вопросам «сверхъестественного», и к евангельским, и к библейским образам. Однако трудно не заметить, что эти образы у Тургенева обычно предстают «в сложном переплетении традиционно-мифологических и культурологических тенденций»81. Новелла «Живые
125
мощи» дает чрезвычайно богатый материал для уточнения этого вопроса.
Изначальная святость Лукерьи не подлежит сомнению, утверждает М. В. Антонова82. И так как «в жизни и поведении Лукерьи до болезни по сути ничего греховного нет», то неточна Н. Ф. Дробленкова83, утверждая, что по жанру рассказ «Живые мощи» выдержан в традиционной житийной схеме; «Живые мощи» — это произведение, которое лишено житийных жанровых черт84. В конце концов Антонова заключает, что «Живые мощи» написаны не ради самой Лукерьи, «как ни парадоксально это звучит. Это повествование о мистическом опыте, пережитом повествователем». Согласиться с таким выводом трудно, хотя в докладе много интересных наблюдений. В последнее время появилась тенденция выискивать в творчестве Тургенева либо склонность писателя к православию, либо утверждать, будто его творчество (особенно, если речь заходит о его так называемых «таинственных повестях») — это отражение неких мистических переживаний самого автора. Возможно, это связано со стремлением исследователей уйти от принципа классовости, господствовавшего в советском литературоведении. Однако это другая крайность, подменяющая литературоведческий анализ художественного произведения психоаналитическим анализом непременно патологии (хотя в данном случае псевдопатологии) личности писателя по Фрейду. Между тем художественное творчество, являясь одним из способов реализации талантливой личности, но личности, вписанной в свою эпоху, не есть сублимирование в твор
126
чество подсознательных переживаний писателя. Каким бы личностным, индивидуальным ни было художественное творчество, оно тем не менее есть выражение способности художника заметить в общественной жизни явления, которые не видит или не обращает на них внимания обычный человек, и осмыслить свои наблюдения в образной форме, ибо «мир идей неотделим от мира людей, а идеи — от каждодневной реальности»85; потому художественное творчество — явление концептуальное и социальное, хотя и не значит классовое, ибо имеет общечеловеческое значение.
А Дробленкова начинает свою статью так: «Рассказ «Живые мощи», включенный в цикл «Записок охотника», представляет особый интерес для исследователя русской литературы как жизнеописание, выраженное в традиционной житийной схеме, но совершенно отличное от житийных трафаретов (выделено Л. С.) и перерастающее в реалистическую историю одной жизни»86.
Очень трудно в мировой литературе найти абсолютно точное, строгое следование писателя форме какого-нибудь одного жанра. Любое жанровое деление литературных произведений в конечном итоге условно (хотя при анализе художественного произведения учет тех или иных жанровых признаков нередко необходим). Литературный жанр постоянно эволюционирует, трансформируется, поэтому к понятию жанра нужно подходить исторически, ибо жанр — понятие историческое. Обращаясь к какому-либо жанру-«прототипу» в иную эпоху, чем та, в которой он возник, писатель вольно или невольно его видоизменяет, хотя бы в малой степени.
127
Что касается «Живых мощей», то, несмотря на то, что Тургенев совершенно очевидно отталкивается от жанра жития, это произведение многопланово. В нем присутствуют признаки разных жанров. Есть, например, народная легенда; есть эстетическое преобразование такого нехудожественного жанра, как автобиография (рассказ Лукерьи о своей жизни). И все эти разновидности жанровых признаков у Тургенева взаимодействуют, создавая целостное пространственно-временное единство: прошлое — настоящее — будущее. Но как бы интересен ни был сам по себе вопрос о жанре рассматриваемого произведения Тургенева и связанный с ним вопрос о религиозности (тем более религиозной святости) главной героини, новелла эта универсальна по своему философскому наполнению и глубока по художественному изображению человека.
М. В. Антонова, обратив внимание на черты исихазма, затронутые Тургеневым в новелле «Живые мощи», считает, что писатель не определился в своих религиозных симпатиях, в его отношении к религии в этой новелле проявилась некая неопределенность. Между тем именно в отношении к исихазму новелла «Живые мощи» более всего и интересна, ибо, как ни странно это может показаться на первый взгляд, к исихазму писатель обратился потому, что это учение дало ему возможность наиболее полно раскрыть внутренний мир своей героини, духовное богатство индивидуального человека вне «соборности», социально-светской и церковной, утвердить во мнении читателя личные достоинства человека, показать исключительность отдельной человеческой личности. Тургенев
128
будто устремляется в глубину веков, пытаясь при помощи прошлого осмыслить настоящее. «Приблизительно с XIV в., — пишет Д. С. Лихачев, — начинается подъем русской культуры, постепенно оправляющейся от «томления и муки» иноземного ига, под которым Русь еще продолжала находиться, но к свержению которого уже начинала интенсивно готовиться»87. Именно так по-ви-димому Тургенев и воспринимал первые полтора десятилетия после отмены крепостного права и начавшихся реформ: освобождение от ига крепостничества и готовность освободиться и от самодержавия (как известно, Александр II был убит в тот самый день, когда собирался подписать Конституционный акт).
Перемены, происшедшие на Руси в XIV—XV вв., вызвали в русской культуре интерес к человеку. «Центром новых настроений на Руси стал Троице-Сергиев монастырь, основатель которого Сергий Радонежский, «божественные сладости безмолвия въкусив», был исихастом. Из этого монастыря вышли главный представитель нового литературного стиля Епифаний Премудрый и главный представитель нового течения в живописи Андрей Рублев»88. Исихасты стали предвестниками эпохи Возрождения. Они обратились к внутреннему миру человека, его индивидуальной психологии и чувствам. Но это была еще только эпоха Предвозрождения. Человечество продолжало мыслить религиозными образами. И потому внимание к отдельной личности, человеческим эмоциям, индивидуальности человека в это время не выходит за пределы богословской оболочки. Человек пока не освоил светские формы мышления. А для Руси
129
этой эпохи религиозное начало было особенно значимо, ибо борьба с так называемым татаро-монгольским игом носила не только национальный характер, она окрашивалась и в религиозные тона, поскольку татаро-монголы стали склоняться к магометанству89.
В русской литературе расцветают жанры жития и проповеди. Жанр жития давал возможность раскрыть человеческую индивидуальность. Вот почему мудрый, энциклопедически образованный Тургенев обращает свои взоры к этой эпохе Предвозрождения на Руси, видя в ней как бы «прообраз» современной ему эпохи реформ Александра II. Вот почему в новелле «Живые мощи» мы находим признаки житийного жанра, но поскольку эпоха все-таки иная, то о каноническом жанре жития речи быть не может, да Тургенев к этому и не стремился — ему важно было выразить настоящее через «воспоминание» о прошлом.
Лукерья оступилась и, очевидно, повредила при падении позвоночник. Болезнь не только сделала ее калекой, но и выбила из социальной жизни. Она невольно удалилась (точнее, была удалена) от общества и ушла в «безмолвие», в замкнутый мир созерцания (как проповедовали исихасты): «А я, слава богу, вижу прекрасно и все слышу, все. Крот под землею роется — я и то слышу. И запах я всякий чувствовать могу, самый какой ни на есть слабый! Гречиха в поле зацветет или липа в саду — мне и сказывать не надо: я первая сейчас слышу. Лишь бы ветерком оттуда потянуло. <...> Смотрю, слушаю. Пчелы на пасеке жужжат да гудят; голубь на крышу сядет и заворкует; курочка-наседочка зайдет с
130
цыплятами крошек поклевать; а то воробей залетит или бабочка — мне очень приятно».
Новелла, как часто у Тургенева, начинается с описания природы. Но несколько необычно. Начало новеллы — это все-таки не столько описание самой природы, сколько описание человека в природе, его ощущений. И даже «на следующий день», когда «солнце только что встало; на небе не было ни одного облачка; все крутом блестело сильным двойным блеском: блеском молодых утренних лучей и вчерашнего ливня»,Тургеневу важна не сама природа, а чувства человека, навеянные ранним солнечным утром: «Ах, как было хорошо на вольном воздухе, под ясным небом, где трепетали жаворонки, откуда слышался серебряный бисер их звонких голосов! На крыльях своих они, наверно, унесли капли росы, и песни их казались орошенными росою\ Я даже шапку снял и дышал радостно — всею грудью...». Такое восхищение природой не характерно для «естественного человека». Ни Касьян («Касьян с Красивой Мечи»), ни Калиныч («Хорь и Калиныч») так выражать свою причастность к природе не стали бы; они, что называется, плоть от плоти, кровь от крови природы. А здесь способность цивилизованного человека отвечать на любое состояние природы (на хмурый дождь — вчера, на яркое утро — «на следующий день»), способность сопереживать природе. Такое начало совершенно не случайно, ибо речь пойдет о встрече не с руссоистским Гйоште de la nature, хотя, как оказалось, и вырванном из общества, а с человеком социально необычным. И уже акцент в начале новеллы на чувства человека, вызванные природой,
131
«ориентируют» читателя на восприятие черт исихазма в образе Лукерьи.
В чем необычность Лукерьи? Ответить непросто.
Светлый человек Лукерья. Но ее душевно-духовная красота не в смиренном долготерпении. Недаром в уже цитированном мною письме Полонскому (25 января/ 6 февраля 1874 г.) слово «долготерпение» Тургенев заключает в кавычки90. Следует также учитывать еще одно обстоятельство: по словарю Даля, слово терпеть, терпение (долготерпение) имело в языке народа 25 значений, среди которых — страдать, страдание, мужаться, крепиться... Эпиграф к новелле «Живые мощи» — две последние строчки первой строфы стихотворения Тютчева. Если учесть прием «открытых концовок» в «Записках охотника», то необходимо обратить внимание на то, что эти строчки скорее всего имеют для Тургенева «продолжение» во второй строфе:
Не поймет и не заметит Гордый взор иноплеменный, Что сквозит и тайно светит В наготе твоей смиренной.
Вряд ли Тургеневу важен «взор иноплеменный», но совершенно очевидно, что уже эпиграфом он подчеркивает духовную красоту своей героини, несмотря на ее внешнюю убогость: «Что сквозит и тайно светит // В наготе твоей смиренной». Но так как строфа построена как сложно-подчиненное предложение с пропуском дополнения в конце главной части, вторая его часть не может синтаксически существовать самостоятельно,
132
поэтому вынести эти строчки отдельно в эпиграф писатель не мог. Но, обратился он к этому стихотворению именно ради этих строк.
Вся прелесть Лукерьи — в индивидуальности и силе характера. Совсем не случайно в разговоре с «барином» возникает «легенда» о Жанне д’Арк, и не случайны слова Лукерьи: «... Я так себя приучила: не думать, а пуще — не вспоминать». Только сильный человек может себя так «приучить». И уж когда человек смирен и терпелив, он не страдает от того, что вынужден переносить муки. А Лукерье все-таки тяжело и мучительно, к чему бы она себя ни приучила, потому что Лукерья не терпит — она страдает. «Ну, зимою, конечно, мне хуже: потому — темно...». А когда «барин» предложил перевести ее в больницу, «Лукерья чуть-чуть двинула бровями. — Ох, нет, барин, — промолвила она озабоченным шепотом, — не переводите меня в больницу, не трогайте меня. Я там только больше муки приму». Нужны ли комментарии к этим скорбным словам? И где-то глубоко-глубоко в ее душе затаилась тоска по прежней жизни «социального человека». С одной стороны, Лукерья избавлена, пусть случайно, от тлетворного влияния крепостнического общественного института и привязана к природе; с другой — ей одной природы мало, она уже «цивилизованнее» «естественного человека» и тоскует по прежней своей жизни, когда она «вписывалась» в социальный быт общества, выделяясь из общего «хора» тем, что была отменной певуньей и плясуньей. Потому и плакала после посещения Васи, потому и слезы навернулись на глаза,
133
когда «барин» «положил руку на ее крошечные холодные пальчики», а потом и тонкий румянец проступил на ее бледных щеках, когда он отер ей ресницы, и крепко зажала в пальцах им оставленный ей платок. Не может она отречься от чувств живой женщины. Свою необыкновенную косу вспомнила и как долго-долго не решалась ее отрезать, и горько ей, что уже не смогла за косой ухаживать. И в снах она себя видит молодой и здоровой, как прежде. «Одно горе: проснусь я — потянуться хочу хорошенько — ан я вся, как скованная». — «По крайности душу отвела...», — заметила Лукерья, когда «барин» стал с нею прощаться, невольно этими словами выдав свои страдания и тоску по человеческому общению. Нет, не смирилась она с «безмолвием», не долготерпица она. О многострадальное™ своего народа думал Тургенев, взяв эпиграфом строки из стихотворения Тютчева.
Хуторской десятский убежден, что Лукерья «богом убитая» — за «грехи», но «мы ее не осуждаем». О смиренно терпеливой калеке в народе так не сказали бы, за «божьего человека» сочли бы. Следовательно, интуитивно чувствуют окружающие, что «чего-то», по их мнению, Лукерье не хватает для традиционной религиозности; это и есть ее «грехи» (других-то за ней не водится), потому и «богом убитая», по мнению хуторских, но потому и не осуждают, что в толк взять не могут, ка-кие-такие у нее «грехи». Между тем весьма любопытно признание Лукерьи: «А то я молитвы читаю, — продолжала, отдохнув немного, Лукерья. — Только немного я знаю их, этих самых молитв. Да и на что я стану господу богу наскучать? О чем я его просить могу? Он лучше
134
меня знает, чего мне надобно. <...> Прочту Отче наш, Богородицу, акафист Всем скорбящим — и опять полеживаю безо всякой думочки. И ничего!» В силу своей болезни и в церковь Лукерья ходить не может. Вот так вольно или невольно получается, что она индивидуально общается с богом в своей созерцательной жизни. Но это как раз то, что проповедовали исихасты в их житейской созерцательности, ставя внутреннее и индивидуальное над внешним и над общепринятыми церковными обрядами. Исихазм не был собственно ересью, исихасты даже выступали против ортодоксальной ереси. Но свободное отношение к церковным религиозным обрядам, к «соборности», требование своеобразной индивидуальности в обращении к богу, внимание к чувствам человека, его внутренней жизни, углубление в психологию отдельного человека делали это мистическое по своей сути учение предтечей эпохи Возрождения с ее обращением к гуманизму и личностной индивидуальности. Индивидуальность, по-своему яркая внутренняя жизнь в сочетании с человечностью, гуманностью в отношении к миру: «добрые люди здесь тоже есть», «иным еще хуже бывает», пи тени «осуждения» поступка бывшего жениха Васи (хотя и плакала, но сумела подняться выше своего горя и понять другого), просьба к «барину» похлопотать перед его матерью о снижении местным крестьянам непосильного для них оброка... — вот главное в Лукерье. Человек и в несчастье должен быть человеком. Образ Лукерьи — это воплощение идеи нравственного самоутверждения Человека, идеи победы в человеке сил добра, это воплощение идеи о духовной красоте Личности. Чтобы
135
высветить в своей героине именно эти качества, Тургенев по-руссоистски удаляет ее из общества (не будем забывать, что новелла должна была «вписаться» в «Записки охотника», в которых поначалу было достаточно руссоизма). Ничто уродливо общественное (действие новеллы отнесено к эпохе крепостничества, но, очевидно, уже к предреформенному времени: упоминается оброчная система) не должно исказить ее личность. Но несмотря на то, что тургеневская героиня выбита болезнью из общественных отношений и сейчас она ближе к природе, чем к обществу, весь ее рассказ о себе, все ее поведение во время встречи с «барином» свидетельствуют о том, что она все-таки не I’homme de la nature, а человек вполне социальный и нисколько не похожа ни на Калиныча, ни на Касьяна с Красивой Мечи. Образ Лукерьи — это мечта Тургенева об идеальном человеке, которого еще нет в современной писателю действительности, мечта об «общественном человеке» будущего.
Интересно в Лукерье, вопреки мнению о ней хуторских, и другое. Она напоминает Лизу Калитину («Дворянское гнездо»), страдающую от невозможности соединиться с любимым человеком и ушедшую в монастырь отмаливать грехи своего общества. В новелле будто возникает тема долга перед обществом. Лукерье снятся «вещие сны», бывают «видения». Умершие ее родители пришли поклониться ей за то, что своими страданиями она избавляет их души от грехов. Возникает своеобразная «легенда» о Жанне д’Арк, пострадавшей во имя спасения своего народа. Лукерья рассказала о своем «видении» родителей священнику. «Только он так пола-
136
тает, что это было не видение, потому что видения бывают одному духовному чину». Действительно, иерархия святых вокруг Христа в православном иконостасе называется чином. Но говоря о «духовном чине» (вместо «духовного сана»), священник имел в виду скорее всего церковников. Или, возможно, сама Лукерья оговорилась. Как бы там ни было, Тургенев будто воздвигает «барьер» между Лукерьей и церковью. Не может современная официальная церковь понять Лукерью. Тем более признать ее святой. Не в религии для Тургенева дело. Просто он гениально воспользовался мифом о Сыне Человеческом, взошедшем на Голгофу, приняв тем людские грехи на себя. Не забудем, что Христос после воскресения спускается в ад, чтобы вывести оттуда спасенных его страданиями от «грехов» души бывших «грешников». Однако Лукерья рассказывает, как она видела во сне Христа. И это одно из самых редкостно красивых мест в новелле.
Видит себя Лукерья среди высокой, спелой ржи. И рожь «как золотая»! В руках у Лукерьи серп, на месяц похож. Хотела она было васильков нарвать, чтобы венком себя украсить: жених Вася обещал прийти. А васильки «промеж пальцев тают и тают». Между тем Васиным голосом уже кто-то зовет ее по имени. Не успела васильков нарвать! «Все равно, надену я себе на голову месяц заместо васильков. Надеваю я месяц, ровно как кокошник, и так сама сейчас засияла, все поле кругом осветила». Иными словами, вокруг головы Лукерьи возник нимб, как у святой великомученицы. В это мгновенье она и увидела Христа. «И почему я уз
нала, что это Христос, сказать не могу, — таким его не пишут, — а только он!» По учению исихастов, важны чувственные образы, поэтому Лукерья узнала Христа через чувственное восприятие, чувство сливается со зрительным образом. Образ же этот психологически сложен. Но сначала о нимбе. С нимбом изображают святых на иконах. И это прямая перекличка с первым впечатлением Петра Петровича («барина») от Лукерьи: «Голова совершенно высохшая, одноцветная, бронзовая — ни дать ни взять икона старинного письма...» В. М. Головко обратил внимание на «золото ржи», на фоне которой появляется в сне Лукерьи Христос, и его золотой пояс91. Действительно, ассист в русской иконе — признак божественности. А ведь бронза тоже «золотого» цвета. Но если голова Лукерьи не просто похожа на икону, но еще и «бронзового» цвета, значит, уже при первом «появлении» в новелле Лукерьи Тургенев указывает на ее «божественность», на ее «святость», поэтому появление нимба вокруг ее головы закономерно. Однако тонкость Тургенева-художника состоит в том, что в этой неожиданно разлившейся кругом светоносности возникает Христос. В самом деле, «потусторонний» Христос изображается на иконах в сверкающем сиянии божественной славы. Рассуждая об иерархии цветовой иконописной гаммы, Е. Трубецкой пишет: «Изо всех цветов один только золотой, солнечный обозначает центр божественной жизни, а все прочие — ее окружение. Один Бог — сияющий «паче солнца», есть источник царственного света»92. Итак, с одной стороны, серп-месяц воссиял, словно нимб; с другой — Христос был уже где-то
138
рядом (звал Лукерью Васиным голосом), и это будто он источник божественного света. Свет в иконе обозначает инобытие. Особое значение свету придавалось в искусстве XIV—XV вв., когда расцвело учение исихазма. «Полемика свт. Григория Паламы и монаха Варлаама о божественных нетварных энергиях и природе Фаворского света вывела опыт исихазма за стены монастырей. Богословской идеей божественного света была вдохновлена целая эпоха (вплоть до XVI в.). В иконописи эти идеи нашли воплощение», в частности, в «лучезарных ангелах прп. Андрея Рублева, излучающих благодатный свет, свидетельствующих о преображающей силе Святого Духа. <...> Гимнография именует Христа «Солнцем правды», это солнце освещает весь мир, но святые, преображенные этим светом, сами становятся светоносными, светят, как светила на небе»93. Не случайно Лукерья сравнивает серп у себя в руках с месяцем и говорит, что надевает на голову, как кокошник, не серп, а именно месяц. Однако Тургенев чрезвычайно гибок, он утонченно словно «играет» мифами. Да, «Васин голос» Лукерья услышала до того, как надела «месяц» и просияла. И все-таки светоносность Лукерьи в новелле проявляется раньше, чем появляется Христос. И Христос является в блеске этой уже возникшей светоносности. Как и положено божественному («потустороннему») Христу. Потому происходит как бы воссоединение, слияние светоносности Лукерьи и светоносности Христа. И сам Христос возникает из подсознания Лукерьи, ожидающей своего любимого. «Изобразительные возможности передачи <...> света Иисуса Христа дополняются у
139
Тургенева художественно-психологическими средствами раскрытия внутреннего состояния героев»94. Головко соотносит изображение Христа в новелле «Живые мощи» с евангельским текстом о преображении Христа на горе Фавор и соответствующей иконой «Преображение». Это верно, но отчасти, так как Лукерья видит ангелоподобного Христа, что восходит, пожалуй, и к рублевской «Троице», а возможно, и к более древнему изображению Христа. К тому же ни на одной иконе, в том числе и на иконах «Преображение», на одеждах Христа нет никакого пояса. Очевидно, Тургенев не стремится «прикрепить» облик Христа к какому-то одному, определенному типу иконы, потому что психологическое состояние тургеневской героини таково, что видит она все-таки не столько Христа, бога-сына (потому и говорит, что его таким не пишут), сколько молодого красивого земного парня (очеловеченного Христа; «человек и Христос в произведениях писателя <Тургенева> эстетически равноправны»95). И предлагает он ей (в ее представлении) не столько рай небесный, сколько социальное общество людей со знакомыми ей и любимыми ею хороводами да песнями. Этот сон — отражение тоски Лукерьи по обществу людей, из которого ее вырвала болезнь, и по любимому Васе. Тургенев очень точно передал психологическое состояние своей героини. Но идейно-эстетическое значение сна о Христе в новелле значительно шире и глубже. Собственно, Тургенев «очеловечивает» Христа и создает вполне земной образ. При этом следует отметить, что человеческая сущность Христа выражается в иконе отсутствием ассиста; ассист96 же употребляется,
140
когда нужно подчеркнуть божественную (неземную), духовную сущность Христа. А у Тургенева и человеческая «приземленность», и ассист одновременно97. Таким образом, в соединении образа Лукерьи с образом Христа возникает не просто идеал земного человека, возникает идеал совершенной Личности, индивидуальности, ее высокой духовности и человеколюбия. Возникает прообраз грядущего человечества, нравственный смысл жизни которого — в любви. В сне Лукерьи о Христе читателю открывается чистый подъем одухотворенной любви. Не случайно в начале новеллы, предваряя встречу «барина» с Лукерьей, «трепетали жаворонки» и «песни их казались орошенными росою». Чистота утренней росы, «серебряный бисер <...> голосов жаворонков» (а не «знойное» вечерне-ночное пенье соловьев), «блеск молодых утренних лучей» — это весенний солнечный гимн радости, радости любви, ибо Тургенев хорошо знал, что птицы поют только в свой «период любви». И этот солнечный гимн воплотился в сне Лукерьи о Христе как обобщающее откровение одухотворенной красоты человеческой Личности и «любви и человечности <...> как основе жизни человеческого общества»98. Поразительна глубина и смелость крылатой тургеневской мысли, перелетающей через столетия99.
***
Новеллу «Стучит!» обычно считают некоей малозначащей шуткой. Доля шутки в ней, конечно, есть, тем более, что юмором пронизан весь «охотничий» цикл Тургенева. Но есть в этой новелле нечто и от пародии.
141
На что? Разумеется, пародией в прямом смысле слова этот «анекдот» (по словам самого Тургенева) назвать нельзя. Тем не менее эта «шутливая» новелла означает окончательный разрыв писателя с общественными идеалами своей юности, с общественными идеалами рубежа XVIII—XIX вв. И речь в ней идет не об «озорном» характере русского мужика. Русского мужика Тургенев действительно знал хорошо. И сцена остановки посреди реки в самом деле описана с юмором. Но вот лошади вывезли тарантас из нее. Отлегло от сердца, и оказывается, «уж очень красивыми местами нам приходилось ехать. То были раздольные, пространные, поемные, травянистые луга, со множеством небольших лужаек, озерец, ручейков, заводей, заросших по концам ивняком и лозами, прямо русские, русским людом любимые места, подобные тем, куда езживали богатыри наших древних былин стрелять белых лебедей и серых утиц. Желтоватой лентой вилась наезженная дорога, лошади бежали легко, и я не мог сомкнуть глаза — любовался! И все это мягко и стройно плыло мимо, под дружелюбной луной. Филофея — и того проняло». Потом «барин» все-таки заснул. Разбудил его Филофей: «Стучит!.. Стучит! <...> Телега катит... налегке, колеса кованые <...>. Это, барин, недобрые люди едут; здесь, под Тулой, шалят... много». И пейзаж вдруг изменился: «Пока я спал, тонкий туман набежал — не на землю, на небо; он стоял высоко, месяц в нем повис беловатым пятном, как бы в дыме. Все потускнело и смешалось <...>. Кругом плоские, унылые места <...>. Пусто... мертво!» Ни о чем не говорящих пейзажей у
142
Тургенева не бывает. И это описание мертвой природы настораживает. Нет, не об озорстве, не о шутке пойдет речь, хотя новелла и заканчивается шутливо, потому что для «барина» и Филофея «приключение» закончилось благополучно; но шутливость эта как разрядка после пережитого.
О каком озорстве можно говорить, если «дня два спустя» стало известно, «что в ту самую ночь, когда мы с Филофеем ездили в Тулу, и на той же самой дороге — какого-то купца ограбили и убили». Совершенно очевидно, что это те самые повстречавшиеся нашим героям «веселые мужики», «озорные», которые запачканное кровью награбленное пропивают в кабаке. Этой встрече и предшествовало описание «мертвой» природы. Как всегда, для Тургенева важна связь человека с природой. И, значит, эти «веселые» и «озорные» — нравственно мертвы, по его мнению. Вот главная мысль новеллы-«шутки» «Стучит!». Идеолог романтизма Шеллинг считал, что критерием человечности и добра является красота; нравственность же находится как бы в «подчиненной» зависимости от красоты. Но в тургеневской новелле прежде чем «барин» увидел, как некрасив, как будто «мертв» окружающий пейзаж, «недобрые люди» уже совершили свой жестоко-кровавый поступок. Иными словами, у Тургенева, в отличие от Шеллинга, на первом месте — нравственность, красота же или безобразие только подчеркивают нравственность или безнравственность человека. Но Тургенев всегда очень тонок в своих образных суждениях. Поэтому, с другой стороны, писатель, конечно, оттолкнулся от Шеллинга, и «мертвый»
143
пейзаж стал «оценкой» бездуховно-бесчеловечного мира «недобрых людей».
Тургенев писал Анненкову, будто эта новелла — «анекдот из моей охотничьей жизни — особенного значения он не имеет <...> Авось эта безделка проскочит без изъяна»100. Но, во-первых, слово анекдот в XIX в. употреблялось в значении небольшого действительного исторического события (происшествия). Во-вторых, Тургенев всегда (из-за боязливого волнения, что ли, за свое произведение), написав что-нибудь и сообщая об этом друзьям, недооценивал свои произведения и отзывался о них в небрежной манере. Потом оказывалось, что это серьезная и хорошая вещь.
Вспомним «Разбойников» Шиллера и «Дубровского» Пушкина. «Благородный разбойник» Карл Моор — личность исключительная, как и положено быть романтическому герою. Возглавляя шайку разбойников, он — беспощадный борец против феодального произвола за свободу простого народа. «На тиранов!» — один из эпиграфов драмы, которая сразу сделала Шиллера лидером среди участников движения «Буря и натиск», что общеизвестно. Через треть века к истории «благородного разбойника», бунтовщика против попрания прав человека, обращается Пушкин. Однако роман «Дубровский» остался неоконченным. Уже Пушкин понимает, что время Робин Гудов проходит; романтический бунт счастья эмансипированной личности не принесет, и потому младший Дубровский, поставивший себя вне общества, обречен. Новелла Тургенева «Стучит!» — последнее «прости» писателя эпохе романтизма; романтический
144
индивидуалист, «благородный разбойник» перестал быть героем времени, как и руссоистский «естественный человек». Иное время — иные разбойники, иные герои.
Не счел нужным Тургенев оставить «Записки охотника» «неприкосновенным памятником» одной эпохи. Он оставил нам памятник двух эпох и движение своей мысли.
НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ
Итак, на примере «Записок охотника» были рассмотрены в историческом аспекте не только общественные антикрепостнические убеждения Тургенева, но и некоторые вопросы системы его философских взглядов на человека и природу. Заключая тему, необходимо вспомнить, что писатель до конца остается почтителен к Природе, испытывая перед нею «благоговейный страх»: «О наша общая мать! — воскликнул я» (стихотворение в прозе «Природа»). Но он отмечает ее противоречивость. «На самой середине храмины сидела величавая женщина в волнистой одежде зеленого цвета». Молчаливая, она красива. Но оказалось, что у нее «грозные глаза» и «зычный голос, подобный железу». Впрочем, не только в этом дело. Ее «равнодушие» состоит в том, что она не ведает «ни добра, ни зла...», потому что «все твари — мои дети, — продолжала она, — и я одинаково о них забочусь — и одинаково их истребляю». Человек для нее — то же, что любое животное, растение или насекомое. В этом ее своеобразная справедливость, для нее все одинаково равны, и дикарь для нее ничем не отличается от современного человека. Однако в 1880 г. Тургенев сказал: «Дикарь каменного периода, начертавший концом кремния на приспособленном обломке кости медвежью или лосиную голову, уже перестал быть дикарем, животным». И потому, как человеку «дойти до возможного совершенства и счастья», он должен позаботиться сам, 146
не обращаясь за помощью к Природе. Так окончательно порывает Тургенев-философ с руссоистским культом «всеобщей матери», «сияющей вечною красою» природы и «простотой естественных отношений». Хотя для него «на тысячу верст кругом Россия — родной край» — деревня. «О довольство, покой, избыток русской вольной деревни. О тишь и благодать!»
«И думается мне: к чему нам тут и крест на куполе Святой Софии в Царь-Граде и все, чего так добиваемся мы, городские люди» (стихотворение в прозе «Деревня»). Да, хорошо лежать «у самого края оврага на разостланной попоне» в «последний день июня месяца». А все-таки это не руссоистское противопоставление деревни городской цивилизации. Просто это родной край, куда уходит корнями старое русское служилое дворянство («государевы люди», потомком которых был Тургенев), мечта о довольстве родного народа. Как у Лермонтова в стихотворении «Родина»:
Люблю дымок спаленной жнивы, В степи ночующий обоз, И на холме средь желтой нивы Чету белеющих берез.
С отрадой многим незнакомой Я вижу полное гумно, Избу, покрытую соломой, С резными ставнями окно;
И в праздник, вечером росистым, Смотреть до полночи готов На пляску с топотом и свистом Под говор пьяных мужичков.
147
В речи на открытии памятника Пушкину в 1880 г. Тургенев говорил, что «Россия растет». А любой рост чреват «болезнями». В речи Тургенева о Пушкине заключен глубочайший философский смысл — что есть Человек. Говоря о Пушкине, Тургенев не просто воздавал должное поэтическому дару гения. Пушкин, по Тургеневу, открыл для народа способ самовыражения. «Дикарь каменного периода — повторю цитату из речи о Пушкине, — начертавший концом кремния на приспособленном обломке кости медвежью или лосиную голову, уже перестал быть дикарем, животным»101, он очеловечивается, одухотворяется, что и составляет основу цивилизации. Именно «Пушкин был первым русским художником-поэтом», благодаря которому народ «очеловечен», перестает быть «дикарем», одухотворен и «заявляет свое окончательное право на собственное место в истории» человечества. Удивительная по философской глубине мысль. Нет, не возвращение назад, в дикую природу, а осознание непреходящего нравственного значения красоты для человека как олицетворения духовности, выделяющей человека из животного мира, как выражение нравственных ценностей в жизни человека — вот что нужно человеку. Ибо в отличие от пчелы, как было замечено в тургеневском веке, «человек творит по законам красоты». Человек, по Тургеневу, не выше природы, он не должен забывать, что вышел из нее, и потому не должен порывать с нею, как со своей матерью, но он одухотвореннее и потому гуманнее ее, что и составляет его цивилизованность. Ошибка человека, по Тургеневу, в том, что он противопоставляет свою
148
социальную цивилизованность природе, чего природа ему и не прощает. Но это «болезнь роста», «болезнь» переходного времени. Всякая болезнь приводит к страданиям. Перестрадав, человек выздоравливает. Так и человеческая цивилизация медленно, но «выздоравливает». Тургенев приходит к мысли, что роль художника в обществе — «помочь» цивилизации становиться гуманнее.
Основное свойство композиции «Записок охотника» как эстетически единого цикла новелл-рассказов заимствовано Тургеневым из народной песни. Справедливо указал Ю. В. Лебедев на открытые концовки новелл, которые как бы подхватываются следующими новеллами, и нередко вклинивающиеся в содержание новелл «посторонние», на первый взгляд, темы, получающие свое развитие в дальнейшем. Это вариант народно-песенной композиции, то есть части цикла сцепляются между собой, словно куплеты народной песни. Подобное «сцепление» создает неразрывное, единое целое, как отдельные куплеты создают единство песни. «Сплетает» Тургенев в единство части своего «охотничьего» цикла еще и выбором жанров. Причем дело не в том, что цикл разножанров (считается, что сборник состоит из очерков, рассказов, новелл, лирических этюдов...). Главная жанровая особенность сборника состоит в том, что почти каждая его составляющая не является строгой жанровой единицей. Почти в каждой новелле можно найти признаки разных жанров, что дает возможность автору расширять временное пространство сборника и выходить за рамки сугубо антикрепостнической темы, почему
149
Тургенев и смог дополнить свой «охотничий» цикл через двадцать лет новыми новеллами, не нарушая его единства. Поэтому называть составляющую часть сборника рассказом ли, новеллой ли (что, в принципе, почти одно и то же) можно лишь условно. Но почему же все-таки новелла лучше, на мой взгляд, чем рассказ? Да просто потому, что «Записки охотника» только на первый взгляд кажутся пастельными, неяркими, недраматичными, как заметил М. Гершензон. На самом деле они полны внутренней экспрессии, драматизма и порой даже трагизма, они полны внутренней динамики; и концовки частей сборника потому и «открыты», что такое «открытое» завершение усиливает неожиданность развязки (например, в том же «Бирюке» или «Бурмистре»). Но динамизм, внутренняя напряженность действия и неожиданность развязки — это как раз отличительные признаки новеллы.
Создает эстетическое единство сборника, конечно, и образ «странного охотника», повествователя. Это он, пропуская все события-истории через свое мировосприятие, объединяет их в некое единое целое. И мотив дороги тоже имеет композиционное значение. Но дорога, путешествие с ружьем «странного охотника» определяют и особый способ познания мира в его пространственно-временной форме. Таким образом, странствия повествователя очерчивают форму эстетического бытия персонажей в действительности. Происходит не только перемещение «странного охотника» в пространстве, происходит движение мысли и смена впечатлений. Это дает возможность автору, с одной стороны, организовать эстетическую действительность «охотничьего» цикла, с другой — воп
150
лотить авторскую концепцию, мировосприятие автора, его отношение к реальной действительности. А так как художественное время представляет собой диалектическое единство конечного и бесконечного, то выражению этого единства как нельзя лучше способствуют «открытые концовки» новелл. Выделено событие, оно завершилось, но время не остановилось, его бесконечный поток не прерывается, он движется дальше. Именно поэтому художник-философ Тургенев оставляет открытым и конец заключительной новеллы сборника «Лес и степь», не изменив его и в 1874 г.
Художественный временной поток неразрывно связан с художественным пространством. И хотя образ «странного охотника» выполняет и особую образно-концептуальную функцию, но именно его «дорожные» странствия «по природе» организуют эстетическое пространство сборника. И потому в «охотничьем» цикле необходимо различать две пространственные составляющие. С одной стороны, открытое пространство персонажей — та пространственная организация, которая в первую очередь воспринимается читателем; с другой — это замкнутое пространство внутреннего мира «странного охотника», определяющее и внутреннее пространство текста, связанное с авторской идеей, авторской концепцией действительности, потому что пространство персонажей в «Записках охотника» показано через восприятие «странного охотника». Таким образом, взаимодействие «пространственно-временных» отношений персонажей и повествователя и создает многомерность и многоплановость «Записок охотника».
151
ВОКРУГ ОДНОЙ ЦИТАТЫ ИЗ ПУШКИНА У ТУРГЕНЕВА
Тургенев неисчерпаемо многогранен и бездонно глубок. Универсальность его духовного мира выводит его творчество за пределы конкретного исторического времени, даже порой в космическую беспредельность, и потому каждое новое поколение существует с ним в одной системе временного измерения. Поэтому, может быть, следующим поколениям «историческая конкретика», чем дальше она становится удалена от них, не всегда представляется исчерпывающей. Новые поколения начинают интересоваться больше философскими гранями тургеневского мировосприятия и творчества. Тем не менее, хотя тургеневская беспредельность проявляется во всем его творчестве и он «на свой лад одолел время», «современность — тоже великая богиня», ибо Тургенев «собирал свои сокровища на суетной земле в водовороте преходящих общественных борений»102. Он был человеком своего времени, и общественные проблемы его времени волновали писателя не меньше, чем нас наши. Поэтому мне и хотелось бы сказать напоследок несколько слов о том, какое место в истории русской общественной мысли занимала мысль Тургенева в его размышлениях о судьбах дворян и крестьян и о судьбах своей Родины.
После успешной сдачи магистерских экзаменов в мае 1842 г. Тургенев уехал в Германию писать диссер-152
тацию по философии. Однако диссертации он не написал (иногда его письменные ответы по философии на магистерском экзамене принимают за диссертацию), а вернувшись в Россию, написал официальную записку «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине» и подал прошение о зачислении на службу в министерство внутренних дел.
Чиновником Тургенев не стал: в государственной службе он скоро разочаровался. Но его записка «О русском хозяйстве и о русском крестьянине», которую он предложил министерству перед поступлением на службу, — замечательный документ эпохи. Кроме того, представляет интерес тот факт, что свою записку Тургенев заканчивает двумя начальными стихами из стихотворения Пушкина «В надежде славы и добра» (это стихотворение принято называть «Стансы» 1826 г.). Но общеизвестно, что оно принесло Пушкину много упреков. Поэта обвиняли в преднамеренной лести царю, который сфабриковал «дело» декабристов. Пушкин даже вынужден был написать другие стансы — «Друзьям» — в свое оправдание. И все-таки Тургенев соотносит свою записку с пушкинскими «Стансами» 1826 г. Почему?
Декабристское движение не было однородным и последовательным. Однако оно еще ждет своего исследователя, ибо советская историография опиралась на официальное «дело» декабристов. Между тем все обстояло несколько иначе, чем представлено в этом «деле». Два великих князя, Николай и Константин, в ситуации междуцарствия каждый по-своему вели двойную игру. Константин, очевидно, надеялся на гвардию 153
(как это уже не раз случалось с царственными особами в XVIII в.). Неоднозначно вел себя и один из участников этой трагической истории — генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович. Он сначала уговорил Николая отказаться от престола р пользу Константина и убедил Сенат объявить присягу Константину (даже был приготовлен к выпуску рубль с профилем Константина). А потом, когда 12 декабря у Николая появился повод объявить себя царем (во имя «спасения» жизни Константина «пожертвовать» собой), перешел на его сторону (вот почему в него стрелял Каховский — как в предателя). Гвардейские полки вышли на Сенатскую площадь, чтобы потребовать на престол «либерального» Константина103 (но шел уже не XVIII в.). Дворянство к XIX в. — правящее сословие; власть оно имело, поэтому его нельзя считать революционным сословием во французском понимании; нужна была конституция, которую, надеялись декабристы, дарует стране Константин, тем более, что Константин был более легитимным претендентом на престол (если бы не его морганатический брак), чем Николай. К тому же известно, что Николая в гвардии не любили. Да и в самой царской семье не было единого мнения.
Однако, повторюсь, декабризм — явление сложное и неоднозначное, практически по-настоящему не исследованное. И конечно борьба за престол между двумя братьями — это лишь эпизод. Поэтому многие программные положения декабристов на протяжении всего XIX в. развивали скорее либералы, а не революционе
154
ры-демократы, имевшие совсем другие цели и задачи, нежели принадлежавшие к правящему сословию дворяне-декабристы104.
Не останавливаясь на характеристике декабристского движения в целом, отмечу тем не менее, что декабристы оказались первыми в России, кто осознал не только необходимость общественных преобразований, но необходимость планомерной системы этих преобразований, то есть реформ, конечной целью которых должно стать преобразование формы политической власти. Следует помнить, что среди декабристов были не только поэты и политические деятели, но и экономисты, и философы, и социологи.
Исходя из этого рассмотрим стремление Тургенева в 1842—1843 гг. поступить на службу. Укоренилось мнение, будто Тургенев вынужден был пойти служить в начале 40-х годов по деспотичному настоянию матери. Не служить — для дворянина считалось непрестижным. Между тем история его непродолжительного чиновничества куда как интереснее и сложнее. Тургенев поступил на службу в 1843 г., а уже в мае 1845 г. был уволен по собственному прошению. Но еще раньше он сообщает матери, что не ездит в департамент. Встревоженная Варвара Петровна пишет ему в связи с этим 19 июля 1844 г.: «Я <...> умоляю тебя <...> остепениться и подумать, что надо начать уже какую-нибудь путную карьеру. — До оных пор ты сам не знал, чего ты хочешь. <...> В России нельзя быть ничем. В департаменте служба твоя, кажется, остановилась или, по крайней мере, не то,
155
что могут твои capacites105. Тебе при начале службы говорили: займись диссертациею, ты будешь и в службе, и свободен»106. Последняя фраза буквально опрокидывает расхожее мнение, будто Варвара Петровна заставила сына стать чиновником. Но когда сын стал им, она с этим смирилась: главное, чтобы ее любимец состоялся как личность, ибо «в России нельзя быть ничем». Да и узнала она о том, что ее Иван поступил на службу, из письма своего старшего сына Николая, который в это время тоже жил в Петербурге.
К моменту поступления на службу в министерство внутренних дел Тургеневу исполнилось 24 года. Для людей, формировавшихся в конце 20-х — 30-х гг. XIX в., это был, по словам Н. В. Станкевича — кумира молодежи 30-х гг., «возраст веры в силы ума и возраст сомнений в старых шатких верованиях»107. Вторая половина 30-х гг. характеризуется некоторым «гамлетизмом», если можно так сказать, в умонастроении русской передовой молодежи, пересмотром отношений к прежним идеалам. Поиски новых путей шли в сторону требований действия. Один из ближайших друзей Тургенева этого времени Михаил Бакунин решительно отказывается от своего увлечения немецкой философией и становится на путь пропаганды революционного действия. Очень скоро пути Тургенева и Бакунина разойдутся, но в лето 1842 г. в Германии Бакунин и его окружение, несомненно, сыграли свою роль в пересмотре Тургеневым собственных устремлений. И тогда перед ним, по-видимому, должен был встать вопрос: чем конкретно он может быть полезен России сейчас? Думаю, помогли ему в этом разобраться другие
156
люди, не Бакунин, весь устремленный в историю революций Запада.
Зимой 1841—1842 гг. Тургенев общался в Москве не только с Грановским, до конца своих дней оставшимся верным просвещенческим идеалам. Он часто бывал в доме опального М. Ф. Орлова (одно время Орлов был сослуживцем отца писателя по Кавалергардскому полку), активного участника декабристского движения, избежавшего каторги лишь благодаря заступничеству приближенного ко Двору своего брата Алексея. В это время Михаил Орлов работал над книгой о российских финансах и кредите, то есть над вопросом, который не мог не затрагивать форм ведения российского хозяйства и, следовательно, крепостного права. Следует заметить также, что Орлов был одним из ближайших друзей Николая Тургенева (декабриста) как раз в то время, когда тот составлял «план реформ на 25 лет»; при этом декабриста Тургенева как сторонника «аграрного капитализма» особо волнуют вопросы сельского хозяйства и крепостного права. Именно в 10-е годы Н. И. Тургенев ищет сторонников-соратников и сближается с М. Ф. Орловым. Наконец, приехав в Германию летом 1842 г., И. С. Тургенев общается не только с Бакуниным и его окружением. По свидетельству А. Старчевского, когда брат Н. И. Тургенева Александр Иванович жил летом этого года в Берлине, он встречал у него «Ивана Сергеевича Тургенева, тогда еще молодого, только что начинающего автора»108.
Таковы общественно-житейские обстоятельства Тургенева, которые предшествовали его определению на 157
службу в министерство внутренних дел в только что образованный там Особый комитет по крестьянским делам и составлению его записки «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине». Следует обратить внимание еще на одну деталь. Л. А. Перовский, назначенный в 1841 г. министром внутренних дел, в молодости был членом ранних декабристских организаций109. И в этом качестве его несомненно должны были знать и помнить и декабрист М. Ф. Орлов, и брат декабриста А. И. Тургенев. Не случайно на полях черновика официальной записки «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине» Иван Тургенев дважды рисует профиль Перовского, что может служить доказательством: поступал Тургенев на службу с намерением воплотить в жизнь одно из положений реформаторской программы декабристов (отмену крепостного права).
Было еще одно «обстоятельство». В апреле 1842 г. появился указ Николая I об «обязанных крестьянах». Помещикам разрешалось отпускать «на волю» крестьян, отдавая им землю в аренду, за что крестьяне должны были на определенных условиях обрабатывать землю, оставшуюся у помещиков. Указ оказался нежизненным. Тем не менее он был воспринят обществом как попытка законодательной поэтапной отмены крепостного права. Дело в том, что русский крестьянин никогда не был земельным собственником. До окончательного оформления крепостного права в XVII — начале XVIII вв.110 он, считалось, «арендовал» землю у помещика (или государства). Как возникали причины 158
закрепощения крестьян, на это есть разные точки зрения. Но важно одно: крестьянин долгое время был не крепостным, он был «аредатором» земли, за что обязан был, обрабатывая землю дворянина, доставлять ему «прокорм», чтобы тот мог нести «государеву службу». Указ об «обязанных крестьянах» и создание Особого комитета по крестьянским делам — это попытка остановить надвигающийся экономический кризис законодательным возвращением от отношений «крепостник — крепостной» к отношениям «землевладелец — арендатор»111. Этот указ тоже сыграл свою (и, может быть, главную) роль в повороте жизненного пути И. С. Тургенева: подготовка крестьянской реформы — это было как раз то конкретное дело на благо Отечества, которого требовало от нового поколения новое время. А. И. Герцен писал в редакцию «Польского демократа»: «С 1842 г. главным занятием мыслящих русских было обдумывание способа раскрепощения крестьян. Все другие задачи зависели от этого»112.
Что же толкнуло И. С. Тургенева после общения с людьми, хорошо знавшими Пушкина (М. Ф. Орлов, А. И. Тургенев), обратиться к стансам «В надежде славы и добра» как к заключительному мажорному аккорду своей записки в столь важный для «мыслящих русских» год? Совершенно очевидно, что И. С. Тургенев не видит в этом стихотворении никакой лести царю.
Чтобы понять явно не случайный ход мысли Тургенева, чтобы понять, почему тургеневская мысль пересеклась с пушкинской, обратимся к стихотворению Пушкина.
159
Стансы «В надежде славы и добра» Пушкин написал 22 декабря 1826 г. Одновременно с этими стансами он пишет послание декабристам «Во глубине сибирских руд». Через несколько месяцев, в середине 1827 г. был написан «Арион»: «Я гимны прежние пою». Поэт в этом уверен. Тогда в чем дело?
Скорее всего «Стансы» написаны по поводу коронации Николая I (которая состоялась в сентябре 1826 г.) как упрек царю, ибо коронация предполагала амнистию (именно так и поступил впоследствии Александр II). Имя Петра I возникает у Пушкина тоже не случайно: Николай I стремился утвердиться в общественном мнении как правитель с намерениями следовать преобразованиям Петра I. Возможно, это ему нужно было для того, чтобы оправдаться за сфабрикованное против декабристов «дело»: именно он стремится к реформам, а декабристы не поняли его и пытались помешать ему в этом. Общеизвестно, что Николай I был хороший актер. Мысль об амнистии повторяется у Пушкина и в стихотворении «Мордвинову». Оно написано фактически одновременно с «Арионом». Вряд ли это случайно, если учесть, что 22 декабря 1825 г. Н. С. Мордвинов подал Николаю I специальную записку, в которой настаивал на отмене смертной казни государственным преступникам. О декабристах он не писал, он лишь повторял то, о чем говорил и раньше. Но знаменательно, что он вновь поставил этот вопрос в самый разгар арестов, через семь дней после выступления декабристов. Он хотел предупредить вынесение смертного приговора. И когда это не удалось, он, будучи членом Верховного суда по
160
делу декабристов, отказался поставить свою подпись под смертным приговором. Так случайно ли Пушкин вспоминает об этом человеке в годовщину казни декабристов? И случайно ли Пушкин ровно через год, день в день — 22 декабря 1826 г. — обращается к царю со стихотворным посланием («Стансы»), как бы повторяя поступок Мордвинова?
Н. И. Тургенев, работая над «планом реформ», считал достижением английской конституции отделение законодательной власти от исполнительной. Гарантом этого должен стать царь. При этом все органы власти должны быть ограничены началом свободы личности, независимо от сословия, то есть высшим законом провозглашаются права человека, а царь — нейтральный посредник между человеком и всеми органами власти.
Такие взгляды на просвещенную монархию, ограниченную кодексом законов, были достаточно распространены в декабристской среде. Таким образом, обращаясь к царю с предложением амнистии и призывая его к реформаторской деятельности, Пушкин нисколько не только не погрешил против декабристов, но очень точно обозначил их позицию:
И был от буйного стрельца
Пред ним отличен Долгорукой, —
то есть декабристы представляют не «русский бунт, бессмысленный и беспощадный» («буйный стрелец»), а оппозицию (Долгорукой); при этом Петр I, жестоко расправившись со стрелецким бунтом, «амнистировал» Долгорукого. К этой мысли Пушкин возвращается че-
161
рез несколько месяцев, называя Мордвинова в годовщину казни декабристов «новым Долгоруким».
Рассмотрим теперь записку Тургенева еще раз. Многое в этой замечательной записке восходит к экономическим реформаторским воззрениям декабриста Н. И. Тургенева, который, в частности, считал, что только после отмены крепостного права, на втором этапе реформ можно ограничить самодержавие конституцией. На первом же этапе инициатива реформ должна принадлежать царю, монарху. Такое представление об этапах реформ было распространено не только среди части декабристов, но и среди следующих за ними поколений либералов и славянофилов.
И. С. Тургенев тоже пишет в своей записке о «постоянном внимании» к крестьянскому вопросу «нашего монарха». Это нисколько не дипломатический ход. Речь идет о реальных указах Николая I, который с июня 1826 г. (отметим этот год и вспомним «Стансы» Пушкина) действительно пытался законодательно «урегулировать» отношения между помещиками и крестьянами, а также «усовершенствовать» административную систему, как и предлагал в свое время декабрист Н. И. Тургенев. Насколько эти попытки «реформ» были действенны и серьезны, другой разговор. Но именно они, по-видимо-му, давали право И. С. Тургеневу утверждать в своей записке, что инициатива решения крестьянского вопроса должна исходить от царя, а прогрессивное дворянство должно его в этой инициативе поддерживать. Отсюда: «...все русские с надеждою и уверенностью взирают на распоряжения нашего правительства»113. «С надеждою 162
взирают...» — явная реминисценция из пушкинских «Стансов» 1826 г.
Очень интересна мысль о равенстве в правах человека русских дворян и крестьян. Это было одним из социальных аргументов декабристов в программе отмены крепостного права. Но нуждалась в обосновании мысль, почему именно царь должен быть инициатором экономических преобразований в России, земледельческой стране. И потому И. С. Тургенев заключает: «... В России все государство представляло одно огромное семейство, которого главой был царь, «отчич и дедич» царства русского, недаром величаемый царем-батюшкой».
Однако Тургенев в отличие от славянофилов убежден, что такое патриархальное состояние «препятствовало гражданскому развитию России». Он не только не отвергает преобразования Петра I, напротив, его деятельность является для Тургенева одним из аргументов необходимости реформаторской деятельности царя (как у Пушкина, «во всем будь пращуру подобен»). Закономерно, по его мнению, что в результате развития «простодушная патриархальность прежних времен исчезла». Россия оказалась на распутье. И Тургенев утверждает, что на смену патриархальности должны прийти отношения, оформленные законодательно. Недаром же Пушкин под влиянием Н. И Тургенева писал в оде «Вольность»:
Лишь там над царскою главой Народов не легло страданье, Где крепко с Вольностью святой Законов мощных сочетанье...
163
Вся записка И. С. Тургенева проникнута пушкинским оптимизмом, уверенностью в том, что преобразования в России рано или поздно начнутся. Потому он и заканчивает ее цитатой из Пушкина «В надежде славы и добра...» С этой мыслью Тургенев и поступает на службу. Не его вина, что скоро в «реформаторской» деятельности царя он разуверился.
Из сказанного следует вывод, что Иван Тургенев как личность и как яркое явление русской культуры сформировался не на «пустом месте». Общественная мысль в России после 14 декабря 1825 г. отнюдь не замерла. И мысль И. С. Тургенева сразу, с самого начала заняла достойное место среди ей подобных. Очень интересно определил сам Тургенев это место. Пушкинские стансы «В надежде славы и добра» написаны 22 декабря (1826.), «Во глубине сибирских руд» — 26 декабря (1826). Поставив последнюю точку в своей записке, И. С. Тургенев проставил под ней даты: 23, 24, 25 декабря (1842). «Бывают странные сближения...», — заметил однажды Пушкин. «Сближение» несомненно. Не случайно Тургенев вместо пушкинского я написал мы:
В надежде славы и добра
Глядим вперед мы без боязни...
Тургенев намеренно объединяет себя с Пушкиным, с предшествующим поколением, с эпохой декабристов, подчеркивая преемственную связь с ними в своих реформаторских устремлениях. И мысль о равенстве в правах человека крестьянина и дворянина тоже берет свое начало в предшествующей эпохе. В пушкинско-дельвиговс-кой «Литературной газете» было помещено уведомление 164
о книге «Сань-Цзы-Цзин или Троесловие» (перевод с китайского монаха Иакинфа, в миру Никита Бичурин; был хорошо знаком с Пушкиным). «В отрывке значилось: «Люди рождаются на свет собственно с доброю природою. Но природе взаимно близки. Но навыками взаимно удаляются...» Уж как немногие по тем временам исповедовали изначальное равенство людей и народов. Бичурин смел перевести! Пушкин смел это обнародовать, если даже не как автор, а лишь благословил».
Несмотря на поддержку реформ Александра II, Тургенев остался противником самодержавия как политической формы государственного правления, хотя и не оставил потомкам ясного представления о том, каким он видел российское государство: конституционно-монархическим или республиканским. Был он дружен и с конституционными монархистами, и со сторонниками республиканского государственного устройства. Но ведь то же можно сказать и о Пушкине; да, поэт попытался поддержать Николая I там, где тот как будто становился на «стезю преобразований», но он, как и декабристы, оставался противником средневекового русского самодержавия. Только отношения Пушкина и Николая I были много трагичнее, чем отношения И. С. Тургенева и Александра II.
Комментарии
1	Русская старина. —-1911. — Кн. II. — С. 285. Впервые опубликовано: Одесские новости. — 1910. — 5 декабря.
2	Анализ содержания записки И. Тургенева «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине» см.: Скокова Л. И. И. С. Тургенев накануне экономического кризиса в России в 40-е годы //Вопросы литературы. — 1995. — Вып. III.
3	Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем в 30-ти тт. Т. I. — М., 1978. С. 420.
Далее все цитаты из художественных произведений Тургенева даются по этому, второму академическому изданию.
4	Переписка И. С. Тургенева. Т. 1. — М., 1986. С. 346—347.
5	Ден Т П. Записка Тургенева 1857 г. о крепостном праве //Тургеневский сб.: Материалы к Поли. собр. соч. и писем И. С. Тургенева. — л., 1968. IV. С. 107-120.
6	Там же. С. 108.
7	Тургенев И. С. Указ. собр. соч. Т. XII. — М„ 1986. С. 533.
8	Там же. С. 533.
9	Там же. С. 531.
10	Там же. С. 532.
11	Там же. С. 536.
12	Там же. С. 543.
13	Там же. С. 547.
14	Цит. по ст.: Заборова Р. Б. К судьбе записки Тургенева об издании журнала «Хозяйственный указатель» / И. С. Тургенев. Вопросы биографии и творчества. — Л., 1982.
15	Громов В. А. Тургенев в «Записках» А. В. Головнина //Тургеневский сб.: Материалы к Полному собр. соч. и писем И. С. Тургенева. — Л„ 1967. III.
16	Тургенев И. С. Указ собр. соч. Т XII. — М„ 1986. С. 352.
17	Там же. С. 352.
166
18	«Значение декабризма в истории русской общественной мысли не исчерпывается теми его сторонами, которые до сих пор привлекали внимание исследователей. <...> Декабристы проявили значительную творческую энергию в создании особого типа русского человека, по своему поведению резко отличавшегося от того, что знала вся предшествующая русская история» (Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства XVIII — начала XIX века. - СПб, 1994. С. 131).
19	Тургенев И. С. Указ собр. соч. Т. XII. — М., 1986. С. 352— 353.
20	Там же. С. 354.
21	Там же. С. 352.
22	Там же. С. 354, 358.
23	Там же. С. 354.
24	Там же. С. 357.
25	Там же. С. 357.
26	Там же. С. 357.
27	Шебунин А. Н. Николай Иванович Тургенев. — М. С. 47.
28	Тургенев не раз публично отмежевывался от воззрений славянофилов и не разделял их взглядов на крестьянскую общину. Тем не менее он считал, что они активно выступают за освобождение крестьян от крепостной зависимости, в чем он их поддерживал. Поэтому, когда некто N опубликовал в брюссельской газете «Le Nord», издававшейся русским правительством, статью о том, что славянофилы, отказавшись участвовать в московском банкете по случаю начавшейся подготовки к крестьянской реформе, будто бы показали себя тем самым противниками правительственных мер по крестьянскому вопросу, Тургенев направил редактору «Le Nord» письмо-оповержение. Он писал: «Славяне никогда не оставались чужды подготовляющемуся движению: более того, они принимали в нем участие и продолжают это делать в меру своих сил; и, конечно, в России никому не придет в голову отказывать им в этой заслуге» (Тургенев И. С. Указ собр. Письма. Т. 3. — М., 1987. С. 388). Письмо было опубликовано в «Le Nord» 25 января (6 февраля) 1858 г.
167
29	Русская литература. — 1979. — № 3. — С. 186.
30	Скокова Л. И. Гербы рода Тургеневых //Мир музея. — 1998. — № 6-7.
31	Тургенев И. С. Записки охотника. — М., 1991. С. 595.
32	Давно отмечена жанровая гибкость «Записок охотника» Тургенева. Сборник состоит из очерков, рассказов, лирических этюдов, новелл. Но четкого разграничения, что очерк, а что рассказ — нет. Это затрудняет исследователя, когда он говорит о цикле в целом. Поэтому одни исследователи все составляющие цикла называют рассказами, что чаще всего; другие — очерками; нередко одно и то же произведение автор статьи называет по-разному. Сам Тургенев никогда не придерживался строго жанровой терминологии, называя свои романы повестями, а рассказы нередко статьями. Рассказ как самостоятельный жанр был четко определен только Чеховым. К тому же Тургенев много времени провел в западной литературной среде, и для него скорее всего в значении «рассказ» был более близок термин «новелла» и в связи с продолжением публикации «охотничьего» цикла после «Хоря и Калиныча» писатель назвал себя однажды новеллистом («такя стал новеллистом»).
33	Тургенев И. С. Указ. собр. соч. Т. И. — М., 1983. С. 46.
34	Там же. С. 199-200.
35	Литературное наследство. — 1967. — Т. 76. — С. 366.
36	Гершензон М. Мечта и мысль И. С. Тургенева. — М., 1919. С. 68.
37	Тургенев И. С. Указ. собр. соч. Т. 1. — М., 1978. С. 430. Конечно, Тургенев знал об особом отношении Петра I к немцам и московской «немецкой слободе», возникшей при нем.
38	Любопытно отметить, что Николай I считал себя знатоком истории преобразований Петра I, претендуя на то, чтобы в нем видели продолжателя «дела Петра». Возможно, Тургенев в своей записке и пишет о Петре, как и Пушкин, именно в связи с указами Николая I. Если это так, то, разочаровавшись в реформаторской деятельности Николая I, вряд ли бы Тургенев вернулся к теме царя-преобразователя в лице Петра 1. Следовательно, упоминание о Петре в очерке
168
— одно из свидетельств, что очерк никак не мог быть написан в пору разочарования Тургенева в реформаторстве Николая I, то есть вскоре после ухода со службы.
39	Лебедев Ю. В. Тургенев. - М„ 1990. С. 179.
40	Тургенев И. С. Указ. собр. соч. Т. И. —М., 1983. С. 46.
41	Там же. С. 202.
42	Лебедев Ю. В. Указ. соч. С. 604.
43	Тургенев и круг «Современника». Неизданные материалы. 1847-1861. - М.-Л„ МСМХХХ. С. XXV.
44	Алексеев М. П. Заглавие «Записки охотника» //Тургеневский сб.: Материалы к Поли. собр. соч. и писем И. С. Тургенева. — Л., 1969. V.
45	Есть основания предполагать, что С. Н. Тургенев, возможно, был со своими друзьями на Сенатской площади 14 декабря 1825 г. См.: Скокова Л. И. Об одной загадке в биографии И. Тургенева // Спасский вестник. 2001 г. Вып. 8.
46	' Там же.
47	Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. Изд. 1. Письма. Т. XIII. Кн. 2. — М.-Л., 1968. С. 119.
8	Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. 2-е изд. Т. IV. — СПб.-М., 1882.
49	Алексеев А. Д., Кийко Е. И. Гончаров или Тургенев. (К атрибуции «Современных заметок») //Тургеневский сб.: Материалы к Поли. собр. соч. и писем И. С. Тургенева. — Л., 1967. III.
50	Никитина Н. С. Черновая рукопись романа Тургенева «Отцы и дети» //Русская литература. — 1996. — № 3. — С. 45.
51	Лебедев Ю. В. «Записки охотника» И. С. Тургенева. — М., 1977. С. 25.
52	Шаталов С. Е. Художественный мир И. С. Тургенева. — М„ 1979. С. 257.
53	Тургеневский сб.: Материалы к Поли. собр. соч. и писем И. С. Тургенева. V. — Л., 1969. С. 212.
169
54	Там же. С. 211.
5	Курляндская Г. Б. Эстетический мир И. С. Тургенева. — Орел, 1994. С. 137.
56	Лебедев Ю. В. Указ. соч. С. 32.
57	Бахтин Михаил Михайлович (1895—1975), советский литературовед, теоретик искусства. Историко-теоретические труды Бахтина посвящены эпосу, роману, языку, становлению и смене художественных форм, выявляют ценностно-философское значение категорий поэтики. Бахтин исследовал полифоническую форму романа («Проблемы поэтики Достоевского», 1979), народную «смеховую» культуру Средневековья («Творчество Франсуа Рабле...», 1965).
58	Религиозное сектантство в России было известно уже в последней трети XVII в. как оппозиция официальной, государственной церкви. При Николае I церковь окончательно превращается в бюрократический институт государства. Православная вера становится не фактом совести, а фактом приверженности государственной идеологии и верности престолу. Поэтому любая секта стала рассматриваться чуть ли не как антиправительственный заговор, и в борьбу с нею вступала уже вся правительственная бюрократия, а не только церковь. Тургенев не просто опоэтизировал Касьяна и его дочь; он обратился к теме религиозного сектантства как раз в тот момент, когда борьба с ним на государственном уровне обострилась.
59	Бродский Н. -Л. И. С. Тургенев и русские сектанты. — М., 1922. С. 4.
60	Курляндская Г. Б. Указ. соч. С. 137.
61	Скокова Л. И. На границе двух эпох/Из истории творческой биографии И. С. Тургенева. 1852—1861. — Тула, 2003. С. 23—33.
62	Русская литература. — 1960. — № 1. — С. 148.
63	Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. — М., 1975.
64	Скокова Л. И. Из истории рода Тургеневых // Московский журнал. — 1997. — № 1.
65	Тургенев И. С. Указ. собр. Письма. Т. 10. — М., 1994. С. 213.
66	Скокова Л. И. На границе двух эпох/Из истории творческой биографии И. С. Тургенева. 1852—1861. — Тула, 2003. С. 23—33. 170
67	Там же. С. 34-47.
68	Тургенев И. С. Указ. собр. Письма. Т. 2. — М., 1987. С. 96.
69	Орнатская Т. «Реформатор и русский немец.» Незавершенный замысел //Тургеневский сб.: Материалы к Полному собр. соч. и писем И. С. Тургенева. IV. — Л., 1968. С. 97—98.
70	Литературное наследство. Т. 73. Книга первая. — М., 1964. С. 25, 36.
71	Тургенев И. С. Указ. собр. соч. Т. 3. — М., 1979. С. 373— 384.
72	Там же. С. 385—398. На этот факт обратил внимание и В. А. Ковалев: «...никаких следов их замыслов в программах «Записок охотника» нет...» (Ковалев В. А. «Записки охотника» И. С. Тургенева. — Л., 1980. С. 129.)
73	Тургенев И. С. Указ собр. Письма. Т. 12. — М., 2000. С. 46-47.
74	Там же. С. 66.
75	Там же.
76	К такому же выводу пришел В. А. Ковалев (Ковалев В. А. Указ. соч. С. 129).
77	Скокова Л. И. Гербы рода Тургеневых //Мир музея. —1988. — № 6-7.
Герб этот утвержден не был. В IV-й том Общего гербовника был внесен первоначальный герб дворян Тургеневых.
78	Правда, при этом следует заметить, что многое в учении Руссо сыграло прогрессивную роль в дальнейшем развитии европейской философии и нашло свой отклик и в России.
79	Тургенев И. С. Указ. собр. Письма. Т. 13. — М., 2002. С. 13.
80	Там же. Т. 3. — М„ 1979. С. 512.
81	Головко В. М. Черты национального архетипа в мифологеме Христа произведений И. С. Тургенева В сб.: Евангельский текст в русской литературе XVIII—XIX вв. — Петрозаводск, 1994. С. 231.
82	Антонова М. В. Житийное в облике Лукерьи (рассказ И. С. Тургенева «Живые мощи») / Доклад на Всероссийских Турге
171
невских чтениях в Музее-заповеднике И. С. Тургенева «Спасское-Лу-товиново» в январе 2004 г. //Спасский вестник. — 2005. — Вып. И.
83	Дробленкова Н. Ф. «Живые мощи». Житийная традиция и «легенда» о Жанне д’Арк в рассказе Тургенева //Тургеневский сб.: Материалы к Полному собранию сочинений и писем И. С. Тургенева. — Л., 1969. V.
84	Антонова М. В. Указ, доклад.
Для жанра жития характерен не просто контраст между двумя «частями» жизни святого, в первой «части» его жизни обычно должно быть грехопадение, какого в поведении Лукерьи явно нет, поэтому «судьба Лукерьи изначально предначертана, и она всегда несла в себе качества святой. Болезнь позволяет ей по Божьему произволению реализовать себя адекватно».
85	Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII—начало XIX в.). — СПб, 1994. С. 10.
86	Дробленкова Н. Ф. Указ, статья. С. 289.
87	Лихачев Д. С. Предвозрождение в русской литературе —История всемирной литературы. Т. 3. — М., 1985. С. 461.
88	Там же. С. 462.
89	Население Монголии подразделяется на четыре группы: монгольская, тюркская, китайская и тунгузская. Собственно монголы с XVI в. исповедуют ламизм. А татарский этнос сформировался, по-видимому, совсем недавно, уже в XX в. Татары — это собирательное название целого ряда народностей монгольского, в основном тюркского, происхождения, главной священной книгой многих из которых стал Коран. Темучин (Чингизхан) в XII в. объединил эти разрозненные племена, переформируй их быт кочевников в завоевательные набеги, в результате которых в его «орду» вливается множество других народностей, азиатского и алтайского происхождения. Отсюда название этого объединения — татаро-монголы (позднее и казаки — первоначально этнически разрозненная легкая конница Золотой Орды). Так же образовалось в XIV в. и Казанское ханство. Изгнанный из Золотой Орды Улу-Мухаммед (по некоторым источникам — Магмет или Махмет) после неудачной попытки поступить на службу к московскому великому
172
князю Василию II Васильевичу ушел со своей «дружиной» к реке Казанке (приток Волги) и основал там городок Казань, захватив земли, на которых издавна жили мордва, чуваши, черемисы, вотяки, мещеряки; пришли к нему позднее даже крымские «татары». Так что татары — это действительно общее название многих народностей.
90	Первоначально «Живые мощи» Тургенев собирался посвятить Жорж Санд. Но в 1873 г. умер Ф. И. Тютчев, с которым Тургенева связывали теплые, дружеские отношения и о смерти которого писатель очень горевал. Поэтому позднее и появился эпиграф к новелле «Живые мощи» из стихотворения Тютчева; посвящение Жорж Санд, естественно, стало неуместным. Некоторые исследователи полагают (очевидно, вполне справедливо), что этот эпиграф можно рассматривать как посвящение этой новеллы умершему поэту, как дань памяти ему.
91	Головко В. М. Указ, статья. С. 238.
92	Трубецкой Е. Три очерка о русской иконе. — М., 1991. С. 48.
93	История иконописи. Истоки. Традиции. Современность. — М., 2002. С. 16.
94	Головко В. М. Указ, статья. С. 236.
95	Там же. С. 247.
96	Ассист — «золотой» цвет; однако не сплошной, «массивный», а как бы состоящий из «солнечных лучиков»; поэтому в новелле — «золотая рожь», то есть колосья ржи (как отдельные тонкие «мазки кистью» ) и «золотой пояс» — как полоска.
97	Такой все-таки неиконописный образ Христа связан, очевидно, с религиозной определенностью Тургенева, ибо, по Н. Бердяеву, «христианство освободило человека от власти космической бесконечности», а у Тургенева философское осмысление мира человека, особенно обращенного в будущее, восходит к осмыслению универсальности и бесконечности Вселенной. Потому в конце сна Лукерья и Христос — а полете (ни Христа иконы так не изображали, ни восхождение в рай; к тому же Лукерья не употребила слово рай; а царство небесное и песни райские — это понятия многозначные, оба словосочетания часто употребляются в переносном значении как мирские).
98	Головко В. М. Указ, статья. С. 248.
173
99	В журнале «Вопросы литературы» (2004, № 4) опубликована статья И. Кузнецовой «Неклассическая классика (Опыт прочтения непопулярных произведений И. С. Тургенева)», в которой автор делает попытку показать, что истоки русской экзистенциальной мысли нерелигиозной ориентации можно обнаружить в творчестве Тургенева. В принципе, очевидно, можно. Тургенев, как мастерски отшлифованный алмаз (бриллиант), сверкает многочисленными гранями своего таланта, поэтому найти в его творчестве можно многое, и находить еще будут. В том числе и истоки нерелигиозного экзистенциализма. Спорить не берусь. Дело не в этом. Дело в аргументации, которой статья сильно «хромает», потому что аргументировать подобные суждения можно лишь на широком историческом и философском фоне, чего в статье нет. Филологического анализа как такового тоже нет. Собственно, рассуждения о новелле «Живые мощи», — это личное, весьма своеобразное прочтение, на которое имеет право любой читатель, но это не научный анализ. Главная мысль этого прочтения — обличение «сытого барина» и противопоставление ему «неимущей Лукерьи», у которой «отсутствие потребностей в материальном, сведенная к минимуму еда...» Противопоставление по принципу коммунистической классовости. Вот уж поистине — «пролетариату нечего терять...», поэтому Лукерья в силу своей материальной нищеты и есть свободный человек. Но это никак не философское понятие свободы, читатель может так рассуждать, но не философ. Чем отличается существование-экзистенция от представления об обычном, житейском существовании и насколько именно экзистенция, а не житейское существование приложима к Лукерье? В статье об этом ни слова, и, следовательно, употребление термина существование в отношении к Лукерье — это не аргумент. И еще важный момент — отношение к смерти. Экзистенциализм неоднороден; вариативно и «учение» о смерти. И все-таки страх (даже ужас) перед смертью преобладает, ибо человек с рождения приговорен к смерти. В нерелигиозном экзистенциализме смерть обычно рассматривается как негативный момент, потому что смерть разрушает индивидуальность. Между тем Лукерья не только не боится смерти, напротив, увидев ее в одном из своих снов-видений («Мне чтобы испугаться, а я напротив. — рада-радехонька...»), она, исстра
174
давшись, просит смерть взять ее с собою, но смерть исчезает, сообщая Лукерье, когда она умрет, и Лукерья спокойно ждет своего часа (как избавления от страданий). Потому вряд ли можно привлекать «Живые мощи» для доказательства истоков экзистенциализма у Тургенева. А «сытый барин» на фоне нищей Лукерьи жалок и ничтожен. При чем здесь философия? Какая бы она ни была. Такое впечатление, что Кузнецова, пребывая под сильным влиянием коммунистической идеологии, читала «Записки охотника» с весьма предвзятых позиций. Ведь у Тургенева «охотник-повествователь», которого Кузнецова почему-то именует «сытым барином» (где она нашла в «Записках охотника» сообщение о «сытости»?), показан на фоне природы как свободный человек. Тургенев был не только современником Маркса, он читал его статьи и даже оставлял свои пометки на полях некоторых из них, но марксистом не стал.
У Кузнецовой писатель одномерен (что не соответствует действительности), он страдалец (неизвестно почему), и «ощущение смертельной опасности преследует Тургенева»; своими личными страданиями он наделяет своих героев. Тогда где разница между философией, художественным творчеством и житейской «фотографией»? Между тем Тургенев не только прослушал курс лекций по философии в Берлинском университете, но и сдал экзамены на магистра философских наук. Он был эрудированнейшим философом, и, не учитывая этого, говорить о «влиянии» (термин неточный не только у Кузнецовой) на него Шопенгауэра и об экзистенциальных истоках в его творчестве по меньшей мере несерьезно. Если уж браться за философские темы в творчестве Тургенева, то аргументировать их нужно не читательским прочтением, а научным изучением его философских взглядов (которые, конечно, находили свое выражение в его художественном творчестве), ссылкой на них, а не на страдания во второй половине 40-х гг. молодого человека от неразделенной влюбленности. Поскольку в статье не раскрыто понятие существования-экзистенции, все рассуждения о Лукерье и «сытом барине» неубедительны. В стихотворении «Христос» лирический герой интуитивно узнал Христа. Но интуитивное узнавание Христа проповедовали еще исихасты в средние века. В чем разница между ними и экзистенциалистами в этом вопросе? В статье
175
об этом ничего не сказано. Следовательно, это тоже не аргумент. И последнее. Вопросы смерти — это целое общественно-философское течение, а не личные проблемы Тургенева. Просто Тургенев был человеком своего времени. Но это нечто иное, чем у экзистенциалистов, потому что речь шла не о страхе смерти, а об осмыслении бытия.
100	Тургенев И. С. Указ. собр. Письма. Т. 13. — М., 2002. С.107.
101	Тургенев И. С. Указ. собр. соч. Т. 12. — М„ 1986. С. 341.
102	Чалмаев В. А. И. С. Тургенев. Жизнь и творчество/ Литературно-критические очерки. — Тула, 1989. С. 340, 341.
103	См., например: Соловьев Д. Декабристы. — М., 1912.
104	Ю. М. Лотман, например, пишет: «...благоразумные планы «Союза благоденствия»: просвещение общества, влияние на государственных руководителей, постепенное овладение ключевыми узлами власти. Все это было рассчитано на годы и десятилетия...» (Лот-ман Ю. М. Указ. соч. С. 131).
105	Способности (франц.).
106	РНБ. РО. Ф. 745.
107	Станкевич Н. В. Избранное. — М., 1982. С. 111.
108	Тургеневский сб.: Материалы к Полному собр. соч. и писем И. С. Тургенева. — Л., 1967. III. С. 214.
109	Брат Перовского тоже был «замешан» в связях с декабристскими организациями, но благодаря его близости к окружению великого князя Николая (будущего Николая I) участие братьев в декабристских организациях «оставлено без последствий».
110	Принято считать, что окончательное закрепощение крестьян произошло при Борисе Годунове. Это неверно. «Идя навстречу желаниям среднего класса, помещиков, он < Борис Годунов> указом 1601 г., в виде временной меры на один год, воспретил богатым землевладельцам, боярам, окольничим, большим дворянам, духовенству вывозить крестьян на свои земли, и всем московским помещикам повелел на этот заповедный год «крестьян промеж себя не отказы-вати и не возити». <...> Но сделав эти уступки провинциальному
176
дворянству, стремившемуся к закрепощению крестьян, указ 1601 г., вместе с тем, подтверждая право крестьянского перехода, требовал, чтобы дворяне не удерживали насильно своих крестьян непомерными поборами, «от налога и продаж давали им выход». При распространении действия указа на 1602 г. правительство настоятельно требовало, чтобы помещики «крестьян из-за себя выпускали со всеми животы, безо всякия зацепки, и во крестьянской бы возке промеж всех людей боев и грабежей не было, и сильно бы дети боярские крестьян за собой не держали и продаж им некоторых не делали». Запрещая крестьянам выход с земель крупных землевладельцев, указ 1602 года, напротив, принимал все меры к тому, чтобы обеспечить переход крестьян от одних мелких помещиков к другим, всецело подтверждая их древнее право отказа» (Павлов-Силъванский. Государевы служилые люди. Люди кабальные. — М., 2001. С. 116—117). Только царь Алексей Михайлович признал «необходимым лишить крестьянское население права перехода». (Там же. С. 117.) Последнюю точку в юридическом оформлении крепостного права поставил Петр I, уравняв крестьянское и холопское (рабы в Древней Руси) сословия указом о первой ревизской сказке (переписи крепостных).
111	Конечно, и дворянин до указа Петра I в 1714 году об уравнении вотчинных и помещичьих земель тоже не был владельцем земли; он получал ее от князя или Великого князя, царя на время службы (по ее месту). Землей же в собственность (в вотчину) дворянин награждался обычно за отличие при несении службы.
1,2	Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 тг. Т. XII. - М., 1957. С. 78.
1,3	Тургенев И. С. Указ собр. соч. Т. 1. — М-Л., 1978. С. 419. Далее цитаты из записки даются по этому изданию.
177
ПРИЛОЖЕНИЕ
Тургенев
и
Общество любителей российской словесности
Понимание значимости Тургенева как личности и художника в истории русской и мировой культуры пришло при его жизни, хотя его творческий путь не был усеян розами, — тернии встречались чаще. Первым, кто еще в начале 70-х гг. XIX в. сделал попытку показать значение творчества и личности Тургенева, был выдающийся историк литературы С. А. Венгеров. Он впервые в истории русской литературы соединил художественное творчество писателя с фактами его биографии, подчеркнув тем роль гражданской позиции писателя в обществе.
Конечно, эту попытку тогда еще юного ученого нельзя считать законченным и глубоким исследованием общественной деятельности Тургенева. И потому хочется обратить внимание на практически не замеченный биографами Тургенева факт его общественной деятельности.
В 1811 г. при Московском университете было организовано научно-литературное Общество любителей российской словесности. Просуществовало оно (с
178
перерывом его деятельности в 20 лет: 1837—1858 гг.) более века и было закрыто в 1930 г. как «не отвечающее коммунистической революционности». С 1858 г. Тургенев принимал в его работе активное участие наравне с А. А. Фетом, А. К. Толстым, Ф. М. Достоевским, Я. П. Полонским, Л. Н. Толстым и другими яркими представителями русской культуры. Председателями Общества в свое время были и приятель Тургенева И. С. Аксаков, и такие выдающиеся деятели русской литературной науки, как А. Н. Веселовский и П. Н. Са-кулин. В 1923 г. Обществом был издан сборник «Тургенев и его время».
Однако личность Тургенева безгранично многогранна. Он был и поэтом, и прозаиком, и публицистом, и критиком, и драматургом. Тургенева нельзя отделить и от театра. Он был дружен с замечательным русским актером М. С. Щепкиным, хотя тот был старше его на 30 лет, и его сыновьями. Один из внуков Щепкина был даже последним управляющим любимым имением писателя — Спасским (Орловская губерния), второй внук оставил потомкам план тургеневского дома и флигеля и воспоминания о писателе. О дружеских отношениях Тургенева с выдающимися актрисами своего времени Полиной Виардо и Марией Савиной общеизвестно. Художественный метод «лирической драмы», «найденный» Тургеневым, впоследствии был развит в драматургии Чехова. И театр не остался равнодушным к Тургеневу.
Столетие со дня рождения И. С. Тургенева пришлось на страшный 1918 г. Российского государства в тот момент не существовало. Не было единой России,
179
столь страстно любимой Тургеневым. И в это дикое время театральное Общество им. А. Н. Островского 10 ноября 1918 г. в связи со столетием со дня рождения И. С. Тургенева отправляет своим собратьям по человечности, Обществу любителей российской словесности, приветственное письмо. Это письмо и сейчас нельзя читать без волнения. Неоценимо мужество людей, оставшихся людьми в бесчеловечном хаосе гражданской войны.
Л. И. Скокова
Общество им. А.Н. Островского Письмо
в связи со 100-летием со дня рождения И. С. Тургенева
10 ноября 1918 г.
Милостивые Государыни и Государи. Столетие отделяет нас от момента, когда началась жизнь человека, имя которого навсегда останется в памяти русского человека, связанным с самыми светлыми образами его современников. Бессмертное имя гениального автора «Записок охотника», «Дворянского гнезда», «Отцов и детей» и целого ряда других художественных произведений бесконечно дорого каждому, кто ценит вечные стремления человеческого духа к добру, правде и красоте выше блестящей мишуры окружающей жизни текущего момента. Быть может, в такие эпохи, как ныне переживаемая, когда, по-видимому, поколебались все самые крепкие устои человеческой мысли, особенно отрадно вспомнить о Тургеневе, о проповеднике идей гуманности, веры в силу добра и теплого сердечного отношения ко всем людям.
Общество имени А. Н. Островского в день чествования памяти великого писателя благоговейно преклоняется перед бессмертною красотою его духа и шлет горячий привет любителям российской словесности, которые имеют счастье видеть Тургенева в ряду своих почетных членов. Да живут среди русского общества вечно прекрасные образы творений Тургенева, и высокочеловечный его образ да послужит яркой путеводной звездой для всех грядущих вслед ему деятелей русской литературы.
К 150-летию выхода «Записок охотника» И. С. Тургенева за рубежом
В 2004 г. исполнилось 150 лет со дня выхода первого перевода «Записок охотника» И. С. Тургенева. И эту дату с полным правом можно назвать знаменательной для русской литературы.
«Записки охотника», пожалуй, первое русское литературное произведение, обратившее на себя внимания европейских литературных кругов. До их появления в 1854 г. в Европе мало что знали о русской литературе. Отдельные попытки русских, живших за границей, и немногочисленных энтузиастов-иностранцев, таких как немецкий исследователь и переводчик Боденштедт, французский критик Сен-Рене Тайандье, романист Александр Дюма, познакомить европейское общество с творчеством Г. Р. Державина, А. С. Пушкина, В. А. Жуковского, А. В. Кольцова, М. Ю. Лермонтова не получили должного внимания. Именно Тургеневу принадлежит честь открытия русской литературы для западноевропейского читателя, и началось оно с его книги «Записки охотника».
«Записки охотника» в буквальном смысле этого слова ворвались в европейский литературный мир. В середине 1850-х гт. они были переведены на четыре европейских языка — французский, немецкий, английский и датский.
Этот сборник новелл открыл для Европы ту Россию, которая до середины XIX в. оставалась «загадочной и далекой». Юлиан Шмидт в очерке «Тургенев» пишет: 182
«Он ввел совершенно новый, чуждый элемент в европейскую литературу. От него ожидали объяснения той загадки, которая называется Россией»1. «Записки охотника» стали своеобразным введением в русскую жизнь, не экзотическую, уже не раз описанную французскими путешественниками по России, в числе которых были и А. Дюма, и маркиз де Кюстин, и чета де Гелль и многие другие, а обычную, повседневную, которой жили миллионы российских подданных.
Сборник был переведен на французский язык уже через два года после появления «Записок охотника» в собранном виде в России. Издательство «Ашетт» выпустило его в серии «Bibliotheque des chemins de fer» («Железнодорожная библиотека»), что дало повод Просперу Мериме, еще не знакомому с Тургеневым лично, написать в рецензии на французское издание «Записок охотника»: «Записки русского охотника представляются мне удачным пополнением этой железнодорожной библиотеки; жаль только, что книга, которую будут читать в еще весьма тряском вагоне, не напечатана более четким и крупным шрифтом. ... Но как ни плохо изданы Записки русского дворянина, они будут прочитаны с удовольствием не только в дилижансе, но и в замках, где скоро начнется летний сезон»2.
Перевод был сделан Эрнестом Шарьером (1805— 1870), французским поэтом, драматургом, историком и переводчиком. В 1820—1830 гг. он жил в России, где служил в качестве гувернера у Соллогубов. Э. Шарьер издал, среди других трудов, обширную и любопытную, по заключающимся в ней подробностям о быте и исто
183
рии славянских народов, работу «Политика истории» (1841—1842). Также его перу принадлежит перевод «Мертвых душ» Н. В. Гоголя (1860).
А что касается «Записок охотника» И. С. Тургенева, то это книга вышла под измененным названием «М emoires d’un seigneur russe ou tableau de la situation actuelle des nobles et des paysans dans les provinces russes» («Записки русского дворянина или современная жизнь дворянства и крестьянства в русской провинции»). Это не единственное изменение оригинального текста. Переводчиков того времени русские литературные произведения интересовали в первую очередь с этнографической точки зрения. Поэтому Э. Шарьер снабдил свой перевод обширными комментариями, которые можно было встретить иногда прямо в тексте, подчас расходящимися с тем, что имел в виду автор. Все эти детали подробно рассмотрел в своей статье ««Записки охотника» и французская публицистика 1854 г.» М. К. Клеман.
Тургенев был возмущен переводом Шарьера: «Получил я наконец французский перевод моих «Записок» — и лучше бы, если б не получил их! Этот г-н Шар-риер черт знает что из сделал — прибавлял по целым страницам, выдумывал, выкидывал — до невероятности... Каков бессовестный француз — и за что я теперь должен превратиться, по его милости, в шута?»3 Он даже опубликовал в «Journal de St. Petersbourg» письмо протест против этого перевода: «Что касается до перевода г. Е. Шарьера, по которому судили обо мне, то вряд ли найдется много примеров подобной литера
184
турной мистификации. Не говорю уже о бессмыслицах и ошибках, которыми изобилует, — но, право, нельзя себе представить все изменения, вставки, прибавления, которые встречаются в нем на каждом шагу. Сам себя не узнаешь. Утверждаю, что во всех «Записках русского барина» нет четырех строк, правильно переведенных»4
Однако мнение автора не находит поддержки. П. Мериме в рецензии на французское издание «Записок охотника» пишет: «Нужно хорошо знать не только русский язык, но и русскую историю, чтобы передать на нашем языке произведение г-на Тургенева, полное тонких нюансов и мелких деталей быта. Шарьер с честью вышел из положения»5. Конечно, и Мериме находит ряд недочетов в переводе, но в то время хороший перевод был вообще редкостью. Вот что пишет Клеман в статье ««Записки охотника» во французской критике 1854 г.»: «Как ни убедительны на первый взгляд нагроможденные Тургеневым промахи Шарьера, общая оценка перевода была чрезмерно сурова. Несмотря на некоторые вольности и неточности, обычные в переводческой практике середины XIX в., несмотря на некоторые ошибки Шарьера, число которых автор «Записок охотника» преувеличивал, перевод был сделан добросовестно и французской критикой был встречен одобрительно»6. «Записки охотника» переиздавались в этом переводе в 1855, 1880, 1883 гг. и позже. Как видно, издателей и читающую публику он вполне устраивал.
Чем же вызваны яростные протесты Тургенева? По мнению многих исследователей, протест вызвал не сам перевод, а отзывы на него во французской критике.
185
Россия в тот момент переживала не самый легкий период истории. Книга вышла в Париже в апреле 1854 г., а в марте Англия и Франция объявили войну России. Естественно французские публицисты печатали весьма тенденциозные отзывы о книге. Сам Шарьер в предисловии к сборнику уже придал политическую окраску новеллам Тургенева: «Если название книги в нашем переводе и изменено на «Записки русского барина», то лишь с тем, чтобы название придало бы книге характер свидетельства русской аристократии о реальной ситуации в стране, которой они правят»7. Он также отмечал предпочтение, которое Тургенев отдавал «угнетенному классу», «безжалостное бичевание» провинциальной аристократии, в которой «смешное смешивается с отвратительным, а иногда доходит до ужасного». То же отношение встречается и в первых критических отзывах в печати, которые, кстати, не замедлили появиться. «Записки охотника» сделались документом, свидетельствующим об общественной, экономической и политической ситуации в России, прочим достоинствам не уделялось должного внимания. Французские журналисты «с большим удовлетворением отмечала симптомы разложения дворянской крепостнической России». Все это Тургенев не мог оставить без внимания. Однако, поскольку он не мог позволить себе открыто вступить в полемику с французской прессой, а высказать протест против подобной интерпретации его произведения было необходимо, он написал открытое письмо, большую его часть посвятив недостаткам перевода. Хотя в первом абзаце он все же пишет: «...Я чувствую потребность 186
протестовать против этих заключении, которые многие из них сочли возможным извлечь из моей книги»8.
В 1858 г. во Франции вышел новый перевод «Записок охотника» Ипполита Делаво под редакцией самого Тургенева. В предисловии к этому изданию было перепечатано то самое письмо в редакцию «Journal de St. Petersbourg» с комментариями с целью отмежеваться от издания в переводе Шарьера.
***
В Великобритании «Записки охотника» появились сразу же после их выхода в свет во Франции, поскольку в английском обществе было обычным явлением читать вышедшие во Франции книжные новинки, не дожидаясь, пока их переведут на английский. И сразу же вокруг этого цикла развернулась оживленная дискуссия между различными лондонскими газетами.
Имя Тургенева впервые появилось в Лондонской прессе именно в связи с «Записками охотника». Александр Иванович Герцен в 1853 г. опубликовал в Лондоне эссе «О развитии революционной мысли в России», где говорил о «Записках охотника» как о шедевре русской общественной мыли и литературы. А появление томика «Записок охотника» в переводе Шарьера вызвало цепную реакцию в британской прессе. Первый отзыв появился в июле 1854 г. Лондонский «Critic» поместил короткий благожелательный отзыв о книге. В августе «Fraser’s Magazine» поместил большую рецензию на тургеневский сборник, опубликовав также довольно большие отрывки из «Записок Охотника» на англий
187
ском языке. Поскольку русский оригинал в то время никто из обозревателей не видел, то в они пользовались как первоисточником «Записками русского барина...», «вольным» переводом Шарьера. Отсюда произошла довольно курьезная путаница: в первых английских статьях, посвященных «Запискам охотника», Тургенева не воспринимают как профессионального писателя. Причиной тому послужило название и предисловие, данное Шарьером, где он ни разу не назвал Тургенева писателем, а наоборот, пытался представить его наблюдательным и образованным обывателем, безыскусственный рассказ которого с документальной точностью передает детали повседневной жизни в далекой и загадочной России.
Свою роль сыграла тогда и необычность литературного жанра, избранная И. С. Тургеневым, и тот факт, что художественный реализм в литературе еще только зарождался, и немногие были с ним хорошо знакомы. Писательская манера Тургенева — обилие мелких деталей, простота сюжета, максимально приближенного к реальной жизни, — не походила ни на что, ранее виденное английскими критиками.
«Fraser’s Magazine» назвал статью о «Записках охотника» — «Фотографии из русской жизни» и представил сборник как картины из русской глубинки, «полуцивилизованной», о жизни которой «англичане знают не больше, чем о жизни в Тимбукту»9. Критик высоко оценил мастерство Тургенева как рассказчика, отметил «простоту и страстность», с которой автор живописует картины природы и сельского быта. В целом,
188
«Фотографии из русской жизни», по словам критика из «Fraser’s Magazine», являются одним из лучших образцов описательного жанра, поскольку, написанные не беллетристом, «они обязательно несут на себе печать верности правде»10.
Следует обратить внимание, что этот весьма благожелательный отзыв был опубликован за несколько месяцев до того, как Великобритания объявила России войну. Живительно, что автор выразил столько уважения и к Тургеневу и к России в разгар антироссийских настроений.
В целом, успех «Записок охотника» можно объяснить тем, что к этому времени появилось достаточное количество литературы о России, но, в основном, это были путевые заметки и воспоминания самих англичан, которые, по словам обозревателя из «Fraser’s Magazine», «часто оказываются жертвами собственного эгоизма и предрассудков, что делает их бесполезными или ненадежными проводниками»11. Интерес к России в связи с Крымской войной был в то время велик, а книги, которая могла бы удовлетворить этот интерес, не было. Поэтому появление «Записок охотника» сразу же возбудило интерес и у критиков, и у общества.
«Fraser’s Magazine» также был первым журналом в Великобритании, в котором было сделано сравнение «Записок охотника» с «Хижиной дяди Тома» Г. Бичер-Стоу. При этом, отмечено, что в книге Тургенева читатель не найдет «искусственной стимуляции ужаса», «не услышит внутренним слухом звук кнута, опускающегося на спину раба. <...> Эта книга — русская «Хижина дяди Тома», но без крови и пороха»12.
189
Эти слова английского журналиста дали повод 30 лет спустя возобновить дискуссию другому журналисту из «London Quaterly Review» в октябре 1884 г. Еще не забылись горестные речи по поводу смерти великого русского европейца И. С. Тургенева, и критик пишет, что у Тургенева безмерно больше художественного чутья, чем у Бичер-Стоу. «Вы закрываете книгу с твердым убеждением, что крепостное право — ужасно, но Вы с удивлением обнаружите, что не можете объяснить, как именно пришли к такому заключению. Действие этого произведения тем надежнее, что оно строится не на последовательном описании всякого рода ужасов, без сомнения возможных, но, по природе вещей, встречающихся все же редко, а количеством деталей, самих по себе незначительных, но в массе своей производящих огромное впечатление, так как Вы понимаете, что все они являются частью повседневной жизни миллионов»13. Эта статья была также первой, в которой «Записки охотника» рассматривались как произведение политического значения.
В конце декабря 1854 г. появился полный перевод «Записок охотника» на английский язык: «Жизнь России изнутри, или Записки охотника». Переводчик — Джеймс Миклджон, молодой выпускник Эдинбургского университета, — не зная русского языка, пользовался изданием в переводе Шарьера и к итак излишне расцвеченному тексту добавил украшений на свой вкус. В этом издании не было никакого предисловия, ни вводной статьи, в которой бы рассказывалось об авторе. Как и во Франции издатель не пытался испросить разрешения на перевод у автора.
190
Однако настроения в Великобритании были уже не те, что полгода назад. Позади была битва под Балаклавой, Инкерман, огромные человеческие потери со стороны Англии и союзников. Общество было настроено воинственно и мрачно. Не удивительно, что этот перевод был встречен далеко не так радушно, как во Франции приняли перевод Шарьера. Газеты «Daily News», «British Quarterly Review», «Rambler», «Guardian» — все они единодушно утверждали, что «Записки охотника» не могут дать английскому читателю те сведения о России, которые он хотел бы получить; они «наполнены жизнью, но поверхностны», содержат в основном «охотничьи опыты» автора.
В начале 1855 г. «Записки охотника» подверглись яростной критике. «Guardian» (21 февраля 1855 г.) пишет: «Тургенев описывает свои охотничьи опыты в диких уголках центральной России и говорит о них примерно так же, как рассказывают о своих охотничьих подвигах придворные щеголи из пьес эпохи Карла II»14. Журнал «British Quarterly Review» поместил злую и едкую заметку: «На все, что приходит к нам из России необходимо смотреть с подозрением. Во-первых, русские, согласно отчетам путешественников, величайшие лжецы, а во-вторых, даже если они намерены говорить правду, цензура не позволит им этого сделать. В-третьих, как и все дикие народы, у русских сильно развито чувство тщеславия и эгоизма. Они думают, что они не только самые храбрые, но и самые цивилизованные, и единственный непобедимый народ на земле. Поэтому все, что от них исходит, должно воспринимать с недове-
191
рием. Настоящее издание [«Записки охотника»], таким образом, является ненадежным источником информации о положении крепостных в России и об отношении к ним приказчиков и хозяев»15 (январь, 1855 г.). Таким образом, Тургенева объявили лжецом, а его книгу — попыткой дезинформировать добропорядочных англичан.
Однако среди шовинистических статей встречаются и рецензии, где главное место отведено литературным достоинствам «Записок охотника». Так, «Eclectic Review» в апрельском номере за 1855 г. пишет: «...Произведение Тургенева представляет большую ценность для литературы. Это плод развитого и утонченного ума; книга ищущая, образная, остроумная, замечательно изображающая типичные черты сословий русского общества, полная гуманизма и теплой симпатии к тому несчастному человеческому скоту, населяющему одинокие края, по которым бродил автор».
***
В том же 1854 г. вышел перевод «Записок охотника» на немецкий язык, выполненный Августом Видер-том. Видерт перевел только часть новелл Тургенева. В этот первый сборник, изданный Генрихом Шиндлером, вошли: «Петр Петрович Каратаев», «Лебедянь», «Ермолай и мельничиха», «Бурмистр», «Мой сосед Радилов», «ОднодворецОвсяников», «Бирюк», «Контора», «Смерть», «Татьяна Борисовна и ее племянник» и «Гамлет Щигровского уезда». Сборник был издан в Берлине и сразу привлек внимание берлинских литераторов — Теодора Шторма, Пауля Гейзе, Людвига 192
Пина. Все они впоследствии лично познакомятся с И. С. Тургеневым и будут вести с ним активную переписку, а Л. Пич станет одним из самых близких друзей Тургенева и семьи Виардо.
Немецкое литературное сообщество не было настолько подвержено политическим настроениям, царящим в обществе, как во Франции или Англии, его больше занимали чисто эстетические и художественные проблемы. Л. Пич писал о впечатлении, которое произвело появление в Германии «Записок охотника» -— «Отношение человека к творчеству Тургенева стало критерием истинности и силы его художественных способностей, его понимания природы и поэзии»16.
Особенное впечатление тургеневские новеллы произвели на П. Гейзе. По свидетельству того же Пича он был «...Почти также очарован совершенством искусства рассказчика, как и глубочайшим образом захвачен поэтической силой изображения человека»17. Находясь под впечатлением от новелл, Гейзе задумал написать статью о «Записках охотника», чтобы положительный отзыв привлек внимание немецких читателей к этому замечательному произведению. Статья была опубликована в журнале «Literatur- Blatt des Deutschen Kunstblattes», который издавал Генрих Шиндлер.
«Записки охотника» имели значительный успех в Германии. По свидетельству Шиндлера, «классическая книга Тургенева ... привлекла уже при появлении первого тома большие симпатии также и немецких читателей, повлияла больше, чем какое-либо произведение до нее, на познание общественных и политических порядков
193
России»18. На следующий год (1855) Шиндлер решил издать продолжение. Однако для перевода он пригласил Августа Больца. Во второй том вошли очерки «Уездный лекарь», «Малиновая вода», «Хорь и Калиныч», «Льгов», «Бежин луг», «Касьян с Красивой мечи», «Два помещика», «Певцы», «Свидание», «Чертопханов и Недопюскин», «Лес и степь». Заинтересованный в скорейшей реализации второго тома, Шиндлер обратился к П. Гейзе с просьбой написать отзыв и об этом издании, тем более, что его статья о первом томе была воспринята с большим интересом. 14 июня 1855 г. рецензия Гейзе была опубликована в «Literatur-Blatt des Deutschen Kunstblattes».
В своих рецензиях Гейзе обнаруживает довольно близкое знакомство с русской литературой в целом, сравнивает творчество Тургенева с Гоголем, Пушкиным, Кольцовым. Гейзе постарался дать анализ творческому методу и оригинальности таланта И. С. Тургенева. По его мнению, основной особенностью Тургенева является способность короткими и точными штрихами вывести человеческий тип там, где многие его европейские собратья по перу рисуют лишь любопытных персонажей. Для Гейзе «Записки охотника» — это, в первую очередь, поэзия в прозе, общественная позиция писателя, выраженная в этих очерках, ему не интересна, и он оставляет ее без внимания.
Людвиг Пич же, напротив, большое значение придал именно социально-политическим идеям, заключенным в тургеневский рассказах. «Московская цензура добродушно пропустила эту книгу, как видно, не поняв,
194
какой смертельный яд для установившейся системы, в особенности для крепостничества, содержали в себе эти маленькие рассказы»19, — писал он.
***
«Записки охотника» стали первой книгой русского писателя завоевавшей популярность в Западной Европе. Этому способствовали не только мастерство И. С. Тургенева в изображении природы и характеров, но и особая политическая обстановка, создавшаяся в то время в Западной Европе. Россия к середине XIX в. стала играть значительную роль на мировой арене и основные западноевропейские державы — Франция, Англия, Германия — начали проявлять неподдельный интерес к тем событиям, которые происходили в России. И с удивлением обнаружили, что о ее внутренней жизни европейцам практически ничего не известно. Россию считали варварской, полуцивилизованной страной, однако, это мнение шло в разрез с успехами России на военном и дипломатическом поприщах. Когда в 1854 г. вышел сборник рассказов «Записки охотника» почти неизвестного тогда европейцам Тургенева, наконец, появилась возможность узнать о России больше. Тургенев стал для европейцев тем писателем, который дал реалистическую картину проиходящего внутри России.
Ю. А. Королева
Примечания
1	Шмидт Ю. В кн.: Иностранная критика о Тургеневе, 2-е изд. — Спб.: Прогресс нашей жизни, 1908. С. 14.
2	Мериме П. Статьи о русской литературе. — М., 2003. С. 42.
3	Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем в 28-ти тт. Т. XXII. — М„ 1963. С. 156.
4	Тургенев И. С. Указ. собр. соч. Т. XV. С. 127.
5	Цит. по ст.: Клеман М. К. «Записки охотника» и французская публицистика 1854 г. В сб.: К сорокалетию ученой деятельности академика А. С. Орлова. — Л., 1934. С 305.
6	Там же. С. 309.
7	Memoires d’un seigneur russe ou tableau de la situation actuelle des nobles et des paysans dans les provinces russes. Traduit du russe par Ernest Charriere. Paris, 1854. С. I.
8	Тургенев И. С. Указ. собр. соч. Т. XV. С. 128.
9	Цит. по ст.: Waddington Р. Some Saliest Phases of Turgenev’s Critical Reception in Britain./Part 1. 1853—1870. В кн.: Ivan Turgenev and Britain. Oxford: Berg Publishers Ltd, 1995. C. 46.
10	Там же. С. 46.
1 Там же. С. 48.
12	Там же. С. 49.
13	Там же. С. 53.
14	Там же. С. 68.
15	Там же. С. 69.
16	Ионас Г. «Записки охотника» в оценке П. Гейзе. // Тургеневский сб.: Материалы к Полному собр. соч. и писем И. С. Тургенева. — Л., III. 1967. С. 112.
17	Там же. С. ИЗ.
18	Там же. С. 115.
19	Пич Л. В кн.: Иностранная критика о Тургеневе, 2-е изд. — Спб.: Прогресс нашей жизни, 1908. С. 31.
196
«Записки охотника» в иллюстрациях Е. М. Бём в жанре силуэтов
В России этот жанр появился в середине XVIII в. и был распространен в русском художественном мире почти столетие. Однако во второй половине XIX в. в связи с изменением общественной обстановки в стране этот тонкий графический вид искусства теряет свою актуальность. Тем больший интерес вызывает искусство силуэта в творчестве художницы, к которому она обратилась в середине 70-х гг. А в 1883 г. Елизавета Меркурьевна Бём работает над иллюстрациями-силуэтами к «Запискам охотника». Часть из них Тургенев успел увидеть и одобрить. С большим одобрением уже ко всем двадцати иллюстрациям, изданным после смерти писателя, отнеслась и Полина Виардо. Особенно изящны «заставки», предваряющие иллюстрации к каждой новелле «Записок охотника». За свое искусство силуэтов Е. М. Бём была удостоена в Брюсселе серебряной медали.
В данном издании мы представляем на суд читателей «заставки» к иллюстрациям некоторых новелл из «Записок охотника»
Оба пр1ятсля нисколько нс походили другь на друга. Хорь былъ челов-Ькъ положительный, практичный, административная голова, рашоналистъ; Калинычъ, напротивъ, приналлежалъ къ числу идеа-листовъ, романтиком,, людей восторженныхъ и мечтатёльныхъ....
Калинычъ стоя-ть ближе къ природ^; Хорь же — къ людя.чъ, къ обществу.

У залива сид!ли ко мн! спиной два старика. — Оданъ, довольно плотный и высокаго роста, въ темнозелсномъ опрятномъ кафтан! и пуховомъ картуз!, удилъ рыбу; другой — худеньк1й и маленьюй, въ мухояровомъ за-платномъ сюртучк! и безь шапки, держалъ на колЬняхь горшокъ съ червями.
Ну, ты, того, ступай, загово-рилъ онъ вдругъ, безпорядочно размахивая руками: — во... вотъ, какъ мимо л-Ьска пойдешь — вотъ какъ пойдешь — туть-те и будегъ дорога; ты ее-то брось, дорогу-то, да всё направо забирай, всё забирай, всё забирай, всё забирай.... Ну, тамъ-те и будеть Ананьсво.—
Р1дко мн-fc случалось вилять такого молодца. Онт> быль высокого роста, пле-чистъ и сложенъ на славу. Черная курчавая борода закрывала до половины его мужественное лццо....
Девочка не трогалась сь м-fecra и не поднимала глазъ; изредка поталкивала она люльку....
Я увидалъ мужика мокрого, въ лохиотьяхъ, сь длинной растрепанной бородой....
Началъ онт, ломаться какъ только увидалъ молодую крестьянку, его ожидавшую....
— А что, началъ онъ, продолжая гляд-Ьть куда-то въ сторону, качая ногою и з^Ьвая: — давно ты зд-Ьсь?....
— Давно-съ, Викторъ Александрович!,, проговорила она наконенъ едва сдышнымъ голосомъ.
СОДЕРЖАНИЕ
Введение......................................
Когда был написан «Хорь и Калиныч»?..........23
1847 год. В первом номере «Современника».....36
Художественно-философские основы изображения человека и природы в «Записках охотника».....49
Образ «охотника-повествователя»...........54
Тема крестьянства.........................59
Тема дворянства...........................83
«Лес и степь»............................105
Три новеллы 1870-х годов....................109
Некоторые итоги.............................146
Вокруг одной цитаты из Пушкина у Тургенева....152
Комментарии.................................166
Приложение..................................178
Скокова -Л. И. Тургенев и Общество любителей российской словесности......................178
Письмо в связи со 100-летием со дня рождения
И. С. Тургенева..........................181
Королева Ю. А. К 150-летию выхода «Записок охотника» И. С. Тургенева за рубежом........182
«Записки охотника» в иллюстрациях Е. М. Бём в жанре силуэтов............................197
Научно-художественное издание
Скокова Лидия Ивановна
И. С. Тургенев о правах человека в «Записках охотника»
Заведующая редакцией Т. А. Денисова Компьютерная верстка О. Ю. Самариной
Издательство «Гелиос АРВ».
Издательская лицензия ЛР № 066255. 107140, г. Москва, Верхняя Красносельская ул., 16. Тел./факс: (095) 264-44-39, e-mail: info@gelios-arv.ni
Адрес в Internet: http://www.gelios-arv.ru
Подписано в печать 06.05.2005. Формат 84x108/32 Печать офсетная. Бумага офсетная № 1.
Печ. л. 6,5- Тираж 1000 экз. Заказ 5375.
Отпечатано с готовых диапозитивов । ФГУП «Производственно-издательский комбинат ВИНИТИ», 140010, г. Люберцы Московской обл., Октябрьский пр-т, 403. Тел. 554-21-86
И. С. Тургенев
о правах человека в «Записках охотника»
И. С. Тургенев о правах человека
в «Записках охотника» — это уникальное исследование темы, никогда ранее не поднимавшейся ни в отечественном литературоведении, ни в зарубежном. Впервые великий русский писатель предстает перед нами как правозащитник, гражданин, общественный деятель.
Эту работу отличает новый, открытый взгляд на проблему, свободный
от политических и общественных штампов, которыми изобиловало литературоведение советской эпохи. Читателю предлагается
по-новому взглянуть на знаменитые «Записки охотника», которые в середине XIX века буквально потрясли российскую и европейскую общественность
существенную роль в развитии гражданских свобод и прав человека в России.
ГД&СРВ